Библиотека / История / Арсеньева Елена: " Прекрасные Авантюристки Новеллы " - читать онлайн

Сохранить .
Прекрасные авантюристки (новеллы) Елена Арсеньева
        Эти женщины пытались выстроить свою судьбу именно так, как представлялось им в дерзких и… прекрасных мечтах! Не жалея сил, а порой и жизни, стремились они во что бы то ни стало изменить предначертанное им от века, поспорить с волей небес, рискнуть — чтобы победить или… упасть во прах. Цели у них были разные: воинской славы искала Надежда Дурова, сияния царской власти Марина Мнишек, сказочной любви Ольга Жеребцова… Что еще двигало этими женщинами, как высоко удавалось им взлететь, как низко пасть, чего добиться — читайте в исторических новеллах Елены Арсеньевой…
        Елена Арсеньева
        Прекрасные авантюристки (новеллы)
        От автора
        Слово «авантюристка» воспринимается нами как не очень почтенное. Что-то вроде обманщицы, мошенницы, чуть ли не спекулянтки. Согласно словарю Даля, «авантюрист — искатель счастья, приключений; землепроходец, проходимец».
        Слово «авантюра» по-французски означает приключение. И авантюристка — или авантюрьерка, как очаровательно говорили в старину! — это не более чем искательница приключений. Совсем другое дело, верно? Если авантюристка все же мошенница, то она пытается не обмишурить ближнего своего, а — обмануть судьбу.
        Искать приключений, уметь переписать предначертанное тебе от века, обладать достаточной смелостью, чтобы пройти — или хотя бы попытаться пройти! — по другой тропе, чем та, которая ждет тебя от рождения. Споткнуться на этой тропе, упасть, свалиться в пропасть, выбраться снова на дорогу жизни или остаться лежать во прахе — но до самого смертного часа помнить, что хоть ненадолго, а все же удалось поспорить с непререкаемой волею небес!..
        Именно о таких женщинах, отмеченных в русской истории с первых лет ее исчисления, и рассказывается в этой книге.
        Авантюра, которой не было (Наталья Лопухина)
        - Ваше величество… ваше величество! Все ждут выхода императрицы!
        Голос распорядителя бала наконец-то достиг слуха Елизаветы, и та встрепенулась.
        Ах боже мой! Она никак не привыкнет к этим словам: императрица, ваше величество… Никак не привыкнет к тому, что все ловят каждое ее слово, каждый благосклонный взгляд. Исполняют всякую причуду, пусть даже и стиснув зубы и втихомолку поминая государыню недобрым словцом.
        Особенно доставалось от нее женщинам. Красивым женщинам!
        Ибо красоток императрица не любила. Ни свеженьких, ни перезрелых — на дух не переносила. Будь ее воля, подбирала бы к себе в свиту только уродин, да вот незадача: бедна Россия уродинами. Куда ни плюнь, непременно попадешь в красавицу.
        Однако мало родиться красавицей. Надобно еще иметь возможность красоту свою показать! А что помогает в этом женщине наилучшим образом? Конечно, платье!
        Что и говорить, по части нарядов с императрицей тягаться мудрено. Хватит, наносилась она одно и то же беленькое платьице, «из економии» подбитое темной тафтой! Чуть взойдя на престол, Елизавета вменила в непременную обязанность всем купцам, привозящим в Петербург заморские ткани, ленты и кружева, сначала ей их показывать, давать возможность выбрать наилучшее, и только потом пускать оставшееся в продажу. И платьев у нее теперь столько, что даже если по три раза на день их менять, то чуть не на пятнадцать лет хватит. И ни разу не повторишься!
        Однако императрице этого было мало. Мало! Она хотела непременно быть уверенной, что никто из придворных дам не сможет с нею тягаться. А потому запретила им носить платья наимоднейших фасонов и делать новые прически, прежде чем сама их не опробует, не насладится ими и не перестанет их носить. Тогда — пожалуйста, сколько угодно причесывайтесь! А покуда они в моде, красоваться имеет право только Елизавета!
        Между прочим, несколько дней назад привезли модные картинки из самого Парижа. Оказывается, волосы нынче пудрят самую малость, трубчатые локоны красиво раскладывают по плечам, закрепив их на затылке, а одну прядь украшают каким-нибудь роскошным цветком. Желательно розою. Императрица только вчера первый раз явилась с новой прической и произвела фурор. Ах, как приятно быть единственной в толпе красавиц и знать, что никто более…
        Что-о? А это еще что такое? Это чьи волосы завиты трубчатыми локонами, собраны на затылке, а одна прядь украшена розою?!
        На мгновение Елизавете почудилось, что она видит в зеркале отражение собственной прически, — но нет, это было никакое не отражение, ведь у императрицы волосы рыжеватые, яркие, а эти блеклые, словно выгоревшая солома.
        Кто посмел собезьянничать новомодную прическу?!
        Кто, кто… да кто же иная, как не эта наглая статс-дама Наталья Лопухина!
        Елизавета даже покачнулась, увидев ее. Звуки алеманы[1 - Alemannen (нем.) — алеман, германское племя (швабы), в некоторых странах так называют немцев. Алемана — танец, завезенный из Германии.] и выражение голубых глаз Натальи Лопухиной словно отшвырнули ее назад — в прошлое. Словно бы опять сделался на дворе слякотный и снежный ноябрь 1741 года, и на ней, Елизавете, то самое тафтяное «економное» платьишко, и называют ее не Елизавета Петровна, а с насмешкой — Елисавет или вовсе Елисаветка, и стоит она, нагнув голову и дрожмя дрожа от страха. А перед ней невидная, с незначительным личиком вытянулась во весь свой невеликий росточек правительница Анна Леопольдовна (племянница!) и, поджимая губки, говорит высокомерным тоном, который эта девчонка, внезапно взлетевшая на невероятные выси богатства и славы, уже успела усвоить по отношению к своей тетушке-неудачнице, говорит страшные вещи! Обвиняет ее в сговоре с французами Лестоком и Шетарди, со шведом Нолькеном — и это в то время, когда Россия находилась в состоянии войны со Швецией. Анна, можно сказать, впрямую назвала Елисавет заговорщицей. А под
конец пригрозила арестовать Лестока и подвергнуть его пыткам…
        Как ни перепугалась Елисавет, у нее хватило ума не бухнуться на колени с покаяниями, а притвориться обиженной, заплакать и, разумеется, отрицать все эти слухи.
        О, как хорошо помнила Елизавета тот судьбоносный вечер… Пусть Анна и отошла от нее, даровав прощение и предав упреки забвению, но три пары глаз словно прожигали ее насквозь. Трое смотрели на нее неотрывно, подозрительно, с плохо скрываемой ненавистью, и Елисавет знала: кабы воля сих троих, она сейчас, немедленно была бы закована в железо и отправлена либо в каземат Петропавловской крепости, либо прямиком в Сибирь, куда-нибудь в Пелым либо в Березов, а не то сразу была бы отвезена, скажем, на Коллежскую площадь, где для этой цели сладили бы наскоро эшафот…
        Кабы их воля!
        Этих троих, которые смотрели на Елисавет с нескрываемой ненавистью, она знала с детства. Степан Лопухин, из фамилии старых русских аристократов, жена его, Наталья Федоровна, урожденная Балк, и красавчик-германец Левенвольде…
        Ну что ж, ненависть была взаимной! Елисавет даже не знала, кто из них троих вызывает в ней сильнейшее отвращение. Сам ли Степан Васильевич — родственник прежней царицы Евдокии Лопухиной, первой жены Петра Великого, затаивший зло против императора и за опалу родни, и за собственную ссылку? Он потом возвысился при Петре II: глупый мальчишка взял его к себе камердинером, и Степан только и знал, что интриговал против Елисавет, в которую ее племянник-император был ошалело, по-мальчишески, по-щенячьи влюблен… Кто знает, может статься, кабы не вкрадчиво-гнусные россказни Лопухина (капля камень точит!), Елисавет удалось бы одолеть и происки семейки Алексея Григорьевича Долгорукого, который так и заталкивал в постель к Петьке свою дочь Екатерину, и пересилить влияние Остермана, недоброжелателя дочери Петра Великого, и затащить-таки племянничка под венец.
        А может быть, из этой троицы противнее других был все же Левенвольде? Некогда матушка Екатерина оказала ему свое благоволение, однако добро сей немчик позабыл очень быстро. И когда впоследствии царевна Елисавет стала делать ему авансы, он принял вид, будто ничего не замечает и не понимает… Более того! Обер-гофмаршал двора императрицы Анны Иоанновны Левенвольде из мелкой пакостности поставил однажды куверт царевны Елисавет не на надлежащее место, а где-то в самом конце стола! Только чтобы унизить дочь Петра Великого!
        А впрочем, Степка Лопухин и Левенвольде — это просто ничтожества, игрушки в руках опытного кукловода. «Истинная гадина меж ними, — угрюмо подумала Елисавет, — это она, Наталья Лопухина! Она ими и вертит как хочет. Слепы люди, что ли, когда называют эту долговязую немку первой красавицей двора?! Небось так усердствуют пред ней лишь потому, что хотят подольститься к правительнице, которая к Наташке благоволит. Нынче все немецкое в чести, все русское позабыто, вот и лебезят перед урожденной Балк! А глаза у нее слишком светлые, какие-то выцветше-голубые, волосы — выгоревшая солома, вдобавок никакой приятной округлости в фигуре, тоща: вон ключицы торчат, смотреть не на что!..»
        - Ваше величество!!!
        Елизавета посмотрела вокруг с некоторым недоумением, словно просыпаясь от слишком крепкого сна.
        Господи, благодарю тебя! Воспоминания завладели ею слишком властно. Пугающие воспоминания о том, как легко могла бы прерваться ее жизнь в тот давний вечер, когда три пары глаз смотрели на нее с убийственной ненавистью… А между тем все это далеко-далеко в прошлом. И ее враги получили свое. Мерзкий Левенвольде сослан в Соликамск, Степка Лопухин сидит в заплесневелой Москве, носа не осмеливается показать в столицу, а Наталья Лопухина…
        Увы, долговязая немка по-прежнему пребывает при дворе. Ну что за туман нашел на Елизавету, что она оставила при себе эту клячу, мало того — дала ей звание статс-дамы, а дочь определила к себе фрейлиной?! Решила: пусть живет Лопухина, довольно с нее острастки.
        Вот она и живет, да еще как! Цветет пышным цветом! Ч-черт бы ее побрал. Старуха, она ведь сущая старуха, на десять лет старше Елизаветы, ей сейчас… ну, словом, ей сейчас на десять лет больше, чем императрице. Взрослый сын, дочь на выданье, самой Лопухиной давно уже пора на печке сидеть, былую молодость вспоминать! Нет же, пляшет на балах так, что молодые кавалеры с ног сбиваются, нагло и щедро обнажает свои прелести, которые, вопреки законам природы, вовсе не выглядят увядшими. Ах, до чего же хочется назвать ее старой развалиной, но язык не поворачивается. Ровесники сына так и падают к ее ногам… Что и говорить, она любой молодой красотке из свиты императрицы даст такую фору! И эта роза, модная, запретная роза в прическе идет ей небывало!
        Ишь, стоит с вызывающим выражением, прищурила свои блеклые глазищи! А на устах что трепещет? Неужто улыбочка? Да какая дерзкая! Ох, Наталья Федоровна, не доведет тебя до добра твоя бравада! Наконец-то ты получишь урок — такой урок, какого давно заслуживаешь!
        Трепеща равным образом от лютого гнева и от предвкушения предстоящего отмщения, Елизавета большими шагами подошла к статс-даме Лопухиной и вдруг рявкнула, перекрывая музыку:
        - На колени!
        В зале настала мгновенная тишина. Лопухина стояла неподвижно: то ли не сочла нужным повиноваться, то ли не поверила ушам, услышав этот почти гвардейский окрик, вполне достойный самого Петра, который, когда надо, умел так возгласить, что стеклянные кубки раскалывались вдребезги. Тут Елизавета ударила Наталью Федоровну по плечу, и та невольно рухнула на колени. Продолжая удерживать ее и не давая подняться, императрица крикнула:
        - Ножницы мне подать!
        Настало секундное замешательство, после коего ножницы были извлечены бог весть откуда, быть может, даже из-под земли, и поданы на серебряном подносике. Дрожа от ярости и наслаждения, Елизавета схватила их правой рукой, в то же время левой вцепившись в прядь светлых волос, украшенную розою.
        Чик-чик! — и локон вместе с цветком свалился на пол. Императрица уставилась в расширенные, как бы незрячие глаза Лопухиной, которая от неожиданности и ужаса, чудилось, потеряла способность соображать, и со всего плеча отвесила ей две пощечины. А ручонка у Елизаветы была тяжелая, батюшкина…
        Наталья Федоровна так и завалилась навзничь.
        Императрица сделала четкий поворот через левое плечо — ать-два! Самое тесное общение с гвардейцами, которые возвели ее на престол, не прошло даром! И проследовала на середину залы.
        Улыбнулась музыкантам, чтоб продолжали играть:
        - Алемана, господа! Танцуем алеману!
        Все засуетились, освобождая середину залы для выхода первых пар. Елизавета осмотрелась, выбирая себе партнера. Она любила танцевать с маркизом Ботта д’Адорно, посланником австро-венгерской королевы Марии-Терезии, и сейчас послала ему приглашающую улыбку.
        Маркиз, темпераментный, как итальянец, и галантный, как француз (он и был наполовину француз, наполовину итальянец по рождению!), немедля устремился на зов, с озабоченным видом огибая по пути группу придворных, которые над чем-то суетились.
        - Что там такое? — спросила Елизавета, нетерпеливо помахав ручкой, чтобы люди разошлись и не мешали танцевать.
        - Осмелюсь доложить, — подсунулся к плечу распорядитель, — статс-дама вашего величества Лопухина упала в обморок.
        - Ништо ей, дуре! — фыркнула Елизавета, подбирая юбки и выставляя кончик башмачка, чтобы изготовиться к первой фигуре.
        Она подала правую руку маркизу Ботта, однако тот не принял ее, а словно бы даже отшатнулся.
        Елизавета удивленно воззрилась на свои пальцы, которые все еще сжимали ножницы.
        - Ах да! — хихикнула она и небрежно сунула их за спину, зная, что кто-нибудь непременно переймет. — Я вас часом не оцарапала, маркиз?
        - Н-нет, ваше величество, — выдавил Ботта, с усилием подавляя судорогу брезгливости, исказившую его красивое, тщательно выбритое и припудренное лицо.

* * *
        - О-о, проклятая, проклятая, проклятая… — Наталья Федоровна Лопухина в отчаянии схватилась за голову, но рука тотчас наткнулась на колючую, выстриженную проплешинку. Из глаз немедленно хлынули слезы, которые она уже считала иссякшими.
        - Ах, успокойся, душа моя, — сама чуть не плача от сочувствия к подруге, уговаривала ее Анна Гавриловна Бестужева, ближайшая подруга Натальи Федоровны. — Ну ты же знаешь…
        - Да знаю, знаю! — едва выговорила сквозь рыдания Лопухина. — Эта простолюдинка, дочь полковой шлюхи, недостойна моей одной слезинки! Она и сама шлюха! Помнишь ли, как фельдмаршал князь Василий Владимирович Долгорукий говаривал: «В то время как император Петр Вторый скончался, хотя б и надлежало ее высочество к наследству допустить, да как ее брюхатую избрать?»
        - Ах, тише! — Анна Гавриловна испуганно всплеснула руками. — Кто там ходит? А что, если засланный?!
        - Какой засланный! Это Иван, — отмахнулась хозяйка.
        И в самом деле — вошел ее двадцатилетний сын, бывший камер-юнкер двора Анны Леопольдовны, бывший гвардейский полковник, ныне, при перемене власти, пониженный в звании. Он был очень похож на мать высокомерным выражением лица и холодными светлыми глазами.
        Сейчас, впрочем, и выражение лица, и взгляд выражали негодование. Он поцеловал ручки гостье, а маменьку еще и приобнял сочувственно. Было ясно, что Иван знает о случившемся на балу и еле сдерживается, стесняясь только Анны Гавриловны.
        - Слышали новые новости? — спросил он наконец охрипшим от злости голосом. — Наша-то красота напилась пьяная своего любимого аглицкого пива да повалила в Царское Село со всякими людьми непотребными. Где ж это видано, чтоб императрица так себя вела?!
        - Императрица! — фыркнула Лопухина. — Ей и наследство не принадлежало, потому что она незаконнорожденная! Место ей в монастырском затворе, а она по балам скачет…
        Воспоминания о бале вызвали новый прилив слез к глазам, однако Наталье Федоровне уже надоело их проливать — хотелось дать волю давно копившейся злости:
        - Она веселится, а законный государь Иван Антонович[2 - Иван VI Антонович (1740 -1764) — российский император в 1740 -1741 гг. За него правил Э. Бирон, затем мать, правительница Анна Леопольдовна. После дворцового переворота Елизаветы он был заключен в тюрьму; убит в царствование Екатерины Великой при попытке освободить его.] в крепости сидит. Что она сама, что придворные ее — все на один салтык, управители государственные нынешние все негодные, не то что прежние — Остерман и Левенвольде!
        При этом имени у Лопухиной невольно стиснулось горло, однако Иван тотчас подхватил:
        - Негодные все нынешние, ничего не скажешь, один только Лесток проворная каналья. Небось коли прослышал бы, что можно на трон Ивана Антоновича возвести, так сразу переметнулся бы к нему. А что ж? Коли ему и король прусский помогать станет, так наши за ружье не примутся, противиться не решатся! Ей с тремястами каналий ее Лейб-кампании[3 - Лейб-кампанией называлась императорская лейб-гвардия.] что сделать можно?!
        Анна Гавриловна обеспокоенно поглядывала то на подругу, то на ее сына. Дочь бывшего канцлера Головкина, жена в первом браке хитрющего интригана петровского времени Ягужинского, Бестужева была вполне искушена в закулисной болтовне, сама слыла великой мастерицей в этой области, однако нынешний супруг ее, Михаил Петрович, был в чести у императрицы Елизаветы, брат его занимал должность вице-канцлера, и Анна Гавриловна полагала, что ей невместно бранить государыню, пусть даже та и впрямь вздорная баба.
        Однако трудно было удержаться — тем паче что Анна Гавриловна и сама по духу своему принадлежала к той же партии, что и ее подруга. Это была партия приверженцев потомков царя Ивана V Алексеевича, брата Петра Великого. А Наталья Федоровна, кстати сказать, стояла к этой партии куда ближе, чем Бестужева!
        Наталья Лопухина, в девичестве Балк, была еще ребенком пристроена к дочери Ивана Алексеевича, царевне Екатерине Иоанновне. Сам царь Петр не больно-то жаловал Модесту Балк, мать Натальи. Ведь до замужества фамилия Модесты (в России ее звали Матрёною, что вызывало в ней неутихающую злость на всех русских вообще и на государя Петра в частности) была Монс, она была родной сестрой небезызвестной Анны, которую государь некогда называл «сердечко мое», а потом дал ей бесповоротную отставку. Однако Петр Петром, а Екатерина Алексеевна (Марта Скавронская тож!) была с Модестою-Матреною весьма дружна и дочери ее оказывала такую протекцию, какую только могла.
        Вот так и получилось, что гофмейстерина Матрена Балк и фрейлина Наталья Балк отъехали вместе с Екатериной Иоанновной в Мекленбург, когда та вышла за тамошнего герцога. Матрена сумела сделаться герцогине истинной подругою. Пользовалась любовью Екатерины Иоанновны и Наталья, хоть и была намного младше ее. Они были неразлучны и знали все тайны своей госпожи.
        Порою в Мекленбург наезжал царь Петр, и тогда размеренный, скучноватый уклад жизни мигом ломался до неузнаваемости. Петр питал немалую страсть к своей племяннице и первым делом при встрече тащил ее в постель. Ходили даже слухи, будто малышка Елизавета-Екатерина-Кристина[4 - Будущая Анна Леопольдовна.] вовсе не дочь герцога Мекленбургского Карла-Леопольда, а рождена Екатериной Иоанновной от своего дядюшки. Сие мнение, кстати сказать, разделял и сам герцог Карл-Леопольд. Однако это была полная чушь. Стоило только взглянуть на Лизхен, чтобы убедиться: она такая же белесая, бесцветная немка, что и папенька, ровно ничего от яркого, неистового Петра в ней и не ночевало.
        В один из таких наездов Петр обратил внимание на Наталью. Он в эту пору вновь начал благоволить к ее матушке, поскольку в фавор к нему вошел брат Матрены Виллим Монс. И император задался целью непременно устроить брак Натальи. В женихи ей он выбрал Степана Васильевича Лопухина.
        Вскоре после рождения Елизаветы-Екатерины-Кристины гофмейстерина и фрейлина Балк вернулись в Россию. Почти сразу сыграли свадьбу, и этот брак можно было считать для дочери немецких выскочек, пусть и жалованных императорской семьей, довольно выгодным. Ведь Степан принадлежал к старинной русской аристократии: он был в родстве с Евдокией Лопухиной, первой женой Петра, и хоть царица Евдокия ныне вековала по монастырям и находилась в суровой немилости, а все ж родовитость никуда не денешь! Конечно, можно было усмотреть довольно кривую усмешку судьбы в том, что родственник Евдокии берет в жены племянницу той женщины, которая сделала жизнь Евдокии невыносимой и отняла у нее мужа, однако искать какую-либо логику в действиях Петра было бессмысленно. А может быть, напротив, он как раз и упивался этой самой иронией судьбы.
        Лет двадцать спустя после свадьбы Степан Васильевич уверял жену английского консула леди Рондо, что Петр принудил их с Натальей вступить в этот брак, что невеста ненавидела жениха, а он был к ней равнодушен, несмотря на ее красоту. Может статься, что и так, а впрочем, поначалу супруги вполне уживались. Степан Васильевич был человек легкий. Он ни в чем не стеснял жену и, когда она захотела остаться в лютеранском вероисповедании, не стал ей перечить.
        Шло время, Наталья родила сына, затем дочь… Будущее виделось ей радужным, тем паче что матушка ее, Модеста-Матрена Балк, интриговала, чтобы Наталью взяла к себе фрейлиной императрица Екатерина, да и дядюшка Виллим не уставал радеть о своих… Однако не тут-то было!
        В декабре 1719 года умер сын Петра и Екатерины — младенец Петр Петрович, которого император мечтал назначить своим наследником. Забрезжило, что сын Алексея Петровича (а ведь матерью покойного царевича была Евдокия Лопухина!), великий князь Петр Алексеевич, вполне может сделаться когда-нибудь государем. Тогда и настанет новое торжество забытой фамилии!
        В предвкушении сего будущего торжества Степан Васильевич крепко выпил и в таком виде появился в Троицкой церкви на Петербургской стороне, где собрались придворные для встречи тела умершего царевича. Став у клироса, он ехидно ухмылялся, и ухмылка сия была замечена его приятелями, которые начали между собой вести такой разговор:
        - Зря я с Лопухиным ссорился!
        - А что так?
        - Да, видать, его, Лопухина, свеча не угасла, будет ему время и впредь!
        Эта досужая беседа была услышана недобрым ухом. Прижали приятелей к ногтю, выяснили, что под свечой имели в виду великого князя Петра Алексеевича, которому Лопухин сродник, вспомнили кривую усмешку Степана Васильевича, сыскали во всем этом, вместе взятом, государеву измену — и закатали Лопухина в ссылку в Архангельскую губернию, аж в Кольский острог. Вместе с семьей и детьми…
        Ехать пришлось в январе — феврале 1720 года (ни малого промедления не дали), но путь был для Натальи еще не самым тяжелым испытанием. А вот влачить день за днем жалкое существование, видеть унижение мужа, которого дважды нещадно били батогами, наблюдать, как спивается этот слабый духом человек, как постепенно забывает себя, впадая в буйство, вступая в драки со всяким отребьем… О, это было непереносимо!
        Самая малость любви и привязанности к мужу у Натальи тогда иссякла. Она поняла, что может рассчитывать только на себя — ну, или на других мужчин. Только не на Степана! Он получил от нее все, что мог: двух детей и несколько лет супружеской верности. И все, и довольно с него, будет!
        Наталья засыпала письмами матушку, а того пуще — Виллима Монса. Звезда его в эти годы сияла как никогда ярко, он был в невероятном фаворе что у императора, что у императрицы. Именно с его помощью Лопухиных через три года ссылки удалось вытащить из Колы в Москву, которая в ту пору была совершенной провинцией, а потом — вернуть в Петербург.
        Ах, с каким нетерпением ждала Наталья возвращения в столицу! И не только потому, что хотела вновь закружиться в вихре придворных удовольствий (до этого, до полного прощения злопамятным государем, было еще далеко!). Она страстно желала как можно скорей выказать дядюшке свою признательность…
        Красавец Виллим Монс в ту пору считался человеком всемогущим. Ему было мало того, что сыпалось из щедрых рук очарованного им императора и влюбленной императрицы: он сделался величайшим взяточником своего времени! Брал за протекции у высших государственных чинов, у их величеств — брал много, брал постоянно…
        Степан Лопухин голову сломал, чем можно подольститься к такому забалованному человеку, однако жена только снисходительно пожала плечами:
        - Мы ведь родня. Какие тут могут быть деньги?!
        Конечно, о деньгах между ними речи не шло. Все совершилось полюбовно в полном смысле этого слова. Виллим еще до замужества Натальи поглядывал на нее с жадностью, но тогда время их любви еще не настало. А теперь, увы, эта вспышка бурной, тайной, запретной страсти была обречена!
        Едва Лопухины разместились в столице и начали распрямлять плечи, как грянула над ними новая напасть: их родственники и благодетели, Модеста Балк и Виллим Монс, были арестованы за взяточничество и подверглись каре. Матрену били плетьми и сослали в Сибирь. Виллиму отрубили голову…
        Все до единого знали, что преступление его состояло большей частью в том, что государыня была от него без ума. Любовника жены Петр простить не мог ни за что. Мигом позабыл, как сам был расположен некогда к Виллиму, — и послал его на плаху. Да и Модеста, сказать правду, тоже пострадала больше не за взятки, а за сводничество…
        Ах, как рыдала Наталья, сидя в закрытом экипаже, который тащился вслед тюремной телеге, в которой везли на казнь Виллима, а на экзекуцию — Модесту!.. Конечно, была вполне приличная причина плакать: ведь матери предстояло быть сосланной, однако не только из-за нее, родимой, разрывалось сердце красавицы, нет, не только… Невыносимо было смотреть на Виллима, похудевшего и побледневшего, но по-прежнему обольстительного. А как он держался! Чудилось, слезы тех дам, которые таращились на него со всех углов, со всех улиц (такого женского нашествия к месту казни в Петербурге еще не видывали!), придавали ему силы и бодрость.
        Виллим до последней минуты вел себя достойно. Выслушав приговор, поблагодарил читавшего, потом простился с пастором, отдав ему на память золотые часы с портретом императрицы Екатерины. Снял нагольный тулуп, в котором вышел из тюрьмы, положил голову на плаху — и попросил палача не мешкать.
        Над его обезглавленным трупом Модесту Балк трижды хлестнули кнутом по обнаженной спине. Приговорена-то она была к пяти ударам, однако Екатерина вымолила у мужа хоть малое снисхождение для лучшей своей подруги. А потом ее повезли в Тобольск.
        Провожая тюремную повозку с матерью, Наталья уже не плакала. Она тихо, молча давала себе слово отомстить Петру и его отпрыскам, этим незаконнорожденным девкам, Аньке да Елисаветке[5 - Царевен Анну Петровну и Елизавету Петровну частенько называли втихомолку незаконнорожденными, потому что Петр женился на Екатерине уже после появления дочерей на свет, и они, таким образом, действительно родились вне брака.], елико возможно будет.
        Ну что ж, вскоре она могла уже ликовать, потому что небеса вняли ее мольбам. Петр умер; Модеста была возвращена по повелению Екатерины с дороги и поселена в Москве. Наверняка настало бы время, когда она воротилась бы и в Петербург, однако вскоре умерла в старой столице.
        Наталья — дочь милой подруги Модесты, племянница обожаемого красавца Виллима — незамедлительно была зачислена во фрейлины императрицы, однако признательность к Екатерине очень скоро сменилась у Лопухиной ненавистью. Причиной сей ненависти был человек по имени Карл-Рейнгольд Левенвольде.
        Это был тридцатилетний камергер, в 1726 году пожалованный в графы вместе со своими братьями. Именно он был избран Екатериной на должность утешителя после смерти двух самых дорогих ей мужчин — Виллима Монса и императора Петра. Однако беда в том, что в Рейнгольда влюбилась и Наталья Лопухина…
        Это была сокрушительная страсть, истинная любовь, о которой Наталья могла бы слагать стихи, когда была бы к этому способна. В ее увлечении Виллимом было еще много от полудетского обожания красивого родственника, любовь же к Рейнгольду была чувством взрослой женщины.
        Между прочим, именно в это время удвоилась ненависть Натальи Федоровны к царевне Елисавет. Мало того, что она была дочерью проклятого Петра и не менее проклятой Екатерины! Она еще и сама поглядывала на Рейнгольда Левенвольде с тем завлекающим выражением своих ярких голубых глаз, которое, по мнению многих мужчин, делало ее неотразимой.
        Однако ее кокетство было обречено на провал. Рейнгольд Левенвольде ненавидел все русское, а Елисавет была не только наполовину русской по крови (это еще простительно, поскольку не ее вина), но и вела себя как русская!
        Строго говоря, в поведении ее матушки тоже было маловато европейской изысканности, а тем паче — германской сдержанности. Однако здесь вполне уместна латинская поговорка: «Quod licet Jovi, non licetbovi», означающая «Что дозволено Юпитеру, то не дозволено быку».
        Елисавет была отвергнута одним мановением ресниц Рейнгольда — довольно длинных и напоминающих стрелы. А вот на фрейлину Лопухину его серые глаза устремлялись с тем же страстным выражением, которое он читал в ее голубых очах…
        Конечно, оба они опасались ревности императрицы, однако обстоятельства благоприятствовали любовникам: Екатерина чувствовала себя плохо, ей на какое-то время стало не до галантных утех, и этим вовсю пользовались дерзкий Рейнгольд и его авантюрная подруга. Случайные свидания Наталья устраивала так лихо, что ей мог позавидовать сам господин Случай. В нужное время находилась и пустая каморка, и удобный топчан, и слуги были разосланы с самыми неотложными поручениями, и муж либо спал беспробудно, испив кваску, поднесенного заботливой (ха-ха, заботливой!) супругой, либо бражничал с нежданно (ха-ха, нежданно!) явившимся другом, либо получал внезапный (ха-ха, внезапный!) вызов во дворец… Наталья набрасывалась на Рейнгольда, как фурия на свою жертву. Она ничего не боялась, и, наверное, если бы даже в разгар любовных утех их застал Степан Васильевич, не замедлила бы с оправданием, да таким веским и убедительным, что Лопухин извинился бы и вышел…
        Любовникам совершенно не мешало в разгар ласк, что на шее у Рейнгольда болтался миниатюрный портрет императрицы, пожалованный ему как признание его особенных заслуг.
        Напротив! Алмазы, которыми была усыпана рамка портрета, придавали особенный блеск их отношениям.
        Не стоит обольщаться: и галантный Левенвольде гулял при этом налево, и Наталья отнюдь не являлась образцом верности возлюбленному Рейнгольду (как и не возлюбленному Степану). У нее было множество любовников — совершенно в духе того времени, когда верность одному мужчине считалась при дворе нелепостью. Брат Рейнгольда, Карл-Густав Левенвольде, тоже был ее покорным рабом, шептались насчет консула Рондо, да еще и другие имена называли… преимущественно иностранные, ибо Наталья питала столь же стойкое отвращение ко всему русскому, как и ее милый друг.
        «Господи, ну что находят мужики в этой накрашенной кукле?» — вяло недоумевал порою ее заброшенный супруг Степан Васильевич, у которого на лысеющей голове выросло уже столько пар рогов, что это сделало его философом поневоле. Впрочем, он не мог отрицать, что Наталья необычайно умна тем практическим немецким умом, который делал из нее хорошую хозяйку, рачительно ведущую дом, и позволял удерживать место первой красавицы столицы, увеличивая число своих доходов и без помощи кошелька законного супруга. Степан Васильевич давно и со многим смирился и даже научился извлекать пользу из увлечений жены. Он не сомневался, что рано или поздно Наталья вытащит его из московской заплесневелой скуки, и не препятствовал ей добиваться этого любыми дозволенными и недозволенными средствами.
        А между тем все решилось волею Провидения. Болезнь государыни довела ее до смерти. В последние минуты Екатерина отдала трон тому, кто долгие годы пребывал лишь жалким приживалом при дворе: великому князю Петру Алексеевичу, сыну злополучного царевича Алексея.
        Тотчас возросло при дворе значение Лопухиных — как родственников некогда опальной Евдокии Федоровны, теперь обласканной и возвеличенной внуком. Степан Васильевич немедля воротился из московской ссылки и сделался камердинером юного императора. Ласки и милости посыпались и на его жену, назначенную статс-дамой царевны Натальи Алексеевны, сестры Петра.
        Один из Левенвольде, Карл-Густав, стал камергером при дворе Петра, а вот обворожительному Рейнгольду пришлось отъехать в свои лифляндские имения. В отличие от своего брата он не обладал государственным умом и был просто, выражаясь по-французски, папийом — бабником, легкомысленным повесой, которому красота и обольстительность вполне заменяли ум и талант. Наталья Федоровна волею-неволею заменила младшего брата старшим, однако изредка наезжала в Лифляндию, где отдыхала от придворных передряг.
        Да, жизнь Лопухиных при дворе всем была бы хороша, кабы не схватились они с сестрой Петра, великой княжной Натальей Алексеевной.
        Ссора произошла из-за невесты императора. К тому времени, к 1728 году, Петр уже отделался от навязанной ему завещанием императрицы Екатерины дочери Александра Даниловича Меншикова Марии, которую в минуты доброго расположения называл мраморной статуей, а в минуты недоброго — ледяной куклой. И отец, некогда всевластный Алексашка, и дочь пребывали в ссылке в жутком Березове, а вопрос о новой невесте Петра оставался жизненно важным, ибо означал безусловное приближение к царю и возвышение одной из многочисленных семей, боровшихся за влияние на неокрепшую душу императора, а значит, за власть.
        Котировались и иноземные принцессы. А также принцы! Ведь Наталья Алексеевна, пусть еще и не засидевшаяся в девках (ей было четырнадцать лет), очень хотела замуж. Она находилась под сильным влиянием испанского посланника де Лириа, а оттого самым подходящим женихом казался ей испанский инфант Дон Карлос. Поговаривали даже о приезде инфанта в Москву, хотя со стороны испанцев не было сделано никакого шага к осуществлению сего брака: по правде сказать, союз с русской великой княжной Испанию не интересовал.
        Однако увлеченность Натальи Алексеевны мифической идеей брака с испанским принцем была настолько сильна, что она даже поссорилась на этой почве со Степаном Лопухиным.
        Вина за ссору, впрочем, лежала более на англичанах. Они очень любили распространять слухи о том, что происходит (или не происходит) при русском дворе. А в фантазиях не стеснялись!
        И вот однажды барон Остерман явился к де Лириа и, давясь от сдерживаемого смеха, сообщил: в Европе ходят слухи, будто ему поручено начать с посланником переговоры относительно женитьбы царя на испанской инфанте, поскольку ее брак с португальским принцем не состоялся!
        Де Лириа вытаращил глаза. Безумие слухов заключалось в том, что никакой инфанты и в помине не было, у испанского короля имелся только сын, о дочери там и не помышляли! Однако до тех пор, пока Остерман не начал во всеуслышание смеяться над этой глупостью, повторяя: «Дай бог, чтобы ее католическое величество родила дочь, чтобы отдать ее нашему императору!», разговоры об испанской невесте ходили и по Кремлю. Некоторые, в числе коих был и Степан Лопухин, восприняли слухи всерьез.
        Он немедленно донес их до жены.
        Наталья Федоровна так и взвилась. Иноземная жена — это то, что нужно! Она ослабит влияние на императора старого русского боярства! Может быть, вернет из ссылки Рейнгольда… Но тут путается в ногах Наталья Алексеевна со своей влюбленностью в Дон Карлоса. Если царевна выйдет за испанца, значит, император станет искать русскую жену. Его вынудят к этому, ибо двух браков царствующих особ с иноземцами Россия не потерпит. Хоть и не старые нынче времена, а все же жди тогда набата! Значит, надо остудить в царевне страсть к испанскому жениху, и чем скорей, тем лучше.
        Будь у нее время и подходящие люди, Наталья Федоровна обставила бы дело более тонко и закрутила бы интригу с тем блеском, какой она так любила. Однако под руку попался только родной муж. Наталья Федоровна науськала его, наставила, дважды заставила повторить, что и как говорить, однако Лопухин оказался слишком неуклюж для тех замысловатых па, которые жена заставляла его выплясывать.
        Он явился в покои великой княжны и с порога завел речь об испанцах. Наталья Алексеевна мигом возбудилась и принялась обсуждать свои матримониальные планы. И тут, вместо того чтобы издалека намекнуть на неподходящий климат, дурные привычки испанца и даже — ходят такие слухи! — некую странную болезнь, которая подтачивает его организм, Степан Васильевич сурово брякнул, что состояться может только один союз с испанским двором: либо брак императора с инфантой, либо — великой княжны с Дон Карлосом. Однако поскольку брат обладает в этом случае преимуществами над сестрой как мужчина, к тому же речь идет о союзе государственном, то предпочтение, естественно, будет отдано браку русского царя с испанской принцессой, а не замужеству великой княжны.
        Спустя несколько дней де Лириа разъяснил нелепость всех этих предположений и сообщил, что инфанта — миф. Однако, как это ни странно, Наталья Алексеевна, чувство юмора которой все наперебой восхваляли, успела его где-то порастерять либо порастратить на что-то иное. Она затаила злобу против Лопухина и намерилась довести случившееся до сведения своего брата-императора. Якобы это Лопухин нарочно завлекал ее россказнями о возможном браке с Дон Карлосом, а для брата выдумал инфанту! Наталья Алексеевна хотела просить Петра взять себе другого камердинера, отказав Лопухину в должности.
        «Она очень обижена и положила себе непременно отмстить Лопухину, — доносил де Лириа своему двору и прибавлял шутливо: — Вот каким невероятным спросом пользуются при русском дворе испанские принцы и принцессы!»
        Однако Лопухиным было не до шуток. Император находился под очень сильным влиянием сестры, собственным разумением не отличался, поэтому вполне мог избавиться от Степана Васильевича. Нрав у него был крутенький, и уж если он столь беспощадно расправился с Меншиковым, которого прежде смиренно называл «батюшкой», то на дальнюю родню запросто плюнет и упечет еще подальше, чем студеный Березов!
        Вот это был удар… Наталья Федоровна властной рукой отстранила проштрафившегося муженька и сама ринулась к царевне — объясняться. Та сидела надутая и принять Лопухину не пожелала. Это передала Наталье Федоровне ближайшая фрейлина царевны Анна Крамер. К слову сказать, она некогда была любовницей Петра I и считалась ближайшей подругой Модесты Балк. Теперешнюю госпожу свою она втихомолку ненавидела, а с Лопухиной у Крамер отношения были наилучшие.
        - Не примет, нет, — покачала головой Анна, выходя. — Злая сидит, такая злая — и не подойди. Яблоки ест моченые, да и то перебирает одно за другим. Ругается: любит она-де белый налив, а ей антоновских прислали! Государь же пока на охоте, через два дня ждем. Вот тогда, говорит, пойду к брату да и все скажу ему на Лопухиных.
        Наталья Федоровна обменялась с Крамершей (так звала свою фрейлину царевна) понимающими взглядами и ушла. Спустя несколько часов из дому Лопухиных была прислана нарядная корчажка, полная отборного белого налива, замоченного так, что оторваться от яблочек было невозможно. Готовила их старая-престарая нянька Натальи Федоровны, всю жизнь от нее не отходившая и даже разделявшая с нею ссылку в Колу. Слуга просил Крамершу не сказывать царевне, от кого яблочки, — дескать, Наталья Федоровна особа скромная, выставляться не любит…
        Наталья Федоровна была особа скромная, а Крамерша — сообразительная. Она промолчала бы и без всякого предупреждения!
        Спустя два дня молодой император вернулся с охоты и узнал, что царевна Наталья Алексеевна внезапно занемогла. В приемной день и ночь толпился народ, чрезвычайно интересуясь состоянием ее здоровья. Лопухины стояли тут несходно. И вот какое любопытное приключилось совпадение: стоило Наталье Федоровне Лопухиной наведаться в покои великой княжны и пошептаться с Крамер, как больной непременно становилось хуже. С другой стороны, лейб-медика его величества Лаврентия Блументроста давно и во всеуслышание называли полным медицинским ничтожеством…
        Спустя малое время Наталья Алексеевна умерла. И всеми было замечено, что с тех пор муж и жена Лопухины, доселе громко и шумно ссорившиеся, даже и публично, как-то внезапно сдружились и только и делали, что о чем-то тихо меж собой перешептывались.
        О чем же вели меж собой беседы вдруг поладившие супруги? Уж не о том ли, что над Петром все большее влияние забирали Долгорукие, а ведь это были отъявленные соперники Лопухиных?..
        Сам Степан Васильевич, который хотя и был женат на чистокровной немке-протестантке, хотя и дружился-водился через нее с Карлом-Густавом Левенвольде, Остерманом и прочими немцами, прижившимися при дворе, все же не мог избавиться от свойственного всем русским, глубоко укоренившегося, исконного недоверия к чужестранцам. Однако даже он понимал: в сложившемся положении дел выгоднее держать именно сторону чужеземную — тем паче что немцы в лице Остермана мечтали бы видеть на престоле фигуру самую что ни на есть русскую (правда, изрядно онемечившуюся!), а именно — дочь царя Ивана V Алексеевича Анну, герцогиню Курляндскую.
        Однако это пока что были одни лишь мечтания.
        Неведомо, как пошли бы дальше дела в России, когда бы однажды утром камердинер императора Петра II Лопухин, придя будить своего господина, ночевавшего в Горенках, в доме князя Алексея Григорьевича Долгорукого, не обнаружил в его постели молодую особу. Это была дочь хозяина, княжна Екатерина Алексеевна.
        Император имел вид откровенно обалделый и таращил непонимающие глаза на свою ночевальщицу; княжна Екатерина изо всех сил старалась покраснеть; очень кстати объявившийся тут же князь-отец хватался за сердце и топал ногами — то ли в негодовании, то ли не в силах сдержать восторга… На другой день все посланники иноземных государств отправили в свои кабинеты срочные сообщения о том, что государь Петр Алексеевич принял решение жениться на княжне Долгорукой.
        Итак, князь Алексей Григорьевич добился-таки своего! Не мытьем, так катаньем!
        Похоже, никто этим счастлив не был, кроме него самого. Жених и невеста друг от друга отворачивались. Остерман с трудом скрывал ужас. Наталья и Степан Лопухины снова начали шушукаться и дружиться, а старая нянька, готовившая моченые яблоки (кстати сказать, государь был до них такой же большой охотник, как и сестрица-покойница), была удостоена долгой беседы своей воспитанницы…
        Однако мастерство старухи не понадобилось. Злая судьба Петра сама распорядилась его жизнью — люди только лишь самую малость помогли ей…
        Дело было так.
        6 января, на празднике Водосвятия, царь жестоко простудился. Лопухин не отходил от него. Пользовавший императора лекарь Николас Бидлоо, приглашенный вместо отставленного Блументроста, настрого наказал ни в коем случае не отворять окна и не допускать ни малейшего сквозняка.
        Немедленно после его ухода Степан Лопухин послал нарочного домой с малой записочкой жене. Ответ Натальи Федоровны привез барон Андрей Иванович Остерман, находившийся в это время у Лопухиной.
        По знаку Остермана Степан Васильевич отпустил истопника и сам подсел к голландке, которая отапливала опочивальню больного императора. Вскоре в тесной кремлевской каморке было не продохнуть!
        Петр, который то приходил в себя, то вновь погружался в забытье, открыл глаза.
        - Андрей Иваныч… — пробормотал он, глядя на барона Остермана, стоявшего у запертого окошка в тщетной попытке поймать хоть глоток воздуха. — Андрей Иваныч, я жив еще?
        Остерман растерянно оглянулся на замершего Лопухина, потом приблизился к постели:
        - Вы живы, ваше величество, и, даст бог, поправитесь.
        Лопухин закашлялся.
        - Чего перхаешь, Степан Васильевич? — чуть слышно спросил Петр. — Тут не продохнуть, а ты кашляешь. Окошко отворите, а? Дышать ведь нечем, до чего натопили. Дурно мне…
        Остерман оглянулся. Лопухин сидел на корточках у печи и смотрел на него, чуть приоткрыв рот.
        Остерман пожал плечами:
        - Ну что я могу поделать с волею вашего величества?
        Этого было достаточно, чтобы Лопухин поднялся с корточек, приблизился к окну и дернул створку во всю ширь.
        Наружу вырвался клуб пара, а в комнате вмиг сделалось прохладнее.
        - Ого! — тихо засмеялся Петр. — Хорошо как! Нет… — Голос его вдруг упал. — Нет, студено. Закрывайте.
        Лопухин с силой захлопнул окно.
        - Степан Васильевич весьма послушен воле вашего величества, — усмехнулся Остерман.
        Окно было открыто не более пяти минут. Но и этого вполне хватило, чтобы Россия лишилась своего государя…
        …Теперь, когда страна осталась без власти, надлежало действовать спешно. И спешно решать, кого посадить на трон. Сын Анны Петровны, Петр Гольштинский, и его тетушка Елисавет были отвергнуты: первый из-за того, что герцог, отец его, непременно потребовал бы для себя регентства, а вторая — из-за своего легкомыслия («Хотя б и надлежало ее высочество к наследству допустить, да как ее брюхатую избрать?»). Члены Верховного совета обратились к герцогине Курляндской (на которую и делал ставку Остерман, а значит, и Лопухин!) с предложением сделаться правительницей, но подписать «кондиции», ограничивающие ее власть.
        Составить «кондиции» задумал самый влиятельный член Верховного Тайного совета князь Дмитрий Михайлович Голицын. Их решено было отправить Анне в Митаву с тремя депутатами от Верховного совета, сената и генералитета.
        Выехать депутатам предстояло наутро.
        Павел Ягужинский, один из сенаторов, явился после заседания домой очень взволнованный и тотчас рассказал обо всем, что происходило на совете, жене. Она была умнейшая женщина, дочь бывшего канцлера Головкина, и он ей во всем доверял.
        Стоило ему уснуть, как Анна Гавриловна Ягужинская велела очинить ей перо и подать чернил с бумагою, несколько минут торопливо писала, а потом послала доверенного слугу к своей лучшей подруге — Наталье Федоровне Лопухиной. В записке было рассказано и о заседании совета, о «кондициях», о скором выезде гонцов в Митаву…
        Вскоре после этого дама в черном плаще с капюшоном постучала в дом, где жил Карл-Густав Левенвольде.
        Слуга впустил ее беспрекословно, ибо видел и прежде. Он не знал, конечно, ее имени, однако мог догадываться, что дама сия занимает высокое положение и, конечно, женщина замужняя, ибо она всегда появлялась здесь тайком и ненадолго. Но еще ни разу ее визит не был столь краток! Не минуло и десяти минут, как она выбежала вон. А вслед за тем господин Левенвольде торопливо написал какое-то письмо, потом вызвал к себе своего камердинера Фердинанда, которому доверял больше, чем прочим, пошептался с ним, и Фердинанд, вскочив верхом на коня, канул в ночь. Он вез за пазухой письмо Карла-Густава и держал путь в лифляндское имение Левенвольде, где скучал красавец Рейнгольд.
        Прочитав, что написал брат, младший Левенвольде приказал седлать себе коня и тотчас унесся в Митаву, словно был не знатным вельможей, а самым обычным курьером.
        Впрочем, нынче было не до церемоний! Предстояло немедля сообщить герцогине Курляндской о том решении, которое было принято относительно ее особы в Санкт-Петербурге, предупредить, чтобы она не боялась «кондиций» и не относилась слишком серьезно к тому слову, которое ей придется дать «верховникам». Более того! Рейнгольд уговаривал Анну Иоанновну подписать «кондиции», чтобы потом уничтожить их и провозгласить себя императрицей.
        Таким образом, уже за сутки до того, как к Анне Иоанновне с тем же предложением прибыли гонцы от дружественно настроенного к ней Павла Ягужинского и Феофана Прокоповича, сторонника неограниченной монархии, и за двое суток, прежде чем в Митаве появились официальные представители «верховников», герцогиня Курляндская уже знала и о «кондициях», и о том, что подпишет их, а впоследствии уничтожит, чтобы сделаться всероссийской императрицей, и щедро вознаградит тех, кто был в эти тяжелые, неопределенные минуты на ее стороне: Карла и Рейнгольда Левенвольде, Степана Лопухина, ну и, конечно, таинственную даму в черном плаще…
        Дамой этой, как легко можно догадаться, была Наталья Федоровна Лопухина, которая не оставила без внимания предупреждение подруги и мгновенно измыслила своим проворным умом, как сплести такую интригу, при которой будущая императрица чувствовала бы себя по гроб жизни обязанной братьям Левенвольде и, само собой, прекрасной Наталье Федоровне.
        Однако сначала Анна Иоанновна делала вид, будто она покорна замыслам тех, кто возвел ее на престол. «Верховники», и в первую очередь князь Василий Лукич Долгорукий, тщательно берегли ее от сношений со сторонниками. Она должна была оставаться послушной игрушкой в их руках! Однако у Анны Иоанновны были сторонники и сторонницы, которые мечтали удалить «верховников». Василия Лукича обвели вокруг пальца именно женщины. Сестры Анны, Прасковья, Екатерина, жена Ягужинского, а главное — фрейлина Лопухина.
        Наталья Федоровна измыслила поразительный план, как передавать правительнице записки от ее сторонников, как наставлять ее и поддерживать. Именно она предложила использовать огромную привязанность, которую Анна Иоанновна питала к Эрнесту Бирону и его семье.
        Надо сказать, что у жены Бирона Бенинги некоторое время назад появился новорожденный ребенок. Младенец родился еще в Митаве, и знающие люди могли бы побиться об заклад, что истинной его матерью была именно Анна Иоанновна, а Бенинга лишь воспитывала его как своего. Говорили, что это у Биронов в обычае и Бенинга ничего не имеет против: как-никак отцом этих детей был ее собственный муж Эрнест-Иоганн, так что они ей и впрямь почти родные!
        Этого ребенка каждое утро приносили к Анне Иоанновне. По замыслу Лопухиной. Он и был почтальоном. В его пеленки прятали записки с воли. Анна Иоанновна уносила дитя в свою спальню, где не было соглядатаев, там читала записки, там писала ответ. В конце концов ниспровержение «верховников» было подготовлено!
        Да, авантюра удалась, все сбылось так, как мечталось. Оба Левенвольде стали важнейшими советниками императрицы по всем основным государственным мероприятиям вместе с Бироном, Минихом, Остерманом. Кроме того, Карл-Густав выполнял за границей дипломатические поручения, Рейнгольд был произведен в обер-гофмаршалы, пожалован орденом Андрея Первозванного и назначен управлять соляными доходами.
        Лопухин некоторое время оставался действительным камергером двора, однако спустя некоторое время был назначен кригс-комиссаром по морскому ведомству. Затем он получил ранг вице-адмирала и был удостоен чести присутствовать в Адмиралтейств-коллегии.
        Его жена, роман которой с Левенвольде возобновился с новым пылом, была счастлива не только от любви. Для нее вместе с Анной Иоанновной пришло самое благоприятное время! 25 февраля та стала императрицей, а уже 6 марта назначила своих первых статс-дам: Наталью Лопухину и Анну Ягужинскую.
        Страсть Натальи и Рейнгольда скоро стала напоминать прочное супружество.
        Их привязанность была поистине нерушима. Оба не только с прежним удовольствием проводили время в постели и устанавливали при дворе новые моды (Наталья Федоровна слыла первой красавицей, а ее любовник — первейшим щеголем), но и были хорошими друзьями, вернее, сообщниками в политических интригах, плавно лавируя, в зависимости от положения дел, то к Бирону, то к Миниху, то к Остерману, но ни в коем случае не забывая себя. Что и говорить, Наталье Федоровне было очень лестно прослыть такой государственной дамой, какие, сколь она слышала, вертят своими любовниками в Европе: королями, министрами, посланниками… Ей пока это удавалось: Левенвольде-младший шагу не ступал, не посоветовавшись со своей подругой.
        Его вообще-то все считали гулякой и игроком: ну в самом деле, он спустил, играя в карты, почти все состояние, жил в свое удовольствие и прекрасно устраивал придворные праздники. В 1740 году, когда, по случаю заключения мира с Турцией, раздавали награды высшим сановникам, Рейнгольд получил от императрицы бриллиантовый перстень ценою в шесть тысяч рублей!
        Однако он был способен и думать. Между прочим, именно этой троице — двум Левенвольде и Наталье Федоровне, обеспокоенным судьбой правления династии Иоанновичей (а значит, собственными судьбами!), — пришло в голову наставить императрицу, твердо заявившую о своем намерении никогда не выходить замуж, ибо это означало расстаться с ее возлюбленным Бироном, приблизить к себе ту самую Елизавету-Екатерину-Кристину, которую Наталья Федоровна когда-то знала совсем малышкой. Теперь ее окрестили по православному обряду, назвали Анной Леопольдовной, поселили при дворе и начали готовить к участи наследницы, принцессы и правительницы. Именно Левенвольде сыскал для нее супруга — принца Антона-Ульриха Брауншвейгского.
        Наталья Федоровна встретилась с женихом в приватной обстановке и внимательно к нему пригляделась. Ревнивец Рейнгольд находился в той же комнате и исподтишка поглядывал на любовницу.
        Наталье было смешно. Может, Антон и будущий правитель России, однако слишком бесцветен, долговяз и прост. Двух слов не свяжет. Малышка Лизхен (теперь Анна Леопольдовна, ах, простите!) еще намается с ним.
        - Не бог весть что, конечно, — откровенно сказала Наталья Федоровна принцессе, — но уж лучше, чем сын Бирона Петр…
        Анна скрепя сердце согласилась выйти за Антона-Ульриха.
        Наталья Федоровна с восторгом занималась делами государственными, особенно если они были хотя бы косвенно сопряжены с любовными. А муж ее продолжал с ожесточением чесать свою шишковатую макушку…
        Как-то раз на куртаге у императрицы жена английского посланника леди Рондо, узнав, что госпожа Лопухина недавно родила ребенка, спросила у Степана Васильевича, как здоровье его жены.
        Кригс-комиссар и вице-адмирал, бывший изрядно навеселе, пожал плечами:
        - Зачем вы спрашиваете об этом меня? Спросите лучше графа Левенвольде, ибо ему сие ведомо лучше, чем мне!
        Увидев, как вытянулось лицо его скандализированной собеседницы, он только хмыкнул:
        - Что ж! Всем известно, что это так, и это меня ничуть не волнует.
        Кстати, Лопухин правильно делал, что не волновался, ибо сей внебрачный младенец не зажился на свете.
        Наталья Федоровна довольно скоро утешилась в новых ласках милого Рейнгольда — и новых политических интригах. События следовали одно за другим слишком быстро!
        Умерла Анна Иоанновна. Регентом при наследном императоре Иване VI Антоновиче был назван Бирон, однако через месяц его низложили и отправили в ссылку. Правительницей и регентшей стала Анна Леопольдовна.
        На эту не очень смышленую девочку Наталья Федоровна посматривала свысока. Ведь она знала новую правительницу с детства! Не нравилось Лопухиной, что Анна вообще не занимается серьезной государственной деятельностью, что потонула в своей страсти к Линару, что восстанавливает против себя русских…
        Наталье Федоровне было в то время сорок два года: она умудрилась сохранить свою легендарную красоту и при этом отлично разбиралась в людях, окружавших престол, и в мотивах их поступков. Что она, что Рейнгольд Левенвольде (Карл-Густав в ту пору уже умер) отлично видели, какую опасность для немецкой партии может собой представлять легкомысленная Елисаветка. Они предостерегали Анну Леопольдовну, но та не вняла и этим предостережениям, как и словам своего любовника Мориса Линара. Но чтобы отблагодарить свою попечительницу и старинную подругу за заботу, Анна подарила Лопухиным отписную Глумовскую волость в Суздальском уезде. А затем Степана Васильевича произвели в генерал-поручики.
        Наталья Федоровна, сразу забывшая про Елисавет, и ее муж упивались этими милостями, однако не понимали очевидного: их благополучие основано только на расположении власть имущих, а потому непрочно! Падут венценосные благожелатели — исчезнет и благополучие…
        Эта очевидная истина сбылась в ночь на 25 ноября 1741 года. Гвардейский переворот, возведший на престол Елисавет, свалил всех покровителей Лопухиных и их близких друзей, губительно отразился на всей их, казалось бы, так отлично налаженной жизни.
        Левенвольде был заключен в крепость, предан суду и приговорен к смертной казни. Его обвинили в противозаконном устранении от престола дочери Петра Великого, во внушении правительницам Анне Иоанновне, а потом и Анне Леопольдовне мыслей объявить себя императрицами, в доносительстве о намерениях Елизаветы… Вскоре новая императрица смягчила приговор, заменив смертную казнь лишением чинов, орденов, дворянства и имений, а главное — ссылкой в Соликамск.
        Рейнгольд Левенвольде был отправлен по этапу, совершенно уничтоженный нравственно, враз постаревший, разбитый свалившейся на него бедой…
        Остерман, которого избавили от казни только в последнюю минуту, уже на эшафоте, также был лишен всех чинов и званий и сослан в Пелым.
        Степана Лопухина арестовали в самую ночь переворота, продержали под арестом несколько месяцев и только после строгого допроса о целях его происков при дворе, о причинах, сближавших его с Левенвольде, и о пожаловании ему и жене поместья отпустили на свободу — с приказом жить в Москве.
        Поместье отняли. В скором времени Лопухину предложено было принять новое назначение: отправиться губернатором в Архангельск. Но это слишком напоминало ту прежнюю, незабвенную — бр-р! — ссылку в Колу, и он предпочел подать в отставку. Просьбу его удовлетворили: Лопухин был отставлен генерал-поручиком «без повышений».
        Пострадал и сын Лопухиных, Иван, бывший при Анне Леопольдовне камер-юнкером в чине полковника.
        О жизни Натальи Федоровны тех времен не слишком проницательный современник написал так:
        «Толпа вздыхателей, увлеченных фантазией, постоянно окружала красавицу Лопухину; с кем танцевала она, кого удостаивала разговором, на кого бросала даже взгляд, тот считал себя счастливейшим из смертных. Молодые люди восхищались ее прелестями, любезностями, приятным и живым разговором, старики также старались ей нравиться; красавицы замечали пристально, какое платье украшала она, старушки рвались с досады, ворчали на мужей своих, бранили дочек…»
        Не забудем: даме этой было сорок три года. Поразительная женщина!
        А впрочем, это был только внешний блеск и наружное веселье. Наталья Федоровна, лишившаяся возлюбленного и своего высокого положения, чувствовала себя униженной и обиженной в услужении у ненавистной Елисаветки, а оттого и позволяла себе порою срываться — то от недостатка сдержанности, то от переизбытка гордыни, которая продолжала переполнять ее душу. Наталья Федоровна хранила у себя вещи сосланного Левенвольде и, перебирая их, изводила себя воспоминаниями о минувшем счастье, лелеяла свою ненависть к императрице.
        О, те едкие, словно царская водка[6 - Смесь концентрированных кислот, сильнейший окислитель, растворяет золото («царь металлов») и платину.], словечки, коими она честила императрицу в присутствии сына или подруги Анны Ягужинской, теперь Бестужевой, были вполне обыденными! Немало оставалось в Петербурге лиц, враждебных новой государыне. Их отношение к правительству, ядовитые замечания о характере жизни и двора Елизаветы, ее министров и приближенных порою выражались не только в кругу своих, но и при посторонних. Посланники иностранных государств частенько принимали всю эту болтовню чрезмерно серьезно. Так, маркиз Антоний Ботта с пеной у рта уверял двор Марии-Терезии, что Елизавета Петровна не задержится у власти, а на смену ей скоро вновь придет партия Ивана Антоновича, сторонники которого рассчитывают насладиться властью за время долгого регентства при малолетнем императоре.
        Сказать по правде, Ботта и сам иногда поддерживал, а то и заводил эти разговоры со своими русскими знакомыми. Он частенько езживал к Наталье Лопухиной, которую считал исключительно красивой и умной, и говаривал с ней об участи брауншвейгской фамилии и намерении ей помочь.
        Наталья Федоровна ответила:
        - Коли вы в силах, то постарайтесь для начала хотя бы принцессу выпустить и доставить домой, в Мекленбург, а в России кашу заваривать и беспокойства делать не надобно.
        Что-то подсказывало ей: сейчас надо спрятать в карман авантюризм и болезненную склонность к интригам! Надо какое-то время сидеть тихо, потому что Елисаветка окружена верными людьми, которые возвысились вместе с ней, а потому старательно оберегают теперь от падения и ее, и, само собой, себя. А вот бедняжку Лизхен, то есть Анну Леопольдовну, ей было искренне жаль. Погибать в заснеженных Холмогорах без всякой надежды на счастье, в разлуке с любимым Морисом — это ли не кошмар?
        Ведь Наталья Федоровна и сама тосковала в разлуке с любимым Рейнгольдом, оттого и просила Ботта помочь малышке Лизхен, в которой видела подругу по несчастью.
        Ботта, который завидовал лаврам французского посланника Шетарди, некогда помогавшего Елисавет в завоевании престола, горделиво отвечал, что просто-таки спать не сможет, коли не только не вывезет Анну Леопольдовну из Холмогор, но и не вернет ее на трон!
        Конечно, все приверженцы прежней династии, прежде всего Наталья Федоровна, мечтали о перевороте. Все они — и прежде всего Наталья Федоровна! — костьми легли бы ради этого! Но пока это оставалось лишь в области светской болтовни и авантюрных мечтаний. Не верила Лопухина в возможность переворота, что бы ни говорил Ботта сыну и Анне Гавриловне Бестужевой! Однако Ботта включал известия об этих мечтаниях в свои донесения.
        К словам Ботта в Европе прислушивались, и вскоре они стали известны при французском и прусском дворе. А надо сказать, что обе эти страны считали себя обиженными новым царствованием в России. Должность вице-канцлера при Елизавете исполнял граф Алексей Петрович Бестужев-Рюмин, который всячески пытался умалить значение Франции и Пруссии как в России, так и в Турции и Швеции. И действовал он вполне успешно. Ни подкупы, ни интриги, ни уговоры не давали результатов. Начались между французами и пруссаками разговоры о том, что такого зловредного вице-канцлера надобно каким-то образом убрать — но не убить, а скомпрометировать настолько, чтобы сама мысль о союзе с Австро-Венгрией (а к этому Бестужев был весьма расположен!) показалась Елизавете отвратительной, чтобы она вновь упала в жаркие объятия прежних франко-прусских друзей…
        Интригу завели уполномоченный в делах Франции в России д’Аллион и прусский посланник барон Мардефельд. Они связались с лейб-медиком Елизаветы Арманом Лестоком, который нашел нужное лицо для осуществления интриги. Это был курляндец, поручик кирасирского полка Яков Бергер. Найдены были и ближайшие подходы к тому, чтобы сделать подкоп под Бестужева.
        Интриганы рассуждали так: брат вице-канцлера, Михаил Петрович, недавно женился на Анне Гавриловне Ягужинской. Анна Гавриловна — ближайшая подруга статс-дамы Лопухиной, которая известна как ярая неприятельница Елизаветы, отнюдь не стесняющаяся в выражениях по поводу императрицы. Если удастся связать скороспелые и дерзкие утверждения Ботта с болтовней Лопухиной и Ягужинской, дело можно считать слаженным.
        Однако просто сказанные где-то слова об императрице, пусть и злопыхательские, были недостаточным основанием для всероссийского и тем паче для европейского скандала. А ничем меньшим поколебать Бестужева и авторитет Австро-Венгрии было невозможно. Показания должны были дать на себя сами обвиняемые!
        Лесток очень неплохо знал Лопухину. Он был свидетелем недавнего безобразного случая со срезанной розой. И прекрасно видел суть его: чисто женские штучки, обыкновенная бабья ревность императрицы к чрезмерно красивой сопернице, которая вдобавок ко всему некогда восторжествовала над ней в делах любовных. Такого Елизавета, в душе пожизненно остававшаяся прежней вздорной и мстительной Елисаветкой, не могла простить никогда. Тем паче что всем было известно: Лопухина по-прежнему любит Рейнгольда Левенвольде и чает его возвращения в свои объятия…
        На этой любви Лесток и иже с ним решили сыграть прежде всего.
        Он вспоминал слухи, которые ходили о былых авантюрах, устроенных этой прожженной интриганкой, и помирал со смеху: никто не усомнится, что именно она учинила очередную проделку! Против Натальи Федоровны начинала работать ее собственная скандальная слава.
        Бергер втерся в доверие к Ивану Лопухину (сделать это было нетрудно, ибо Иван только внешне напоминал красавицу и гордячку матушку, а по натуре был сущим сыном своего слабовольного, приверженного к неумеренному питию отца), провел с ним вечерок за несчетными рюмками вина, а также многочисленными кружками пива, а потом пожаловался на судьбу: его-де назначают на службу в Соликамск, а ехать туда ему нипочем не хочется, хоть и придется, конечно…
        Иван встрепенулся. Пристрастия его матери не были для него тайной, к тому же он с почтением относился к изгнаннику Левенвольде. Иван сообщил Наталье Федоровне, что может статься оказия в Соликамск.
        Это известие было просветом в непроглядной мгле, окутавшей ее любовь. Наталья Федоровна написала письмо — в нем не было ничего о политике, только слова нежности и ободрения, надежды на будущее, однако в самой этой надежде мог быть сокрыт очень опасный намек, ибо возвращение Левенвольде, конечно, возможно было только при полной перемене власти в России.
        Этого тоже оказалось мало Лестоку. И Бергер принялся в злачных местечках вести опасные беседы с Иваном.
        Увы, того нетрудно было заставить развязать язык мнимым сочувствием и тем же винищем! Уже после второй бутылки Иван разговорился вовсю:
        - Я ко двору не хожу. Отец мой писал к матушке моей, чтоб я никакой милости у государыни не искал… Нынешняя государыня любит простой народ, потому что сама просто живет, а большие[7 - Имеются в виду аристократы, высокопоставленные люди.] ее не любят…
        Ну и так далее, и снова, и опять про гвардейских каналий и про то, что король прусский будет помогать императору Иоанну и что Елисавет пьет аглицкое пиво и ездит в Царское Село забавляться…
        Очень хорошо, потирал руки Лесток, превосходно! А через пару дней Бергер принес новое сообщение, которое уже вполне давало основания начать дело о готовящемся государственном перевороте. Иван проболтался, что маркиз Ботта, который отъехал из России, уведомлял его матушку и отца, что Фридрих готов покровительствовать дворцовому перевороту в России в пользу своего дальнего родственника — отпрыска брауншвейгской фамилии. Теперь Ботта — австрийский посол в Берлине и, вероятно, будет там интриговать в пользу сего дела.
        «Ну, господа мои, — развел руками Лесток, — если это не государственное преступление… Ну, я тогда просто не знаю!..»
        Он не сомневался, что на допросе удастся выкачать из Лопухиных и Ягужинской-Бестужевой кое-что покруче. Например, заставить их впрямую оговорить вице-канцлера. А если это все же не удастся, сам факт, что в разговорах о готовящемся комплоте замешана свояченица вице-канцлера, будет значить для Елизаветы достаточно много.
        25 июля 1742 года Лопухина и ее сын были арестованы на основании доноса, представленного Бергером в Тайную канцелярию.
        Ивана первым привели к допросу и, напугав окриками и угрозами, получили очень важные показания. Дескать, к его матери приезжал маркиз Ботта и говорил, что не будет спокоен, пока не поможет принцессе Анне Леопольдовне, и что прусский король также будет помогать, о чем он, Ботта, стараться будет.
        - А еще была при этом Анна Гавриловна, — всхлипывая, сообщал Иван, — которая сказала: «Где ж это Ботта сможет сделать?» А потом подумала и прибавила: «Что ж, может статься…»
        Следователи пришли в восторг, услышав пересказ слов Бестужевой. Когда же Иван сообщил, что в гости к Наталье Федоровне ездил и муж ее подруги, Михаил Петрович Бестужев, они посчитали, что дело слажено: через своего брата вице-канцлер попался!
        Лесток, который никогда не страдал отсутствием воображения, уже представлял себе казнь братьев Бестужевых: колесование Алексея Петровича, отсечение головы Михаила Петровича…
        Михаила Бестужева посадили под домашний арест, Анну Гавриловну и ее дочь Анастасию перевезли в бывший дворец Елизаветы на Марсово поле и там держали в заключении. Высокомерная красавица Анастасия незамедлительно подтвердила, что Лопухина высказывалась о правительнице Анне благожелательно, а о существующем правительстве — неодобрительно. Сама Бестужева созналась только в разговоре со своей подругой Лопухиной, но отказалась признать причастность к этому делу Михаила Петровича.
        Кстати сказать, Наталья Федоровна тоже всячески выгораживала мужа, отрицала его присутствие в разговорах с Ботта и вообще ссылалась на то, что речи они с маркизом вели по-немецки, а Степан Васильевич ни одного языка, кроме русского, не разумеет.
        Да, эти две женщины держались поистине мужественно, чего нельзя было сказать об их детях. Иван подтверждал все доносы Бергера с готовностью, еще и прибавляя к ним что мог: дескать, поносительные слова об императрице слышал от родителей; от матери слышал похвалы правительнице Анне; о замыслах Ботта она много и часто говорила с Бестужевой; маркиза они хвалили, называли умным, а тот-де обещал денег не жалеть, чтобы освободить министров Анны Леопольдовны — Остермана да Левенвольде… Анастасия Ягужинская[8 - Бог весть почему впоследствии эта особа была возвеличена и облагорожена излишне восторженными дамами-романистками!] вообще соглашалась со всем, что ей только говорили следователи, даже не слушая, и готова была взвалить на свою матушку вину чуть ли не в подготовке цареубийства.
        Неудивительно, что после этого обеих подруг подняли на виску (или на дыбу). Выглядит это старинное орудие мировых пыточных дел так: человека подвешивают за поднятые кверху руки так, чтобы он до полу не доставал, да еще и груз к ногам прикрепляют, а потом бьют почем зря. Порою жертву поднимают еще выше, выворачивая руки из суставов. Как видим, для женщин не делалось исключения. Но при всем при том обе продолжали выгораживать мужей своих…
        Впрочем, из уже выясненного было довольно для весьма условного судопроизводства того времени, а главное — для мстительной Елизаветы. Вот тут-то она дала волю своей ненависти к Лопухиной! Припомнила ей все: и что была племянницей Виллима Монса, и что была любима Левенвольде, и что оставалась красавицей…
        О, вот что бесило, наверное, пуще всего. Именно поэтому Елизавета «рвалась с досады». Именно за это Лопухина должна быть небывалым образом унижена!
        А заодно Елизавета жаждала унижения и другой женщины: Марии-Терезии, этой поистине великой императрицы и женщины, которая, увы, так явно и бесспорно превосходила дочь Петра Великого во всем: и в безупречности происхождения, и в государственном уме, и в поведении… Ведь именно посланником Австрии был маркиз Ботта, которого судили заочно.
        Разбирательство дела Лопухиных — Ботта длилось довольно долго. Заключалось оно в новом и новом применении разнообразных пыток. Наконец, когда стало ясно, что никаких признаний вырвать больше не удастся, то есть сделать вице-канцлера Алексея Петровича Бестужева организатором грандиозного комплота не получится, состоялся суд. Обвиняемые были приговорены к колесованию, четвертованию или обезглавливанию — в зависимости от тяжести возложенных на них преступлений.
        Однако люди опытные советовали Елизавете проявить милосердие: уж слишком очевидной была изнанка дела! Штука в том, что роль Лестока, д’Аллиона и Мардефельда оставалась затенена, совершенно явным же было обычное бабское желание Елизаветы разделаться с Лопухиной.
        Да, императрица заранее знала, что проявит милосердие, однако, против обыкновения, заставила себя долго ждать. Она наслаждалась этой проволочкой… Можно представить, что чувствовали в это время обвиняемые. Они уже простились с жизнью, когда Елизавета наконец насладилась местью.
        29 августа последовала высочайшая резолюция. Императрица смягчила приговор и сочла довольным следующее наказание: Степана, Ивана и Наталью Лопухиных и Анну Бестужеву высечь кнутом и, урезав языки, выслать в Сибирь. Имения конфисковать. Наказания остальных (всего по делу проходили более двадцати человек — слуг, друзей, знакомых главных обвиняемых) были значительно более легкими: скажем, Анастасию Ягужинскую всего лишь оставили под домашним арестом. А впрочем, она хорошо потрудилась для следствия! Был также издан монарший манифест, открыто называвший маркиза Ботта сообщником Лопухиных и других преступников.
        31 августа 1743 года «на театре» (!!!) — так назывался в официальных документах эшафот, воздвигнутый на Коллежской площади, — была произведена расправа.
        Анна Гавриловна Бестужева выказала то же достоинство и присутствие духа, с каким держалась и в застенке. В то время как палач раздевал ее, Бестужевой удалось незаметно сунуть ему золотой крест, осыпанный бриллиантами. Благодарный кат сделал только вид, что подвергает ее наказанию: кнут едва коснулся ее плеч, нож едва задел язык, так что она не потеряла способности изъясняться.
        А вот Наталья Федоровна не стерпела и поддалась лютой ненависти к той, по чьей вине она терпела муки и унижения. Ох, попадись ей в это мгновение Елисаветка!.. Но под руку попался только палач, и она отвела на нем душу. Когда с нее сорвали одежду и под шутки и издевательства толпы обнажили ее стройное тело, предмет зависти и ненависти императрицы, Наталья Федоровна потеряла разум, стала отчаянно отбиваться, ударила и укусила палача.
        Тот взъярился. Подручный вскинул Лопухину себе на плечи, засвистел кнут, и спина ее через минуту превратилась в кровавое месиво. На счастье, Наталья Федоровна мгновенно потеряла сознание. А потом палач сдавил бесчувственной женщине горло — и вскоре показал толпе свой окровавленный кулак:
        - Не нужен ли кому язык? Дешево продам!

* * *
        Анна Бестужева была сослана в Якутск и там до 1761 года медленно умирала от голода и холода, в то время как ее дочь Анастасия блистала в Петербурге, а муж разъезжал по иноземным дворам со своей любовницей.
        Наталья Федоровна на всю жизнь осталась полунемой. Муж и сын ее умерли в Селенгинске. Лишь однажды, уже в 1758 году, спустя десять лет после смерти мужа, измучившись от жизни в нечеловеческих условиях, а главное, пытаясь спасти смертельно больного сына, она сделала попытку воззвать к милосердию императрицы, но Елисаветка отвергла ее просьбу о помиловании. Только по восшествии на престол Петра III Наталья Федоровна вернулась в Петербург, однако трудно было узнать в ней прежнюю красавицу и гордячку.
        О чем думала она, доживая свой век среди людей, которые смотрели на нее, словно на ожившую легенду? О том ли, что помилование Елисаветки всего лишь растянуло на невероятно длинный срок ее мучения и лучше бы ей было проститься с головой в тот далекий августовский день?
        О том ли, что в свое время она с такой легкостью угадывала замыслы мужчин и переигрывала их, а споткнулась на том, что, казалось бы, должна была знать лучше всего: на чисто женских штучках?
        О том ли, что в свое время она как рыба в воде чувствовала себя в бурных волнах интриг, затеваемых ею же, знала, что может оступиться и погибнуть в любой миг, но не боялась и шла до конца — и в конце концов пала жертвой авантюры, которая приписывалась ей, но которой не было?..
        Амазонка (Надежда Дурова)
        «Боже ты мой! Да ведь она в меня влюблена!..»
        Поручик Александров схватился за свою черноволосую голову и несколько мгновений беспрерывно качал ею. Делать что-либо другое он решительно не мог: качал головой и клял себя за недогадливость.
        Когда в прошлом году он вынужден был уйти из гусарского полка, оставить товарищей и перевестись аж в Литву, в уланы, он всех уверял, что делает это из бедности. Гусары — известные щеголи, у них самые пышные мундиры, в гусары модно идти самым богатым молодым людям, которые ищут в войне равным образом и способ дать выход отваге, и возможность поносить мундир, самым выгодным образом обрисовывающий широкие плечи и стройные ноги. Шитый золотом ментик, роскошный доломан, чудо-кивер набекрень… Эти щеголи живут на доходы со своих богатых имений, деньги не считают. Уланы — те попроще, а потому перевод из гусар в уланы Александрова, чьи стесненные обстоятельства были известны (он не имел ничего, кроме жалованья), никого особенно не удивил. Лишь немногие знали истинную причину того, что уход сей более напоминал паническое бегство: в тоненького, словно девица, смазливого, черноокого и румяного красавчика-подпоручика влюбилась дочь полковника, однако Александров никак не отвечал на ее чувства. Именно это более всего поражало. Ведь девица Павлищева была очаровательна, мила, приветлива и хоть небогата, но все же
должна была получить неплохое приданое. Отец ее был офицером блистательным, и родство с ним что-нибудь да значило для подпоручика, о котором только и было известно, что он безрассудно храбр. Впрочем, скромность Александрова по отношению к женскому полу давно уже стала притчей во языцех. Если какие-то девицы или даже дамы и вздыхали по нему тотчас после знакомства, то очень скоро начинали видеть в нем наилучшего друга, поверяли ему сердечные тайны — и оставляли свое кокетство для других красавцев, имевших более мужественные и залихватские манеры. Однако девица Павлищева никак не могла вырвать из сердца эту занозу. Отец ее, сначала негодовавший, что она тратит время на безусого юнца, вскоре обиделся за дочь, не встречавшую взаимности, и негодовал уже на этого юнца. Вот оттого и пришлось Александрову, выражаясь привычным ему языком, ретироваться с поля боя, простившись с несчастной девицей. Все, чего она добилась от него, залив слезами его доломан, это обещания принять на память колечко и никогда с ним не расставаться.
        Александров и сам чуть не плакал при расставании. Так уж распорядилась его судьба, что он ни разу в жизни не был влюблен ни в даму, ни в девицу, однако обладал живым воображением, чувствительным сердцем, а оттого представлял себе, что такое разбитое сердце. И при расставании с рыдающей девицей молился только об одном: чтобы никогда впредь не видеть слез в женских глазах — слез, вызванных безответной к нему любовью.
        Да уж, любовь к нему могла быть только безответна…
        Ну что же, небеса какое-то время потворствовали его мольбам. Однако угораздило же Литовский уланский полк расквартироваться в небольшом польском селении, где Александрова определили на квартиру к униатскому священнику! Сам он был в изрядных годах, однако жена его оказалась молода и хороша собой. Видимо, она отменно относилась к господам русским офицерам: чуть не с первого дня стала приносить Александрову в комнату самый изысканный завтрак: кофе, сливки, сахарные сухари. А муж в это время довольствовался теплым пивом да сыром. Впрочем, вкусы у него были самые простые, он и на обед получал какое-то одно грубое блюдо и словно не замечал, насколько деликатен и разнообразен стол квартиранта.
        Молодая дама была изрядная чудачка. Восхищаясь девичьим румянцем Александрова и стройностью его стана, она непременно добавляла, что он, конечно же, поляк, ибо только польские уланы могут быть столь привлекательны. Это надоело Александрову, и он сказал, что польской крови в нем нет ни капли, зато, кроме русской, есть немножко малороссийской и шведской.
        - Ах! — воскликнула восторженная хозяйка. — Шведы! Шведы еще лучше, чем поляки. Они храбры, они честны, они… красивы!
        А надобно сказать, что хозяин в это время обедал своим любимым кушаньем: гречневой кашей со шкварками, называемыми отчего-то «шведами». И при словах жены он вдруг вскочил и принялся что было сил бить ложкою по миске, угрюмо восклицая:
        - Ненавижу шведов! Ненавижу шведов!
        Корнет Александров едва успел спасти от сальных брызг свое свежее личико и чистенький мундир. Он ретировался к себе в комнату с поспешностью, которой никогда не проявлял на поле боя и за которую его вполне удостоили бы звания труса, и сидел там безвыходно весь день, недоумевая, что такое приключилось вдруг с хозяином и чем, собственно, пред ним провинились шведы.
        Наутро очаровательная хозяйка принесла ему, по обыкновению, кофе, однако, подав его, не ушла, а присела на постель к Александрову. Он на всякий случай быстренько поджал ноги — как бы давая ей больше места, а на самом деле потому, что страшно смутился и, сказать правду, испугался.
        - Будете ли вы помнить меня, пан поручик? — спросила очаровательная особа.
        - Конечно, моя прелесть! — ответствовал он с той истинно молодецкой развязностью, с какой говорили с дамами все его товарищи. — Клянусь честью!
        - Можете вы мне дать залог этого?
        - Залог? Какой еще залог? — пуще прежнего встревожился Александров, крепче поджимая ноги, потому что сидеть даме было отчего-то тесно и она придвигалась к нему все ближе.
        - Вот это кольцо, — прошептала она и цепко ухватила своей пухленькой ручкой тот его палец, на который девица Павлищева надела скромный золотой ободок.
        Александров смешался и потерял дар речи. На его счастье, из-за двери донесся раздраженный голос священника:
        - Что это значит? Где мой завтрак?!
        Хозяйка взлетела с его постели с легкостью пушинки, и в ту же секунду ее и след простыл. Александр выпил кофе, не чувствуя его вкуса, и вышел из комнаты — смущенный, ожидающий встретить раздраженный взгляд хозяина, однако лицо того сияло удовольствием:
        - Ну что, мой юный друг? Скоро будем прощаться? Ваш полк уходит завтра!
        - Откуда вам сие известно, добрый пан? — удивился Александров.
        - А я ходил к вашему начальнику и просил сместить вас с квартиры, ведь по правилам постоялец из военных может жить у меня не более двух дней, а вы гостите уж вторую неделю, — ничуть не смущаясь, заявил хозяин. — А полковник сказал мне, что нужды беспокоиться нет, ибо вы все завтра выступаете в поход.
        Александров преглупо моргал своими черными ресницами. Они казались ему непомерно длинными, зато невероятно нравились дамам и девицам, которые им завидовали и ныли, что мужчине-де совершенно ни к чему такие хорошенькие ресницы. Краем глаза он заметил, что хозяйка как-то очень побледнела, однако отнес это за счет того, что ей сделалось стыдно за мужа, который нарушил законы гостеприимства и готов был откровенно выжить постояльца из дому. Это Александрова растрогало, и он решил непременно отблагодарить милую женщину за доброту.
        Надо ей сделать подарок. Нет, не кольцо — ведь Александров поклялся носить его, не снимая, — но какую-нибудь другую приятную женскому сердцу мелочь. Беда только, что таких мелочей у Александрова было немного. Дюжина тонких шелковых платков, пряжка для пояса, усыпанная стразами, да еще силуэт, снятый с профиля Александрова каким-то мастером вырезать портретные подобия из черной бумаги. Набор невелик, но пусть добрая хозяйка сама решит, чего хочет.
        Он принялся укладывать вещи, отчего-то не сомневаясь, что она скоро появится в его комнате, — так оно и вышло.
        - Обед готов… А это что такое?
        - Вы хотели иметь что-нибудь на память обо мне? Кольца я вам дать не могу. Это подарок друга. Сделайте милость, выберите что-нибудь другое.
        - Подарок друга? — повторила она задумчиво, глядя на Александрова печальными глазами, потом вдруг схватила силуэт и выскочила из комнаты.
        - Пойми этих женщин! — пробормотал Александров, который не понимал, почему она пренебрегла пряжкою, которая была очень недурна. Может быть, у нее уже есть точно такая?
        За ужином хозяин пребывал в самом благодушном настроении. Александров понимал, что вызвано это враз двумя причинами: его скорым отбытием, а также тем, что жена к хозяину нынче ластилась изо всех сил, клала голову ему на плечо, гладила его руки, чуть ли не мурлыкала, словно кошечка. И в одну из таких минут она, обнимая одной рукой своего разнежившегося супруга, другой раздвинула косынку на груди и показала Александрову его силуэт, который держала у самого сердца!
        «Боже ты мой! Да ведь она в меня влюблена!..» — наконец-то смекнул недогадливый поручик и ретировался к себе при первой же возможности. В своей комнате он долго качал головой, а потом покрепче запер дверь, ибо вовсе не был уверен, что хозяйка не забежит к нему проститься нынче ночью, дождавшись, когда уснет успокоенный священник.
        С трудом уснул он уже под утро, без конца размышляя о женском коварстве и вероломстве…
        …Да уж, не один мужчина и до, и после Александрова повторял каждый на свой салтык[9 - На свой лад.] известное изречение великого Шекспира: «О женщины, вам имя вероломство!» Однако в устах нашего поручика оно звучало более чем парадоксально, ибо на самом деле в постели в доме священника вовсе не было никакого поручика Александрова. Вместо него там беспокойно металась… нет, не взбалмошная девица, как можно подумать, а дама, побывавшая замужем и даже родившая сына!
        Впрочем, от сего события она не стала менее взбалмошной искательницей приключений. Имя ее было — Надежда Дурова.

* * *
        ФОРМУЛЯРНЫЙ СПИСОК
        Коннопольского полка товарища[10 - Так звались в русской армии в описываемое время рядовые из дворян.] Соколова.
        Ноября 6 дня 1807 года.
        Имена. Товарищ Александр Васильев сын Соколов[11 - Поступив в армию, Дурова сначала приняла эту фамилию.].
        Сколько лет от роду. Семнадцать.
        Мерою. Двух аршин пяти вершков[12 - Аршин — 71,12 см, вершок — 4, 45. То есть «товарищ Соколов» был невысок ростом — около 164 см.].
        Какие имеет приметы. Лицом смугл, рябоват, волосы русые, глаза карие.
        Из какого состояния. Из российских дворян Пермской губернии, того же уезда. Крестьян не имеет, доказательство о дворянстве не представил.
        В службе находится с которого времени. 1807 г., март, 9.
        В продолжение всей службы где и когда был ли в походах и у дела против неприятеля. В Пруссии и в действительных с французскими войсками сражениях, 1807 г., мая 24-го под г. Гутштатом, 25-го в преследовании неприятеля до реки Пассаржи, 26-го и 27-го в перестрелке и стычках при реке Пасарье, 28-го — у прикрытия марша арьергарда и при сильном отражении неприятеля у переправы при г. Гутштате, 29-го под г. Гельзберхом, июня 2-го под Фридляндом, с 30 мая по 7-е число июня у прикрытия марша арьергарда до местечка Тылзета в непрестанной перестрелке и при наступлении неприятеля в сильных отражениях онаго.
        Российской грамоте читать и писать умеет ли. По-российски читать и писать умеет.
        В домовых отпусках был ли и когда и явился ли в срок. Не бывал.
        Не был ли по суду и без суда в штрафах, когда и за что именно. Не бывал.
        Холост или женат, имеет ли детей. Холост.
        В комплекте или сверх и где находится. В комплекте при полку.
        Этот Соколов явился в Коннопольский полк, уже несколько послужив в казачьем полку, ну а туда он свалился словно снег на голову. Ничего о себе рассказать не пожелал, служить хотел «товарищем», ну, и отличался от прочих волонтеров, которые записывались в армию во множестве, желая послужить во славу Отечества, только тем, что у него была прекрасная черкесская талия да еще был беззаветно храбр — пожалуй, даже безрассудно. Право слово, трудно было подозревать отвагу и выносливость в этом юнце, на которого женщины таращились во все глаза и причитали:
        - Диво, что при такой чрезвычайной молодости родители отпустили вас скитаться по свету! Вам, верно, не более четырнадцати лет! Как мало походите вы на казака! Вы так белы, так тонки, так стройны, как девица!
        При этом дамы хохотали, довольные своим остроумием, не подозревая, что у молоденького «товарища» сжимается от страха сердце. Чтобы избежать ненужной болтовни, он избегал общества и, казалось, привольно чувствовал себя только рядом со своим конем Алкидом. Это был совершенный зверюга, который, впрочем, слушался своего юного хозяина, как овечка.
        Мастерство наездника Соколова внушало уважение. Да и выносливость его — тоже. Ему дали мундир, саблю, пику, такую тяжелую, что она казалась бревном; дали шерстяные эполеты, каску с султаном, белую перевязь с подсумком, наполненным патронами. Все это было очень красиво, но тяжело для мальчишки с его черкесской талией, которую, чудилось, можно щелчком перешибить. Он был словно прикован к земле тяжестью сапог и огромных бряцающих шпор! Однако, ко всеобщему удивлению, Соколов скоро к ним привык и бегал так же легко и неутомимо, как иные бегают босиком; вот только недолюбливал на маневрах вертеть пикою вокруг головы: руки у него были еще слабоваты.
        Соколов едва не до небес прыгал от радости, когда полк выступил за границу, где ожидались настоящие сражения. И тут уж показал себя во всей красе!
        Полк ходил в атаку не весь, а поэскадронно, так Соколов бросался на поле боя с каждым эскадроном! Соколов уверял, что делает это не от излишней храбрости, а по незнанию, однако ему не поверили: слишком ярко горели его глаза восторгом. Грозный и величественный гул пушечных выстрелов, рев летящего ядра, скачущая конница, блестящие штыки пехоты, барабанный бой, твердый шаг и покойный вид, с каким пехотные русские полки шли на неприятеля, — все это наполняло его душу такими ощущениями, какие он просто не мог выразить словами.
        В разгар боя Соколов вдруг увидел нескольких неприятельских драгун, которые сбили русского офицера выстрелом с лошади и принялись рубить его, лежащего. По счастью, кони их кружились и сабли не достигали цели. В ту же секунду Соколов понесся к ним, держа пику наперевес, — и был немало изумлен поспешностью, с которой неприятели бросились прочь.
        Офицер оказался жив. Соколов уступил ему своего коня и отправил с подоспевшим казаком в его полк. И потом целый день проклинал собственное дурацкое благородство, потому что казак не привел ему коня, а словно сгинул вместе с ним. Кое-как отыскал Соколов Алкида и возблагодарил судьбу. Что он бы делал без этого бесценного, чудесного скакуна? К тому же это было последнее, что хоть как-то связывало его с домом…
        Этого черкесского жеребца купил для себя отец Соколова — в ту пору оный «товарищ» еще звался Наденькой Дуровой и не помышлял о войне. А впрочем, Наденька помышляла, вот именно что помышляла — ведь воинская служба с раннего детства была ее заветной мечтой! И могло ли быть иначе, если воспитывали ее не мамки-няньки, а фланговый гусар Астахов, бывший ординарцем ее отца, ротмистра Дурова! Мать Наденьки, в юности редкостная красавица из богатой малороссийской семьи, бежала с Дуровым против воли отца, однако скоро убедилась, что рай с милым в шалаше — вещь довольно-таки унылая. Она была избалована, привыкла к полной воле, а тут надобно было сообразовывать все свои желания с бедностью, прихотями мужа, тяготами воинской походной жизни, а главное — с необходимостью рожать детей! Еще с появлением сына она кое-как смирилась бы, надеясь, что ее отец обрадуется внуку и простит неразумную дочь. Однако родился не мальчик, а девочка — и мать возненавидела ее за свое разочарование. Вдобавок девица уродилась крикливая, неспокойная. Все это так раздражало молодую мать, что однажды, на марше, донельзя утомившись и
разозлившись, она просто-напросто выкинула орущую дочь из окна кареты!
        Даже видавшие виды гусары закричали от ужаса, отец же Наденьки долго не мог прийти в себя и вздохнул свободнее, только когда окровавленное дитя открыло глаза и закричало. С тех пор он отнял дочь у взбалмошной матери и отдал на воспитание Астахову, определив таким образом ее судьбу.
        Дядька по целым дням носил ее на руках, ходил с нею в эскадронную конюшню, сажал на лошадей, давал играть пистолетом, махал саблей, и Наденька хлопала в ладоши и хохотала при виде сыплющихся искр и блестящей стали; вечером Астахов приносил ее к музыкантам, игравшим перед зарею разные мелодии; она слушала и наконец засыпала. Один вид матери приводил девочку в ужас; впрочем, и мать смотрела с не меньшим ужасом на свою дочь, которую невозможно было усадить, к примеру, плести кружево, но которая с удовольствием бегала и скакала по горнице, крича во весь голос:
        - Эскадрон! Направо заезжай! С места! Марш-марш!
        Чудилось, Наденька, взрослея, нарочно убивает в себе все женские черты. Строго говоря, так оно и было, и виновна была только мать. «Может быть, я забыла бы наконец свои гусарские замашки и сделалась обыкновенной девицею, как все, если б мать моя не представляла в самом безотрадном виде участь женщины, — размышляла Наденька позднее. — Она говорила при мне в самых обидных выражениях о судьбе этого пола: женщина, по ее мнению, должна родиться, жить и умереть в рабстве; что вечная неволя, тягостная зависимость и всякого рода угнетение есть ее доля от колыбели до могилы; что она исполнена слабостей, лишена всех совершенств и не способна ни к чему; что, одним словом, женщина — самое несчастное, самое ничтожное и самое презренное творение в свете! Голова моя шла кругом от этого описания; я решилась, хотя бы это стоило мне жизни, отделиться от этого пола, находящегося, как я думала, под проклятием божиим».
        Мать находила утешение в других своих детях: младшая дочь была девочка как девочка, сын — мальчик как мальчик, ну а Наденька любила только отца, старика Астахова да еще этого полудикого Алкида, к которому никто не смел подойти — даже конюхи его боялись. Она употребила все силы, чтобы приручить его к себе: давала ему сахар, хлеб, соль, брала тихонько овес у кучера и насыпала в ясли; гладила коня, ласкала. Говорила с ним, как будто он мог понимать, и наконец достигла того, что неприступный конь ходил за ней, как собачонка.
        Между тем годы шли, и матушка не оставляла попыток переломить несусветный нрав дочери. Наденька не была красавицей — ее лицо еще в раннем детстве слегка побило оспой, — однако живость ее неукротимой юности придавала ей особое очарование, к которому не остался равнодушен сосед Дуровых. Это был заседатель Сарапульского земского уезда чиновник 14-го класса Чернов. Он посватался.
        Отец Наденьки увидел слезы дочери и попытался отказать, однако матушка, желавшая во что бы то ни стало сбыть с рук строптивую, непонятную дочку, настояла — и Наденька вышла за человека доброго, хорошего, спокойного, но совершенно ей чужого. Отчего-то она решила, что в браке обретет свободу. Ничуть не бывало! Она даже сына родила — но унаследовала от матери полное равнодушие к своему ребенку. Может быть, она полюбила бы его, да мальчик умер в младенчестве, и супружеская жизнь стала внушать Наденьке неодолимое отвращение.
        Сначала она думала, что все дело именно в ее супруге, который ей опостылел из-за того, что то и дело прикладывался к рюмке, ну а все прочие мужчины — существа иные. Однако вскоре к ней воспылал чувствами некий есаул из Сарапула — соседнего городка — и принялся домогаться молодой женщины. Ни с чьими желаниями, кроме своих, тем паче с желаниями нелюбимого супруга, Наденька считаться не желала. Она сошлась с есаулом — и в ужасе поняла, что плотские радости и в объятиях сего веселого молодца ей тоже отвратительны. Она хотела видеть в нем только друга: вместе скакать верхом, рассуждать о войнах и победах, соревноваться в стрельбе… Зачем надо ложиться с мужчиной в постель, она совершенно не могла понять! И поклялась, что никакая сила больше не принудит ее к этому.
        А между тем ее роман стал известен досужим соседям, сделался скандал — с мужем Наденька рассталась не без облегчения, однако мать решительно гнала ее вон из родительского дома. Отец в это время находился в отъезде — и Наденька тоже решила податься прочь. Лучшее время вспомнилось ей — жизнь при полку, под наблюдением добродушного Астахова.
        Вот для чего она рождена! Вот в чем ее счастье! В свободе! Мать, нося ее под сердцем, мечтала о сыне — и не зря. Только ошибка либо насмешка природы сделала женщиной ту, которая совершенный мужчина по духу! И какое счастье, что Россия сейчас как раз начинает боевые действия за границей, что истинному храбрецу есть где себя показать!
        «Воинственный жар с неимоверной силою запылал в душе моей; мечты зароились в уме, и я деятельно начала изыскивать способы произвесть в действие прежнее намерение свое — сделаться воином, быть сыном для отца своего и навсегда отделаться от пола, которого участь и вечная зависимость начинали страшить меня».
        В армии ее никто не найдет, а вот она наконец-то обретет свое истинное «я». Так думала Наденька — и именно это явилось причиною, что девятнадцатилетний юнец, коего все принимали за четырнадцатилетнего, оказался «товарищем» Коннопольского полка, поставив в конный строй своего любимого Алкида. Это произошло 17 сентября 1806 года — в день ее именин.
        Конечно, то была авантюра, но авантюра самого благородного свойства. Вреда от нее не было никому, а пользы…
        «Итак, я на воле! Свободна, независима! — восторгалась она. — Я взяла мне принадлежащее, мою свободу: свободу! Драгоценный дар неба, неотъемлемо принадлежащий каждому человеку! Я умела взять ее, охранить от всех притязаний на будущее время, и отныне до могилы она будет и уделом моим, и наградою! Воля, драгоценная воля кружит голову мою восторгами от раннего утра до позднего вечера! Свобода, драгоценный дар неба, сделалась наконец моим уделом навсегда! Я ею дышу, наслаждаюсь, ее чувствую в душе и сердце!»
        Наденька упивалась тяготами походной жизни, муштрой, даже голодом, даже усталостью — а тем паче боями, свистом пуль, она не чуралась страшных, кровавых сцен… но при этом спустя много лет признавалась, что единственной кровью, которую пролила, была кровь гуся, которого она добыла к Рождеству и которому срубила саблей голову. Амазонка наша вовсе не была жестока — ей нужно было не дать выход своим животным, вернее, зверским инстинктам, ибо таковых инстинктов у нее вовсе не имелось, просто ей нужна была истинно мужская жизнь.
        Однако тонкость женского восприятия мира все же была присуща ей, оттого через много лет она напишет в своих «Записках», соединяя эту тонкость с холодным аналитическим подходом к такому явлению, как храбрость:
        «Ах, человек ужасен в своем исступлении! Все свойства дикого зверя тогда соединяются в нем! Нет, это не храбрость! Я не знаю, как называть эту дикую, неустрашимую смелость, но она недостойна называться неустрашимостью! Полк наш в этом сражении мало мог принимать деятельного участия: здесь громила артиллерия и разили победоносные штыки пехоты нашей; впрочем, и нам доставалось, мы прикрывали артиллерию, что было весьма невыгодно, потому что в этом положении оскорбление принимается безответно, то есть должно, несмотря ни на что, стоять на своем месте неподвижно. До сего времени я еще ничего не вижу страшного в сражении, но вижу много людей, бледных как полотно, вижу, как низко наклоняются они, когда летит ядро. Как будто можно от него уклониться! Видно, страх сильнее рассудка в этих людях! Я очень много уже видела убитых и тяжело раненных. Жаль смотреть на этих последних, как они стонут и ползают по так называемому полю чести. Чт? может усладить ужас подобного положения солдату-рекруту? Совсем другое дело — образованному человеку: высокое чувство чести, героизм, приверженность государю, священный
долг Отечеству заставляют его бесстрашно встречать смерть, мужественно переносить страдания и спокойно расставаться с жизнью».
        Готовность спокойно расставаться с жизнью — это скоро стало для «товарища» Соколова привычным. Как-то раз граната разорвалась под брюхом у Алкида, однако в ту же секунду конь невероятным прыжком оказался поодаль — и его не задел ни единый осколок. В другой раз Алкид вывез темной ночью своего хозяина с поля боя и привез именно в расположение далеко отошедшего полка, спас Соколова от плена. В третий раз Соколов потерял его при отступлении и отыскал лишь чудом…
        «О прекрасный конь мой! — от души восклицала Наденька, в горькие минуты вспоминая, что она, оказывается, не удалой гусар, а просто глупая женщина. — У какой взбалмошной дуры ты в руках!»
        Случайная гибель Алкида стала для нее страшным ударом. С трудом пережив утрату и мучаясь от животной глупости других лошадей (в Алкиде Соколов всерьез подозревал разум более чем человеческий!), товарищ наш заново обвыкается со службой. Идет время, которое, как известно, все лечит, и искательница приключений начинает настолько осваиваться с походной жизнью, что у нее пробуждается честолюбие: «Неужели я буду всю жизнь простым солдатом?!»
        А между тем Соколов не знал, какие тучи сгущались над его головой.
        Уже с год назад Наденька написала письмо отцу, чтобы известить, что жива и здорова, сражается на благо Отечества. Дуров, который только недавно похоронил жену, попытался разыскать любимую дочь. Для этого он обратился с просьбой к самому государю. Протекцию оказал брат, живущий в Петербурге, и вот что из этого вышло.
        Полковник начал издалека расспрашивать Соколова, согласны ли были его родители на военную службу. Затем появился унтер-офицер и привез приказ явиться в штаб в Витебск, причем у Соколова отобрали новую лошадь, седло, пику, саблю, пистолеты… Он не знал, что думать. Тем паче что любопытные взгляды устремлялись к нему со всех сторон. Особенно болезненно воспринимает он теперь ставшие было привычными прозвища: гусар-девица, улан-панна… Трактирщица, у которой поселяется Соколов, говорит, что если он позволит себя зашнуровать в корсет, то она держит пари на весь свой трактир против одного злотого, что во всем Витебске нет ни одной девицы с такой тонкой талией, как у него. С этими словами она принесла свой корсет, и тут Наденьке ничего не оставалось, как расхохотаться, ибо в этот корсет она могла поместиться даже не одна, а вместе с четырьмя дочками трактирщицы…
        На другой день «товарища» Соколова препроводили к самому графу Буксгевдену — главнокомандующему. Дрожащему от ужаса «товарищу» граф очень ласково сказал, что вызвал его по приказу государя. Если он думал этим успокоить юного воина, то ошибся: Соколов перепугался еще больше. А ведь впереди была поездка в Петербург в сопровождении Засса, флигель-адъютанта его величества… Бедняга Соколов простился бы с жизнью, когда бы все не обращались с ним с необычайной предупредительностью и заботливостью. И все же он продолжал готовиться к худшему.
        И вот позади долгий путь, и вот начинается аудиенция у Александра…
        Как только запинающийся Соколов явился в кабинет, император тотчас подошел к нему и схватил за руку. Говорил он негромко и так сочувственно, что бедняга Соколов начал понемногу приходить в себя:
        - Я слышал, что вы не мужчина, правда ли это?
        К такому повороту дела Соколов был не готов и едва не грянулся в самый обыкновенный дамский обморок. Не вдруг собрался он пробормотать:
        - Да, ваше величество, правда!
        Воцарилось молчание. Несколько минут император и «улан-панна» стояли, схватившись за руки, оба красные от смущения, и смотрели друг на друга с равным испугом.
        Наконец Александр справился с собой. Расспросив обо всем, что было причиною вступления Соколова в службу, император много хвалил его неустрашимость, говорил, что это первый пример в России, что все начальники отзывались о Соколове с великими похвалами, называя его храбрость беспримерной. Ему, Александру, очень-де приятно этому верить, и он желает сообразно этому Соколова… то есть мадемуазель… то есть рядового… наградить и с честью возвратить в дом отцовский.
        Он еще не закончил свою прочувствованную речь, как Соколов возопил от ужаса и рухнул к его ногам.
        - Не отсылайте меня домой, ваше величество! — взмолился он отчаянным голосом. — Не отсылайте. Я умру там, непременно умру! Не заставьте меня сожалеть, что не нашлось ни одной пули для меня в эту кампанию! Не отнимайте у меня жизни, государь! Я добровольно хотел ею пожертвовать для вас!
        Несчастный Соколов обнимал колени императора и рыдал, как девчонка.
        Ну да, а как иначе он мог рыдать?..
        Александр был тронут; он поднял Соколова и спросил изменившимся голосом:
        - Чего же вы хотите?
        - Быть воином! Носить мундир, оружие! — отрапортовала Наденька. — Это единственная награда, которую можете дать мне вы, государь! Другой нет для меня! Я родилась в лагере, трубный звук был колыбельной песнею для меня! Со дня рождения люблю я военное звание; с десяти лет обдумывала средства вступить в него; наконец достигла цели своей — одна, без всякой помощи. На славном посту своем поддерживалась одним только своим мужеством, не имея ни от кого ни протекции, ни пособия. Все согласно признали, что я достойно носила оружие, а теперь, ваше величество, хотите отослать меня домой! Если б я предвидела такой конец, то ничто не помешало б мне найти славную смерть в рядах воинов наших!
        Наденька говорила, сложив руки, как перед образом, и смотрела на императора глазами, полными слез.
        Александр слушал ее и тщетно старался скрыть, сколь он был растроган. Наконец Соколов умолк. Александр минуты две оставался как бы в нерешительности, потом лицо его осветилось.
        - Если вы полагаете, — промолвил он, — что одно только позволение носить мундир и оружие может быть вашей наградою, то вы будете иметь ее!
        Наденька затрепетала от радости. Император продолжал:
        - И будете называться по моему имени — Александров. Не сомневаюсь, что вы сделаетесь достойною этой чести отличностью вашего поведения и поступков; не забывайте ни на минуту, что это имя всегда должно быть беспорочно и что я не прощу вам никогда и тени пятна на нем!..
        Итак, авантюра Наденьки Дуровой получила высочайшее благословение и официальный статус.
        Александр умел разбираться в людях и никогда не раскаялся в том, что доверился этой перепуганной, рыдающей искательнице приключений. И знак отличия Военного ордена[13 - Так назывался солдатский Георгиевский крест.], врученный ей за то, что она спасла жизнь офицеру на поле боя (первый и последний, врученный женщине!), носила с честью. Александрова, получившего чин корнета, зачислили в Мариупольский гусарский полк, из которого он ушел спустя три года только для того, чтобы не поставить в неловкое положение влюбленную в него полковничью дочку. Такому обостренному чувству чести мог бы позавидовать любой мужчина!
        Разумеется, ее тайну никто не выведал. Офицеры относились по-прежнему к Александрову как к мужчине и выговаривали, как всем:
        - Вы упали с лошади! Только вместе с лошадью может упасть гусар, но никогда с нее!
        Никого особенно не удивляло, что «мальчишка» чрезмерно стыдлив и предпочитает купаться в речке не в компании товарищей, а поодаль, и то если рядом нет никого. Мало ли какие чудачества бывают у людей. Главное, он хороший товарищ и храбрец, а там хоть трава не расти!
        Между прочим, воинская служба несколько примирила Александрова с женщинами. Не то чтобы он перестал их бояться: стоило женщине посмотреть на него пристально, как он начинал краснеть и приходил в замешательство: ему казалось, что взгляд ее проницал его, что она по одному виду его угадывает его тайну, и он в смертном страхе спешил укрыться от ее глаз. Однако жены и дочери военных — «женщины полковые» — снискали его уважение и расположение. У них не было ни причуд, ни капризов, они всегда добры, всегда обязательны, веселы, любят ездить верхом, смеяться, танцевать…
        И все-таки воротиться в прежнее женское состояние Александров не желал ни за какие коврижки! Довольно того, что порою он встречался с людьми, которые с жаром описывали направо и налево знаменитого улана Амазонку, которой протежировал сам государь! Один комиссионер рассказывал, что сам видел Амазонку:
        - Она очень смугла, но имеет свежий цвет и кроткий взгляд, впрочем, для человека непредупрежденного в ней не заметно ничего, что обличало бы пол ее, она кажется чрезвычайно еще молодым мальчиком.
        Услышав это, Александров, сидевший в темном углу, не удержался, чтобы не спросить:
        - Узнали бы вы эту Амазонку, когда б ее увидели?
        - О, непременно! — был ответ. — Мне очень памятно лицо ее; как теперь гляжу на нее; где б ни встретил, тотчас бы узнал.
        - Верно, память ваша очень хороша, — пресерьезно отозвался Александров…
        Однако с тех пор запало ему в душу, что вдруг да сыщется человек, который узнает в нем девицу? Румянец на его нежных щеках и впрямь был девичий. И спросил он у полкового лекаря, не знает ли он, как избавиться от лишнего румянца?
        - Очень знаю, — отвечал тот. — Пейте больше вина, проводите ночи за картами и в волокитстве. Через два месяца этого похвального рода жизни вы получите самую интересную бледность лица.
        По счастью, у Александрова хватило ума не воспользоваться этим советом, и он по-прежнему приводил в восторг девиц своей тонкой талией, румянцем и маленькими, изящными руками и ногами, а также смешил их тем, что краснел — как девочка! — при каждом грубом слове. Да вот еще усы у него никак не росли, оттого товарищи в шутку называли его лапландцем.
        А между тем глухой, невнятный слух о существовании Амазонки продолжал носиться по армии. Все говорили об этом, но никто ничего не знал. Все считали возможным, но никто не верил. Александрову не один уже раз рассказывали его собственную историю со всеми возможными искажениями: один описывал Амазонку красавицей, другой уродом, третий старухою, четвертый давал ей гигантский рост и зверскую наружность… И так далее.
        Судя по этим словам, Александров мог быть уверен, что никогда ничьи подозрения не остановятся на нем, — и спокойно продолжал сражаться дальше.
        За годы службы к формуляру «товарища Соколова», ныне Александрова, было добавлено, что «в Пруссии противу французских войск в сражениях за отличность награжден знаком отличия военного ордена Св. Георгия 5-го класса».
        Когда началась Отечественная война 12-го года, Александров был уже подпоручиком Литовского уланского полка, и с этим полком он прошел весь путь русской армии от границы до Тарутина. Формуляр гласит:
        «1812 года противу французских войск в российских пределах в разных действительных сражениях участвовал. Июня 27-го под местечком Миром, июля 2-го под местечком Романовом, 16-го и 17-го под деревнею Дашковкою, августа 4-го и 5-го под городом Смоленском, 15-го при деревне Лужках, 20-го под городом Ржацкою Пристанью, 23-го под Колоцким монастырем, 24-го при селе Бородине, где и получил от ядра контузию в ногу».
        После Бородинского сражения Александров получил чин поручика, и в то время, как русская армия, оставив Москву, шла на запад, он служил ординарцем самого Кутузова.
        Подлечив немного контуженую ногу в родительском доме, он вернулся в армию и в составе своего полка участвовал в боях в Польше и Германии.
        В 1816 году — после десяти лет службы — Александров вышел в отставку в чине штабс-ротмистра.
        Пожив в Петербурге, затем в Сарапуле и Елабуге, «от нечего делать» Александров начал писать — сначала просто для того, чтобы отправить свои заметки Пушкину и дать ему материал для нового романа. Однако поэт пришел в такой восторг от этого материала и стиля, что в конце концов записки вышли под ее фамилией — Надежды Дуровой.
        Это произошло против ее воли — она-то хотела зваться Александровым до смерти! Она и после публикации не желала признавать своей женской сущности, от которой совершенно отвыкла. Ходила в мужском костюме и сердилась, когда ее называли Надеждой Васильевной или сударыней. Хорошо, что она так никогда и не узнала, что ее завещание, согласно которому ее должны были называть при отпевании Александром Александровичем Александровым, было нарушено священником: в панихиде ее поименовали рабой божьей Надеждой.
        А впрочем, ведь у амазонки и должно быть женское имя!
        Заговор между спальней и казармой (Елизавета Петровна)
        «Что происходит? Нет, этого не может быть! Это не со мной! Куда они несут меня? Во что я впуталась? Это ведь авантюра! Не сносить мне теперь головы! Все кончено для меня. Все кончено. Или… или все только начинается?!»
        Такими мыслями была обуреваема тридцатилетняя рыжеволосая женщина с испуганными и в то же время шальными голубыми глазами, смотревшая сверху на толпу гвардейцев, которые со всех ног бежали по раскисшей снежной грязи к Зимнему дворцу. Женщина не поспевала за ними: ноги ее скользили, юбки мешали, поэтому гвардейцы подняли ее на руки. Их невозможно было остановить, ее запоздалые страхи, последние всполохи осторожности, смутные, ненужные сейчас воспоминания не поспевали за ними так же, как не поспевали ее маленькие башмачки за тяжелыми сапогами гвардейцев…

* * *
        - Ой господи! Спасите! Спасите меня!
        Истошный женский крик вспорол жаркую, душную тишину тесной опочивальни. Почти тотчас скрипнула дверь, и тьму рассеял зыбкий огонек свечи. Мягко прошуршали по деревянному полу расшлепанные старые валенки, раздался сонный мужской голос:
        - Тише, лебедушка моя белая. Угомонись! Ну чего ж ты так кричишь-то, Лизонька, душенька? Тише-тише!..
        Он разговаривал, будто с ребенком, и женщина, метавшаяся в своих перинах, подушках и одеялах, словно в оковах, наконец-то перестала вопить.
        - Опять что-то привиделось?
        - Привиделось, Васенька! — послышался дрожащий голос, перемежающийся всхлипываниями. — Будто ворвались они… с ружьями, с палашами. Вытащили меня из постели, поволокли, а там уже кандалы гремят…
        - Ну как же они к тебе ворваться могли, когда я — вон он, за дверью стерегу? — рассудительно проговорил Васенька. — Ни в коем разе им мимо меня тишком не пройти, да и пропущу ли я их? Костьми лягу, а к твоей милости шагу никому чужому не дам шагнуть. Иль не знаешь?
        - Знаю, — пробормотала она, всхлипывая все реже. — Знаю, а сны-то… с ними не сладишь!
        - Сладишь, Лизонька! — журчал, словно ручеек, Васенькин ласковый шепот. — Со всем на свете сладишь ты. И со снами страшными, и с неприятелями своими! Глядишь, еще и посмеешься над ними, еще их самих в страх вгонишь. Ух как затрясутся они, ух как взмолятся! Небось все лбы отобьют, земно тебе кланяясь: смилуйся-де над нами, Елисаветушка! Ну уж ты тогда сама решишь, казнить али миловать. Одно могу сказать: еще отольются им твои слезоньки.
        - Как же сладко поешь ты, Васенька! — прерывисто вздохнула женщина. — А все одно: страшно мне, маетно! Жарко натоплено, а все дрожь бьет дрожкою. Согрей меня, Васенька. А?
        - Воля твоя, лебедушка моя белая, — покорно отозвался Васенька, — как велишь, так и сделаю. — Проворно, нога об ногу, он сбросил валенки и мигом взобрался на высокую кровать, очутившись среди такого множества подушек, подушечек, вовсе уж маленьких думочек, что затаившуюся меж ними женщину пришлось искать ощупью. Впрочем, сие дело было для Васеньки привычное, и спустя самое малое время беспорядочная возня на кровати сменилась более размеренными движениями. Шумное дыхание любовников, впрочем, изредка перемежалось еще не утихшими всхлипываниями, как если бы женщина еще не вполне успокоилась и продолжала оплакивать свою долю.
        Женщиной этой была Елисавет, дочь государя Петра Великого. А мужчиной, который так привычно и ловко утишал ее ночные страхи, — дворцовый истопник Василий Чулков.
        Ей было не впервой принимать на своем ложе кого попало — от князей и высших военных чинов до истопников и простых гвардейцев. В этом смысле она вполне унаследовала пристрастия своей маменьки, которая, как известно, прошла путь от охапки соломы, на которой валял ее русский солдат, прежде чем попалась на глаза фельдмаршалу Шереметеву, затем — государеву фавориту Меншикову и лишь потом оказалась в постели русского царя Петра. Впрочем, императрица Екатерина Алексеевна, звавшаяся в незабытом прошлом Мартой Скавронской, норовила то и дело спрыгнуть с царского ложа и поваляться где придется — на кушетках, на коврах, а то и прямо на полу — то с прежним любовником своим Алексашкою, то с каким-нибудь новым любезным ее сердцу красавцем, желательно немецкого происхождения (она ведь и сама была далеко не русской!), например, с надменным Рейнгольдом Левенвольде или обворожительным Виллимом Монсом, а то и вовсе кто под руку попадется. Конечно, ей приходилось таиться от супруга, ибо месть его могла быть ужасна! Екатерина едва не простилась и с троном, и с головой за чрезмерно бурную интрижку с чернооким
красавчиком Виллимом, ну а ему пришлось-таки сложить свою гордую голову на плахе. Но уроки легкого поведения были прочно и на всю жизнь усвоены ее младшей дочерью Елисавет.
        Но сейчас дело было не только и не столько в этом самом легком поведении. Каждую ночь виделись Елисавет всевозможные страсти и ужасти, каждую ночь донимали ее кошмары: а ну как надоест императрице Анне Иоанновне (или сменившей ее правительнице Анне Леопольдовне!) терпеть на задворках двора забытую всеми царевну? А ну как прослышит о том, что многие люди, недовольные засильем немцев при дворе бывшей курляндской герцогини и ее племянницы, нежданно-негаданно вознесенных судьбой на российский трон, все чаще с надеждой обращают взоры в сторону дочери Петра Первого? А ну как дойдут до двора разговоры, в которые все чаще пускается преданная — и, такое впечатление, поголовно влюбленная в Елисавет — гвардия: искра-де Петра Великого обречена на забвение, законная наследница престола, а ведь стоит ей сказать только слово, стоит только нас позвать…
        А ну как надоест правительнице терпеть под боком своим эту самую «искру», из которой вдруг да раздуется пожар, могущий спалить ее царствование? А ну как решит она эту «искру» погасить?
        И сбудется кошмарное видение: ворвутся в ночной покойчик Елисавет люди с ружьями и палашами, схватят под белы рученьки, отволокут в застенок — перепуганную, ничего не соображающую спросонок… Нет, не для того спал под ее дверью истопник Василий Чулков, чтобы в случае чего защитить царевну грудью и положить за нее жизнь (хотя отваги, преданности и отчаянного безрассудства у него вполне хватило бы, даром что истопник, а не гвардеец!), дав ей возможность бежать. Куда?! И далеко ли убежишь босая, в ночной сорочке? Нет, Васеньке следовало только лишь предупредить Елисавет о том, что к ней идут чужие, и дать ей возможность встретить опасность с тем достоинством и величавым спокойствием, какое подобало дочери Петра Великого.
        Хотя, наверное, те, кто явился бы к ней с предписанием отправить в крепость или в какой-нибудь дальний монастырь, немало удивились бы, встретив в ней спокойное достоинство, ибо этого свойства в ней никто не предполагал. Что при дворе, что за его пределами иначе как веселой потаскушкой царевну почти никто не называл. Другое дело, что одни произносили эти слова с осуждением, а другие — с явным одобрением.
        Царевна Анна, старшая сестра Елисавет, — та была совершенно другая. Скромница, умница — недаром, умирая в 1725 году, Петр в полубреду просил своих приближенных: «Отдайте все Анне», распоряжаясь, таким образом, сделать ее наследницей. Однако разумная и благонравная Анна уже была к тому времени замужем за герцогом Голштейн-Готторнским, а значит, воцарение ее означало фактическое воцарение ее мужа, поэтому ей пришлось отъехать вместе с ним в Голштинию — там она и померла вскоре после родов…
        Да, имя Анны то и дело всплывало, когда советники Петра спорили о том, кто взойдет на престол. Другими претендентами были Екатерина Алексеевна и внук Петра, тоже Петр Алексеевич, сын несчастного царевича Алексея. Назвать имя Елисавет никому и в голову не приходило.
        Не только потому, что в это время ей было всего лишь шестнадцать лет! Ее племянник Петр был значительно моложе. Но необходимо было слишком богатое воображение, чтобы представить Елисавет (ее иногда называли то ли насмешливо, то ли ласково Елисаветкой) на престоле. Вот в постели — это да, это пожалуйста, тут и никакого воображения тратить не надо.
        Именно в шестнадцать лет она отдала свое пылкое сердце и не слишком дорого ценимую невинность тридцатилетнему Александру Бутурлину, гоф-юнкеру ее двора. Прежде он был солдатом гвардии, определенным в Морской шляхетский корпус. Вышел оттуда мичманом и был взят царем Петром в денщики. Тогда-то и обратила на него внимание рано повзрослевшая девочка-царевна. Однако, прежде чем достаться ей, Бутурлин сделался предметом кратковременного увлечения Екатерины Алексеевны. Наконец императрица им прискучила — и определила ко двору дочери. И это называется — пустила козла в огород.
        Елисавет влюбилась смертельно и потеряла голову. Впрочем, она вообще ее легко теряла и никогда иначе, как смертельно, не влюблялась. Она находилась в таком угаре, что даже не сразу очнулась после смерти матери (Екатерина пережила мужа меньше чем на два года) и с трудом поняла, что она, Елисавет, больше не царская дочка. На престоле ее племянник — двенадцатилетний мальчишка, а она — просто какая-то там второразрядная принцесса.
        А она-то еще потешалась над сестрицей Анной, которая смиренно вышла замуж за своего унылого Карла-Ульриха! И что теперь? У Анны есть муж! Она герцогиня! А Елисавет?! Никому не нужное никто.
        Конечно, Екатерина прежде изо всех сил пыталась пристроить не только младшую, но и старшую дочь. Мечты ее простирались далеко — в Версаль! Нет, а в самом деле, что тут такого? Если она, лифляндская крестьянка, затем солдатская прачка, стала императрицей всея Руси, то почему ее дочери не сделаться королевой Франции? На всякий случай Елисавет быстренько познакомили с азами французского языка и выучили танцевать менуэт. В этом заключалось практически все ее образование — большего, по мнению ее заботливой матушки, невозможно было требовать от благовоспитанной принцессы!
        Между прочим, саксонский посланник Лефорт писал своему королю, характеризуя младшую дочь Петра: «Всегда в движении, беспечная, веселая, остроумная, казалось, что она родилась для Франции, ибо любит фальшивый блеск!»
        Но нет, она не родилась для Франции…
        В 1725 году Екатерина предложила свою дочь в жены Людовику XV (в крайнем случае, герцогу Орлеанскому). Французы пожали плечами. Они не собирались даже рассматривать вопрос о браке своего короля и принца с какой-то незаконнорожденной русской барышней. На всякий случай, чтобы не обидеть русских вообще и их представителя князя Александра Даниловича Меншикова в частности, французский посол Кампедон, якобы от имени своего двора, выдвинул как непременное условие переход невесты в католическую веру. Это считалось на Руси совершенно невозможным! К тому же разнесся слух о предполагаемом браке Людовика с англичанкой, потом с испанкой… У герцога Орлеанского тоже обнаружились какие-то обязательства. То есть кандидатура французского жениха отпала как бы сама собой. Кстати сказать, в конце концов Людовик женился на польке по имени Мария Лещинска. Елисавет потом всю жизнь втихомолку презирала его за это.
        После афронта со стороны Франции матушка Екатерина стала поскромнее. Теперь ее выбор пал на побочного (ну да пусть уж все будет по пословице: «Муж и жена — одна сатана!») сына курфюрста Саксонского Августа. Звали этого красавца Морис, был он мужественным и отважным, но пределом его мечтаний был курляндский престол, к которому Елисавет не имела отношения: сей престол был занят ее двоюродной сестрой, Анной Иоанновной. Поэтому, несмотря на весьма бойкое посредничество саксонского посланника Лефорта, который отлично относился к Елисавет, потому что она была красива, и весьма поэтично (хотя и с некоторой избыточной пылкостью!) описывал ее Морису: «Хорошо сложена, прекрасного роста, прелестное круглое лицо, глаза, полные воробьиного сока,[14 - Поколения и поколения историков головы сломали, пытаясь разгадать тайну сей метафоры!] свежий цвет лица и красивая грудь…» — так вот, несмотря на все эти эпитеты, Морис предпочел сделать предложение герцогине Курляндской. Сей брак тоже не сладился, но это уже совсем другая история.
        Разочаровавшись во французах и саксонцах, Екатерина стала поглядывать в сторону Германии. Анна замужем за герцогом Голштинским, почему бы не пристроить Елисаветку за его младшего брата?
        Этого брата звали Карл-Август, и он носил титул епископа Любекского. Несмотря на сие звание, как бы обязывающее к нравственной чистоте, он немедленно очаровался невестой, причем настолько, что соблазнился ее прелестями. Его трудно винить: устоять перед Елисавет было почти невозможно. Не стоит винить и ее: при развращенном дворе Петра и Екатерины можно было усвоить только самые приблизительные понятия о добродетели. Вдобавок невинность Елисавет уже была утрачена, а коли нечего терять, так чем дорожить? К несчастью, а может, и к счастью, Карл-Август вскоре умер. Елисавет горько его оплакивала — прежде всего потому, что другого высокородного жениха у нее на примете не было. Однако она навсегда сохранила самые нежные воспоминания о своем милом романе и именно поэтому через полтора десятка лет выбрала для будущего Петра III среди множества германских невест Софию-Фредерику-Августу Ангальт-Цербтскую, племянницу покойного Карла-Августа. Однако в ту пору, о которой мы сейчас рассказываем, до всего этого было еще далеко, как до луны, а потому и говорить об этом не стоит.
        Итак, Екатерина умерла, а Елисавет убедилась, что она одинока, бедна, никому не нужна и заботиться о ней некому! На троне — несмышленый мальчик…
        Насчет того, что она никому не нужна, Елисавет ошибалась. В ее сторону с большим интересом поглядывал Андрей Иванович Остерман, бывший во времена начального царствования Петра II его воспитателем, вице-канцлером и фактическим главою государства. Его немало смущала путаница с вопросами престолонаследия в России, он опасался, что дети Петра Великого в конце концов начнут тягаться с его внуком. Этого вполне можно было избежать, если решить дело полюбовно — причем в самом прямом смысле слова. Остерман задумал женить двенадцатилетнего императора на его семнадцатилетней тетушке Елисавет.
        Если Петр и мог зваться несмышленышем, то уж недоростком его никто не посмел бы назвать! Он выглядел на пятнадцать, а жизненная хватка и страсть к недозволенным удовольствиям делали его еще старше. Просвещением его занимался величайший потаскун того времени — молодой князь Иван Долгорукий, которому Петр доверял больше, чем себе самому. И, как это часто бывает с молоденькими мальчиками, его неодолимо тянуло не к своим ровесницам, а к более опытным особам — к женщинам постарше. Елисавет отвечала его идеалу блестяще!
        Итак, перед ней забрезжил шанс вернуть то, что она утратила со смертью отца и матери. Однако по уму семнадцатилетняя тетушка недалеко ушла от своего двенадцатилетнего племянника! Честолюбие и тщеславие ее дремали, вернее, их вполне удовлетворяли не высокие титулы, а победы над мужчинами. В этом смысле ею не надо было руководить. Петр моментально влюбился по уши! И неведомо, чем бы закончился этот скороспелый роман, однако в ту пору верх над Остерманом начал всевластно одерживать Александр Данилович Меншиков. Его даже как-то неловко называть расхожим словом «временщик», настолько постоянной величиной сделался он в Русском государстве. Постоянной — и весьма влиятельной!
        Он очень хорошо относился к императрице Екатерине Алексеевне — еще бы, ведь она была произведением его рук! И к ее дочери Меншиков также был весьма расположен. Однако на троне рядом с юным Петром он желал видеть свою дочь Марию, а не какую-либо другую женщину. А потому тот, кто некогда звался Алексашкой, мгновенно устроил помолвку юного Петра и Марии, уверяя всех при этом, что такова была воля покойной императрицы.
        Елисавет, узнав об этом, почувствовала себя так, словно у нее из-под самого носа выдернули желанное лакомство. Причем она прекрасно понимала, что Петр равнодушен к слишком надменной, слишком сдержанной и ни капельки не влюбленной в него Марии. Ему нравились пылкие хохотушки вроде тетушки Елисавет, которая казалась влюбленной во всех мужчин на свете. Ее всегда влажно сияющие голубые глаза манили и обещали, ее рыжие волосы развевались, грудь волновалась… Словом, с ума сойти!
        И Елисавет принялась бороться. Нет, это была борьба не столько за Петра и за престол — дремлющее честолюбие и не слишком-то развитый ум царевны не были пущены в ход. Это была борьба против Марии Меншиковой. Вернее, против женщины, которая встала Елисаветке поперек пути.
        Чтобы одолеть соперницу, она пустила в ход весь свой арсенал. Она даже подружилась с серьезной (Елисавет считала ее безнадежно унылой!) сестрой Петра, царевной Натальей, которую юный император очень любил. Наталью за раннюю мудрость называли при дворе Минервой. Ну а Елисавет, само собой разумеется, досталось прозвище Венеры. И не зря! Она беззастенчиво кокетничала с Петром, разжигая в нем похоть с ловкостью записной потаскушки. Она не давала ему ни минуты покоя и отрывала от серьезных занятий и учебников, к которым безуспешно пытался приохотить будущего императора Остерман. Елисавет признавала не умственные, а лишь физические удовольствия. Прекрасная наездница, она сделала его заядлым охотником и любителем верховой езды. Перед ошарашенным Петром мелькала то стройная ножка Елисавет, то ее безупречно-тугие смугловатые груди, обнаженные низко вырезанным лифом почти до самых сосков. Она то шутливо скользила губами по губам племянника, то ерошила ему волосы, то задевала его лицо своими разлетающимися кудрями, а в танцах прижималась к нему так, что зазора между их телами совсем не оставалось и она могла
радостно ощущать, что мальчик моментально превращается в мужчину.
        Распалив его таким образом и распалившись сама (о, темперамент у нее был бешеный!), Елисавет проводила ночи в объятиях Бутурлина, в то время как Петр искал удовлетворения своим неистовым желаниям среди распутных девок, к которым его тайно водил Иван Долгорукий, становясь, таким образом, необходимым мальчику-правителю. Куда более необходимым, чем Александр, сын Меншикова. Алексашка подсовывал императору и сына, и дочь, даже не замечая, что Петр сторонится их и даже избегает. В конце концов все, связанное с Меншиковыми, стало юному царю невыносимо. И грянул гром.
        Да, кого боги хотят погубить, того они лишают разума. Всесильный Алексашка рухнул с высот, на которых считал себя непоколебимо утвердившимся. Лишенный чинов и званий, лишенный всего на свете, в одних сапогах, оставшись буквально в чем был, даже без пары сменного белья, он был загнан в далекий северный Березов, где умер спустя два года, едва пережив смерть своей дочери, государевой невесты Марии.
        Разумеется, интрига по свержению Меншикова разворачивалась в таких верхах, куда простушку Елисавет не пускали, и измышлялась такими титанами-авантюристами, по сравнению с которыми она была просто сама невинность. Однако Елисавет всю жизнь была убеждена, что противнейший Меншиков вместе со своей ледяной куклой Машкой были низвергнуты не без ее помощи. Что ж, отчасти так оно и было, потому что, когда б молодой государь не оказался распален страстью к Елисавет, он вряд ли поступил бы так беспощадно со своей нареченной невестой.
        Забавно: все вокруг про себя и вголос называли Елисавет шлюшкой да потаскушкой. Она давала для этого все основания! И все же не пустила в ход свой последний козырь, чтобы одним махом вернуть себе все утраченные со смертью родителей позиции и штурмовать твердыню трона. Для достижения сего необходимо было только одно: затащить племянника в постель. Именно этого Елисавет не сделала.
        Почему? Предпочитала более взрослого и опытного любовника? Опасалась потерять Бутурлина, которого между делом ввела в государево окружение? (В своих донесениях саксонский посланник Лефорт называет его «министром священных тайн развлечений императора».) Или все, что она могла вытерпеть от Петра, — это нескромные взгляды и мимолетные касания, а на большее решиться ей было противно? Или ей просто нравилось кружить ему голову, и она ждала, чтобы мальчик повзрослел? А потому беззастенчиво кокетничала на его глазах то с Бутурлиным, то с Ванькой Долгоруким, даже в голову не беря мысль о том, что это слишком больно ранит Петра, что не одна же она красавица при дворе и не одной же ей хочется сделаться императрицей.
        Будь у нее в голове хоть капля разума, она вела бы себя хоть чуть-чуть иначе. Будь у нее в голове хоть капля разума, она не забеременела бы!..
        Нет, не от Бутурлина — в очередном приступе ревности Петр сообразил, что его пассия обманывает его на глазах у всех, и отправил — собственно говоря, сослал! — «министра священных тайн развлечений» в Киев, где тому пришлось пробыть несколько лет. Но если кто-то думает, что Елисавет смертельно опечалилась, он ошибается. Свято место не бывает пусто, а спать в одиночестве Елисавет отвыкла очень давно. Место Бутурлина заступил другой красавец. Это был троюродный брат Елисавет Семен Кириллович Нарышкин. Он был на год младше кузины, тем паче — младше Бутурлина, однако выгодно отличался от него. Александр Борисович был добрый малый, весельчак, что называется, рубаха-парень — мушкетер, гвардеец, он сразу хватал милую женщину на руки и волок в укромный уголок, где приступал к боевым действиям, даже не озаботясь нежным словцом. А потом одобрительно похлопывал царевну по голеньким пухленьким ляжкам, словно это была норовистая, с трудом объезженная лошадка.
        Семен Кириллович был совершенно другим. Про него говорили, что в его красоте (а он и впрямь был удивительно красив!) соединялись внешний облик утонченного барина, чрезвычайное изящество и княжеское великолепие. Его не зря сравнивали со знаменитым французским щеголем минувшей эпохи — эпохи Людовика XIV — шевалье Лозеном, в которого была до безумия влюблена Великая Мадемуазель — кузина Короля-Солнце — и которого она заполучила в мужья только на склоне жизни.
        Елисавет была не столь терпелива. Едва запорошило первым ноябрьским снежком 1728 года след уехавшего в Киев Бутурлина, как она принялась отчаянно кокетничать с Нарышкиным. Утонченный кавалер, Семен Кириллович был немало огорчен, что не мог долго, как и подобает истинному кавалеру, вести осаду неприступной Прекрасной Дамы. Какая там осада, его самого взяли нетерпеливым штурмом! Однако он несколько откорректировал интимные пристрастия Елисавет, привил ей вкус не только к неутомимым и длительным скачкам, но также и к затейливым фигурам «верховой езды», а также приучил перемежать любовные ласки стихами и изысканной музыкой. Вдобавок ко всем своим достоинствам Семен Кириллович был недурной стихотворец и приличный музыкант. В его нежных, но чувственных руках Елисавет пела от счастья, словно флейта, и в угаре страсти даже не сразу заметила, что некоторые дни ее женского календаря никак не наступают.
        О ее связи с Нарышкиным, само собой разумеется, стало известно императору. Семену Кирилловичу было предписано немедля отправиться в путешествие. Поскольку он приходился дальним родственником также и юному царю Петру, с ним обошлись милостивее, чем с Бутурлиным, и не закатали в киевскую глухомань, а отправили в Париж, где он довольно долго прожил под фамилией Тенкин и выполнял дипломатические поручения. Семен Кириллович был, кроме всего прочего, очень умен и потому оказался полезен России даже тогда, когда ее отношения с Францией казались безнадежно испорчены.
        Итак, Нарышкин отбыл в Париж, Елисавет осталась одна. Одна — и беременна…
        Это было последней каплей, погасившей любовь к ней Петра. Страсть стала угасать еще некоторое время назад, когда тщеславный, избалованный мальчик понял, что не желает быть игрушкой в руках своей беззастенчивой тетки. Ревность одолела любовь и убила ее. К тому же в это время на свободное место на троне проворные руки стали подталкивать другую женщину.
        Это была дочь ближайшего к Петру человека — князя Алексея Григорьевича Долгорукого. Звали ее Екатериной, она была одной из красивейших женщин своего времени, однако Петр долгое время оставался к ней совершенно равнодушен. Своей холодностью и надменностью она напоминала ему Марию Меншикову. Однако Екатерина вовсе не была холодна по натуре. Но все ее чувства были отданы щеголю и красавцу Альфреду Миллесимо, секретарю австрийского посольства и родственнику австрийского посла Вратислава. Молодые люди были помолвлены, однако отец Екатерины спохватился, что вполне может устроить дочери другой, более выгодный брак. Уж, наверное, есть разница: быть австрийской графиней или русской императрицей!
        Миллесимо вернули слово и отказали от дома, а когда он попытался увидеться с Екатериной, едва не выслали из России.
        По сути дела, Екатерина Долгорукая попала в такую же историю, как Елисавет: она могла взобраться на вершины власти только с помощью мальчишки, к которому была, мягко говоря, равнодушна. Разница между нею и Елисавет была только в темпераменте. То есть в одной он переливался через край, другая была внешне сдержанна. Да и тщеславия у Екатерины было не в пример больше, чем у беспутной Елисаветки. Кроме того, у дочери Петра Великого не имелось никакого наставника, и приходилось полагаться на свою не слишком-то разумную голову. А с Екатерины глаз не спускал ее деспотичный и властолюбивый отец. Точно так же он не спускал глаз и с Петра. Беспрестанно приглашал его в свое имение в Горенки, где все охотились, скакали верхом да бражничали: то есть занимались любимым времяпрепровождением государя. Остерман, который в союзе с Долгоруким свалил Меншикова, чтобы получить молодого императора в свое полное и единоличное распоряжение, хватался за голову. Однако он не знал, что главный удар был еще впереди. В один из октябрьских дней 1729 года Петр вернулся в Москву мрачнее тучи и сообщил, что женится на Екатерине
Долгорукой.
        Ходили слухи, что предприимчивый папенька просто-напросто подложил свою не в меру тщеславную и уже давно не девственную дочь в постель пьяного императора. То есть Петру, застигнутому поутру рядом с Екатериною, просто ничего не оставалось делать, как жениться на ней.
        Елисавет узнала о случившемся между двумя приступами тошноты: беременность ее протекала на редкость тяжело. И ведь это надо было таить от всех! Между тем все об этом знали и похихикивали над Елисавет — кто открыто, кто втихомолку. Словом, такой несчастной она себя давно не чувствовала. Особенно когда тщилась затянуть в корсет талию, которая полнела день ото дня…
        Она отяжелела и отупела. Ей хотелось только, чтобы все это поскорей кончилось. Ей сейчас было не до удовлетворения собственного тщеславия. От мыслей о престоле, о глупом Петре, о наглой Катьке Долгорукой воротило с души, как от запаха прогорклого масла. Самым тяжким испытанием для нее явилось пребывание на официальном обручении, где ей пришлось смотреть на ненавистную Долгорукую как бы радостными глазами и заверять соперницу в своей преданности.
        С явным усилием выпрямившись после реверанса и поцелуя руки государевой невесты (да, пришлось пройти даже через это!), Елисавет увидела желчную, недовольную физиономию Остермана — и ей немножко полегчало на душе при мысли, что и ему так же солоно, как ей. Она по-прежнему видела в Остермане союзника и надеялась в случае чего на его поддержку. Между тем Андрей Иванович, который был по своей натуре истинным флюгером, давно уже отвернулся от дочери Петра Великого, в коей видел только распутную девку, не более того. Симпатии его теперь клонились к другой стороне, но пока что он таил их весьма тщательно.
        Конец 1729 года прошел для Елисавет в глубочайшем унынии. Она словно бы впала в спячку, однако в первых же числах января ее разбудила поразительная новость: Петр простудился и умирает! Народ, любивший своего юного государя с тем пылом, с каким всегда любили своих властителей простодушные и наивные русские, веками верившие в доброго царя, день и ночь толпился у Кремля, молился, надеялся на лучшее. Однако сын злополучного Алексея Петровича, видимо, так же, как и отец, не был создан ни для счастья, ни для долгой жизни. Он умер (загадочная это история — его смерть!), и русский престол освободился для…
        Для кого?!
        Иван Долгорукий попытался выкрикнуть на престол сестру свою Екатерину, однако его никто не поддержал.
        Остерман интриговал в пользу онемечившейся герцогини Курляндской Анны Иоанновны. И для него, и для всей многочисленной немецкой партии в России это был самый лучший, самый желанный вариант. Собрался Верховный совет. Решили звать Анну Иоанновну на царство, принудив ее подписать «кондиции», ограничивавшие ее власть.
        А кого еще было сажать на престол? Анна Петровна, старшая дочь Петра Великого, год как умерла в своей Голштинии. О Елисавет, самой ближней, самой законной наследнице престола, даже не упоминали. Позднее фельдмаршал князь Василий Владимирович Долгорукий скажет: «В то время как император Петр Второй скончался, хотя б и надлежало ее высочество к наследству допустить, да как ее брюхатую избрать?»
        Да, от этого факта никуда нельзя было деться. В ночь с 18 на 19 января, как только Петр умер, лейб-медик Елисавет француз Арман Лесток, все это время ошивавшийся в царском дворце в ожидании новостей, помчался в Александрову слободу, где в то время жила Елисавет, ворвался к ней в спальню, разбудил и принялся уговаривать показаться народу, заявить о своих правах. Елисавет не согласилась даже выйти из спальни.
        - Куда мне с таким брюхом? — уныло сказала она Лестоку, опуская глаза на свою раздавшуюся талию…
        Однако дело было не только в талии. Как это ни удивительно слышать, Елисавет за время своего вынужденного затворничества немало поумнела. И поняла: ей бессмысленно сейчас мечтать о престоле. Кто ее поддержит? Народ? Вряд ли. Народ ненавидел ее мать, обрусевшую немку, ее откровенно честили шлюхой. Для знати Елисавет — шлюхина дочка, вдобавок незаконная. Духовенство никак не может опомниться после тех моральных и физических порок, которым подвергал его отец Елисавет, здесь она тоже не найдет поддержки. Вот разве что Феофан Прокопович на ее стороне. Так ведь что он один может? Среди иностранцев сторонников у нее почти нет: граф Вратислав, австриец, вот и все, а прочие знай высмеивают ее в своих донесениях, перебирают имена ее любовников. Гвардия — вот где ее любят. В том смысле, что у нее там есть несколько любовников. Но этих трех-четырех храбрецов мало. Вот кабы она могла поднять в свою поддержку полк!.. Не может. Значит, и говорить нечего, и мечтать не о чем.
        Она отвела глаза, и Лесток понял, что ничего не получится. Авантюристка из Елисавет никакая. Да и вообще — разве бывают беременные авантюристки?..

* * *
        Этот разговор он вспомнит позднее — спустя десять с лишком лет! — когда однажды Елисавет ворвется к нему ноябрьской ночью 1741 года, только что вернувшись с придворного куртага: дрожащая, перепуганная до смерти, с огромными, остановившимися глазами — и выпалит:
        - Все кончено! Все погибло! Она все знает!
        Она — это была Анна Леопольдовна, мать наследного императора Ивана V Антоновича, за его малолетством ставшая правительницей. Это Лесток понял сразу. Но что же, в конце концов, стало известно Анне?
        Не сразу Елисавет смогла говорить связно. Пришлось дать ей водки. Эту дочь отъявленного пропойцы и полковой шлюхи лучше всего успокаивали именно простые народные — солдатские! — средства. Наконец зубы Елисавет перестали стучать, она перестала трястись и рассказала, что именно произошло на том куртаге, после которого все переменилось в ее жизни.
        Правительница Анна Леопольдовна подошла к своей молодой и красивой тетушке и сказала, глядя свысока — хотя ростом она была пониже Елисавет, однако мгновенно усвоила себе все манеры, приличные государыне:
        - Что это значит, матушка?! Слышала я, будто вы, ваше высочество, имеете корреспонденцию с армией неприятельскою[15 - Анна имела в виду шведские войска, которые в это время стояли на границе с Россией.] и будто ваш доктор ездит к французскому посланнику и с ним неприятелю способствует? Советуют мне немедленно арестовать вашего лекаря Лестока. Я всем этим слухам о вас не верю, но надеюсь, что если Лесток окажется виноватым, то вы не рассердитесь, когда его задержат!
        Елисавет чуть не рухнула в обморок. Арест Лестока, пытки, которые невозможно выдержать… Он проговорится о том, что Елисавет мечтает о троне! Проболтается, что француз Шетарди, шведский посланник Нолькен, молодой граф Михаил Воронцов, а прежде всего — он сам, Арман Лесток, пробуждают в ней честолюбивые мечты! Пока это только мечты, но мечты изменнические, поэтому и из-за них можно быстренько проститься со свободой, а то и с жизнью…
        Елисавет удержалась от обморока только каким-то чудом и заодно удержала себя от того, чтобы не пасть на колени перед правительницей и не начать каяться во всех грехах чохом. Она принялась оправдываться и делала это так жарко, так убедительно — ну еще бы, станешь убедительной, спасая жизнь, которая буквально повисла на волоске! — что любой профессор элоквенции[16 - Красноречия.] немедленно снял бы со своей лысой головы и возложил на ненапудренные волосы царевны свою профессорскую шапочку с кисточкой — в знак восхищения ее талантом.
        На счастье и свою беду, Анна была доверчива. Она обняла свою насмерть перепуганную тетушку, успокоила ее — и моментально забыла о неприятном разговоре. Ей самой было о чем горевать. Морис Линар, саксонский посланник и любовник правительницы, отбыл в Дрезден испросить дозволения оставить посольскую деятельность и перейти в русскую службу. Такова была воля ошалевшей от любви правительницы, с которой саксонский двор спорить не собирался.
        До Елисавет, между прочим, доходили слухи, будто Линар остерегал правительницу на ее счет. Накануне отъезда он даже потребовал от Анны арестовать Елисавет. Однако любовь сделала правительницу слишком благодушной, и опасность на некоторое время отвернула от Елисавет свой рыкающий зев.
        Вот тогда Лесток и нарисовал царевне картину ее ближайшего будущего. Причем нарисовал в буквальном смысле слова: взял перо и, разрывая от поспешности бумагу, намалевал на двух игральных картах две картинки. На одной была изображена корона, а на другой — монашеский клобук, над которым покачивалась петля. И пока Елисавет переводила глаза с одной картинки на другую, как бы выбирая для себя наиболее предпочтительный исход (обе возможности так или иначе означали для нее смерть!), он и вспомнил ее уныло опущенную голову, печальный взгляд, устремленный на живот, и безнадежный голос:
        - Куда мне с таким брюхом?..
        Что же она ответит сейчас? Какую судьбу выберет для себя? Согласится ли участвовать в авантюре, которая может возвести ее на трон, но может привести и прямиком на плаху?..
        Но тогда, в январе 1730 года, до этой судьбоносной ночи было еще далеко.

* * *
        …О дальнейших событиях, которые происходили в Петербурге после смерти юного императора, Елисавет узнавала только из чужих уст. Похоронили Петра. На престол взошла Анна Иоанновна. Первым делом она разорвала пресловутые «кондиции» и сделалась самовластной императрицей. И «верховникам», которые пытались ограничить ее власть, и тем, кто противился ее вступлению на престол, пришлось дорого заплатить за это. Тяжелее всех пострадали многочисленные Долгорукие: кто казнен, кто сослан. По злой иронии судьбы, Алексей Григорьевич с семейством, в числе коего были Екатерина и Иван, обрученная невеста и фаворит бывшего государя, отправился в тот самый Березов, куда их общими стараниями не столь давно был загнан несчастный Алексашка Меншиков.
        Услышав о расправе со своими недоброжелателями Долгорукими, Елисавет должна была, наверное, позлорадствовать. Однако она залилась слезами и никак не могла успокоиться — особенно после того, как узнала, что Екатерина-то, оказывается, пустилась в путь беременной от своего юного жениха и в марте месяце, еще не доехав до Березова, родила мертвого ребенка.
        Плакала Елисавет и от жалости к несчастной красавице, от которой удача точно так же отвернулась, как и от нее самой. Но куда больше слез пролила она от страха.
        Она и не подозревала в своей двоюродной сестрице Анне Иоанновне, дочери старшего брата отца, такой жестокости! Эта не слишком далекая толстуха, киснувшая в своей невыносимо провинциальной Митаве, оказалась истинной палачихой. Злополучные Долгорукие были, конечно, с точки зрения Елисавет, преизрядные сволочи, однако столь беспощадной кары они не заслужили. А может быть, Анна Иоанновна вообще скора на расправу? Вон как обошлась с «верховниками», которые не то что покушались на ее власть — просто пытались ее ограничить! Что же она сделает с той, которая по праву стоит к трону гораздо ближе ее? Что она сделает с Елисавет, если только заподозрит в ней соперницу в борьбе за власть?
        Страшные картины возникали в голове. Ссылка в Сибирь? Монастырское вечное заточение? Каземат, из которого она никогда не выйдет? А то и принародная казнь — якобы за участие в каком-нибудь выдуманном заговоре? Или — все-таки не совсем удобно казнить публично двоюродную сестру — к ней тайно явится подосланный убийца?
        И Елисавет поняла, что единственное спасение для нее — затаиться. Надо во что бы то ни стало убедить Анну в своем миролюбии, в преданности, а главное — в своей глупости и легкомыслии. Ей надо спрятать в карман свои авантюрные наклонности, свое яростное желание участвовать в решении чужих судеб. Она и со своей-то судьбой никак не может разобраться!
        Надо притихнуть. Затаиться. Анна должна поверить, что Елисаветка — круглая дура, которая и не помышляет о престоле, а думает только о своих удовольствиях.
        Вдобавок ей и впрямь хотелось утешаться, хоть как-то развеивать свое горькое одиночество…
        Втихомолку родив сына (роды приняла некая особа по имени Яганна Петровна Шмидт, которая оказывала подобные тайные интимные услуги еще императрице Екатерине; она же переправила ребенка в простую семью, где он вырос, не зная о своем происхождении, совершенно забытый своей легкомысленной матерью), Елисавет надеялась отсидеться в любимой Александровой слободе. Здесь у нее были подружки среди крестьянок, с которыми она общалась как с равными. Каталась с ними с гор на санях, и так же истошно визжала, и так же с удовольствием валялась в сугробах. Как ни бедна она была (а денег на ее содержание отпускалось настолько мало, что не на что было заказывать новые платья, оттого Елисавет зимой и летом ходила в одном и том же простеньком беленьком платье из тафты, подбитом черным гризетом: чтоб не пачкалось по подолу), а все же хватало на простенькие лакомства для этих подружек: изюм, орехи и пряники. Девки учили ее петь крестьянские песни и плясать. К пению Елисавет была не слишком способна, зато танцевать любила самозабвенно, и, мечтая о недоступных ей балах, она вовсю отплясывала на вечорках и упивалась
восхищенными взглядами молодых деревенских красавцев.
        Вскоре по велению Анны Иоанновны пришлось переехать в Петербург. Правительница решила, что опасная соперница (она все еще видела в Елисавет опасную соперницу!) должна быть у нее на глазах. На тот случай, если предпримет какую-нибудь попытку заговора. Чтобы комплот[17 - Заговор.] сразу раскрыть, а Елисаветку — либо в монастырь, либо на виселицу!
        Конечно, Анна Иоанновна была особа подозрительная, однако приказ Елисавет переехать в Петербург правительница измыслила не сама — отправила его по настоятельному совету своего любовника Эрнста Бирона. Нет, умнейший и хитрейший из всех курляндских конюхов отнюдь не подозревал во фривольной дочери Петра Великого талантов заговорщицы. Но не мог же он признаться своей венценосной подруге, от которой зависело его благосостояние, положение и будущее, что он хочет видеть Елисавет как можно чаще, потому что неравнодушен к ней. Бирон прекрасно понимал, что никакой возможности заполучить Елисавет в свою постель у него нет — при малейшем подозрении и с головой можно проститься, Анна была кошмарно ревнива! — однако пересилить желание видеть ее не мог.
        Ну что ж, Елисавет подчинилась приказу и прибыла в столицу. Ее поселили в доме, стоявшем почти на окраине города. Она и в Петербурге меняла любовников как перчатки, так что этот дом в конце концов приобрел дурную славу.
        Бирон бесился от ревности, и более всего потому, что не имел на эту ревность никакого права. На всякий случай он установил за Елисавет строжайшую слежку и методично, с истинно немецким упорством выкорчевывал, выпалывал из ее окружения всех, в ком подозревал близких и дорогих ей людей.
        Анна Иоанновна тоже ревновала Елисавет — слава богу, о тайной страсти Бирона она не догадывалась, иначе в истории России императрицы Елизаветы Петровны не было бы: Анна непременно сжила бы ее со свету! Государыня просто-напросто завидовала Елисавет, ибо та считалась признанной красавицей, и даже испанский посол де Лириа, ненавидевший и презиравший ее, признавал, что она неотразима.
        Да что де Лириа! Это признавали даже китайцы!
        Однажды при дворе появилось китайское посольство. У китайцев были плоские, блинообразные желтые лица. Одеты гости были презабавно: вместо шляп какие-то черненькие домики с шариками, а вместо штанов юбки. Потом, правда, оказалось, что это все же не юбки, а шаровары в сажень шириной, еще и пошире запорожских! Императрица Анна Иоанновна сначала пялилась на гостей, а потом вдруг возьми да и спроси, которую из присутствующих здесь дам они считают самой красивой.
        Толмач помялся, однако все же перетолмачил вопрос. Старший китаец не замедлился с ответом:
        - В звездную ночь трудно сказать, которая из звезд самая блестящая!
        Анна Иоанновна этим не удовольствовалась. Во что бы то ни стало хотела, чтобы китаец указал на нее! Однако тот поклонился Елисавет и сказал, что считает ее самой красивой. Одна беда — у нее слишком большие глаза. А впрочем, это даже хорошо, иначе-то никто не остался бы в живых при виде такой красоты!
        Разумеется, императрицу сей роскошный комплимент разъярил… Это было еще одной каплей в чаше ее ненависти к Елисавет, которая изливалась на тех, кто служил ей.
        Внезапно учинили обыск у Ивана Петрова, регента хора Елисавет (она была большой любительницей музыки), и нашли загадочные и опасные бумаги: письмо о возведении кого-то неведомого на престол российской державы и отрывок какой-то пьесы о принцессе Лавре. Регент был схвачен и препровожден в Тайную канцелярию. Однако на допросе клялся и божился: письмо вовсе не письмо, а слова из хорала, который исполнялся в день тезоименитства Анны Иоанновны.
        Императрица напряглась — и припомнила, что да, пелись в ее честь такие слова… Пьеса же о принцессе Лавре предназначалась для домашней постановки. Беда прошла стороной — регенту поверили.
        Вскоре разразилась гроза над головой преданной Яганны Шмидт. Она имела неосторожность нелицеприятно отозваться о Бироне. Яганна отведала плетей и отправилась в монастырь. Анну Иоанновну весьма интересовало дознание. Ходом его она осталась не слишком-то довольна и заявила, что высечь и отправить в монастырь следовало не какую-то там служанку, а саму Елисавет, которая ведет себя как отъявленная распутница.
        Да, Елисавет снова дала повод смаковать подробности своей личной жизни!
        Ее нового любовника звали Алексей Шубин. Он был прапорщиком лейб-гвардии Семеновского полка, где произведен был в унтер-офицеры, а потом в прапорщики. В полковых казармах его и увидела Елисавет.
        Надо сказать, что по прошествии времени в этих казармах у царевны появилось множество друзей. Строго говоря, гвардия — это было общество, в котором она вращалась, и это общество теперь было ей предано, обожало ее.
        Для гвардейцев ничего не значило, что отец женился на ее матери уже после того, как родилась Елисавет. Женился все-таки! Главное, что она — дочь Петра!
        Елисавет отвечала любовью на любовь. Она крестила солдатских и офицерских детей (за что ее почтительно называли «матушкой»), она строила глазки статным воинам, она танцевала с ними и кружила им головы, она выбирала из их среды любовников…
        Веселый, неутомимый плясун и еще более неутомимый кавалер, Алексей Шубин оказался родственной душой этой рыжей неугомонной царевны. Елисавет удалось добиться, чтобы возлюбленного дали ей в ординарцы, — и теперь они были неразлучны.
        Однако лейб-гвардейский прапорщик был удалец не только в постели. Шубин оказался достаточно честолюбив, чтобы поддерживать и разжигать честолюбие, почти угасшее в его подруге. Он не уставал напоминать Елисавет о ее происхождении и праве на престол. Возможно, он чаял и сам обрести там место, ведь память о солдатской прачке, ставшей императрицей, могла вдохновить какие угодно честолюбивые мечты.
        Неведомо, что именно послужило толчком к грозе, которая грянула над его головой: эти опасные разговоры или слишком страстная привязанность к нему царевны. Видимо, Бироном руководили как ревность, так и желание предотвратить возможный заговор, когда он попросил у Анны Иоанновны жизнь или смерть Шубина.
        Алексей был перехвачен — не в казармах, где это могло вызвать неудовольствие и даже бунт, а по пути к Елисавет, — арестован, разжалован из гвардии и, обвиненный в государственной измене, подвергнут пыткам, бит кнутом, а затем отправлен в вечную каторгу на Камчатку. Сопровождающим бывшего лейб-прапорщика в ссылку был дан строжайший приказ нигде, ни в каких пересылках не отмечать его имени, а по приезде в место назначения немедля женить его на какой-нибудь туземке.
        Шубин был обречен на забвение, а Елисавет стали сниться такие кошмары, от которых она просыпалась с криком и принуждена была искать успокоения в объятиях истопника Василия Чулкова.
        Впрочем, она не очень долго оплакивала Шубина. Время — лучший лекарь, и, как ни банально это утверждение, оно тем не менее истинно. Сердце этой ветреной особы просто не могло пустовать. Там в разное время поселялись конюх Никита Возжинский (рассказывают, что он был настолько низкого происхождения, что не имел даже фамилии и получил ее позднее — по названию одного из необходимейших в конюшенном деле предметов), камер-паж Пимен Лялин, отличавшийся редкостной обольстительностью, кучерской сын Ермолай Скворцов, а уж гвардейцев, солдат и офицеров перечислять устанет рука… Ну и Василий Чулков подвизался на той же ниве, куда ж без него! Однако новая любовь Елисавет была настолько сильна, что перечеркнула все ее прежние привязанности.
        В 1732 году в ее жизни появился чернокудрый малоросс Алексей Разумовский, певчий императорской капеллы.
        Маркиз Иоахим де ла Шетарди, французский посланник и друг Елисавет, совершенно очаровательно, с истинно галльским юмором излагал в своих донесениях историю появления Алексея Григорьевича при дворе:
        «Некая Нарышкина, вышедшая впоследствии замуж,[18 - Так иносказательно Шетарди называет подругу и родственницу Елизаветы — Анастасию Михайловну Измайлову.] женщина, обладающая большими аппетитами и приятельница цесаревны Елизаветы, была поражена лицом Разумовского, случайно попавшегося ей на глаза. Оно действительно прекрасно.
        Нарышкина обыкновенно не оставляла промежутка времени между возникновением желания и его удовлетворением. Она так искусно повела дело, что Разумовский от нее не ускользнул. Изнеможение, в котором она находилась, возвращаясь к себе, встревожило цесаревну Елизавету и возбудило ее любопытство. Нарышкина не скрыла от нее ничего. Тотчас же было принято решение привязать к себе этого жестокосердного человека, недоступного чувству сострадания…»
        Далее, в том же донесении, Шетарди отмечал:
        «Если его облик и хранит еще остатки неуклюжести, свидетельствующей о его происхождении и воспитании, то эта неуклюжесть, быть может, и исчезнет при заботливости, с какой царевна его шлифует, заставляя его, невзирая на тридцать два года, брать уроки танцев, всегда в ее присутствии, у француза, ставящего здесь балеты…»
        Да уж, Елисавет и впрямь «шлифовала» своего нового любовника как могла. Разумовский из певчих сделался придворным бандуристом, затем был назначен гоф-интендантом, получив под свое начало двор и все имущество Елисавет. Ну и ее ветреное сердце, само собой разумеется. Она влюбилась страстно, она готова была на все ради Алексея, и, забегая вперед, надо сказать, что он навсегда остался властителем ее сердца, хотя порою ему приходилось разделять эту власть с другими, в числе которых, кстати, был и его собственный брат.
        Но сейчас речь не о том.
        Жизнь шла своим чередом, Елисавет боялась или радовалась, меняла любовников, танцевала, флиртовала… Что-то менялось… но была в ее жизни некая величина, которая оставалась постоянной и неизменной уже много лет. Имя этой величины было лейб-медик Арман Лесток. И если даже появление Разумовского не было способно пробудить Елисавет от той нравственной спячки, в которую она впала — сначала из страха и осторожности, потом просто по привычке, мечтая, конечно, о троне, но уже почти уверовав в недостижимость этих мечтаний, — то именно Лесток непрестанно пытался пробудить ее дремлющее честолюбие.
        Лейб-медик был весьма непростым человеком. Именно его послала Елисавет к Бирону, когда после смерти Анны Иоанновны он недолгое время пробыл регентом маленького императора Ивана Антоновича, но вскоре был свергнут по приказу его матери Анны Леопольдовны, которая с этих пор стала зваться правительницей и принялась мечтать о том времени, когда ей удастся воцариться на российском престоле. Лесток выразил Бирону сожаление о происшедшей с ним беде. То есть Елисавет ему вполне доверяла…
        Сын француза-протестанта, искусного хирурга, Иоганн Герман (на французский лад — Арман, ну а русские простодушно звали его Иван Иванычем) Лесток унаследовал от него талант и знания. Из Ганновера, где остались его родители, он уехал сперва во французскую армию, но счел, что там безобразно мало платят и слишком часто приходится рисковать в боях, а потому, прослышав, что в России не хватает хороших лекарей и выдвинуться там — раз плюнуть, в 1713 году предложил свои услуги в Петербурге. Он понравился Петру — императора поразила живость его ума и ловкость, с которой франтоватый красавчик орудовал хирургическим ножом, — и вскоре был назначен лейб-хирургом его величества. Уже через три года Лесток сопровождал Петра и Екатерину в заграничном путешествии, однако оказался неосторожен: чесал языком насчет загадочных отношений Петра и его денщика Бутурлина — и заплатил за это ссылкой в Казань. Между прочим, правда глаза колет: о некоторых особенных пристрастиях преобразователя России разговоры ходили давно. Очевидно, знала об этом и Екатерина, потому что она постаралась загладить жестокость мужа: чуть только
Петр умер, Лесток был возвращен из ссылки и придан ко двору цесаревны Елисавет.
        Отношения пылкой красавицы и лекаря, воленс-ноленс посвященного во все ее интимные тайны, были сложными… Мардефельд, посланник прусского короля Фридриха II, докладывал о них своему двору так:
        «Особа, о которой идет речь,[19 - То есть Елизавета.] соединяет в себе большую красоту, чарующую грацию и чрезвычайно много приятного с большим умом и набожностью, исполняя внешние обряды с беспримерной точностью.
        Родившаяся под роковым созвездием, то есть в самую минуту нежной встречи Марса с Венерой, она ежедневно по нескольку раз приносит жертву на алтаре матери Амура. Первым жрецом, отмеченным ею, был подданный Нептуна, простой рослый матрос.[20 - То есть Бутурлин.] Теперь эта важная должность не занята в продолжение двух лет. До того ее исполняли жрецы, не имевшие особого значения. Наконец нашелся достойный в лице Аполлона с громовым голосом, уроженца Украины, и должность засияла с новым блеском. Не щадя сил, он слишком упорствовал, и с ним стали делаться обмороки, что побудило однажды его покровительницу отправиться в полном дезабилье к Гиппократу, посвященному в тайны, чтобы просить его оказать помощь больному. Застав лекаря в постели, она уселась на край ее и упрашивала его встать. А он, напротив, стал приглашать ее позабавиться. В своем нетерпении помочь другу сердечному она отвечала сердито: «Сам знаешь, что не про тебя печь топится!» — «Ну, — ответил он грубо, — разве не лучше бы тебе заняться этим со мной, чем со столькими из подонков?» Но разговор этим ограничился, и Лесток повиновался».
        Словом, Лесток был достаточно близок Елисавет, чтобы принимать живейшее участие в ее судьбе и пробуждать в ней опасные надежды на возможность переворота.
        О перемене ее судьбы мечтал и еще один старинный друг Елисавет — Михаил Воронцов, бывший ее камер-юнкером с четырнадцати лет. Его старший брат Роман женился на богатой купчихе Марфе Ивановне Сурминой и получил доступ к ее огромным деньгам, которыми через Михаила щедро ссужал Елисавет, когда у той были финансовые затруднения. А поскольку это было практически всегда, то Воронцов находился в числе ближайших Елисавет людей. Неудивительно, что он мечтал о лучшей участи для своей подруги и поддерживал идею заговора и переворота.
        В это время в Петербурге появился маркиз де ла Шетарди. Его задачей было отвратить взоры России от Австрии, к которой были весьма расположены Анна Иоанновна и сменившая ее Анна Леопольдовна. Сначала он думал, что и Елисавет поглядывает в сторону Вены, и держался с ней настороженно. Однако Лесток сообщил, что эта легкомысленная женщина вполне могла бы стать императрицей и делать все, что нужно Франции. С тех пор Шетарди начал заверять Елисавет в своей преданности. Однако сам по себе он ничего не предпринимал до тех пор, пока с ним не разоткровенничался шведский посол Нолькен и не сообщил, что его страна тоже против союза России и Австрии, а у него есть деньги, чтобы поддержать Елисавет в случае переворота: сто тысяч талеров.
        Услышав эту цифру, Шетарди понял, что дело серьезное. Шведы рассудительны, они не станут мешаться в дело, не сулящее успеха. Но если заговор удастся, то все лавры достанутся шведам. А Франции что же?
        Впрочем, Шетарди не склонен был спешить и лезть в это дело очертя голову. Он так осторожничал, что в течение 1740/41 годов Версалю то и дело приходилось подстегивать своего посланника, чтобы он активнее поддерживал Елисавет и убеждал ее подписать обязательства, которые от нее требовала Швеция в лице Нолькена. А они были нешуточными. Шведы хотели немедленно ввести в Россию войска, а Елисавет должна была при своей победе вернуть Швеции все земли, отнятые у нее Петром Великим.
        Елисавет отказалась. Как ни было ей страшно лишиться таких серьезных союзников, она заявила, что не может совершить шаг, за который ее потом будет проклинать собственный народ.
        Шведы настаивали, французы их то поддерживали, то выражали скептицизм по поводу возможного заговора, так что Шетарди хватался за голову и жаловался:
        - Я не в силах понять, чего хочет от меня Версальский двор!
        Этот господин отнюдь не был ни отважен, ни решителен — от удалого мушкетера в нем ровно ничего не было! — и даже особой хитростью не отличался, а уж деньги считал, словно какой-нибудь ростовщик. Он вообще был жаден и никак, никакими суммами не помогал Елисавет, которая хотела поощрять этими деньгами своих гвардейцев.
        Вот на кого она рассчитывала больше всего, вот на кого надеялась: на этих удальцов, которым сам черт был не брат. Однако их готовность сквитаться с немецкими правителями нужно было непрестанно поддерживать. Елисавет часто бывала в казармах, ну а когда такой возможности не было, гвардейцев настраивал в ее пользу служащий Академии наук Христофор Якоб Шварц и рядовой Преображенского полка Петр Грюнштейн.
        Да уж, сторонники у Елисавет были самые диковинные. Вместе с ней — трусоватой, обиженной, взбалмошной, сластолюбивой, не слишком умной, чрезмерно осторожной и в то же время безрассудной женщиной — в это дело ввязались авантюристы высокого полета, бесстрашные искатели приключений. О нет, не Шетарди, хотя от француза можно было бы ожидать весьма большой склонности к авантюрам. Однако Версалю приходилось не останавливать и остерегать, а подталкивать своего нерешительного посланника! А вот Лесток… И Шварц…
        Христофор Якоб Шварц (русские звали его Карл Иванович) был сначала трубачом в Семеновском полку, а затем, желая зашибить хорошие деньги и заодно удовлетворить свою страсть к путешествиям и приключениям, оказался в составе русской дипломатической миссии, которая отправлялась в Китай. Ее глава Савва Лукич Рагузинский счел, что в составе делегации непременно должны быть музыканты: валторнисты и трубачи, так что первоначально предполагалось, что с трубой Шварц и не расстанется. Однако его натура требовала выхода, вдобавок у него оказался не только талант инженера, но и некоторое образование. Когда посольство добралось до Амура, именно Шварц нашел места для строительства Селенгинской и Нерчинской крепостей, именно он составил для этого чертежи.
        Однако долго заниматься такой скучной работой, как инженерная, Шварц не мог, несмотря на то, что по возвращении оказался в Академии наук. Он так и пребывал там мелким служащим, который только и искал, в какое новое приключение ввязаться. Лесток свел давнишнего приятеля с Елисавет — и скоро Шварца беспрестанно видели в Семеновском и Преображенском полках. Побуждать к действиям гренадеров ему помогал сержант Грюнштейн.
        Около года заговорщики то воодушевлялись, то сникали. То составляли список, кого из противников арестовать в первую очередь (Остермана, Миниха, барона Мендена — брата Юлии Менден, фаворитки Анны Леопольдовны, графа Головкина, Левенвольде и т. д.), и советовали Елисавет в решительную минуту надеть панцирь, то вдруг осознавали, что ничего толком не сделано, что они живут призрачными мечтами, нет ни денег, ни четкого плана действий (нечеткого, кстати, тоже не было!) и, скорее всего, ничего у них не получится… Понятия о серьезной конспирации ни у кого не было никакой, поэтому их всех — чохом и по отдельности — давным-давно бы уж повязали за одни только разговоры, когда бы эти фигуры не казались всем окружающим слишком уж несерьезными. Даже английский посланник Финч, который сообщил Анне Леопольдовне о возможном комплоте, тотчас отмахнулся и сказал:
        - А впрочем, Елисавет слишком толста, чтобы быть заговорщицей!
        И все кругом принялись хохотать: ну да, она и впрямь чрезмерно расплылась…
        Но все-таки какие-то опасения ее забавная фигура и вся эта мышиная возня вокруг нее внушали. Морис Линар, фаворит Анны Леопольдовны, требовал ареста Елисавет. Просто так, на всякий случай. На том же настаивал и Рейнгольд Левенвольде, который не переносил эту расплывшуюся, взбалмошную особу, так непохожую на свою матушку, благосклонностью которой он много лет назад пользовался. Левенвольде поддерживала его любовница Наталья Федоровна Лопухина, урожденная Балк, — немка, племянница пресловутой Анны Монс, ненавидевшая всех родственников Петра Великого лютой, мстительной ненавистью. Тем паче его дочь, которая, строго говоря, имеет все права на русский престол… Муж правительницы, Антон Ульрих Брауншвейгский, безмолвствовал. Впрочем, его все равно никто и никогда не слушал. Остерман, не столь категоричный, как прочие немцы, состоявшие при дворе, но более хитрый, тоже опасался Елисавет, однако не настаивал на ее аресте, а изо всех сил пытался отыскать ей какого-нибудь иноземного принца, чтобы сплавить Елисавет замуж куда-нибудь подальше, откуда она уже никогда бы не вернулась, как не вернулась умершая в
Голштинии царевна Анна Петровна. По счастью — или как назло! — ни одного подходящего принца не находилось.
        Никто не знает, как бы долго все это тянулось, однако в дело наконец-то вмешалась самая выдающаяся авантюристка «всех времен и народов» — Судьба. Похоже, ей просто надоело ждать, когда начнут сами двигаться фигуры на ее шахматной доске, и она решила их подтолкнуть.

* * *
        После того судьбоносного куртага Елисавет наконец-то поняла, что дольше тянуть невозможно. Вдобавок ко всему наутро стало известно, что всем гвардейским полкам только что отдан приказ о выступлении. Если они уйдут из столицы, защитить Елисавет будет некому. Сообщили об этом и Шетарди. И хотя маркиз, по своему обыкновению, снова начал мямлить, осторожничать и настаивать, что следует еще месячишко подождать, несколько гвардейцев, явившихся к Елисавет с настоятельными требованиями действовать, сыграли решающую роль. Сержант Грюнштейн всегда отличался красноречием, но нынче был особенно убедителен.
        У Елисавет немедленно собрались люди, которым она всецело доверяла: Лесток, Шварц, Разумовский, Воронцов, братья Шуваловы, родственники Елисавет Скавронские и еще несколько человек. Елисавет испуганно крестилась, не в силах сказать последнего слова. Тогда Лесток мрачно брякнул:
        - Я чувствую, что все скажу под кнутом!
        Михаил Воронцов пылко упомянул о крови Петра Великого, которая течет в жилах Елисавет и которая должна же взыграть!
        Отцом Елисавет всегда гордилась.
        Кровь взыграла. Решительное слово прозвучало. Обратной дороги не было…
        Постановили вечером еще раз обойти казармы и сообщить о решительных действиях, а в ночь с 24-го на 25-е выступать. Грюнштейн сказал, что преданность гвардейцев необходимо подстегнуть выдачей денег. Он был крещеный еврей, а потому — прирожденный финансовый гений.
        Елисавет пошарила в шкатулках и нашла всего триста рублей. Лесток ринулся к Шетарди с настоятельной просьбой о деньгах. Маркиз жил широко и вечно нуждался. Он пообещал завтра (!!!) дать две тысячи, и то не из своего кармана: надеялся занять у приятеля, выигравшего недавно крупную сумму в карты. В конце концов Елисавет заложила свои последние бриллианты!
        Ох, сколько раз французскому посланнику помянут впоследствии эту непростительную скупость!.. Из-за нее переворот в России не стал делом рук Франции, и безвозвратно было утрачено французское влияние на Елисавет.
        Но пока что в столь далекое будущее никто не заглядывал: до него надо было еще дожить! Вернее, добиться его.
        Было одиннадцать вечера. Из казарм вернулся Грюнштейн и сообщил, что гвардейцы готовы действовать, осечки не будет. Лесток послал своих людей к Остерману и Миниху: разузнать, нет ли там тревоги. Но все было тихо, а в окнах Зимнего дворца темно. Правительница спокойно спала.
        Елисавет получала эти известия, стоя на коленях перед иконой Богородицы. Было страшно… может статься, завтра на ее остриженную голову уже напялят клобук? Или взметнется над ней топор палача?
        - Помоги, матушка Пресвятая Богородица! — зашептала она, стискивая руки. — Клянусь, что никого на смерть не пошлю, никого по моей воле не казнят, когда взойду на батюшкин трон. Помоги…
        Она и сама не вполне понимала, что говорит, а Лестоку, который стоял за ее спиной, вообще показалось, что она бредит. Времени торговаться с вышними силами уже не было! Он поднял Елисавет с колен, надел ей на шею орден Святой Екатерины, учрежденный в честь ее матери, сунул в руки серебряный крест — повлек вон из дому.
        Елисавет и Лесток сели в сани; на запятки вскочили Воронцов и Шуваловы. Кони понеслись во всю прыть к казармам преображенцев. Следом, в других санях, мчали Разумовский, Грюнштейн и прочие.
        По дороге к казармам был дом Шетарди. Елисавет, которую уже опьянила быстрая езда, а может быть, предчувствие победы, велела остановить, вызвать посланника и крикнула ему:
        - Я на пути к славе!
        И сани понеслись дальше, оставив маркиза метаться по дому и ждать новых известий. Потом, когда все уже будет сделано, он самыми яркими красками распишет свою роль в перевороте, свое участие в нем. Однако в Зимнем дворце в решительную минуту его не оказалось!
        Между тем сани Елисавет остановились перед съезжей избой Преображенских казарм. Часовой, ничего не знавший, забил тревогу. Лесток ножом вспорол его барабан, а человек тридцать гренадеров, бывших в деле, разбежались предупредить товарищей. Несколько сот человек моментально собрались вокруг саней, из которых вышла Елисавет.
        Она не готовила никаких речей. Словно сама Судьба говорила в ту минуту ее устами, находя единственно верные слова:
        - Узнаете ли вы меня? Знаете ли, чья я дочь?
        - Знаем, матушка! — раздались крики.
        - Меня хотят заточить в монастырь. Готовы ли вы пойти за мной, меня защитить?
        - Готовы, матушка! Всех их перебьем!
        - Не говорите мне про убийство, я не хочу ничьей крови. — Елисавет подняла крест: — Клянусь, что умру за вас. Целуйте и мне крест на этом, но не проливайте напрасно крови.
        - Клянемся! — рыкнула ночь сотнями луженых гвардейских глоток.
        Солдаты кинулись целовать крест — давали первую присягу будущей императрице.
        - Пойдем! — наконец крикнула Елисавет, и около трехсот человек двинулись вслед за ее санями вдоль Невского проспекта.
        Около Адмиралтейства она выбралась из саней и пошла было во главе своего воинства, однако ее ноги вязли в снегу, гвардейцы зароптали:
        - Мы что-то тихо идем, матушка!
        Им хотелось в эту ночь лететь, как на крыльях.
        Два силача подхватили Елисавет на руки, голова у нее закружилась…
        «Что происходит? Нет, этого не может быть! Это не со мной! Куда они несут меня? Во что я впуталась? Это ведь авантюра чистой воды! Не сносить мне теперь головы! Все кончено для меня. Все кончено. Или… или все только начинается?!»
        Последние, запоздалые отголоски осторожности немедленно выветрились из головы: Зимний дворец был рядом. Новая жизнь была рядом — только руку протяни!
        У ворот Лесток отделил двадцать пять человек гвардейцев, которым велено было арестовать Миниха, Остермана, Левенвольде и Головкина. Восемь гренадеров, знающих пароль, прошли вперед, сделав вид, что совершают ночной обход. Внезапно накинулись они на четырех часовых, стоявших у входа, легко обезоружили их и открыли дорогу остальным. Офицер крикнул было тревогу:
        - На караул! — однако его повалили, занесли над ним штык…
        Елисавет отвела штык и побежала вверх по лестнице в покои императрицы. Ночь та проводила с мужем, поскольку Линар, как известно, был в отъезде. Вообще, Анна Леопольдовна хоть и не терпела мужа и не разговаривала с ним, была очень точна в исполнении супружеских обязанностей.
        Один из гренадеров грубо растолкал спящих, однако Елисавет запретила будить маленького императора. Анна Леопольдовна никак не могла — вернее, не хотела! — понять обрушившейся на нее беды. Антон Ульрих, которого все считали недалеким, оказался более сообразителен и уныло стоял в шубе, накинутой на белье, между двумя гвардейцами. Безропотно ушел он из дворца в тюрьму. Анну Леопольдовну унесли на руках.
        Проснулся разбуженный шумом ребенок. Его принесли в кордегардию, где Елисавет взяла его на колени:
        - Бедный невинный младенец! Твои родители одни виноваты.
        Переворот свершился, и Елисавет выехала в своих санях на Невский проспект. Город уже проснулся, все всё знали, новую императрицу приветствовал народ. От радостных криков младенец развеселился и принялся подпрыгивать на коленях Елисавет. Ну откуда ему было знать, что именно эта добрая и красивая женщина с мягкими и ласковыми руками только что отняла у него корону!

* * *
        Вот так блистательно закончился переворот, который историки потом назовут «заговором между спальней и казармой».
        Да уж, весь этот комплот и в самом деле был авантюрой чистой воды. Собственно говоря, в жизни этой женщины — порою слишком ленивой, порою слишком трусливой — это была единственная авантюра. Но зато — какого рода, свойства и качества! Отъявленные интриганы, посвятившие жизнь плетению паутины заговоров, рыдали от зависти, узнавая о том, чего можно достигнуть с помощью единственной, совершенно сумасшедшей, неподготовленной, глупой, опасной авантюры!
        Хотя безопасных авантюр, пожалуй, не бывает. Но не нами сказано: «Цель оправдывает средства!»
        Лживая инокиня (Марья Нагая — инокиня Марфа)
        Июньским днем 1605 года по дороге к Троицкому монастырю мчала великолепная карета, запряженная шестеркой коней. День был прекрасный: солнечный, жаркий, но притом ветреный, свежий. И женщина, одетая в монашеское платье из дорогого, тонкого сукна, не могла оторваться от окна, потому что не могла отделаться от мысли: всю эту поющую, звенящую, шелестящую листьями, цветущую, зеленеющую красоту нарочно выставили обочь дороги — для нее, для услаждения ее взора, для увеселения ее сердца, давно отвыкшего радоваться. И все это сделал он — тот, кто прислал за ней великолепную карету, чтобы увезти, наконец-то увезти из постылого глухого монастыря. Тот, кто велел сопровождать ее почтительному, молодому, красивому всаднику по имени князь Михаил Скопин-Шуйский. Тот, в угождение кому готовят ей ночлег в лучших домах попутных городов, не знают, куда посадить, чем угостить…
        Он — это царь.
        Он — сын?..
        Мечты, которые только и помогали ей выжить, продержаться в течение этих тягостных, страшных лет — сначала в Угличе, под неусыпным наблюдением соглядатаев подлого, коварного Бориски Годунова, потом в монастыре, затерянном среди лесов, — эти лихорадочные, казавшиеся несбыточными мечты готовы сделаться явью. Для этого нужно только одно. Красивый, лукавый и непреклонный князь Скопин-Шуйский намекнул, нет, прямо высказал: нужно, чтобы она, инокиня Марфа, бывшая царица Марья Нагая, последняя жена грозного государя Ивана Васильевича, признала своим сыном Дмитрием какого-то совершенно неведомого ей человека, назвавшегося этим именем.
        Нужно солгать принародно…
        Нет, почему — солгать? А вдруг это правда? Вдруг свершилось то чудо, о котором ей столько раз неумолчно твердил брат Афанасий, состоявший в тайной переписке с хитроумным Богданом Бельским? Слабым своим женским разумением она не знала, верить, не верить… А что оставалось делать, как не склониться пред судьбой, которая сначала даровала ей сына, а после отняла?
        Отняла, чтобы вернуть! Вернуть и сына, и почести всенародные, и привольную жизнь, мягкую постель, сладкий кус. Распрямить согбенные плечи, заставить вновь заблестеть угасший было взор и смягчить в улыбке скорбные уста…
        Или она мало страдала? Разве не имеет теперь права на ложь… тем более если и сама не уверена, правду скажет или нет?
        С каждым днем, с каждым часом пути приближалась Москва. Приближалась встреча с сыном… О господи! Она и сама скоро поверит, что неведомый царь Дмитрий — истинно ее сын!
        …Переночевали в Троице. Опасаясь потревожить сон государевой матушки, в монастыре все угомонились чуть ли не засветло, и тишина воцарилась поистине священная. А между тем инокиня Марфа не спала. В келье, отведенной ей и больше напоминающей боярскую палату, она бессонно смотрела в темный проем окна, за которым медленно струилась звездная ночь, и думала лишь об одном: возможно ли, чтобы свершилось наяву чудо? Чудо спасения ее сына?

* * *
        - Матушка-царица, — заглянула в комнату нянька Арина Жданова. — Изволь выйти к царевичу.
        Мысли Марьи Федоровны, сидевшей у окна за пяльцами, витали далеко-далеко от Углича, поэтому она от неожиданности вздрогнула и вонзила иголку под ноготь.
        - Чего тебе? — сердито обернулась к няньке. Но тут же увидела, что глаза Арины полны слез, и схватилась за сердце: — Господи! Что с царевичем?.. Неужто опять на скотный двор побежал?
        - Туда, государыня! — часто закивала Арина, которая по-прежнему обращалась к Марье Федоровне с тем титулом, которого она не носила вот уже семь лет — с тех пор, как овдовела.
        Марья Федоровна отложила моточек жемчуга, воткнула иглу в вышивание и, как могла споро (бегать царице, даром что бывшей, все-таки невместно!), начала спускаться по лестнице терема.
        К счастью, ее брат Афанасий Нагой успел на скотный двор раньше. Сойдя с крыльца, Марья Федоровна с облегчением увидела, что Афанасий ведет царевича, крепко придерживая за плечо, а тот хоть и рвется, но напрасно.
        - Что ж ты, чадо мое, опять за старое принялся? — начала выговаривать ему царица. — Уже не раз божился, что больше не станешь, а сам-то…
        Дмитрий зыркнул на нее исподлобья голубыми глазами и хмуро отворотился, принялся носком сапожка чертить какие-то разводы в белом песочке, которым были посыпаны дорожки во дворе.
        Ну и нрав у этого мальчишки! Недобрый нрав! Хлебом не корми — дай пробраться на скотный двор, когда там скотину, быков или баранов, режут. А уж когда начнут на кухне головы цыплятам сворачивать, у него аж руки дрожат от нетерпения. Оттолкнет повара, сам вцепится в птицу…
        - Известно: яблочко от яблоньки… — судачила прислуга. — Чай, его сын, его кровиночка!
        Марья Федоровна, до которой доходили эти разговоры, знала: прислуга думала, что жестокосердие свое царевич унаследовал от отца, царя Ивана Васильевича. А значит, остается только терпеть его мстительность и жестокость, склонность к внезапному буйству, свойственные истинному сыну Грозного. Однажды зимой велел слепить двенадцать снеговиков, нарек их именами приближенных царя Федора Ивановича, своего старшего брата, и с криком: «Вот что вам всем будет, когда я стану царствовать!» — принялся махать деревянной саблей, напрочь снося снеговикам головы. Ох какая ярость горела в эти минуты в его глазах!
        Марья Федоровна подступиться и окоротить царевича боялась. Послала Оську Волохова, сына мамки царевича, Василисы, но Оська едва успел увернуться от удара саблей — пусть деревянной, но переломить нос или челюсть набок своротить ею можно было запросто. Да уж, разойдясь, он делался поистине безумным — как-то раз сильно оцарапал мать, укусил за палец Василису Волохову, да как — до крови!..
        Ох как тошно стало Марье Федоровне, когда она увидела этот прокушенный палец, когда утирала свою оцарапанную щеку! «Когда это кончится? — думала тоскливо. — Когда, о господи?»
        Ответа не было. Она плакала и металась, боясь всего — настоящего и грядущего. В невзгодах людей часто утешают воспоминания. Однако светлых воспоминаний в ее жизни было раз-два — и обчелся. А уж после того дня, как Богдан Бельский, ближний человек царя Ивана Васильевича, однажды явился в дом своих знакомцев Нагих и, словно невзначай, обмолвился, что государь задумал сызнова жениться…
        …Жарким сентябрьским днем 1580 года по всей дороге от Москвы до Александровой слободы стояла пыль столбом. Шли пешие, кони тащили богатые повозки. Иван Васильевич Грозный решил сыграть свою седьмую свадьбу именно в слободе. Множество народу было звано на торжество.
        Внезапно по дороге, вздымая пыль, с криками промчались верховые в нарядных тер?иках,[21 - Род длинного кафтана с перехватом и короткими рукавами (стар. татар.).] в собольих, несмотря на жару, шапках, увенчанных пышными перьями. Махали во все стороны нагайками, не разбирая родовитости или бедности. Народ раздался по обочинам, никто не роптал на полученные удары: знали — это расчищали дорогу для царской невесты, Марьи Нагой. И вот уже со страшной быстротой понеслась мощная тройка серых в яблоках коней, впряженных в легкую крытую коляску, сверкающую при закатном солнце, словно она была сделана из чистого золота.
        Никто не мог припомнить, чтобы, по обычаю, были устроены государевы смотрины для выбора невесты, да, впрочем, этот обряд последнее время забылся. Последний раз смотрины состоялись чуть ли не десять лет назад, когда царь Иван Васильевич взял за себя Марфу Васильевну Собакину. О ней все, и бедные и богатые, и мужчины и женщины, говорили со странной нежностью и почтением, как будто внезапная смерть придала ей ореол некой святости. На Марфе и иссякла приверженность государя к обрядности. Анна Колтовская, Анна Васильчикова были избраны без всяких смотрин, не говоря уже о стремительно промелькнувших на дворцовом небосклоне прекрасной вдове Василисе Мелентьевой и злосчастной Марье Долгорукой. Вот и Марья Нагая взялась невесть откуда.
        Можно сказать, что так оно и было. Небогатый, хоть и родовитый боярин Федор Нагой, сосланный еще в пору земщины и опричнины на житье в свою дальнюю вотчину чуть ли не под самую Казань, предназначал свою подрастающую дочь молодому соседскому дворянину. Девушка отцовой воле не противилась. Однако судьба сулила ей иное: однажды Богдан Бельский, всем известный государев любимец, по какому-то воинскому делу оказался в той вотчине и увидал Марью. Весь вечер он ее исподтишка разглядывал да рассматривал, а едва вернулся в Москву, как сообщил государю о необыкновенной красавице, виденной им у Федора Нагого.
        Иван Васильевич не сразу решился взять Марью в жены. Ведь история с этой несравненной красавицей, увиденной одним из его приближенных в захудалой дворянской семье, почти точь-в-точь, вплоть до имени невесты, совпадала с историей Марьи Долгорукой, на которой он женился после смерти Анны Васильчиковой. Своенравная, ломливая, привередливая, к тому же очень быстро утратившая красоту, она скоро опостылела ему, поэтому Грозный горевал не слишком долго и спешил с новой свадьбой. Знал: хоть браки его теперь как бы и не совсем действительные, не одобрены патриархом, а все ж старое боярство более терпимо к государю не холостому, а женатому. Когда правит степенный семейный человек, оно охотнее идет на уступки, меньше боится разгула государевых страстей.
        Узнав о прекрасной Марье Долгорукой, Иван Васильевич слишком долго не раздумывал: прибыл посмотреть девицу, нашел ее и в самом деле чудной красоты, хотя и несколько староватой (Марье шел двадцатый годок). Это его несколько смутило: почему засиделась в девках?
        - Скромница, каких свет не видывал, — сказал молодой князь Петр Долгорукий, делая постное лицо, словно сватовство государя его совсем не радовало. — Не выгонишь ее на посиделки! А как в церковь идет, так вся укутается, словно старуха. Робкая…
        После назойливой, наглой Аннушки Васильчиковой скромность эта была — как елей на душу, как повязка на рану! Иван Васильевич разнежился всей душой и порешил играть свадьбу как можно скорее.
        Пусть и без разрешения патриарха, все прошло очень пышно. Венчались в Кремле. Народищу собралось!.. Наперебой звонили колокола всех церквей и соборов, простому люду было выставлено щедрое угощение. Мир и ликование!
        А ночью он узнал о своем позоре: робкая девица-то вовсе не девица! Грозный расправился с Марьей Долгорукой и ее родней с беспримерной жестокостью, но теперь дул на воду и зарекся брать из родовитых семей дочерей, почему-либо засидевшихся в своих теремах. Опасался, чтобы снова не провели его, стреляного воробья, на той же самой многовековой мякине: обгулявшейся невесте.
        А Бельский не отставал: суетился, намекал, бормотал про необыкновенную красавицу Марьюшку, а капля, как известно, камень точит. За спрос ведь денег не берут — Грозный и решился поглядеть на Марью.
        Богдаша оживился, содеял великую сватовскую суету. Мигом Нагие всем домом (отец, девка и пятеро братьев) были доставлены в Москву и размещены в своем старом доме. И вот в один из вечеров Бельский повез туда государя. Нагие кланялись в ножки, благодарили за великую милость: опала, по всему видно было, далась им чрезвычайно тяжко, они были ни живы ни мертвы от счастья, что воротились в столицу, ну а Марья, по обычаю, поднесла царственному гостю рюмочку зелена вина на подносе. Почему-то Иван Васильевич первым делом обратил внимание на этот поднос — самый простой, деревянный, правда, искусно источенный узорами, словно бабье кружево, — подумав усмешливо, что Нагие дошли до крайней скудости, и впрямь оправдывая свое родовое прозвание, а лишь потом поглядел на невесту. И понял, почему столь настойчив и даже назойлив был сердешный друг Богдаша.
        Сколько ни перевидал, ни перебрал он в жизни баб и девок (иные злые шутники, слышь-ка, приписывали ему аж тысячу растленных им женщин, что было, конечно, полной нелепостью!), а все ж не видывал девушки красивее, чем эта Марьюшка. Взгляд против воли снова и снова возвращался к ней, словно к свечке в темной комнате, и в конце концов Иван Васильевич поймал себя на том, что жаждет видеть свет ее красоты всегда, каждый день.
        Еле заметным кивком он выразил свое удовольствие, и пристально глядевший на властелина Богдан Бельский облегченно вздохнул: дело, кажется, слажено! Ведь его желанием непременно и как можно скорее женить государя на русской был страх перед предполагаемой английской невестой, о которой все чаще говорили при дворе. И с нашими-то, родимыми, натерпишься хлопот, пока найдешь дорогу к их сердцу, а уж к англичанке-то никак не вотрешься в доверие!
        Да, с некоторых пор возникло у Ивана Васильевича новое и неодолимое желание: вступить в брак с самой Елизаветой Английской. Однако умнейшая королева-девственница прекрасно понимала, что русский царь грезит не о ней — ему нужна новая земля. Казань, Астрахань, Ливония, Урал, Сибирь и теперь Англия — еще одно звено в цепочке его могущества! Однако она не желала утратить ни грана своей королевской власти и преданности английских протестантов. Да, ей нужна Россия — как огромная, почти не освоенная иноземными купцами земля, что сулило англичанам огромные торговые выгоды. Елизавета добивалась прежде всего этого, однако она была слишком женщина, чтобы не пококетничать с этим русским царем как с мужчиной…
        В конце концов игра надоела Грозному, и он на время оставил мысли о жене-англичанке. И тут-то Бельский подсуетился, сосватав государю красавицу Марью Нагую.
        Посаженым отцом жениха был его сын Федор, посаженой матерью[22 - Посаженый отец, мать — ряженые или прибеседные, заступающие место родителей при свадебных обрядах.] — сноха Ирина. Другой сын, Иван Иванович, был тысяцким.[23 - Тысяцкий — старший свадебный чин, главный распорядитель, благословляет и увозит жениха, платит за свадьбу, привозит домой молодых.] Дружками были: со стороны невесты — недавно пожалованный в бояре Борис Годунов, со стороны жениха — князь Василий Иванович Шуйский. И вот наконец над склоненной Марьиной головой прочли молитву, туго заплели ей косы, возложили царицын бабий убор. Новая, странная жизнь началась для нее!
        Она повиновалась отцу безропотно — и в голову не пришло бы противиться. К тому же льстило заискивание, с которым на нее начала поглядывать родня сразу же, как свершилось сватовство. Марьюшка понимала, что именно ей обязана семья прекращением опалы и возвышением. А ведь дело с соседом совсем уже было слажено, еще какой-то месячишко — и быть ей захудалой боярыней Крамской. Нет, уж всяко лучше, наверное, царицею, хоть жених и слывет извергом. И пусть за зверя-изувера, чем сидеть в вековухах или перебиваться с хлеба на квас.
        Не одна птичка-бабочка летела на огонек тщеславия, подобно Марьюшке, не одна сожгла свои крылышки, поняв, что быть царицею — это прежде всего обречь себя на невыносимую скуку.
        Никакой радости, никакой утехи! Хоть невелика была ее воля девичья у строгого батюшки и ворчливой матушки, а все же вольнее было. Бывало, в церковь сходит, на людей поглядит, себя покажет… Марьюшка любила в церковь ходить и числилась у родни богомолкою, хотя больше всего привлекала ее радость посмотреть на другие лица, на других людей, не то что эти, домашние, приевшиеся. А теперь даже в церкви стоит она на отдельной половине, словно отверженная или заразная, и даже в поездке на богомолье нет никакой радости.
        …Боже мой, одна, одна, всегда одна! Сядет за пяльцы, вроде бы увлечется работою, начнет подбирать шелка разных цветов и катушки с золотой и серебряной нитью для одеяния преподобного Сергия — молодая царица дала обет вышить пелену на гроб святого, — но никакая работа не в радость, если о ней не с кем поговорить. Выйдет в светлицу — полсотни вышивальщиц тотчас вскакивают из-за пялец и падают в ноги. Поначалу это тешило тщеславие Марьюшки и забавляло ее, потом стало злить. Сколько раз ни войдешь, они кувыркаются, как нанятые!
        Она проходила меж рядов, и глаза разбегались при виде творимой здесь красоты. Лики ангелов и святых расшиты шелком тельного цвета — тонким-тонким, чуть не в волосок, и как расшиты! Чудится, живые лица постников глядят строгими очами, шевелятся бескровные губы и шепчут: «Да молчит всякая плоть!»
        Эти слова Марьюшка прочла на кайме одной из церковных пелен, вышитых еще сто лет назад, при Софье Фоминичне Палеолог. В Троицкой лавре и прочла. Только тогда она еще не понимала, что это значит, — не успела понять. Но чем больше дней ее замужества проходило, тем яснее становилось Марьюшке, сколько боли навеки запечатлела неведомая вышивальщица. «Да молчит всякая плоть…»
        В первую брачную ночь ее так трясло от страха, что запомнила только этот страх и боль. Не то чтобы она чувствовала отвращение к мужу… Скромница, выросшая в духе беспрекословного послушания воле отца, Марьюшка не заглядывалась на молодых красавцев. Но все же осмелилась — заикнулась, что жених ей в дедушки годится. Отец рассердился:
        - Да что такое молодость? Что такое красота? Кто силен и славен, тот и молод. Кто могуч и богат, тот и красив.
        Ну и, само собой, старинное русское, непременное:
        - Стерпится — слюбится.
        Не слюбилось…
        Вскоре Иван Васильевич и сам понял: он совершил страшную ошибку, прельстившись юной красотой девочки, которая годилась ему в дочери. Наложница… он приобрел только очередную наложницу!
        Постепенно муж почти совсем перестал навещать Марьюшкину опочивальню. Старые боярыни, те, что давно служат при дворе, всяких цариц видели-перевидели, и хоть говорят Марьюшке льстивые речи, не раз замечала она злорадные взгляды старух. Небось думают: «Быстро же надоела она государю! Недолго, видать, Нагим от сладкого пирога откусывать, того и гляди, загремит молодка в монастырь… Небось в Тихвинский, к Колтовской отвезут!»
        Ребенок! Если бы у нее родился ребенок, нечего было бы бояться монастыря. Как бы ни сделался хладен к ней государь, он не посмеет отправить в затвор монастырский мать царевича. Даже он, которому закон не писан, — не посмеет! Почему же она никак не может зачать? Ведь уже другой год замужем! И не оттого ли государь почти бросил к ней хаживать, что убедился в ее неспособности к деторождению?
        Теперь она верила во все долетавшие прежде и казавшиеся неправдоподобными слухи, будто царь снарядил посольство в Англию: снова начал искать невесту за морями. И кто решится отказать могучему царю Московскому?!
        Тогда — все, конец. Тогда дела ее совсем плохи… может быть, сейчас, в эту самую минуту, муж ее обдумывает, когда именно послать бесплодную, опостылевшую, ненужную больше седьмую женищу[24 - Так в старину презрительно называли сожительницу, невенчанную жену.] с ее горючей тоской и мечтами о ребеночке в монастырь!
        Но вот однажды случилось долгожданное.
        Душно и темно в опочивальне, только дрожат в свете лампадки лики святых. Раньше Марьюшке чудилось, что они кривятся недобро, сулят ей всяческие напасти, она даже крестилась зажмурясь, боясь пристальных темных очей, а теперь мнится, будто Спаситель и Богородица, а также святой Дмитрий Солунский с трудом сдерживают умиленные улыбки.
        Царица тихонько подышала на темноволосую головку лежащего рядом с нею крохотного существа.
        - Дитятко ненаглядное! Царевич мой драгоценный!
        Осторожно коснулась губами выпуклого лобика — и перевела дух. Ночной жар спал. Слава богу! Слава богу! При малейшем недомогании сына ей кажется, будто ее саму вот-вот зароют в могилу…
        До чего же болезненный и хилый родился у нее ребеночек! Как часто плачет он, как часто кричит своим тоненьким, писклявым голосочком, словно боится чего-то! Неудивительно, если вспомнить, сколько страхов натерпелся вместе с матерью, еще лежа в ее утробе. Государь во гневе убил своего старшего сына Ивана, наследника… Судачили, будто поймал сына на сношениях с Баторием; будто Иван всерьез задумал сжить отца со свету, а самому воссесть на престол; будто царевич вступился за жену, наряд которой настолько не понравился государю, что тот огрел беременную женщину своим посохом, ну а следующий удар лишил его старшего сына… Чего только не болтали!
        Марьюшка, честно говоря, не больно-то хотела знать правду. Теперь из множества ее страхов остался один — обычное беспокойство матери за здоровье дитяти. Монастырь? Какой монастырь? Не бывало того, чтобы отправляли в монастырь мать наследного царевича!
        Она ни на миг не сомневалась, что царем будет ее сын. Какой из Федора государь, из убогого?! Пономарем ему быть, на колокольне звонить! Кому же завещать царство?
        Да вот же он, преемник достойный, лежит на широкой царицыной постели, спит крепким сном, то хмурясь, то улыбаясь каким-то своим, непостижимым младенческим сновидениям.
        Пронеслась черная туча, закрывавшая жизнь Марьюшки! Прежде тихая, вечно испуганная, она чувствует себя теперь сильной и смелой, она даже похорошела, распрямившись духовно и видя во взглядах, обращенных на нее, непривычное заискивание и почтение. Мать будущего царя, правительница!
        Как странно, что этот крошечный человечек, это слабое дитя стало ее защитником и спасителем…
        А спустя два года Иван Васильевич заболел. О том, что происходит с мужем, Марья узнавала только по слухам. Кажется, он умирал… И вот пасмурным мартовским утром (на дворе 1584 год по Рождеству Христову) к царице ворвался взволнованный брат Михаил и выпалил:
        - Решено! Последняя воля объявлена! Царевич Федор назначен наследником, вчера государь призывал к себе всех бояр, при них завещал сыну царство, велел ему править любовью да милостью, а в советники ему поставил Ивана Шуйского, Ивана Мстиславского, Никиту Романова и Бориса Годунова…
        Царица при этом имени сверкнула глазами.
        - А царевич Дмитрий? Что же ему определил государь? — спросила дрожащим голосом.
        - Богдан Бельский назначен его опекуном, в удел ему царь дал город Углич.
        - Бельский! — пробормотала Марьюшка, и брат услышал в ее голосе такую священную надежду, словно она произносила новое имя господне.
        Марьюшка провела рукою по лицу, по груди, чувствуя, как отлегает от сердца и становится легче дышать. Бельский не даст их в обиду. Он будет терпеливо выжидать, пока не истечет срок жизни Федора, а значит, неограниченной власти Годунова, а потом… потом… настанет черед Дмитрия!
        Увы, радовалась будущему она недолго — всего лишь денек. А потом дошла до нее весть о том, что творится на Москве, и поразила точно громом. Слухи метались один другого страшней и нелепей.
        Всех Нагих заперли в своих домах под стражей, потому что они вместе с Бельским мутили-де народ, призывали его идти в Кремль, бить Годуновых и законно названного наследника, Федора Ивановича, дабы посадить на его место царевича Дмитрия. Но по его малолетству Нагие и Бельский желали захватить власть в свои руки, и вот тут-то Русскому государству полный крах бы и настал. Ведь это против всех божеских и человеческих законов — обходить прямого наследника, назначенного самим государем! Однако какое счастье, что близ Федора Ивановича, который нравом настолько светел и добр, что никакого зла в людях не видит, всегда находится умный, разумный советник Борис Годунов! Он-де и провидел измену, он-де и отдал приказ своевременно взять смутьянов под стражу — лишь только государь испустил последний вздох. Бельский тоже находится под охраной в своем доме и готовится отъехать воеводою в какой-то дальний город — якобы для спасения от разгневанного народа.
        Дворцовый дьяк Афанасий Власьев, явившийся в сопровождении двух стрельцов, принес царице Марии эти новости, лишь отошла поздняя обедня.
        - Государыня, объявляю тебе волю царя Федора Ивановича, — проговорил Власьев. — Заутра, чуть рассветет, тебе с царевичем, и братьям твоим, и родственникам выезжать в пожалованный царевичу удельный город Углич. А еще жалует тебе царь свою царскую услугу, стольников, стряпчих, детей боярских, стрельцов четырех приказов для оберегания…
        Как она изжила тот день до вечера — страшно вспомнить. Мысли одна чернее другой кружили в голове, словно хищные птицы. День тянулся невыносимо. Наконец Марья Федоровна услышала перебор колоколов — начали звонить к вечерне.
        Настала пора идти к новому государю.
        Впереди шли слуги царя, за ними — Марья Федоровна и мамка с царевичем на руках, позади — еще двое слуг. Длинные переходы, отделявшие терем от государевой половины, чудились бесконечными. И пока царица шла под их темными сводами, ей все более немыслимыми и пугающими казались намерения брата, Бельского и Романовых. Нет, это невозможно, это слишком опасно! Она упадет в ноги Федору, она…
        Горло перехватило от запаха ладана, донеслось заунывное пение. Марья Федоровна проходила мимо запертых государевых палат — Грановитой и Золотой. Здесь ее муж когда-то принимал послов, а теперь по нему панихиду служат. И ни жену его, ни сына младшего даже не позвали поглядеть на покойного, отдать ему последнее целование. Да неужто их вот так и увезут в Углич, даже проститься не дадут? Какое унижение, какое поношение!
        Через несколько мгновений молодая вдова вступила в небольшую палату, куда одновременно с нею в противоположную дверь вошел Федор. Вновь пахнуло ладаном, и Марья Федоровна поняла, что новый царь явился с панихиды. Глаза его были полны слез, губы дрожали.
        Наверняка сейчас он, и всегда мягкий душою, особенно податлив и покладист. Самое время обратиться к нему со слезным молением…
        Марья Федоровна рванулась вперед, готовая упасть на колени, но замерла на полушаге: вслед за государем вошел Борис Годунов.
        Чудилось, черная птица влетела в покои — враз и красивая, и страшная. Хищная птица! Темные, чуть раскосые глаза сияли, каждая черта дышала уверенностью и силой, поступь была твердой, властной. Словно бы не с панихиды, а с торжества он шел, где его чествовали как победителя.
        Что ж, так оно и есть. Победитель. Вот он — истинный царь земли Русской!
        Федор Иванович целовал и крестил младшего брата, благословляя его в дорогу, а Марья Федоровна и Годунов стояли друг против друга, меряясь взглядами. Годунов смотрел снисходительно, уверенный, что подавил эту маленькую женщину своей внутренней силой. А она…
        Вся гордость, угнетенная страхом супружеской жизни с самовластным и грозным царем, всколыхнулась в ней в это мгновение. Нет, не упадет она к ногам временщика, не станет молить о пощаде — все бессмысленно. Человек этот жесток и страшен потому, что наслаждается страданиями слабых. Но бог его накажет за это — рано или поздно накажет!
        И в этот миг Марья Федоровна поняла, что готова на все — да, на все, только чтобы получить возможность еще хоть раз взглянуть в глаза Годунова и увидеть в них страх. Страх и неуверенность в своей участи!
        Она сдержанно простилась с царем и удалилась, высказав на прощание только одно пожелание — избавиться от прежних слуг и завести в Угличе новых. Разрешение было дано смущенным, огорченным царем. Если Борис Годунов и остался недоволен снисходительностью Федора Ивановича, то виду не подал. Такую малость он мог разрешить опальной царице! Ведь взамен он получал многое, многое… почти все, чего желал!
        Утром следующего дня все Нагие и царевич Дмитрий вместе с ними удалились в Углич — на пять лет. И все эти годы Марья Федоровна каждый день, каждый час ждала беды. Ждала беды от Годунова!
        Ее предчувствия сбылись именно в том месяце, который самим названием своим предсказывает страдания и беды. Не зря говорят в народе: «В мае — маяться!»
        …С самого начала мая царевич все прихварывал. Василиса Волхова прослышала, есть-де знатный знахарь, лечит всех, и все выздоравливают, — может, зазвать его на царский двор?
        Марья Федоровна побоялась принять решение сама, стала советоваться с братьями. Михаил, он был попроще, говорил: отчего не позвать? Афанасий, осторожный хитрован, помалкивал, потом уклончиво проронил: «Опасаюсь я…»
        Марья Федоровна понимающе кивнула: допусти в дом знахаря, чужого человека, — за ним разве уследишь? А ну как окажется в самом деле подсыл Годунова? С него, с хитреца Бориски, всякое станется. Ведь, по слухам, сестра его Ирина вовсе неплодна. Случись что с Федором — а он слаб умом и хил телом, — немедля будет царевич вывезен из Углича и воссядет на трон. Ирину — в монастырь, Бориску… знает небось, что ему на коленях придется жизнь для себя вымаливать! Не может, ну никак не может он жить спокойно, пока подрастает в Угличе маленький царевич — законный наследник Ивана Грозного!
        Сама Марья Федоровна от этих мыслей минуты покоя не знала, с ними засыпала, с ними просыпалась, с ними вскакивала среди ночи, бессонно глядя во тьму. Страшилась не только за невинного ребенка — и за себя, и за братьев. Долгие годы, проведенные в напряжении, не прошли для нее даром: на некогда прекрасном лице застыло выражение непреходящей тревоги, черные глаза глядели испуганно, словно высматривали приближение опасности.
        Да, ей всюду виделась опасность. Но все-таки подступы настоящей беды она проглядела…
        Началось с того, что по приказу Годунова (якобы по государеву, однако всяк знал, откуда ветер дует!) царевича Дмитрия и Марью Федоровну запретили поминать в церквах при постоянных здравицах в честь государевой семьи. Все чаще распространялся слух, что угличский поселенец вообще не может притязать на престол: сын от седьмой жены не считается законным ребенком и наследником.
        Нагие были оскорблены, однако что они могли поделать? Обратиться к государю с челобитной? Но разве пробьется грамотка к Федору Ивановичу, минуя Бориску? Решили ждать удобного случая, а тем временем в Угличе появился дьяк Михаил Битяговский с сыном Данилою да племянником Никитой Качаловым.
        Причина его приезда была вполне прилична: якобы хозяйством ведать. Марья Федоровна удивилась: нешто их хозяйство плохо блюдется? Видать, Битяговский думал, что плохо, иначе почему бы слонялся день-деньской по всем закоулкам дворца, все вынюхивал и выглядывал? Как наткнешься на него в темном коридоре — невольно за сердце схватишься. Рожа-то у него — словно бы и родного отца сейчас зарезать готов. Сущий зверь! Да и сынок с племянником таковы же.
        Хуже всего, что с ними стала вести дружбу Василиса Волохова. И сын ее Осип не отходил от Битяговских да Никиты Качалова. Раньше царица доверяла мамке безоговорочно, а теперь стала держаться отчужденно.
        И вот он настал — тот майский день. Царица с сыном как раз воротилась от обедни. Сияло все вокруг, деревья зеленели небывало — очень уж теплым выдался май, птицы пели как ошалелые. Зелень, голубое небо, алая, словно огнем горящая новая рубашечка царевича… Ожерелок[25 - Округлый воротник.] ее был расшит жемчугом.
        Пришли во дворец. Царевич снова запросился погулять. Марья Федоровна пыталась его удержать: дескать, уже на стол накрывают, вот откушаешь — и гуляй себе, но в мальчишку словно бес вселился. Так всегда бывало, когда кто-то осмеливался ему перечить.
        Марья Федоровна гладила его по голове, уговаривала, насыпала полные пригоршни орешков — и уже почти успокоила, как принесло Василису.
        - А что день на дворе сияет! Что ребят на дворе, царевич, милый! — запела сладким голосом. — Пойдем-ка погуляем до обеда, покажу, чем там забавляются.
        И, даже не поглядев на царицу, словно той и не было здесь, схватила Дмитрия за руку и повела вон из горницы.
        Того и вести не надо было! Мигом вырвал руку у Василисы, стремглав слетел по лестнице — и тотчас со двора зазвенел его веселый голос.
        Марья Федоровна и не хотела, а улыбнулась: «Может, птицу какую ребята принесли? Ладно уж, пускай повеселится дитя». И почти в ту же минуту послышался крик няньки Арины. Отчаянный, пронзительный, душераздирающий!
        Марья Федоровна помертвела и несколько мгновений не могла шевельнуть ни рукой, ни ногой.
        - Царевич! — собственный крик вернул ей способность двигаться. Не помнила, как слетела с лестницы, как оказалась во дворе. И тут снова подкосились ноги при виде Арины, которая стояла на коленях и поддерживала голову лежавшего на земле Дмитрия.
        Горло его было в крови. Рядом, на земле, лежал окровавленный нож, а чуть поодаль, озираясь затравленно, словно волки, стояли Битяговские с Качаловым да Оська Волохов, которого все силилась прикрыть собой Василиса…
        Спустя немалое время прибыли из Москвы расследователи во главе с князем Василием Ивановичем Шуйским. Принялись расспрашивать народ.
        Выходило, что дело было так: когда мамка Василиса вывела царевича во двор, к нему подошел Осип Волохов и сказал:
        - Дивно хорошо у тебя ожерелье новое, царевич. Дай-ка погляжу.
        Мальчик вскинул голову, красуясь. В это время Осип резко тряхнул рукой, и из рукава его высунулся нож, которым он и чиркнул по горлу царевича. Тот упал, как стоял, заливаясь кровью… Кормилица Арина Жданова бросилась к нему, прижала к себе и принялась кричать, взывая о помощи. Осип же и Битяговские рвались к нему с ножами и пытались оттащить Арину.
        На крик из дому выскочила царица и ее родня. Суматоха поднялась страшная! Брат царицы Афанасий схватил царевича — никто не мог понять, жив мальчик еще или мертв, — бегал с ним туда-сюда. Марья же Федоровна словно обезумела. Вместо того чтобы оказать помощь сыну, она схватила валявшееся в стороне полено и принялась что было мочи охаживать Василису Волохову. Потом упала без чувств. Битяговские и Волоховы с Качаловым рванулись было бежать, однако в ворота ворвался народ.
        Оказывается, тревогу поднял Огурец, пономарь церкви Спаса, который в эти минуты стоял на колокольне и видел оттуда все, что происходило на царском дворе. Он и ударил в набат.
        Суматоха на царском дворе воцарилась необычайная! Когда люди несколько угомонились, им сообщили, что спешно унесенный в дом царевич умер от потери крови. Битяговских с Качаловым и Осипом Волоховым народ забил до смерти.
        Ко времени приезда следователей — их возглавлял Василий Шуйский — царевича уже похоронили. Могилку его князь Шуйский видел, ну а трупа, конечно, видеть не мог. Все, что князю оставалось, это снять допросы со всех присутствовавших. Что он и сделал со всем тщанием. Опросил десятки горожан, селян, жильцов, слуг, холопов… Не снял допроса только с царицы Марьи Федоровны и брата ее Афанасия. Царица-де лежала в горячке, ну а Афанасий Нагой куда-то безвестно отлучался и воротился в Углич только в последний день работы следователей. К тому времени князь Шуйский уже сделал вывод из происшествия.
        Выходило, что дети играли в тычку острыми ножами, царевич взял да сам себя и поранил. Ведь известно, что он страдал черной немочью, вот тут и случился, на беду, такой припадок. Битяговские, нарочно присланные следить за порядками в Угличском дворце, кинулись к мальчику на помощь, но глупая нянька Арина Жданова, по бабьему своему неразумению ни в чем толком не разобравшись, подняла крик и учинила переполох. Царица и ее родичи приняли Битяговских, Волоховых и Качалова за лиходеев и учинили с ними расправу — вместо того чтобы помощь подать раненому. Неудивительно, что он умер от потери крови. То есть виновных и искать не надобно — виновны во всем одни только Нагие. Они за царевичем недосмотрели, по их наущению погубили безвинных людей. Им за все и ответ держать!
        Такой доклад был срочно отправлен в Москву, к царю Федору Ивановичу (читай — к его шурину Борису Федоровичу). Почти незамедлительно после этого прибыл государев гонец с распоряжениями покарать всех примерно.
        Марью Федоровну постригли насильственно и в закрытом возке увезли в Выксунский монастырь. Нагих сначала пытали в темницах и застенках, добиваясь признания, что царевич убил себя сам (эти глупые люди почему-то никак не желали соглашаться с выводами следователей и самого князя Шуйского, все пытались обвинить Битяговских!), а потом разослали по дальним монастырям и селениям — под самый строгий надзор властей. Двести обывателей Углича погибли под пытками, множеству народа урезали языки, большинство населения было приговорено к ссылке в Пелым. Пока осужденные собирались, первым в Сибирь отправился колокол церкви Спаса, включенный в огульную опалу угличан. За то, что возвестил о нападении на царевича.
        В Москве, впрочем, ходили слухи, что истинную правду о случившемся в Угличе знает только князь Шуйский.
        На самом же деле знал ее совсем другой человек — Афанасий Нагой… Но не сказал он этой правды ни под пытками Шуйскому — из ненависти к Годунову, ни даже сестре своей Марье Федоровне — из жалости к ней. Так и пошла весть по земле Русской: умер-де в Угличе царевич Дмитрий.
        Умер. Нету его больше. Царство ему небесное!
        Аминь.
        И та, что звалась его матерью, тоже все равно что умерла в заснеженной лесной глуши. Царство и ей небесное, бывшей государыне Марье Нагой!
        Она провела здесь четырнадцать лет, а смирения — последнего прибежища отчаявшихся душ — так и не обрела. Мало того, что ее лишили последней радости в жизни, так еще и загнали в эту Тмутаракань, на край белого света, заперли в убогой келейке, приставили сторожей, от которых Марфа не видит ничего, кроме грубости и поношений. Какие-то звери в образе человеческом! Держат на хлебе и воде, ни шагу за порог сделать не дают, никого к опальной инокине не подпускают. Ну что ж, все понятно: страшится Борис, что хоть кому-то обмолвится она об истине — не той, которую представил ему верноподданный хитрый лис Василий Шуйский, а об истинной правде о том, что произошло в тот страшный день в Угличе, вот и содержат инокиню, будто самую страшную преступницу.
        Разве удивительно, что не смягчалось ее сердце? Разве странно, что скорбь о сыне сменялась в ее душе приступами бешеной злобы против Годунова? Ненависть к нему сделалась смыслом ее существования. Некогда, во дворце Грозного, молоденькая Марья Нагая жила одной мечтой: родить государю сына, чтобы избегнуть страшной участи своих предшественниц, не оказаться заточенной в монастыре. Сына она родила, но монастыря так и не избегнула. И теперь молила господа, мечтала об одном: покарать злодея! Покарать Годунова!
        Теперь уже царя…
        Годы шли, шли, шли. Совсем покосилась убогонькая келейка Марфы, сгорбилась и сама инокиня, ее лицо, лицо еще не старой женщины — некогда красивое лицо — избороздили глубокие морщины, однако мысль о мщении Годунову не покидала ее.
        И вот наконец она поняла, что мольбы ее дошли-таки до бога!
        За все четырнадцать лет заточения только единожды покидала инокиня Марфа место своего заточения. Тогда ее срочно увезли в Москву — в Новодевичью обитель. Туда к ней прибыли высокие гости. Это были сам государь Борис Федорович и его жена Марья Григорьевна, дочь Малюты Скуратова.
        Инокиня знала причину, по которой ее выдернули из лесной глуши. Незадолго до этого старый священник, служивший обедню в Выксунском монастыре, провозгласил анафему какому-то Гришке Отрепьеву, расстриге и вору, именующему себя царевичем Дмитрием, погребенным в Угличе. Марфа тогда чуть не упала прямо посреди церковки. Гришка Отрепьев? Кто такой Гришка Отрепьев? Откуда он взялся и почему? Как посмел назваться именем ее сына?!
        Но за одно она была благодарна этому неведомому человеку: за то, что он заставил насмерть перепугаться царя Бориса… убийцу Бориску Годунова!
        Понятно, почему он приехал с женой. Когда колеблется трон под Борисом, колеблется он и под супругой его. А потому и злобствовала Марья Григорьевна, стоя подбочась пред сухоликой, сухореброй, источенной жизнью и лишениями инокиней Марфой, потому и орала истошно:
        - Говори, сука поганая, жив твой сын Дмитрий или помер? Говори!
        Монахиня, почуяв силу свою и слабость государеву, вдруг гордо выпрямилась и ответила с долей неизжитого ехидства:
        - Кому знать об этом, как не мужу твоему?
        Намекнула, словно иглой кольнула в открытую рану!
        Борис — тот сдержался, только губами пожевал, точно бы проглотил горькое, ну а жена, вдруг обезумев от ярости, схватила подсвечник и кинулась вперед, тыркая огнем в лицо инокини:
        - Издеваться вздумала, тварь? Забыла, с кем говоришь? Царь пред тобой!
        Марфа уклонилась, попятилась, прикрылась широким рукавом так проворно, что порывом задула свечку:
        - Как забыть, кто предо мной? Сколько лет его милостями жива!
        Снова кольнула! Снова пожевал царь губами, прежде чем набрался голосу окоротить жену:
        - Царица, угомонись. Угомонись, прошу. А ты, инокиня, отвечай: жив ли сын твой?
        - Не знаю, — ответила монашенка, морща иссохшие щеки в мстительной ухмылке. — Может, и жив. Сказывали мне, будто увезли его добрые люди в чужие края, да там и сокрыли. А куда увезли, выжил ли там, того не ведаю, ибо те люди давно померли — спросить некого!
        И больше от нее не добились ни слова ни царь (не умолять же, не в ножки же ей кидаться!), ни царица, как ни супила брови, ни кривила рот, как ни бранилась.
        А между тем ей было что рассказать…
        Она могла бы, к примеру, вспомнить тот последний денек во дворце. Только что ушел от нее дьяк Власов, сообщивший о грядущей ссылке в Углич. Закрылась за ним дверь, и царица подозвала сына, прижала его к себе. Он рос маленьким, худеньким, слабеньким. Ах как тряслась она над ним, как боялась каждого кашля, каждой самой малой хворости! Дитя ее. Смысл ее жизни и сама жизнь. Даже страшно подумать, что только будет с нею, если с царевичем что-то случится. Всякое может быть, впереди долгая дорога, пусть и под охраной, а все же… Нападут в лесу разбойники — может статься, тем же Годуновым подосланные, — перебьют всех…
        День до вечера тянулся небывало долго. В задних комнатах копошились девки, собирали вещи царицы и царевича, готовясь к дороге, а Марья Федоровна все так же сидела в углу светлицы с сыном на коленях, томимая страшным предчувствием, что проводит с ним последние мгновения.
        «А ежели там, во дворце, государь переменит решение и прикажет отнять у меня Митеньку? Меня — в монастырь, его… Нет, лучше не думать, не думать о таком. Коли станут убивать — пускай уж вместе убивают!»
        Внезапно двери отворились, и на пороге появился стрелец.
        Что такое? Зачем? Во дворец пора идти? Но к вечерне еще не звонили! Зачем он пришел? Почему лицо прячет? Почему кафтан сидит на нем, словно снят с чужого плеча, а бердыш трясется в руках?
        Одурманенная своими страхами, Марья Федоровна хотела закричать, но горло стиснулось.
        - Тише, Марьюшка! — вдруг промолвил стрелец знакомым голосом, и царица не поверила ни глазам своим, ни ушам. Это был голос ее брата Афанасия. Это он сам стоял перед нею в одежде стрельца!
        - Господи, Афоня! Да что же это?.. — слабо вымолвила Марья Федоровна. — А мне сказали, ты с отцом и Михаилом под стражею.
        - Правду тебе сказали, — буркнул брат. — Ушел чудом, только чтоб с тобой поговорить. Несколько минут у меня, как бы не застали здесь. Не помилуют! Но не прийти я не мог. Дело-то о жизни и смерти идет!
        - О чьей смерти? — затряслась она, крепче стискивая сына.
        Брат не ответил, бросил на ребенка многозначительный взгляд.
        Да что проку спрашивать? И так известен ответ заранее.
        - Разбойники… в лесу… — слабо залепетала она, выговаривая свои придуманные страхи, которые вот-вот могли сделаться явью.
        Афанасий мгновение смотрел непонимающе, потом покачал головой:
        - Вон ты про что. Нет, я не думаю, чтобы так быстро все случилось. Даже Бориска, каков он ни есть наглец, не решится на убийство царевича тотчас после смерти его отца. Вот тут уж точно выйдет бунт немалый! Бориску народ не жалует, только дурак не поймет, чьих рук дело это нападение. Нет, думаю, до Углича мы доедем спокойно, да и там какое-то время поживем. А вот спустя год, два, много — три… Тут надо будет во всякий день ждать беды. Я, пока суд да дело, поговорил с одним умным человеком… — Афанасий бросил значительный взгляд на сестру. — Тот человек сказал, что Бориса нам очень сильно нужно опасаться. Он вбил себе в голову, что суждено ему царем на Москве быть. Мономаховой шапки по своей воле никогда, ни за что из рук не выпустит. И я с этим человеком во всем согласен, я ему верю, как самому себе. Не стану имени его называть — скажу только, что он-то и пригрел на груди эту змею, укуса которой мы теперь так боимся. И сам же от Бориски вместе с нами пострадал. Если бы Годунов сейчас с нами не расправился, а с Федором бы что-то случилось, человек сей за малолетством Дмитрия был бы настоящим
правителем на Москве. Теперь смекаешь, о ком речь веду?
        Марья Федоровна уставилась на брата возбужденными темными глазами.
        Бельский! Это он на Бельского намекает! Именно Бельский пристроил во дворец своего родственника Годунова. Именно Бельский вместе с Нагими пострадал от его происков. Именно Бельского царь Иван Васильевич перед смертью назначил опекуном Дмитрия. Значит, Афанасий говорил о судьбе царевича с Бельским!
        - Да, да… — выдохнула Марья Федоровна. — И что он сказал?
        - Он сказал, что спасать царевича нужно. И не только он так считает. С ним задумали это и… — Афанасий шепнул еще одно имя.
        Марья Федоровна только покачала головой.
        Афанасий говорит необыкновенные вещи. Значит, Бельский в сговоре с Романовыми, родственниками покойной царицы Анастасии? Да, их не может не пугать внезапное возвышение безродного выскочки Годунова!
        - Спасать царевича, — пробормотала она. — Но как?
        Брат мгновение молча смотрел на молодую женщину, и в глазах его вдруг плеснулась такая жалость, что ей стало еще страшней, чем прежде.
        - Как? — повторила дрожащим голосом.
        Афанасий склонился к сестре и начал что-то быстро шептать ей на ухо. Марья Федоровна сначала слушала внимательно, потом отстранилась и слабо улыбнулась:
        - С ума ты сошел?.. Да как же… да мыслимо ли такое?!
        - Трудно сделать сие. Но возможно, — кивнул Афанасий. — Он уже все продумал. У него есть один родственник, а у того родственника…
        - Да нет же, нет! Мыслимо ли вообще такое представить, допустить! — перебила Марья Федоровна чуть не в полный голос, но тут же зажала рот рукой. — Чтобы я… чтобы мой сын…
        - А мыслимо ли представить, как ты над гробом своего сына забьешься? — сурово глядя на сестру, проговорил Афанасий. — Ты не забывай, Марьюшка: жизнь и смерть царевича — это и наша жизнь и смерть. Отдадим его Годунову на заклание — все равно что сами головы на плаху сложим. А подстелем соломки — глядишь, и переменится когда-нибудь наша участь к лучшему, к счастливому. Я сейчас уйду, а ты сиди, думай над тем, что сказано. Тут ведь и правда дело о смерти или жизни идет.
        - Господи… — выдохнула Марья Федоровна, заламывая руки, и Афанасий глянул на нее с жалостью:
        - Бедная ты моя! Как мы радовались, когда царь тебя в жены взял! А выпало слезами кровавыми умываться. Но ничего, попомни мои слова — будет и на нашей улице праздник! Нам бы только царевича от неминучей смерти спасти…
        Афанасий быстро обнял сестру, на миг крепко, крепче некуда, прижал ее к себе — и выскользнул за дверь…
        Все эти годы Марья Федоровна старалась не думать о том разговоре, не вспоминать о нем. Постепенно он стал казаться ей чем-то невероятным, а может быть, просто приснился? Ох как хотелось высказать все это Годуновым! Но не обмолвилась ни словом. Такую — молчаливую — и вернули ее в монастырь. А вскоре за ней прибыл князь Скопин-Шуйский и сообщил о смерти Годунова и его жены, а главное — о том, что на царский трон воссел теперь человек, который называет себя сыном Грозного, Дмитрием. Все верят ему, из уст в уста народ передает подробности его чудесного спасения в Угличе: господь бог-де навел в тот день слепоту на очи царицы Марьи Федоровны и всех окружающих, помутил ее разум, никто и не заметил, что хоронили-то чужого ребенка, как две капли воды похожего на царевича, а его спасли, спрятали верные люди…
        «Может быть, так оно и было? Может быть, это правда?» — беспрестанно спрашивала себя инокиня Марфа в дороге, на ночлегах, за едой, на молитве.
        Спрашивала, но не находила ответа…
        Выехали из Троицы рано утром.
        - Господи, будь что будет, на все твоя святая воля, господи, наставь, вразуми меня, бедную! В руки твои вверяюсь! — зашептала инокиня исступленно, то забиваясь в угол кареты, то вновь приникая к окну.
        - Буди здрав государь-батюшка, многая лета царю Дмитрию Ивановичу! — зазвенели вдруг голоса.
        Марфа задрожала так, что выронила из рук четки.
        Он! Он уже здесь! Решил не ждать ее в Москве, выехал навстречу…
        Карета остановилась. Князь Скопин-Шуйский распахнул дверцу, выдвинул подножку, склонился в поясном поклоне.
        Не выдержав нетерпения, инокиня бросилась вон из кареты — и оказалась в объятиях невысокого юноши, чья одежда была буквально усыпана драгоценными каменьями.
        - Матушка! — вскричал он, задыхаясь. — Родненькая моя матушка!
        Марфа смотрела на него, но ничего не видела от нахлынувших слез. Вцепилась в его руки, уткнулась в жесткое от множества драгоценностей ожерелье, не чувствуя, как камни царапают лицо. Дала волю слезам, которые копились все эти четырнадцать мучительных лет.
        Вдыхала незнакомый запах, казавшийся ей родным…
        - Она его признала! Мать признала сына! Он, это истинно он! Будь здрав, богом хранимый государь! — неслись со всех сторон умиленные крики.
        Марфа кое-как разлепила склеенные слезами ресницы, разомкнула стиснутые рыданием губы:
        - Митенька, ох, душа моя, радость… Ты, это ты, дитя ненаглядное! О господи!..
        И снова припала к его груди.

* * *
        Конечно, по стране продолжали ходить слухи, что Дмитрий — вовсе не царевич законный, а монах-расстрига Гришка Отрепьев. Но народ, обрадованный освобождению от тихого удушья, которым давил страну Годунов, жаждал услышать подтверждение: это истинный, богом данный царь! И услышать это люди хотели не от Богдана Бельского, не от лживого Шуйского, который с равным пылом то клялся, что на троне сын Грозного, то уверял, что он самозванец. Уверить народ в истинности Дмитрия должна была его мать, инокиня Марфа, звавшаяся некогда царицей Марьей Федоровной Нагой.
        А она не могла… Не могла сделать это, положа руку на сердце! Разве отыщешь в чертах двадцатичетырехлетнего мужчины черты двухлетнего ребенка, которого когда-то отняли у нее?
        Однако… теперь она была окружена почетом, какой прежде и не снился — ни в Угличе, ни даже при дворе Грозного, супруга ее, ни, само собой, в выксунской дремучей глуши. Царь советовался с ней по всякому поводу, даже и по государственным делам, он привез ей на поклон свою невесту, Марину Мнишек, — правда, полячку, выбранную помимо материнской воли, но что поделать?..
        Невеста прибыла с великой пышностью. Монахини, коим велено было стать двумя рядами вдоль ведущей к крыльцу дороги, глядели сурово, ибо ничего подобного в жизни не видели: ни благочестивая Ирина Федоровна, жена царя Федора Ивановича, ни звероватая Марья Григорьевна, супруга Бориса Годунова, не являлись сюда в сопровождении такой роскошной свиты, под гром музыки и восторженные крики. Одно слово — полячка безбожная прибыла!
        Царица изо всех сил старалась держаться если не доброжелательно, то хотя бы приветливо. Но, когда вышла на крыльцо и увидела государеву невесту в этих ее непомерных юбках, с которыми та еле управлялась, напоминая корабельщика, который не может сладить в бурю с парусом, чуть в голос не зарыдала. И что в ней нашел Дмитрий?! Ну ладно, еще когда судьба его победы зависела от поляков, он мог держаться за слово, данное дочери сандомирского воеводы. Но теперь-то, когда первейшие русские красавицы почли бы за великое счастье сделаться государевыми избранницами… Нет, вызвал к себе эту полячку. Чем она его так приворожила? Ну разве что и впрямь приворотными зельями. Ведь посмотреть не на что, от горшка два вершка, в поясе тоньше, чем оса: ветер дунь — переломится. Даже до монастыря долетали слухи, будто Маринка — великая мастерица пляски плясать, для нее нарочно музыканты и в покоях, и в тронных залах играют, только пляшут не скоморохи, а сама невеста государева, да и он от нее не отстает. Он… царь!
        Царь?..
        Инокиня Марфа покрепче стиснула губы и даже головой едва заметно качнула, отгоняя ненужные мысли. Но были они слишком тягостны — разве отгонишь? Поэтому глаза ее, глядевшие на гостью, были не приветливыми и даже не суровыми, а просто-напросто растерянными.
        «В самом ли деле эта востроглазая девочка верит, что перед ней истинный сын Ивана Грозного? Или готова на все ради трона, ради несметных богатств, почета и поклонения? А может быть, говорят правду о том, будто Дмитрий намерен привести в Россию латинскую веру? Нет, этого не может быть! Ведь он приказал невесте провести неделю в православном монастыре, венчаться будет заново, по нашему исконному обряду… Разве он сделал бы это, если бы и впрямь был подослан иезуитами? Теперь он царь, над всеми властен, кого хочет — казнит, кого хочет — милует. Мог бы делать все, что его душе угодно. А он ведет себя именно так, как должен вести себя истинный, законный государь!»
        Она зажмурилась что было сил, пытаясь подавить слезы, но они все же привычно поползли по щекам. Ох господи, сколько же слез она пролила за эти долгие, бесконечные годы монастырского заточения! Но почему кажется, что именно в последний год — самый сытый, свободный, самый вроде бы счастливый в ее жизни! — она плакала куда чаще, чем прежде. Плакала украдкой…
        Ужас в том, что она сама по-прежнему не может достоверно признать сына, которого в последний раз видела двухгодовалым ребенком!
        А в общем-то ее признания больше вроде бы никого и не интересовали.
        Сын венчался на царство вместе с невестой!
        Уступая настояниям матушки, он велел Марине причаститься по православному обряду, приложиться к иконам и венчаться не в парижских юбках, которые не могли протиснуться в узенькие двери старомосковских дворцов, не в широченных воротниках, а в традиционном платье русских цариц.
        По виду сын был вполне счастлив — отчего же теснило сердце инокини Марфы? Не приучено оно было радоваться, вот что. Отвыкло быть счастливым, постоянно ожидало от судьбы нового подвоха. И дождалось!
        …Пред рассветом страшного майского дня ударили в набат, по всему Кремлю разбежались люди.
        - Инокиню Марфу на площадь! На площадь! Пусть скажет, что расстригу своим сыном признала, пусть сознается! К ответу ее! — доносились крики.
        Монахи забились в свои кельи, словно перепуганные куры. Но Марфа знала, что ей-то не отсидеться. Она уже слышала о случившемся. Бояре во главе с Шуйским ополчили против царя Дмитрия народ. Побили поляков, приехавших вместе с царем, убили и царя…
        Кое-как собралась с силами — вышла на монастырское крыльцо. Дмитрий Шуйский, брат князя Василия, ждал ее там. Грубым, словно бы не своим, прежде всегда почтительным, голосом велел немедля идти из Кремля на Красную площадь.
        Инокиня шла, поддерживаемая под руки двумя сестрами. Сегодня, когда долетела весть, что убивают воровского царя, у нее едва не отнялись ноги, но неметь они начали с тех пор, как ее три дня назад навестил брат Афанасий Федорович.
        То, что сказал Марфе брат, оказалось чрезмерным для иссушенного тоской существа. Она слушала — и верила и не верила брату. Все время казалось, что он говорит о ком-то другом!
        Значит, она не солгала народу, когда признала в этом ласковом, синеглазом юноше своего родного сына. Но как же так вышло, что вся жизнь их прошла врозь? И как же так вышло, что даже после того страшного дня в Угличе родные не открылись ей, не утешили измученного тоскою сердца? Они боялись подвергнуть опасности царевича, а пуще — боялись быть подслушанными кем-то из подсылов Годунова. Им не было дела до страданий матери, дважды утратившей сына. Первый раз это произошло, когда его скрыли Бельский и Афанасий, подменив по пути в Углич ребенком каких-то Нелидовых-Отрепьевых, Юрием. Мария Нагая в те дни была тяжело больна — захворала от потрясения, от страха за свою судьбу, — а когда пришла в себя, подмена была уже свершена, и ей не оставалось ничего другого, как принять чужого мальчика как сына. И не выдать себя в Угличе ни словом, ни взглядом: ведь их с братьями жизнь висела на волоске! Она ничего не знала о судьбе истинного Дмитрия: жив он или мертв, а если жив, то где живет? Так болело сердце в этой вынужденной разлуке, что Мария Федоровна постепенно приучилась вовсе не думать о свершившемся.
Прошлого не существовало — только настоящее. Как ни чужд был ей тот грубый, жестокий мальчик, который рос рядом с ней под именем Дмитрия, она привыкла к нему и жалела его. Потом рука Годунова все же протянулась к нему. Народ в тот день в Угличе был так переполошен, что никто не заметил, как Афанасий Нагой скрылся с раненым ребенком. Мария Федоровна, избивая Василису, сделала все, чтобы отвлечь внимание от брата! Афанасий исчез, а брат Михаил никого не впускал в комнату, где якобы лежал умерший царевич. На самом деле там не было никого… Знала обо всем Арина Жданова, и она же помогала царице отводить народу глаза. Потом пришлось допустить священника и открыться ему, но он был верен Нагим и не признался, что кадилом махал над пустым гробом. Да, похоронили пустой гроб!
        Даже когда приехали расследователи во главе с Шуйским, тайна была сохранена. Ведь те не желали докопаться до истины. Они прибыли с готовым ответом на вопрос…
        Частенько потом тот, второй мальчик снился Марии Федоровне, и она порадовалась, когда Афанасий сказал, что его удалось спасти после ранения в шею, сначала пристроив к Романовым, а потом определив в Чудов монастырь. Иногда, уже живя в Вознесенском монастыре, она видела из-за ограды купола Чудова монастыря и размышляла, где сейчас тот ребенок, уже ставший взрослым мужчиной, что делает. Быть может, молится, поминая в своих молитвах женщину, которую недолго называл матерью?..
        Сердце как бы раздвоилось между этими двумя Дмитриями, и когда на площади Марфа увидела страшное, нагое, неузнаваемое тело какого-то мужчины, она на миг растерялась.
        Кто он? Истинный ли Митенька? Не может, не может она признать ни любимого ребенка, ни ласкового сына-царя в этом окровавленном трупе. Вдруг он снова спасся, как тогда, в детстве, вдруг спрятался, затаился? Скажет Марфа: он, это царь! — и толпа запомнит это, а потом, когда он воскреснет, как воскрес уже однажды, это признание матери закроет ему путь к трону.
        Она не знала, что делать, не знала! С трудом держалась на ногах, почти теряла сознание от страха.
        Толпа смотрела на нее враждебно. Надо было что-то говорить.
        - Да какой он тебе сын! — крикнул вдруг какой-то мужик.
        И Марфа обрадовалась подсказке.
        - Надо было бы меня спрашивать, когда он был жив. Такой, какой он есть сейчас, он, конечно, уже не мой! — загадочно ответила инокиня.
        - Царица отреклась, отреклась от расстриги! — во весь голос закричал Василий Шуйский, который услышал то, что хотел услышать.
        Этот крик подхватила толпа…
        Дальнейшего Марфа не видела: сомлела, повалилась на руки монахинь. Очнулась уже в своей келье. Не помнила, как ее перенесли в монастырь, зато помнила тоску, которая владела ею даже в беспамятстве. Вот теперь для нее уж точно все кончено на веки вечные. Пусть она спасла себе сегодня жизнь загадочными словами, однако жизнь сия будет безотрадна и уныла. Еще похуже небось, чем во дворце Грозного или в Угличе. Там она все-таки звалась царицей и могла надеяться хоть на какое-то будущее, пусть даже призрачное, словно сладкий сон. Теперь же время снов и надежд миновало. Марфа осознала: она значила что-то, лишь пока была матерью своего сына. Теперь она никто, потому что сама подтвердила людям: нет у нее сына! Она всенародно отреклась от Дмитрия, словно бросила горсть земли в его могилу. Теперь она в руках его погубителей — как если вновь воротились времена Годунова… И тогда, и теперь она может рассчитывать только на чужую милость.
        В монастырь уже пришел приказ отныне молиться за нового государя: царя и великого князя Василия Ивановича… И вдруг снова явился к ней Дмитрий Шуйский. С чем же прислал царь к инокине Марфе своего брата? Какую кару приготовила ей новая власть? Неужели увезут из Москвы в дальние, вечно завьюженные дали? Вспомнилась сырая, студеная келейка Выксунского монастыря — столь низкая, что даже невеликая ростом инокиня Марфа не могла распрямиться в полный рост, оттого и согнулась, сгорбилась прежде времени. Вспомнилось ветхое рубище, кое носила, не снимая, из года в год, озноб непрекращающийся, стоптанные опорки на ногах, скудную, убогую еду и еле тлеющий огонек в печи…
        Неужто ее вновь обрекут на эти мучения?!
        Марфа пошатнулась, однако Дмитрий Шуйский не предложил ей сесть. Надменно глядя в огромные, испуганные черные глаза инокини, отчеканил:
        - Прочти. Что молчишь, разве неграмотна? Читай же, ну! Вслух читай!
        С трудом разбирая написанное, Марфа зашелестела откуда-то с середины послания:
        - «…Он ведовством и чернокнижеством назвал себя сыном царя Ивана Васильевича, омрачением бесовским прельстил в Польше и Москве многих людей, а нас самих и родственников наших устрашил смертью. Я боярам, дворянам и всем людям объявила об том тайно, а теперь явно, что он не наш сын, царевич Дмитрий, а вор, богоотступник, еретик. А как он своим ведовством и чернокнижеством приехал из Путивля в Москву, то, ведая свое воровство, по нас не посылал долгое время, а прислал к нам своих советников и велел им беречь накрепко, чтобы к нам никто не приходил и с нами никто не разговаривал. А как велел нас к Москве привезти, и он на встрече был у нас один, а бояр и других людей никого с собою не пускал к нам и говорил нам с великим запретом, чтоб мне его не обличать, претя нам и всему нашему роду смертным убийством, чтоб нам тем на себя и на весь род свой злой смерти не навести, и посадил меня в монастырь, и приставил ко мне своих советников, и остерегать того велел накрепко, чтоб его воровство было не явно, а я, для угрозы, объявить в народе его воровство не смела…»
        Дальше читать недостало сил. В горле пересохло, глаза начали слезиться. А тут еще память ужалила, как змея… Вспомнилось, как она оказалась в объятиях невысокого юноши, чья одежда была сплошь усыпана драгоценными каменьями, и как вскричал он, задыхаясь:
        - Матушка! Родненькая моя матушка!
        Марфа положила руку на грудь, подержала так, унимая отчаянно болевшее сердце, а потом снова обратила глаза к письму.
        - «…и посадил меня в монастырь, и приставил ко мне своих советников, и остерегать того велел накрепко, чтоб его воровство было не явно, а я, для угрозы, объявить в народе его воровство не смела…»
        Рука с письмом бессильно упала.
        - Вишь ты, пожалел тебя, лгунью лживую, государь! — проворчал Шуйский, когда Марфа подняла на него огромные, полные страха глаза. — Защитил от народа, написал: ты-де упреждала его и бояр, что пред ними самозванец! А разве ты упреждала?
        «Да ведь он же сам, сам князь Василий, громче всех кричал, что признает в моем Дмитрии истинного сына Грозного! Кто же тут лжет?!» — чуть не воскликнула Марфа, но благоразумно сдержалась. Даже рот ладонью прикрыла, чтобы ни словечка лишнего не вылетело.
        Кончилось для нее время споров и сомнений. Сейчас она всецело в руках этих людей. Это еще счастье, что от нее чего-то хотят! Может быть, исполни Марфа их просьбу, они будут к ней милосердны?..
        Господи, помоги! Она все сделает, только помоги!
        - Что мне с этим делать? — спросила чуть слышно.
        - Разослать эту грамоту по всей Русской земле от лица своего. Проси прощения у народа, что лгала ему, что с твоей помощью взошел на московский трон еретик и самозванец, да еще свою еретицу возвел!
        - Разошлю, — кивнула Марфа. — Все сделаю, что велите. А… а со мной потом что станется? Куда меня? В… в Выксу?..
        Страшное слово не шло с языка. Марфа боялась взглянуть на Шуйского.
        Тот долго молчал, собрав губы в куриную гузку, явственно наслаждаясь страхом инокини, ее стыдом, ее унижением. Потом процедил снисходительно:
        - Останешься здесь. Благодари государя!
        Марфа упала на колени, сложила руки…
        Но она не благодарила. Она молила господа о прощении. Господа — и погибшего сына своего, от которого только что отреклась навеки.
        Мимолетное сияние (Марина Мнишек)
        За дверью громко затопали.
        Кучка тряпья, валявшаяся в дальнем углу на перепревшей соломе, пошевелилась. Оказалось, это женщина — такая маленькая и худенькая, что ее можно было принять за девочку-подростка. Волосы ее были спутаны и небрежно заплетены в косу, серые глаза окружены темными тенями. Губы потрескались и воспалились.
        Она с усилием отвернулась к стене.
        Вошли стражники. Один из них поглядел на засохший, нетронутый ломоть хлеба, валявшийся в углу, и покачал головой. Другой ухмыльнулся.
        - Изволь откушать, матушка-царица! Неужто яствой нашею брезгаешь? Ой, не гнушайся! Не то с личика спадешь, румянец поблекнет! — сказал он со сладкой издевкой. — Скоро так иссохнешь, что тебя среди соломы не различишь!
        И ну хохотать…
        Женщина не шевельнулась.
        - Эй, да она не померла ли? — озаботился первый стражник. Он подошел к лежащей и пошевелил носком, словно ворох соломы. — Живая еще! — воскликнул удивленно. — А я уж думал — все! Эй, царица, слышь, скоро ли камору освободишь?
        Она молчала. Стражники еще погомонили, но наконец-то ушли.
        Женщина медленно повернулась, нашарила рядом с собой глиняную корчагу и глотнула застоявшейся воды. Покосилась на ломоть черствого хлеба, валявшийся в соломе. Это есть она не смогла бы, даже если бы умирала с голоду. Но хоть узница маковой росинки в рот не брала уже который день, голода она не чувствовала. Она не чувствовала вообще ничего: ни горя, ни страха, ни отчаяния.
        «Скоро ли освобожу камору? Скоро, недолго ждать. Может, даже завтра!»
        Кое-как нашла силы встать, шатаясь, добраться до окошка, взяться за решетку истончившимися, грязными пальцами, похожими на сухие веточки.
        Там, за решеткой, было голубое небо — без конца и края, там был вольный ветер и сумятица белых облаков, там пахло сладким березовым духом, парила разогретая солнцем земля… Ах, как жарок, как светел и ясен выдался июнь 1614 года — последнего года жизни русской царицы Марины Мнишек!

* * *
        …Когда она смотрелась в зеркало, то совершенно не нравилась себе. И чуть не плакала, когда любимая фрейлина, гофмейстерина, наперсница Барбара Казановская, не раз бормотала жалостливо, щуря яркие карие глаза:
        - Ах, моя девочка, нельзя так клевать, как птичка! Дунь ветер — вас и унесет. Надобно кушать побольше, чтобы понабрать тела. Ну ведь ничего, ни-че-го-шеньки нет у вас, моя ясная пани, ни здесь, ни здесь! — Барбара показывала на ее грудь и бедра и сокрушенно качала головой.
        Сама она была обладательницей весьма пышных форм и не сомневалась, что лучшая женщина — это женщина в теле! Еще хвала Иисусу, что нынче дамы носят корсеты и пышные юбки, которые способны создать отменную фигуру даже у такой сухореброй хворостины, как Марианна. Кроме того, у нее нос длинноват, губы тонкие. Брови, правда, хороши…
        Отец Марианны[26 - Настоящее имя Марины Мнишек — Марианна.], пан Юрий Мнишек, воевода сандомирский, тоже не понимал, хоть убейте, за что его дочку считают признанной чаровницей. За что влюбляются в нее глупые паны шляхтичи и даже стреляют друг в дружку на дуэлях?.. А ведь сам король Сигизмунд недавно предлагал панне Марианне сделаться его любовницей. И эта заносчивая краля отказала!
        Конечно, она отказала. Королевская постель ее не влекла. Вот если бы Сигизмунд предложил ей трон! Но король был уже женат…
        Отчего-то Марианна с детства верила, что рождена для трона. Ну что ж, ведь родилась, можно сказать, у его подножия. Отец был любимцем прежнего короля, Станислава-Августа, потому что ретиво поставлял ему красоток на ложе. Да и новому сумел угодить, а заодно весьма туго набил мошну. Породниться с Мнишеком считали за честь многие самые знатные шляхтичи, а потому его младшая дочь Урсула сделала поистине блестящую партию: вышла за магната Константина Вишневецкого. А вот старшая, Марианна, все еще перебирала женихов! То одному откажет, то другому, словно и впрямь ждет принца-королевича, красавца зачарованного, о которых красно да сладко поют песнопевцы. Но ведь песни и сказки — это одна ложь! Неужто можно верить в чудеса? Пан Мнишек уже стал бояться, как бы привередливая дочка не засиделась в девках.
        Постареет, поблекнет — ну куда ее потом девать? Придется отдавать за первого встречного, да еще спасибо скажешь, если кто посватается!
        А посватался за Марианну… конюх.
        Этот конюх прекрасную панну впервые увидал на псарне. Она приехала выбрать себе щенка из нового помета борзых, и Григорий (так звали этого русского бродягу, беглого монаха, поступившего в услужение к брагинскому кастеляну Адаму Вишневецкому, в гости к которому приехали его брат Константин с тестем, женой и ее сестрицей) потерял голову с одного взгляда.
        Чтобы прелестная панна не испачкала в грязи свои крошечные ножки, Григорий бросил в грязь кунтуш, устилая ей путь, а потом забыл одеться — до того ошалел от любви. Очи Марианны словно бы отравили его. С этой минуты он хотел только ее, ее одну.
        Погруженный в мечты о недостижимой красоте, он застудился под ноябрьским ветром и студеным дождем, слег в постель и написал в полубреду горячечное послание, которое украдкой бросил в окошко панны Марианны.
        Уже само по себе удивительно, чтобы какой-то конюх да псарь (этот Гжегош, как кликали его поляки, не гнушался никакой работой) знал грамоту и писал весьма витиеватым слогом. Но то, что он писал, было и вовсе диковинно!
        «Поверьте, прекрасная дама: тот несчастный, который до безумия любит вас, дал бы выпустить себе по капле всю кровь, чтобы подтвердить правдивость каждого своего слова. Вы взошли на тусклом небосклоне моей жизни, словно ослепительная звезда, любовь к вам окрылила меня. Благодаря вам я понял: настало время сознаться, открыть свое истинное имя. Довольно влачить жалкий жребий, навязанный мне убийцей моего отца и гонителем моей матери, пора смело взглянуть в глаза своей Судьбе, принять ее поцелуй — или тот губительный удар, который вновь низвергнет меня, ожившего мертвеца, в царство призраков, откуда я вышел ненадолго, поскольку тень отца моего меня воодушевила.
        Знайте, панна Марианна: будь я тем, кем меня привыкли считать окружающие, то есть наемным хлопцем Гжегошем или беглым монахом Григорием Отрепьевым, я предпочел бы умереть от безответной любви к вам, но не осквернить ваш слух своим убожеством. Но обстоятельства моего происхождения позволяют обратиться к вам почти на равных, ибо я есть не кто иной, как младший сын царя Ивана Васильевича, прозванного Грозным, и его жены Марии Нагой. Имя мое Дмитрий Иванович, и если бы сложились обстоятельства в мою пользу, я воссел бы на российский трон и звался бы Дмитрием Первым…»[27 - Автор придерживается той точки зрения, что человек, называемый в официальной русской историографии Лжедимитрием I или Самозванцем, на самом деле был сыном Ивана Грозного и Марьи Нагой. Возможность этого допускал, в частности, Н. Костомаров, который даже приводил ряд доказательств в пользу этой версии (см. его работы «Кто был Лжедимитрий?», «По вопросу о личности первого Самозванца»). В любом случае никто определенно не знает, кем был Димитрий, потому что и Н. Костомаров, и К. Валишевский, и другие историки весьма скептически
относятся к отождествлению его с Гришкой Отрепьевым и высказываются, что это могло быть пропагандистским шагом Годунова — с целью скомпрометировать соперника. Точно так же утверждается, что Романовы приложили немало усилий, чтобы уничтожить все свидетельства личности Димитрия Первого, ибо признать его сыном Грозного было абсолютно не в их интересах. Как-никак Филарет Романов, отец царя Михаила Федоровича, был соучастником Василия Шуйского при свержении Самозванца!]
        Пронырливому Мнишеку и просвещенным Вишневецким было ведомо, что царевич Дмитрий, сосланный вместе с матерью своей, седьмой женой Грозного Марьей Нагой, в Углич, там и погиб еще в 1591 году, сам себя зарезав по нечаянности ножичком. Однако ходили упорные слухи, что зарезался он вовсе не сам, а Борис Годунов, бывший в ту пору истинным правителем России (даром что на троне сидел венчанный царь Федор Иванович, старший брат Дмитрия!), столь жутким образом обеспечил власть за собой.
        Но вот поди ж ты! Царевич живой объявился!
        Конечно, измыслить можно всякое. Однако в доказательство Гжегош предъявил крест из чистого золота, весь осыпанный алмазами, с изображением русского двуглавого орла в середине. Но даже не только и не столько этот крест заставил братьев Вишневецких, а потом и пана Мнишека поверить словам Григория, вернее, Дмитрия.
        В каждом его слове, в повадке, во всей его натуре сквозило истинно царственное достоинство, даром что был собою хлопец неказист: росту среднего, даже невысокого, лицо круглое, волосы имели рыжеватый оттенок. Правда, очи редкостного темно-голубого цвета напоминали глубокое вечернее небо, и эти очи были самым приятным в его лице. Но сложения молодой человек был крепкого, и руки его отличались необычайной силой. Кроме того, он оказался хорошо образован, знал не только польский, но и латынь, а в удали превосходил многих родовитых шляхтичей. Не было равных ему в верховой езде и в умении стрелять в цель! И язык у него был подвешен чрезвычайно удачно. Во всяком случае, историю своего чудесного спасения из Углича, от подосланных Годуновым убийц, он излагал весьма складно. Право, сам Цицерон не мог быть более красноречивым!
        - Царь Борис, посягая завладеть Московским царством, когда умрет его зять, царь Федор, тайно приказал убить меня, — рассказывал Дмитрий, вселяя трепет в сердца слушателей. — Но меня спасли верные люди. Предчувствуя, что у Бориса созреет злодейский замысел, они подменили меня другим ребенком. Меня увезли в боярскую семью, где я и воспитывался до поры до времени; потом, чтобы лучше охранить от Годунова, отправили в один монастырь, в другой; а когда пришел я в возраст, тяжко стало мне в Московской земле, и я ушел в Польшу и теперь принял твердое намерение возвратить с вашей помощью отеческое достояние. Хочу я сего не из честолюбия, а чтобы не торжествовало злодеяние. Многие бояре московские также желают этого, многие знают, что я жив, ожидают меня, ненавидят Бориса и готовы признать меня московским государем!
        В самом деле, звучало сие красно и правдоподобно, вот поляки и поверили каждому слову. А те, кто не шибко верил, высказывались так: «Пусть это и неправда, но хорошо придумано!» — и выражали согласие попытать счастья и возвести-таки претендента на московский престол.
        Пан Юрий теперь не помнил себя от восхищения. С ума сойти: его дочь, простая шляхтянка, будет замужем за русским царем! Перед этим великолепием меркла даже блестящая партия, сделанная Урсулой. Выходит, правильно делала Марианна, что отказывала женихам. Дождалась-таки своего часа!
        Конечно, упустить такого зятя пан Мнишек никак не хотел. И он, и братья Вишневецкие наизнанку вывернулись, чтобы привлечь на сторону претендента и короля, и сейм, и церковь. Им удалось собрать в Самборе великое множество шляхтичей, привыкших проводить большую часть жизни на коне и в поле; им не привыкать было воевать, а если речь шла о войне с ненавистными москалями — за это многие и сами готовы были приплатить, несмотря на врожденную скупость и наследственную нищету. Однако тут выгорала и большая прибыль, обещанная царевичем Дмитрием. Служба каждого шляхтича, каждого наемника должна быть щедро вознаграждена, а уж какие выгоды получали его ближайшие сподвижники — Мнишеки, Вишневецкие и сам польский король, — от таких посулов Иван Грозный небось в гробу переворачивался, когда слышал, сколь просто сыночек готов расточить отцово достояние. И все это ради дочери сандомирского воеводы!
        Но Мнишек понимал: Дмитрий будет тем больше жаждать Марианны, чем дольше она останется для него недоступной. В умении своей дочери удержать поклонника одними взглядами и улыбками Мнишек не сомневался. Ведь это была его дочь! Для нее главное — власть и богатство, а страдание от разбитого сердца — не для Марианны.
        Именно поэтому отец красавицы водил царевича за нос как мог долго. Уже Дмитрий во главе польской армии покинул пределы Речи Посполитой. Уже к войску его примкнули русские полки и донские казаки. Уже народ, измученный тяготами Борисова правления, с надеждой обратил свои взоры на царевича, в котором многие с охотой признавали сына Грозного. Уже Дмитрий взял Москву, уже воссел на трон, с которого успел скатиться Бориска… то ли своей смертью он помер, то ли покончил с собой — бог весть, собаке собачья и смерть! Уже вся Россия присягала государю Дмитрию, а между тем Мнишек все еще не выпускал дочь из Польши.
        И пан Юрий, и католические священники, которые благословили будущий брак, а также всю эскападу поляков на восток, понимали: Марианна, или, как называют ее русские, Марина, — практически единственное средство держать в руках Дмитрия. Воссев на престол и найдя единомышленников и преданных слуг во многих русских, он вполне может нарушить некоторые свои обещания. Например, насчет передачи Юрию Мнишеку Смоленского и Северского княжеств в потомственное владение, а также — доходов с близлежащих земель (лично панне Марианне полагался миллион польских злотых и Великий Новгород и Псков со всеми ближними землями и уделами); что касается заключения вечного союза между обоими государствами, свободного въезда иезуитов в Россию, строительства католических церквей, латинских школ и постепенного окатоличивания русских, а также помощи шведскому королю вернуть его престол, что касается… Да мало ли надавал обещаний этот синеглазый царевич в ослеплении любви и жажде власти!
        Мнишек рад был бы вовсе не выпускать царскую невесту из Польши до тех пор, пока Дмитрий не выполнит всех своих посулов — и еще в придачу десятка других. Хороший был сделан ход — обручить Марианну с послом, дьяком Афанасием Власьевым, представлявшим московского государя. Теперь Дмитрий не смог бы отказаться от Марианны, даже если сонмы красавиц-москвитянок начнут досаждать ему своей любовью! А слухи такие ходили…
        Марианна никогда не выдавала своих чувств. Однако только лучшая ее подруга Барбара Казановская знала, каким ударом было для нее узнать, что жених там, в Москве, взял к себе в постель Ксению Годунову — дочь свергнутого Бориса.
        Если в Марианну влюблялись более из-за ее веселого нрава и непонятного очарования, то с Ксенией как раз все было очень понятно. Она была признанной русской красавицей: черные тяжелые косы, великолепные очи, союзные брови, тело, словно вылитое из сливок… Все видевшие ее единодушно утверждали, что не всякому человеку повезет лицезреть подобную совершенную красоту. Но правду говорят: не родись красивой, а родись счастливой! Один жених Ксении, швед Густав, оказался сущим вертопрахом и пьяницей; другой, датский королевич Иоганн, всем удался, да вот беда — помер, едва пожив в России две недельки… И теперь Ксения угодила на ложе губителя своего отца.
        Однако очень странные вести доходили до Кракова, где в это время находились Мнишеки. Ксения якобы стала не просто наложницей, а постоянной любовницей Дмитрия! И меж русскими уже ходят слухи, что Ксения Годунова, пусть и дочь ненавистного Бориса, — все же меньшее зло в качестве жены царя, чем полька-еретичка, которая приведет на Русь иноземные свычаи и обычаи, а главное — латинскую веру…
        «Пся крев! — испуганно подумал Юрий Мнишек, когда до него дошли сии опасные слухи. — Как бы не промахнуться! Придется-таки дочке ехать в эту варварскую Московию!»
        Однако он все же сделал хорошую мину при плохой игре и отправил неверному зятю разгневанное послание. Нет, Мнишек, как истинный иезуит, достойный ученик учителей своих, не угрожал, не стращал Дмитрия. Однако новому русскому царю сразу стало понятно: отец Марины не просто рассержен. Он в ярости! И если Дмитрий не внемлет предупреждению, Мнишек посчитает, что он нарушает принятые меж ними соглашения, а значит, сам сочтет себя вправе нарушить главное свое слово: отпустить из Польши дочь.
        Мнишек сделал верный ход! Одна мысль о том, что он, быть может, больше никогда не увидит Марину, заставляла дыхание Дмитрия пресечься.
        Он и сам знал, что в его любви к Марине было нечто роковое, нечто пугающее его самого. Наваждение, может быть, бесовское наваждение, но… Она была его путеводной звездой, смыслом и венцом всех страданий, которые претерпел он в стремлении к престолу. Подобную роковую любовь чувствовал, наверное, Антоний к Клеопатре. Может быть, предвидел, что эта любовь погубит его, но не мог избавиться от нее.
        Ксения была в тот же день отправлена в Кирилло-Белозерскую обитель, а там пострижена в монахини под именем Ольга. Такой жертвой Дмитрий дал знать Мнишеку, что по-прежнему ставит свое обручение с Мариной превыше всего на свете!
        С другой стороны, теперь и вельможному пану-обманщику некуда было деться. И вот наконец-то в апреле 1606 года, через год после того, как претендент отвоевал наследственный престол и сделался русским царем, из Кракова выехал многочисленный поезд государевой невесты. Свита самого пана воеводы, конная и пешая, состояла из 445 человек и 411 лошадей. В свите Марианны был 251 человек и столько же лошадей. Почти все шляхтичи также имели своих слуг и панков чином поплоше, иной раз их число доходило до полусотни.
        При Марианне были ее статс-дамы, Ядвига и Люция Тарло, фрейлина Ванда Хмелевская, несколько знатных девиц, а также гофмейстерина и наперсница Барбара Казановская. Вскорости должны были прибыть жены более мелкой шляхты, которым тоже предстояло поступить в услужение к будущей русской царице.
        Были здесь также в большом количестве и священники, и торговцы, и суконщики, и ювелиры, и аптекарь, он же кондитер, пирожник и водочник. Ни много ни мало, а около двух тысяч путников, полных надежд на удачу и наслаждения, хотя и не без опасений за будущее, двигались к цели — к Москве.
        А о чем же в это время думала, на что надеялась та, ради которой было предпринято и все это путешествие, и — в немалой степени! — само свержение Бориса, и завоевание Дмитрием российского престола?
        Трепетала ли она от нетерпения, предвкушая встречу с человеком, который ради нее свершал подвиги, достойные сказочных героев? Мучилась ли от разлуки — вечной разлуки — с родной землей? Боялась ли того нового и неизведанного, что ожидало ее теперь? Ведь путешествие было опасным: например, при переправе через Днепр на паромах один из них, слишком тяжело нагруженный, перевернулся и утонул, а на нем погибло и пятнадцать человек…
        Она находилась в истинном смятении чувств, и впервые непоколебимая уверенность ее в себе пошатнулась.
        Главным свойством натуры Марианны Мнишек было глубокое, неискоренимое честолюбие. Она верила, что рождена для великой доли, именно потому свысока относилась к обычному предназначению женщины: стать хорошей женой и доброй матерью. Оказывается, предчувствия ее не обманули! Ей была уготована миссия не только сделаться русской царицей, но и привести к подножию святого Петра[28 - Иносказательное название католической веры.] огромную массу народа, глубоко укоренившегося в православии. И она не сомневалась, что своими чарами сумеет заставить Дмитрия исполнить обещанное!
        Ну, скажем так: почти не сомневалась… Ведь пока что Марианна не очень хорошо знала мужчин. Стрелять глазками и поводить плечиками в танце, скакать верхом на охоте, опережая других, веселить остроумной беседой — это одно. А вот сделаться жизненно необходимой мужчине, завладеть всеми его мыслями и чувствами так, чтобы он и помыслить не мог более ни о ком, — это совсем иное! Она умела только мучить мужчин своей красотой и холодностью, но давать им радость она не была научена. И она боялась, что супруг разочаруется в ней и станет искать утешения в других объятиях.
        Марианна впервые задумалась о том, что уже совсем скоро, недели через две, будет отпразднована их с Дмитрием свадьба и привычные отношения — пылкие с его стороны и прохладные с ее — должны будут совершенно измениться. Они станут супругами, возлягут на ложе, и Марианна узнает, что такое мужская любовь…
        А что, если бог не дал ей того, что непременно должно быть в каждой женщине: умения не только поймать, но и удержать при себе мужчину? Многие скажут, что кокетство и любовная игра хороши только для жениха и невесты, однако Марианна, просвещенная многоопытной фрейлиной Барбарой Казановской, усвоила, что это заблуждение. Те дамы, которые впадают в него, обречены на страдания видеть, как их супруг становится к ним все более равнодушным, а потом начинает искать для развлечения и радости других особ. Они частенько не годятся в подметки его законной жене, однако с ними он чувствует себя гораздо лучше и приятнее.
        - Видите ли, моя дорогая, — говорила Барбара, — мужчины — странные создания. Они женятся на невинных скромницах, однако втихомолку желают, чтобы на супружеском ложе те вели себя как истинные блудницы.
        Марианна задумчиво качала головой. О, Россия — безумная страна! Здесь принято заточать неугодных жен в монастыри или вовсе уничтожать их. Марианна слышала о бабке Дмитрия, Елене Глинской. Чтобы жениться на ней, великий князь Василий Иванович заточил в монастырь свою прежнюю супругу — Соломонию Сабурову. Марианна совершенно не желала, чтобы ей хотя бы отдаленно грозила такая участь. Она мечтала остаться для мужа единственной! И решила для себя, что, если понадобится, она станет блудницей! Только бы сделаться наконец женой русского царя.
        Царя?..
        Верила ли она, что в самом деле выходит замуж за истинного сына Грозного?
        Размышления на эту тему Марианна таила даже от себя самой, но они вернулись к ней с новой силой, когда, уже прибыв в Москву, она оказалась в Вознесенском монастыре в Кремле. Здесь жила инокиня Марфа, седьмая жена Ивана Грозного, мать Дмитрия.
        Именно свидетельство этой женщины оказалось решающим для того, чтобы Россия признала в претенденте истинного царевича. Но подлинно ли мать узнала своего сына через пятнадцать лет? Или просто притворилась — из страха, из желания выбраться наконец из глухого, страшного лесного монастыря, где провела многие годы, из желания обрести почет и уважение, сквитаться со своими обидчиками? Никто этого не знал, кроме инокини Марфы, и Марианна очень хотела повидаться с ней, посмотреть в глаза, отыскать таившуюся в них истину…
        Хоть монахини и пытались казаться приветливыми, встречая царскую невесту, это им удавалось плохо.
        Инокиня Марфа, бывшая царица Марья Нагая, с трудом скрывала ужас при виде Марины (теперь полячку все называли только так — на русский лад) в ее кринолине — новейшая парижская модель! — и с новомодной прической.
        А Марина в монастыре тоже едва сдерживала страх и даже говорила чуть слышно, словно у нее сел голос под гнетом тяжелых бревенчатых стен, так и нависавших со всех сторон. И потолки здесь оказались такие низкие, что человеку ростом повыше выпрямиться было бы невозможно. О, теперь-то Марина вполне понимала матушку Дмитрия. Окажись она на ее месте, она бы, наверное, тоже кого угодно, даже какого-нибудь неведомого проходимца, признала бы сыном, только чтобы вновь вернуться к благополучной жизни в почете! Тем более если бы это признание принесло счастье не только ей, но и целому народу! Ведь в России после смерти Годунова могла воцариться настоящая смута. Дмитрий установил в государстве порядок…
        К сожалению, ни мать, ни невеста царя не смогли решиться поговорить откровенно, да и невозможно было сие, а между тем у инокини Марфы было что рассказать и чем разрешить сомнения Марины. Человек, которого она называла сыном своим и Ивана Грозного, истинно был им!
        …На другой же день после смерти Грозного все Нагие вместе с Дмитрием были сосланы в Углич — подальше от Москвы. И вот тогда Богдан Яковлевич Бельский, опекун маленького царевича, понял, что Годунов способен на все. Он овладел и душой, и разумом доверчивого, слабого Федора… Но всевластие Годунова простирается лишь до тех пор, пока Федор жив, размышлял Бельский. Не быть ему спокойну, пока в Угличе подрастает следующий наследник русского трона. Ведь Дмитрий (а вернее, его опекуны) сметет Годунова с пути, когда доберется до власти, и не просто сметет, а оставит от него лишь пятно кровавое. Ну не может, никак не может Годунов допустить, чтобы Дмитрий остался жив!
        И предчувствия не обманули Бельского: спустя пять лет Осип Волохов, сын няньки царевича Василисы, а также дьяк Михаил Битяговский с сыном Данилой покусились на жизнь Дмитрия, попытались ему горло перерезать. Это увидел с колокольни церковный сторож и ударил в набат. Народ кинулся во дворец царевича. Все были убеждены, что Дмитрий пал от рук убийц, и забили Битяговских и Волоховых до смерти. В поднявшейся суматохе Афанасий Нагой, брат царицы Марьи Федоровны, унес раненого мальчика и бежал с ним из Углича. Народу отвели глаза, похоронили пустой гроб. Ведь если признаться, что Дмитрий жив, Годунов рано или поздно подошлет новых убийц! Приехали из Москвы расследователи во главе с князем Василием Шуйским. Нагие думали, что тут-то конец их замыслам, однако расследователи даже не пожелали взглянуть на мертвое тело. Немедленно постановили, что царевич страдал падучей болезнью и сам себя зарезал, играя в тычку. За то, что недосмотрели за ним, Нагие после пыток были разосланы по дальним далям, Марья — насильно пострижена под именем Марфа в богом забытом Выксунском монастыре… В ссылку отправились почти все
угличане и даже колокол — тот самый, что оповестил народ о свершившемся злодеянии. За то он и пострадал: лишился ушек (точно государев преступник, коему рвут ноздри и режут уши, навечно клеймя позором!) и был отвезен в Сибирь — в Тобольск.
        Не более пяти-шести человек знали, что Афанасий Нагой спрятал раненого Дмитрия у бояр Романовых, ненавистников Годунова и родичей первой жены Ивана Грозного, Анастасии Романовны Захарьиной. Но еще меньше народу знало, что в Угличе покушались вовсе не на подлинного Дмитрия! На его месте в Угличе жил Юрий Отрепьев — сын бедных дворян Нелидовых-Отрепьевых.
        Подмена была совершена давно — еще по пути в Углич. Именно тогда хитромудрый Бельский решил обезопасить царевича от любых козней Годунова и привез в Углич сына полунищего дворянина. Конечно, Бельский и братья Романовы, Федор да Александр, следили за жизнью юноши, который воспитывался сначала в глуши, у доверенных людей, не знающих, что за птенец подброшен в их гнездо, а потом был помещен в Чудов монастырь, под присмотр настоятеля отца Пафнутия. С его молчаливого одобрения инок Григорий (таково было имя Дмитрия в святом крещении) воспитывался скорее как боярский или дворянский сын, а не как монах. С его же попущения сей инок однажды исчез из Чудова монастыря вместе с братом Варлаамом, желавшим непременно добраться до святой земли, и вскоре оказался в Южной Руси, а затем и в Польше…
        Что касается подменыша, то его после спасения приютили у боярина Александра Никитича Романова, однако Юшка Отрепьев оказался истинным сукиным сыном: поссорившись с хозяином, донес на своего благодетеля: он-де прячет у себя колдовские травы. Этого было достаточно, чтобы Борис Годунов, ненавидевший всех Романовых, которые противились его восхождению на престол, расправился с ними. Юшку постригли в монахи — по странному совпадению, тоже под именем Григория! Он бежал из монастыря и выдавал себя за чудом спасшегося царевича. Отсюда и взялась та путаница вокруг имени Дмитрия, из-за которой многие несведущие люди называли его самозванцем Гришкой Отрепьевым…
        Увы, мать и невеста Дмитрия были слишком разными людьми, слишком не доверяли друг другу, чтобы найти общий язык да и хотя бы просто приветливым словом перемолвиться. Довольно было и того, что Марина вообще нашла в себе силы побывать в Вознесенском монастыре! В этом зловещем помещении ее фрейлины впали в глубокое уныние, госпожа Хмелевская плакала, не осушая глаз. В довершение их бедствий нежные желудки паненок очень страдали от грубой монастырской пищи. Правда, через пару дней Дмитрий прислал к своей невесте польских поваров, а также ларчик с драгоценностями, которые она разделила между своими дамами и этим несколько утешила их.
        Но вот мучительная неделя истекла, и 7 мая 1606 года состоялась коронация государевой невесты.
        Да, все происходило именно в таком порядке: сначала венчание на царство, а потом венчание с царем, и Марина знала, что прежде никому еще, ни одной царице московской не было оказано такой чести, как ей. Ни Софье Палеолог, византийской жене Ивана III, ни Елене Глинской, ради которой великий князь Василий Иванович натворил множество безумств, ни Анастасии, любимейшей жене Ивана Грозного, ни Ирине Годуновой, которой муж ее, Федор Иванович, был необычайно предан, ни Марье Григорьевне Годуновой, жене царя Бориса… Они все были мужние жены — царицы лишь постольку, что стали женами царей. А Марина была венчана на царство независимо от брачного союза. В случае развода она осталась бы царицей, а если бы Дмитрий умер, она могла бы царствовать без него. Она была миропомазана, она возложила на плечи бармы Мономаха, она прошла чрез врата, доступные только государям!
        А на другой день она венчалась с царем по православному обряду.
        Невеста в тот день была одета по-русски, и все оказались потрясены роскошью ее парадного платья. Бархатное, вишневого цвета, с длинными рукавами, оно было столь густо усажено драгоценными каменьями, что местами трудно было различить цвет материи. На ногах Марины были сафьяновые сапоги с высокими каблуками, унизанными жемчугом; голова была убрана золотой с каменьями повязкой, переплетенной с волосами по польскому образцу. Говорили, что повязка эта стоила семьдесят тысяч рублей — громадная сумма, немыслимая, но Марина уже устала удивляться окружающей ее роскоши.
        Ничего подобного никогда, даже в самых смелых своих мечтаниях, даже при получении необыкновенно щедрых и богатых подарков Дмитрия, она прежде не могла даже вообразить.
        Но с того мгновения, как невзрачный хлопец бросил ей под ноги свой кунтуш — и сердце! — жизнь ее стала одним непрерывным взлетом. Как же больно будет сорваться! Нет, оборони боже! Однако не шло из головы тягостное предзнаменование: когда отец, воевода сандомирский, въезжал во дворец в великолепной карете, белый конь, который вез его, вдруг пал…
        Наконец новобрачных привели в столовую избу, посадили рядом и стали подавать им кушанья. Когда подали третье кушанье, жареную курицу, дружка, обернувши ее скатертью, провозгласил, что время вести молодых почивать.
        Сандомирский воевода и тысяцкий (им был князь Шуйский) проводили их до последней комнаты. При этом у царя из перстня выпал драгоценный алмаз, и его никак не могли отыскать.
        Многими это было воспринято как очередное предзнаменование — самое что ни есть зловещее…
        Оно сбылось ровно через десять дней.

* * *
        Уже несколько месяцев против Дмитрия зрел боярский заговор, возглавляемый князем Василием Шуйским. Истинный царский сын или самозванец, Дмитрий сделал свое дело — свалил с престола Годунова. Теперь Шубник — таково было в народе прозвище Шуйского — хотел сам стать государем.
        Лишь только настал рассвет 17 мая, глава заговорщиков приказал отворить ворота тюрьмы и выпустить заключенных. Им раздали топоры и мечи. С солнечным восходом ударили в набат. Звон катился от одной церкви до другой.
        Народ со всех сторон бежал в Китай-город. На Красной площади толпились уже до двухсот конных и пеших заговорщиков.
        - Что за тревога? — спрашивали набегающие люди, которые ни о чем не ведали, а мятежники выкликали в разные стороны: «Литва[29 - Так в прежние времена называли поляков.] стакнулась убить царя и перерезать бояр наших; идите в Кремль бить литву!»
        Эта весть мгновенно разнеслась по площади, а затем и по Москве. Толпа врывалась во все дома, где жили поляки, не боясь ошибиться. Ведь дома эти были заранее помечены по приказу Шуйского. Тех, что пытались защититься, убивали на месте, а те, кто позволял ограбить себя донага, имели надежду остаться в живых, но лишились всего, даже чем грех прикрыть.
        Смятение царило во всем городе.
        В это время князь Шуйский, держа в левой руке крест, а в правой обнаженную саблю, ворвался в Кремль через Фроловские[30 - Ныне Спасские.] ворота. Перед Успенским собором он соскочил с коня, торопливо помолился перед иконой Владимирской Божьей Матери и крикнул окружающим:
        - Кончайте скорей с вором и разбойником Гришкой Отрепьевым. Если вы не убьете его, он нам всем головы снимет. Во имя господне — идите против злого еретика!
        Тем же Шуйским и его сообщниками еще со вчерашнего дня были тайно распущены почти все охранники Дмитрия, и когда мятежники ворвались во дворец, защитить царя было некому, кроме нескольких наемных алебардщиков-немцев да ближайшего друга и соратника Петра Федоровича Басманова.
        Дмитрий успел выкрикнуть последнее предупреждение жене:
        - Сердце мое, зрада![31 - Измена (польск.).] — и начал было защищаться, но и он, и те, кто стоял за него, были обречены.
        Алебардщиков кого побили, кого повязали. Петра Басманова прикончили и дорвались-таки до безоружного Дмитрия! Тщетно звал он своего мечника, князя Михаила Скопина-Шуйского, которому доверил свою жизнь и оружие. Всякий человек из рода Шуйских непременно был предателем — не оказался исключением и молодой князь Михаил Васильевич. Он скрылся и унес государев меч. И скоро сын Грозного, избитый, измученный, беспомощный, был застрелен дьяком Григорием Валуевым.
        …Марина проснулась от голоса мужа:
        - Сердце мое, зрада!
        Постель была пуста, Дмитрия нет рядом. Вдали беспрерывно гудели колокола. Но, заглушая набатный звон, неслись со всех сторон крики, вопли ужаса, призывы о помощи. Прибежала полуодетая Барбара Казановская.
        - Где мой супруг? Где Дмитрий?! — выкрикнула Марина.
        - Не знаю, — ответила Барбара. — Басманов убит — вот все, что мне известно…
        Слова о гибели Петра Федоровича Басманова, которого Марина знала как ближайшего друга и наперсника мужа, сразили царицу. Это было все равно что услышать о гибели Дмитрия!
        У нее словно бы разум отшибло. Оттолкнув Барбару, Марина в одной нижней юбке выскочила из опочивальни, пролетела сквозь толпу своих женщин — простоволосых, полуодетых, перепуганных — и вылетела в сени.
        Она пыталась найти убежище в погребе и какое-то время отсиживалась там, но темнота и неизвестность вскоре измучили ее и выгнали снова в дворцовые коридоры.
        А здесь творилось страшное. По лестнице вверх и вниз сновали люди. Закрывая голову руками, бежал какой-то обезоруженный алебардщик, за ним гнались московиты, свистя и улюлюкая, как на псовой охоте. Мужики вошли в такой раж, что сшибли Марину со ступенек. Она упала, тотчас вскочила, чтобы не быть раздавленной их здоровенными ножищами.
        - Где их поганая царица? — вдруг завопили за поворотом. — Подать сюда проклятую еретичку!
        Марину точно бы ожгло кнутом. Не только страх заставил ее похолодеть, но и воспоминание о том, что она почти раздета. В одной рубашке, с голыми руками, босая…
        Чувство собственного достоинства ожило в ней с такой внезапностью, что у Марины словно крылья выросли. Она побежала по лестнице, не обращая внимания на снующих туда-сюда людей, на кровь, обагрившую стены и ступени. Никем не замеченная, никем не остановленная, она воротилась в свои покои и приказала подать себе одеться. Она уже поняла, что случилась непоправимая беда, но все еще надеялась, что вот-вот Дмитрий придет за ней и одним своим царственным окриком заставит угомониться разбушевавшихся москалей. И она должна вести себя так, чтобы быть достойной супруга!
        Мелькнуло кошмарное воспоминание — именно сегодня Москва должна была присягать царице Марине… Она еще не могла поверить, что все мечты ее, все надежды рухнули…
        И тут в комнату влетели насмерть перепуганные фрейлины, а за ними Ян Осмольский, юный дворянин из свиты Марины, паж, давно и тайно влюбленный в свою госпожу.
        Одним махом он задвинул засов на двери и только тогда повернулся к государыне.
        - Беда, моя ясная панна, — выдохнул Осмольский. — Беда! Они идут, тебя ищут, прячься! Сюда они войдут только через мой труп!
        Он обнажил саблю и стал напротив двери. В ту же минуту грянул залп со стороны коридора, и от двери полетели щепы. Дым от выстрелов рассеялся, и нападающие увидели, что дверь разломана, а из комнаты им никто не отвечает пальбой. Чьи-то руки просунулись в щели и отодвинули засов, вернее, просто сорвали его.
        Дверь распахнулась. Пронзенный выстрелами, Ян Осмольский все еще стоял посреди комнаты, опираясь на саблю. Вот он медленно вскинул ее, покачнулся — и упал под градом обрушившихся на него ударов клинков, топоров, дубинок.
        Он лежал на пути мятежников, и, чтобы вломиться в комнату, им и впрямь пришлось переступить через его труп. Его топтали, о него спотыкались…
        Не помня себя от ужаса, Марина упала на колени рядом с Яном, и вдруг ее оглушил грубый оклик:
        - Эй вы, польские шлюхи! Где ваш царь, где ваша царица?
        В то же мгновение какой-то тяжелый ворох обрушился на нее, и все стемнело вокруг.
        - Откуда мне знать, где царь! — услышала она прямо над собой голос Барбары и завозилась было в душной темноте, однако получила чувствительный тычок в бок и сообразила, что темный ворох — это юбки Барбары, которая прикрыла ими царицу, чтобы спрятать ее от толпы, так что надо сидеть и молчать!
        Вслед за этим началось что-то еще более страшное. Озверевшие мужики валили с ног беззащитных женщин и набрасывались на них по нескольку человек сразу. Они были настолько одурманены кровью, похотью, безнаказанностью, что намеревались изнасиловать даже Ванду Хмелевскую — даму преклонных лет, которая была ранена теми же выстрелами, которые сразили Яна Осмольского, и без сознания лежала на полу!
        Марина, маленькая и худенькая, успела в этой суматохе скользнуть к своей кровати, спрятаться за ней и остаться не замеченной московитами.
        Она сидела в своем укрытии все время, пока длилась гнусная оргия, не чая, останется ли сама жива и нетронута или придет и ее черед. Наконец кто-то догадался сказать боярам, которые руководили мятежом, что в покоях царицы творится страшное, и Шуйский явился прекратить насилие.
        - Где ваша госпожа? — встревоженно крикнул он, врываясь в комнату, где от него в ужасе бросились измученные женщины. — Где пани Марина?
        Перед этим человеком Марина не могла обнаружить своего страха. Выступила вперед, не подавая виду, что подгибаются коленки:
        - Я здесь, сударь. Что ты желаешь мне сказать или передать? Или просто явился полюбоваться на то, что натворили твои псы?
        Шуйский с оскорбленным видом поджал губы.
        - Это произошло против нашей воли, — угрюмо принялся оправдываться он. — Клянусь господом богом, что подобное не повторится. И вы, пани Марина, и ваши женщины могут быть спокойны за свою участь. Сейчас мы приставим к дверям надежную стражу, чтобы охранить вас от насилия и ваши вещи от грабежа, а когда смута уляжется, вас проводят к вашему отцу.
        Марина едва не осенила себя крестом. Первая добрая весть — отец жив! Она боялась думать об участи его и других своих земляков. Но тут заметила, что Шуйский ни разу не назвал ее царицей или государыней и ни разу не упомянул о Дмитрии.
        - Где государь? — спросила она, с трудом прорвавшись сквозь комок в горле. — Где мой супруг? Я приказываю проводить меня к нему!
        Злоба исказила лицо князя, и он, по-видимому, изо всей силы сдерживаясь, проговорил относительно спокойно:
        - Твой муж, самозванец и расстрига, убит народом. — И тут выдержка ему изменила, он выкрикнул злобно, с ненавистью: — И довольно вам, ляхам, приказывать нам, русским! Кончилось ваше время!
        Кончилось время счастья Марины Мнишек…

* * *
        Много народу полегло в ночь мятежа. Побито было более полутора тысяч поляков и около восьмисот московитов.
        Шуйский уже и сам испугался той силы, которую выпустил на волю. И князь Василий Иванович, и его соумышленники целый день метались по городу верхи, разгоняли ошалелый от безнаказанного кровопролития народ и спасали поляков. Их даже не всегда слушались — настолько вошла в раж толпа.
        А женщины, запертые в царицыных покоях, все это время пребывали в неизвестности относительно своей участи. Наконец страх их превзошел всякую меру. Они подняли страшный крик, ударились в горькие слезы, и стражники растерянно метались по коридору около дверей, не зная, что делать. Ох, как выли польские бабы!..
        Среди всего этого громогласного вопления и плача, среди этой суматохи неподвижной и молчаливой оставалась только Марина. Одетая в самое простое свое черное платье, она неподвижно сидела в уголке комнаты в парчовом кресле. Серые глаза напряженно прищурены, губы стиснуты.
        Молодой стрелец заглянул в комнату, намереваясь пригрозить раскричавшимся полячкам, но неловко затоптался на месте. Бывшая государыня-царица Марина Юрьевна, узнал он… Что и говорить, держится с достоинством, подобающим столь высокой особе, хотя росточком и сложением больше напоминает девочку. А ведь ей небось солоней солоного приходится. Прочие бабы да девицы польские хотя бы могут оплакивать своих дорогих погибших, а ей и слезу не пророни по убитому мужу, государю Дмитрию Ивановичу…
        Труп бывшего царя три дня валялся на площади, потом был отвезен на «убогий дом» Кладбище для бедных и безродных./; затем же, когда начались с ним всякие кудесы (ходили слухи, что неведомой силой тело вновь и вновь возвращалось на площадь), а кругом в это время воцарился лютый мороз, невесть откуда доносились крики да вопли бесовские — из земли вырыт, сожжен (и ведь не тотчас сгорел, а лишь когда порубили его на куски), а прахом выстрелили из пушки на запад, в сторону Польши, откуда некогда пришел Самозванец. Ничего этого польская царица не видела, довольствовалась лишь слухами…
        Будущее Марины было темно и мрачно, как могила. С высоты сияющего трона она рухнула — ниже низшего. Мятежники, захватившие власть, не просто обобрали ее с отцом — они требовали еще и возмещения убытков, требовали заплатить все, что было потрачено Дмитрием на государственное переустройство. А между тем у царицы Марины Юрьевны теперь осталось одно лишь черное платье, что на ней. Сундуки пусты, в них ни тряпицы, ни рубашонки, ни пуговки не осталось.
        Да что говорить о тряпках? Жизнь и судьбы всех поляков, от самой Марины до последнего поваренка из свиты ее отца, воеводы сандомирского, всецело зависели теперь от милости победителей. Захотят те — и могут убить их, как убили уже многих. Захотят — отдадут в рабство к русским мужикам, как отдали нескольких несчастных женщин из свиты Марины. Захотят — сошлют в Сибирь, на медленную смерть. Захотят — вернут в Польшу. Наверное, сейчас все соотечественники Марины больше всего хотели бы именно этого — воротиться домой.
        Все… но только не она!
        Она ведь не просто какая-то шляхтянка из Самбора, избранная русским царевичем в жены. Марина была венчана на царство — и оставалась царицей теперь.
        Кто таков был в ее глазах князь Василий Шуйский? Не более чем узурпатор, захвативший престол, свергнув законного государя. Шуйский еще хуже, чем хитрый, как лиса, жестокий Борис Годунов. Тот хотя бы дождался естественной смерти своего предшественника, царя Федора Ивановича. Шуйский же рвался к трону, как опьяненный кровью зверь. Именно он выводил Марину из храма после венчания с Дмитрием и вместе с ее отцом провожал молодую до брачной постели. А сам в это время плел паутину заговора и знал, что человек, которому клянется в вечной преданности, уже предан им — предан и обречен на смерть. Шуйский сам вор и самозванец, воссевший на престол при живой царице! И он должен, он должен быть свергнут, сброшен, низвержен. Русский трон принадлежит Марине Мнишек, царице-государыне Марине, принадлежит по праву.
        - Они думают, я потонула в перевороте? Канула в безвестность? — с трудом разомкнув губы, вдруг произнесла Марина. — Нет! Этого они не дождутся. Я — русская царица! Я царица — и останусь ею до смерти!
        Барбара Казановская, слышавшая эти тихие, но яростные слова, молчала. Она знала: панна Марианна не прощает ничего, никому и никогда. Она будет мстить за свое унижение, за свою исковерканную судьбу. Мстить — даже если окажется, что это будет стоить ей жизни.
        Да что такое жизнь? Это малость. Богобоязненная, истовая католичка Марианна Мнишек будет мстить, даже если ей придется заложить душу дьяволу!

* * *
        Наверное, ей лучше было бы погибнуть вместе с Дмитрием. Тогда она навсегда осталась бы безвинной жертвой. Но она не погибла, более того — попыталась побороться с судьбой.
        Нет, не сразу. Сначала пришлось терпеть ссылку.
        Больше года дворцом Марине Мнишек, русской царице, служил полуразвалившийся дом с просевшим потолком и щелястым полом в захолустном Ярославле, некогда славном в истории, а теперь лишившемся прежнего величия. Поляков, вывезенных из Москвы, всего числом 375 человек, растолкали по приказу царя-скареда (Шуйский и впрямь был по натуре не только предатель, но и редкостный скупердяй!) в четырех домах с подворьями и по дворам посадских людей. Все сосланные были обобраны до последнего, оттого их жизнь и содержание целиком зависели от московской казны. Частенько приходилось есть один хлеб, а пить — только дурное пиво или вовсе квас. От такой унылой пищи и полной беспросветности будущего маленькое сообщество порою впадало в полную тоску, особенно в весенние сырые дни, когда на землю ложились туманы и вся она чудилась прикрытой белым саваном.
        И вот однажды воевода Мнишек явился к дочери с ошеломляющим известием. Оказывается, ее муж Дмитрий не погиб в ночь мятежа. Вместо него был убит кто-то другой. А царь остался жив, собрал под свои знамена новую рать и теперь жаждет одного — соединиться с женой. С Мариной!
        Что и говорить, этот слух взбудоражил душу Марины, однако она ему не очень-то поверила. О нет, под именем сына Грозного на сей раз выступает какой-нибудь самозванец, который надеется легко обмануть судьбу. Конечно, находились среди поляков легковерные, которые не уставали повторять: если Дмитрий единожды спасся в Угличе, почему бы ему не спастись сызнова в Москве?! Но Марина только разочарованно качала головой: таких совпадений не бывает. Испытав страшное потрясение в ночь гибели мужа и крушения всех надежд, Марина берегла свою душу от новых мучений и избегала пустой болтовни о воскресшем Дмитрии. Зачем отец жестоко тревожит ее?
        Но Мнишек не унимался, а ссылался на то, что весть о воскресении Дмитрия он получил не от кого-нибудь, а от инока Филарета — в прошлом боярина Федора Романова, насильно постриженного в монахи еще Годуновым. Последний из братьев Романовых был в числе сторонников Шуйского во время мятежа, а теперь, видать, хотел от прежнего дружка избавиться, вот и поддерживал всякое дуновение, способное сдунуть князя Василия Ивановича с нагло захваченного трона.
        Филарету Марина не больно-то верила. Однако когда отец сказал, что получил письмо и от Никола де Мелло, она невольно призадумалась.
        Марина слышала о монахе ордена августинцев, родом испанце, с помощью которого Дмитрий хотел завести сношения с Испанией, с королем Филиппом.
        - Какие же доказательства предъявил вам падре де Мелло? — сдержанно спросила Марина отца.
        Пан Мнишек пустился в перечисления. Он назвал города, ополчившиеся против Шуйского и вставшие под знамена нового претендента; он упомянул поляка Романа Рожинского, которого некогда знал лично и который был крепким полководцем: князь Роман не станет гоняться за призраками и поддерживать абы кого! И вот он стал полководцем у этого царя. Мнишек заявил также, что почти все в России ненавидят Шуйского и желают возвращения Дмитрия. Войска воскресшего царевича встали лагерем близ Москвы — в Тушине, и московские бояре постепенно оставляют столицу, чтобы присоединиться к воскресшему государю. Это же следует сделать и Мнишеку с Мариной.
        - Неужели? — с издевкой воскликнула дочь. — И каким же это образом, позвольте вас спросить? Может быть, вы посоветуете мне обратиться сорокой и полететь в Тушино?
        - Скоро нас отпустят в Польшу, — сообщил воевода. — Нам, однако, предстоит пойти на некоторые формальные уступки. Так, я не должен впредь именовать Дмитрия зятем, а вы, ваше величество, откажетесь от титула московской царицы.
        - Никогда! — с силой выдохнула Марина, стискивая тонкие пальцы. — Никогда! И ежели вы, сударь, позволите себе еще хоть раз…
        - Успокойтесь, государыня, — выставил вперед руку Мнишек. — Я говорю о том, какие требования нам выставляются, о том, что мы должны сделать, дабы выбраться из этого богом забытого городка, избавиться от постылого заточения! Пока мы здесь, мы связаны по рукам и ногам. Но стоит нам выбраться отсюда, хотя бы и ценой слова, данного Шуйскому… Разве вы забыли, как говорят у нас в Самборе? Обмануть холопа — все равно что ягод поесть. А Шуйский — именно холоп, причем холоп подлый, ибо он предал своего господина. Почту за честь не сдержать данное ему слово! Главное — получить свободу, вы понимаете это, ваше величество? А потом…
        - А потом? — чуть слышно спросила Марина.
        - А потом мы найдем способ соединить вас с вашим супругом, — веско и уверенно произнес Мнишек.
        Мгновение Марина напряженно всматривалась в глаза отца, потом с тихим вздохом понурилась.
        - Вы живете мечтами, сударь, — пробормотала она чуть слышно. — Вы гонитесь за призраком и желаете, чтобы я сделала то же. Кто бы ни был этот новый Дмитрий, он не мой супруг. Мой Дмитрий мертв. Сердце говорит мне это…
        - Вы так доверяете вашему сердцу, сударыня? — с уничтожающей усмешкой уставился на нее Мнишек. — О, это все чисто женские причуды.
        Да, вопреки «женским причудам» и здравому смыслу, пан Юрий твердо решил во что бы то ни стало соединить дочь с ее мужем.
        С мужем?.. Да неужто прожженный интриган Мнишек верил, что Дмитрий мог пережить ту бойню, которая была учинена 17 мая в Москве?
        Скажем так: он верил в это не более, чем верил три года назад, что отдает дочь истинно за сына Грозного. «Пусть это и неправда, но хорошо придумано!» — вот девиз, коему он следовал тогда, следовал и теперь.
        Судьба дочери что тогда, что и нынче волновала его не слишком сильно. И Марина, и Дмитрий — первый или второй, истинный или подставной — были по-прежнему лишь средством для достижения цели. Целью Юрия Мнишека являлось если и не помочь дочери вновь воцариться в Москве — в возможность вторичной удачи он верил слабовато! — но вернуть хотя бы часть утраченных баснословных богатств. Возвратиться в Польшу с туго набитой мошной, если уж не сделаться снова тестем русского царя, который уже успел заслужить звание Самозванца и Тушинского вора.
        В одном Мнишек, безусловно, не лгал своей дочери: в Тушино и впрямь стекались огромные массы народу. Очень многие были привлечены тем, что под знамена Дмитрия Второго встал казачий атаман Иван Заруцкий, отлично знавший царя Дмитрия Ивановича в лицо, ибо когда-то служил в его войске и пришел с ним вместе в Москву, даже стоял со своими донцами в почетной страже при венчании сына Грозного на царство.
        Разумеется, Иван Мартынович, который великолепно помнил первого Дмитрия, сразу распознал подмену. Но ни он, ни какой-либо другой человек, кроме Федора Никитича Романова, не подозревал, кто явился на смену сыну Грозного. По страшной насмешке судьбы, этим человеком стал именно Григорий Отрепьев — тот самый, чье имя приписывали подлинному Дмитрию. Это был его вечный двойник — Юшка Отрепьев, который уже заменял царевича Дмитрия в Угличе и едва не погиб от ножа Волохова да Битяговских. Отрепьев не верил в то, что был сыном безвестных родителей. Он был искренне убежден, что именно он — сын Грозного, что именно ему принадлежат наследственные права и русский трон! Ну и Марина, конечно…
        Заруцкий этого, повторимся, не знал, а впрочем, ему было наплевать, кто заступит то свято место, которое, по пословице, никогда не бывает пусто. У Заруцкого были свои нужды в этой жизни, и он, донской атаман родом из какого-то жалкого Тернополя, вряд ли мог их исполнить самостоятельно и с легкостью. Это ему почти удалось, когда попал в доверие к первому Дмитрию. Но потом случилось нечто — некое событие, из-за которого честолюбивые черты Заруцкого на время не просто померкли, но даже и вовсе перестали существовать.
        Событие это состояло в том, что он увидел Марину Мнишек.
        Недаром Заруцкий испытывал почти братскую привязанность к первому Дмитрию. Они были поистине родственные души, ибо эта странная женщина произвела на них одинаково роковое впечатление. Право, как истинная Клеопатра, которая свела с ума сначала Юлия Цезаря, а потом его ближайшего сподвижника Марка Антония!
        Что Дмитрий, что Заруцкий испытали при виде Марины одно, совершенно одинаковое чувство: жажду обладать ею. Но что мог ей предложить Заруцкий, когда увидел впервые? Только любовь свою… Он прекрасно понимал преимущества соперника, сделавшего возлюбленную русской царицей! И не мог находиться рядом с обожаемой женщиной, не испытывая ежеминутного желания прикончить того, кто был ее мужем и властелином.
        И Заруцкий решил исчезнуть, удалиться, сбежать от этого неодолимого желания.
        Но вот на Руси повеяло, как ветром, именем нового Дмитрия… Этот ветер грозил нанести дымы и пожары, кровь и слезы, трупный дух и разор всей земли, однако Заруцкого это не заботило. Он вмиг смекнул, сколь полезен может оказаться ему новый «сын Грозного», и твердо решил примкнуть к нему. И не просто примкнуть, но сделаться одним из самых близких ему людей.
        Заруцкий с ухмылкой смотрел в блеклые, настороженные, хитрые глаза «воскресшего царя» и расточал окружающим уверения, как счастлив-де видеть государя живым. А сам с удовольствием убеждался, что двойник не тянет, нет, не тянет на того, кого тщился изобразить. Даже глаза у него не удалые, умные, темно-голубые, а выцветшие какие-то. И трусливые.
        Ну что ж, тем лучше! Тем легче будет избавиться от него и завладеть Мариной.
        Кто-то мечтал разжиться при новом Дмитрии богатством, кто-то — почестями или властью. Но Заруцкому по-прежнему нужна была только эта женщина!
        Но Марина нужна была и самозваному Дмитрию…
        Конечно, в этом случае речи не могло идти о любви. Ценность Марины состояла в том, что она была истинная, коронованная царица. Она еще пуще, чем Заруцкий, придала бы правдоподобие любому шагу и слову Самозванца, она одним именем своим могла бы привлечь на его сторону массы польской шляхты, которая еще сильнее, чем прежде, жаждала реванша. И Лжедмитрий решил во что бы то ни стало заполучить Марину!
        Из тайной переписки с ее отцом он узнал, что такой случай может представиться, когда поляки наконец-то будут отпущены Шуйским и отправятся из Ярославля в Польшу. Правда, поедут они под суровой охраной, но это ничуть не останавливало Лжедмитрия, для которого захват Марины должен был знаменовать наступление полосы сплошных удач.
        За это время Марина не раз взлетала к вершинам надежд и падала в бездны тоски и неверия. Она знала, что Дмитрий (вернее, человек, называвший себя этим именем) по-прежнему состоит в переписке с воеводою сандомирским, а также с ее матерью, оставшейся в Самборе: со своей тещей. Писал он и Марине — нежные, исполненные любви и возвышенных чувств письма. Эти послания не способны были ни развеять сомнений Марины, ни усилить их, ибо почерка своего супруга она не знала: все письма Дмитрия и раньше, и теперь были писаны секретарями.
        Благодаря отцу Марина была осведомлена о каждом шаге своего названого супруга к возвращению отнятого у него престола. Его признавало все больше народу. В числе этих признавших был, между прочим, князь Адам Вишневецкий, уже сыгравший свою роль в возвышении прежнего Дмитрия. На сторону Дмитрия охотно переходило простонародье: ведь он велел объявить, что в боярских имениях, чьи владельцы не признают его, подданные крестьяне могут овладеть имуществом господ; земли и дома боярские делались крестьянскими животами[32 - В старину слово «живот» было весьма многозначным и означало, среди прочего, собственность, движимое имущество.], даже их жен и дочерей крестьяне могут взять себе в жены или в услужение! Дмитрию присягнули все города и веси от Северской земли и почти до Москвы!
        Лагерь в Тушине разрастался. Армия Дмитрия каждый день усиливалась новыми конными силами, подходившими из польских владений. Пан Мнишек едва не обезумел от счастья, когда узнал, что в Тушине появился еще и Ян-Петр Сапега, староста усвятский, знаменитый польский богатырь, удалец и воитель. Он был еще почище Романа Рожинского в неуемной жажде боя! В Польше его осудили за буйство, однако он, не подчиняясь приговору суда, набрал толпу вольницы и повел ее в Московское государство. Его дядя, канцлер Лев Сапега, такого поступка не одобрял, однако поделать с шалым племянником ничего не мог.
        Тем временем Самозванец всеми силами пытался захватить Марину. Для начала он издал указ и разослал его в города, находившиеся на пути следования высланных поляков и признававшие его царское достоинство: в Торопец, Луки, Заволочье, Невель и прочие. Указ гласил:
        «…Стало мне ведомо, что самозваным государем Васькой Шуйским, который подыскался под наше царское имя, отпущены из Москвы польские да литовские пани и паны, в числе коих послы круля Литовского Зигмунда. Повелеваю литовских людей и литовских послов перенять и в Литву не пропускать; а где их поймают, тут для них тюрьмы поставить да сажать их в тюрьмы. Мы, Дмитрий Иванович, император Всероссийский, повелитель и самодержец Московской державы, царь всего Великого княжества Русского, Богодарованный, Богоизбранный, Богохранимый, Богом намазанный и вознесенный над всеми другими государями, подобно другому Израилю руководимый и осеняемый силою Божией, христианский император от солнечного восхода и запада и многих областей государь и повелитель».[33 - Титул Лжедмитрия — подлинный, составлен им самим.]
        Однако он не собирался рассчитывать только на эти грамоты, опасаясь, что охрана придумает какой-то иной путь и минует преданные Дмитрию города. Чтобы избежать неприятных случайностей, Дмитрий приказал Роману Рожинскому послать в погоню за Мнишеками большой отряд.
        После долгого преследования погоне удалось настигнуть желанную добычу! Произошло это прежде всего потому, что Марина решилась-таки попытать судьбу и посмотреть на того, кто упорно именовал себя ее мужем. Проще сказать, она позволила захватить себя.
        Когда конвоируемые русскими поляки стали на ночлег в Любеницах, пленников, прежде покорных, словно подменили. Сначала занемогла пани Марина Юрьевна; потом дурно сделалось самому воеводе. Спустя три дня начальник охраны наконец сообразил, что поляки нагло морочат ему голову и просто не хотят ехать дальше. Однако произошло это не прежде, чем в Любеницы ворвался конный отряд шляхтичей, среди которых, кстати сказать, был Мартин Стадницкий, двоюродный брат Марины. Московские стражники разбежались; паны достались своим.
        На другой же день, как по заказу, дурная погода, стоявшая последнее время, развеялась, ясный день зазвенел птичьими криками.
        И под их гомон Марина вновь принялась ломать голову: убит ли Дмитрий? Да, происходило страшное побоище, да, много народу полегло, как русских, так и поляков, да, ей сказали: муж погиб… Но все-таки — его ли тело лежало на площади? Зачем оно было обезображено? Зачем было сжигать сей несчастный труп, как не для того, чтобы скрыть от внимательных взглядов: это не Дмитрий?!
        А что, если он все-таки остался жив?
        Чудо? Волшебство? Но ведь все в жизни Марины после встречи с ним на той конюшне, когда он бросил ей под ноги кунтуш и свое сердце, было чудо, волшебство: и любовь Дмитрия, и его неописуемые дары, и корона Московского царства, которой он увенчал любимую женщину даже прежде, чем стал ее мужем…
        Снова закричали в вышине птицы, словно приветствовали беглянку-царицу, и Марина высунулась из окошка кареты, засмеявшись, запела…
        - Поешь, Марина Юрьевна? — послышался рядом угрюмый голос.
        Марина обернулась и удивилась, узнав своего двоюродного брата Стадницкого.
        - Оно бы и следовало тебе радоваться, кабы ты нашла в Тушине настоящего своего мужа. Но встретишь там совсем другого, и лучше бы тебе прямо сейчас повернуть отсюда прочь!
        Марина тупо уставилась на Стадницкого.
        - Молчи, пся крев! — прошипела Барбара. — Кто тебя за язык тянул, пане Мартин? Зачем ты, ну зачем?..
        - Зачем, зачем… — проворчал Стадницкий, люто глядя на разгневанную Барбару. — Ты что, не понимаешь? Ты хочешь, чтобы ее привезли в Тушино как неразумную ярку[34 - Овцу.] на заклание? Она сама должна решить, что ей делать: ехать туда или нет. Она царица, а этот вор… он не царь, а всего лишь царик, не более того. Может статься, когда она увидит его, то умрет на месте от ужаса. Дайте ей время подумать, вот что.
        Разумеется, в словах Мартина Стадницкого не было злости на Марину — он мог негодовать лишь на злую судьбу, проклинать собственную несчастливую звезду, которая привела его в войско Тушинского вора. До сей минуты им руководила только жажда нажиться за счет нового царя и отомстить кацапам за то поругание, которое в ночь на 17 мая нанесли его чести, напугав до смерти и чуть не отправив к праотцам. И только сейчас его словно по лицу хлестнуло осознание: да ведь свою двоюродную сестру, в которую был когда-то юношески влюблен, он должен принести в жертву своей мстительности, своей озлобленности, предать ее, ничего не ведавшую, на заклание человеку, которого презирал и ненавидел?
        Если Марина захочет играть в эту нечистую игру, она должна вступить в нее с открытыми глазами, рассудил Стадницкий. Но у него все же болезненно сжалось сердце, когда он увидел ее помертвевшее лицо и остановившийся взгляд. Исчезла веселая певчая птичка — теперь она больше напоминала раненого зайчонка…
        Терзаемый жалостью, раскаиваясь в каждом своем слове, Стадницкий хлестнул коня и отъехал прочь от кареты.
        Между тем Юрий Мнишек всю дорогу не переставая думал: как-то перенесет Марина встречу с «мужем»? Любовь к ней мешалась в сердце воеводы с ожесточением: подумаешь, какая разница, с кем спать дочери, если отцу обещано после победы над Шуйским выдать триста тысяч рублей серебряных и отдать во владение княжество Северское с тамошними четырнадцатью городами?!
        Он молился, чтобы все сошло благополучно, однако Марина ехать в Тушино наотрез отказалась и потребовала, чтобы карета повернула в Царево Займище, к Сапеге.
        Пан Юрий кликнул к себе шляхтичей на совет. Посовещавшись какое-то время, порешили послать в Тушино к царику с известиями о неприятностях. Пусть приезжает и сам улаживает дела с Мариной. Бог их весть, этих женщин, может статься, новый Дмитрий понравится Марине Юрьевне пуще прежнего. Глядишь, все и обойдется.
        Не обошлось…
        Не доезжая двух верст до Тушина, стали табором.
        От лагеря отделились несколько всадников. Пан Юрий смотрел на них с волнением. Среди них был Рожинский, потом какие-то москали, потом…
        - Марианна! — рявкнул он что было мочи. — Вот муж твой Дмитрий! Да взгляни ж ты на него!
        Обессиленная от слез молодая женщина выглянула из кареты, и Самозванец увидал ту, кого так страстно желал заполучить.
        «Тоща, ох тоща! — подумал уныло. — Только и есть, что глаза. Ладно, с лица воды не пить, с тела щец не варить. Как-нибудь притерплюсь».
        Таковы были мысли Дмитрия.
        Что подумала Марина, неизвестно, зато известно, что произнесла она при взгляде на своего «воскресшего супруга».
        - Нет, лучше умереть! — простонала молодая женщина, отшатываясь в глубь кареты, сползая на пол и делая попытку вновь укрыться под юбками Барбары Казановской — точь-в-точь как тогда, в Кремле, когда мятежники крушили все кругом, чая добраться до Маринки-безбожницы.
        Несколько мгновений Дмитрий с преглупой улыбкой оставался у кареты, затем отъехал прочь. Пан Мнишек продолжал что-то бубнить, но Марина его не слушала.
        Казалось, все дело провалено. И тут вдруг перед Мариной появился какой-то изможденный человек в коричневой ветхой рясе, очень напоминающей те, какие носили августинские монахи. На голове его была выбрита тонзурка, изможденное лицо имело вид постно-смиренный, однако взгляд светился потаенным лукавством.
        - Дочь моя, — вкрадчиво прошептал он по-латыни, — дочь моя, выслушай меня!
        Марина подняла измученные глаза. После встречи с этим так называемым Дмитрием ей все окружающее казалось каким-то наваждением.
        - Отец мой, — недоверчиво пробормотала Марина, — кто вы?! Откуда?
        Это был Никола де Мелло собственной персоной, и лишь только Марина узнала это, как ее приветливая улыбка превратилась в судорогу: она вспомнила, что отец именно со слов этого де Мелло уверял ее в подлинности Дмитрия. Монах участвовал в обмане!
        Годы воспитания в безусловном уважении и покорности римско-католической вере не могли пройти для Марины бесследно: она не бросила в лицо монаху упрек, а просто отвела от него глаза.
        - Дочь моя, — сказал де Мелло серьезно, — вы можете прогнать меня вон, но я все равно не уйду, так что не тратьте зря слов и не оскорбляйте своим негодованием божьего слугу. Да, милое мое дитя, вы высоко вознеслись в своей гордыне и успели позабыть о том, что все мы — всего лишь слуги нашего господа и должны неукоснительно исполнять свой долг по отношению к нему и к святой римско-католической вере. Господь извлек вас из безвестности и гнусного заточения в Московии вовсе не для того, чтобы вы провели свой век в праздности и духовной лени. Отец наш небесный предоставляет вам возможность исправить прошлые ошибки ваши и вашего покойного супруга, который не исполнил ни единого своего обещания по окатоличиванию России. В этом новом Дмитрии наша церковь обрела воистину покорного сына и слугу. Но разум его темен, поступки беспорядочны. С вашей помощью это стихийное существо может послужить святому престолу так, как ему никогда не удалось бы сделать сего, останься он один перед лицом ожидающих его свершений!
        Марина закрыла глаза, ощущая, что под веками копятся слезы и вот-вот поползут на щеки. Как давно не слышала она усыпляющих, но при этом неодолимо убедительных речений католических священников! И как мучительно-сладостно сделалось вдруг у нее на сердце!
        Последние два дня она страдала не столько от наглого обмана, жертвой коего стала, но и от безысходности своего теперешнего положения. Неужто возвращаться в Польшу ни с чем?! И вот теперь велеречивый августинец открыл ей новый путь… Да, конечно, ее ждет путь мученицы, однако вполне возможно, что она обретет на сем пути не только венец терновый, но и великую славу.
        Чем черт не шутит, а вдруг новому Дмитрию удастся его безумная эскапада, как удалась она его предшественнику? Вдруг московские колокола вновь зазвонят в честь государыни Марины Юрьевны?!
        - Я согласна ехать в Тушино, — выдохнула она, повернувшись к де Мелло и намеренно обходя взглядом отца. — Что мне предстоит там делать?
        - Ну, вы… вы должны будете встретиться с Дмитрием на глазах большой толпы народа, — начал перечислять монах, несколько ошарашенный таким стремительным успехом. Чтобы не сбиться, он для верности загибал пальцы. — Конечно, все ждут, что это будет встреча любящих супругов, вы понимаете?
        Марина только кивнула, однако де Мелло понял, что все будет сыграно так, как надо. Он продолжил:
        - Далее. Поскольку, дочь моя, вам предстоит жить бок о бок с этим мужчиной, я полагаю, что накануне вашей торжественной встречи мне следует тайно обвенчать вас. Надеюсь, вы находите это разумным?
        - О да, — свысока кивнула Марина. — Вполне.
        - Ну а затем, дочь моя, вы прибудете в Тушино и станете разделять многотрудную и величавую жизнь вашего супруга.
        - Я согласна исполнить все, что вы предпишете, отец мой, только у меня есть одно условие.
        - Да? — насторожился, почуяв недоброе, де Мелло.
        - Это касается моей супружеской жизни, — холодно уточнила Марина. — Обвенчаны мы или нет, считает ли себя этот человек истинным Дмитрием или нет, мне безразлично. Главное, что я не стану вести с ним супружескую жизнь до тех пор, пока он не возьмет Москву.
        - Да ты окончательно сошла с ума! — взвился Мнишек, и даже многотерпеливый де Мелло озадаченно покрутил головой:
        - Да, это серьезное условие. Боюсь, будет нелегко убедить Дмитрия в необходимости его исполнения.
        - А это уж ваши трудности, падре де Мелло, — передернула плечами Марина. — Моему так называемому супругу придется потерпеть — либо поспешить с завоеванием столицы. А вашего возмущения, батюшка, я совершенно не понимаю, — тоном благонравной девочки обратилась она к Мнишеку. — Ведь именно такое условие — прежде завоевать Москву, а потом получить меня — вы выдвигали моему первому супругу. Чем же нынешний Дмитрий лучше своего предшественника?
        Мнишек отвернулся, беззвучно, но выразительно шевеля губами, но де Мелло проворно выскочил из кареты и схватил воеводу сандомирского под руку:
        - Не станем терять времени, пан Юрий. Дмитрий ждет. Будем надеяться, он правильно поймет, какие побуждения движут Мариной Юрьевной.
        Ожидания августинца, а вернее, тайного иезуита, сбылись не сразу. Сначала Дмитрий шевелил губами на манер Мнишека — только гораздо дольше и отнюдь не беззвучно. Наконец поуспокоился, но вдруг ударил кулаком в ладонь:
        - Хотел бы я знать, кто брякнул ей, что не тот, не прежний? Кто настроил Марину Юрьевну против меня? Кабы не этот непрошеный советчик, мне было бы куда легче поладить с моей госпожой.
        Де Мелло и Мнишек, имевшие на сей счет совершенно иное мнение, сочли за благо промолчать. Однако тотчас сыскались наушники, которые вспомнили, как помертвела пани Марина после разговора с Мартином Стадницким, связали концы с концами и быстренько донесли об сем тушинскому государю.
        Царик в два шага одолел расстояние, отделявшее его от группы поляков, в числе которых находился пан Мартин, и резко рванул его за плечо, повернув к себе:
        - Верно ли, что ты предуведомил Марину Юрьевну о том, кого она увидит в Тушине? Ты говорил ей, что здесь ждет ее не прежний Дмитрий?
        Пан Мартин начал неловко оправдываться:
        - Я не говорил ей, что вы не прежний, я только сказал, будто в лагере ходят слухи, будто вы не прежний!
        Договорить он не успел: Дмитрий выхватил из-за пояса заряженный пистолет и выпалил Стадницкому прямо в разверстый в последнем оправдании рот.
        На другой же день после разговора с Мариной Никола де Мелло тайно обвенчал ее с Дмитрием. А еще через день Сапега торжественно, с распущенными знаменами повез Марину в Тушино. Там, среди многочисленного войска, эта парочка бросилась в объятия друг друга. Супруги рыдали, восхваляли бога за то, что снова воссоединились… Многие умилялись, взирая на это трогательное зрелище, и восклицали:
        - Ну как же после этого не верить, что он настоящий Дмитрий?!
        Увы, у Марины не было на сей счет никаких сомнений. Беспрестанно, и в постели (пришлось уступить его домогательствам, ибо муж пригрозил иначе застрелить упрямую гордячку!), и вне ее — везде сравнивала этого Дмитрия с тем, прежним. И каждый раз убеждалась: неприятный внешне, с непривлекательным характером, неотесанный в обращении, грубого нрава, ее второй муж ни по телесным, ни по каким другим качествам не походил на первого. Марина умела быть справедливой — она не винила нового супруга, а больше винила себя. Коли продалась за дорогую цену, словно одна из тех шлюх, коих во множестве навезли в Тушино казаки и шляхтичи, то терпи. За твое терпение плачено…
        Но в том-то и дело, что ей не было уплачено! Москва оставалась по-прежнему недосягаемой, и все, чем Марина могла тешить свое безумное честолюбие, это громким титулом царицы.
        Так, в напрасных ожиданиях, настал 1610 год.

* * *
        Однажды среди ночи в спальню Марины ворвались Барбара и атаман Заруцкий.
        Марину пробрало легким ознобом, как всегда, когда она перехватывала взгляды этого человека: жадные, алчные, ненасытные и такие жаркие, что у нее начинали гореть щеки.
        Она смущенно оглянулась и обнаружила, что мужа в постели рядом с ней нет.
        - Ну, говорила я тебе, казак, а ты не слушал, — с нескрываемой насмешкой проворчала Барбара. — Наверняка он уже далеко!
        Заруцкий тяжело вздохнул, отер лоб рукавом.
        - Ладно, иди, — смилостивилась Барбара.
        - Да что случилось? Кого вы искали? — удивилась Марина, но Заруцкий не обернулся — ушел.
        - Нашему храброму атаману почудилось, что Дмитрий у вас, панна Марианна, — пояснила Барбара. — Уж я ему говорила, что быть этого не может, что я верю тем людям, которые рассказывают, будто он бежал, переодевшись крестьянином и зарывшись в навоз на дровнях, на которых он и пустился наутек! И не я одна убеждала Заруцкого, но он вбил себе в голову, что должен проверить вашу спальню. Конечно, надоело мужику томиться, разглядывая ваши пышные юбки, захотел поглядеть, что там под ними.
        - Какие юбки? Какой навоз?! — растерянно спросила Марина, с опаской поглядывая на верную подругу: вдруг почудилось, что Барбара сошла с ума. — Ради Христа-спасителя! При чем тут Заруцкий? Какие дровни? Переодевшись крестьянином?! Ты говоришь, Дмитрий уехал из Тушина, переодевшись крестьянином? Да ты в своем уме, Барбара?
        Та уперла руки в боки и возмущенно выпалила:
        - Почему это я сошла с ума? Это, видимо, ваш супруг сошел с ума, коли ударился в бегство, не то что не взяв с собой жену, но даже не предупредив ее!
        Да, воинская удача, особа капризная, отвернулась от Дмитрия. Он поссорился с польским войском и решил бежать в Калугу, чтобы начать там все сначала.
        Марина пришла в ужас. Понимала: ей одной не справиться со взбунтовавшимися соотечественниками, которые откровенно презирали ее за то, что она поддерживала обман Дмитрия. В этом же можно было упрекнуть и их, но от нее поляки не желали принимать упреков.
        Несколько дней от беглого государя не было в Тушине ни слуху ни духу. А в таборе царил страшнейший беспорядок. В это время один из посланников польского короля, который давно уже прибыл в Россию и вел переговоры то с Шуйским, то с Дмитрием, нашел время встретиться с Мариной. Он, как мог, уговаривал расстаться с честолюбивыми намерениями, если она хочет заслужить благосклонность польского короля.
        Марина даже не стала тратить время на разговоры с этим человеком, а просто протянула ему загодя написанное письмо для передачи королю Сигизмунду. Это была не мольба о прощении, не признание ошибок своих — это была холодная отповедь государыни, данная человеку, который пытается покуситься на ее законные права:
        «Ни с кем счастье не играло так, как со мною: из шляхетского рода возвысило оно меня на престол московский и с престола ввергнуло в жестокое заключение. После этого, как бы желая потешить меня некоторой свободою, привело меня в такое состояние, которое хуже самого рабства, и я теперь нахожусь в таком положении, в каком, по моему достоинству, не могу жить спокойно.
        Если счастье лишило меня всего, то осталось при мне одно право мое на престол московский, утвержденное моею коронацией, признанием меня истинной и законной наследницей — признанием, скрепленным двойной присягой всех сословий и провинций Московского государства. Марина, царица московская».
        Да, в этом звании черпала она силы: она царица не по мужу, кто бы он ни был, а по коронации!
        Тушино между тем продолжало волноваться. Отнюдь не все хотели примкнуть к польскому королю, ибо в войске Сигизмунда нужно было подчиняться дисциплине, а в войске тушинском царила полная свобода: тут даже царика можно было порою послать по матушке — и ничего тебе за это не будет. Жаль им было своевольного, веселого житья в Тушине!
        Барбара, всегда бывшая в курсе всех дел, передавала это Марине и рассказывала, что очень шумят донцы, которые никому не верят и даже выступают против своего атамана Заруцкого. Часть их хочет уйти под Смоленск, к Сигизмунду, часть думает, что не надо покидать Дмитрия.
        Тут Самозванец сделал очень умный ход, обратившись к тушинцам с посланием.
        Дмитрий жаловался на коварство польского короля, называл его виновником своих неудач, обвинял в измене своих московских людей и в предательстве служивших ему польских панов, особенно Рожинского, убеждал шляхту ехать к нему на службу в Калугу и привезти его супругу-царицу. Он предлагал тотчас по 30 злотых на каждого конного, подтверждал прежние свои обещания, которые должны исполниться после завоевания Москвы, припоминал, что он прежде ничего не делал без совета со старшими в рыцарстве, так будет и впредь. Дмитрий требовал казни Рожинского или хотя бы изгнания его, избрания нового гетмана. Виновных в измене московских бояр и дворян он требовал привезти к нему в Калугу на казнь.
        После этого письма в таборе все совершенно стало с ног на голову. Марина поняла, что другого случая переломить ход событий в свою пользу у нее не будет. Она выскочила из дому полуодетая, не сдерживая слез, забыв всякую стыдливость, металась по ставкам, умоляла, заклинала рыцарство вернуться к Дмитрию, хватала за руки знакомых и незнакомых людей, обещала все, что в голову взбредет, лишь бы расположить к себе сердца. Марина поняла, что ее сила сейчас — не в привычной надменности и сдержанности. Ее сила сейчас — в слабости. И слабее этой маленькой, худенькой, растрепанной, заплаканной женщины трудно было отыскать на свете!
        Заламывая руки, она молила соотечественников и казаков не покидать ее:
        - Неужто все унижения и муки наши были напрасны? Неужто молились мы пустоте все эти годы? Неужто признаемся сами перед собой, что чаяния наши и надежды — не более чем пыль на ветру?! Дмитрий — наша последняя надежда!
        Голос Марины срывался, глаза казались огромными от непролитых слез. Она стояла на февральском ветру в одной сорочке, на которую была спешно надета юбка. Худенькие плечи прикрывал платок, а ноги были кое-как всунуты в сапожки. Тяжелая коса ее, всегда обвивавшая голову, расплелась и металась по спине.
        Казаки и шляхта нынче впервые увидели свою царицу без привычной надменной брони, и многие даже не верили своим глазам: да точно ли это Марина Юрьевна?!
        - Слушайте ее больше! — закричал Рожинский, вдруг испугавшись этой маленькой женщины так, как не пугался никого и никогда. — Это какая-то девка, а не государыня! Она такая же самозванка, как ее муж!
        Кое-кто насторожился. Кое-кто захохотал.
        - Эй, царица! Где твоя корона? — глумливо выкрикнул какой-то московит.
        - Небось под юбкой прячет! — взвизгнул другой. — А ну, задерем ей юбку, робята!
        И тут же охальник подавился чьим-то кулаком, влетевшим ему прямо в разинутый рот и раздробившим зубы. В следующее мгновение последовал новый удар — в лоб. Мужик упал навзничь и испустил дух.
        - Ну, кто еще хочет выйти со мной на кулачки? — спросил высокий человек, оборачиваясь к толпе. — Давай-ка по одному!
        Он сбросил полушубок, распустил пояс рубахи и засучил рукава. Двое-трое каких-то разъяренных, а может, просто глупых шляхтичей ринулись было вперед, но замерли, словно налетели на невидимую стену. Попятились.
        - Заруцкий! Это Заруцкий! — полетел шепот над толпой.
        Стало тихо. Никто и никогда не видел казацкого атамана таким. Всегда слегка угрюмый, замкнутый и молчаливый, он не любил попусту махать кулаками и бросать кому-то вызов. В отличие от ярких, велеречивых, подвижных Рожинского и Сапеги, которые привлекали к себе внимание, словно пестрые птицы, во всей богатырской фигуре и шальных зеленых глазах Заруцкого и без того было нечто подавляющее, заставляющее смотреть на него со вниманием и прислушиваться к каждому оброненному им слову.
        Его улыбка была дорогим подарком. А внезапная вспышка гнева пригибала людей к земле, подобно тому, как буря гнет деревья.
        - Вам-то что здесь за дело, пан Заруцкий? — закричал Рожинский, который всегда ненавидел атамана, как только может поляк ненавидеть казака, человек с проблесками цивилизованности — ненавидеть дикую, неразумную силу, родовитый шляхтич — ненавидеть плебея, а один сильный мужчина — ненавидеть другого, ничуть не менее сильного.
        Но атаман не обратил на него никакого внимания. Подхватил с земли полубесчувственную Марину, смело повернулся спиной к оставшимся и, метнув через плечо последний предостерегающий взгляд, пошел к дому, в котором она жила.
        Увидев Марину на руках Заруцкого, Барбара на миг вовсе ополоумела и кинулась на казака с кулаками, пытаясь отбить свою госпожу. Но Иван Мартынович не выпустил бы из рук драгоценную добычу, даже если бы Барбара кликнула себе на помощь ватагу разъяренных медведей-шатунов. Он лишь повел локтем — и дородная гофмейстерина неуклюже отлетела в угол. Затем послышался грохот задвигаемого засова, и Барбара припала к двери, пытаясь различить, что происходит за ней. Но услышать ничего не могла.
        А между тем в спальне долгое время ничего особенного не происходило, кроме того, что Заруцкий сидел на кровати, держа на коленях Марину, а та отчаянно рыдала, уткнувшись ему в плечо. Марина была так мала и худа, что атаману казалось, будто на коленях у него сидит маленькая девочка, почти ребенок. Да что в ней было такое, в этой маленькой птахе, что Заруцкий не мог избыть страсти к ней? Он безумно хотел Марину — и враз боялся ее, чуя некую страшную, разрушительную силу ее натуры. Она сгубила Дмитрия, великого, великолепного человека, — она и Заруцкого сгубит.
        Он знал это — знал, но ничего не мог поделать с зовом своей судьбы!
        …Они провели ночь, перемежая поцелуи разговорами, открывая друг другу то, что казалось тайным, навеки скрытым в глубинах их темных, яростных душ. Но если мужчина, обессиленный своей откровенностью, наконец уснул на полуслове, на полувздохе, то у женщины сна не было ни в одном глазу. Она боялась Заруцкого — этот человек мог сломать ее, сломить, подчинить себе безвозвратно. Но она не игрушка для мужчин, даже самых лучших во вселенной, — она сама по себе. Она царица, а не рабыня. Это мужчинам предназначено быть ее рабами!
        Заруцкий умолял Марину остаться в Тушине, потому что ее отъезд якобы вызовет раскол в лагере. Но Марине только этого и нужно — вызвать раскол, не дать Рожинскому одурачить шляхтичей и поляков!
        Она соскользнула с постели, бросилась к столу, схватила одно из очиненных перьев и торопливо, не подбирая слов — чудилось, все, что она сейчас пишет, продиктовано ей свыше! — написала на листе:
        «Без родителей и кровных, без друзей и покровителей, в одиночестве с моим горем мне остается спасать себя от последнего искушения, что готовят мне те, которые должны бы оказывать мне защиту и попечение. Горько моему сердцу! Меня держат как пленницу; негодные ругаются над моей честью, в своих пьяных беседах приравнивают меня к распутницам и строят против меня измены и заговоры. За меня торгуются, замышляют отдать меня в руки того, кто не имеет никакого права ни на меня, ни на мое государство. Гонимая отовсюду, свидетельствую богом, что вечно буду стоять за свою честь и достоинство. Раз бывши государыней стольких народов, царицею московской, я не могу возвратиться в звание польской шляхтянки и никогда не захочу. Поручаю честь свою и охранение храброму рыцарству польскому. Надеюсь, что это благородное рыцарство будет помнить свою присягу и те дары, которые от меня не ожидает!»
        Здесь досталось всем сестрам по серьгам, но больше всего камней было запущено в огород Рожинского, которого отныне Марина считала своим кровным врагом — почти столь же ненавидимым, как предатель-мечник Скопин-Шуйский, который покинул безоружного царя Дмитрия на растерзание толпы.
        Она оставила письмо на столе, пошла к двери… и оглянулась на спящего Заруцкого. На миг зажмурилась, чтобы навсегда запомнить, как он лежал, — поверженный богатырь, Самсон, остриженный Далилой.
        Сердце ее преисполнилось гордости. Бесшумно отодвинула щеколду и выскользнула из комнаты. Увидела ждущие глаза Барбары, мельком улыбнулась — и велела ей немедля переодеться в мужское платье и готовиться к отъезду, взяв с собой только преданного казака-конюшего. Сама Марина тоже облачилась в форму гусара.
        - И — тихо, как можно тише! — твердила она, загадочно улыбаясь. — Тише, тише!
        Целую ночь они мчались верхом в Калугу. Однако заблудились в вьюжной круговерти и вместо Калуги очутились в Димитрове, где теперь стояло войско Яна Сапеги. Марина, вне себя от ярости, готова была вновь пуститься в путь, однако Сапега с трудом удержал ее: ведь к Димитрову приближалось войско Скопина-Шуйского и шведского полководца Делагарди. Только страх попасть в плен к предателю-мечнику остановил Марину и вынудил остаться в Димитрове. Одному она радовалась: теперь у нее будет возможность высказать знаменитому полководцу все, что она о нем думает!

* * *
        Князь Михаил Скопин-Шуйский, ободренный своими победами, особенно тем, что разбил поляков под Троицким монастырем и освободил его от осады, не сомневался в быстрой победе над защитниками Димитрова. Как ни ярились польские храбрецы, однако видно было, что осажденные теряют дух. Но вдруг на городской стене появилась женская фигурка. Сначала, впрочем, ее приняли за юношу, потому что на ней была одежда польского гусара. Однако, скинув шапку и тряхнув головой, так что закрученная на затылке коса развилась и упала на спину, женщина стала, подбоченясь, и закричала, мешая польские и русские слова:
        - Смотрите и стыдитесь, рыцари! Я женщина, но не теряю мужества и не собираюсь спасаться бегством! Да и кого вы испугались? Предателя и изменника! Разве может бог встать на сторону предателя?!
        - Она безумная, юродивая, — переговаривались русские, слышавшие ее крики, однако Яков-Понтус Делагарди, бывший при осаде рядом со Скопиным-Шуйским, поразился его изменившимся обликом. Право, у храброго полководца был такой вид, словно он невзначай встретил привидение!
        Тут же толмач подсказал Делагарди, что он видит перед собой не кого-нибудь, а Марину Мнишек.
        Шведский полководец, француз родом, вытаращил глаза. Он много слышал об этой удивительной даме, о которой люди говорили со странной смесью ненависти и восхищения, но ни в коем случае не равнодушно, и в первую минуту испытал откровенное разочарование: было бы на что смотреть, было бы к чьим ногам метать Московское царство! Не иначе и первый Дмитрий, и второй были одурманены этой невидной, маленькой бабенкой. Уж не колдунья ли она, которая наводит чары на мужчин?!
        - А про какого предателя она говорит? — спросил Делагарди.
        Толмач перевел вопрос, но Скопин-Шуйский только дико поглядел на своего сотоварища и ничего не ответил.
        Впрочем, ответ был тут же дан со стены.
        - Князь Михаил! — прокричала Марина громким голосом. — Мечник царя Дмитрия, слышишь меня? Помнишь ли ты погубленного тобою государя? Именем его я призываю тебя к ответу! Не думай, что тебе удастся уйти от мести! Ты предатель — и смерть твоя будет достойна предателя, потому что тебя обрекут на смерть те, кому ты доверишь свою жизнь! Сгинешь вместе со своим Шуйским, таким же предателем и клятвопреступником, как ты!
        Делагарди почувствовал себя оскорбленным за своего храброго друга.
        - Стреляйте в окаянную бабу! — крикнул он, и вокруг загремели выстрелы: люди словно очнулись от зачарованного сна.
        Однако пули миновали Марину, как если бы она была заговоренная. Неторопливо подобрав косу, она закрутила узел на затылке и спокойно сошла со стены, сопровождаемая невысоким, но чрезвычайно удалым с виду шляхтичем, в котором узнали Сапегу.
        Как истинный француз, Делагарди умел уважать достойного противника и с интересом уставился на польского воеводу, тотчас забыв о Марине и ее выкриках. Он счел эту даму полубезумной и не придавал ее словам никакого значения. Никаким обвинениям Делагарди не поверил. Ясно же, что для Марины каждый, кто приложил руку к свержению ее мужа, — враг и предатель. Эта дама просто не соображает, что молотит языком!
        Однако на Скопина-Шуйского вопли Марины произвели, кажется, огромное впечатление, потому что весь этот день он был рассеян, а наутро приказал основным силам отойти от Димитрова и вернулся в Москву.
        Однако этим он не спасся от проклятия Марины!
        …23 апреля 1610 года Михаила Васильевича Скопина-Шуйского позвали крестить к князю Ивану Воротынскому. Кумой была Екатерина Григорьевна — жена Дмитрия Шуйского, сестра покойной Марьи Григорьевны Годуновой, супруги царя Бориса, меньшая дочь знаменитого Малюты Скуратова.
        Посреди пира Скопину-Шуйскому сделалось дурно, открылось кровотечение из носа, которое никак не могли унять.
        Князя Михаила отвезли домой; немедля извещенный о болезни друга Делагарди прислал к нему своего медика, не доверяя царскому лекарю. Но ничто не помогло. Прибавилось и внутреннее кровотечение. Через несколько дней изнемогший от потери крови князь Михаил скончался.
        Говорили, перед смертью, уже в полузабытьи, он настойчиво просил у кого-то прощения, клялся, что не мог поступить иначе, что не со зла содеял такое, а во имя родимой страны…
        Перед кем клялся? В чем каялся?
        Сие осталось неведомо: исповедовавший его священник не открыл последней тайны умирающего, только видели, каким угрюмым, почерневшим вышел он с исповеди.
        А впрочем, немудрено почернеть, видя смерть народного героя и великого полководца!
        Всеобщая молва тотчас разнесла, что Скопина-Шуйского отравила кума — Екатерина Григорьевна. Народ взволновался до того, что чуть не разнес дом Дмитрия Шуйского по бревнышку и не убил всех обитателей. Пришлось царю прибегнуть к военной силе, чтобы охранить своего брата!
        Делагарди верил в виновность Екатерины Шуйской, но, по его мнению, истинной погубительницей князя Михаила была другая женщина… Яков-Понтус готов был сейчас душу дьяволу прозакладывать, только бы сойтись когда-нибудь с ней на узенькой дорожке. Небось не поглядел бы, что пред ним дама!
        Но враг рода человеческого, очевидно, на сей раз не испытывал недостатка в душах добрых людей, а потому на призыв Делагарди не откликнулся. С Мариной Яков-Понтус так и не встретился, что не мешало ему призывать на ее голову проклятия до конца жизни.

* * *
        Когда по городам и селениям разнеслась весть, что не стало лучшего воеводы, спасителя русской земли, Тушинский вор, как прозвали нового Дмитрия, опять начал провозглашать себя избранником божиим и уверял: смерть князя Михаила — не что иное, как знак свыше.
        Он снова сделался щедр на посулы и обещания, особенно усердствовал в отношении поляков, которых у него благодаря неутомимому Сапеге еще оставалось немалое количество.
        - Я надеюсь с вашей помощью скоро воссесть на столице предков! — заявлял он своему потрепанному рыцарству. — Заплачу вам тогда за все ваши труды и отпущу в ваше отечество. Но я бы желал всегда видеть вас при себе. Даже когда я стану государем в Московии, и тогда не смогу я без поляков сидеть на престоле. Хочу, чтобы всегда были при нем польские рыцари! Один город будет держать у меня московский человек, а другой — поляк. Золото и серебро — все, что есть в казне, — все ваше будет, а мне останется слава, которую вы мне доставите.
        Теперь, когда Рожинский не восстанавливал своих против Дмитрия и не выставлял его на каждом шагу дураком, его вновь начали слушать со вниманием. Особенно после того, как к нему прибыла царица, особенно после того, как выяснилось, что царица беременна!
        Теперь у них были не только царь Дмитрий и царица Марина. У них должен был появиться царевич, наследник. Настоящая царская семья… В этом было что-то весьма убедительное для поляков, которые, как и все католики, относились к семейным узам с огромным уважением, даром что сами давно побросали свои семьи на произвол судьбы, потащившись в Московию за призраком удачи.
        Да, Марина поняла свое новое положение, еще пребывая в ставке Сапеги, где невольно задержалась на два месяца. Она ничуть не сомневалась, что беременна от Заруцкого. Ведь с мужем жила сколько времени, а ничего. Тут же одна ночь — и вот…
        Сапега нипочем не хотел выпускать ее из крепости, правдами и неправдами уговаривал остаться, осыпал комплиментами и посулами, устраивал в ее честь маленькие балы, на которых Марина, отвыкшая от милого ее сердцу веселья, танцевала до упаду, до головокружения. А потом как-то раз вечером она ощутила, что сегодня состоится серьезный разговор. В самом деле — время недомолвок чрезмерно затянулось, хватит ходить вокруг да около, пора переходить прямо к делу. Именно поэтому, прежде чем идти на ужин к Сапеге, Марина кое о чем пошепталась с Барбарой…
        Предчувствия не обманули Марину. Сапега впрямую заявил:
        - Дело Дмитрия проиграно. Против него стоят не только король Сигизмунд и царь Василий. Против него вся Московия скоро подымется. Вот увидите, ясновельможная пани, что падет ваш супруг не в бою, не при государственном перевороте, как пал первый Дмитрий, а от рук какого-нибудь невидного мещанина либо стрельца. А еще хуже, ежели наколет его на копьецо обыкновенный немытый татарин, коему почудилось, что наш «государь» непочтительно взглянул на его мурзу!
        «Типун тебе на язык!» — подумала Марина с искренней тревогой.
        - Я предлагаю вам свою руку, — продолжил Сапега. — Руку, на которую вы сможете опереться, и сердце, которое будет биться только вами. Если вы станете моей путеводной звездой и моим знаменем, я… я смогу очень многое. Я соберу новую армию — меня знают поляки, они любят меня, пойдут за мной охотно. Я встану против Сигизмунда в защиту ваших прав. Я возведу вас на московский престол.
        - То есть вы желаете стать царем в России? — уточнила Марина, подумав, что этот трон манит авантюристов всех мастей, в точности как медом намазанный ломоть хлеба манит мух. Но отчего этим легкомысленным людишкам кажется, что овладеть престолом так уж просто? А ведь овладеть — это еще полдела, главное — удержать его!
        - Царица здесь только вы, моя ненаглядная панна, — склонился перед ней Сапега. — Вы законная царица Московии и полновластная властительница моего сердца.
        Он выпрямился и вдруг стремительно оказался рядом с Мариной, схватил ее за талию, потянул к себе:
        - А вот теперь вы точно моя пленница! Я вас никуда не отпущу от себя!
        Марина уперлась в его грудь вытянутыми руками и смотрела в лукавые желтые глаза, задумчиво прикусив губу.
        Слова Сапеги можно было понять двояко. В них крылась угроза… Однако Марина не спешила вырваться из его объятий именно потому, что оставаться рядом с ним было так же опасно, как оттолкнуть его. Она давно знала, что Сапега к ней неравнодушен: еще в Польше на каком-то балу пытался объясниться в любви. Его всегда влекло все неприступное: невеста русского государя, жена русского царя, царица московская…
        Она уже совершенно точно знала, как обойтись с Сапегой, чтобы не заиметь в его лице серьезного врага. Способ был только один… причем весьма приятный.
        Марина с тайной усмешкой вспомнила, как боялась когда-то близости с мужчиной. Теперь она понимала, что это — ее главное оружие… против мужчин, и готова была испытывать его сколь угодно часто. Боже мой, боже, какой долгий, невероятно долгий путь прошла она от той самборской недотроги, которая гнушалась и руку влюбленному пажу лишний раз протянуть для поцелуя! Репутация неприступной красавицы была идолом панны Марианны. И вот этот идол рухнул, разбился вдребезги…
        Удивительно, насколько свободно она себя теперь ощущала. Словно бы цепи какие-то свалились с рук и ног.
        Она изо всех сил пыталась отвечать на затейливые ласки Сапеги, но перед глазами мелькало не это круглое лицо с пышными усами и желтыми глазами (в Сапеге было нечто кошачье), а то, другое, страстное, зеленоглазое…
        Потом Марина какое-то время лежала рядом со спящим, мрачно вглядываясь в темноту и мысленно сокрушаясь. Да… плохи дела, гораздо хуже, чем ей казалось. Мало того, что забеременела от казацкого атамана, так еще, кажется, влюбилась в него, если только его и видит, даже когда лежит в объятиях другого мужчины!
        Нет, даже мыслей этих нельзя допускать в голову. Любовь — это для тех, у кого есть на нее время. У Марины же этого времени нет, значит… А вот беременность — от этого так просто не отмахнешься. Да и не стоит. Только надо поступить разумно, разумно… Надо убедить Дмитрия, что ребенок — его.
        Той же ночью, покинув спящего Сапегу с куда большей легкостью, чем она недавно покидала спящего Заруцкого, Марина ушла в Калугу — верхом, уведя за собой три сотни донских казаков, готовых вновь послужить царю Дмитрию.
        Слитный топот копыт разбудил Сапегу. Воевода выскочил из дому полуодетый, в наброшенной на плечи медвежьей дохе, завопил часовым:
        - Не пропускайте их!
        Громада всадников заклубилась перед стеной. Засверкали выхваченные из ножен сабли, однако Марина вырвалась из толпы и осадила коня перед Сапегой.
        - Вели отворить! — выкрикнула она пронзительным голосом. — Не то я дам тебе бой! Твое войско сейчас спит — мое порубит вас всех в щепы, а тебя первого! Думал, царица теперь твоя будет? Никогда! Вели отворить!
        Сапега умел признавать поражение и знал, что в военном деле ценится не только умение побеждать, но и умение красиво проигрывать.
        - Открыть ворота! — злобно рявкнул он, но тотчас вздел на лицо улыбку и отсалютовал пролетевшей мимо него всаднице обнаженной саблей.
        С каким удовольствием он обрушил бы эту саблю ей на шею!

* * *
        Странная теперь у Марины была жизнь!
        Помнится, было время, когда ей снилась крутая лестница. С величайшей осторожностью поднявшись высоко-высоко, она вдруг ощущала, что ступеньки колеблются под ногами. В следующее мгновение лестница складывалась, словно гармошка, и Марина повисала в воздухе, понимая, что сейчас грянется оземь. Само падение не снилось никогда — Марина успевала проснуться, задыхаясь от страха, в ледяном поту.
        Вот в этом состоянии — еще не свершившегося падения — она находилась сейчас постоянно.
        Дмитрий метался от Калуги в Коломенское, от Боровского в Угрешский монастырь, оттуда в Серпухов… Бой следовал за боем — удачи сменялись поражениями. Его всюду сопровождали донцы во главе с Заруцким, который однажды как ни в чем не бывало появился в Калуге с несколькими тысячами войска, — и Марина с Барбарой.
        Беременность утомляла Марину необычайно, и чем дальше, тем становилось тяжелее. Даже появление Заруцкого не вывело ее из состояния того оцепенения, в каком она теперь пребывала. Иной раз до такой степени все становилось безразлично, что хотелось уснуть вечным сном, только бы не суетиться больше.
        Так чуть не произошло в Угрешском монастыре. Тогда Дмитрий все еще хотел держаться поближе к Москве. Однако польский гетман Жолкевский, пленивший царя Василия Шуйского, пошел через Москву с намерением захватить «вора». Действовали поляки в такой тайне, что почти в обхват стали вокруг монастыря. Но это каким-то чудом стало известно касимовским татарам[35 - Касимов — город на Волге, неподалеку от Казани.], которые никак не могли выбрать себе господина и служили то полякам, то Дмитрию. Вот и на сей раз так вышло, что сам Ураз-Махмет, касимовский царь, уже был у Жолкевского, а сын его продолжал держаться за Дмитрия. Более того, с ним у «вора» оставались его мать и жена. Жалея своих, Ураз-Махмет тайно послал к Дмитрию человека с предупреждением. Посланный прибыл в последнюю минуту, поэтому уходили из монастыря чрезвычайно поспешно.
        Никакого награбленного добра — а его свезли в монастырь немало! — забрать с собой не успели. Вдобавок никак не могли разбудить Марину. Она отмахивалась от всех попыток поднять ее с постели, словно не понимая, что подвергает всех смертельной опасности. Дмитрий был вне себя от ярости, кричал, что решил бросить ее — зачем она ему теперь, если Сигизмунд отнял у нее титул московской царицы! Барбара пыталась унести свою госпожу на руках, но не хватило сил.
        Вмешался Заруцкий. Он оставил своих донцов дожидаться, вбежал в монастырь, завернул спящую Марину в одеяло и так, на руках с нею, пустился во главе своего отряда. Дмитрий и Барбара шли на рысях следом.
        Словом, ускользнули из-под самого носа поляков. Те ни с чем воротились на Девичье поле, где стояли тогда.
        А касимовский царь, словно раскаявшись, что его волею ненароком спасся Дмитрий, учудил вот какую штуку. Взял да и приехал в Калугу под тем предлогом, что хочет с сыном повидаться. Дмитрий за свое спасение оказал Ураз-Махмету всяческое уважение и даже устроил ради него псовую охоту. Вырвались вперед четверо охотников: сам Дмитрий, Ураз-Махмет и два «ближних боярина» царика: Михаил Бурулин и Игнатий Михнев. Скрылись за лесом… как вдруг через некоторое время видят люди: летят обратно во весь опор Дмитрий да его «бояре» и криком кричат:
        - Спасайтесь все, Ураз-Махмет посадил в засаду своих людей, чтобы убили нас!
        Охотников было мало, все поспешили удариться в бегство в Калугу. Гнались за ними татары или нет, сего никто не видел, да и оглядываться некогда было.
        Сын Ураз-Махмета по-прежнему оставался в войске Дмитрия, и великодушный царик никогда ему укора за отцово предательство не делал, к прочим татарам относился как к дорогим соратникам. Ураз-Махмет же больше не появлялся ни в Калуге, ни в своем Касимове. Думали, он воротился к полякам либо в Москву.
        В октябре Марина родила сына. Крестили его Иваном.
        На пиру в честь этого события Иван Мартынович Заруцкий напился так, что его без чувств унесли. Никто и никогда не видел атамана таким! Марина избегала его, не хотела и слова сказать. А впрочем, она мало выходила из дому — все хворала после родов. И Барбара была при ней неотлучно, никак не поговоришь…
        И вот именно в это время в Калугу пришел на рысях татарский отряд с предложением Дмитрию: принять его под свои знамена. Во главе были касимовец Петр Урусов и его брат.
        Ох, как обрадовался Дмитрий! Пошли пиры, а потом татары попросили устроить для них псовую охоту.
        Как-то так получилось, что отправились немногие: Петр Урусов с братом и еще самые близкие им люди да Дмитрий с несколькими «боярами».
        Марина только вздохнула завистливо, глядя, как выезжает кавалькада из ворот. До чего же она сама любила охотиться дома, в Самборе! Но все это осталось в прошлом, а о прошлом Марина старалась не вспоминать.
        День для охоты был как на заказ — ясный, солнечный, морозный, но тихий. Однако удача не шла. В конце концов всем надоело попусту мотаться по лесу — подъехали к заранее разбитому шатру, отобедали, выпили крепко… настолько крепко, что после этого Дмитрий верхом ехать уже не мог. Раскинулся в нарочно для всякого случая взятых санях, смеялся, болтал с Петром Урусовым и его братом, ехавшими по обе стороны саней.
        И вот Петр оглянулся на далеко растянувшихся по дороге «бояр» и негромко спросил Дмитрия:
        - Сделай милость, государь, покажи то место, где ты моего царя Ураз-Махмета в Оку сунул?
        С Дмитрия мгновенно слетело благодушие:
        - Что ты сказал, морда татарская?! Да как ты смеешь?! Ураз-Махмет сам меня чуть на тот свет не отправил, он засаду…
        - Врешь! — вздохнул Урусов. — Врешь ты все. Ты царя за то убил, что боялся, как бы он сына своего от тебя не увел и конников его к полякам не переманил. Я знаю, как дело было. Только в тот день вы за лесом от других охотников скрылись, как ты и дружки твои, Михаил Бутурлин и Игнатий Михнев, на царя напали и закололи его кинжалами. Бросили убитого в Оку, а потом назад поскакали, крича, что на вас напали… Так вот прошу тебя: покажи, где мой царь встретил свой смертный час. Тогда, быть может, я тебя и прощу…
        - Врешь, — продолжал упорствовать бледный до синевы Дмитрий, не в силах постигнуть, как мог Урусов догадаться о случившемся с Ураз-Махметом. Он прекрасно понимал, что признаваться никак нельзя, что, признавшись, он как раз и подпишет себе смертный приговор. — Не было этого!
        Он затравленно озирался, но помощи ждать было не от кого. Отряд изрядно отстал. Дмитрий понял, что татары нарочно задерживают верных ему людей.
        - Не хочешь говорить? — сурово сказал Урусов. — Ну, коли так…
        И тотчас же сабли братьев Урусовых с двух сторон обрушились на лежащего в санях Дмитрия:
        - Вот тебе за нашего царя месть!
        Так, словно невзначай, покончено было с человеком, который некогда забыл себя, чтобы унаследовать судьбу другого. Как сказал некий его современник из числа иноземцев, «русские не забудут его, пока свет стоит».
        Беда только, что эта память пахла кровью, дымом и смертью.
        Когда тело Дмитрия привезли в город, Марина выскочила на крыльцо в чем была. Вопила, рвала на себе волосы, требовала мести.
        Калужане, впрочем, смотрели на ее горе довольно-таки равнодушно: им порядком осточертела власть Дмитрия, да опасно стало жить в городе, который поляки в любую минуту могли огню предать из-за того, что он приютил мятежников! Многие втихомолку крестились, что избавились от такого «постояльца».
        Тогда Марина бросилась к донцам, однако Заруцкий встретил ее неприветливо и никакого желания мстить за Дмитрия не выразил.
        - Да полно притворяться! — сказал с угрюмой насмешкой. — Спасибо скажи, что он погиб, а не ты мертвая лежишь!
        - Плохо ты меня знаешь! — яростно выкрикнула Марина. — Кто я теперь? Разжалованная царица? Вдова с ребенком? Никто! Дмитрий, может быть, довел бы меня до Москвы, а кто теперь доведет? Ты, что ли?
        - А почему не я? — тихо спросил Заруцкий. — Только скажи: этот ребенок… он мой сын?
        Какая женщина на месте Марины сейчас сказала бы «нет»? Но Заруцкий отчего-то знал: любой ее ответ будет правдивым. Знал!
        - Твой, — сказала она, ни мгновения не промедлив.
        Заруцкий задохнулся.
        Какое-то время они молча стояли друг против друга, не в силах развести взгляды, потом оба враз закрыли глаза, шагнули вперед и крепко обнялись.
        Но долго обниматься было некогда.
        Заруцкий поднял своих казаков, те напали на татар, каких только можно было найти в Калуге, перебили их. На другой день атаман от имени Марины стал требовать от калужан присяги ее сыну как наследнику престола.
        Да, все были уверены, что ребенок — сын Дмитрия: это придавало его имени весомость. Ну кто стал бы присягать сыну казачьего атамана?! Поэтому как ни ныло ретивое у Заруцкого, он был принужден признать правоту Марины, которая называла сына Иваном Дмитриевичем. Единственное, что утешало казака, это уверенность, что сын назван в его честь.
        Именно желание хоть как-то закрепить свои права на сына, казалось Марине, и побудило Заруцкого называться иногда Дмитрием. Когда он захватил Астрахань и утвердился в этом городе, убив воеводу Ивана Хворостинина, астраханцы так и надписывали свои челобитные:
        «Царю-государю Дмитрию, государыне-царице и великой княгине Марине Юрьевне и государю-царевичу и великому князю Ивану Дмитриевичу».
        Астрахань стала последним прибежищем «царской семьи», прошедшей за минувшие четыре года, кажется, все круги ада, испытавшей и огонь, и воду, и медные трубы. Их гнали поляки, русские, шведы, казаки…
        Да разве только они одни переживали муки? Разве не горела в адском огне и вся страна?

* * *
        Марина думала, что самым большим несчастьем в ее жизни был брак со вторым Дмитрием. Вспоминала, как испугалась, увидав его: «Нет, лучше смерть, чем это!» Но, как ни странно, она смогла это пережить. А вот после его смерти на нее обрушились настоящие несчастья, которые никак невозможно было избыть. И наваливались они так поспешно, так неудержимо, что их не только остановить было невозможно, но даже и исчислить. Пытаясь вспомнить их и как-то упорядочить, она терялась: немыслимо, беды путались в памяти, накатывали косматым водяным валом, какие порою ходили по Волге и Каспийскому морю, около которого стояла Астрахань.
        Воспоминания далекого, дальнего прошлого — вот что было соломинкой, за которую неустанно хваталась Марина. Сама себе она казалась человеком, разбуженным посреди чудного, блаженного сна, и расставаться с видениями было невозможно, невыносимо, поэтому она и наяву пыталась поймать рассеивающийся призрак. Она отворачивалась от пропастей, которые разверзались под ногами, и закрывала глаза перед препятствиями, выраставшими тут и там на ее пути. Ноги ее были изранены, руки ослабели, душа изуверилась…
        Самое страшное было именно в том, что верить она могла считаному числу людей. Иван любит ее — но держится больше за своего сына, которого упрямо хочет видеть на царстве Московском. Вот Барбара, конечно, предана госпоже непоколебимо, не покинула ее ни в Калуге, ни в Михайлове, ни в Коломне, ни в Астрахани; да еще, на Маринино счастье, прибился к их скудному двору неутомимый странник — тот самый Никола де Мелло, который когда-то убеждал ее сойтись с Дмитрием. Она была настолько счастлива снова увидеть рядом католического монаха, что простила изрядно постаревшему, но по-прежнему не унывающему августинцу его происки. Вот и все люди, которым она могла верить…
        Всякий союзник был таковым лишь до поры до времени, пока преследовал свою выгоду. От некоторых приходилось остерегать Заруцкого, который был обуреваем желанием собрать под знамена царевича Ивана целую армию. Самым опасным среди таких временных союзников, готовых в любое мгновение обратиться врагами, был, конечно, Прокопий Ляпунов. Марина никогда не доверяла предводителю земли Рязанской: он крепко держался против обольщений Дмитрия Второго, ни шагу уступки ему не сделал. Не изменился и теперь. Союз его с Заруцким был временным: как только Ляпунов понял, что донца волнует только своя выгода, так начал отлагаться от него, упрекая Заруцкого в том, что тот предает православную веру.
        Это было смешно: насколько ненавидел Заруцкий поляков, столько же ненавидел и московитов, насколько пренебрегал католической верой, столько же презирал и православие. Поэтому сколько бы ни приобретал Заруцкий своей легендарной храбростью в битвах с поляками, он терял гораздо больше, когда вновь ополчался против своих и разорял монастыри, грабил церкви, насиловал монахинь…
        Его налет на Девичий монастырь близ Москвы заставил Марину чуть ли не визжать от ярости: ну зачем дразнить этих московитов, которые за своего бога готовы горло перегрызть?! И в то же время доставил ей огромную радость. Среди ограбленных до нитки, обесчещенных, разогнанных из монастыря инокинь оказалась старица Ольга… Уж Марина-то отлично знала, кто таится под этим именем! Ведь именно ей была обязана Ксения Годунова тем, что рассталась со своими роскошными «трубчатыми косами», воспетыми даже в песнях, что ее тело, «словно вылитое из сливок», иссохло под монашеской одеждой. Но хоть и бросил Дмитрий — тот, первый, подлинный! — под ноги своей польской невесте страсть к русской красавице, все же ревность никогда не утихала в сердце себялюбивой шляхтянки. И, может быть, она впервые почувствовала себя отмщенной, когда услышала о бесчинствах донцов в Девичьем монастыре.
        Однако тут же вещее сердце сжалось, предчувствуя, как это аукнется для имени и славы Заруцкого.
        Конечно, имя дочери Бориса Годунова, полузабытое имя, уже мало что означало для русских людей. Но такими вроде бы незначительными каплями постепенно переполнялась чаша терпения… и скоро ярость народа должна была хлынуть через край, обратившись равным образом и против чужеземцев, и против «своих» разбойников.
        Марина поняла: это случилось, когда в Нижнем Новгороде начало собираться ополчение. Опасный Ляпунов к тому времени был уже мертв, однако новые имена — Минина и Пожарского, предводителей нижегородского ополчения, — вскоре сделались новыми кошмарами снов Марины.
        По шляхетскому пренебрежению к «быдлу», «холопам» она относила торгового человека Кузьму Минина на второе место. Гораздо сильнее беспокоила ее обаятельная личность князя Дмитрия Пожарского! Его надо было сжить со свету — на меньшее ни Заруцкий, ни сама Марина никак не соглашались.
        Атаман нашел среди своих донцов двух верных лихих людей — казаков Обрезку и Стеньку. Затесавшись в ополчение, они отыскали сообщников среди близких к князю людей. Всего в заговоре было человек семь; причем один из них — из числа самых близких Пожарскому, казак Роман. Он жил на подворье князя и служил ему. Долго выбирали случай убить князя, и вот наконец сговорились, когда и как сделать это.
        Пожарский был в съезжей избе; вышел во двор и начал рассматривать пушки, какие из них пригодятся для похода на Москву. Роман схватил князя за руку, чтобы придержать его, а в это время из толпы, окружавшей Пожарского, вырвался Стенька. Он замахнулся ножом на князя, стоявшего к нему спиной, однако тот именно в это мгновение отодвинулся (не видя убийцу — вот уж воистину бог спас!), и удар Стеньки пришелся по руке Романа. Тот упал и завопил от боли; Пожарский сперва подумал, что казака ранили в толпе нечаянно, но тут люди закричали: «Тебя хотят убить, господин!»
        Ратные и посадские сбежались, повязали Стеньку, начали мучить. Он во всем сразу сознался, указал и на сообщников. Народ хотел всех немедля предать смерти, однако Пожарский велел держать их для обличения Заруцкого. Хитрый донец пытался выдавать себя за сообщника ополченцев, но тут стало ясно, что с таким сообщником вязаться — все равно что выпустить волка пастись вместе с ярками.
        Теперь Заруцкому никакой веры ни у кого не было. Умудрился Иван Мартынович окончательно разладить и с поляками, страшно расправившись с теми из них, которые были в его войске и склоняли казаков отложиться от мятежного атамана.
        И тут случилось событие, которое было истинным горем для таких воронов, как Заруцкий, но добрых людей преисполнило надежды: в Москве созвали избирательный собор, долго судивший да рядивший, но наконец решивший звать на царство молодого Михаила Романова, сына Филарета, — Федора Никитича Романова. Ведь к этой поре умер в польском плену бывший царь Шуйский!
        Теперь из обыкновенных разбойников люди, подобные Заруцкому, стали врагами державы, государевыми преступниками. Надо было уносить ноги как можно дальше от Москвы — зализывать раны, набираться новых сил.
        Метнувшись из Калуги в Михайлов, а потом предав город, непокорный ему, огню, Заруцкий вместе с Мариной, сыном Иваном, ее маленьким двором и двумя сотнями казаков прорвался до Воронежа, на Дон, но не удержался и там. Ринулся с остатками своих сил к Астрахани, взял ее нахрапом, убил воеводу и стал там править.
        Немного отдышавшись и убедившись в подобии некоторой безопасности, Иван Мартынович с Мариной опять стали размышлять, как бы добраться до власти. Задумали они накликать на Русь персидского шаха Аббаса, втянуть в игру и Турцию, поднять юртовских татар, ногаев, волжских казаков, стянуть к себе все бродячие шайки черкесов и русских воров Московского государства и со всеми идти вверх по Волге, покорять своей власти города. На это нужны были немалые деньги, но Заруцкий покорил своей власти рыбные учуги и ловли и обратил их в свои доходы, лишив Московское государство этого богатого источника.
        Любое сопротивление, даже попытка его, в Астрахани подавлялось безжалостно и страшно. Людей хватали, мучили огнем, топили заживо. Дня не проходило без казни…
        Тем временем едва возникшая государственная власть в России взялась за искоренение всяческого воровства и разбоя. Сначала меры были предприняты кроткие: направлены грамоты к Заруцкому и подобным ему людям — либо разбои прекратить и сдаться, либо ослушников ждет царский гнев и божие взыскание в день Страшного суда. Одновременно пошли грамоты в ближние к Астрахани города, донским, волжским, яицким казакам с наказом не верить ни в чем «злодейской прелести Ивашки Заруцкого и сандомирской дочери», быть в единении с Московским государством и идти в государеву службу.
        …Марине порою чудилось, что она стоит на крохотном пятачке зеленой травы, а вокруг все объято огнем. И шагнуть за спасением некуда, и огонь все ближе и ближе. Она чуяла, что часы ее отважного и безумного любовника сочтены, и каждый день жила под страхом мятежа — такого же, какой пережила однажды в Москве. Больше всего боялась она теперь набатного звона, оттого и запретила в Астрахани бить в колокола: якобы оттого, что ее сын-царевич пугается звона.
        За это царевича втихомолку звали в Астрахани воренком, и ненависть к «польской безбожнице» еще пуще выросла.
        Душа у Марины от испытаний и бед стала вещая — и опасения ее сбылись в точности. Когда явилась на Вербной неделе к Заруцкому ватага воровских волжских казаков, среди астраханцев разошлись слухи, будто намерены они горожан побить во время заутрени Светлого Христова Воскресенья и завладеть их имуществом.
        И вот колокола в Астрахани зазвонили… возвещая то же самое, что они уже возвестили Марине в Москве ровно семь лет назад. Весь город поднялся на Заруцкого. А в это время к Астрахани уже подходили полки царского воеводы Одоевского. Насилу успели Иван Мартынович с Мариной, сыном и несколькими близкими людьми, среди которых были и Барбара с де Мелло, уйти из города. Одоевский вступил в Астрахань победителем, с иконой Казанской Божьей Матери.
        …А беглецы тем временем искали спасения уже на Яике. Конечно, не у добрых людей, а у таких же лиходеев, государевых преступников, какими были и сами. Меж ними славился Треня Ус. К нему-то и кинулись было за спасением… да только Треня поднял их на смех, когда Заруцкий отрекомендовался царем Дмитрием:
        - Ну какой же ты Дмитрий? Ты не Дмитрий. Ты — Ивашка Заруцкий, такой ж вор и разбойник, как я! Вот она — да, она — Марина Юрьевна, ца-ри-ца…
        Треня смачно сплюнул.
        - А тебе не все ли равно? — ухмыльнулся Заруцкий, который понимал: ссориться с Треней им никак нельзя. Это ведь их последнее прибежище! У него пусть и в непочете, зато можно как-то отсидеться, прикинуть, что дальше делать. Вот кабы в Персию податься… — Хоть горшком называй, только в печку не сажай!
        - Так оно, — кивнул Треня. — Только вот какое дело, пан атаман: про Дмитрия ничего не скажу, царевым людям без разницы, есть он где на свете или нет, а касаемо тебя разосланы по стране грамоты: хватать тебя и держать в оковах, об чем немедля известить власти. За это награду сулят, а коли кто известен станет как твой потаковник, того вместе с тобой на кол.
        - Не пугай, сделай милость, — попросил Заруцкий с волчьей улыбкой. — Уж пуганые. Коли не хочешь приюта нам дать, уйдем от тебя, только дай нам лошадей — переволочься до Самары.
        - Лошадей тебе? — задумчиво спросил Треня. — А это за что? За какие такие благодеяния я тебе должен способствовать?
        Вдруг затопали чьи-то торопливые шаги по крыльцу — в избу Трени ворвались два оборванных казака. Все обернулись к ним.
        - Прибыли они, государь атаман! — возвестил невысокий, юркий казак. — И воевода, и стрельцы. Велено вести супостатов.
        - Коли так, вяжите их! — махнул рукой Треня, и четверо могучих мужиков навалились на Заруцкого, настолько ошеломленного происходящим, что он не сразу начал вырываться. И все, упустил миг — на плечи ему насели еще двое, повалили, повязали, забили рот кляпом, чтобы не ревел страшно, не проклинал черно.
        Пронзительно закричал Ивашка, которого еще двое вырвали из рук Барбары, ну а сопротивляющуюся Казановскую свалили ударом кулака в лицо. Никола де Мелло с угрюмым достоинством сам завел руки за спину, позволив себя связать, уступив неодолимой силе.
        Марина расширенными глазами смотрела на весь этот кошмар, все еще не веря происходящему. Но когда подошел к ней казак с петлей и с деловитым видом начал накидывать ей на шею, очнулась, оттолкнула его, рухнула на колени перед Треней Усом:
        - Во имя господа! Пощади!
        - Пошла вон, — равнодушно ответил атаман, с высоты своего огромного роста глядя на маленькую женщину, простертую пред ним во прахе.
        Она только вздохнула — и повалилась без чувств. Так, беспамятную, ее и связали и отнесли на прибывший струг воеводы Одоевского.
        13 июля 1614 года он отправил драгоценных пленников с Медвежьего острова сначала в Казань, а оттуда в Москву. В наказе, данном начальникам тысячной стражи, было сказано так:
        «Вести Марину с сыном, и Ивашку Заруцкого, и людей их с великим бережением, скованных, и станом становиться осторожно, чтобы на них воровские люди безвестно не пришли. А буде на них придут откуда воровские люди, а им будут они не в силу, и то Марину с выблядком и Ивашку Заруцкого побити до смерти, чтоб их воры живых не отбили».
        Напрасно старался Одоевский — эти несчастные уже не были нужны никому.

* * *
        Их доставили в Москву, провезли по улицам, и вскоре за Серпуховскими воротами Ивана Мартыновича Заруцкого посадили на кол, а Ивашку повесили.
        А Марину…
        Ее долго держали заточенной в башне, где ее единственной радостью было окошко под самой крышей да краешек голубого неба, сияющий в этом окошке. Но смерти Марины не видел никто. Да, погасло мимолетное сияние ее жизни, но так и не известно наверняка, удавили ее в тюрьме либо она сама умерла — от тоски по воле и несбывшейся мечте.
        От любви сумасшедшая (Ольга Жеребцова)
        Однажды сумрачным петербургским утром (дело происходило в 1796 году ранней весной) некий господин — действительный статский советник и сенатор, только получивший это звание, — примерял новый мундир перед зеркалом и был чрезвычайно доволен своим видом. Ему было около сорока, и этот моложавый, довольно высокий, статный человек и впрямь смотрелся весьма эффектно. Одна беда — на его горделивой (хотя и чуточку начинающей лысеть!) голове нипочем не желала сидеть треуголка. Было такое впечатление, что шляпных дел мастер сделал ее какой-то мелковатой.
        Действительный статский советник снял треуголку, ощупал ее и на всякий случай заглянул внутрь. Ну что тут скажешь? Отличное сукно, мягкая подкладка. Надел снова — опять жмет! В народе сия шляпа называлась глумливо — шипец, однако нашему советнику сейчас казалось, что сие название вполне оправданно. Полное ощущение, что в шляпу его в самом деле вставлен изнутри некий шип, который и давит на многоумную голову сего господина.
        «Какое счастье, что нынче не надобно идти в службу, — подумал советник. — Немедля пошлю за шляпником и велю пошить треуголку нумером больше!»
        Забегая вперед, следует сказать, что он так и поступил. Однако и другая треуголка, и новая, заказанная у иного шляпника, продолжали причинять действительному статскому советнику те же страдания. Что было делать? Пришлось смириться и страдать, проклиная про себя безруких и неумелых ремесленников.
        А между тем ремесленники тут были совершенно ни при чем. Проклинать нашему герою следовало не их, а собственную супругу. Ведь именно по ее вине ему не приходились впору треуголки.
        Суть в том, что благодаря проказам этой прекрасной дамы у господина действительного статского советника выросли на голове рога, и к моменту начала нашего повествования они столь преизрядно разрослись, что не могли уместиться ни в одну шляпу в мире.

* * *
        Сия аллегория вполне могла быть понятна всякому, кто был в свое время знаком со статским советником Алексеем Алексеевичем Жеребцовым и его супругой Ольгой Александровной. К описываемому моменту они были женаты уже 14 лет, имели двоих детей, однако отнюдь не беспокойство о подрастающих наследниках довлело над отцом семейства. Все эти годы ему доставляла беспрестанные хлопоты жена. Буквально с первого дня свадьбы! Ну, в крайнем случае со второго.
        Ах, какая же она была лапушка во времена его жениховства, частенько вспоминал Жеребцов. Умилялся — и не мог поверить, что это соответствовало действительности. Тогда он был фурьером[36 - Фурьер — заготовщик корма для лошадей, съестных припасов для людей, квартир для войска — то есть интендант.] артиллерийского полка, стоявшего в Москве.
        Вся родня и знакомые Алексея Жеребцова остались в Ямбурге, и в Москве он чувствовал себя не весьма уютно. Честно говоря, Москва того времени мало отличалась от какой-нибудь Тулы или другого провинциального города: весь блеск светской жизни сосредоточился в Санкт-Петербурге! Однако Ямбург был и вовсе глухоманью, а потому понятно, отчего Алексею Алексеевичу было несколько не по себе в Москве. По натуре своей был он человек скромный и редко хаживал на вечеринки и домашние балы, куда порою зазывали его приятели. Танцевать не умел, болтовню веселую, а порою и опасно-фривольную, поддерживать стеснялся. Однажды, впрочем, отказаться от приглашения оказалось совсем уж неловко. Зван Алексей был на день ангела невесты своего ближайшего приятеля, Ямпольского. Пришлось раздобыть во французской лавке цветочков (сей иноземный обычай — ходить к дамам непременно с букетами — уже приживался в России!) и явиться.
        Впрочем, он не пожалел, что пришел. Люди кругом были исключительно приличные, обстановка богатая, ужин прекрасный. Держались все чинно и благородно. Здесь царил дух безусловного почитания русской армии вообще, а господ артиллерийских фурьеров — в частности, и Алексей Алексеевич (ему шел двадцать пятый год, и, конечно, такого солидного человека следовало называть только по имени-отчеству!) чувствовал себя в этой атмосфере как нельзя лучше. Однако все это благостное настроение рухнуло ровно через час, когда в дом ворвалась неприлично опоздавшая подруга невесты — Оленька Зубова.
        При одном только взгляде на нее Алексей ощутил пренеприятнейшее чувство, тем более нелепое, что барышня была прелестна. Вот именно — прелестна и прельстительна! Очень хороша. Просто красавица. Чудо красоты — вот как следовало бы сказать. Слово «очаровательница» подходило к ней как нельзя лучше. Вернее было бы даже выразиться — «чаровница»!..
        Алексей Алексеевич вдруг поймал себя на том, что уже добрых четверть часа не пьет, не ест, не принимает участия в застольной беседе, а пялится как дурак на гостью и подбирает наилучшие эпитеты для отображения ее красоты и прелести. Как если бы он был какой-нибудь записной пиит, кропатель чувствительных стишков!
        Что пиитов-кропателей, что стишки (да и чувствия всяческие, если на то пошло!) Алексей Алексеевич сугубо презирал. И, обнаружив в себе сходство с презираемым предметом, встревожился не в шутку. В этом-то и состояло неприятное ощущение, возникшее у него с приходом Оленьки Зубовой. Эту барышню называть как подобало — Ольгой Александровной — язык совершенно не поворачивался!
        Она вела себя как совершенная девчонка. Не дав никому толком докушать очередную перемену блюд (а среди них были, между прочим, исключительнейшие котлеты, которые Алексей Алексеевич, признаемся в скобках, предпочитал всяким другим яствам, особливо когда они были приготовлены в подливе — вот как сейчас!), она вдруг затеяла играть в фанты. Сия забава, которая одно время отошла было в разряд провинциальных, в последнее время вновь оживилась на Москве, и Алексей Алексеевич не раз слышал от более светских сотоварищей своих, что некоторые затейники выдумывают фантам самые несусветные забавы. Попытка усадить квартального надзирателя в сани, запряженные медведем, относилась к числу самых рискованных, а оттого стала своего рода преданием.
        Нет, конечно, ни медведя, ни квартального надзирателя в непосредственной близости не наблюдалось, задания раздавались самые простые и невинные: пропрыгать на одной ножке по лестнице вверх и вниз по всем ступенькам, вприсядку сплясать, в окошко высунувшись, петухом прокричать и все такое, однако Алексей Алексеевич все равно чувствовал себя отчего-то неуютно. Поразмыслив, он сообразил, что неуют сей проистекает оттого, что рядом стояла, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу и ожидая решения своей участи, новая гостья.
        Волей-неволей Алексей Алексеевич поглядывал на свою беспокойную соседку. На ней было темно-голубое платье, весьма подходящее к ее голубым глазам. Волосы у нее были темно-русые, не напудренные, вопреки моде, и вообще, отнюдь не создавалось впечатления, что барышня сия проводит пол-утра за своим туалетом. Видимо, она была из тех счастливиц, которым к лицу все на свете. В ней было что-то простое и в то же время изысканное. Поразмыслив, Алексей Алексеевич решил, что родинка на щечке, близ уголка губы, придает Оленьке совершенно неотразимую прелесть. Ну и кудряшки, выбившиеся из-под ленты, охватившей ее голову…
        - Что этому фанту сделать? — воскликнула в это время невеста Ямпольского, вынимавшая из большой картонки сложенные туда вещи — фанты, и Алексей Алексеевич увидел, что вынут его новехонький фуляровый платок — светло-синий, чрезвычайно модный. Алексей Алексеевич нарочно выбрал именно его в качестве фанта, чтобы похвалиться такой дорогой и изысканной вещью.
        Задания раздавал Ямпольский.
        - Этому фанту… — проговорил он задумчиво, — этому фанту следует со следующим фантом… а достаньте-ка его, Катенька!
        Катенька выудила из картонки изящный браслетик с жемчужинками и корольками[37 - Так в старину называли кораллы.], и Алексею Алексеевичу почудилось, что его соседка чуть слышно хихикнула.
        - Значит, так, — важно изрек Ямпольский. — Этому фанту следует со следующим фантом выйти в другую комнату и там трижды расцеловаться, причем непременно в губы.
        По комнате пронесся общий вздох. Собравшиеся были несколько скандализованы и решили, что Ямпольскому ударило в голову либо игристое вино, либо близость свадьбы. А впрочем, все были немножко навеселе, и то, что вызвало бы в другое время возмущение, обошлось лишь легким укоризненным шушуканьем.
        - Чей фант, господа? — спросила Катенька, поднимая синий фуляровый платок.
        - Майн, — ответствовал Алексей Алексеевич, бог весть почему по-немецки.
        - А этот? — Катенька покачала на пальчике браслетик.
        - Муа, — ответствовала на кокетливом французском барышня Зубова.
        - Ну что ж, господа, — с возможной назидательностью изрекла Катенька, — вы слышали волю судьбы. Прошу вас повиноваться.
        Алексей Алексеевич стоял, как к земле приколоченный. Одна только мысль, что можно будет оказаться наедине с барышней — и с какой! с чудом красоты! с чаровницею! — да еще к тому же поцеловаться с ней, «причем непременно в губы!», привела его в состояние, схожее с каталепсией[38 - Каталепсия (мед.) — оцепенение, наблюдающееся при гипнозе, летаргии, истерии и ряде психических заболеваний.]. А впрочем, через минуту он уже казался себе некоей самодвигой, механической куклою, которые образованные люди называли автоматом. Движителем автомата была в данном случае Оленька Зубова. Подчиняясь легкому прикосновению ее пальчиков, самодвига Жеребцов деревянно, не сгибая ног в коленях, промаршировал в соседнюю комнату и стал там прежним истуканом, глядя, как Оленька плотно прикрывает тяжелые двери. Шум и смех в гостиной точно отлетели за много верст. Стало почти тихо. Впрочем, что-то громко и часто грохало в этой тишине.
        Не вдруг Алексей Алексеевич сообразил, что это стучит его переполошенное сердце.
        Оленька стояла рядом, глядя на него прямо и весело. Она была лишь немного ниже Жеребцова, который привык считать себя высоким. Впрочем, сейчас ему чудилось, что это не Оленька смотрит на него снизу вверх, а он искательно заглядывает ей в глаза, валяясь во прахе у ее прелестных ножек.
        «Да ты ж их никогда не видел, сии ножки!» — чудилось, воскликнул кто-то трезвый и разумный в затуманенной голове Жеребцова. «А, и пусть! — обреченно ответил он этому трезвому голосу. — Разве у такой красавицы могут быть иные ножки, не прелестные?!»
        Однако сейчас следовало бы подумать не столько о ножках, сколько о губках этой барышни — тоже, впрочем, прелестных и напоминавших вишни. Они были близко-близко, и ее голубые, невероятно голубые глаза тоже были близко-близко… Потом она опустила ресницы, словно давала какой-то знак.
        Знак согласия!
        Алексей Алексеевич вдруг подумал, что некоторые барышни, которым бог не дал таких прелестных родинок, как у Оленьки, нарочно наклеивают их себе сами, поскольку это очень модно. И мушка на щеке, возле губ, как раз и означала — согласие.
        Нет, она и впрямь согласна с ним поцеловаться? Она дает ему знак? Но ведь это родинка, а не мушка! Она настоящая, а не…
        Он не успел додумать, потому что Оленька нежно вздохнула, и Алексей Алексеевич припал к ее вишневым губкам. И все смешалось в его голове и в сердце… и длилось это смятение мыслей и чувств не минуту, и даже не день, и не два дня, и не три, а все то время, пока он объяснялся Оленьке в любви, пока сватался к ней и требовал, чтобы обвенчали их как можно скорей… И вот наконец она стала его женой…
        И только тогда он узнал, что на щеке у нее была не родинка, а мушка из коричневого бархата — это первое. Второе — что глаза у нее не голубые, а скорее серо-голубовато-зеленоватые, совершенно неопределенного, переменчивого, лживого оттенка, которые принимают цвет любого платья. Ну а третье… О, этого третьего, четвертого, пятого… тысяча двести сорок восьмого было столько, что Алексей Алексеевич еще и по сей день, спустя четырнадцать лет, не переставал этому удивляться. А еще больше удивлялся себе: как это он, такой благоразумный и приличный молодой человек — фурьер артиллерийского полка, а не какой-нибудь статский хлыщ!!! — связался с такой особой.
        Бабушка Алексея Алексеевича, Матрона Филипповна, называла подобных особ шалыми.
        Вот именно! Шалая — это слово подходило к Ольге Зубовой (ах, пардон, теперь уж Жеребцовой!) как нельзя лучше.
        …Между прочим, вся ее семья была шалая. Ну разве что папенька, Александр Николаевич, еще заслуживал звания приличного человека. Прежде он был вице-губернатором где-то в провинции, но об том времени вспоминать не любил, ибо в 1763 году бежал из своей губернии вместе со всем семейством, спасаясь от надвигавшейся пугачевской орды. Страху при бегстве натерпелись столько, что и подумать о возвращении в родные пенаты было жутко. Семейство обосновалось в Москве, благодаря поддержке влиятельных друзей устроились кое-как — далеко от прежнего широкого провинциального житья. Старшие сыновья, Николай, Валерьян и Платон, кто ушел служить в армию, кто уехал в Петербург. Оленька гоняла по вечеринкам, искала жениха. Она поняла, что с помощью усталого от жизни папеньки вряд ли вырвется из скучной Москвы. И решила выйти замуж за какого-нибудь военного, пусть не слишком богатого (Зубовы были не бедны, отнюдь нет!), но молодого, красивого и, главное, с будущим. И чтобы им было легко властвовать!
        Алексей Алексеевич Жеребцов на первый взгляд показался Ольге как нельзя более подходящим. Спустя неделю после свадьбы, впрочем, она поняла, что ошиблась.
        Итак, они оба ошиблись… Но оба уже были связаны неразрывными узами венчальными, тем паче что сразу вскоре после свадьбы один за другим родились сын и дочь. Вторые роды были нелегки, и Оленьке запретили в ближайшие годы даже думать о третьем ребенке.
        Алексей Алексеевич приуныл. Не то чтобы он так уж сильно хотел детей! Но ему, былому скромнику и девственнику, теперь очень понравилось то, что предшествует появлению детей на свет. А этого, как выяснилось, никак нельзя было себе позволять… Пришлось снять квартиру на одну комнату побольше: теперь у них с женой были разные спальни. Оленька была так близка — и так недосягаема! Эту новую квартиру Алексей Алексеевич сразу же возненавидел.
        Странно: жене эта квартира, напротив, чрезвычайно нравилась. Особенно ей пришлась по душе ее новая отдельная спальня…
        Впрочем, долго терзаться танталовыми муками Алексею Алексеевичу не пришлось: отвлекали дела служебные. В 1787 году он вместе со своим полком участвовал в походе против шведов в Финляндии; много бывал в разъездах. Наконец в 1790 году Жеребцов вышел в отставку бригадиром.
        При его наездах домой Оленька делала большие глаза, говорила: «Вы что, сударь?! Как можно?! Доктор запретил!» — и покрепче закрывала дверь своей спальни на ночь. Между тем Алексей Алексеевич находил, что жена выглядит еще прелестней, чем прежде. Глаза сияли ярче, щечки розовели, как мальвы, милая мушка так и порхала по личику, обозначая какие-то загадочные сигналы, адресованные бог весть кому, только не родному мужу.
        Вдобавок она пристрастилась к танцеванию.
        Почтенная, можно сказать, дама, мать двоих детей! В ее годы (Оленька родилась в 1765-м, стало быть, в 1790-м ей было уже 25!) пора остепениться, ощутить себя почтенной матроною, сделаться пышной, малоподвижной клушей и снисходительно взирать на мир… Она же, совершенно забросив детей на нянек, мамок и деда с бабкою, днями моталась по урокам танцев, которые, надобно сказать, с каждым годом делались все популярнее.
        В ту пору все известные учителя бальных танцев были завалены уроками, и тогдашние танцклассы являли престранную картину! Как рассказывали, тут можно было видеть восьмилетних детей, весело прыгающих чижиком, немца-старичка с подвязанной челюстью, который задыхается, но танцует упорно, какого-нибудь богатого армянина в национальной одежде, постигающего сугубо европейские па, молодых и совсем немолодых барынь (в папильотках!), которые изо всех сил старались выделывать па-де-зефир и кокетливо поглядывали по сторонам, ожидая всеобщего одобрения. Больше всего в ту пору танцевали экосез, котильон, кадриль, гросфатер, полонез, краковяк, алеману, русскую, па-де-шаль. И Ольга Александровна скоро сделалась не просто неутомимой и умелой танцоркою, но и превзошла многих своих учителей.
        Кстати сказать, именно с тех пор, как Ольга стала бегать по урокам, господин Жеребцов впервые ощутил некое неудобство, надевая головной убор. Но неудобство сие было настолько незначительным, что он до поры до времени решил не обращать на него внимания.
        Ну что поделать? Его жена была игрушкой своего пылкого и страстного темперамента. Ольга мечтала о разводе, но развод получить было невозможно. И наша красавица, пользуясь частыми отлучками супруга, начала вести жизнь свободной, незамужней девушки — с той лишь разницей, что потерь девических понести уже не могла… Это и придавало ей особенное очарование в глазах мужчин!
        У нее было море поклонников, однако с ними со всеми она простилась без сожаления, когда все Зубовы внезапно перебрались из Москвы в Петербург.
        Впрочем, внезапным это могло показаться только господину Жеребцову, который был слишком занят делами своей службы, а затем и отставки. А прочие-то Зубовы (и особенно Ольга Александровна!) ожидали чего-то подобного уже с 1789 года — с тех пор, как их сын и брат Платон Александрович вошел в милость у императрицы Екатерины Алексеевны.

* * *
        Всем светским людям было прекрасно известно, что близ государыни всегда находился какой-нибудь красивый молодой человек, коего она отличала особенным образом. Это называлось «быть в случае» и не только не порицалось благоразумным обществом, но и весьма приветствовалось, ибо влекло за собой такие мирские блага, которые и во сне не снились людям обыкновенным. Многие родовитые красавцы очень даже мечтали оказаться в «случае» и всячески домогались этого. Например, молодой князь Кантемир просто-таки преследовал императрицу своими признаньями и мольбами, пока не был выслан из столицы. Чаще всего искатели действовали, втираясь в милость к тем, кто обычно рекомендовал молодых людей императрице. Обычно это обустраивал Григорий Алексеевич Потемкин, но удавалось протиснуться со своей протекцией и другим. Например, обер-полицмейстер Петербурга граф Петр Толстой несколько лет назад, воспользовавшись отъездом Потемкина, представил Екатерине Алексеевне кавалергарда Александра Ланского, который стал ее большой любовью. Она с трудом пережила его смерть и долго не могла утешиться. Ланского сменил Александр
Дмитриев-Мамонов, однако умудрился влюбиться в какую-то там княжну Щербатову, женился на ней и потерял благорасположение государыни. Екатерина Алексеевна откровенно скучала, настроение у нее было прескверное… Она непременно должна была чувствовать себя не только властительницей огромной страны, но и женщиной, причем именно любимой женщиной!
        Всех тогда занимал один вопрос: кто займет влиятельное место опального Мамонова? Кого всемогущая императрица отличит и выдвинет из блестящей толпы придворных красавцев?
        Стояла весна 1789 года. Потемкин как раз был в отсутствии; граф Николай Иванович Салтыков, который исподтишка подсиживал светлейшего, поручил команду над конногвардейским отрядом, призванным сопровождать императрицу в Царское Село, секунд-ротмистру Платону Зубову. И осмелился обратить внимание императрицы на этого молодого человека, обладающего действительно незаурядной, волнующей красотой. Роста он был среднего, но гибок, мускулист и строен. У него был высокий лоб и прекрасные глаза… Увы, о достоинствах его как личности можно было говорить, лишь снисходительно приподняв брови. Не получив в семье никакого воспитания (как мы могли заметить, этим страдали все молодые Зубовы!), он был к тому же малообразованным человеком; а впрочем, прекрасно владел французским языком, занимался музыкой, обнаруживал некоторый интерес к словесности, был красноречив, не лишен некоторого остроумия, причем с той необходимой толикой сарказма, которая делала его ироничным, однако не злоязычным. У него были также и другие несомненные достоинства, кои были должным образом засвидетельствованы «пробир-дамами» Екатерины:
статс-дамой Анной Николаевной Нарышкиной, камер-фрейлиной Анной Протасовой и камер-юнгферой Марьей Перекусихиной. Сии достоинства, надо быть, вполне удовольствовали императрицу, и возвышение Зубова сделалось свершившимся фактом.
        Вскорости человек неопытный вполне мог бы запутаться в перечислении титулов нового возлюбленного Екатерины. Зубов был теперь светлейший князь, генерал-фельдмейстер, над фортификациями генеральный директор, главноначальствующий флотом Черноморским, Вознесенской легкой конницей и Черноморским казачьим войском, генерал от инфантерии, генерал-адъютант, шеф кавалергардского корпуса, Екатеринославский, Вознесенский и Таврический генерал-губернатор, член Государственной Военной Коллегии, почетный благотворитель Императорского воспитательного дома и Почетный любитель (!!!) Академии художеств.
        Разумеется, возвышение Платона тотчас отразилось на его семье. Братья получили повышения по службе, а отец был назначен обер-прокурором в первый департамент сената и переехал в Петербург. В то же время в столице появилась и Ольга. Ведь Алексей Алексеевич сделался теперь статским советником, а кроме того, его избрали предводителем дворянства родного Ямбургского уезда, как тамошнего помещика. Ну а Ямбург, где ему надлежало пребывать, все же принадлежит к Санкт-Петербургской губернии.
        Конечно, он полагал, что отбудет в Ямбург с женой… Однако Платон Александрович сказал зятю, что против отъезда Ольги возражает императрица, которая желает, чтобы сестра фаворита украшала ее двор.
        И Жеребцов уехал один, чуя, что его ожидает участь соломенного вдовца.
        Увы, он мог бы зарабатывать деньги предсказаниями! Ведь отныне Ольга считалась его супругой чисто символически.
        Да, в петербургском свете сумели оценить ее замечательную красоту, главным достоинством которой были не столько безупречные черты (встречались обладательницы классической внешности, при виде которых мужчины начинали откровенно зевать!), но прежде всего — внутренний огонь, горевший в каждом взгляде Ольги, сквозивший в каждом ее движении. Казалось, весь свет солнечный устремляется к ней, сбирается в ее переменчивых глазах, сверкающих, как самоцветы, играет в ее расчетливо-беспорядочных локонах. Целый рой поклонников окружил новое светило прелести.
        Да, обожателей у Ольги было много; в их числе оказался даже великий князь Павел Петрович. Правда, его очень строго приструнила императрица, принудив оставить Ольгу Александровну в покое. Мало кто знал, что Екатерина сделала это по просьбе Платона Зубова (которого умолила о помощи сестра, считавшая, что в мужчине главное — не титул, а внешность и темперамент). Но очень скоро меж многочисленными поклонниками Ольга отличила одного, полюбив его так, как была способна любить именно эта женщина, ни в чем не знавшая полумеры.

* * *
        Имя этого человека было лорд Джордж-Чарльз Уитворт. Да, он был британцем. Умный, светский, вежливый, чрезвычайно тактичный. Но при этом Уитворт ничем не напоминал типичного холодного и сухого англичанина. Красивый, обаятельный, изящный, лукавый, бесстрашный наездник, удачливый охотник, азартный спортсмен, неутомимый танцор, обладатель самых прекрасных черных глаз, словно предназначенных, чтобы разбивать женские сердца, Уитворт скоро завоевал всеобщие симпатии.
        Кстати, о разбитых сердцах… Некоторые дамы по нему просто-таки с ума сходили! И не какие-нибудь барышни-простушки, хотя, впрочем, и таких было немало. Среди фрейлин Екатерины Алексеевны была графиня Анна Толстая. Молодая, красивая, богатая и очень несчастная в браке с человеком грубым и жестоким, она считала свою жизнь унылой и неудачной. И вдруг заметила, что некий лорд Уитворт с особым выражением устремляет на нее свои дивные черные глаза…
        Бедняжка Анна Ивановна! Она и вообразить не могла, что очаровательный сэр Джордж смотрит совершенно так же на всех женщин и верить его обещающим взорам следует не больше, чем предсказаниям авгуров. Тем не менее она сочла, что любовь восхитительного милорда — вполне достойная компенсация судьбы за несчастный брак.
        Подруга Анны Ивановны, фрейлина Варвара Головина, замечательная интриганка и весьма завистливая особа, немедленно занесла в свой дневник следующие обличительные строки:
        «Рассказ об Уитворте должен войти в число самых тяжелых. Давно уже питал он к графине Толстой притворную страсть, то есть желал ее погубить, скрывал свои чувства под личиной, самой привлекательной для честной женщины. Никогда не говорил он ни одного слова, способного возмутить ее достоинство, обращался к ней всегда с полным уважением и вниманием. Эта игра продолжалась несколько времени. Наконец она заметила внушаемое ею чувство, но сомневалась в этом. Однако соседство с лордом Уитвортом мне не нравилось, я никогда не могла выносить нежных чувств мужчины к замужней женщине! Хотя поведение лорда Уитворта в то время еще не было предосудительным, легко было заметить, что он становится все менее и менее сдержанным. Последствия вполне оправдали мое беспокойство!»
        Мало-мальски разумный человек скажет, что обе дамы явно приняли желаемое за действительное! Анна Ивановна хотела быть любимой, Варвара Николаевна желала защитить эту fortress of virtue[39 - Крепость добродетели (англ.).] от искусителя Уитворта… возможно, потому, что ее собственная fortress of virtue никем не осаждалась.
        Каковы же были последствия того, что графиня влюбилась? Как и следовало ожидать, она теперь беспрестанно наезжала в Петергоф или Царское Село — в зависимости от того, где находился в это время лорд Уитворт. Это очень беспокоило Головину… и не напрасно! Следующая запись в ее дневнике гласит:
        «На другой день Анна вошла в мою комнату и заперла за собой дверь. Затем она бросилась передо мной на колени, проливая горючие слезы, и призналась в сильной страсти к лорду Уитворту, с которой не могла более бороться.
        - Вы, вероятно, меня осудите, — говорила она. — Я заслуживаю ваших упреков, ибо не была откровенна и не обращала внимания на ваши советы.
        Я искренне обняла ее и умоляла вырвать из своего сердца источник будущих бесконечных горестей и страданий.
        Она успокоилась. Довольная улыбка осветила ее прекрасное лицо. Никогда не забуду этой минуты ее победы над собственным сердцем! Я с трудом могла сдержать чистую и искреннюю радость. С ее разрешения я написала Уитворту, сообщив, что она только что призналась мне в своих чувствах к нему, что я считаю его за бесчестного человека и не могу более ни уважать, ни принимать у себя».
        Что и говорить, женская логика на рубеже тех давних веков могла бы ошеломить кого угодно. Графиня Толстая (дама замужняя) страстно любит лорда Уитворта (холостого джентльмена), и он при этом человек совершенно бесчестный…
        Смысл сей инвективы[40 - Обличение (лат.).] и вина Уитворта, судя по всему, заключались в том, что он графиню Анну Ивановну просто в упор не видел. Его взоры в это время были устремлены совсем в другом направлении…
        Лорд Джордж и по сути своей был человеком светским, и по должности принужден был часто бывать при дворе. Он очень сошелся с Платоном Зубовым и, конечно, не мог не познакомиться с его сестрой.
        Устоять перед ней было невозможно, да он и не старался. Впрочем, и Ольга чуть ли не с первого взгляда нашла черные глаза Уитворта неотразимыми. И вот именно тогда-то в обществе и начал гулять анекдот про одного действительного статского советника, который в одно прекрасное утро, собираясь в службу и намереваясь надеть треуголку, обнаружил, что она сделалась ему совсем тесна по причине выросших на его голове рогов.
        Ольга Александровна от счастья еще более похорошела. То есть просто невероятно красивой сделалась! О ее красоте ходили легенды по Европе, поэтому у нее не было подруг среди женщин, лишь только такие не знающие соперниц блистательные особы, как императрица Екатерина, любившая брата Ольги, Платона. Уж к его-то собственной сестре она могла не ревновать своего красавчика! Но остальные… какую ревность, какую ненависть чувствовала к прекрасной Ольге графиня Анна Ивановна Толстая! Увы, увещевания подружки Варвары остались втуне, и Анна Ивановна не смогла избавиться от губительной страсти. Она всюду преследовала Уитворта, и страсть ее была настолько явной, что ее при дворе даже дразнили в шутку «Нина, или От любви сумасшедшая» — по названию популярной в то время оперы Паизиелло.
        Ольга Александровна могла бы смеяться над ней громче всех. Ведь они с Уитвортом в то время были практически неразлучны. И она не сомневалась, что будь она свободна, то уже в самом скором времени получила бы от возлюбленного предложение сделаться леди Уитворт. Если бы не злокозненный Алексей Алексеевич Жеребцов, который нипочем не желал давать развода!..
        Увы, давно известно, что красота в женщине отнюдь не предполагает в ней ума. Поэтому Ольга Александровна в своем любовном упоении изрядно заблуждалась насчет намерений лорда. Ведь женщина любит просто потому, что любит. По прихоти сердечной! Мужчина всегда более конкретен. Он любит не просто так, а за что-то.
        Лорд Уитворт был пылко влюблен в Ольгу Александровну, потому что она была красавица, это во-вторых, потому что она была пылкая, восхитительная любовница, это в-третьих. А во-первых, он был влюблен в нее, потому что она была сестра всесильного фаворита.
        И здесь пришло время поговорить о том, кто же был этот неотразимый Джордж Уитворт и почему он жил не в Лондоне, а в Петербурге.

* * *
        Двор Екатерины Великой в последние годы ее царствования был ареной интриг иностранных политиков. Здесь боролись за усиление влияния партии французская и английская. Джордж Уитворт, в 1788 году назначенный английским королевским двором послом в Петербурге, происходил из семьи известных дипломатов — его предок Чарльз Уитворт был английским посланником еще при Петре Великом. Лорд Джордж приехал в Петербург тридцати восьми лет от роду, но уже успел до этого назначения выказать дипломатические способности. В Петербурге Уитворт еще более упрочил свою известность.
        Усердная поддержка всемогущего Платона Зубова, а также Французская революция, очень кстати вспыхнувшая именно в это время и отвратившая сердце русской императрицы от союза с республикой, возникшей на обломках великой монархии, сослужили английскому послу большую службу, и он без особого труда устранил французское влияние на русскую внешнюю политику. Однако привлечь Россию к оборонительному и наступательному союзу с Англией против Франции ему пока не удавалось. Долго колебалась Екатерина, прежде чем был отдан приказ подготовить для подписи соответствующий трактат. И все-таки это случилось! Уитворт уже торжествовал победу, а Ольга Александровна поздравляла своего возлюбленного, как вдруг в ход дипломатических интриг вмешалась некая непредсказуемая и неодолимая сила, именуемая Рок, вмиг уничтожившая плоды всех трудов и усилий.
        В первых числах ноября 1796 года императрицу Екатерину поразил удар, и она несколько дней находилась между жизнью и смертью.
        Уборная императрицы, расположенная перед спальней, была заполнена людьми, предававшимися сдержанному отчаянию. Князь Платон Зубов в полуобмороке лежал в креслах, с ужасом взирая на обломки былого счастья. В слабо освещенной спальне императрица лежала на матрасе, огороженном ширмами. В ногах ее стояла камер-фрейлина Протасова. Ее рыдания вторили страшному хрипу государыни, и это были единственные звуки, нарушавшие безмолвие.
        А цесаревичу Павлу Петровичу в эту ночь приснилось, будто некая неведомая сила возносит его в вышину. Но когда Николай Зубов, брат князя Платона Александровича, приехал в Гатчину, резиденцию Павла, сообщить об ударе императрицы, великий князь сначала безмерно перепугался, отчего-то решив, что Николай Александрович прибыл заключить его под стражу.
        Впрочем, он очень скоро понял, что для страхов теперь не время — надо действовать. Надо прибрать к рукам власть, пока умирающая Екатерина не выполнила свою угрозу и не передала трон своему внуку Александру Павловичу!
        Павел приехал в столицу к семи вечера 5 ноября и тотчас отправился в покои императрицы. Комната сразу наполнилась людьми, преданными ему. Гатчинцы бегали, расталкивали придворных, и те спрашивали с удивлением, что это за остготы[41 - Остготы — древнегерманское племя; обычно так называли варваров, невеж.] и откуда они взялись?!
        Великий князь устроился в кабинете рядом со спальней своей матери, поэтому все, кому он отдавал приказания, направляясь в кабинет и обратно, проходили мимо еще дышавшей императрицы так, словно ее уже не существовало.
        Таким образом прошла ночь. Был момент, когда появилась надежда, что врачебные средства окажут воздействие, но вскоре эта надежда была потеряна.
        Настали последние минуты великой Екатерины…
        В 9 часов 45 минут вечера (на дворе было 6 ноября 1796 года) лейб-медик Роджерсон поднял глаза на стоящего возле одра наследника и сухим английским голосом объявил, что все кончено, государыня преставилась.
        Павел стукнул себя по лбу. Только теперь вполне осознал он, что значил тот странный сон. Неведомая сила наконец-то вознесла его на трон! Он будет править!
        Резко повернувшись на каблуках, Павел надел на голову огромную шляпу, которую доселе нервно комкал в руках, схватил свою длинную трость, лежавшую на кресле, и, потрясая ею, закричал хриплым голосом:
        - Я вам теперь государь! Попа сюда!
        При звуке этого жуткого, почти нечеловеческого голоса ноги Платона Зубова подогнулись, и молодой князь рухнул на пол, сраженный не только горем, но и страшным прозрением. Он лучше других знал: Екатерина умерла, собираясь лишить сына престола. А что, если именно сыночек каким-то образом приложил руку к тому, чтобы ускорить ее кончину?..
        Но теперь до этого никому уже не было дела. Каждый оплакивал равным образом и смерть государыни, и крушение надежд, которые возлагал на нее.
        Дальнейшее пребывание князя Платона в Зимнем дворце признано было неуместным. Он удалился в дом сестры и вместе с ней предавался тоске и мрачным предчувствиям. В покоях в это время постоянно находился и частный пристав, которому поручено было следить за бывшим фаворитом и доносить по начальству подробные сведения о том, с кем он видится, где бывает, что делает и т. п. Фигура блюстителя порядка не сулила добра и Ольге Александровне: опала могла распространиться на всю семью Зубовых. Однако, ко всеобщему изумлению, Павел вдруг переменил отношение к бывшему фавориту с безразлично-брезгливого на весьма милостивое: пожаловал Анной первой степени (орден этот Павел всегда ставил выше всех других, потому что он был голштинский, учрежденный в честь его бабушки, Анны Петровны, матери императора Петра Федоровича; впоследствии, полюбив Анну Лопухину и введя ее имя в некий культ, Павел придал ордену Святой Анны статус значительного русского ордена), император подарил ему роскошный дом на Морской с полной обстановкой, удостоил даже своего посещения: император с императрицей пили у Зубова на новоселье чай,
причем Мария Федоровна сама исполняла роль хозяйки, поскольку Платон Александрович был не женат. Но уже через два месяца после этого Зубов неожиданно для себя «получил позволение» ехать за границу и был отрешен от своих многочисленных должностей. Братья его также были высланы из столицы, а громадные имения их подверглись конфискации.
        Из всей семьи Зубовых в Петербурге осталась только Ольга Александровна, да и той пришлось отказаться от прежней веселой жизни и несколько присмиреть, чтобы как-нибудь не обратить на себя внимания императора — на сей раз, в отличие от былых лет, крайне неблагосклонного.
        Присмирел поначалу и Джордж Уитворт.
        Екатерина умерла, так и не успев подписать договора, а новый государь наотрез отказался ратифицировать его — сначала просто потому, что этого хотела его мать, а потом — подчиняясь влиянию профранцузски настроенного Федора Ростопчина.
        Так или иначе, результаты долгих стараний Уитворта в одночасье рухнули. Пришлось начинать все сначала.
        Ну что ж, ловкий дипломат прекрасно понимал, что его поприще не может быть устлано только розами успеха. Иногда приходится наступать и на шипы неудач. Делая вид, что ничего не произошло, что всем доволен, что и он сам, и его правительство в восторге от нового русского государя, Уитворт снова вполне завладел расположением Павла. Ему даже удалось направить течение русской политики по наивыгоднейшему для Англии руслу: для начала 10 февраля 1797 года был заключен русско-английский торговый договор.
        Сказать по правде, тут не обошлось не только без моральных, но и без материальных затрат. Уитворту для воздействия на Павла понадобились посредники. В их роли выступили фаворитка императора Екатерина Нелидова и могущественный камердинер Иван Кутайсов (к слову, бывший цирюльник). Екатерина Ивановна получила за свои услуги тридцать тысяч рублей, а Иван Павлович — двадцать. Ну что ж, философски рассудил Уитворт, как говорят русские, «не подмажешь — не поедешь»! И с легким сердцем забыл об этих деньгах, тем паче что они были казенные и, главное, израсходованы с несомненной пользой для его отечества.
        В следующем году Павел даже примкнул к английской коалиции против Франции и послал свои войска в Италию. Это был апогей славы и влияния Уитворта при русском дворе.
        Ольга Александровна с восторгом разделила бы успех своего любовника, однако вот беда: он был настолько занят работой и своими делами, что почти не находил времени для встреч с ней. Поначалу она терпеливо мирилась с подобными отговорками и оправданиями, потом в ее хорошенькую головку начали закрадываться трезвые, хоть и горькие мысли: пресловутый Наполеон, против коего Уитворт так старается настроить Россию, тоже занятой человек, все-таки первый консул, отвечает за судьбу всего своего государства, а между тем слухи о его неисчислимых любовных победах разнеслись по всей Европе. Кроме Жозефины Богарне, называют еще как минимум десяток женских имен! И для всех у него находится время. А у лорда Джорджа она, Ольга, одна, и при этом он снова и снова отменяет свидания! Но, быть может, Ольга у него уже не одна?.. Не замешана ли тут другая женщина?
        Ольга Александровна была страшно ревнива. Это понятно: Уитворт был для нее воистину светом в окошке! Она начала следить за ним, исподтишка наводить справки… и была крайне изумлена, когда обнаружила, что никакой новой любовной связи у обожаемого лорда не обнаружилось. Неужели он и в самом деле предпочитал ее ласкам работу?!
        По всему выходило, что так, однако ревнивые предчувствия не переставали терзать Ольгу Александровну. Забегая вперед, следует сказать, что сердце влюбленной женщины — вещун… Однако об этом позднее.
        Вообще же суть происходящего состояла в том, что Уитворт, во-вторых, и впрямь был загружен работой, в-третьих, понимал, что Павла нельзя ни на миг выпускать из-под своего влияния и присмотра, а во-первых… семья Зубовых утратила значение при дворе, и всякое упоминание о бывшем фаворите и его родне встречалось если не в штыки, то с насмешкою, а потому лорд Джордж не только перестал афишировать свою связь с Ольгой Александровной, но и по мере сил и возможностей избегал ее.
        Впрочем, окончательного разрыва не было. Всякое бывает! Не плюй в колодец — пригодится воды напиться…
        И все-таки для Уитворта и впрямь главным была работа. В те времена, когда мнение государств друг о друге формировалось прежде всего с помощью донесений посланников, значение имели любые детали, самые незначительные мелочи. И Уитворт только и делал, что слал своему шефу Гренвилю донесения, касавшиеся не только политического курса России, но и включавшие характеристики тех людей, которые эту самую политику делали или же находились подле основных фигур. Причем, как истый англичанин, он не трудился скрывать своего высокомерия и пренебрежения по отношению к русским, которых вообще считал людьми не вполне нормальными.
        Суворова, к примеру, он вообще полагал «сумасшедшим на три четверти». С другой стороны, герой русской армии и в самом деле был фигурой довольно одиозной и поведение свое никаким стандартам не желал подчинять. К примеру, при въезде 15 марта 1799 г. в столицу Австрии, бывшую тогда союзницей России, он выбивался из сил, крича:
        - Да здравствует Иосиф!
        Когда его остановили и сказали, что царствующего императора зовут Франц, Суворов выразил величайшее изумление:
        - А! Вот как?! Видит бог, я этого не знал!
        Ну и так далее.
        Впрочем, Суворов — это не главное. Главное, что Уитворт поначалу был настолько доволен Павлом, что радостно информировал свой кабинет: новый-де император хотя и восстановил против себя некоторых лиц, но со времени своего вступления на престол возбуждает одобрение большинства. Однако очень скоро он выражался уже менее утвердительно: многочисленность указов, поминутно следовавших один за другим, смущает и подавляет общественное мнение.
        Точно так же резко, как менялся курс внутренней политики, менялись и внешнеполитические пристрастия Павла. Как ни был ловок дипломат Уитворт, а Ростопчину все же удалось взять над ним верх! Павел начал откровенно заигрывать с Наполеоном…
        …Тем временем настал 1800 год, и Павел счел необходимым вернуть Платона Зубова из-за границы. Слишком уж зазорно вел себя там этот человек, оставшийся невероятным красавцем и непревзойденным юбочником. Сначала он всюду возил за собою какую-то девицу, переодетую камердинером; потом в Теплице назойливо ухаживал за красавицей эмигранткой Ларош-Эймон; наконец приволокнулся за молоденькими принцессами курляндскими, влюбился в старшую из них, Вильгельмину, а когда отец не согласился на брак, решил похитить ее. Сделался большой скандал. Однако, вернувшись в Россию, Зубов сумел наладить отношения со двором и императором, благоразумно посватавшись к дочери графа Кутайсова. Таким образом, он снова попал в милость к Павлу, которому очень нравилась эта некрасивая, но добродетельная юная особа, его крестница. О том, что «добродетельная девушка» совершенно потеряла голову при виде рокового красавца Зубова и моментально отдалась ему, императору благоразумно не сообщали…
        Словом, тучи над головой Зубовых как будто рассеялись, и любовь лорда Уитворта к прекрасной Ольге Александровне немедленно вновь запылала, причем с удвоенной силой. Теперь это была именно та жизнь, которую она любила: сплошной праздник!
        Павел, сам человек то весьма приверженный удовольствиям, то сущий пуританин, тем не менее требовал от аристократии постоянной сдержанности в обычаях и привычках. Трудно было петербургскому большому свету после шума и веселья екатерининских времен привыкать к новому течению, но Павел шутить не любил. Великосветские приемы волей-неволей поблекли и притихли. Однако вся столица знала дом, где можно было весело провести вечер, ничем не рискуя. Это был дом Ольги Александровны Жеребцовой.
        Когда семья Зубовых собралась в Петербурге и вновь попала в милость, у Ольги Александровны на Английской набережной открылся салон — и пошли почти ежедневные веселые пиры, которые оплачивал Уитворт. Благодаря неиссякаемому кошельку благородного лорда (сиречь — английскому золоту) по вечерам в доме на Английской набережной (весьма символичное название!) шампанское лилось рекой, гости наслаждались всеми затеями французской гастрономии. Разумеется, если бы император знал про эти сборища, он не потерпел бы их, но он ничего не знал и знать не мог: одним из частых посетителей и давних поклонников Ольги Александровны был граф фон дер Пален, военный губернатор Петербурга. Тайная полиция работала под его начальством, все донесения агентов проходили через его руки, и Пален давал движение только тем доносам, в которых не упоминались имена Жеребцовой и ее гостей.
        Конечно, не одни пиры составляли суть вечерних собраний Ольги Александровны. Там сходились и члены английского посольства, и гвардейская молодежь, оттертая на вторые роли любимчиками Павла — гатчинцами, некоторые сановники, верные традициям Екатерининской эпохи, а также некоторые лица, ожидавшие много хорошего от наследника, но не особенно преданные императору с его пугающими причудами.
        Всякий мало-мальски разумный человек понимал: при Павле никогда нельзя быть уверенным в прочности своего положения. Его считали сумасшедшим — и не просто чудаком вроде Суворова, а опасным безумцем! Даже сам великий князь Константин, сын Павла, заявлял: «Мой отец объявил войну здравому смыслу с твердым намерением никогда не заключать мир!»
        Зубовы не забыли своего печального опыта, они нипочем не желали новых печальных неожиданностей — и готовы были обезопасить себя. Таким образом, и семейные узы, и личные чувства заставляли Ольгу Александровну примкнуть к лагерю недовольных павловским царствованием.
        Личные чувства, само собой, касались прежде всего Уитворта.
        Англия воспротивилась притязаниям Павла на Мальту, где находилась резиденция умирающего Мальтийского ордена, коему истово покровительствовал русский император. Это вызвало взрыв неконтролируемой ярости Павла.
        Союз с Англией был порван, начались переговоры с первым консулом, на сцену явился грандиозный план похода в Индию, чтобы поразить Англию в ее ахиллесову пяту… Уитворт тоже впал в немилость, прежде всего потому, что отказался вступить в Мальтийский орден, великим магистром которого в России был сам Павел Петрович.
        Надо сказать, что русский император придавал своему увлечению огромное значение, почти патологическое. Весь двор, вся семья государя были членами ордена. На его поддержку тратились огромные деньги. Католические священники всерьез размышляли о том, что с помощью передовых отрядов госпитальеров[42 - То же, что иоанниты. Члены духовно-рыцарского ордена, основанного в XII в. в Палестине. Первая резиденция — госпиталь Св. Иоанна. В XVI -XVIII вв. их резиденция была на о. Мальта.] им удастся повергнуть Россию к подножию престола Святого Петра.
        Строго говоря, Уитворт готов был нацепить на себя и красный супервест, и белую мантию, и участвовать во всех этих нелепых обрядах. У него были свои далеко идущие цели, для которых ему нужно было звание пэра[43 - В Англии звание пэра дает право быть членом палаты лордов.]. Успехи при русском дворе могли бы принести ему желанное звание как награду в отечестве. Однако королевский двор всячески противился тому, чтобы посланник перерядился в члены братства святого Иоанна Иерусалимского, ведь Англия — страна протестантов!
        Отношение англичан к его любимой игрушке и нежелание поддержать его притязания на Мальту невероятно возмутили русского императора. А тут еще англичане возьми и завоюй этот несчастный остров!
        Это произошло 1 марта 1800 года и сыграло поистине роковую роль в дальнейших событиях.
        Отношение к Уитворту переменилось кардинально. Ему отказали в разрешении на выезд для курьера, которого он хотел отправить в Лондон, и на вопрос о причине такого необычайного поступка он услышал в ответ, что царь не обязан давать отчет в своих действиях. Так как он настаивал, вице-канцлер Никита Петрович Панин объявил, что император недоволен поведением министра[44 - В описываемое время посланники иностранных государств часто именовались министрами.] и просил о его удалении. И в самом деле, Семен Воронцов, представитель России в Англии, получил от государя рескрипт следующего содержания: «Имея давно причины быть недовольным образом действия канцлера Уитворта и желая избегнуть неприятных последствий, которые могут произойти от пребывания при Дворе моем лживых министров, я требую, чтобы кавалер Уитворт был отозван отсюда и на его место был назначен другой посол».
        Другой посол, как бы не так! Следующим своим указом Павел фактически ликвидировал английское представительство в Петербурге.
        Всем английским купцам, находящимся в России, было приказано предъявить «имения своего балансы». На корабли Британии наложили эмбарго, их груз конфисковали, экипажи арестовали и сослали во внутренние губернии (правительство как бы забыло о том, что в Англии в это время находились беззащитные против репрессий восемнадцать тысяч русских солдат и пятнадцать военных кораблей — остатки сил, действовавших против Франции в 1799 году).
        Война России с Англией стала делом практически решенным! Бонапарт торжествовал победу — тем более что Павел прислал на утверждение во Францию план будущих военных действий с Британией.
        Но, как сказал кто-то из государственных деятелей этой страны, Англия во все времена, во всех войнах проигрывает все сражения, кроме последнего…
        Уитворт уже давно понимал всю опасность для своей страны новых взглядов Павла и решил во что бы то ни стало предотвратить грядущую беду. Он был убежден, что Англия обязательно должна сохранить союз с Россией — однако нет никакой необходимости при этом нянчиться с коронованным безумцем…
        Кстати, о коронованных безумцах. Самое смешное, что тот человек, которому в конечном счете были адресованы все донесения посланника Уитворта, то есть король Англии Георг III, тоже был не в себе! Впервые признаки душевной болезни у Георга III обнаружились еще в 1788 году. Больного короля поместили в Вифлеемскую психиатрическую больницу, известную как Бедлам, где он достаточно быстро поправился, но болезнь возвращалась к нему. Так что государи России и Англии вполне стоили друг друга!
        Но вернемся из Бедлама в Петербург.
        Очень может быть, что идея свержения Павла исходила первоначально именно от Уитворта, поддерживаемого Ольгой Александровной, потому что она по-прежнему пылко любила Уитворта, и всякий, кто становился поперек дороги обожаемому человеку, превращался в заклятого врага этой темпераментной особы.
        В круг заговорщиков были вовлечены и ее братья, и их друзья — вплоть до Панина, вплоть до фон дер Палена, вплоть до самого цесаревича Александра.
        Ольга Александровна ринулась в комплот, как в модный вальс, который был, увы, запрещен Павлом, поскольку император счел этот танец неприличным. К счастью, фаворитка Павла, Анна Лопухина-Гагарина, очень любила танцевать и упросила отменить запрет. И вот красавица Ольга с равным наслаждением кружилась в вихре вальса на балах, а ночью либо делила ложе с Уитвортом, либо, переодевшись нищенкой или бородатым мужиком, отправлялась в дом фон дер Палена, проникала туда через потайную дверь и подробно рассказывала военному губернатору о настроениях в обществе. Заговорщики должны были быть вполне убеждены, что мнение света будет на стороне Александра Павловича, даже если за ним и будет влачиться тень не просто цареубийцы, но и отцеубийцы. Об этих настроениях Ольга разузнавала на балах, ни единого из коих не пропускала, а также на ужинах, которые беспрестанно устраивала в своем особняке, приглашая на них огромное количество народу. Кроме того, на ней же лежала такая деликатная задача, как подкуп английским золотом некоторых близких к Павлу лиц. Скажем, только на то, чтобы сделать Кутайсова снисходительным к
Зубову и просить у него протекции для бывшего фаворита, было истрачено двести тысяч золотых червонцев!
        Иных сторонников вербовать приходилось более деликатными методами. Так, Осип де Рибас[45 - Хосе де Рибас (1749 -1800) — испанец, с 1772 г. состоявший на русской службе. Участник штурма Измаила.], адмирал и строитель порта и города Одессы, был вовлечен в число участников комплота исключительно женскими чарами Ольги Александровны. Она откровенно соблазнила Осипа Михайловича, и этот великий соблазнитель поверил ее обещаниям развестись с мужем и выйти за него замуж в случае удачи предприятия! Впрочем, смерть освободила де Рибаса от государственного преступления (говорили, ему было подано по ошибке не то лекарство!), а Ольгу Александровну избавила от обещания, сдерживать которое она, впрочем, и не намеревалась.
        Очень может быть, что смерть де Рибаса отнюдь не была следствием врачебного недосмотра. Адмирал вновь был обласкан императором, но он к этому времени слишком много знал о готовящемся заговоре и стал опасен… Не удивительно ли также, что «не то лекарство» было подано де Рибасу именно после того, как он воротился с одного из знаменитых ужинов в особняке на Английской набережной?..
        Но кто осмелился бы заподозрить или обвинить в чем-то Ольгу Александровну? Эта тридцатипятилетняя красавица в чем-то (там, где речь не шла о ее всепоглощающей страсти к Уитворту) еще оставалась маленькой беззаботной девочкой, уверенной, что жизнь — не более чем веселая игра, а умереть — все равно что выйти из одной комнаты в другую.
        Ольга Александровна обожала всяческие маскарады, и хотя ее явление в особняк Палена в образе нищенки (тем паче — бородатого мужика в нагольном тулупе и валенках!), напротив, привлекало к ней внимание тайной полиции, она не прекращала рядиться. Тем паче что все доносы на нее опять-таки стекались к Палену!
        Тем временем росло озлобление императора против Англии и ее непосредственного представителя — лорда Уитворта.
        Возможно, посол английского двора стал бы не только вдохновителем, но и непосредственным участником заговора, однако последовавший вскоре приказ о его высылке не оставил свободы для маневра.
        Покинуть Россию ему было предписано незамедлительно!
        Уитворт умолял оставить хотя бы секретаря посольства, чтобы избежать полного разрыва. Отказ! Британская миссия была выслана почти по этапу. Самого Уитворта вывезли под охраной полиции и заставили долго ждать доставки его паспорта на заставе — Ростопчин тянул с разрешением на выезд сколько мог.
        Вскоре за лордом Джорджем уехала из России и его возлюбленная. Но маховик заговора уже начал раскачиваться, и отсутствие или присутствие этой пары более не влияло на ход дела. Теперь комплот опирался не на них и не на английские деньги. Зубовы были достаточно богаты, а ряды заговорщиков окрепли. Переворот 11 марта, свершившийся в отсутствие Уитворта и Ольги Жеребцовой, ясно доказал это.
        Ольга Александровна пребывала в это время в Берлине.
        В разговоре, состоявшемся 10 марта, кто-то из немецких знакомых спросил ее, верно ли, что император Павел намерен воевать с Англией? Неужели правда, что в России вовсю идут приготовления к этой кампании?
        - Нет, неверно, сударь, — покачала головой Ольга.
        - Но позвольте, разве император Павел… — начал было возражать ее собеседник.
        - Император Павел… крепко умер! — засмеялась Ольга.
        - Вы шутите? Когда он умер?..
        - Завтра! — ответила Жеребцова.
        Мало кто поверил салонной болтовне! А еще через день в Париж пришла весть об убийстве императора Павла I в Михайловском замке, который тот считал своей крепостью. Итак, в России свершился очередной дворцовый переворот…
        Но успех или неуспех заговора, судьба братьев, друзей, вообще судьба России более ничуть не волновали одну из вдохновительниц заговора.
        Да что там! Ее теперь не озаботила бы даже какая-нибудь чума!
        Случилось нечто, что в ее глазах было гораздо страшнее и чумы, и конца света.
        Лорд Уитворт женился. Женился на другой…

* * *
        О том, что ее возлюбленный давно имеет виды на леди Арабеллу Дорсет, не знала только Ольга Александровна. И когда она ощущала нечто неладное в увлеченности Уитворта работой, то была совершенно права. Сэр Джордж прилагал все старания, чтобы отличиться по службе не только и не столько из патриотизма, сколько из желания получить пэрство. Именно звание пэра сделало бы его желанным женихом в этой семье, родоначальник которой прибыл в Англию вместе с Вильгельмом Завоевателем и в которой всегда были маркизы, графы и герцоги. Впрочем, для леди Арабеллы, которая могла блистать родословной, титулами, но отнюдь не красотой, соблазнительней Уитворта не было никого на свете!
        И в конце концов ей повезло… что стало для Ольги Александровны почти смертельным ударом.
        Веселая игра с жизнью закончилась мгновенно. Право, сама смерть не произвела бы на Ольгу такого страшного впечатления! Она не могла поверить в случившееся. Самым случайным знакомым она рассказывала историю своей великой любви, не стеснялась посторонних — только для того, чтобы ей сказали: этого не может быть, человек, которого так любят, не мог предать, все это неправда, Уитворт вовсе не женился, а ждет вашего приезда!
        Эти надежды были смешны, конечно. Над Ольгой и смеялись. Считали, что она либо крайне безнравственна, либо повредилась умом. Право, теперь именно ее можно было бы назвать «от любви сумасшедшей», как некогда называли бедняжку графиню Толстую… Между прочим, она тоже скиталась где-то по Европе в тщетной надежде отвлечься, позабыть лорда Джорджа!
        Ольга же Александровна не хотела его забывать. Вместо этого она выкинула из головы всякие воспоминания о своей семье, оставшейся в России, о муже, который всегда готов был принять заблудшую овечку в свои снисходительные объятия. Но «овечке» это и даром не нужно было. Она не вернулась домой, а принялась пытаться вернуть Уитворта любыми средствами. Сначала она писала ему — то заклинала, то проклинала, — затем начала строчить письма леди Арабелле.
        Да, семейная жизнь благородного лорда начиналась более чем хлопотно! Но он был не из тех мужчин, которым ведомо чувство жалости. Уитворт, с истинно британским высокомерием, сделал вид, что ровно ничего не происходит. «Если я не буду обращать внимания на эту особу, она рано или поздно успокоится и отвяжется от меня!» Ольга для него была уже прошлым, а прошлое следует забывать.
        Однако это прошлое забываться никак не хотело, особа нипочем не желала успокаиваться.
        Более того! Она приехала в Англию. Приехала в последней надежде что-то изменить… но напрасно! Лорд Джордж и леди Арабелла накануне отбыли в Париж, куда Уитворт был назначен послом.
        Ольга заметалась, не зная, что делать. Мчаться в Париж? Но за последнее время пыл первого горя уже несколько остыл, и она начала размышлять: лорд Джордж сейчас озлоблен против нее, раздражен необдуманными, истеричными письмами. Надо дать время успокоиться теперь уже ему. Пожить в Англии, повертеться в здешнем высшем свете, набраться слухов о том, что, собственно, из себя представляет эта самая леди Арабелла… Уродина и дура, само собой разумеется, а все же хорошо бы разузнать о ней как можно больше!
        Ольга Александровна прекрасно знала, что сплетни лучше всего собирать в свете. Однако не войдешь ведь просто так в чужую гостиную и не явишься на бал! Это в Петербурге для нее везде «был готов и стол, и дом». В Лондоне нужны были рекомендации. Ольга попыталась обратиться за ними к знакомым англичанам, потом к соотечественникам, однако все избегали брать на себя любую ответственность. Кто ускользал от ее просьб более или менее любезно, кто отказывал впрямую, однако результат был один — то есть вообще никакой.
        Тогда Ольга Александровна воззвала о помощи к послу России Семену Воронцову. Однако она не знала, что у Семена Романовича о госпоже Жеребцовой давно уже, еще до ее приезда в Лондон, сложилось свое мнение, и это было мнение самое для нее неблагоприятное! Своему брату Воронцов писал:
        «Все письма, приходящие из Берлина, и рассказы путешественников наполнили Лондон толками про неблагопристойную экстравагантность этой безумной. Тут не понимают, каким образом женщина с известным общественным положением, замужем, мать семейства, может до такой степени забыться, чтобы признаться, что она жила в незаконной связи и что она в отчаянии от невозможности продолжать прежние отношения с любовником, так как он женился…»
        Ах господи боже ты мой! Какая высочайшая нравственность! Если бы сие письмо каким-то образом попало в руки Ольге Александровне, она, конечно, вволю повеселилась бы, что эти ханжеские причитания исходят от человека, чья сестра была вульгарнейшей из самых вульгарных шлюх на свете: Елизавета Романовна Воронцова — некогда любовница императора Петра III…
        А впрочем, Ольге было не до веселья: она получила официальный ответ от русского посланника. Воронцов писал:
        «Я имею непременное правило, которое не могу нарушить, а именно: представлять здесь, у двора, только тех особ, принадлежащих России, кои мне привозят рекомендательные письма от нашего министерства».
        Коротко, ясно и очень оскорбительно!
        Однако все эти добропорядочные господа просто не знали, с кем имеют дело. Чем больше препятствий встречалось на пути Ольги Александровны, тем больше она оживлялась. Все эти оскорбления имели два положительных свойства: во-первых, она начала — от злости! — забывать предателя Уитворта, а во-вторых, захотела восторжествовать над людьми, которые ее презирали. Причем восторжествовать так, чтобы уже никто из них не мог бросить в ее огород никакого камушка.
        Для этого, однако, надо было обрести такой «огород», который находился бы достаточно высоко и далеко.
        Она пораскинула умом и сочла, что принц Уэльский, наследник английского престола, может быть самым что ни на есть подходящим «огородником».
        Воистину, для этой поразительной женщины ничто не было слишком. Она только что приложила руку к уничтожению русского императора — ей ли церемониться с каким-то там английским принцем?! С королем, конечно, это выглядело бы куда эффектнее, однако правивший в то время в Англии Георг III был очень уж одиозным персонажем!
        Стиль его правления был жестким и агрессивным, вдобавок ко всему это его психическое расстройство. Приступы болезни то и дело возобновлялись. Однако беда в том, что наследник престола был существом не больно-то надежным. О нет, он не унаследовал припадков слабоумия, однако… однако не зря носил в обществе прозвище Принни. Учитывая, что слово «prince» означает по-английски также и князь, то Принни — это что-то вроде русского пренебрежительного Князек, Князечек.
        Принни доставлял папеньке массу беспокойства по причине мотовства и расточительности. 60 тысяч фунтов стерлингов годового содержания ему было явно недостаточно, и он все время залезал в долги, которые парламент, коллективно стиснув зубы, все же постановлял выплатить — с большим или меньшим единодушием. Кроме того, Принни дружил именно с теми людьми, которые были особенно недовольны правлением Георга III. Особыми способностями Принни тоже не блистал: состоя в военной службе, смог дослужиться только до полковника, в то время как его младшие братья достигли высоких степеней. Время его проходило в кутежах, азартных играх и любовных похождениях. Еще в 1785 году, в возрасте 23 лет, он познакомился с очаровательной вдовой Мэри Фицгерберт. Мало что вдова — она была католичкой! Принни тайно обвенчался с ней, совершенно уверенный, что отец и парламент, поставленные перед фактом, признают брак и сделают крошку Мэри принцессой. Однако невежество вообще и незнание законов в частности сыграли с Принни плохую шутку! Этот брак — как в силу акта о престолонаследии, не допускавшего к английскому трону католиков,
так и в силу королевского указа от 1772 года, запрещавшего членам королевской семьи вступление в брак без разрешения короля, — считался незаконным.
        Принни, который привык получать все, что хочет, устроил скандал и отказался разводиться с Мэри. Однако он очень удачно наделал долгов — так себе, всего лишь на 680 тысяч фунтов, то есть на сумму, более чем в одиннадцать раз превышающую его годовое содержание! И парламент уперся: долгов принца не платить! А что делать? Да ничего, пусть идет в долговую тюрьму. Не хочет? Неудобно сие для члена королевской фамилии? А жениться на ком ни попадя — удобно?! Вот так, Принни: либо мы платим твои долги и ты разводишься с Мэри, либо… придется означенной Мэри носить тебе передачи в тюрьму!
        В тюрьму Принни не хотелось. Он с тяжким вздохом расстался с Мэри и — это было второе непременное условие парламента — в 1795 году женился на своей кузине Каролине, принцессе Брауншвейгской.
        Правда, никакого удовольствия от брака он не испытал и спустя некоторое время, лишь только Каролина родила дочь, развелся с женой. И вот уже который год он вел рассеянную жизнь богатого бездельника, вступая в беспорядочные связи и проматывая немалые деньги.
        Любимым местом времяпрепровождения Принни и толпы его великосветских приятелей — совершенно таких же беспечных богатых мотов — являлся Брайтон, знаменитый морской курорт. Это был как бы филиал Риджент-парка: здесь все катались верхом и красовались друг перед другом, порою удаляясь в купальни.
        Все там знали друг друга наперечет, и одни и те же лица, перекочевавшие из Лондона в Брайтон, порядком приелись Принни. Но вот в один из дней он обратил внимание на особу, ранее им не виданную. Это была дама не первой молодости, однако красивая и яркая настолько, что всякий мужской взгляд невольно приковывался к ней, обходя более молоденькие и свеженькие лица. Было в ней нечто необузданное, почти дикое… и при этом поразительным казалось мастерство, с которым она сидела верхом. Даже в Англии, стране амазонок, ее посадка и ловкость изумляли. Где было знать Принни и другим господам, с восхищением взиравшим на прелестную амазонку, что мастерству наездницы она училась отнюдь не на приглаженных английских лужайках, а в полях и лесах России, привыкнув объезжать аргамаков из лучших конюшен страны!
        Излишне объяснять, что амазонка сия была наша знакомая Ольга Александровна Жеребцова.
        Разумеется, она знала, что скандальная слава ненадолго отстанет от нее, и если сегодня принц Уэльский еще не знал, кто сия поразившая его дама, то на другой же день будет знать это. И она решила сыграть именно на своей испорченной репутации, выставив свои недостатки как достоинства. Сегодня она поразила воображение принца мастерством выездки, а завтра… О, завтрашний день надолго остался в воспоминаниях купальщиков!
        Надо сказать, что в те ханжеские времена купальни на морском берегу были раздельные — мужские и женские. И купальщики входили в воду, одетые с ног до головы. Мужчины надевали полосатые трико, делавшие их похожими на зебр и оставлявшие открытыми лишь руки и ноги ниже колен, ну а дамы, увы, закутывались, словно боялись простудиться. Некоторые особы купались даже в шляпах!
        Ни о каком плавании среди дам тогда, конечно, и речи идти не могло. Весь этот цветник колыхался на мелководье, в то время как мужчины наслаждались волнами в заливе. Вообразите же, насколько скандализовано было дамское общество, когда одна из этих пестрых курочек вдруг решилась выплыть за пределы купальни и приблизиться к пловцам! Конечно, она не рассчитала своих сил, а может быть, ей свело ногу судорогой, потому что дама вдруг подняла крик и принялась тонуть.
        Но ей повезло! Ведь именно в это время свое мастерство приятелям демонстрировал Принни!
        Между прочим, следует сказать без всяких издевок: он был замечательный спортсмен и пловец отменный. Доплыть до тонущей дамы и вынести ее на берег для него было раз плюнуть.
        Однако ситуация возникла непростая: заплыть со спасенной в дамскую купальню принц — мужчина! — не мог. Но и доставить бесчувственную даму в мужскую купальню не мог тоже. Тут Принни доказал, что его зря считают недоумком: он выплыл на берег в нейтральной зоне и вынес туда мокрую особу.
        И здесь его ожидало несколько приятных открытий! Во-первых, Принни чуть ли не впервые в жизни увидел ненакрашенную женщину. Во-вторых, мокрые распущенные волосы дамы поразили его своей красотой. В-третьих, вместо нагромождения одежд на ней было только мужское трико и коротенькая рубашка, и все это теперь намокло и обвило ее стройное, изящное тело так, что не требовалось пылкого воображения, чтобы дорисовать картину!
        Правда, было что делать рукам, и Принни, надо честно признать, дал им некоторую волю…
        Неведомо, на ощупь или визуально узнал он в русалке ту самую амазонку, которая поразила его воображение вчера, однако все же узнал — и не пожелал с ней более расставаться.
        Никакие слухи о безнравственности русской красавицы его более не волновали. Ольга Жеребцова стала некоронованной королевой если не Букингемского дворца, то придворного общества. Откровенная, пылкая любовь наследника престола отчасти излечила раны, нанесенные ее сердцу изменой лорда Уитворта. Однако у нее хватило благородства не настраивать своего нового любовника против прежнего. А может быть, она таким образом демонстрировала свое полное безразличие к прошлому?..
        Так или иначе, Ольга Александровна оставалась в Англии до 1810 года. За это время у нее родился сын, которого называли то Джордж, то Георг, то на русский лад — Егором. Однако жизнь его матери и отца трудно было назвать безоблачной: Принни, после того как он увенчал список побед Ольги Александровны, начал казаться ей невероятно скучным. Поэтому она почти с облегчением уступила требованиям парламентских лордов, заклинавших Принни образумиться и остепениться. Дело в том, что душевная болезнь возвращалась к королю в 1801, в 1804 и в 1810 годах, вскоре после празднования пятидесятилетия его царствования. Регентом был назначен его сын, принц Уэльский Георг. Именно после этого ему предложили вновь воссоединиться с женой, Каролиной Браунгшвейгской, и расстаться со всеми своими любовницами. Хотя бы на время!
        Ольга Александровна, вернувшая себе душевное равновесие и немало поправившая денежные обстоятельства, воспользовалась случаем — и покинула Англию по первому требованию.
        Покинула Англию и вернулась в Россию…
        Здесь многое невозвратно изменилось!
        От некогда большой семьи Зубовых никого, кроме нее, не осталось. Ее братья и друзья так и не дождались благодарности от императора Александра за то, что помогли ему взойти на престол. Совсем наоборот! Александр не скрывал неприязни к ним!
        Платон Зубов уехал за границу и попытался поздней женитьбой на миловидной польке утешиться и найти утраченное душевное равновесие. Однако вскоре скончался — в безвестности.
        Николай Зубов умер спустя семь месяцев после государственного переворота, Валерьян — через два года. Поговаривали, что кончина их не обошлась без яда.
        Через несколько месяцев после восшествия на престол, незадолго до коронации, Александр отнял у Никиты Панина портфель министра иностранных дел. Ему было предписано навсегда отказаться от государственной деятельности и никогда не появляться не только в столице, но даже поблизости от тех мест, где окажется русский император.
        До самой смерти в 1826 году (он пережил Александра на несколько недель) граф Петр Андреевич фон дер Пален, высланный из столицы, не покидал своего курляндского имения, где он аккуратно в каждую годовщину 11 марта напивался допьяна и крепко спал до следующего утра — годовщины начала нового царствования, в жертву которому он принес свою блестящую карьеру и саму жизнь.
        Дети Ольги Александровны, оставшиеся на родине, давно обзавелись своими семьями. Она посвятила себя воспитанию сына, которого называли не Егором Жеребцовым, а Егором Нордом.
        Теперь Ольга Александровна не столько участвовала в жизни, сколько наблюдала за ней. Она пережила и сына Александра, погибшего при Бородине, и забытого мужа, и незабытого своего Джорджа Уитворта, и забавника Принни… Воспоминания о них и о том времени, когда она звалась «от любви сумасшедшей», оставались ее единственным развлечением до 1 марта 1849 года. А потом…
        Потом разрозненные слухи о ее жизни стали загадочным преданием об одной из авантюристок былых времен.
        Сердечко мое (Анна Монс)
        «Мать честная, ну и дуры ж вы, бабы! А влюбленные бабы — дуры втрое!»
        Алексашка Меншиков сгреб себя ладонью за нос и сделал вид, будто чихает. Нельзя было допустить, чтоб Петруша, сиречь государь Петр Алексеевич, увидел выражение его лица. Изумление мешалось в чертах Алексашки с преехиднейшей насмешкою, а сего Петруша не простил бы даже вернейшему и первейшему другу. Поэтому Алексашка нарочно чихал и даже принялся сморкаться, еще более надежно упрятав свою плутовскую физиономию в огромный батистовый платок, который долгое время пребывал за обшлагом его рукава девственно-нетронутым, но при этом он продолжал наблюдать за каждым движением Петра.
        Тот по-прежнему стоял неподвижно, уставясь на мертвое тело, распростертое на мокром песке у его ног.
        Тело сие принадлежало саксонскому посланнику Кенигсеку. Он входил в свиту русского царя, сопровождал его при осаде Шлиссельбурга.[46 - Дело происходило в 1703 году.] Рискованное дело, конечно, все же боевые действия, а ну как залетит какое-никакое шальное ядро с противной стороны, быть тогда беде!..
        Ядро не залетело, а беда приключилась-таки: однажды, проходя по узенькому мостику, переброшенному через неширокий ручей, Кенигсек оступился, упал в воду — и утонул. Утонул в ручье, где и воробью-то по колено! Сломал при падении шею, вот почему так вышло.
        Конечно, ничего радостного в том, что на твоих глазах гибнет человек, быть не могло. Однако Петр после первой растерянности мигом пришел в себя и приказал обшарить карманы посланника. Последнее время у него возникали смутные подозрения, что Кенигсек заодно кормится и со шведского стола, а потому нарочно препятствует переписке самого Петра и короля Польского, курфюрста Саксонского Августа. Петр надеялся найти в карманах утонувшего какие-то секретные письма… и нашел-таки их. Однако ни к королю Августу, ни к заносчивым шведам эти письма не имели никакого отношения, поскольку были писаны не кем иным, как… Анной Монс, любовницей самого царя Петра, и писаны к Кенигсеку!
        Вдобавок в кармане находилась ее миниатюра, усыпанная драгоценностями, и вот именно при взгляде на это тщательно вырисованное красивое, свеженькое, хотя, может быть, и чуточку жестковатое лицо Алексашка едва сдержал так и рвущиеся с языка слова: «Ну и дуры же вы, бабы! А уж влюбленные бабы — дуры втрое! Кого ж ты на кого поменяла, Аннушка? И какого, скажи на милость, тебе надобно было рожна?!»

* * *
        Алексашка знал Анну Монс давно — еще до той поры, как она стала принадлежать русскому царю. Очаровательная, в меру сдобная, в меру стройная, светловолосая и голубоглазая, с такими упругими грудями, что они то и дело выскакивали из лифа, будто смеялись над корсетом, с пухлым розовым ротиком, словно созданным для поцелуев, она только на первый, наивный взгляд казалась воплощением невинности и неискушенности. Петр — да, он был наивен и простодушен, даром что с юных лет успел перепробовать великое множество баб и девок. Такое множество, что Вильбуа, лейб-медик юного государя, отзывался о нем чуть ли не с ужасом:
        - В теле его величества сидит, должно быть, целый легион бесов сладострастия!
        Познать женщин он успел превеликое множество, а вот узнать их так и не смог. За недосугом.
        Петр быстро вспыхивал — и моментально остывал. Завалив (вот именно так: общепринятое выражение «затащить в постель» здесь совершенно неуместно, ибо до постели он частенько и дойти-то не мог, одолеваемый неодолимым зудом в чреслах, а потому мгновенно «применялся к местности», как выражаются люди военные) — итак, завалив очередную служанку либо родовитую даму, прачку либо бюргершу, скотницу либо купчиху, попадью либо пасторскую дочь, соотечественницу либо иноземку — без разницы! — молодой царь через час уже не помнил ее лица, ну а об имени просто не успевал осведомиться. Где уж тут задумываться о чувствиях! Однако Анна Монс с первого взгляда привела его в то состояние, кое обычно приписывают легендарной жене Лота.
        Алексашка в ту минуту оказался рядом. Он наблюдал, как вытаращились темные глаза, приоткрылся маленький — бабий, ей-богу! — ротик молодого государя, как встопорщились черные усики, делая лицо Петра похожим на морду мартовского кота, какое ошалелое выражение наблюдалось не только в этом лице, но и во всей высоченной, нескладной фигуре, и восхищенно думал, что пройдоха Лефорт, как всегда, оказался прав.
        Вот же зараза, а? Отлично понимает, на какой иноземный крючок можно зацепить крепче всего молодого русского царя, чтобы держать его при себе, словно глупого леща в садке. Одежда диковинного покроя, легкая, удобная, красивая и многоцветная, не стесняющая движений в отличие от тяжелых боярских, тем паче царских традиционных русских одеяний, это само собой. Голые, бритые подбородки и дивной красоты, огромные, словно разноцветные сугробы, парики, завитые мелкими и крупными кудрями, — конечно! Веселое, приветливое обхождение, бочки, нет — реки, даже моря хмельного, веселого вина и затейливо, не по-русски приготовленная еда — разумеется! Танцы, напоминающие брачные пляски веселых, ярких, беззаботных птиц, — о да! Роскошь обстановки и убранства домов — не грубые сундуки и лавки, а легонькие табуреты на гнутых ножках, легкомысленные ложа, кокетливые складки полупрозрачных занавесей… Но самое главное — женская красота. Чужая, другая — не русская, не тяжеловесная, не пышная, не спрятанная за румянами да белилами, не завешанная стыдливо фатой, не прикрытая широким рукавом. Красота откровенного смеха, и
блеска распутных глаз, и голых плеч, выглядывающих из пышного платья, так что очаровательница в пене шелковых оборок чудится истинной Венерой, вот только что, вот сейчас вышедшей из морской пены, созданием коей она являлась…
        Ну и, конечно, это должна быть красота отнюдь не пустая, а обладающая умом, хитростью и, главное, умением мгновенно подстроиться под настроение мужчины — пусть даже такого русского медведя, каким однажды ввалился русский царь в тихие, совершенно немецкие улочки и переулочки Кукуй-городка, чтобы навеки плениться этим чистеньким пряничным благолепием. Точно так же, как Немецкая слобода сделалась для него олицетворением далекой, чужестранной, богатой, разумной и успешной жизни, так и Анна Монс сделалась олицетворением женской красоты. А еще — чем-то вроде сахарной куколки, отпробовать которую он жаждал, словно дитя малое, неразумное…
        Однако Алексашка ошибался, думая, что это Лефорт решил подсунуть Анхен царю в качестве приманки и зацепки. Все было совсем не так! Эта шалая и в то же время рассудительная мысль принадлежала самой Анхен.
        Вот так все и всегда ошибались на ее счет, начиная с родителей. И папенька, виноторговец Иоганн Монс, и матушка, и старшие дети (Анна была в семье младшей, за нею следовал лишь братец Виллим) были убеждены, что весь ум достался сестре Модесте. А вот Анхен получила в награду от небес лишь прелесть, очарование, красоту, коими, конечно, надо будет со временем распорядиться с толком, как капиталом.
        Знала Анхен, что такое в понимании ее родителей — «распорядиться с толком»! Выдать ее замуж «за хорошего человека». Но, main lieber Gott,[47 - Бог ты мой (нем.).] какая тоска охватывала ее при этих словах — «хороший человек»! Вот сестрицу Модесту — со всем ее умом — выдали за поручика Теодора Балка. И что? Велено Модесте дома сидеть, высиживать Теодору малых деток, одного за другим, а при этом мыть да чистить до зеркального блеска маленький хорошенький домик, чтобы царила в нем та же пряничная, сахарная чистота, что и в домах прочих кукуйцев. О нет, ничего против этой чистоты Анхен не имела. Однако наводить ее своими руками она не собиралась. Это должны были делать за нее другие! А ей надлежало только холить и лелеять свою чудную красоту — ну и выставлять ее на обозрение жадных взоров мужчин.
        Богатых и знатных мужчин, само собой разумеется.
        Самым богатым и знатным среди всех кукуйцев слыл Франц Лефорт. Он был родом из Женевы, однако не унаследовал от отца страсти к оседлой и добропорядочной жизни, общался с иноземцами, мотался по Европе. Иоганн Монс любил приватно вспоминать о том времени, когда этот двадцатилетний искатель приключений в 1676 году приехал в Москву среди прочих иноземных офицеров, но в Немецкой слободе, подобно своим сослуживцам, не засиделся, а стал своим человеком среди русских. Они ему очень нравились, эти русские. Нравились своим чистосердечием и отвагой, а также простодушной хитростью: были уверены, что умнее всех в целом мире, но об этом самом мире знать ничего не знали. И не больно-то хотели знать! Лефорт имел сердце отважное и благородное, а потому был искренне признателен стране, в которой сделал блестящую карьеру. Он был отличным воином, участвовал во всех кампаниях тех лет, зарекомендовал себя абсолютно бесстрашным человеком, который владел всяким оружием и, к слову сказать, стрелял из лука с непостижимой ловкостью, даже лучше, чем татары! Близкий ко двору военачальник Патрик Гордон, на родственнице
которого женился Лефорт, делал ему самые хорошие рекомендации и помогал сводить нужные знакомства. С равным прилежанием служил Лефорт сначала Алексею Михайловичу, затем Федору Алексеевичу, беспрекословно состоял под началом любовника царевны Софьи, князя Василия Васильевича Голицына, ну а когда Софьина звезда закатилась, с охотой присягнул молодому государю Петру Алексеевичу. Более того! Когда еще в 1689 году Петр бежал вместе с матерью, сестрой и молодой женой от мятежных стрельцов из Преображенского в Троицу, именно полковник Лефорт первым привел своих солдат, чтобы защищать молодого царя. Государь при этом изволил вспомнить: Лефорт был представлен ему еще несколько лет назад, когда Петру едва десять годков сравнялось. Вскоре полковника произвели в генералы, царь не гнушался называть его своим другом. Лефорт был со всеми на короткой ноге, знал великое множество людей, в его доме на берегу Яузы с равным удовольствием толклись иностранные дипломаты и русские бояре, которые, в голос хая иноземцев, от коих, как это всем издавна известно, проистекают все беды России, в то же время, пусть и украдкой,
тянулись к яркости и видимой беззаботности жизни этих самых иноземцев.
        - О, Франц далеко пойдет! — качал головой Иоганн Монс, а однажды Анхен услышала, как он с искренней досадой сказал жене: — Какая жалость, что в ту пору, когда Франц искал себе супругу, наша Модеста была еще ребенком! Вот был бы для нее блестящий муж!
        Анхен только головой покачала, дивясь тому, что эти мужчины, и прежде всего ее отец, ровно ничего не понимают в жизни. Франц Лефорт — блестящий мужчина, это да. Но как муж он оставляет желать лучшего. Жену свою, красавицу Елизавету, как завез несколько лет назад в Киев, где тогда служил, так там и оставил. А сам живет холостяком, и уж юбок-то женских кружится вокруг него!.. По слухам, он очень щедр со своими любовницами, настолько щедр, что дамы даже не возражают, когда Франц делится ими со своими приятелями. Потому что приятели эти не абы кто, не мушкетеры какие-нибудь с пустым карманом, а приближенные ко двору люди и даже сам царь! Вот совсем недавно Франц представил ему Флору, дочку ювелира Боттихера. Эта маленькая, словно мышка, черненькая, словно мушка, распутница недолгое время развлекала Лефорта в постели, но стоило ему почуять тоску, охватившую сердечного друга Петера после того, как его чуть ли не силком женили на нелюбимой, хоть и родовитой красавице Евдокии Лопухиной, — и Лефорт с дорогой душой презентовал Боттихершу Петру. Какое-то время царь с ней забавлялся, но потом дал отставку,
ибо такое впечатление, что он вообще не умел привязаться к женщине надолго. Однако расположение его к Лефорту с тех пор возросло в несчетное число раз. Трубку свою подарить или вином щедро попотчевать — это всякий может, а вот отдать другу свою женщину — на это способен только истинный, бескорыстный, задушевный друг!
        С тех пор Петр просто-таки дневал и ночевал в доме Лефорта, отделанном на французский лад с изяществом и роскошью, к которой Франц Яковлевич (так его называли на русский манер) имел врожденную склонность. А поскольку государь, любивший мешать дело с бездельем, являлся не один, а в «тесной компании» (достигавшей иной раз 200 -300 человек), то явилась необходимость расширить дом Лефорта. К нему начали делать обширный пристрой, и государь не жалел подарков и денег для украшения нового жилья своего друга.
        Ах, с какой тоской смотрела Анхен на это строительство, на веселье, которое по-прежнему вспыхивало в старом доме, на шумные кавалькады, сопровождавшие царя! Вот где ей место! Вот где она сможет «распорядиться с толком» своей красотой! Но при всей смелости своих мыслей в поступках Анхен была весьма робка. Не подойдешь же, не скажешь Францу Лефорту, что она хочет сделаться его любовницей, дабы через некоторое время он подарил ее русскому царю, улучив время, когда у того настанет очередная тяжелая минута!
        Анхен только и могла, что за делом и без дела слоняться вокруг Лефортова дворца и стараться попасться на глаза хозяину. Однако вышло так, что она попалась на глаза совсем другому человеку.
        Как-то раз ей не спалось. Разве заснешь, когда на весь Кукуй разносится превеселая музыка, доносившаяся из окон дворца на берегу Яузы?
        Анхен знала, что красивейшие дамы и девицы слободы бывают приглашены к Лефорту и вовсю пляшут там с русскими кавалерами. Но Иоганн Монс считал, что его дочь еще слишком молода, чтобы бывать в обществе холостых веселых мужчин без родительского присмотра. Но вышло так, что именно в это время он занемог, жена неотступно сидела при нем, а дочь Модеста, женщина замужняя, а потому вполне могущая выступить дуэньей при Анхен, была снова беременна и с ужасом думала о пирушках и балах, потому что ее тошнило от всего на свете, а уж от запаха еды или табака — само собой разумеется.
        Наконец Анхен больше невмоготу сделалось сидеть взаперти. Она надела юбку поверх рубашки, накинула на плечи платок, потом выскользнула из своей комнаты, прокралась босиком в пустовавшую комнату, где обычно селили гостей и которая выходила не на улицу, а в сад. Одной рукой держа башмаки, другой она отворила окошко и ловко выбралась вон. Обулась, потуже завязала платок на груди — и бесшумно полетела по проулкам к Яузе, чтобы хоть одним глазком поглядеть на веселье. Она только-только подбежала к забору и начала выискивать щель пошире, чтобы прильнуть к ней глазами, как вдруг ее кто-то схватил в объятия с такой силой, что у Анхен дух занялся. Она почувствовала, что ее поднимают на руки и несут куда-то, а стоило ей попытаться крикнуть, как рот ее был закрыт горячими мужскими губами.
        Эти губы что-то такое делали с ее губами, и еще язык вмешался в дело, и Анхен наконец-то сообразила, что неизвестный мужчина целует ее. Как уже было сказано, девица Монс была весьма смела в мыслях, однако ничегошеньки не знала о том, что действительно происходит между мужчиной и женщиной. Происходило же нечто столь увлекательное и непостижимое, что Анхен мгновенно забылась и принялась с увлечением познавать это новое и неизведанное. Ее отрезвила только боль… но остановить мужчину, который занимался просвещением Анхен, было бы затруднительно. Пришлось подождать, пока он угомонится, и в процессе этого ожидания Анхен даже начала открывать для себя некоторые новые приятности. Наконец все завершилось к общему удовольствию, и мужчина сел рядом с распростертой Анхен.
        Сначала он бережно опустил ее задранный и смятый подол, прикрыв голые ноги. А потом принялся застегивать собственные штаны. Анхен втихомолку его разглядывала. То, что он молод и силен, она уже поняла на опыте, но в лунном свете было видно, что он еще и красив. Вдруг Анхен сообразила, что уже видела его прежде… О боже! Да ведь это ближний царский человек, его денщик и друг Меншиков, которого все звали просто Алексашкою! Завсегдатаем Лефорта он сделался еще раньше самого царя, Анхен не раз видела его в слободе, не раз встречала его жадный взгляд, не слишком, впрочем, обольщаясь на сей счет, ибо Алексашка совершенно так же смотрел на всех встреченных особ женского пола от десяти до шестидесяти лет.
        В эту минуту Меншиков почувствовал, что она на него смотрит, и повернул свою красивую голову в раскосмаченном, сбившемся парике.
        - Ну что ж, девка, вот ты и добегалась! — ухмыльнулся он, поправляя ярко-рыжие, круто завитые, самые что ни на есть модные накладные кудри. — Я тебя давно уж приметил, как ты тут шаришься. Не первый раз вижу тебя у этой ограды. Ну и скажи, за кем ты гоняешься? За красавчиком Карлушей? Или еще выше метишь?
        Красавчиком Карлушей звали денщика Лефорта, Карла Шпунта, по которому и впрямь тайно вздыхали все девицы Немецкой слободы. Однако Анхен была к нему равнодушна: по ее мнению, ничего, кроме глупых голубых глаз, соломенных ресниц и гренадерского роста, у него не было — ни веселья, ни обходительности. А главное, у него не было ума, ум же Анхен считала самым привлекательным мужским свойством. Вот Алексашка этим свойством обладал, причем ум у него был настолько проворный и проницательный, что Анхен сочла бессмысленным спорить. Однако и впрямую открывать свои планы не решилась. Ей никогда не стоило труда заплакать при надобности, ну а сейчас надобность была остра как никогда.
        - А что проку мне теперь метить куда-то? — проговорила самым слезливым голосом, на который только была способна. — Теперь мне одна дорога — в омут головой!
        Это совершенно русское выражение — «в омут головой», — услышанное Анхен не столь давно от какой-то русской поденщицы, трудившейся на птичнике Монсов, оказалось очень кстати.
        - Да ну, брось! — отозвался Алексашка с некоторым беспокойством в голосе. — Подумаешь, подгуляла девка! Ну и что? Впервой, что ли!
        - Сам знаешь, что так! — всхлипнула Анхен, и Алексашка ощутил некоторые угрызения совести.
        Что есть, то есть, впервой, это он сразу почувствовал, как только овладел этой девицею. Но отчего ж она тогда целовалась с ним, будто записная потаскушка? Отчего мурлыкала, словно разнежившаяся кошечка, когда он тискал ее за дерзкие груди и лапал за самые недозволенные местечки? Отчего не противилась, зараза, а только еще пуще распаляла его своими томными стонами? Вот он и не сдержался, вот и распечатал ее… ну а теперь что?
        Окажись она одной из своих, русских, хоть крестьянка, хоть горожанка, хоть дворянская или боярская дочь, Алексашка хмыкнул бы, штаны подтянул — да только его и видели. А вот с этой кралею надо быть побережней. Петруша, государь, уж так лебезит с этими иноземцами, так силится выставить себя пред ними в наилучшем свете… Небось оплеухами и зашеинами не обойдешься, когда узнает об Алексашкиной провинности. Тут запросто кнута отведаешь — и не полюбовно, где-нибудь в конюшне, от своего же друга-приятеля, какого-нибудь гвардейского поручика, а быть Алексашке биту именно что на Кукуе, при общем обозрении. А то и на Поганую лужу потянут на расправу. Петруша — он же бешеный, с него станется…
        Ну и что теперь делать? Не жениться же на ней, на этой дурище, которая уже давно распаляла Алексашку мельканьем своих разлетающихся юбочек, ну а теперь, когда на ней и юбочек-то, почитай, не оказалось, разве мыслимо было удержаться от греха?!
        А может, как-нибудь вину свою загладить? Петруша, друг, который разиня рот смотрел на обычаи и свычаи иноземцев, сказывал, что у чужестранных курфюрстов да королей принято, распечатав знатную девицу, незамедлительно пристроить ее замуж за хорошего человека или отыскать ей богатого любовника. Оно конечно, Алексашка не король и не курфюрст, так ведь и девка не княжеского рода! А все же интересно бы знать, кого она тут высматривала, вот этакая… готовая на все?
        Он снова приступил к расспросам и добился наконец того, что Анхен стыдливо призналась в своей любви к господину Лефорту и в напрасных стараниях его обольстить.
        Алексашка едва со смеху не помер! Он внешне был весьма дружен с Францем Яковлевичем и охотно принимал от него подарочки, большие и маленькие, все с равным удовольствием, однако втихомолку ревновал к нему Петра, завидовал тому влиянию, которое Лефорт на царя имел, а пуще всего завидовал голове Лефорта, этой умнейшей голове, какую не приобрести Алексашке никогда, сколько бы деньжищ он ни уворовал на государевой службе (а дело сие шло весьма успешно), каким бы кудлатым и дерзко выкрашенным париком ни покрыл свою собственную голову. Алексашка был смышлен, не более того. Лефорт — умен. Вот в чем разница! Ну да где нам, со свиным-то рылом…
        И вдруг в смышленой Алексашкиной голове что-то такое забрезжило, какая-то мысль… Он мгновенно осмотрел ее, словно на ладони повертел так и этак, и даже прыснул от восторга, вообразив себе лицо Лефорта, когда он… Ну и кто тогда окажется со свиным рылом, а, Франц Яковлевич?
        Спустя несколько дней приключилось в Иноземной слободе печальное событие. Умер виноторговец Иоганн Монс. Грудная жаба, давившая его уже который месяц, задавила-таки, и дом Монсов оделся в траур. Из уважения к доброму соседу и старинному приятелю Лефорт тоже прекратил на какое-то время свои веселые дебоши и не приглашал гостей. Но нельзя скучать и грустить беспрестанно, и вот снова осветился огнями дом на берегу Яузы, и заиграла музыка, и суровое мужское общество вновь оказалось разбавленным милыми дамскими личиками, среди которых мелькнуло одно настолько чудное и свежее, что оно привлекло к себе великое множество скромных и нескромных взоров. Местных, кукуйцев, на сей раз в числе приглашенных не было, а потому некому оказалось возводить глаза к потолку и укоризненно качать головами в знак осуждения того, что дочка богобоязненного, приличного человека Иоганна Монса — каково ему оттуда, из райских высей, взирать на такое?! — так вскоре после его смерти сидит среди пьяных русских, и пьет с ними, как того требовал обычай, и пляшет, когда начинает играть музыка, высоко подбирая пышные юбки
темно-синего платья.
        Темно-синий цвет — это была последняя дань скромности, как бы тень того траура, в котором надлежало ходить Анхен, однако отчего-то этот почти мрачный цвет делал ее глаза куда ярче, а лицо — свежее, чем самый ярко-розовый на свете колер. Ну и корсет, понятное дело, был достаточно тесен, чтобы наливные груди Анхен норовили как можно чаще из него выскользнуть. И поэтому неудивительно, что Лефорт поглядывал на гостью все чаще, а порою высоко поднимал брови, как бы дивясь, откуда здесь взялась девица Монс.
        Он ее не приглашал. Кто-то ее привел тайно, зная, что Лефорт слишком галантен, ничего не станет выспрашивать и не будет возражать. Кто же это?
        Между делом, не переставая смеяться, есть, пить, танцевать и веселить гостей, Лефорт порасспросил слуг и выяснил, что Анхен привел Александр Данилович Меншиков.
        Алексашка.
        Лефорт поднял брови в очередной раз. Если Алексашка привел Анхен, стало быть, они коротко знакомы. Однако как объяснить то, что Алексашка весь вечер держался робким воздыхателем и лишь только поигрывал с Анхен своими беспутными глазами? И вид у него был пасмурный, словно у отвергнутого кавалера, и пил-то он бесконечно, причем не один, а все чаще норовил чокнуться с хозяином?
        От выпивки Франц Яковлевич никогда не отказывался, однако наконец он сообразил, что Алексашка пьет не просто так, а норовит его, Лефорта, напоить вусмерть! И ему это в конце концов удалось… Сия мысль была последним проблеском сознания, и более Лефорт уже ничего не помнил.
        …Он проснулся оттого, что по лицу ползал солнечный лучик. Полежал, унимая легкое головокружение. Благодарение богу, он никогда не страдал от похмелья, не мучился от того, что мутит и к горлу подкатывает отвращение к жизни. Сейчас головокружение минует и…
        Но стоило ему чуть шевельнуться, как голова пошла кружиться пуще прежнего. И вовсе не от количества выпитого. Напротив: хмель мигом выветрился, стоило Лефорту увидеть лежащую рядом с ним в постели женщину. Это была Анхен Монс.
        Она спала, и платье ее являло весьма живописное зрелище. Оно было смято, кое-где разорвано…
        Франц Яковлевич осторожно сполз с постели и выглянул из спальни, больше всего на свете желая сейчас испить водицы и намереваясь позвать слугу. Верный Карл обыкновенно сидел по утрам на ступеньках лестницы, карауля пробуждение господина, однако сейчас вместо Карла на ступеньках обнаружился совсем другой человек. Это был Алексашка Меншиков собственной персоной — в своем знаменитом рыжем парике.
        Заслышав шорох, он поднял на Франца Яковлевича яркие синие глаза, которые незамедлительно, словно по заказу, наполнились слезой, и укоризненно сказал:
        - Ах Франц, майн либер камарад Франц! Что ж ты отбил у меня девку-то, а? Цветик полевой! Я ее и пальцем тронуть опасался, а ты сразу юбки ей задрал! Ах, Франц, Франц… Следовало бы тебе за сие морду набить, однако не могу! Не поднимается рука драться с таким хорошим человеком! И уж коли такова сильна у тебя любовь к Аннушке, то забирай ты ее себе. Так и быть!
        С этими словами он утер слезы, уже готовые пролиться на его мятую-перемятую манишку, поднялся, бросил на Лефорта еще один, прощально-укоризненный взгляд — и, сбежав по лесенке, вышел в дверь, ведущую в сад.
        Какое-то время Лефорт тупо смотрел ему вслед, потом воротился в опочивальню и стал, разглядывая лежащую в его постели женщину.
        Ага. Вот так. Стало быть, это что получается? Он, дебошан и беспутник Лефорт, нынче ночью отбил у Алексашки возлюбленную девицу и лишил ее невинности (на подоле Анхен имелись темные пятна). Смятое и разорванное платье, спутанные волосы, наверное, тоже дело рук означенного дебошана Лефорта.
        Франц Яковлевич покачал головой. Ай да Алексашка! Ну надо же! С его-то свиным русским рылом попытался протиснуться в калашный ряд записных европейских интриганов! Все Алексашкины хитрости шиты толстыми белыми нитками. Про себя Лефорт знал, что мог выпить очень много и сохранить ясную голову, но уж если пьянел, то сразу, чохом, и ни на что галантное, тем более — приносить жертвы на алтарь Венере! — был совершенно не способен. То есть он мог поклясться на распятии, что невинности Анхен не лишал.
        Вопрос: зачем Алексашка подсунул ему в постель девицу Монс? Впрочем, вернее всего, девицей она перестала быть уже давно — и все с помощью того же Алексашки. Значит, фаворит царя Петра решил устроить судьбу своей собственной фаворитки? Похвально. Весьма похвально! Но при чем тут Лефорт? Отчего выбор пал именно на него? За что ему выпала такая честь? С дочерью виноторговца более пристало иметь дело денщику Карлу Шпунту, а не генералу Лефорту!
        Он распалял собственное негодование, а сам все внимательней рассматривал спящую Анхен. Все-таки редкостная красавица уродилась в семье виноторговца Монса! Ни сам Иоганн, ни его супруга даже и в былые времена (ведь Франц Яковлевич знал их уже десяток лет) не отличались красотой. Модеста, старшая дочь, — довольно унылая особа, белобрысая и долговязая. Таков же и ее брат Филимон. Правда, младший сын, Виллим, сейчас еще совсем мальчик, напоминает истинного Купидона. А уж Анхен… Да ведь она просто восхитительна! Отчего это Франц Яковлевич, великий жрец в храмах Бахуса и Венеры, никогда не смотрел на нее как на взрослую женщину, а видел в Анхен всего лишь милую девочку? Вот и проглядел ее превращение в истинную красавицу.
        Да пусть она будет хоть трижды дочерью виноторговца — такая красота сделала бы честь герцогине. Если ее приодеть и украсить драгоценностями, она будет выглядеть вполне подходящей подругой генералу государевой армии. Франц Яковлевич давно подумывал о том, чтобы завести постоянную любовницу. И по блядям надоело таскаться, и срамную болезнь, того и гляди, подцепишь. Отчего бы не приглядеться повнимательней к Анхен, коли уж так вышло? Может статься, он еще и поблагодарит проныру Алексашку?
        Лефорт усмехнулся и позвонил, вызвав заспавшегося Карла. Велел подать себе воды, напился, наконец сразу ощутив прилив новых сил. Потом снова прилег на кровать и начал «приглядываться» к красавице как мог, в том числе и на ощупь.
        Разумеется, он не знал и не мог знать, что был для Анхен всего лишь ступенькой на пути к более высокой и труднодостижимой цели.

* * *
        В конце августа 1698 года в Москву из длительного заграничного путешествия вернулся царь Петр Алексеевич. Пожалуй, он странствовал бы по любезным его сердцу чужестранным землям еще невесть сколько, кабы не выдернула его домой новость о новом стрелецком бунте. Впрочем, когда Петр вернулся, бунт уже был подавлен боярином Шеиным (140 человек биты кнутом, 130 вздернуты на виселицы), так что им с верным другом Алексашкою осталось всего лишь отвести душу на прочих приговоренных и собственноручно снести несколько горячих стрелецких голов. Лефорт, также бывший среди «великих послов» России за рубежом и воротившийся вместе с царем, в сей забаве не участвовал, ибо имел слишком чувствительную душу и видеть не мог, как русский государь, который хвалился, что владеет четырнадцатью ремеслами, осваивает новое: ремесло палача.
        Вслед за этим устроена была пирушка, на которой царь страшно рассердился на того же самого Шеина, которого только что крепко целовал в обе щеки и хвалил, и едва не снес голову самому боярину за то, что тот по пьянке проболтался: он-де хорошие денежки берет за высшие воинские чины в своем отряде… Лефорт с Алексашкою едва спасли Шеина!
        Но, раззадорясь, царь долго не мог остановиться и потом, за неимением других предназначенных к отрубанию голов, принялся вгорячах стричь бороды тем боярам, которые попадались под горячую руку. Он твердо решил, что именно с этого начнет наконец полное переустройство России!
        Изменения должны были также свершиться и в жизни самого Петра. Еще будучи за границей, он писал своему дяде Льву Кирилловичу Нарышкину и боярину Тихону Никитичу Стрешневу, чтобы склонили его жену к добровольному пострижению в монастырь. Петр хотел обрести свободу от навязанного ему ненавистного брака, чтобы жениться на женщине, которую он вот уже несколько лет любил со всей страстью, на которую только было способно его неистовое сердце. Этой женщиной была Анна Монс. В первую очередь именно к ней — даже раньше, чем рубить головы стрельцам или стричь бороды боярам! — устремился царь, едва оказавшись в Москве. Именно в ее постели провел первую ночь. Именно благодаря ей ощущал враз и приятную истому в теле, и необыкновенное воодушевление, и способность без устали перенести все, все, что угодно! Только бы она всегда была при нем. Только бы он всегда был с ней.
        С той минуты, как он увидел Анхен в доме Лефорта, участь его жены, царицы Евдокии Лопухиной, была, можно сказать, решена. Скромница, тихоня, набожная теремница, которой только и надо было, что рожать детей (в 1690 году она родила сына Алексея, в 1691 и 1692 годах еще двух мальчиков, которые не прожили и полгода) и молиться за их здравие или за упокой, вышивать пелены для покровов святым, степенно беседовать со своими боярынями и боярышнями, изредка отписывая мужу полные любви, трогательные, но довольно-таки косноязычные и простенькие послания («Только я, бедная, на свете бессчастная, что не пожалуешь, не пропишешь о здоровье своем. Не презри, свет мой, моего прошения…»), она во мнении Петра была одной из тех государевых жен, которых московские цари старались не показывать иноземным послам не только из приверженности к соблюдению обрядного затворничества, сколько по другой причине: как бы государыня не ляпнула какой-нибудь глупости «и от того пришло б самому царю в стыд». Петру была нужна другая женщина: не скромная жена, а истинная подруга, с которой он мог бы не только делить постель, но и
говорить о том, что гнетет, что заботит, та, которая бы не била земные поклоны перед тем, как взойти на супружеское ложе, а потом лежала бы деревянной куклою, стиснув зубы, словно под пытками, а задорила бы его своими словами, улыбками и ласками, смягчала бы тяготы его жизни… такая, перед которой ему хотелось бы галантно преклонить колена!
        Все это он с одного взгляда увидел в Анхен Монс. И случилось это еще в 1692 году.
        Его мало смущало, что Анна была в доме Лефорта за хозяйку и вот уже который месяц считалась его вполне официальной любовницей. Он не испытывал ревности к любезному другу Францу, считал себя обязанным ему очень многим и как бы даже за честь почел принять от него в подарок желанную красавицу. Радовало то, что Лефорт сам уступил ему Анхен. Конечно, Петр так или иначе заполучил бы ее: приказал бы, попросил бы, ну, в конце концов, просто похитил! — однако Лефорт словно бы только и ждал этого жадного выражения на лице государя! За свою щедрость, за эту невероятную, только ему, милому другу Францу, свойственную готовность сделать приятность царю Петр полюбил его еще пуще — если такое вообще было возможно. А проведя ночь с прелестницей Анхен, Петр понял, что он никогда не сможет отблагодарить Франца должным образом. Чтобы хоть как-то выразить свою пылкую признательность, Петр взял его сына (единственного из одиннадцати детей Лефорта, оставшегося в живых!) в покои к своему собственному сыну, наследному царевичу Алексею. Когда об этом узнала бедняжка Евдокия, она едва не отдала богу душу: ведь нехристи и
развратники иноземцы, совратившие ее «лапушку» мужа, протянули руки и к единственному сыну! На ее счастье, дебошан Лефорт оказался невероятно религиозным. Он желал непременно воспитать своего сына в духе сурового кальвинизма, что было невозможно ни под присмотром матери-католички, по-прежнему остававшейся в Киеве, ни в православной Москве, оттого Андреас Лефорт вскоре был отправлен в Женеву, и Петр на прощание подарил ему шестьсот червонцев, а также свой портрет, усыпанный бриллиантами более чем на полторы тысячи талеров. На самого Лефорта сыпались дождем деньги и государевы благодеяния, он сделался одним из могущественнейших людей в России и не один раз помянул добрым словом Алексашку Меншикова, который однажды подсунул ему в постель «девицу Монс»!
        Что же касается самой девицы, она все еще не могла поверить в то, что самое заветное желание ее исполнилось. Анхен была счастлива, когда удалась их совместная с Алексашкой авантюра, однако вскоре она начала побаиваться, что Франц Яковлевич слишком привязался к ней и не захочет расставаться. Однако тот оказался великодушным Амфитрионом:[48 - Амфитрион — мифический царь Фив, супруг Алкмены. Незадолго до возвращения Амфитриона из похода к его супруге явился в образе Амфитриона Зевс. От него Алкмена зачала Геракла, а от вернувшегося Амфитриона — Ификла.] желание повелителя было для него законом! Впрочем, Анхен, как могла, подготовила его к мысли о неизбежности разлуки. Что и говорить, Лефорт был человеком государственным: ему мало было того влияния, которое он имел на Петра, — он хотел властвовать его мыслями и душой всецело! Нечего скрывать: ему было жаль расставаться с Анхен. Однако планы Лефорта простирались далеко, ох как далеко! В своих мечтах он уже видел свою очаровательную протеже очень высоко, выше некуда — на русском троне рядом с Петром!
        Капля камень точит, ну а Петр[49 - По-гречески имя Петр означает «камень».] был поистине подходящим материалом для этих двух капель, Анхен и Лефорта. И обработка его не прекращалась ни днем ни ночью. Он был совершенно очарован Анхен, и даже если изменял ей (Петр, одолеваемый «легионом бесов сладострастия», просто-напросто не мог, не умел быть верен одной женщине), то это были мимолетные связи. С ложа новой подруги он с прежним пылом возвращался к Анхен, и все чаще звучали разговоры о том, что чужеземка приворожила, причаровала, заколдовала русского царя.
        Простодушная Евдокия ни на миг не сомневалась, что дело здесь нечисто. И как ни страдала она, находясь почти в постоянной разлуке с мужем, а все-таки почти обрадовалась, узнав, что он собирается в долгое путешествие в иноземную сторону. Ведь Анна Монс оставалась на Кукуе!
        Однако за границей царю не давал передышки Лефорт, потому Петр и засыпал Льва Нарышкина и Тихона Стрешнева, а также доверенных отцов церкви требованиями как можно скорее убедить царицу постричься. И каково же было его разочарование, когда он узнал, что это не удалось!
        На шестой день по приезде, разобравшись с первейшими, неотложнейшими делами, он навестил жену и четыре часа провел в тайной беседе с ней. Евдокия рыдала, молилась, но нипочем не соглашалась по доброй воле отречься от мира. Она просила мужа о милосердии. Какое там милосердие!.. Разделавшись с тремя патриархами, на помощь которых он надеялся в уговорах жены (все трое оказались в преображенских тюрьмах), и, раздав оплеухи родственникам, он вплотную приступил к жене. Царевна Наталья, сестра Петра, забрала царевича Алексея и увезла в Преображенское. Петр намеревался казнить Евдокию, и царевна не хотела, чтобы племянник видел эту расправу.
        Слухи о предстоящем убийстве царицы дошли до Лефорта. Он полетел во дворец и никогда еще не был столь убедителен и красноречив, как в этот день. И ему удалось убедить Петра, что Евдокию следует непременно оставить в живых. Постричь, сослать, но не убивать! Иначе виноватить будут Анну, убеждал Лефорт. А если государь хочет видеть ее рядом с собой на престоле, то надобно заботиться о ее добром имени.
        Сказать Петру о том, что Анна когда-нибудь станет его женой, значило погладить его по шерстке. Этот огромный, сильный, умный мужчина резко глупел, когда речь заходила о его возлюбленной. Взглянув в его повлажневшие от любви глаза, Лефорт поблагодарил бога за то, что эта авантюристка не успела до такой степени завладеть его собственным сердцем!
        Спустя несколько дней после этого разговора Евдокию в простом крытом возке в сопровождении двух солдат-преображенцев увезли в Покровский девичий монастырь в Суздаль, где и постригли под именем Елены. Бывшей царице не было дано ни гроша на содержание, поэтому ей пришлось обратиться с униженным письмом к родне, которая в последнее время обеднела да обнищала: «Хоть я вам и прискушна, да что же делать, покамест жива, пожалуйста, поите, да кормите, да одевайте меня, нищую!» Единственной утехой в монастырской тиши для Евдокии было слать проклятия ее гонителям, первыми среди которых она считала Анну Монс и Лефорта. Она не знала, что Франц Яковлевич, по сути дела, спас ей жизнь, а если бы даже и знала, то вряд ли была бы ему за это признательна, ибо теперь у нее началась не жизнь, а медленное умирание.
        А между тем по Москве ходили неумолчные слухи о любовнице государя.
        - Относил я венгерскую шубу к девице Анне Монсовой, — говорил немец, портной Фланк, аптекарше Якимовой. — Видел в спальне ее кровать, а занавески на ней золотые…
        - Это не ту кровать ты видел, — прервала аптекарша. — А вот есть другая, в другой спальне, в которой бывает государь; здесь-то он и опочивает…
        Неудобосказуемые подробности об этой связи передавались даже в тюрьмах!
        - Какой он государь? — распинался колодник Ванька в казенке Преображенского приказа одному из своих товарищей по несчастью. — Какой он государь! Басурман! В среду и пятницу ест мясо и лягушек, царицу свою сослал в ссылку и живет с иноземкою Анною Монсовой…
        Как ни спешил Петр устроить свадьбу с Анной, он все-таки сообразил, что надобно выждать какое-то время, дабы утихомирился народишко. Чтобы это время скорей проходило и чтобы проходило оно веселей, чтобы избавиться от тягостных мыслей об участи Евдокии и угрызений совести, которые порою начинали его донимать, русский государь ударился в такой разврат и пьянство, что даже Москва, свято следовавшая словам Мономаха: «Руси есть веселие пити, не можем без того жити», — даже Москва содрогнулась. Как раз в это время умер патриарх Адриан, ярый противник всех Петровых новшеств, и царь немедля упразднил патриаршество вообще, на радостях собрав «сумасброднейший, всешутейший и всепьянейший собор». Во главе наряженный в патриаршие ризы был поставлен вернейший собутыльник Никита Зотов. Все должны были явиться на «собор» в самых что ни на есть шутовских маскарадных костюмах. Этот обычай, этот «собор» просуществовал чуть ли не четверть века — до смерти Петра!
        Неведомо, сколь далеко зашел бы Петр в пьяном буйстве, да вдруг нежданно-негаданно сбылось одно из проклятий несчастной Евдокии.
        Умер Лефорт.
        В середине февраля 1696 года отпраздновали новоселье в его новом дворце, а 23-го у Франца Яковлевича приключилась горячка. Болел он недолго: скончался уже 2 марта, находясь почти в непрерывном бреду. Открылись и кровоточили все старые раны, даже те, которые вроде бы уже и зажили.
        Немедленно был послан гонец к царю, который в это время находился в Воронеже. Возвращение заняло у Петра всего лишь шесть дней. Войдя в комнату покойного и взглянув на него, Петр воскликнул:
        - На кого я могу теперь положиться? Он один был верен мне!
        Анхен, прилежно и в какой-то степени искренне проливавшая слезы, жестоко обиделась. А она? Разве она не хранит нерушимую верность Петру Алексеевичу? Ну, конечно, она порою встречалась по старой памяти с Лефортом, но разве это могло считаться изменой? Право, за такие несправедливые слова Петр заслуживает того, чтобы она ему и впрямь изменила! Тем паче что он почему-то вновь увлекся государственными делами — выдумал какой-то очередной Азовский поход и более не заговаривает о браке!
        После похорон Лефорта, столь пышных, что они сделали бы честь какому-нибудь иноземному курфюрсту, Петр снова вернулся в Воронеж. И хотя Анхен продолжала втихомолку лелеять мечты о том, как она отыщет человека, с кем можно было бы наставить рога русскому царю, внешне она вела себя как самая верная и преданная супруга. Ее письма изобиловали изъявлениями любви и желания как можно чаще получать от Петра весточки: «Дай, государь, милостиво ведати о твоем государском многолетном здравии, чтобы мне, бедной, о твоем великом здравии всем сердцем обрадоваться!» Она хлопотала по просьбе Петра, который вовсе даже не скупился на послания «сердечку моему», достать несколько скляниц лечебной мази «цедреоли» и сетовала на то, что посылка будет идти долго: «Жаль, что у меня, убогой, крыльев нет, а если бы у меня были крылья, я бы тебе, милостивому государю, сама принесла цедреоль!» Заодно с двадцатью скляницами мази Петру были посланы четыре цитрона и четыре апельсина, «чтобы государь кушал на здоровье». Однако нежнейшие заботы Анхен, которые трогали Петра до глубины души и возбуждали его любовь, перемежались в
письмах «бедной» и «убогой» с весьма деловыми вопросами! Она была особа трезвомыслящая и судила здраво. Конечно, мечтать о троне совсем даже не вредно, однако мало ли что может случиться! Надобно и соломки подстелить на случай, если Петр вдруг да охладеет к ней. Надобно покрепче набить закрома!
        «Благочестивый великий государь, царь Петр Алексеевич! — строчил секретарь под диктовку деловитой Анхен. — Многолетно здравствуй! Пожалуйста, не прогневайся, что об делах докучаю милости твоей. О чем, государь, я милости у тебя просила, и ты, государь, поволил приказать выписать из дворцовых сел волость мне; и человек твой, по твоему государеву указу, выписав, послал к тебе, государю, через почту; и о том твоего государева указа никак не учинено. Умилостивися, государь, царь Петр Алексеевич, для своего многолетнего здравия и для многолетнего здравия царевича Алексея Петровича, свой государев милостивый указ учини…» Для вящей убедительности Анхен собственноручно приписала: «Я прошу, мой милостивый государь и отец, не презри мою нижайшую просьбу, ради бога, пожалуй меня, твою покорную рабу до смерти. А. М.».
        Все эти причитания и заклинания были не более как дань эпистолярной манере того времени и приличиям: и без того Петр с великой охотой исполнял все просьбы Анхен и осыпал ее подарками. Поскольку ей не давал покоя подарок, полученный в свое время сыном Лефорта, Петр подарил и ей свой портрет. Однако бриллиантов в оправе оказалось «всего» на тысячу рублей, а не на полторы (Анхен моментально отнесла портрет к ювелиру и потребовала оценить бриллианты), и прекрасная дама затаила новую обиду на своего венценосного любовника… И тут же выпросила у него несколько имений с разными угодьями и ежегодный пенсион, а также для нее был построен в Немецкой слободе новый дом, сущий дворец!
        Пользуясь своим влиянием на царя, Анхен бралась устраивать у него самые разные протекции, а в оплату того, что замолвит перед государем словечко, принимала (правда, не в собственные руки, а через мать) немалые взятки в виде драгоценностей. Она вмешивалась даже в дела внешней торговли!
        Вернулся из похода Петр — и все увидели, что разлука с «Монсихой» (иначе ее не называли в народе!) ему впрок не пошла. Первое, что он сделал в январе нового, 1700 года, это приказал вывесить на всех воротах Москвы строгие объявления: всем мало-мальски зажиточным людям предписывалось зимою ходить в венгерских кафтанах или шубах, летом же в немецком платье; мало того — отныне ни одна русская девица не смела явиться перед царем на публичных праздниках в русском платье…
        «Батюшки-светы! — восклицали люди. — Вовсе онеметился!»
        В этом видели прямое — и пагубное! — влияние «Монсихи». А ей было все мало. Анхен желала влиять на царя как можно сильнее. Ее прихотливый, в самом деле ловкий, быстрый, цепкий ум томился от скуки. Страшно хотелось измыслить какую-нибудь новую авантюру — вроде той, которую они некогда блистательно провернули с Алексашкой — ах нет, с Александром Даниловичем Меншиковым! — или потом — с незабвенным Лефортом… В конце концов Анхен не в шутку заинтересовалась политикой. В доме у нее часто бывали иностранные дипломаты: каждый спешил оказать внимание фаворитке государя. И вот в 1702 году на Кукуе появился новый, только что прибывший в Россию посланник саксонского курфюрста и короля польского Августа господин Кенигсек.
        При виде его у Анхен затрепетало сердце: именно так в ее представлении должен выглядеть настоящий мужчина! Ни грана грубости — одно изящество, обходительность, галантность, а каков внешне! Тихий голос, мягкий взор, чудные манеры, одежда выше всех похвал, приятная полнота, выразительные глаза… Как ей надоели мужчины, которые все подряд выглядели и выражались, как пьяные мушкетеры! И царя меж ними можно отличить только по росту!
        Великаны ей тоже надоели. А Кенигсек был ростом невелик…
        Анхен моментально забыла о том, что хотела выспросить у Кенигсека про польско-саксонскую политику, и стала отчаянно с ним кокетничать. Какое-то время посол крепился, однако счел, что в интересах своего короля было бы очень не вредно соблазнить фаворитку русского государя. Конечно, действовать надобно весьма осторожно, чтобы тайное не стало явным. Однако это вполне возможно. Никому и в голову не придет, что Анхен способна на измену. Она, как жена Цезаря, была вне подозрений!
        Легковерность русских какое-то время служила отличным прикрытием любовникам, а Кенигсек и Анхен оказались в одной постели довольно быстро. Обоих снедало нетерпение: ее — чувственное, его — политическое… Как мужчина Кенигсек ничего особенного из себя не представлял, вот разве что ласков был как теленок. Но Анхен, которой осточертел неутомимый, как полковой жеребец, и столь же нежный Петр, была в совершенном восторге от саксонца. И, стремясь доказать свою страсть, немедленно подарила любовнику собственный портрет в оправе из драгоценных каменьев. Портрет был писан по заказу Петра, обрамлен камнями на его деньги и готовился в подарок именно ему, однако в угаре страсти Анхен как-то позабыла об этом, словно о незначащей мелочи.
        Под прикрытием вдовы Монс эта связь продолжалась в полной тайне от всех. Петр раз или два встречал Кенигсека в доме Анхен, однако ему и в голову не могло взбрести, что ее привлекает в саксонском посланнике нечто большее, чем возможность поболтать об обычаях иноземных дворов и новых фасонах платьев. В государевой постели Анхен искусно изображала прежнюю любовь, и на нее сыпались новые подарки, в числе которых было и село Дудино в Козельском уезде — 195 дворов со всеми угодьями!
        Неведомо, сколько протянулась бы эта история, не отправься Кенигсек вместе с Петром на осаду Шлиссельбурга да не оступись, проходя по скользкому мостику над ручьем.

* * *
        Гром грянул незамедлительно. Анхен, ее мать и сестрица Модеста Балк (русские гораздо чаще называли ее Матреною) — пособницы преступных любовников — были заперты в собственном доме и отданы под строгий надзор Федора Юрьевича Ромодановского, ведавшего всеми мастерами пыточных дел. Дамам было запрещено выходить даже в кирху, и в доме воцарилось глубочайшее уныние. Анхен осыпала Петра страстными, молящими письмами, однако вскоре стало известно, что письма те даже не велено передавать государю. Тогда Анхен пустилась на новую авантюру. С помощью матери, по отношению к которой строгости надзора были ослаблены, она стала общаться со знахарками и ворожейками. В доме появились гадальные тетради, рецепты приворотов, колдовства, списки чародейных перстней и всего такого прочего. Ради возвращения благосклонности Петра была задействована самая тяжелая артиллерия — колдовство.
        В какой-нибудь просвещенной Франции или тем паче в истово-религиозной Испании красавица Анхен за такие дела живо угодила бы на костер, но Петр, до которого дошли обвинения, велел процесса над новоявленными колдуньями не начинать. Впрочем, потеря нового роскошного дворца, который отобрали у Монсов и отдали под анатомический театр, потеря усадеб и деревень и без того была тяжким ударом для Анхен. Драгоценности почти все были ей оставлены, кроме того самого портрета Петра, оправа которого показалась ей некогда столь дешевой…
        Не скоро смирилась Анхен с тем, что любовь царя для нее потеряна навеки, что теперь она никто. Но вот настал 1706 год, и сестрам Монс вышло некоторое послабление. Их начали выпускать в кирху, и однажды Анхен подумала, что, пожалуй, все для нее могло сложиться куда хуже. Положа руку на сердце, в глубине души она даже радовалась, что избавилась от тягостной страсти русского царя! Все равно он никогда не женился бы на ней. А годы сделали Анхен поспокойней. Когда-то она презирала отца за стремление непременно пристроить ее замуж за хорошего человека. Теперь она только об этом и мечтала, тем паче что такой человек уже замаячил на ее горизонте.
        Анхен умудрилась сохранить свою красоту, которая действовала на мужчин словно вино. И очередной глоток этого вина невзначай хлебнул прусский посланник Георг Иоганн фон Кейзерлинг. Именно его ходатайству была обязана Анхен тем, что ей разрешили посещать кирху. Он хлопотал о ее полном освобождении и не побоялся заявить Петру, что желает взять Анхен за себя замуж.
        И тут на сцену вновь вышел — нет, выскочил! — тот человек, благодаря которому Анхен, строго говоря, и попала в постель Петра. То есть Алексашка Меншиков.
        Вся штука в том, что друг Петруша очень долго зализывал сердечные раны, нанесенные Анхен. И хотя Алексашка умудрился утешить его, подложив ему в постель новую пылкую красавицу по имени Марта Скавронская, он опасался, что старая любовь может вспыхнуть сызнова, стоит Петру только увидеть ту, которой он отдал столько душевных сил и которая некогда значила для него так много, что даже могла бы стать государыней всея Руси. Допустить возвращение Анхен было нельзя: ведь она оказалась неблагодарной тварью и ничем не вознаградила Алексашку за то, что он некогда лишил ее невинности. Алексашка не имел никакого влияния на Анхен, а между тем Марта Скавронская стала послушной игрушкой в его руках. Значит, именно она должна и впредь оставаться при Петре!
        Однако Кейзерлинг не унимался. Он был рыцарем по духу, это раз, а во-вторых, в глубине души ненавидел всех русских вообще и их нелепого царя — в частности. Он положил себе непременно спасти Анхен и непременно жениться на ней.
        Кейзерлинг отправился в действующую армию — это был июль 1707 года, война со Швецией в полном разгаре — и вновь приступил к Петру с просьбами разрешить брак с Анхен.
        Петр пожал плечами:
        - Когда-то я и сам намеревался жениться на ней, но она вами прельщена и развращена, так что я ни о ней, ни о ее родственниках ничего ни слышать, ни знать не хочу!
        А неугомонный Алексашка не преминул подлить масла в огонь:
        - Девка Монс — подлая шлюха! Я сам с ней развратничал столько же, сколь и ты!
        Ну это было слишком сильно сказано, поскольку Алексашка «развратничал» с Анхен всего лишь раз, но рыцарь Кейзерлинг взбеленился и полез в драку. Петр и Алексашка спустили его с лестницы и остались в уверенности, что теперь-то пруссак успокоится.
        Однако пруссак оказался редкостно упрям. Надо отдать должное Анхен: она подогревала его чувства, как могла, понимая, что это ее последнее спасение. И немало тех приворотных зелий, которые некогда настаивались для Петра, были преподнесены Георгу Иоганну. А впрочем, Кейзерлинг и без всяких зелий был сентиментален, упрям, благороден — Анхен повезло куда больше, чем она того заслуживала! И он все же переупрямил своих противников: в 1711 году получил-таки разрешение на брак с «девицей Монс»!
        В это время отношения Петра и Марты Скавронской (она уже звалась Екатериной Алексеевной) стали настолько прочными, что никакие прежние привязанности не могли их разрушить. Поэтому неугомонный Алексашка немного поуспокоился и махнул рукой на Анхен.
        Увы, спустя полгода после свадьбы посланник Кейзерлинг умер по пути в Берлин, куда был вызван своим правительством.
        Анхен, получив это известие, не пролила ни единой слезы. Честно говоря, некогда было! Следовало немедленно закрепить за собой наследство супруга. Почти одновременно с новостью о смерти мужа Анхен узнала, что на все имущество Кейзерлинга в Курляндии и Пруссии намерен наложить лапу его двоюродный брат, ландмаршал прусского двора.
        Анхен мгновенно развила бурную деятельность. Первым делом она написала брату своему Виллиму, который в это время носил звание генерал-адъютанта и состоял при Петре (!), питавшем какую-то поистине роковую привязанность к членам семейства Монс. Виллим из очаровательного (сущий Купидон!) ребенка превратился в обворожительного молодого человека, обладавшего поистине бесовским обаянием. Государь к нему весьма благоволил, а уж государыня-то Екатерина Алексеевна!..
        «Любезный, от всего сердца любимый братец! — писала Анхен. — Желаю, чтобы мое печальное письмо застало тебя в добром здравии; что до меня с матушкой, то мы то хвораем, то здоровы; нет конца моей печали на этом свете; не знаю, чем и утешиться…» После этих жалоб она попросила брата привезти вещи и деньги ее мужа в Москву, «потому что лучше, когда они у меня, чем у чужих людей».
        С тех пор письма так и посыпались на Виллима. Писала Анхен, писала мать, писала Модеста-Матрена: «Прошу тебя, делай все в пользу Анны. Не упускай время! Видно, ты не очень-то заботишься о данном тебе поручении, за что и будешь отвечать перед сестрой».
        Наконец-то хлопоты Виллима, а главное, самой Анхен возымели успех. Наследство, ради которого она даже сорвалась съездить в Курляндию и Пруссию, было получено. Однако Анхен порадовалась этому лишь вскользь, потому что и голова, и сердце ее были заняты другим. «Другое» была пылкая любовь к молодому шведскому капитану фон Миллеру.
        Он был из тех шведов, которых взяли в плен под Лесной и привезли затем на жительство в Москву. Фон Миллер поселился в Иноземной слободе — и несколько перезрелая красавица Анхен задумала новую авантюру: решила непременно выйти за него замуж. Для усиления воздействия своей красоты, на которую все более разрушительное воздействие оказывало неумолимое время, она не скупилась на подарки возлюбленному. Дарила ему камзолы, шитые золотом и серебром, серебряную посуду, ну и деньги, деньги, деньги…
        Эта любовь поглотила ее настолько, что, внезапно заболев и ощутив приближение смерти, Анхен почти все свои богатства завещала возлюбленному капитану. А богатства, между прочим, остались немалые: только драгоценностей в ее шкатулках хранилось почти на шесть тысяч рублей — сумма по тем временам огромная!
        Повезло капитану, что он вызвал к себе такую любовь! Впрочем, сам фон Миллер, человек циничный и разочарованный, втихомолку думал, что повезло ему как раз в том, что перед Анхен наконец появилась достойная соперница — по имени Смерть — и успешно разрушила ее последнюю брачную авантюру.
        Тысяча и одна ночь (Княжна Тараканова)
        Шахерезада стояла перед зеркалом и смотрела на отражавшуюся в нем русскую принцессу:
        - Имя мое — Елизавета-Августа. Я названа так в честь своей матери-императрицы. Родилась я в Петербурге. До девяти лет жила при своей матушке, на всю жизнь я запомнила роскошные палаты Зимнего дворца, изукрашенные золотом и драгоценными камнями…
        Лицо Шахерезады приняло мечтательное выражение.
        - Согласно завещанию матери моей, я должна была унаследовать российский трон, как только достигну совершеннолетия. До этой поры моим опекуном и одновременно регентом был племянник матушки, герцог Голштинский Петр Федорович. Матушка завещала, чтобы он именовался Петром III. В назначенное время он вернул бы мне наследственный престол, когда бы не его супруга. Сия злодейская Мессалина[50 - Мессалина — третья жена римского императора Клавдия, властная и коварная женщина, одна из известнейших развратниц эпохи Империи.] не только уничтожила своего мужа и захватила власть, но и предала забвению завещание моей матери. Мне было тогда только десять лет, однако Екатерина обошлась со мной весьма жестокосердно. Меня отправили в Сибирь… О, эту недолгую, но страшную пору моей жизни я хотела бы забыть как можно скорей!
        Прелестные черты Шахерезады затуманились, взор заволокло слезами:
        - На мое счастье, сердобольный священник, знающий о моем происхождении, тайно вывез меня из Сибири. Он доставил меня в главный город донских казаков, однако враги узнали обо мне и попытались отравить…
        Шахерезада схватилась за горло, словно задыхаясь, но все же справилась с голосом:
        - На счастье, меня спасли друзья моей семьи и привезли к отцу, гетману Разумовски. Опасаясь за мою судьбу, отец послал меня к своему родственнику, шаху персидскому. Там, в Персии, я получила образование. Для меня были выписаны из Европы учителя. В ту пору я еще не знала о своем происхождении, однако, когда мне исполнилось семнадцать, шах открыл мне тайну моего рождения и предложил свою руку…
        Шахерезада скромно потупилась, но тотчас вновь уставилась на принцессу:
        - Однако участь мусульманской затворницы не влекла меня. Ведь я православная христианка и желала исповедовать свою религию. Кроме того, я мечтала вернуться на родину! Но шах не хотел отпустить меня и стал преследовать своим сладострастием. Тогда мне пришлось бежать в Европу, скрываться… И вот я решила заявить о своих наследственных правах. От души надеюсь, что с помощью моих друзей и моего брата Эмилиана Пугачефф, который является сыном от первого брака Алекса Разумовски, моего отца, мне удастся осуществить волю моей матери, императрицы Елизаветы, и взойти на престол, который по праву должен принадлежать мне!
        Шахерезада умолкла и какое-то мгновение в упор смотрела на принцессу своими огромными, сверкающими глазами. Лицо ее все еще пылало вдохновением.
        Потом она глубоко вздохнула, успокаиваясь, и обернулась к мужчине, раскинувшемуся на постели и внимательно смотревшему на нее. Принцесса тоже устремила на него взор.
        - Ну как? — спросила Шахерезада.
        Мужчина — его звали Михаил Доманский, он был другом польского князя Карла Радзивилла и только недавно приехал во Франкфурт, чтобы встретиться с Шахерезадой (и принцессой!), — горячо зааплодировал.
        В самом деле, звучало все это очень убедительно. Следует, правда, уточнить насчет отца-гетмана… Доманский хорошенько не помнил, но, кажется, гетманом был не Алексей Разумовский, а его брат Кирилл. А впрочем, это такая мелочь, на которую никто не обратит внимания, ведь в Европе никто не силен в русских реалиях. Зато очень трепетно прозвучало про золотые палаты Зимнего дворца, злодейскую Мессалину и ссылку в Сибирь. Про отравление — magnifiquement,[51 - Великолепно (фр.)] просто чудесно! А насчет сладострастного персидского шаха… тут следует немножко поумерить пыл. Этот мифический шах еще не раз пригодится Шахерезаде. На него всегда можно сослаться, если понадобится вдруг неожиданно исчезнуть и развязаться с надоевшим любовником. Дядюшка персидский шах велит немедля прибыть к нему — и ищи ее, свищи эту Шахерезаду! Кроме того, его восточной щедростью можно объяснить внезапное появление некоторых сумм денег в сундуках Шахерезады. Но это тоже совсем незначительное замечание. А в общем-то все charmante.[52 - Очаровательно (фр.).] Прелестно!
        - Это потрясающе, ваше высочество, — сказал он прочувствованно. — Так и хочется преклонить пред вами колени, клянусь слезами Христа!
        - Давай-ка лучше я к тебе на колени сяду, — воскликнула Шахерезада и немедленно осуществила обещанное. Русская принцесса обвила шею Доманского руками и заглянула в его серые глаза своими — темно-карими, озорно блестящими, огромными, чарующими…
        Один глаз у нее самую чуточку косил, и, наверное, именно это придавало ее совершенной красоте ту неотразимую живость, ту волшебную силу, которую Доманский испытал на себе. В них была тайна, в этих глазах, — тайна, которую невозможно разгадать!
        Да кто же она на самом деле, эта женщина, сидящая на его коленях? Дочь султана? Полька из знатной шляхетской семьи? Дитя неизвестных родителей, богатых русских? Дочь пражского трактирщика или нюрнбергского булочника? Шахерезада, принцесса?.. Доманский прижал ее к себе так крепко, как только мог. Авантюристка, отъявленная лгунья, отъявленная мошенница, мотовка, нечистая на руку… лучшая из любовниц, какие у него только были, лучшее из орудий, которое только могла подготовить оскорбленная Польша, чтобы уничтожить свою погубительницу, русскую императрицу Екатерину.

* * *
        О, если бы Елизавета Петровна только могла вообразить, какие последствия будет иметь ее тайный брак с Алексеем Разумовским! Впрочем, не такой уж он был и тайный, если люди спорили, где именно он свершился: в церкви Вознесения в Барашах в Москве или в селе Перово, в пяти верстах от Москвы по Рязанской дороге. И конечно, судачили не только о новобрачных, но и о судьбах их детей.
        Детей этих, как сообщали люди сведущие, было трое: старшие сыновья и младшая дочь, родившаяся в 1755 году. Оба сына канули где-то на таинственных тропах, которыми суждено бродить отпрыскам коронованных особ, рожденным в морганатических браках. О дочери доподлинно было известно, что ее звали Августа, она сразу после рождения была увезена некой итальянкой, Иоганной Дараган, приближенной Елизаветы Петровны, в Италию и воспитывалась там как Августа Дараган, собственная дочь этой Иоганны, ничего не ведая о своем происхождении. Однако о нем знали или догадывались другие люди, к примеру господин Шмидт, ее учитель, и вот он-то оказался несдержан на язык, а от него вести о существовании незаконной дочери русской императрицы Елизаветы дошли до князя Карла Радзивилла, жившего тогда в Париже.
        Этот богатейший из польских магнатов был вынужден искать пристанища во Франции, как и многие другие шляхтичи, бывшие в недавнем прошлом конфедератами — участниками борьбы против раздела Польши, который учинила Екатерина II в 1772 году, когда возвела на престол Речи Посполитой своего бывшего любовника Станислава Понятовского. Эмиграция пыталась настраивать против русской императрицы европейские правительства. Однако проку сие не имело, оттого паны шляхтичи жалили Россию и там и сям, сбоку, сзади, спереди — со всех сторон, откуда только могли подсунуться.
        Вызнав у господина Шмидта максимум подробностей об Августе-Елизавете Дараган и удостоверившись, что она ни за что, никогда, ни при каких обстоятельствах не будет настаивать на своих правах, Радзивилл принялся искать актрису, которая могла бы с успехом сыграть роль русской принцессы-затворницы.
        Полякам с давних пор, когда они поддержали царевича Дмитрия, сына Ивана Грозного, и помогли ему, пусть ненадолго, захватить отеческий престол, понравилось подсаживать на русский трон каких-нибудь нечаянных людей. Заменить Дмитрия они попытались Лжедмитрием — монахом-расстригой Гришкой Отрепьевым, Тушинским вором. Не повезло, и их пыл на какое-то время остыл… Но теперь, после поражения Барской конфедерации, у гонористых шляхтичей просто-таки руки тряслись от нетерпения снова внедрить в Россию своего человека — желательно не одного.
        Конечно, наиболее действенной их акцией была организация восстания Емельяна Пугачева, среди ближайших соратников которого было немало поляков, старательно выдающих себя за русских мужиков. И вот Пугачев под именем императора Петра III Федоровича, чудеснейшим образом спасшегося после покушения в Ропше, двинулся по Волге, все вокруг себя предавая огню и смерти. Однако мстительный Радзивилл счел, что не мешает потрепать нервы Екатерине еще каким-нибудь образом. Например, выставить на сцену дочь Елизаветы Петровны от ее морганатического брака с Разумовским…
        Вот было бы преотлично, кабы успеха добился и Петр III, и принцесса Елизавета-Августа!
        Радзивилл в своей польско-французской страсти к романтическим эскападам был при этом не в ладах с логикой и не учитывал одной малой малости: успех одного самозванца начисто исключал успех другого! Либо трона добивается Петр, либо Елизавета-Августа. Если к цели придут оба, то между ними неминуема кошмарная свара, которую придется расхлебывать тем же полякам… Но и это были мелочи, на которые не стоило оглядываться. Предстояло еще найти актрису на роль русской принцессы!
        Понятное дело, это было не так легко. Но, как говорится, толцыте — и отверзется, ищите — и обрящете. Поляки стучали, стучали, искали, искали… И наконец-то нашли то, чего так страстно желали!
        Счастливчиком, обнаружившим вожделенный бриллиант, оказался Михаил-Казимир Огинский, посланник польского короля, хлопотавший при дворе Людовика XV о помощи конфедератам, а заодно о поддержке турецкого султана, который уже держался на последнем издыхании в результате побед русского оружия на суше и морях. Как-то, отираясь в приемных и прислушиваясь к сплетням, Огинский узнал о прибытии в Париж весьма загадочной особы. Она называет себя русской, носит титул принцессы Владимирской, а зовут ее то ли Алиной, то ли Али-Эмете. Воспитана она была дядей в Персии, а теперь хочет отправиться в Россию, чтобы отыскивать некое баснословное наследство. Кстати, персидский дядюшка тоже чрезвычайно богат, и все его несметные сокровища непременно перейдут когда-нибудь к Алине.
        Огинский со своим чутьем прожженного авантюриста сразу сделал стойку и отправился на бал к мадемуазель Владимирской, благо вход к ней был свободный. Вообще, жила она чрезвычайно широко, делая баснословные кредиты под персидское и русское наследство.
        Красота молодой женщины, сила и обаяние ее личности поразили искушенного шляхтича. Однако еще сильнее, просто-таки наповал был сражен Огинский виртуозным умением Алины плести интриги, вымогать у мужчин деньги и лгать так, что неискушенный человек невольно верил каждому ее слову, пусть даже самому нелепому, будто это было Священное Писание.
        В те давние времена люди настолько мало знали о жизни других стран, что готовы были поверить любому баснословному слуху. Тем паче если слух этот касался загадочной России. Поэтому история жизни Алины Владимирской имела в парижском обществе сокрушительный успех. Однако поляки волей-неволей (и по близкому соседству, и по многовековой ненависти) знали о России несколько больше, чем прочие европейские народы. И, выбравшись из постели сей принцессы, куда он угодил в первую же ночь после знакомства, Огинский начал размышлять более трезво.
        Кое-какие концы с концами не сходились. Например, он, знакомый довольно хорошо с русскими аристократическими родами, знал, что никаких князей Владимирских там уже лет триста в помине нет. Дядюшка персидский шах тоже выглядел фигурой мифической, если учитывать безусловно европейскую внешность прекрасной Алины… И вот, предаваясь с очаровательной дамой самой пылкой страсти по ночам, в дневное время Огинский через свою агентуру наводил о ней справки и пытался собрать елико возможно больше сведений о том, как и где жила Али-Эмете Владимирская, прежде чем осчастливила своим прибытием столицу Французского королевства.
        Что же он узнал?
        Особа сия, подлинное имя которой было неведомо даже ей самой, рано осталась без родителей и никогда не пыталась узнать, кто же произвел ее на свет. Очень может статься, что она и впрямь была русская по происхождению, потому что расходы по ее воспитанию взял на себя некий лорд-маршал Кейт, брат которого находился на русской службе и воевал против турок. Может статься, Луиза (так ее называли в детстве) была дочерью этого брата от русской жены — скорее всего, дочерью внебрачной.
        Сначала, в детстве, за ней ухаживала нянька Катерина, ну а потом, после ее смерти, девочку перевезли в Германию, в Киль, и отдали на воспитание в семью барона Штерна. Когда барон скончался и деньги на ее содержание поступать перестали (наверное, умер и Кейт), Луиза некоторое время жила чуть ли не из милости у вдовы данцигского купца Шумана. Это была особа, умеющая постоять за себя и взять от жизни все. Именно она давала Луизе первые уроки обращения с мужчинами и умения управлять ими. Что и говорить, красавица Луиза оказалась способной ученицей!
        Хорошо воспитанная и по тому времени недурно образованная, она блестяще знала французский и немецкий языки, говорила немного по-итальянски и по-английски… русского не знала (!). Она была умна, весела, любезна, кокетлива, обворожительна. При виде ее чуточку раскосых глаз и чуточку веснушчатого носика мужчины шалели. При звуке ее голоса готовы были ради нее на все. При первом же поцелуе становились ее покорными рабами! Скоро фрейлейн Франк (Луиза приняла эту фамилию) стала известна как первая красавица Берлина. Жертвой ее красоты пал не кто-нибудь, а сын бургомистра Иоганн Штеллер. Он немедленно сделал красавице предложение. Однако вот какое приключилось несчастье: отец Иоганна, Вольф Штеллер, влюбился в невесту сына до такой степени, что поссорился с сыном и даже вызвал его на дуэль. Седина в голову, бес в ребро! Когда жена господина бургомистра попыталась помешать ему, он в ярости ударил ее с такой силой, что убил на месте.
        Итак, Луиза Франк косвенным образом оказалась замешана в убийстве… Она немедленно решила, что берлинские погоды могут неблагоприятно сказаться на ее здоровье, и быстренько переехала в Гент, на всякий случай переменив имя и назвавшись девицей Шель. Здесь она познакомилась с сыном голландского торговца Готлибом ван Турсом и моментально повергла его к своим стопам.
        Ван Турс оставил жену и всецело предался любви к Луизе.
        Но, чтобы содержать такую несказанную красоту, нужны были деньги. Готлиб, пользуясь именем отца и кредитом во многих торговых домах Гента, назанимал немалые суммы. Луиза, которая обладала умением тратить как никто другой, моментально все спустила. Кредиторы ополчились на Ван Турса, и, чтобы избежать тюрьмы, он бежал из Гента в Лондон — разумеется, вместе с Луизой.
        Здесь она приняла имя мадам Элизы Тремуйль и принялась выдавать себя за француженку. С ее красотой и шиком, а также с совершенным французским языком ей это удалось с легкостью.
        Впрочем, кроме имени, в ней мало что изменилось. Она с таким же наслаждением проматывала деньги, которые ее любовник исправно брал в долг. В конце концов и лондонские кредиторы ополчились против него, так что он вынужден был бежать в Париж, оставив впопыхах подругу и взяв от нее на память привычку менять имена: теперь Ван Турс звался бароном Эмбсом. Эту страсть к титулам ему тоже привила Элиза.
        А ее утешил друг Ван Турса — барон (настоящий!) фон Шенк. Пройдя по проторенной дорожке, он назанимал кучу денег, и Элиза целых три месяца жила, может быть, даже на более широкую ногу, чем сама королева. Однако нехорошие кредиторы стали преследовать Шенка, и он бежал в Париж, прихватив с собой Элизу, а также очень немалые деньги, которые ему по оплошности ссудил один несведущий человек.
        И вот тут-то Элиза, очарованная Парижем, решила изумить столицу мира. Как раз незадолго до этого она прочла сказки «Тысячи и одной ночи», которые были необычайно популярны в Европе в те годы — как, впрочем, вообще все, имеющее отношение к загадочному Востоку. Элиза выдумала свои сказки про русское и персидское наследство, а также про дядюшку шаха, приняла имя Алины Владимирской, блеснула в Париже с той яркостью, о которой мечтала, — и привлекла самое пристальное внимание польского конфедерата Михаила Огинского…
        Собранные сведения враз потрясли и вдохновили этого господина. Не было сомнения: на роль дочери императрицы Елизаветы, наследницы русского трона, Алина Владимирская подходила идеально! И пан Огинский поспешил сообщить о ней своему патрону Радзивиллу, который в это время как раз путешествовал по Европе.

* * *
        Пока паны шляхтичи обсуждали ее будущую судьбу, принцесса Владимирская, она же Шахерезада, жила в Париже в свое полное удовольствие. Поистине, у нее был какой-то гипнотический дар убеждать людей в истинности своих слов! Самые прожженные парижские банкиры не сомневались, что персидско-русские сокровища вот-вот потоком хлынут в подвалы их банков, а потому предоставляли принцессе неограниченные кредиты.
        Нет, конечно, сама Шахерезада не ходила по банкирам с протянутой рукой. Для нее старались известные нам бароны Эмбс и фон Шенк, а также еще какие-то простаки, плененные как россказнями Шахерезады, так и ее обворожительной и вполне доступной красотой.
        Ее сравнивали с Клеопатрой по любве-обильности и умению лишать мужчин не только денег, но и остатков благоразумия. Правда, у Клеопатры не было веснушек, которые порою выступали на дерзком носике Шахерезады и довершали дело покорения мужских сердец. Некий маркиз де Марин, придворный Людовика XV, человек, мягко говоря, немолодой, растратил на нее все свое состояние, бросил семью, оставил даже Версаль, пожертвовал всеми своими связями, покинул Францию, когда ее покинула Шахерезада. Ее руки просил граф Рошфор де Валькур, гофмаршал владетельного князя Лимбурга, находившийся тогда в Париже. Сам Огинский, вынужденный уехать по своим конфедератским делам, бомбардировал ее любовными письмами.
        Поскольку Шахерезада еще не имела ни малейшего представления о том, на какую роль ее намерены пробовать польские паны, она решила устроить свою судьбу с помощью выгодного брака и дала согласие стать женой Рошфора — предварительно сделавшись его любовницей. Рошфору, впрочем, необходимо было получить согласие своего сеньора, князя Лимбурга. Он повез невесту во Франкфурт… между прочим, как раз вовремя, чтобы убрать ее из-под носа разъяренных кредиторов, которые уже утомились ждать персидского золота и жаждали засадить принцессу в долговую тюрьму. Им, впрочем, достался только замешкавшийся Эмбс, он же бывший Ван Турс, — остальная компания с принцессой во главе успела передислоцироваться во Франкфурт. Правда, и сюда протянули свои руки сердитые парижские заимодавцы, однако перед ними выросла неодолимая стена, которая вынудила их попридержать свои притязания.
        Имя сей стены было Филипп-Фердинанд, владетельный граф Лимбургский, Стирумский, Оберштейнский и прочая, князь Священной Римской империи, претендент на герцогство Шлезвиг-Гольштейнское. Это был холостяк сорока двух лет от роду, убежденный женоненавистник. Но воистину — от ненависти до любви один шаг! И очень скоро во Франкфурте едва не повторилась берлинская история… Правда, до дуэли дело не дошло: граф Рошфор, поняв, что сеньор нагло отбивает у него невесту, начал было ревновать, но в результате попал в тюрьму как государственный преступник, а князь Филипп увез прекрасную Шахерезаду во Франконию. Там, в замке Нейсес, она стала любовницей Лимбурга — и получила свободный доступ к его состоянию.
        Так роскошно принцесса Владимирская еще никогда не жила! Неудивительно, что она снова поддалась своей страсти менять имена и называлась теперь попеременно то султаншей Алиной-Эмете, то Элеонорой, принцессой Азовской. Когда ее считали дочерью турецкого султана, она не спорила.
        Да ведь и верно — она вела жизнь истинной султанши. У нее был свой двор, где она ощущала себя полновластной хозяйкой. Чтобы пощадить чувства князя Лимбурга, она постепенно выдворила из Нейсеса фон Шенка и де Марина, ну а бедняга Эмбс так и сгинул где-то в недрах парижской долговой тюрьмы.
        Князь Лимбург настолько крепко попался на крючок, что уже готовился к свадьбе и намеревался по этому случаю сделать своей султанше поистине царский подарок: передать ей во владение графство Оберштейн. Однако один из его друзей, фон Горнштейн, видимо, бывший слепым и глухим импотентом, поскольку не пал тотчас к ногам этой всеобщей обворожительницы, умолил князя поискать хотя бы какие-то подтверждения происхождения невесты.
        Шахерезада восприняла вопросы как личное оскорбление, пригрозила немедля уехать в Персию, к дяде шаху, а впрочем, представила заинтересованным слушателям новую версию своего происхождения:
        - Через несколько недель вы прочтете в газетах, что я — единственная наследница дома Владимирского и в настоящее время без затруднений могу вступить во владение наследством после покойного отца моего. Владения его были подвергнуты секвестру[53 - Секвестр — запрещение или ограничение, налагаемое государственной властью в интересах государства на пользование каким-либо имуществом.] в 1749 году и, пробыв под ним двадцать лет, освобождены в 1769 году. Я родилась за четыре года до этого секвестра; в это печальное время умер и отец мой. Четырехлетним ребенком взял меня на свое попечение дядя мой, живущий в Персии, откуда я воротилась в Европу 16 ноября 1768 года.
        Кроме этой душещипательной байки, Шахерезада предъявила черновик (!) своего письма к русскому вице-канцлеру, заведовавшему тогда иностранными делами, князю Александру Михайловичу Голицыну. В этом письме Шахерезада называла его своим опекуном и уведомляла, что по гроб жизни влюблена в князя Лимбурга и намерена вступить с ним в брак. Также она сокрушалась, что тайна, покрывающая доселе ее происхождение, подает повод ко многим про нее неблагоприятным рассказам, а сделанные ею незначительные долги злопыхатели преувеличили, чтобы иметь возможность поскорей воспользоваться ее наследственными сокровищами. В заключение Шахерезада уверяла князя Голицына в неизменности своих чувств, благодарности и привязанности к императрице Екатерине II, а также в постоянном своем беспокойстве о благе России.
        При письме был приложен проект о сосредоточении всей азиатской торговли на Кавказе. Шахерезада писала в заключение Голицыну, что она готова сама приехать в Петербург для разъяснения этого проекта, если бы в нем состояла надобность.
        Поистине, у этой женщины был государственный ум, и она вполне заслуживала звания принцессы, которое вскорости было на нее возложено!
        Князь Лимбург был сражен наповал. Горнштейн, судя по всему, оказался не вполне глухим, слепым и бессильным, потому что тоже был вполне убежден в правдивости Шахерезады. Как искупление неприятностей Шахерезада получила во владение графство Оберштейн и стала именоваться графиней с полным на то основанием.
        Однако вскоре до Лимбурга начали доходить слухи о ее похождениях и приключениях в Берлине, Генте, Лондоне, Париже. Это стало известно Шахерезаде, и она решила избавиться от любовника, прежде чем он познает ее истинную подноготную. Она окончательно поселилась в Оберштейне, стала вести себя там полновластной хозяйкой (от этого полновластия скоро криком закричали все жители графства!) и начала потихоньку выживать прежнюю прислугу, окружая себя лишь исключительно преданными людьми. Среди таких людей, между прочим, была дочь прусского капитана Франциска Мешеде, которая и в самом деле осталась неразлучна с Шахерезадой до самого конца ее приключений.
        Впрочем, ссоры с Лимбургом красавица вскоре прекратила, хотя о браке больше и речи не было. Что-то она затевала, но князь не мог понять, что именно… Свои планы Шахерезада держала в секрете, сказала только, что это невероятное дело, огромное, сулящее колоссальную прибыль, но для начала его ей нужно сто тысяч гульденов, а в деле с ней вместе не кто иной, как польский аристократ Огинский…
        Новое возникновение этого имени означало, что кандидатура русской наследницы была одобрена Радзивиллом и операция «Княжна Тараканова» началась!
        Сама эта фамилия показывает, что за дело взялись ярые неприятели России. Из фамилии подлинной Елизаветы-Августы — Дараган — они создали весьма неблагозвучную версию, оскорбляющую русский слух и как бы придающую всему этому делу налет некой карикатурности. И, будь их ставленница менее блестящей актрисой, менее обольстительной красавицей и менее бесстрашной женщиной, можно не сомневаться, что операция «Княжна Тараканова» закончилась бы очень скоро после ее начала. Однако выбор Огинского оказался воистину блестящим! Принцесса Владимирская уже примерялась к роли, когда сочиняла подложное письмо к Голицыну…
        Однако вполне оценить кандидатуру, выдвинутую Огинским, предстояло человеку по имени Михаил Доманский.

* * *
        Он приехал через город Мосбах, поэтому ревнивый князь Лимбург желчно называл его «мосбахский незнакомец». Князь ревновал с полным на то основанием, ибо Доманский моментально заманил принцессу Владимирскую в постель. А может быть, наоборот, это она его заманила. Впрочем, сие не суть важно. Главное, что они стали любовниками и теперь обсуждали судьбы России в особо доверительной обстановке, порою даже не затрудняясь одеться.
        Доманский был другом Радзивилла, его доверенным лицом, членом Барской конфедерации и имел большое значение в этой организации. Ему доверялись такие важные дела, как поездка в Константинополь, чтобы склонить Порту[54 - Оттоманская Порта — обычное название Турции в описываемое время.] на сторону конфедератов и выпросить для Радзивилла султанский фирман[55 - Документ особой важности.] на проезд в турецкую армию, действовавшую тогда против русских. И конечно, именно ему поручено было посетить владелицу Оберштейна, с которой польская эмиграция начала связывать свои самые радужные надежды.
        Что и говорить, события в ту пору складывались так, что поляки радостно заглядывали в будущее. Пугачев шел по Волге с таким размахом, что брал крепость за крепостью. В октябре 1773 года весь Оренбургский край уже был охвачен мятежом, а войско генерала Кара, посланное Екатериной для усмирения бунтовщиков, было ими разбито. Русский флот не скрывал своего неудовольствия военачальниками. Несмотря на победы Суворова и Вейсмана, армия наша отступала, осада Силистрии не удалась. Шведы грозили войной и жаждали реванша за Полтаву. Граф Панин, воспитатель цесаревича Павла, интриговал против императрицы и настраивал против нее сына; с другой стороны его науськивала молодая супруга Наталья Алексеевна, внушая, что хватит-де подчиняться, пора отнять власть у матери. В Польше русского войска было немного. Конфедераты, поддерживаемые Версалем, поднимали головы…
        Известия обо всем этом, преувеличенные и даже искаженные, ходили по Европе и возбуждали надежды поляков. Теперь, думали конфедераты, самое время произвести новое замешательство в России, выведя на арену мифическую дочь императрицы Елизаветы как претендентку на русский престол. И не просто вывести, но и добиться с ней успеха. Ведь в России настолько неопределенны права престолонаследия, настолько часты дворцовые перевороты, что вполне может удаться еще один!
        По Европе все шире разносился слух, что в Оберштейне живет прямая наследница русского престола, законная дочь покойной императрицы Елизаветы, великая княжна Елизавета. Поляки с равным усердием убеждали в этом и общественное мнение, и саму претендентку. Уже входя в роль, она очень деловито изучала «сводки с поля боевых действий», то есть списки городов и сел, взятых Пугачевым. Эти списки поставляла ей родственница Радзивилла княгиня Сангушко.
        Шахерезада упивалась новыми сказками о себе, которые рассказывала сначала себе, перед зеркалом, а потом другим. Впрочем, импровизация ей тоже чрезвычайно удавалась, ибо роль была воистину ослепительна.
        Властвовать Россией! Не в мечтах, а на деле! Да она просто создана для этого. Это и в самом деле была сбывшаяся сказка из «Тысячи и одной ночи»!
        Тем временем Радзивилл понял, что настала пора ему самому встретиться с примадонной грандиозного действа, которое, по плану конфедератов, скоро должно развернуться в Европе и России. Однако в Оберштейн Радзивилл не поехал, написав Елизавете (Шахерезада с некоторых пор называла себя только так), что, одетый в польский кунтуш, опасается привлечь внимание любопытных и повредить делу, которое должно разворачиваться пока в тайне, тс-с!..
        Эта отговорка в устах одного из величайших модников всех времен и народов, получившего за свое щегольство и распутство прозвище «пане коханку», по его любимому присловью, звучала поистине трогательно. Радзивилл, артист в душе, не мог обойтись без игры и здесь. Вообще, во всей этой дорогостоящей авантюре с начала до конца было очень много дешевой театральщины… Радзивилл вызвал Шахерезаду в Цвейбрюккен, тайно, на чужое имя наняв там дом и устроив свидание под покровом темноты. Радзивилл и Шахерезада — оба явились в масках. Эта парочка была достойна друг друга!
        Окончательно удостоверив общность интересов самым обыкновенным и приятным способом — постелью (Шахерезада была женщина редкостного темперамента, а Радзивилл вообще не пропускал ни единой юбки), — соратники расстались, но между ними завязалась теперь деятельная переписка.
        Они обменивались не только планами, но и комплиментами. В одном из писем Радзивилл галантно писал:
        «Я смотрю на предприятие вашего высочества как на чудо Провидения, которое бдит над нашей несчастной страной. Оно послало ей на помощь вас, такую великую героиню!»
        Письма свои Радзивилл, да и другие корреспонденты героини, например по-прежнему влюбленный князь Лимбург, отныне подписывали так:
        «Ее императорскому высочеству принцессе Елизавете Всероссийской…»
        Теперь окончательно определились и утвердились замыслы заговорщиков. Чего они хотели? Пользуясь замешательством, произведенным действиями Пугачева, поднять восстание в Польше и в тех воеводствах Белоруссии, которые отошли по первому разделу Речи Посполитой к России. Затем Елизавете (в смысле Шахерезаде) вместе с Радзивиллом надлежало прибыть в Константинополь и оттуда обратиться с воззванием к русской армии, которая находилась в Турции. В этом воззвании Шахерезада собиралась предъявить свои права на престол и призвать к свержению Екатерины. Заговорщики не сомневались, что маневр удастся и Шахерезада наденет императорскую корону! В вознаграждение она обещала вернуть Польше отторгнутые от нее области, свергнуть Понятовского и восстановить Польшу в том виде, в каком она была до раздела.
        Между прочим, эти планы были известны французскому королю. Людовик XV одобрял намерения Радзивилла и его протеже ехать через Венецию в Константинополь и оттуда предъявлять требования на русский престол.
        Вдохновленные этим поистине отеческим благословением, Радзивилл и Шахерезада в конце концов оказались в прекрасной Венеции. Там вовсю обсуждались новые успехи Пугачева, который очень оживился после внезапной смерти полководца Александра Бибикова — не обошедшейся, судя по слухам, без участия конфедератов!
        В Венеции Шахерезада появилась под именем графини Пиннеберг. Радзивилл приехал чуть раньше и вел себя как квартирьер будущей императрицы: снял для нее роскошный дом (это было здание французского посольства при Венецианской республике), содержал для нее двор, а по прибытии Шахерезады сделал ей пышный официальный визит и представил знатных поляков, своих соратников. Теперь всякий прибывающий в Венецию знатный гость непременно представлялся «русской принцессе в изгнании». Радзивилл, его свита и сама Шахерезада распространяли слухи о ней направо и налево.
        Но вот приспело время делать дело и отправляться в Константинополь. Двинулись на кораблях, и, когда на судно взошла графиня Пиннеберг, пред ней чуть все ниц не пали во главе с Радзивиллом. И ручки беспрестанно целовали, и придворные почести воздавали, и предавались мечтаниям…
        Морское путешествие было отнюдь не благостным. Не справившись со штормами, корабли вынуждены были причалить в Рагузе, не добравшись до Порты.

* * *
        Рагуза в это время не питала симпатий к Екатерине и вообще к России из-за действий флота под предводительством графа Алексея Орлова-Чесменского в Средиземном море. Поэтому великая княжна Елизавета принята была населением очень приветливо, хотя сенат и воздержался от признания ее официального титула. Впрочем, устроилась Шахерезада по-прежнему роскошно, по-прежнему в здании французского посольства и по-прежнему за счет Радзивилла.
        В письмах к Лимбургу и скептику Горнштейну она снисходительно информировала их о своих державных планах:
        «Постараюсь овладеть русским флотом, находящимся в Ливорно; это не очень далеко отсюда. Мне необходимо объявить, кто я, ибо уже постарались объявить о моей смерти. Провидение отомстит за меня! Я издам манифесты, распространю их по Европе, а Порта открыто объявит их во всеобщее сведение. Друзья мои уже в Константинополе; они работают, что нужно. Сама я не теряю ни минуты и готовлюсь объявить о себе всенародно. В Константинополе я не замешкаю, стану во главе моей армии, и меня признают».
        Затем Шахерезада упоминала о документах, подтверждающих ее права на корону.
        Что же это были за документы, несомненно, подготовленные поляками? Подложные духовные завещания Петра I и Елизаветы Петровны, а еще некий экстракт подлинного завещания Екатерины I.
        Завещание Петра состояло в следующем: первой преемницей императорского престола назначается его жена Екатерина I. Ей наследует великий князь Петр Алексеевич (Петр II) и его потомство, а дочери Екатерины получают завоеванные Петром области: остров Эзель, Эстляндию и Лифляндию, а также доход с рижской таможни. Великий князь Петр Алексеевич должен жениться на принцессе из немецкого герцогского дома Любекского. Если он не оставит потомства, русская корона переходит к Анне Петровне и ее наследникам, с тем, однако, что тот из них, кто будет на шведском престоле, не может быть русским императором. Если Анна Петровна наследников не оставит, престол переходит к Елизавете Петровне и ее потомству.
        Завещание Екатерины I было подобием подлинного: Петр Алексеевич занимает престол при условии женитьбы на дочери Александра Меншикова, Марии. В случае его смерти наследует Елизавета.
        А в мнимом завещании Елизаветы Петровны говорилось следующее:
        «Елизавета Петровна,[56 - Вспомним, что Елизавета-Августа Дараган была дочерью Алексея Разумовского!] дочь моя, наследует мне и управляет Россией так же самодержавно, как я управляла. На обязанность герцога Гольштинского Петра возлагается воспитание моей дочери: преимущественно она должна изучить русские законы и установления. По достижении ею возраста, в котором можно будет ей принять в свои руки бразды правления, она будет всенародно признана императрицей Всероссийскою, а герцог Петр Гольштинский пожизненно сохранит титул императора, и если принцесса Елизавета, великая княжна Всероссийская, выйдет замуж, то супруг ее не может пользоваться титулом императора ранее смерти Петра, герцога Гольштинского. Если дочь моя не признает нужным, чтобы супруг ее именовался императором, воля ее должна быть исполнена как воля самодержицы. После нее престол принадлежит ее потомкам как по мужской, так и по женской линии…»
        Елизавета — бывшая принцесса Владимирская, Шахерезада, — отнюдь не была только послушной марионеткой в руках своих кукловодов. Этот подпункт первого пункта завещания — насчет того, что супруг принцессы не обязательно должен зваться императором, если не будет на то ее воли, — поставлен по ее горячему настоянию. Ей уже осточертело все время зависеть от какого-нибудь мужчины. Она желала царствовать одна! Самовластно!
        К этому времени Шахерезада настолько вошла в роль, что и сама верила всякому своему слову. А впрочем, в ней это было всегда, и прежде было! Сила этой женщины заключалась как раз в том, что она как бы не лгала… она искренне верила во все, что провозглашала. Именно в этом крылся секрет убедительности всех ее речей и поступков. Она была великой актрисой, великой лгуньей, но главным ее оружием был самообман — самообман и словно бы некий самогипноз, который действовал завораживающе и на окружающих, заставляя верить ей безоглядно.
        Дальнейшие пункты подложного завещания императрицы Елизаветы Петровны были разработаны столь же скрупулезно и дотошно: Елизавета Всероссийская будет иметь право назначать членов своего совета; восстанавливаются прежние права при ее вступлении на трон; в войске она может создавать такие учреждения, какие ей заблагорассудится; все гражданские и военные присутственные места должны давать ей отчеты всякие три года; каждую неделю будет происходить публичная аудиенция, прошения будут подаваться в присутствии императрицы, на которые она одна только будет делать решения, и ей же предоставляется право переменять законы… Народ русский должен стараться пребывать в мире с соседственными землями… Никто из иностранцев и иноверцев не может получать важных государственных должностей… В разных местах будут поселены разного рода художники и ремесленники, кои будут состоять под непосредственной властью императрицы… В каждом городе учредятся на казенном иждивении народные училища…
        Словом, в «завещании» написано было много идеального, того, о чем можно было только мечтать и что, конечно, должно было привлечь к Елизавете Всероссийской признание народное.
        Между тем Европу все больше интересовала личность претендентки на русский престол, и вот здесь-то дар Шахерезады высокохудожественно, прочувствованно и правдоподобно лгать использовался вовсю. Она не переставала рассказывать сагу о своем происхождении, отрепетированную вместе с Доманским, причем прибавляла к ней новые и новые подробности.
        Учитывая успехи Пугачева, нельзя было обойти молчанием и это светлое имя. Поэтому Шахерезада уверяла, что в России есть сильная партия, которая желает видеть ее на престоле и предана ей по гроб жизни. Во главе этой партии находится брат ее, сын Разумовского — Эмилиан Пугачефф. Порою, впрочем, Елизавета почему-то отрекалась от этого почетного родства и уверяла, что Пугачев — человек знатного происхождения, из донских казаков, искусный генерал, хороший математик, отличный тактик, одаренный замечательным талантом привлекать к себе народные толпы, потому что умеет убедительно говорить с простонародьем.
        - Когда Разумовский, отец мой, приехал в Петербург, — утверждала Шахерезада Алексеевна (или Петровна?!), — этот Пугачев, тогда еще очень молодой человек, находился в его свите. Императрица Елизавета Петровна пожаловала Разумовскому Андреевскую ленту и сделала его великим гетманом всех казачьих войск…
        Доманского не случилось рядом, чтобы «внести правку» в речи бывшей возлюбленной, а больше никому не была ведома разница между двумя Разумовскими. Многие вообще считали братьев Алексея и Кирилла одним лицом, основываясь на том, что оба были фаворитами Елизаветы Петровны.
        - Моя мать назначила Пугачева пажом при своем дворе, — продолжала рассказывать Шахерезада. — Заметив, что молодой человек выказывает большую склонность к изучению военного искусства, она отправила его в Берлин, где он получил блистательное военное образование.
        Все это было такой чушью, которую мог бы развеять любой здравомыслящий русский, но беда в том, что таких людей в Рагузе не было и никто не мешал Шахерезаде повествовать о том, что Пугачев еще в Берлине действовал в пользу своей сестры, законной наследницы русского престола, которая скрывалась под разными именами сначала в Персии, а потом и в разных государствах Европы. О ее пользе радел и персидский шах — родственник и воспитатель. Так как Персия ведет обширную торговлю со всеми восточными странами и в том числе с азиатскими провинциями Российской империи, то шах с помощью своих агентов, которые проникали в Россию под видом купцов, успел склонить на сторону «великой княжны Елизаветы» многих из обитателей этих провинций.
        С одной стороны — шах, с другой — князь Разумовский (кстати, и Алексей, и Кирилл носили графские титулы, но такие детали уже были для Шахерезады Всероссийской сущей ерундой), используя авторитет Пугачева, тайными путями успели привлечь все население соседних с Персией и других восточных областей России на сторону законной наследницы. Тогда, чтобы быть в безопасности, она поехала в Европу, а Пугачев, оставив учебу (!!!) в Берлине, стал во главе населения, восставшего против Екатерины.
        - Он решился на этот подвиг, — пылко провозглашала «его любящая сестра», — чтобы избавить множество невинно сосланных Екатериной, томящихся в промерзлых хижинах Сибири! Когда восточные провинции восстали, желая видеть на троне меня, Елизавету II, мой брат объявил себя регентом империи. Так как по смыслу завещания Елизаветы Петровны регентом был назначен принц Петр Федорович Гольштинский с титулом императора, то и Пугачев официально принял на себя имя Петра и титул императора. Но главная цель его восстания состоит в возведении на престол сестры своей, законной наследницы русского престола. Так как я достигла уже совершеннолетия, то, свергнув с престола Екатерину, брат немедленно передаст мне самодержавную власть над Российской империей!
        Вся эта мелодекламация имела столь сокрушительный успех, что сообщения о русской принцессе Елизавете стали не только устными сплетнями, но и начали появляться в печати, например во «Франкфуртской газете» и «Утрехтской газете». А в самой Рагузе разговоры о ней были настолько распространенными, что сенаторы встревожились. Как бы ни относились они к Екатерине II, она была реальной, а не полусказочной повелительницей могущественной страны, с которой следовало считаться. Представитель Рагузы в Петербурге обратился за разъяснением насчет «неизвестной женщины, называющей себя княжной Всероссийской», к графу Никите Панину, который в то время занимался иностранными делами.
        Никита Иванович ответил:
        - Нет никакой нужды обращать внимание на эту побродяжку!
        Строго говоря, устами своего министра отвечала встревоженной Рагузе сама Екатерина, однако это была хорошая мина при плохой игре. На самом-то деле императрица на «побродяжку» решила обратить самое пристальное внимание, а именно — уничтожить ее. Екатерина намерилась тихо, без шума, без аффектации захватить самозванку в чужих краях. Для исполнения сего плана был назначен граф Алексей Орлов, и выбор именно этой кандидатуры свидетельствовал о том, что Екатерина очень обеспокоена. Она выбрала самого надежного, проверенного человека. Все-таки именно Алексей был душой переворота 1762 года, именно он одержал победу под Чесмой… Теперь ему предстояло победить Елизавету Владимирскую.

* * *
        В это время Алексею Григорьевичу Орлову было около тридцати восьми лет. Самый красивый и отважный из четырех братьев Орловых, он начальствовал над русским средиземноморским флотом. Старшим флагманом был контр-адмирал Самуил Грейг, англичанин. Зиму 1774/75 года Орлов провел в Ливорно, получая из России самые отрывочные сообщения — и не имея, сказать по правде, желания знать большего.
        Увы, десятилетний фавор Орловых кончился! Григорий вызвал всеобщее неудовольствие переговорами с Портой в Фокшанах, и, пока его не было в Петербурге, Никита Панин затолкал в постель императрицы Александра Васильчикова, а на смену ему пришел Григорий Потемкин. И если с добродушным, недалеким Васильчиковым еще как-то можно было потягаться, то о глыбу, именуемую Потемкиным, разбивались все попытки Орловых восстановить прежнее влияние на Екатерину. Поэтому Орлов был приятно поражен тем доверием, которое ему оказала Екатерина. Чтобы заслужить прежнюю милость государыни, граф Алексей Григорьевич был готов на все!
        Именно в таком состоянии боевой готовности он и пребывал, когда внезапно получил письмо именно от той особы, которая являлась врагом его повелительницы.
        …«Елизавета Всероссийская» по-прежнему была захвачена идеей «овладеть русским флотом, находящимся в Ливорно». И она обратилась к Орлову с таким «манифестиком» (le petit manifeste,[57 - Маленький манифест (фр.).] как она это называла):
        «В духовном завещании императрицы Всероссийской Елизаветы, сделанном в пользу дочери ее Елизаветы Петровны, сказано: «Дочь моя, Елизавета, наследует мне и будет управлять так же самодержавно, как я управляла». Принцесса Елизавета не могла доселе обнародовать сего манифеста, потому что находилась в заключении в Сибири…»
        Ну далее сообщались общеизвестные страсти-мордасти об опасностях, которым она подвергалась, и о ее наследственных правах. Потом следовало непосредственное обращение к Орлову:
        «Принцесса Елизавета Всероссийская желает знать, чью сторону примете вы, граф, при настоящих обязательствах? Торжественно провозглашая законные права свои на всероссийский престол, принцесса Елизавета обращается к вам, граф. Долг, честь, слава — словом, все обязывает вас стать в ряды ее приверженцев. Прямодушный характер ваш и обширный ум внушают нам желание видеть вас в числе своих. Это желание искренно, и оно тем более должно быть лестно для вас, граф, что идет не от коварных людей, преследующих невинных!
        От вас зависит стать на ту или другую сторону, но можете судить, как высоко мы будем ценить заслугу вашу, если вы перейдете в ряды наших приверженцев.
        Время дорого. Пора энергически взяться за дело, иначе русский народ погибнет. Сострадательное сердце наше не может оставаться спокойным при виде его страданий. Не обладание короной побуждает нас к действию, но кровь, текущая в наших жилах.
        Удостоверяем вас, граф, что, в каких бы обстоятельствах вы ни находились, во всякое время вы найдете в нас опору и защиту. Было бы излишне говорить о нашей к вам признательности: она есть неотъемлемая принадлежность чувствительного сердца. Просим верить искренности чувств наших».
        Получив сей «манифестик», Орлов немало удивился самоуверенной наглости женщины, которая претендует на русский трон, а сама не знает по-русски и вообще имеет о «своей родине» лишь самое условное представление. Он был оскорблен, что самозванка рассчитывает на него. И немедленно отправил императрице многословный «манифестик» Шахерезады и свое собственное письмо, в котором сообщал план: отыскать самозванку, зазвать ее в Ливорно «и тогда, заманя ее на корабли, отослать прямо в Кронштадт, и на оное буду ожидать повеления: каким образом повелите мне в оном случае поступить, то все наиусерднейше исполнять буду».
        План Орлова показался Екатерине превосходным и был принят как руководство к действию.
        Искать самозванку граф Алексей Григорьевич отправил серба на русской службе, подполковника графа Марко Войновича, но параллельно с ним прибегнул к услугам человека более подвижного и авантюрного. Имя его было Осип Михайлович де Рибас. Впоследствии он прославится как адмирал русского флота и основатель Одессы. Родом Осип де Рибас был испанец, но появился на свет в Неаполе. Он в 1772 году попросился в русскую службу, и Орлов очень скоро дал ему чин лейтенанта, пораженный его способностями. Де Рибас был из тех людей, которые способны отыскать иголку в стоге сена, не разворошив его. И он неприметно отправился по следу Елизаветы Всероссийской в Венецию, затем в Рагузу, а оттуда в Рим, где и отыскал ее в конце концов — уже в начале 1775 года.
        В это время Екатерина была уже вне себя от беспокойства и даже намеревалась отдать приказ бомбардировать Рагузу, если самозванка окажется там, а заполучить ее мирным путем не удастся.
        Между тем существование Шахерезады сделалось тревожным. Россия и Турция подписали мирный договор, восстание Пугачева было подавлено. И самое главное — наступило катастрофическое безденежье. Средства Радзивилла иссякли, да ему и прискучило тратиться на даму, которая должна сыграть роль русской государыни, а сама ведет себя, как женщина легкого поведения. Доманский от нее не отходил, целая армия красивых польских и французских офицеров была у ног ее, так и не разлюбивший Алину Владимирскую Лимбург бомбардировал ее письмами… Да, не последнюю роль в их ссоре сыграла ревность Радзивилла. Но его недовольство основывалось также и на ссорах с французами, разочаровавшимися в замыслах поляков, над которыми издевались австрийские и германские газеты, называвшие Елизавету Всероссийскую не просто авантюристкой, обманщицей, но и нимфоманкой. И это еще очень мягко сказано…
        Деньги, которые текли из Версаля, иссякли. «Пане коханку» начал подумывать о том, чтобы начать защищать сугубо свои собственные, радзивилловские, интересы, а не национальные, польские, тем паче не интересы «русского угнетенного народа».
        Однако Шахерезада уже не могла остановиться и выйти из игры. Она вся была во власти того сладкого самообмана, благодаря которому истинно чувствовала себя наследной русской принцессой. Ее бросили поляки, французы? Ничего, она найдет поддержку в Риме!
        И Шахерезада сделала правильную ставку: неослабевающее желание привлечь Россию к подножию Святого Петра делало самозваную императрицу очень интересной персоной для святых отцов. Когда-то тем же путем шел царевич Дмитрий, пообещавший Ватикану воистину златые горы и толпы покорных подданных. Но стоило ему воссесть на престол, как он моментально забыл обо всех своих обещаниях. Строго говоря, он ни единой минуты и не собирался их исполнять.
        Шахерезада не заглядывала так далеко. Сейчас главное было хотя бы добиться приема в Ватикане. А уж там она надеялась на свои актерские способности и непобедимое обаяние. В конце концов, монахи они или не монахи, но обитатели Ватикана — какие ни есть мужчины, а значит, добыча ей по силам.
        Тотчас по прибытии в Рим Шахерезада обратилась к кардиналу Альбани, декану Священной коллегии и протектору Польского королевства, и просила назначить ей время для свидания, но так, чтобы свидание сие держалось в секрете. Она желала увидеться с кардиналом в конклаве.[58 - Конклав по-латыни — «запертая комната». Этим словом называется собрание кардиналов, которое происходит в изолированном от внешнего мира помещении.] Напрасно ее уверяли, что и самые почетнейшие дамы не могут приближаться даже к внешнему окну конклава, она не переставала упорствовать в своем желании. И письма ее к Альбани становились все более воинственными:
        «Наконец я решилась объявить себя со стороны Польши и отправиться в Киев; войска наши в 50 милях оттуда…»
        К посланиям своим она приложила выписку из «духовного завещания императрицы Елизаветы».
        Она также уверяла, что небо назначило ей венец для благосостояния церкви и счастья народов:
        «Если я буду иметь счастье победить неприятелей, то не премину заключить договор с римским двором и употреблю все возможные средства, чтобы народ признал власть римской церкви».
        В то же время Шахерезада обращалась к польскому министру в Риме маркизу Античи и встретилась-таки с ним. В первые минуты она его ошеломила своей красотой и этими невероятными веснушками, а также взглядом немножко искоса, что придавало ее глазам многообещающее выражение… К тому же она была умна и красноречива, словно десяток профессоров элоквенции.[59 - Ораторского искусства.] И заговаривать зубы она умела лучше, чем сотня знахарок: дескать, я имею на Архипелаге в своем распоряжении целый русский флот!
        Впрочем, Античи был человек прозаический и не поддающийся очарованию — он очень скоро смекнул, что все ее томные взгляды, учтивости и выдумки преследуют одну цель: получение денег. Так что денег он ей не дал.
        Шахерезада почувствовала себя так неуверенно, как никогда раньше. Сказочный русский трон под нею шатался все сильнее, из короны выпадали бриллианты, мантия трещала по швам… Ей уже недоставало денег на содержание двора, а если так пойдет дальше, то и самой скоро нечего будет есть!
        И тут Шахерезада вспомнила об английском посланнике Гамильтоне, который помог ей получить паспорт, когда она проезжала через Неаполь. Она написала Гамильтону с просьбой одолжить ей семь тысяч золотых, а заодно, чтобы укрепить доверие к себе, посвятила его в свои планы завоевания России и рассказала очередную сказку из серии «Тысячи и одной ночи». Как всегда, она была удивительно многословна… впрочем, вполне в духе эпистол того времени.
        Увидев под сим посланием подпись: «Принцесса Елизавета Всероссийская», Гамильтон не на шутку встревожился, поняв наконец, кому оказал услугу. Повторять ошибку он не намеревался. Гамильтон был в добрых отношениях с императрицей Екатериной, ну а Алексея Орлова вполне мог называть хорошим другом. Поэтому он отправил письмо Елизаветы английскому консулу в Ливорно сэру Джону Дику, который тоже был дружен с Орловым. Таким образом, сведения о местопребывании самозванки Орлов получил одновременно и от сэра Дика, и от своего посланца Осипа де Рибаса. Все это граф Алексей Григорьевич сообщил Екатерине и вдохновенно приступил к своему плану, согласно которому он намеревался захватить самозванку.

* * *
        Шахерезада жила в Риме близ Марсова поля. И вот вдруг рядом с этим домом стал бродить какой-то незнакомец, выспрашивающий все о принцессе. Наконец он добился у Шахерезады приема и назвался лейтенантом русского флота Иваном Христенеком. Он уверял Шахерезаду в величайшем расположении к ней графа Алексея Орлова.
        Шахерезада приняла выражения почтения, но скоро прекратила аудиенцию. Все-таки она наследная принцесса, а тут какой-то лейтенант… вдобавок не слишком-то симпатичный! Вот если бы явился сам Орлов…
        Вместо Орлова на Марсовом поле возник, однако, англичанин банкир Дженкинс, но не в роли разгневанного кредитора, а напротив — снисходительного заимодателя. Шахерезада пришла в восторг, решив, что банкира прислал Гамильтон. Однако же он был послан сэром Джоном Диком, читай — самим Орловым. Впрочем, Дженкинс этого и не скрывал и прямо ссылался на графа Алексея Григорьевича.
        Тут Шахерезада решила соблюсти приличную ее сану гордость и высокомерно ответила, что в средствах у нее нужды нет.
        Дженкинс подавил ухмылку. Он отлично знал финансовое положение этой дамы! Ему надо было только подождать, пока она немножко дозреет и примет щедрый дар русского графа.
        Между тем Христенек писал своему начальнику в Ливорно все, что вызнал о характере опасной особы:
        «Свойство она имеет отважное и своей смелостью много хвалится».
        Этим-то самым свойством характера принцессы и задумал граф Орлов воспользоваться, чтобы заманить ее в расставленные сети.
        Операция «Коварство и любовь» была задумана с истинно русским размахом — чудилось, пленить собирались не слабую женщину, а целую неприятельскую армию! — и осуществлена с лукавством подлинного интригана. Граф Алексей Григорьевич, наскучавшийся на рейде Ливорно и в самом этом довольно унылом городке, осуществлял все, о чем пойдет речь ниже, с воодушевлением и удовольствием. Он тоже оказался первоклассным актером и, возможно, какое-то время тоже находился во власти самообмана, который и сделал его ложь столь убедительной для Елизаветы, почуявшей в нем совершенно родственную душу.
        Было нечто роковое в том, что эта величайшая лгунья своего времени сама попалась в капкан отъявленной лжи… Ну что ж, Судьба умеет посмеяться над малыми сими!
        Итак, как раз в то время, когда Шахерезада отмахивалась в Риме от ростовщиков и кредиторов, но все еще не решалась взять деньги от Дженкинса (видимо, в ней оставались еще какие-то проблески благоразумия, хотя в это и верится с трудом!), к ней прорвался на прием Иван Христинек и передал слова Орлова:
        - Граф Алексей Григорьевич признает вас за истинную дочь императрицы Елизаветы Петровны, а потому предлагает вам свою руку, с помощью коей и возведет вас на русский престол. Граф не видит к сему больших затруднений, он легко устроит в России нужное для вашего воцарения смятение, ибо народ весьма недоволен Екатериной и только и ждет случая сбросить ее.
        Шахерезада уставилась на него широко открытыми глазами и с трудом удержала крик восторга.
        Наконец-то!!! Ну наконец-то она услышала из чужих уст то, что так долго твердила сама! Вдобавок Христенек передал ей письмо графа Орлова, так что Шахерезада могла в тысячный раз перечитывать вожделенные слова признания и обещания. И любви…
        Именно слова любви произвели на нее то колдовское, зачаровывающее действие, какое производит на змею мелодия, извлекаемая факиром из своей дудочки.
        Шахерезада поверила Орлову. А если и не вполне поверила, то не сомневалась в своем умении вывернуться, если что пойдет не так, из самой неприятной неожиданности.
        Принцесса отправила графу письмо с выражением согласия. Также она писала:
        «Желание блага России во мне так искренно, что никакие обстоятельства не в силах остановить меня в исполнении своего долга».
        Шахерезада готова была вверить Орлову судьбу свою — и России, на которую уже и впрямь смотрела как на свою державу и собственность. Она не знала, бедняжка, что судьба России была ему уже вверена императрицей, давшей ему задание устранить самозванку…
        Небрежно, словно о чем-то третьестепенном, — она это умела делать в совершенстве! — Шахерезада упомянула о своей нужде в деньгах. Месяца-де через полтора она ожидает поступления крупных сумм, а пока не будет ли так любезен дорогой граф (будущий жених и спаситель России тож!) снабдить ее двумя тысячами червонцев на поездку в Пизу (именно там Орлов назначил ей свидание)?..
        На другой день на Марсово поле явился внутренне ухмыляющийся, но внешне вполне корректный Дженкинс. Он вручил Шахерезаде деньги, а заодно как бы мимоходом уплатил римские и венецианские долги, на что потребовалось еще одиннадцать тысяч червонцев!
        Христенек передал Шахерезаде совет графа: не сказывать никому в Риме, что она едет в Пизу. Она последовала этому опасному совету, более того — со свойственной ей страстью к драматическим эффектам сообщила кардиналу Альбани, что намерена покинуть мир и посвятить свою жизнь богу. Кто-то остался в убеждении, что она возвращается в Германию… Следы, таким образом, были тщательно заметены самой жертвой.
        И вот 11 февраля 1775 года под приветственные возгласы толпы от дома на Марсовом поле отъехала вереница экипажей графини Селинской (под этим именем отправилась в путешествие дама, известная в Риме как графиня Пиннеберг). Ее сопровождали Михаил Доманский, который уже не мог перестать слушать чарующие сказки Шахерезады и непременно желал сделаться персонажем одной из них, еще один повергнутый к ее стопам поляк по фамилии Чарномский, преданная Франциска Мешеде, а также 60 слуг. Экипажи проследовали по Корсо к окраине Рима и направились по дороге, ведущей во Флоренцию.
        Последней, в некотором отдалении, ехала карета Христенека, наводя сведущего наблюдателя на мысль о конвое. Оно конечно, птичка покорно летела в клетку, а все же за такой прехитрой особой, знаете ли, особенный пригляд потребен!..
        Христенек напрасно беспокоился. Шахерезада, ослепленная радужными предчувствиями, следовала навстречу своей участи, ибо, как известно всем, кого боги хотят погубить, того они лишают разума.

* * *
        В Пизе граф Орлов снял для «возлюбленной принцессы» роскошное палаццо и вскоре явился туда с визитом. Граф Алексей Григорьевич был в парадной форме и орденской ленте, что придавало его исключительной красоте особую внушительность. Сердце Шахерезады дрогнуло. Она и вообще-то была влюбчива, однако никого подобного Орлову среди своих поклонников не видела…
        Вот это красавец! Вот это мужчина! O Dio mio![60 - О мой бог! (итал.)]
        Какой там Доманский! Даже блеск Радзивилла и князя Лимбурга был еле различим пред блеском Орлова! Единственное, что сейчас беспокоило Шахерезаду, это была мысль: неужели придется и в самом деле ждать до свадьбы? Неужели никак не удастся раньше оказаться в объятиях этого потрясающего красавца, в котором она своим опытным чутьем уже угадала непревзойденного любовника?!
        Мода того времени, вынуждавшая мужчин носить плотно обтягивающие лосины, немало способствовала ее проницательности.
        Само собой, Шахерезаде льстила почтительность, с какой обращался с нею граф, однако жар любовный так и сжигал ее изнутри. Веснушки выступили сильнее, глаза сверкали, и эта чуточку ведьминская косинка тотчас свела Орлова с ума. Вдобавок Шахерезада в ту пору уже была больна, и начинающаяся чахотка с этим лихорадочным румянцем придавала ее красоте тот налет обреченности, который делал ее вовсе уж неотразимой.
        Мужское естество Орлова очень даже встрепенулось при виде обольстительной Елизаветы и ее откровенного желания, однако на фронте любовном он не находил радости в стремительном натиске и скорой победе. Граф Алексей Григорьевич вел с прекрасной принцессой долгие политические беседы, во время которых оба порою вдруг умолкали, обмениваясь такими страстными взорами, что присутствующим чудилось, будто самый воздух меж ними накаляется.
        Шахерезада чувствовала себя в присутствии обворожительного графа не только в любовном напряжении. Надо было тщательно обдумывать каждое слово. Орлов отлично знал и положение в России, и реалии русской жизни. Про братца Эмилиана ему не больно-то наплетешь, тем паче что оный уже простился с головой в Москве на Болотной площади чуть более месяца назад. И довольно трудно назвать какие-нибудь партии, которые поддерживали бы Елизавету в России. Партий таких не было, а начнешь врать — попадешься…
        Именно поэтому граф Алексей Григорьевич и доносил императрице, что «всклепавшая на себя имя Елизаветы» не сообщила ему пока что ничего ни про Пугачева, ни про своих сторонников в России. Одно время было у графа подозрение на Ивана Ивановича Шувалова, находившегося в то время во Франции, однако это подозрение не подтвердилось.
        Жизнь в Пизе Орлов и его невеста (Шахерезада посулила непременно выйти за него замуж, когда достигнет престола!) вели самую оживленную. Выезжали в открытом экипаже, рассматривали достопримечательности города, бывали в театре, причем все русские из свиты Орлова выражали Шахерезаде ошеломляющую почтительность: никто не смел садиться в ее присутствии, а заговаривая с ней, непременно преклоняли колено.
        Словом, граф тоже любил театральные эффекты!
        Шахерезада с каждым днем очаровывалась все сильней. Ей донесли, что у Орлова прежде была любовница — известная русская красавица Екатерина Давыдова, тоже жившая в Пизе. До приезда Шахерезады граф Алексей Григорьевич был с нею неразлучен, однако теперь откровенно бросил эту даму. Шахерезада была весьма польщена!
        И вот наконец-то они стали любовниками. Кто кого больше искушал и сильнее обольщал, сказать трудно, потому что оба давно стремились в постель. Страсть сжигала их, но если Шахерезада была истинно влюблена, то Орлов просто тешил плоть — ну и притом еще исполнял государственное задание. А впрочем, он искренне наслаждался его исполнением! В Петербург последовал отчет следующего содержания:
        «Она ко мне казалась быть благосклонною, чего для я и старался быть пред нею очень страстен. Наконец я ее уверил, что я бы с охотою и женился на ней хоть сегодня, чему она, обольстясь, поверила. Признаюсь, всемилостивейшая государыня, что я оное исполнил бы, лишь только достичь бы до того, чтобы волю вашего величества исполнить, но она сказала мне, что теперь не время, потому что еще не счастлива, а когда будет на своем месте, тогда и меня сделает счастливым…»
        А дело, казалось, все шло к тому, чтобы Шахерезада поскорее оказалась именно на своем месте! Она больше не сомневалась, что русская эскадра в Ливорно, да и все сухопутное войско, бывшее там в виде десанта, по первому слову Орлова примут ее сторону. Однако Орлов пока не мог придумать, как незаметно захватить самозванку. Дело в том, что ее пребывание в Пизе перестало быть тайной. Уже в газетах появилось сообщение, что под именем графини Селинской скрывается дочь покойной русской императрицы, «опасная соперница» императрицы нынешней Екатерины. То есть ее внезапное исчезновение сделалось бы заметным, а ведь у нее были и преданные кавалеры, Доманский и Чарномский, и слуги. Церковь продолжала следить за ней, особенно иезуиты, которые давно уже торили дорожку в Россию и вдруг пришли к выводу, что Шахерезада могла бы быть для них отличным проводником. Этих сынов Игнатия Лойолы[61 - Основатель ордена иезуитов.] Орлов опасался не на шутку, ибо кинжал и отрава были их излюбленным орудием, а тому, как осуществлять тайные убийства, у них можно было поучиться. С полицией Пизы ссориться Орлову также не хотелось:
невместно сие русскому графу и герою!
        Пришлось пойти путем очень даже обходным и прибегнуть к помощи английского консула в Ливорно сэра Джона Дика.
        В один из дней граф Алексей Григорьевич получил от названного джентльмена письмо с сообщением о какой-то стычке между английскими и русскими чиновниками, случившейся в Ливорно. На самом деле ничего подобного не произошло, все это были выдумки чистой воды, задуманные нарочно для оправдания спешного отъезда Орлова из Пизы.
        Шахерезада была потрясена разлукой. Она умоляла любимого не уезжать, поручить уладить дело в Ливорно кому-то другому, но… граф Алексей Григорьевич встал в позу и заявил, что долг прежде всего.
        Шахерезада почувствовала, что сердце ее разобьется в разлуке с тем, кого она называла теперь не иначе, как Dio mio. К тому же дошли слухи, что в доме красавицы Екатерины Давыдовой заметны спешные сборы, словно хозяйка собирается в какое-то путешествие.
        Куда она намерена ехать, интересно бы знать? Уж не в Ливорно ли?!
        И тогда, выслушав очередной отказ любовника остаться, Шахерезада решительно воскликнула:
        - Тогда я еду с вами!
        Христенек, присутствовавший при сем разговоре, до крови прикусил губу, чтобы торжествующе не улыбнуться: ведь его господину только того и было нужно!
        Граф Орлов владел своей физиогномией более совершенно. Он заключил влюбленную красавицу в объятия и незаметно сделал знак Христенеку: выйди, мол, дружище, твое присутствие тут более не надобно!..
        Через час или два полуодетая Шахерезада отдала приказ собираться в путь.
        - Душа моя, — недоуменно спросил столь же скудно одетый Орлов, — чего ради вам брать такое множество вещей? Зачем вы велели укладываться всем слугам? Наша поездка в Ливорно — это не более чем прогулка. Через несколько дней мы вновь воротимся в Пизу.
        Таким образом, Шахерезада оставила в палаццо все вещи, все свои бумаги, а сопровождали ее в Ливорно только два постоянных кавалера — Доманский и Чарномский, начисто забывшие в ее обществе о какой-то там Барской конфедерации да и вообще о Польше и проводившие дни возле этой юбки; поехали также горничная Франциска Мешеде и два камердинера. Разумеется, тут же был и Иван Христенек, куда ж без него!
        Через день небольшое общество прибыло в Ливорно, и Шахерезада вместе с возлюбленным графом отправилась в оперу, где произвела фурор. Утром отбыли на завтрак к английскому консулу сэру Джону Дику. У того все уже было заранее обговорено с Орловым: роли этого театрализованного представления распределены и затвержены.
        Завтрак был чудесный. Орлов бросал страстные взоры на Шахерезаду. Она была совершенно счастлива и, подобно Фаусту, мечтала навек остановить прекрасное мгновенье. Право, сейчас, в минуты упоения любовью, русский престол казался ей чем-то совершенно ненужным!
        - Ну как, друг мой Алекс, — словно между делом сказал сэр Дик, обращаясь к Орлову, — разобрались ли вы уже в этом маленьком недоразумении, ради которого вам пришлось приехать из Пизы?
        - Пока еще нет, — отвечал «друг Алекс». — Я знаю, что разбор сего дела потребует моего присутствия на флагманском корабле, мне придется там задержаться надолго, быть может, на несколько дней, но я…
        Тут он бросил страстный взгляд на Шахерезаду. Взгляд этот сопровождался таким выразительным вздохом, что английский консул понимающе усмехнулся.
        - Я никогда не была на корабле, — вдруг сказала Шахерезада, которая поняла, что ее любовнику нужно уехать, а она не в силах расстаться с ним хотя бы на день. — Не могу ли я отправиться с вами? Мне так хочется… увидеть настоящее боевое судно!
        Последовал новый обмен пылкими взорами.
        - Поехать со мной на корабль? — спросил граф Алексей Григорьевич как бы в великом изумлении. — Но… как же… а впрочем, это вполне осуществимо. Более того — это прекрасная мысль! Вам будет очень интересно посмотреть маневры. Мы устроим их в вашу честь!
        Шахерезада захлопала в ладоши. Она считала русскую эскадру уже как бы своей собственностью, а потому сочла вполне естественным, что в ее честь будут устроены маневры.
        Тотчас был послан человек к адмиралу Грейгу на флагман «Три иерарха», и корабли, стоящие на рейде, разукрасили флагами, офицеры надели парадные мундиры, а матросы принарядились в белые робы.
        Орлов и его возлюбленная покинули дом английского консула и в сопровождении Доманского и Чарномского отправились на шлюпке на корабль.
        Так сэр Джон Дик сыграл свою предательскую роль в этой трагедии. Примечательно, что если Орлова может хоть как-то оправдать патриотизм и желание спасти почитаемую и любимую им императрицу, то сэр Дик старался, так сказать, из любви к искусству предательства. Впрочем, быть может, он именно так понимал дружбу, а дружбой с Орловым он искренне гордился.
        Правда, после завершения этой истории жена сэра Дика получила от графа Орлова бриллианты баснословной цены — но, быть может, это был просто дружеский подарок?
        Хочется верить…
        Но неужели Шахерезада, сама воплощение хитрости, лукавства и коварства, не заподозрила ничего неладного, не почувствовала игры? Ну что тут сказать? Любовь делает человека слепым!
        А впрочем, некоторую игру она все же ощутила. Но неправильно поняла ее мотивы! Некоторое время назад, в Пизе, когда между ней и графом шел разговор о будущем браке, Алексей Орлов сказал, что православный священник есть только на «Трех иерархах» — русском флагманском корабле в Ливорно. И сейчас бедняжка решила, что, может быть, эта невинная хитрость затеяна ее возлюбленным для того, чтобы завлечь ее под венец?
        O Dio mio!..
        И она заранее решила не сопротивляться.
        Тем временем операция «Коварство и любовь» продолжалась. Да с каким размахом! Алексей Орлов, который когда-то с феерическим размахом организовал захват трона и России для Екатерины, теперь уже не мог остановиться в своей страсти устраивать феерии. Он словно бы желал показать напоследок несчастной жертве своей, чт? о могло бы стать для нее привычным и обыденным.
        На кораблях гремела музыка, время от времени заглушавшаяся пушечными выстрелами. Орлов многозначительно пояснил возлюбленной, что такой салют дается только в честь царствующих особ.
        Матросы взобрались на реи и кричали «ура». Шахерезада была в восторге. Русский флот приветствует ее как внучку Петра Великого! С адмиральского корабля спустили кресло и в нем подняли Шахерезаду на палубу. Остальные поднимались по сходням — только ей была оказана эта великая честь.
        Контр-адмирал Грейг, исполняя отведенную ему роль, принял Шахерезаду с выражениями глубокого почтения. Идя под руку с Орловым, она принимала салют офицеров и восторженные крики матросов. Здесь каждый статист знал свою реплику!
        В адмиральской каюте подали десерт и вино. Затем все вышли на палубу посмотреть маневры. Шахерезада словно пребывала в блаженном сне… И она приняла за обман слуха повелительный голос, раздавшийся за ее спиной:
        - Отдайте ваши шпаги, господа! Вы арестованы!
        Послышались возмущенные крики, и Шахерезада недоверчиво обернулась. Несколько флотских офицеров разоружили Доманского, Чарномского и Ивана Христенека (его-то — исключительно для пущего правдоподобия финальной сцены).
        - Что это значит? — спросила Шахерезада еще не возмущенно, а с блуждающей полуулыбкой на лице. Она считала происходящее какой-то шуткой, комедией…
        - По именному повелению ее императорского величества вы арестованы, сударыня, — ответил офицер.
        - Что вы такое говорите? — воскликнула принцесса. — Где граф Орлов?!
        - Арестован! — глумливо ответил офицер, выполняя приказ постановщика сего спектакля.
        Шахерезада упала без чувств.
        Занавес!

* * *
        В ночь с 24 на 25 мая 1775 года небольшая яхта совершила переход из Петербурга в Кронштадт. На борту ее было несколько гвардейцев, которыми командовал капитан Преображенского полка Александр Матвеевич Толстой. Капитан был чрезвычайно сосредоточен и еще находился под впечатлением недавней встречи с фельдмаршалом князем Голицыным. Голицын заставил Толстого поклясться на кресте и на Евангелии, что будет вечно молчать о том поручении, которое ему предстоит исполнить. Поручение состояло в том, чтобы принять с «Трех иерархов», корабля адмирала Грейга, некую особу и в глубокой тайне отвезти ее в Петропавловскую крепость. Команда, которая была с Толстым, подбиралась из людей самых надежных и тоже дала клятву вечного молчания.
        И вот в казематах Алексеевского равелина разместились новые «гости». Ими были: «всклепавшая на себя имя Елизаветы», два поляка — Доманский и Чарномский, служанка Франциска Мешеде и четыре камердинера. Допросы начали с этих последних, и, таким образом, у Шахерезады имелось некоторое время, чтобы собраться с мыслями и осознать свое положение. Сказать по правде, за те два месяца, пока корабль Грейга шел из Ливорно в Кронштадт, у нее тоже было довольно времени, однако она никак не могла заставить себя принять свое новое положение.
        Сначала она не допускала мысли, что возлюбленный оказался предателем. И спустя день или два получила доказательства, что не зря верила Орлову. Шахерезаде в ее корабельном заточении было доставлено — как бы тайно — от него письмо.
        «Ах, в каком мы несчастии! — писал граф Алексей Григорьевич по-немецки. — Но не надо отчаиваться, будем терпеливы, и всемогущий Бог не оставит нас. Я нахожусь в таком же печальном состоянии, как и вы, но преданность моих офицеров подает мне надежду на освобождение. Что касается адмирала Грейга, он будет оказывать нам всевозможную услужливость. Мне остается просить вас, чтобы вы берегли свое здоровье, а я, как только получу свободу, буду искать вас по всему свету и отыщу, чтобы служить вам. Только берегите себя, об этом прошу вас от всего сердца. Целую ваши ручки».
        Подписи не имелось. Шахерезада решила, что возлюбленный не подписался из осторожности. Так оно и было, но осторожность графа была иного свойства. Немедленно по написании этого насквозь лживого письма он сообщал императрице:
        «У нее есть моей руки письмо на немецком языке, только без подписания имени моего, что я постараюсь выйти из-под караула, а после могу спасти ее».
        Письмо Орлова имело эффект живой воды. Буквально умиравшая от тоски молодая женщина мгновенно ожила и теперь уповала только на лучшее.
        Она так сильно любила Орлова, что подозрение о его рассчитанном коварстве не могло даже зародиться в ее голове.
        Бог знает, чего больше — милосердия или жестокости — было в том, что граф Алексей Григорьевич продолжал поддерживать в душе Шахерезады надежды на его любовь и наилучший исход. Скорей всего, о ее душе он мало думал. Ему было главное доставить в Петербург в целости и сохранности ее тело. Зная «отважную и отчаянную натуру» своей бывшей любовницы, он опасался, что Шахерезада решится наложить на себя руки. И решил подать ей надежду на освобождение, заставить жить — ведь Екатерина желала видеть самозванку живой!
        Кроме всего прочего, Орлов знал, что его любовница больна чахоткой. Поэтому он приказал Грейгу взять на борт особого врача, который должен был заботиться о здоровье пленницы. Далее он велел доставить на корабль порядочный запас книг, которыми Шахерезада могла развлечься в долгом пути.
        Опасаясь за здоровье и самочувствие драгоценной добычи, граф Алексей Григорьевич более всего беспокоился о том, чтобы она не сбежала. Он-то знал ее увертливость, проворство и непостижимую способность выворачиваться из самых неожиданных силков. Поэтому Грейгу было предписано стеречь Шахерезаду с особым тщанием при заходе в иностранные порты, ну а прибыв в Кронштадт, никому не выдавать ее, лишь человеку, который привезет именной указ императрицы с ее собственноручной подписью.
        Между тем в Ливорно стало известно, что принцесса Елизавета арестована на русском флагмане и содержится там. Какие-то любопытные умудрились подобраться к кораблю на лодках и видели в окно каюты исполненное отчаяния лицо красавицы. Слухи в городе множились, общество возмущалось: поступок графа Орлова считался предательством. Да он и был таковым, строго говоря…
        Однако графа Алексея Григорьевича в данную минуту меньше всего заботило его международное реноме. Кое-что оставалось еще не сделанным.
        Корабль с арестованной принцессой еще стоял на рейде Ливорно, а Орлов отправил в Пизу доверенного человека, чтобы забрать бумаги и вещи бывшей графини Селинской. Трое слуг Шахерезады отказались выдать ее имущество, прежде чем услышат ее личное повеление.
        - Ну что ж, извольте, — покладисто сказал человек Орлова и отправил этих слуг в Ливорно, где они были немедленно арестованы. Переписка Шахерезады была изъята и отправлена в Петербург. Екатерина и фельдмаршал Голицын внимательно изучили ее, чтобы быть готовыми к допросам самозванки.
        Кстати, среди бумаг, изъятых у Чарномского, были почти все важнейшие документы Барской конфедерации. То есть Орлову одним ударом удалось убить двух зайцев: обезвредить самозванку и нанести серьезный урон планам польских мятежников.
        Курьером, который, опережая корабль Грейга, ринулся из Италии в Россию, везя письма и прочие бумаги самозванки, был Иван Христенек. Он очень спешил доставить императрице донесение о благополучном завершении операции «Коварство и любовь».
        Надо сказать, что Христенек вез черновое донесение. Орлов опасался, как бы курьера не перехватили в дороге. Оригинал граф Алексей Григорьевич решил привезти в Санкт-Петербург собственноручно.
        Между тем 23 февраля адмиральский корабль с арестованной принцессой Елизаветой на борту ушел из Ливорно и взял курс на север. Почти тотчас уехал в Россию и Орлов — по суше. Оставаться в Италии ему было небезопасно. Он отправил императрице донесение, что слагает с себя командование эскадрой ради спасения собственной жизни, ибо у него были все основания опасаться яда иезуитов, которые очень неистовствовали по поводу ареста той, к которой они старательно подбирались, или ножа какого-нибудь влюбленного в принцессу фанатика.
        …В пути она все еще была спокойна. Все еще верила, что в каком-то из портов, скорее всего в Англии, где должен будет остановиться корабль, чтобы пополнить запасы воды и продовольствия, граф Алексей Григорьевич ворвется на судно и спасет свою любезную. Однако остановка в Плимуте была очень краткой. Орлов не появился… более того, именно после этого Грейг перестал делать хорошую мину при плохой игре и изображать из себя доброго дядюшку. Наверное, именно он обмолвился, что и граф Орлов отнюдь не достоин того лаврового венца и нимба, которыми продолжала увенчивать его принцесса. И перед Шахерезадой внезапно, жестоко, без прикрас открылось близкое будущее: Сибирь, вечное заточение, а может быть, и смерть.
        Она впала в бешенство… но припадок сменился полным бессилием, обмороком, да столь долгим, что стали опасаться, что она никогда уже не придет в чувство.
        Да, Шахерезада хотела бы погрузиться в вечное беспамятство! Ведь неизвестно, что ей было тяжелее перенести: страшное будущее или осознание того, что ее предал возлюбленный, что каждое его слово о любви было ложью — ложью изначальной, ложью тщательно продуманной и, может статься, отрепетированной перед зеркалом. Совершенно так же, как Шахерезада когда-то репетировала свои сказки «Тысячи и одной ночи»…
        O Dio mio!
        Ее, бесчувственную, вынесли на палубу, надеясь, что свежий воздух приведет ее в чувство. Так и случилось. Едва очнувшись, она огляделась — и вдруг кинулась к борту, чтобы спрыгнуть в море. Шахерезаду едва успели поймать, а чтобы удержать эту хрупкую женщину, понадобилось несколько человек. Она сдалась лишь потому, что снова лишилась сознания.
        Грейг после этого случая поспешил уйти из Плимута, ибо по городу каким-то непостижимым образом разнесся слух, что на «Трех иерархах» содержится таинственная пленница. Грейг был вне себя от беспокойства и потом признавался, что за всю жизнь не исполнял столь тяжелого поручения, перед которым меркло даже ведение боя с турками.
        Между тем Шахерезада чувствовала себя все хуже. К потрясению от предательства любимого, к усилившейся чахотке добавилось то, что она оказалась беременной. От человека, который ее предал…
        Она была почти без памяти от горя и не осознавала происходящее.
        «Три иерарха», задержанный льдами в Балтийском море почти на месяц, наконец-то прибыл в Кронштадт. Императрица Екатерина в это время жила в подмосковном селе Коломенское. Оттуда она написала Грейгу:
        «Господин контр-адмирал Грейг. С благополучным вашим прибытием с эскадрою в наши порты, о чем я сего числа и уведомилась, вас поздравляю и весьма вестию сею обрадовалась. Что ж касается до известной женщины и до ее свиты, то об них повеления от меня посланы господину фельдмаршалу князю Голицыну в С. — Петербург, и он сих вояжиров у вас с рук снимет. Впрочем, будьте уверены, что служба ваша во всегдашней моей памяти, и я не оставлю вам дать знаки моего к вам доброжелательства. Екатерина, мая 16, 1775 года, из села Коломенского, в семи верстах от Москвы».
        И вот наконец это свершилось: тяжелейшее из всех поручений Грейга было завершено, а «всклепавшая на себя имя Елизаветы» водворилась в каземат Алексеевского равелина.

* * *
        Когда фельдмаршал Голицын приступил в первому допросу этой опасной особы, он сразу понял, что имеет дело с прожженной авантюристкой. И еще он понял, какое сильное влияние она могла иметь на людей, чем пленяла мужчин. В ней была отвага и сила духа, пусть надломленные случившимся, но еще достаточно сильные, чтобы помогать ей держаться так, как она держалась.
        Вообще, черт ее знает, что в ней было такого, от чего князь Голицын чувствовал себя неловко, сидя в ее присутствии, от чего ему все время хотелось встать пред ней во фрунт!
        Глупости, конечно. И ни в какой фрунт он не встал, а продолжал вести допрос вежливо, но строго.
        А впрочем, она первая начала разговор, спросив с ледяным выражением:
        - Скажите мне: по какому праву здесь так жестоко обходятся со мной? По какой причине меня арестовали и держат в заключении?
        - Сударыня, вам надлежит прямо и неуклончиво отвечать на все, о чем я буду спрашивать. Задавать вопросы вам не дозволено, — со всей возможной суровостью отвечал Голицын. — Итак, приступим. Как ваше имя?
        - Елизавета, — не замедлилась с ответом пленница.
        - Кто ваши родители?
        - Не знаю.
        - Сколько вам лет?
        - Двадцать три года.
        - Какой вы веры?
        - Я крещена по греко-восточному обряду.
        - Кто вас крестил? Где вы провели детство? Кто смотрел за вами?..
        Вопросы следовали один за другим, и «всклепавшая на себя имя» отвечала четко, без задержки. Князь Голицын выслушивал ее историю, даже не подозревая, что именно ему теперь отведена роль очередного (о, их было в жизни этой женщины много!) султана Шахрияра. Да, Шахерезада на ходу сочиняла очередную сказку из цикла «Тысячи и одной ночи»!
        Теперь выходило, что она под присмотром няньки Катерины жила в Киле. Оттуда ее в девятилетнем возрасте взяли какие-то незнакомцы и отвезли в Петербург под предлогом встречи с родителями. Однако отправили девочку невесть куда, на персидскую границу, и там поместили под присмотром образованной старушки, которая была туда сослана якобы Петром III. Здесь Елизавета выздоравливала после того, как ее отравили неизвестные люди, а заодно выучилась по-русски, да вот беда — затем забыла родной язык. Через год нянька Катерина с помощью какого-то татарина смогла бежать вместе с воспитанницей в Багдад. Князь Гали, персиянин, перевез девочку в Исфахан, где она получила блистательное (!) образование под руководством француза Жана Фурнье. Именно князь Гали впервые сказал ей, что она законная дочь русской императрицы Елизаветы Петровны. Когда ей было семнадцать, князь Гали перевез ее (через всю Россию, с заездом в Петербург) в Берлин, затем в Лондон. Он выдавал девушку за свою дочь, отчего ее называли принцессой Али, а на европейский лад Алиною. Здесь князь расстался со своей протеже, одарив ее огромной суммой
денег и назначив единственной наследницей всех своих баснословных сокровищ. Из Лондона Алина отправилась в Париж, затем в Германию, чтобы купить графство Оберштейн в Голштинии. Здесь ее женихом стал князь Лимбург, однако ради получения бумаг о своем происхождении Елизавета решила приехать в Россию и представиться императрице. Чтобы зарекомендовать себя, она еще заранее через министра иностранных дел Голицына отправила Екатерине записку о состоянии торговых дел между Россией и Персией и предложения по развитию этой торговли. Елизавета мечтала получить титул, который позволил бы ей выйти за Лимбурга, владетельного князя Священной Римской империи. Однако поездка отменилась, потому что Елизавета стала добывать деньги для своего жениха, который собирался выкупить для нее графство Оберштейн. Для этого она решилась ехать в Константинополь, к князю Гали, предварительно побывав в Венеции под именем графини Пиннеберг. Знакомство с Радзивиллом было нужно лишь для того, чтобы заручиться рекомендательным письмом для поездки. Шторм занес ее в Рагузу. Там она ждала султанского фирмана, однако получила анонимное
письмо, где было сказано, что она может спасти жизни многих людей, если сделается посредницей при заключении мира между Турцией и Россией. К письму был приложен запечатанный конверт на имя графа Орлова, находящегося в Ливорно.
        - Я, — рассказывала далее Шахерезада, не сводя с Голицына чуть косящего, но предельно искреннего взора, — вскрыла этот конверт и нашла в нем письмо от имени какой-то Елизаветы Всероссийской и проект воззвания к экипажу русского флота, находящегося под его командой. Поскольку я никогда ничего подобного не видела, то из чистого любопытства сняла копии с этих бумаг, а потом вновь запечатала конверт и отправила в Ливорно. Затем я уехала в Рим в сопровождении двух дворян из свиты Радзивилла, Доманского и Чарномского. Но в Риме мне делать было нечего, я решила вернуться в Оберштейн, однако Иван Христенек привез мне приглашение в Пизу от графа Орлова. Я решила там побывать. Когда я там появилась под именем графини Селинской, Орлов немедля явился ко мне и предложил свои услуги, а также пригласил в Ливорно. Там меня пригласили на адмиральский корабль посмотреть маневры, но арестовали.
        Голицын только головой покачал. Эта особа была одной из величайших актерок своего времени. Это сразу видно. Она талантливо строила из себя полную дурочку, однако императрице надобно было знать имена тех, кто участвовал вместе с ней в заговоре с целью возведения ее на престол!
        - Вы должны сказать, по чьему научению выдавали себя за дочь императрицы Елизаветы Петровны.
        Пленница вскинула брови с выражением величайшего недоумения:
        - Я никогда не была намерена выдавать себя за дочь императрицы. Мне рассказывал об этом князь Гали в раннем моем детстве, однако я сама никогда этого не утверждала. Я говорила своим друзьям: «Да принимайте меня за кого вы хотите: пусть я буду дочерью турецкого султана, или персидского шаха, или русской императрицы, я и сама ничего не знаю о своем рождении».
        Допросы продолжались. Голицын уговаривал пленницу раскаяться и поведать всю правду. Она твердила свое и передала фельдмаршалу письмо к Екатерине. Шахерезада умоляла императрицу смягчиться и назначить ей аудиенцию, где она лично разъяснит ее величеству все недоразумения и сообщит очень важные для России сведения. Письмо было по-французски и подписано одним словом: Елизавета.
        Императрица пришла в негодование. Она решила, что пленница, подписываясь одним именем, как положено владетельной особе, пытается доказать царственность своего происхождения.
        - Эта наглая лгунья продолжает играть свою комедию! — воскликнула Екатерина.
        Ну что ж, она была совершенно права. Комедия продолжалась, причем случайные зрители, которые на нее попадали, оставались в полном впечатлении правдоподобия действа. Так, однажды вместо Голицына в Алексеевский равелин явился секретарь следственной комиссии Ушаков. Он объявил заключенной, что пора прекратить упорствовать во лжи, не то к ней могут быть употреблены крайние меры. Вернувшись к Голицыну, Ушаков с пеной у рта принялся уверять, что пленнице, несомненно, нечего больше сказать, что в ее показаниях одна только чистая правда…
        Итак, обольстительная сила личности и прелести Шахерезады продолжала действовать!
        Голицыну ничего не оставалось, как ужесточить режим.
        - Отберите у арестантки все, кроме постели и самого необходимого платья, — приказал он смотрителю Алексеевского равелина. — Пищи давать ей столько, сколько нужно для поддержания жизни. Пища должна быть обыкновенная арестантская. Служителей ее не допускать к ней. Офицер и двое солдат должны день и ночь находиться в ее комнате.
        Шахерезада рыдала два дня и две ночи, потом обратилась к Голицыну с письмом, в котором, как она уверяла, она наконец-то рассказала всю правду о себе.
        Вот это письмо:
        «Я черкешенка и принадлежу к одному из древнейших и знаменитейших родов горских князей — роду Гамета. Я родилась в горах Кавказа, а воспитывалась в Персии. По достижении совершеннолетия оставила я страну моего воспитания, чтобы при помощи русского правительства приобрести полосу земли на Тереке. Здесь я намерена была посеять первые семена цивилизации посредством приглашенных мною к поселению французских и немецких колонистов. Я намеревалась образовать таким образом небольшое государство, которое, находясь под верховным владычеством русских государей, служило бы связью России с Востоком и оплотом Русского государства противу диких горцев. Посредством графа Орлова я надеялась получить согласие императрицы, для чего и вошла с ним в сношения… Он меня ввергнул в погибель. Я не сделала ему никакого зла и от всего сердца прощаю ему… Ложное честолюбие никогда меня не увлекало: мне равно хорошо известны и большой свет, и простонародье, стало быть, нечего мне было гоняться за призраками».
        Бедная Шахерезада…
        На эту новую сказку Голицын только головой покачал и устроил узнице очную ставку с Доманским. Шляхтич признался, что в разговорах с ним она и впрямь называла себя дочерью Елизаветы Петровны.
        Шахерезада бросила на него только один взгляд, но какой!..
        - Никогда и ничего подобного серьезно я не говорила и никаких мер для распространения слухов таких не предпринимала! — отчеканила она.
        Доманский опустил голову. В раскосых глаза Шахерезады мелькнуло странное выражение. Голицын подумал было, что это жалость, но с чего бы вдруг?..
        - А впрочем, — пожав плечами, снисходительно сказала вдруг узница, — Доманский беспрестанно приставал ко мне со своими несносными вопросами: правда ли, что я дочь императрицы? Он надоел мне, и, чтоб отделаться от него, быть может, я сказала ему в шутку то, что он теперь говорит. Теперь я хорошенько не помню.
        Голицын опустил голову, чтобы скрыть восхищение, которое невольно промелькнуло в его лице. Теперь он понимал, почему Шахерезада постоянно отказывается от брака с Доманским, о котором тот униженно молил даже в заточении. Теперь понимал, почему высокомерно называет его «жалким человеком»!
        Да, эта женщина была сильнее всех своих мужчин, вместе взятых!
        Между прочим, это испытал на себе и граф Орлов.
        Да-да, однажды он побывал в Алексеевском равелине. Неведомо, сделал ли он это по собственной воле, хотя едва ли. Наверняка императрица настояла, чтобы он склонил к покаянию бывшую любовницу.
        Свидание состоялось tкte-б-tкte и явилось для графа тяжким испытанием. Тюремщик слышал, как пленница топала ногами и кричала на гостя. Разумеется, разговор шел не по-русски, но тюремщик запомнил одно выражение: «O Dio mio!»
        Наконец граф выскочил вон из камеры. Несколько мгновений постоял с опущенной головой, а когда вскинул ее, лицо его ровно ничего не выражало. Размеренной поступью он удалился.
        Больше они не видались.
        Допросы шли своим чередом, хотя и видно было уже давно, что толку от пленницы не добиться. Однажды фельдмаршал Голицын решил поймать ее на байках о воспитании в Персии и спросил, знает ли она восточные языки.
        - Да, я знаю по-персидски и по-арабски, — гордо отвечала Шахерезада.
        - Не сможете ли вы написать мне на этих языках несколько фраз, которые я вам скажу по-французски?
        - С большим удовольствием, — отвечала пленница и, взяв перо, написала продиктованную фразу непонятными фельдмаршалу буквами. Потом пояснила: — Вот это по-арабски, а вот это по-персидски.
        На другой же день князь Голицын показал бумагу знатокам восточных языков. Отыскать таких людей не составило труда в Коллегии иностранных дел и в Академии наук. Однако люди сведущие — а их было несколько — единогласно объявили, что ни к арабскому, ни к персидскому языку письмена сии не имеют отношения.
        - Что это значит, сударыня? — сурово вопросил Голицын.
        - Это значит, — насмешливо отвечала Шахерезада, — что спрошенные вами люди не умеют читать ни по-персидски, ни по-арабски!
        «Действовать на ее чувство чести и стыд совершенно бесполезно, — доносил Голицын императрице после сего разговора. — Одним словом, от этого бессовестного создания ничего не остается ожидать. При естественной быстроте ее ума, при обширных по некоторым отраслям знаний сведениях, наконец, при привлекательной и вместе с тем повелительной ее наружности нимало не удивительно, что она возбуждала в людях, с ней обращавшихся, чувство доверия и даже благоговения к себе».
        При этом фельдмаршал присовокупил:
        «Пользующий ее доктор полагает, что при продолжающемся постоянно сухом кашле, лихорадочных припадках и кровохаркании жить ей осталось недолго…»
        …Да, Шахерезада готова была рассказывать свои сказки сколь угодно долго, однако наступила ей пора прекратить дозволенные речи.
        В ноябре она родила сына. Как это часто бывает с больными чахоткой, состояние ее после разрешения от бремени ухудшилось. К ней пришел православный священник, знающий по-итальянски. Он принужден был впоследствии открыть тайну исповеди, однако это ничего не прояснило. Шахерезада уверяла, задыхаясь, что у нее не было никаких преступных замыслов, а значит, не могло быть и соучастников. Она клялась при этом Богом… Ну что ж, она ведь в жизни ни во что не верила и могла клясться чем угодно!
        4 декабря 1775 года она покинула этот мир и унесла с собою все свои неоткрытые тайны.
        Те же солдаты, которые бессменно стояли при ней на часах, выкопали во дворе Алексеевского равелина глубокую яму и без всякого обряда зарыли в нее тело «всклепавшей на себя имя Елизаветы».

* * *
        Судьба спутников Шахерезады сложилась не столь трагично, как можно было ожидать. Слуг отпустили. И Доманский, и Чарномский были помилованы и высланы «в свое отечество с выдачею им вспомоществования по сто рублей каждому и под клятвою вечного молчания о преступнице и своем заключении». Как ни странно, одним из доводов для помилования сообщников самозванки стало то, что они были «увлечены страстью к ней». Да, именно любовь смягчила Екатерину, которая решала судьбу злосчастных шляхтичей. И именно любовь ожесточила императрицу, когда она отвернулась от человека, который завлек авантюристку «Елизавету» в сети.
        В день подписания Кучук-Кайнарджийского мирного договора в июле 1774 года граф Алексей Орлов получил титул Чесменского, похвальную грамоту, серебряный сервиз и шестьдесят тысяч сребреников в рублевом эквиваленте. В Царском Селе в его честь был воздвигнут памятник из цельного куска уральского мрамора (мармора, как писали в те поры!), а на седьмой версте от Петербурга поставили, в ознаменование Чесменской победы, церковь Иоанна Предтечи, при ней — Чесменский дворец, выстроенный в восточном стиле. Однако императрица настолько явно не желала видеть героя Чесмы (и Ливорно!), что тот более не показывался в Петербурге и жил в Москве до последних лет царствования Екатерины. Вел он жизнь столь разгульную, что о ней еще и в последующем столетии ходили предания.
        Чем же объяснялась подчеркнутая холодность императрицы к человеку, который столь блистательно исполнил ее поручение? Видимо, Екатерине как женщине было отвратительно то чрезмерное усердие, которое проявил Алексей Григорьевич. Может быть, было бы довольно, когда бы Орлов просто выкрал, тайно захватил Елизавету Всероссийскую?
        Да, наверное, и впрямь справедливо рассудила судьба, что эта великая лгунья сама стала жертвой бесстыдной лжи. Но это была ложь о любви, оттого так тяжело понять и простить Алексея Орлова. И даже императрица, которая была ему столь многим обязана, не вернула ему милости.
        А может статься, тут не обошлось без обыкновенной женской ревности…
        Граф Алексей Григорьевич о судьбе своей любовницы и жертвы ничего не знал и знать не желал. И разумеется, он не ведал о судьбе своего сына! А между тем этого ребенка крестил генерал-прокурор князь Вяземский и жена коменданта крепости Чернышева. Мальчику дали фамилию Чесменский, назвали его Александром. Александр Алексеевич Чесменский служил в конной гвардии и погиб молодым.
        Десять лет спустя, после того как в Алексеевском равелине умерла обольщенная графом Орловым самозванка, в 1785 году была привезена в Москву подлинная Елизавета-Августа Дараган, также оставшаяся в документах под фамилией Таракановой и порою, в рассказах людей несведущих, подменявшая собою «принцессу Владимирскую». Эта Елизавета-Августа была помещена под именем Досифеи в московский Ивановский монастырь, который предназначался «для призрения вдов и сирот знатных и заслуженных людей». Там она жила в полнейшем уединении, даже церковное богослужение совершалось для нее одной. При этом она имела отдельный, богатый и изысканный стол и особые места для прогулок. На ее содержание отпускалась казначейством значительная сумма. В смирении и безропотности она прожила до 1808 года.
        Слухи о ней, конечно, ходили по Москве, и граф Алексей Орлов пребывал в убеждении, что в Ивановском монастыре, совсем недалеко от него, доживает свой век жертва его предательства, другая Елизавета… Должно быть, неприятные воспоминания все же тревожили его временами, потому что он до конца жизни своей никогда не ездил мимо Ивановского монастыря, а если все-таки непременно нужно было проехать, то делал изрядный крюк.

* * *
        Несколько лет спустя после описываемых событий некий человек по имени Григорий Винский[62 - Винский Григорий Степанович (1752 -1807) — дворянин; автор «Записок» о своем времени и своей жизни.] за какую-то неблаговидную историю был на время заключен в одну из камер Алексеевского равелина Петропавловской крепости. От нечего делать он бродил по своему новому обиталищу, осматривая его, и вдруг увидел, что на оконном стекле нацарапаны алмазом слова:
        «O Dio mio!»
        Разумеется, слова эти ничего ему не говорили, а между тем ими закончилась последняя сказка Шахерезады.
        notes
        Примечания
        1
        Alemannen (нем.) — алеман, германское племя (швабы), в некоторых странах так называют немцев. Алемана — танец, завезенный из Германии.
        2
        Иван VI Антонович (1740 -1764) — российский император в 1740 -1741 гг. За него правил Э. Бирон, затем мать, правительница Анна Леопольдовна. После дворцового переворота Елизаветы он был заключен в тюрьму; убит в царствование Екатерины Великой при попытке освободить его.
        3
        Лейб-кампанией называлась императорская лейб-гвардия.
        4
        Будущая Анна Леопольдовна.
        5
        Царевен Анну Петровну и Елизавету Петровну частенько называли втихомолку незаконнорожденными, потому что Петр женился на Екатерине уже после появления дочерей на свет, и они, таким образом, действительно родились вне брака.
        6
        Смесь концентрированных кислот, сильнейший окислитель, растворяет золото («царь металлов») и платину.
        7
        Имеются в виду аристократы, высокопоставленные люди.
        8
        Бог весть почему впоследствии эта особа была возвеличена и облагорожена излишне восторженными дамами-романистками!
        9
        На свой лад.
        10
        Так звались в русской армии в описываемое время рядовые из дворян.
        11
        Поступив в армию, Дурова сначала приняла эту фамилию.
        12
        Аршин — 71,12 см, вершок — 4, 45. То есть «товарищ Соколов» был невысок ростом — около 164 см.
        13
        Так назывался солдатский Георгиевский крест.
        14
        Поколения и поколения историков головы сломали, пытаясь разгадать тайну сей метафоры!
        15
        Анна имела в виду шведские войска, которые в это время стояли на границе с Россией.
        16
        Красноречия.
        17
        Заговор.
        18
        Так иносказательно Шетарди называет подругу и родственницу Елизаветы — Анастасию Михайловну Измайлову.
        19
        То есть Елизавета.
        20
        То есть Бутурлин.
        21
        Род длинного кафтана с перехватом и короткими рукавами (стар. татар.).
        22
        Посаженый отец, мать — ряженые или прибеседные, заступающие место родителей при свадебных обрядах.
        23
        Тысяцкий — старший свадебный чин, главный распорядитель, благословляет и увозит жениха, платит за свадьбу, привозит домой молодых.
        24
        Так в старину презрительно называли сожительницу, невенчанную жену.
        25
        Округлый воротник.
        26
        Настоящее имя Марины Мнишек — Марианна.
        27
        Автор придерживается той точки зрения, что человек, называемый в официальной русской историографии Лжедимитрием I или Самозванцем, на самом деле был сыном Ивана Грозного и Марьи Нагой. Возможность этого допускал, в частности, Н. Костомаров, который даже приводил ряд доказательств в пользу этой версии (см. его работы «Кто был Лжедимитрий?», «По вопросу о личности первого Самозванца»). В любом случае никто определенно не знает, кем был Димитрий, потому что и Н. Костомаров, и К. Валишевский, и другие историки весьма скептически относятся к отождествлению его с Гришкой Отрепьевым и высказываются, что это могло быть пропагандистским шагом Годунова — с целью скомпрометировать соперника. Точно так же утверждается, что Романовы приложили немало усилий, чтобы уничтожить все свидетельства личности Димитрия Первого, ибо признать его сыном Грозного было абсолютно не в их интересах. Как-никак Филарет Романов, отец царя Михаила Федоровича, был соучастником Василия Шуйского при свержении Самозванца!
        28
        Иносказательное название католической веры.
        29
        Так в прежние времена называли поляков.
        30
        Ныне Спасские.
        31
        Измена (польск.).
        32
        В старину слово «живот» было весьма многозначным и означало, среди прочего, собственность, движимое имущество.
        33
        Титул Лжедмитрия — подлинный, составлен им самим.
        34
        Овцу.
        35
        Касимов — город на Волге, неподалеку от Казани.
        36
        Фурьер — заготовщик корма для лошадей, съестных припасов для людей, квартир для войска — то есть интендант.
        37
        Так в старину называли кораллы.
        38
        Каталепсия (мед.) — оцепенение, наблюдающееся при гипнозе, летаргии, истерии и ряде психических заболеваний.
        39
        Крепость добродетели (англ.).
        40
        Обличение (лат.).
        41
        Остготы — древнегерманское племя; обычно так называли варваров, невеж.
        42
        То же, что иоанниты. Члены духовно-рыцарского ордена, основанного в XII в. в Палестине. Первая резиденция — госпиталь Св. Иоанна. В XVI -XVIII вв. их резиденция была на о. Мальта.
        43
        В Англии звание пэра дает право быть членом палаты лордов.
        44
        В описываемое время посланники иностранных государств часто именовались министрами.
        45
        Хосе де Рибас (1749 -1800) — испанец, с 1772 г. состоявший на русской службе. Участник штурма Измаила.
        46
        Дело происходило в 1703 году.
        47
        Бог ты мой (нем.).
        48
        Амфитрион — мифический царь Фив, супруг Алкмены. Незадолго до возвращения Амфитриона из похода к его супруге явился в образе Амфитриона Зевс. От него Алкмена зачала Геракла, а от вернувшегося Амфитриона — Ификла.
        49
        По-гречески имя Петр означает «камень».
        50
        Мессалина — третья жена римского императора Клавдия, властная и коварная женщина, одна из известнейших развратниц эпохи Империи.
        51
        Великолепно (фр.)
        52
        Очаровательно (фр.).
        53
        Секвестр — запрещение или ограничение, налагаемое государственной властью в интересах государства на пользование каким-либо имуществом.
        54
        Оттоманская Порта — обычное название Турции в описываемое время.
        55
        Документ особой важности.
        56
        Вспомним, что Елизавета-Августа Дараган была дочерью Алексея Разумовского!
        57
        Маленький манифест (фр.).
        58
        Конклав по-латыни — «запертая комната». Этим словом называется собрание кардиналов, которое происходит в изолированном от внешнего мира помещении.
        59
        Ораторского искусства.
        60
        О мой бог! (итал.)
        61
        Основатель ордена иезуитов.
        62
        Винский Григорий Степанович (1752 -1807) — дворянин; автор «Записок» о своем времени и своей жизни.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader, BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader. Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к