Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / История / Ирасек Алоис: " Скалаки " - читать онлайн

Сохранить .
Скалаки Алоис Ирасек

        Исторический роман классика чешской литературы Алоиса Ирасека (1851 -1930) «Скалаки» рассказывает о крупнейших крестьянских восстаниях в Чехии конца XVII и конца XVIII веков.

        Алоис Ирасек
        Скалаки
        Исторический роман

        Книга первая

        Глава первая
        ЗАБЛУДИЛИСЬ

        На занесенной снегом дороге у леса остановились два всадника. Густыми хлопьями падал снег, холодный ветер трепал хвосты и гривы лошадей, и они, опустив головы, жмурились. Один из всадников, привстав на стременах, напряженно вглядывался в даль, другой зябко кутался в воротник своего теплого плаща. Из-за пурги нелегко было рассмотреть местность.
        Справа от всадников поднимался косогор, а на нем темный лес под белой пеленой снега. Слева, по краю узкой горной дороги, росли буковые кусты, на которых тоскливо шелестели последние уцелевшие листья. Почти у самой дороги тянулось глубокое ущелье, а за ним возвышались лесистые вершины гор. Откуда-то снизу доносился глухой шум реки — мороз не успел еще сковать ее быстрые волны. Мертво и тихо кругам.
        Монотонный шум невидимой воды делал еще более тоскливым и без того печальный зимний день.
        — Без толку смотрю, ваша светлость, все равно ничего не видно,  — сказал, опускаясь в седло, всадник, ехавший слева.  — Но я припоминаю, деревня должна быть где-то здесь близко.
        Его светлость буркнул что-то и, дернув поводья, поехал дальше; спутник последовал за ним. Лошади вязли в рыхлом снегу, прилипавшем к ногам. Пурга тут же заметала их следы.
        Одиноко стоявшие у дороги рябины сменялись осинами; с ветвей, завидя всадников, слетали вороны, тяжело хлопая крыльями. Путники пришпорили лошадей, но усталые животные, пустившись было рысью, быстро сбавили шаг. Дорога шла то под гору, то снова поднималась вверх, огибая выступ соснового леса.
        — Жилье!  — воскликнул вдруг всадник, ехавший слева, указывая рукой в ту сторону, где показались темные очертания крыши. Вскоре они увидели ветви раскидистого дерева, а за ним еще одну крышу.
        — Наконец-то,  — пробурчал тот, что ехал справа, и, хлестнув Гнедого, помчался по направлению к дому, провожатый последовал за ним.
        Вскоре они остановились у двух строений. Одно из них оказалось ветхой избой, обращенной фасадом к узкой дороге, другое — сараем. Их соединяли каменные своды ворот. Это была усадьба. Соломенную крышу и ограду покрывал толстый слой снега. Дорогу к воротам замело, и всадникам пришлось пробираться по высоким сугробам — створок в воротах не оказалось. Посреди двора раскинула свои обнаженные ветви старая липа, под которой и остановились путники. Провожатый громко крикнул. Тихо падал снег, лишь в ветвях липы отзывались вздохи ветра. Всадник крикнул еще раз, но ответа опять не последовало, на пороге не появился гостеприимный хозяин.
        — Не угодно ли вашей светлости подождать под навесом, пока я разбужу этих хамов?
        — Погоди, я сам,  — последовал ответ его светлости, и, соскочив с коня, он кинул поводья своему камердинеру. Вытащив из ножен узкую длинную шпагу, молодой человек направился к дому. Шпоры на его кавалерийских сапогах звенели, цепляясь о землю. Толкнув ногой небольшую дверцу, он очутился в темных сенях и, ощупью отыскав дверь, вошел в низкую мрачную комнату, бревенчатые небеленые стены которой были черны от копоти. Стряхнув снег с плаща и отделанной серебром треуголки, господин осмотрелся. Угол занимала большая, давно не топленая печь, возле окна стоял старый стол на трех перекрещивающихся ножках с множеством различных зарубок, посредине комнаты — старая колыбель, разрисованная диковинными цветами, на полке — несколько пустых глиняных посудин.
        — Голытьба! Ленивое племя!  — сердито проворчал путник и, плюнув, вышел. В темных сенях он наткнулся еще на какую-то дверь, легко открывшуюся при первом же прикосновении. Это был хлев. Но и отсюда не пахнуло на него теплом, не послышалось приветливого мычания скотины — в хлеву было пусто и холодно, Быстро повернувшись, он вышел во двор. Слуга вопросительно посмотрел на него.
        — Изверги! В доме ни души, все убежали!  — крикнул господин еще с крыльца.  — Попадем ли мы, наконец, в деревню?
        — А я, ваша светлость, думаю, что это она и есть,  — ответил слуга.  — Голытьба и впрямь разбежалась… Я уже и там побывал,  — добавил он, указывая на сарай.  — Все начисто выметено, ни единого колоска не осталось. Бросили хозяйство.
        Он помог господину, уже вложившему шпагу в ножны, сесть в седло и быстро вскочил сам на своего Воронка.
        — Даст бог, в другом месте больше повезет!  — воскликнул камердинер и украдкой озабоченно взглянул на хмурое лицо молодого всадника.
        Они выехали со двора. Но и теперь никто не показался из укрытия, где, вероятно, мог прятаться от вооруженных всадников, не вышел, чтобы, усмехаясь, посмотреть им вслед. Подул ветер и быстро замел свежие следы лошадиных копыт. На дворе и в избе было по-прежнему тихо. Но эта мертвая тишина говорила, кричала! Говорила о том, что крестьянин с семьей оставил дом, в котором он родился и в котором с незапамятных времен жили его предки. Родной дом превратили для него в темницу, отцовское поле стало местом пыток. Под угрозой кнута заставляли его работать на чужом поле, а наградой были дыба да железные клещи. Господа-кровопийцы выжимали из крестьян пот и жили в свое удовольствие. А тут ещё, как саранча, налетали то императорские солдаты, то прусские мародеры, которые грабили чешские села и тиранили жителей. Не успели зажить тяжелые раны, нанесенные войнами прошлого века, как начались ужасы Семилетней войны.
        Не осталось у крестьян ничего, кроме голых стен, да и те по большей части сожгли солдаты. И, чтобы не платить за них контрибуцию, побросали люди насиженные гнезда… «Ленивое племя!»
        Деревня, куда попали всадники, была разрушена. Об этом свидетельствовали печи и обугленные балки, торчавшие из-под снега. Не успели путники отъехать и ста шагов от заброшенного дома, как увидели три пепелища.
        Снег перестал падать. Темнело.
        — Хорошую же ты нашел дорогу!  — недовольным тоном сказал всадник, ехавший справа, своему провожатому.  — Где же мы переночуем? Уж не в той ли пустой, холодной берлоге?
        — Мы непременно отыщем жилой дом, ваша светлость. Позволю себе почтительно заметить — не все же побросали свои хозяйства.
        Господин закутался с головой в плащ. С наступлением сумерек мороз начинал крепчать, усиливались порывы холодного ветра, который дул всадникам в лицо. Они ехали по дороге в гору. В темноте зимнего вечера ни один приветливый огонек не указывал им пути к теплому жилью.
        Потеряв всякую надежду найти какое-нибудь пристанище, его светлость остановил коня. Путешествие холодной ночью не прельщало его, он решил ехать назад и переночевать в заброшенном доме.
        — Поворачивай!  — сказал он сердито. Сопровождающий его слуга неожиданно вздрогнул, подался вперед и, повернув голову, стал прислушиваться.
        В вечерней тишине до них донеслось духовное песнопение. Женский и детский голоса, казалось, сливались с низкими звуками мужского баса. Однако слов разобрать было нельзя. Посмотрев на гору, путники увидели несколько старых деревьев, поднимавшихся к седым облакам.
        — Вперед, там поют!  — и господин погнал своего Гнедого к вершине, следом помчался его слуга.
        Неподалеку от деревьев всадники остановились. За деревьями показались постройки, подобные тем, какие только что видели путники: рига и изба, соединенные аркою ворот, перед ними несколько лип. Домик ветхий, покосившийся, в окнах не светился огонек. Печальная лачуга! Но все же оттуда доносилось пение, из-за закрытых ворот раздавался неистовый лай собаки. Недолго думая всадники подъехали к воротам, и слуга громко постучал.

        Глава вторая
        НАГРАДА ЗА ПРИЮТ

        Пение смолкло. Но собака, бегая по двору, залаяла еще громче. Слуга снова застучал и стал кричать, чтобы отворяли ворота.
        — Кто там?  — спросил голос за забором.
        — Чего спрашиваешь, хам, открывай,  — грубо и повелительно закричал слуга. Вначале, подобострастно обращаясь к своему господину, он говорил по-немецки. Теперь же, перейдя на чешский, он дал выход своему раздражению.
        Ворота заскрипели, и всадники въехали во двор. Слуга быстро соскочил с коня и, держа под уздцы Гнедого его светлости, обратился к старику крестьянину, который в это время старался унять огромного лохматого пса.
        — Как пройти в горницу? Отведи лошадей в конюшню. Молодой господин нетерпеливо переступал с ноги на ногу, желая скорее попасть в теплое помещение.
        — Быстрей отведи лошадей. Разве ты здесь один? Некому, что ли, проводить нас в избу?  — продолжал слуга.
        Старик обернулся и, увидев на завалинке мальчика, которого до сих пор никто не заметил, подозвал его.
        — Проведи господ в комнату, зажги там свет, а потом и мне в конюшню принеси лучину.
        Слуга попросил пана пойти с мальчиком, сказав, что ему самому еще нужно присмотреть за лошадьми. Взяв под уздцы господского коня, он последовал за крестьянином в хлев, отделенный от горницы лишь сенями. Через минуту мальчик вернулся, держа в руке горящую сосновую лучину, которая осветила темное помещение и людей, стоявших с лошадьми у входа. Крестьянин осторожно ввел в хлев усталых рысаков, привязал их и расседлал. За всем наблюдал провожатый его светлости.
        Воткнув в щель деревянной стены горящую лучину, мальчик с любопытством разглядывал незнакомца в темном плаще, коней, седла и украшенную серебром сбрую. На смуглом исхудалом лице ребенка ярко блестели глаза, темные волосы падали на лоб. Он был бос, в одной грубой рубашке и порыжевших кожаных штанах. Неожиданно раздалось глухое мычание. Приезжий только теперь заметил лежавшую в углу тощую корову с взъерошенной шерстью.
        — Так,  — сказал он, когда крестьянин расседлал коней.  — Теперь подстели соломки да засыпь овса.
        — Нечего подстилать, милостивый пан.
        — А это что?  — и слуга указал на кучу соломы в другом углу хлева.
        — Этим мы кормим нашу Рыжуху. Последняя солома, и ее уже немного.
        — Врешь! Живо подстели, а не то…
        — Милостивый пан, только одна корова у нас и осталась, остальных позабирали, либо они подохли, и этой недолго… пока хоть немного молока дает. Худо приходится, добрый пан.
        — Довольно болтать, старая лиса! Пойдешь, или я тебя…  — и приезжий замахнулся на крестьянина плеткой, которую держал в руке.
        Старик медленно повернулся и, вздохнув, пошел.
        — Не смейте брать солому нашей Рыжухи!  — раздался звонкий детский голос.
        Мужчины с удивлением посмотрели на мальчика, загородившего солому. Крестьянин испугался, но незнакомец быстро пришел в себя и замахнулся плеткой на парнишку.
        — Милостивый пан, ведь он еще глупый!  — взмолился старик и заговорил с внуком, стараясь казаться строгим: —Пусти, Иржик, не то проучу тебя.
        Понурив голову, мальчик молча отошел.
        Старик нагнулся над соломой, потом выпрямился и снова взглянул на незнакомца. В его глазах он прочел неумолимый приказ и стал безропотно стелить солому господским лошадям.
        — Еще, еще, гуще стели!  — покрикивал незнакомец. Мальчик вышел из хлева. Он не мог спокойно смотреть, как бросают под ноги лошадям корм бедной Рыжухи, а она уныло глядит на них большими мутными глазами.
        — А теперь засыпь корма, напои лошадей!
        — Дать-то нечего, милостивый пан, только и было, что соломы для Рыжухи, да и ту пришлось…
        — Будет тебе врать, старый мошенник. Да я и сам все найду.  — И, выдернув лучину, приезжий быстро прошел в сени, к деревянному ларю, стоявшему у стены. Подняв крышку, он отбросил несколько пустых мешков и обнаружил под ними небольшую кучку отрубей, а в углу, в плетенке, немного грубой черной муки, походившей на пыль.
        — А это что?  — спросил приезжий у подошедшего крестьянина и указал на отруби и муку. Глаза его сверкнули, на губах появилась злорадная усмешка.
        Старик поднял седую голову, его глаза под белыми бровями загорелись гневом, но, сохраняя внешнее спокойствие, он только глухо сказал:
        — Это мы сами едим, милостивый пан, это наши последние запасы. Когда они кончатся, нам нечего будет есть.
        — Не выкручивайся! Не хочешь кормить господских коней. А ну-ка собери все это да засыпь им.
        — Милостивый пан, это последнее, что у нас осталось. Но милостивый пан повелительно взмахнул рукой, при этом плащ его откинулся и на темной куртке блеснули серебряные галуны.
        — Солдаты у нас все позабирали: и скот, и хлеб, и корм; ничего не осталось, милостивый пан, плохо нам приходится, голодаем…
        Но все возражения были напрасны, и старому крестьянину пришлось выполнить волю пана, которого он принял за офицера. Всякое сопротивление было бесполезно — что мог сделать старик против двух вооруженных людей?
        Вскоре приезжий отправился в горницу, предупредив, что вернется и проверит, все ли сделано как следует. А мальчик медленно пошел в хлев к деду, который кормил господских лошадей, и стал гладить тощую Рыжуху. Никогда раньше он I не видел таких красивых лошадей, такой сбруи, и на. первый взгляд они ему так понравились, что у него даже глаза заискрились,  — теперь же он отвернулся от них и грустно смотрел на корову, которая жадно слизывала остатки соломы, рассыпанные вокруг кормушки.
        — Ступай, Иржик, ступай,  — взволнованно сказал старик внуку, закончив тягостный труд.  — Боже! Боже!  — вздохнул он и поднял глаза к небу.
        Когда они вышли в сени, вслед им донеслось слабое мычание Рыжухи. Мальчик вздрогнул и посмотрел на деда, опустившего голову.
        — Иди к Марии,  — шепнул старик внуку,  — скажи ей, чтоб не показывалась, а сам возвращайся сюда.
        И он вошел в горницу.

        Глава третья
        СЕМЕЙНАЯ ХРОНИКА

        Усадьбу, где всадники нашли пристанище, в селе и округе называли «На скале». Усадьба, обращенная лицом к узкой горной дороге, размещалась на скале. Шагах в двадцати позади двора скала почти отвесно спускалась к стремительной горной речке, это был крутой обрыв, густо заросший кустарником и невысокими деревьями.
        Теперь все было покрыто снегом, и лишь темная скала выделялась на белом фоне; молодая ель, вросшая корнями в скалу, склоняла свои ветви под тяжестью снега. От дома к речке, извиваясь змейкой, сбегала узкая тропинка, по которой ходили только обитатели усадьбы. Летом ветви деревьев и кустов прикрывали ее зеленым навесом. В окрестности мало кто знал об этой тропинке.
        Внизу под обрывом, на маленькой лужайке, у излучины реки примостилась убогая лачуга. Старый клен и темные ольхи прятали ее в своей густой листве. Покосившиеся от старости стены не белели среди темной зелени, и золотые лучи солнца не отражались в ее окнах. Слежавшуюся соломенную крышу зеленым ковром покрывал мох. Тут было хорошо только весной и летом, когда ласточки вили гнезда, шелестела листва на деревьях, лужайка покрывалась цветами и весело журчала речка. Теперь здесь было пустынно. Занесенная снегом лачуга была заброшена; обитатели усадьбы, которым она принадлежала, не заботились о ней. Да и сама усадьба «На скале» тоже часто пустовала. В Чехии крестьяне нередко вынуждены были покидать свои хозяйства. Преследование евангелического, или чешско-братского, вероисповедания, насилие чужеземных войск и своих солдат — императорских регулярных и дворянских наемных — вынуждало крестьян бросать дома и поля отцов и с оружием в руках подниматься против своих угнетателей.
        В 1627 году усадьба «На скале» опустела. Владелец ее не смог выполнить крепостные повинности, ему не на что было содержать жену и детей и нечем было кормить скотину. На следующую осень в усадьбе все же появился хозяин. Вначале никто не знал, откуда он пришел.
        — Этот тоже скоро уйдет,  — поговаривали немногочисленные жители, еще оставшиеся в некогда многолюдном селе. Однако новый хозяин не ушел. И над скалой по-прежнему подымался дымок, а в окнах вечерами мерцал свет.
        Новый хозяин проявил большое мужество, поселившись в запущенной, покинутой крестьянской усадьбе. В те времена самый бедный крестьянин, получив большой участок от помещика, считал это несчастьем и умолял своего господина сжалиться над ним и отдать хозяйство кому-нибудь другому.
        Нового обитателя усадьбы «На скале» звали Ира Скалак. Однако вскоре стало известно, что имя это не настоящее, и вначале Скалаку не доверяли. Но постепенно он завоевал доверие и уважение односельчан и стал одним из первых людей на селе. Не осталось тайной и то, что в начале 1628 года Ира Скалак участвовал в опоченском крестьянском восстании. Необученные и плохо вооруженные повстанцы были быстро разбиты дворянами, которые призвали на помощь императорского генерала, жестокого Дона Мартина де Хуэрта. Он овладел городом Нове Место на реке Метуе и замком, в котором забаррикадировались восставшие, и разогнал их. Вожаки были схвачены и жестоко наказаны.
        Об участии Иры Скалака в этом восстании имелись записи и в протоколах судебного следствия в Опоченском замке и в семейной книге Скалаков. В них содержались одни и те же сведения, но по-разному истолкованные. Протокол гласил, что Ира Скалак, со своим братом Микулашем, «совращал чернь на бунт и тем учинил, а также что он был мятежником, восставшим против милостивых господ, и что совместно с другими бунтовщиками участвовал в ограблении и разорении Новоместского замка». А на переплете старой книги, семейной реликвии рода Скалаков, сын Иры, Микулаш, записал, что его отец был среди недовольных, восставших против господ. И что он был ранен, пойман и вместе с братом Микулашем и другими подвергся жестоким истязаниям.
        Брата его Микулаша колесовали, а для Иры, в виде особой милости, наказание было смягчено: ему отрезали уши и на спине выжгли клеймо. Он убежал из Опочена и поселился в селении Ж. Находского панства, в усадьбе «На скале». Хотя и было известно, что он обезображен и клеймен, это не помешало ему снискать уважение соседей и даже покорить сердце одной девушки, которая согласилась стать его женой. Потомки Скалаков продолжали жить «На скале». Дух предков переходил от отца к сыну, и каждый из них черпал силу и утешение в книге, которая была тайной семейной святыней.
        Миновали ужасы Тридцатилетней воины, наступил новый век, а войнам все не было конца. Села исчезали, от них и следа не оставалось. Крестьяне бежали с насиженных мест, а их сыновья, как пленные рабы, проливали кровь на далеких полях сражений.
        Род Скалаков удержался «На скале». Они терпеливо сносили все тяготы крепостничества и страдания, причиняемые прусскими войнами; казалось, они утратили силу и отвагу своего предка, а жестокое рабство притупило их умы. Предание о геройстве первого Скалака изгладилось из памяти односельчан, и они уже не видели в его потомках своих защитников. Только благоразумие, доброта и знание священного писания остались в их роде,  — этим и продолжали отличаться Скалаки от остальных жителей села.
        В последние годы Семилетней войны самым старшим из Скалаков был Ира. Он-то и вынужден был подстелить последнюю солому своей последней коровы господским лошадям и засыпать им остатки муки и отрубей — последнее пропитание своей семьи. Он вел хозяйство вместе со своим единственным рано овдовевшим сыном Микулашем, молодая сестра которого, Мария, заменила мать его маленькому сыну Иржику, тому храброму мальчику, так смело заступившемуся за свою Рыжуху.
        В этот вечер Микулаша не было дома. Еще пополудни возле усадьбы остановился отряд заблудившихся гусар генерала Фестетича. Гусары заставили молодого хозяина отправиться с ними, показать дорогу на Броумов. Несмотря на метель, ему пришлось бежать рядом с лошадьми, ибо командир венгерских гусар подгонял его саблей.

        Глава четвертая
        «ПРОПОЙТЕ НАМ ИЗ ПЕСЕН…» [Псалом 137 (136).]

        Когда старый Скалак вошел в избу, один из приезжих сидел у стола подле большой печки; другой, тот, что отобрал у бедного крестьянина последние припасы, стоял в стороне, все еще не снимая плаща.
        Кисть с известкой никогда не касалась деревянных стен избы. Бревенчатый потолок потемнел от копоти. Справа от двери на старинной полке стояли пустые миски. На стенах никаких украшении, ни одной картинки. Пол был похож на утоптанное гумно. Низкие окна снаружи закрывались двустворчатыми ставнями. В черном деревянном светце, стоявшем неподалеку от стола, красным пламенем горела сосновая лучина. Обгорая, ее конец чернел и закручивался.
        Широкий теплый плащ, развешанный на жердочке возле печки, образовал балдахин над молодым господином. Камердинер приказал хозяину развести огонь. Крестьянин бросил в печь сухой хворост, поджег его лучиной, и дрова мигом запылали. Тогда слуга достал из своего плаща сверток, развернул его, выложил на глиняную тарелку, поданную крестьянином, большой кусок мяса и предложил своему господину. Молодой человек был приятно удивлен.
        Как только камердинер снял плащ, старый крестьянин, стоявший у стены за печкой, сразу вспомнил этого «пана». Он часто видел его в Находеком замке, когда ходил по вызову управляющего поместьем, и теперь узнал это мрачное лицо с тупым носом и бесцветными маленькими глазками. Камердинеру было лет за тридцать; высокого роста, широкий в плечах, он всем своим видом больше напоминал сурового солдата. Когда он обращался к своему господину, на его лице и во всех движениях появлялись подобострастие и рабская угодливость. Серые глаза выражали преданность, толстые губы расплывались в сладкой улыбке, обнажая крупные белые зубы.
        Молодого пана, сидевшего за столом лицом к печке, Скалак не знал. Несомненно, это был высокопоставленный гость хозяев замка. Старик судил об этом по особой услужливости камердинера и по одежде незнакомого пана. Бледное худощавое лицо молодого человека с орлиным носом было красиво. Из-под густых изогнутых бровей смотрели холодные глаза. Над губой и на подбородке еще не пробивался пушок. Белый парик с косой скрывал его волосы. Стройную, хрупкую фигуру тесно облегал мундир тонкого темно-красного сукна, под которым виднелся дорогой расшитый камзол, доходивший до узких бедер. На ногах были лосины и высокие, до колен, сапоги с серебряными шпорами. Великолепная шпага, которую камердинер отстегнул от пояса господина, стояла неподалеку от стола. Молодому пану было не более семнадцати лет, но выглядел он гораздо старше.
        Это был Иосиф Парилле, князь Пикколомини де Виллануова, волею божьею — князь Священной Римской империи, герцог Амальфи, владелец Находа, Статиани и Порроны.
        Молодой князь с большим аппетитом принялся за холодное мясо, припасенное камердинером для себя. Слуга и не предполагал, что сможет этим оказать услугу своему господину и заслужить его благодарность.
        Иосиф Пикколомини, которого отец вызвал к себе в резиденцию, задумал выехать в полдень из Находского замка в Костелец, где, как он слышал, расположился лагерем эскадрон драгун, направлявшихся в Кладск. День был ясный. Молодой князь, тосковавший в роскошных покоях, решил развлечься дорогою, а потом и в обществе офицеров. Отъехав немного от замка, он свернул со столбовой дороги на проселочную. Камердинер почтительно предостерегал своего господина, говоря, что не следует ехать этим путем, но князь, уверенный, что не заблудится, решительно махнул рукой, указывая направление. Сделав большой крюк, он бы и этой дорогой доехал до места, но небо покрыли седые тучи, началась метель, и путники сбились с пути. Они ехали вслепую, пока не очутились на дороге у леса, затем в полуразрушенной деревне Ж., лежавшей в часе езды от городка. День угасал и наступал вечер, заблудившиеся нашли, наконец, убежище в усадьбе «На скале». Вместо благодарности за оказанное гостеприимство они просто ограбили хозяев, забрав у них без зазрения совести последний кусок хлеба. Камердинер не испытывал сострадания, мольбы старого
Скалака не тронули его сердца. Ведь это деревенские хамы, которые принадлежат князю.
        Старый Скалак стоял у печи и время от времени подкладывал дрова в огонь. Лицо его было печально. Иногда он бросал взгляд на незнакомого молодого господина, который отрезал куски жареного мяса и быстро поедал их один за другим. Крестьянин уже давно не видал такой пищи. Он подумал о своей семье, вспомнил отощавшую Рыжуху, посмотрел на маленького внука, стоявшего рядом с ним, и сердце его наполнилось скорбью. Он знал, что вскоре из хлева в избу переберется страшный гость — голод.
        Маленький Иржик смотрел на чужого красиво одетого пана, пока его взгляд не остановился на тарелке с мясом. В желудке у него заурчало. Мальчик отвел глаза и увидел печальное лицо деда. Когда старик нагнулся к огню, он осторожно шепнул ему:
        — Дедушка, Мария хочет уйти в ольшаник.
        — Подожди еще немного.
        Насытившись, молодой князь кивнул камердинеру, чтобы тот воспользовался остатками. Мясо быстро исчезло в большой пасти проголодавшегося слуги.
        Скалак слышал, как князь что-то сказал своему камердинеру, но, не зная немецкого языка, не понял, о чем речь. Вскоре, однако, все разъяснилось; камердинер, неожиданно повернувшись к крестьянину, быстро спросил:
        — Это вы здесь пели перед нашим приездом? Крестьянин посмотрел на камердинера, потом спокойно ответил:
        — Да, милостивый господин, это мы с внуком пели духовные песни.
        — Только вдвоем? Нам показалось, что пел еще и женский голос — Камердинер пристально глядел на старика.
        — Милостивый пан, да это был голос Иржика, он ведь еще дитя.  — Лицо Скалака было спокойно, казалось, крестьянин не лгал.
        Камердинер снова что-то сказал по-немецки. Молодой князь кивнул, потом приказал ему приготовить постель. Согревшись в теплой избе после утомительной езды по морозу и метели, он почувствовал, что его клонит ко сну. Слуга передал Скалаку приказание князя, зажег лучину и вышел проверить, как позаботился крестьянин о его Воронке и о княжеском любимце — Гнедом.
        Молодой Пикколомини посмотрел на крестьянина, который старался как можно лучше устроить ему постель на старой простой кровати. В глазах дворянина отражалась брезгливость, он глубоко вздохнул. Правда, постель была чище, чем он мог ожидать, но Пикколомини тут же вспомнил свое роскошное ложе с дорогим балдахином в Находском замке. Он зевнул, лениво потянулся, насколько это мог позволить жесткий стул, затем, подняв глаза, внимательно посмотрел на печь… Оттуда на него уставились большие темные глаза, но в них не было выражения страха, подобострастия и глупого восхищения, которые князь обычно замечал, когда ему случалось бывать в деревне. Это так удивило его, что он не отвернулся с презрением от деревенского мальчика, пристально смотревшего на него.
        Камердинер вскоре вернулся, глаза его странно блестели. Взглянув на крестьянина, занятого приготовлением второй постели, он сказал:
        — Все в порядке, ваша светлость, но, кроме того, я убедился, что старик нам наврал. Они пели не только вдвоем с мальчишкой. Ваша светлость, вы не изволили ошибиться, с ними пела женщина.
        — Что?  — оживившись, спросил Пикколомини, выпрямляясь на стуле.
        — У этой старой шельмы — красавица дочь, я ее видел мельком, но, кажется, она очень хороша. Он прячет ее.
        — Ну-ка, расскажи!
        — Вхожу я в хлев и слышу, что-то скрипнуло за спиной, я оглянулся и, несмотря на слабый свет лучины, увидел приоткрытую дверь, которая ведет в какую-то каморку рядом с комнатой. В дверях показалась и сразу же исчезла красивая девушка.
        — В самом деле красивая?
        — Мне показалось, что очень.
        Сонливость князя мгновенно исчезла, его холодные глаза загорелись. Мысль о легкой интрижке прельстила его. Он не сомневался в том, что девушка могла быть красивой, ему случалось встречать сельских красавиц.
        — Говоришь, в каморке рядом?  — быстро переспросил он и поднялся.
        — Позвольте напомнить, что с ними надо вести себя осторожно, им нельзя доверять. Не угодно ли вам взять лучину и посмотреть на своего коня — дверь тут рядом, а я задержу старика.
        Взяв лучину, князь Пикколомини вышел. Крестьянин, все время с недоверием поглядывавший на приезжих, удивленно посмотрел ему вслед.
        — Живо, живо стели постель, чтобы милостивый господин, вернувшись из хлева, сразу же мог лечь отдыхать. Но куда это годится, разве можно здесь уснуть!  — и он заставил старика перестелить все заново.  — Так, выше под голову. Эй, паренек, подожди,  — крикнул он Иржику, который было направился к двери. Смышленый мальчуган заметил, как ему подмигнул дед — «следуй, мол, за незнакомцем» — но, услыхав окрик камердинера, он остановился.
        — Подай мне воды,  — приказал камердинер.
        Иржик удивленно посмотрел на него своими темными глазами и, подав ему воды, отошел.
        — Куда бежишь, мальчишка? Помоги-ка лучше. Возьми вон там шпагу и положи ее на полку.
        Скалак часто поглядывал на дверь и поворачивал голову, как бы прислушиваясь, но тут снова раздался грубый голос камердинера.
        — Сюда шпагу, сюда! А это что?  — воскликнул он и, сняв с полки какую-то вещь, напоминавшую доску, положил ее на стол.
        На доске были натянуты струны.
        — О! Это цимбалы!  — Он ударил по струнам, и они громко зазвучали.  — Ого, жалуются, сетуют, и получается музыка! Поди-ка сюда, мальчик, сыграй!
        — Я не умею!  — Иржик вопросительно посмотрел на подошедшего деда.
        — Ну, тогда сыграй ты, старик!
        — Милостивый пан, я тоже не умею.  — Старик повернул голову и прислушался, но камердинер снова ударил по струнам, раздались нестройные, режущие ухо звуки.
        — Врешь, зачем тогда у вас этот инструмент? Играй!
        — Мой сын немного играет.
        — А он научился у тебя. А ну-ка, сыграй, я хочу повеселиться в вашем гнезде. Сыграй и спой, ведь я слышал, как ты поешь. У тебя такой тоненький голосок, как у девушки.  — И камердинер захохотал во все горло, довольный своей шуткой.
        Лицо крестьянина передернулось.
        Камердинер еще сильнее ударил по струнам. Но даже и эти звуки не заглушили крика, раздавшегося из каморки:
        — Милостивый пан, отпустите! Крестьянин бросился к двери.
        — Но-но, подожди, коли не хочешь сыграть, так расскажи-ка мне хоть что-нибудь об этой певунье.  — И он загородил ему путь.
        — Пустите меня!  — решительно потребовал старик и выпрямился. В его глазах под густыми бровями вспыхнул огонь.  — Назад,  — крикнул он решительно.
        — Назад, холоп!  — заорал камердинер. Оглянувшись на дверь, он заметил, что мальчик исчез. Снаружи глухо прозвучал чей-то крик.
        — Пустите,  — вновь крикнул крестьянин и кинулся было к двери, но камердинер набросился на него.
        — Злодеи! Хотите украсть у меня дитя! О если бы… Мужчины схватились врукопашную. Камердинер оттеснил Скалака от двери, но через минуту старик снова оказался возле нее. В схватке они сдвинули стол, опрокинули стулья. Снаружи опять раздался крик, а в комнате слышалось только короткое прерывистое дыхание борющихся и ругань камердинера. Со стола со звоном упали цимбалы, и дребезжание струн слилось с призывами о помощи.

        Глава пятая
        ПОСЛЕДНИЙ ПИККОЛОМИНИ

        Иржик выбежал из комнаты. Он догадался, что все дело в Марии, которая должна была укрыться в каморке, как только всадники остановились перед домом. Мальчик чувствовал: они не принесут с собой радости. Как могли обидеть эти люди его молодую тетку, он не знал, но ясно: они хотят ее обидеть, иначе бы она не пряталась. И за это он их возненавидел. А как придирался один из них к деду, как он отнял корм у Рыжухи! И теперь, услыхав крик Марии, доносившийся из каморки, и видя деда, борющегося с камердинером, мальчик как ласочка проскользнул мимо них и бросился прямо в хлев, но там было темно, видимо, молодой пан и не заходил смотреть лошадей. Тогда Иржик вернулся в сени и схватился за ручку двери, ведущей в каморку. Дверь не подалась, кто-то держал ее изнутри. Иржик стал стучать, никто не отозвался. Прислушавшись, он уловил глухой говор, но не различил в нем знакомого голоса. Мальчика охватил страх. Он позвал тетю по имени, но в ответ услышал только вопль. Мария была в опасности. Иржик снова изо всех сил навалился на дверь, которая обычно бывала заложена только на щеколду и легко поддавалась даже детским
рукам. Теперь она была, как железная. Иржик кинулся за дедом. Открыв дверь в комнату, он остановился пораженный. Колеблющееся пламя лучины освещало то одну, то другую часть комнаты, как бы отворачиваясь от неравного боя: старик боролся с молодым и сильным противником. Обычная решительность покинула Иржика. Он видел, что дед теряет последние силы, падает, пытаясь снова подняться. Вдруг дед покачнулся, и стало ясно: он совсем сдает. Увидев это, мальчик сразу очнулся, и из его горла вырвался вопль: «Дедушка!»
        От этого крика старик воспрянул духом и с новой силой вступил в борьбу. Мальчик тоже осмелел и только собрался прийти на помощь деду, как из каморки донесся какой-то шум и крик. Иржик мигом повернулся, отодвинул засов у двери в сенях и встал на завалинке.
        Была зимняя ночь. Небо прояснилось, и в темной синеве блестели звезды. Стояла мертвая тишина. Со стороны леса дул холодный ветер. Осмотревшись, мальчик увидел только торчавшие черные трубы сгоревших домов. Не было соседей, которые могли бы помочь. Нигде ни огонька, ни малейших признаков жизни, а отец все еще не возвращался.
        — На помощь! На помощь! На помощь!  — закричал Иржик и прислушался. Ветер унес его крик, и звук бесследно замер в морозной дали. В будке заскулил пес. Только он и отозвался на призыв мальчика. Иржик подбежал к нему. Все это произошло в одно мгновенье.
        — Пойдем, пойдем,  — торопливо приговаривал он. Отвязав верного друга, мальчик бросился вместе с ним в сени.
        Дед все еще боролся с камердинером.
        — Не сдавайся, дедушка, я иду на помощь!  — крикнул Иржик, но тут же ринулся на шум, идущий из каморки. Он нажал на дверь, на которую с бешеным лаем бросался и Цыган. Но ни руки мальчика, ни собачьи лапы не смогли отворить ее. Тогда Иржик решил, что надо сначала выручить деда и уже тогда вместе с ним ворваться в каморку.
        Услыхав лай, камердинер понял, что ему придется иметь дело еще с одним врагом. Он напрягся и сильной рукой схватил отчаянно сопротивлявшегося Скалака. Еще один рывок, ослабевшие руки старика опустились, и он без чувств упал рядом с полкой.
        Теперь камердинер повернулся к выходу. Его одежда, разорванная во многих местах, была в полном беспорядке, парик с косой слетел во время борьбы и истоптанный валялся на темном полу. Лицо и шея камердинера побагровели, глаза были выпучены, он тяжело и прерывисто дышал.
        В сенях раздавался исступленный лай пса и голос Иржика. Камердинер пришел в себя, мигом вытащил шпагу, чего не мог сделать раньше, и хотел было выбежать из комнаты, но тут внезапно ворвался лохматый Цыган, а за ним и Иржик. Камердинер испуганно отступил перед огромной собакой; он прислонился спиной к печи и стал отбиваться от нападавшего на него пса.
        Иржик подбежал к лежавшему на полу деду, схватил его за руку и склонился над бледным, морщинистым лицом.
        — Дедушка! Дедушка!  — звал мальчик, и незнакомый страх и беспокойство овладели им. Он обхватил седую голову старика, ему казалось, что дед умирает. Мальчик старался привести старика в чувство, называл по имени и хотел приподнять его.
        Тем временем Цыган исступленно лаял, а обороняющийся камердинер бранился вовсю. Он требовал, чтобы Иржик унял собаку, но мальчик не слышал его. Опасаясь за жизнь деда, в эти минуты Иржик даже забыл о своей тете.
        В соседней каморке было тоже шумно. Воткнутая в щель лучина озаряла не менее мрачную картину.
        Князь Пикколомини неожиданно и беспрепятственно вошел в маленькую комнатку; в двери не было замка. Пораженный, он замер на пороге. Посреди комнаты стояла стройная девушка, кутавшая плечи в поношенный платок. Это была Мария, младшая дочь старого Скалака, тетя Иржика.
        Пикколомини знал уже многих сельских красавиц, стоивших того, чтобы снизойти до них, но такой, какую ему теперь довелось увидеть в мрачной каморке, он до сих пор еще не встречал. Темные полураспущенные косы ниспадали на плечи, лицо ее было несколько бледно.
        Увидев молодого князя, девушка испугалась; ее черные глаза неподвижно глядели на стройную фигуру и бледное тонкое лицо незнакомого пана. На его губах заиграла улыбка. Дрожа как лист, она молча стояла перед ним. Молодой князь, забыв о трудностях дороги, о неудобствах ночевки в деревенской избе, жадно смотрел на красивую фигуру девушки, чувствуя, как по всему его телу разливается приятный жар. Улыбаясь, он подошел к ней и приветливо заговорил на чужом языке, вставляя в свою речь ласковые чешские слова, которым успел выучиться. Мария оцепенела и даже не отдернула руки, которую схватил незнакомец. Но как только пан стал смелее и попытался ее обнять, она опомнилась. По ее лицу разлился румянец стыда, черные глаза загорелись гневом. Она вырвалась из объятий молодого повесы, но он, раздраженный отпором, еще решительнее приблизился к ней. Девушка крикнула, призывая на помощь. Сопротивляясь, она пыталась выбежать из каморки. Призывы Марии о помощи были напрасны. В это время ее отец боролся с княжеским холопом, который желал выслужиться перед своим господином, потакая его прихотям. Ловкая деревенская
девушка, закаленная тяжелой работой, вступила в борьбу с княжеским сынком, загородившим дверь.
        Неожиданно раздался стук в дверь, послышался знакомый голос маленького Иржи и громкий лай верного Цыгана; но вскоре они стали тише и продолжали доноситься из-за стены.
        Страсть придала князю силы. Его холодные глаза помутнели, и на бледном лице вспыхнул румянец. Ему удалось было схватить девушку в объятия, но она с силой оттолкнула его, и он, пошатнувшись, отлетел в сторону. Князь видел, как распахнулись двери, как босая девушка в одной рубашке и юбке, с развевающимися темными волосами, промелькнула мимо него. Опомнившись, он бросился за ней. Мария выбежала через сени во двор и скрылась в темноте морозной ночи. В пылу погони Пикколомини не заметил камердинера, сражавшегося в горнице со стариком.
        Ярость овладела сердцем молодого князя. Эта деревенская девчонка осмелилась ему сопротивляться, оттолкнула его от двери, его — своего господина, до сих пор не встречавшего подобного отпора. Он считал, что крестьяне имеют красивых дочерей для утехи господ, а эта деревенская индюшка посмела поднять на него руку и даже одолела его! С непокрытой головой он ринулся вслед за Марией, горя желанием наказать ее.
        Жалобный зов Иржика привел старика в чувство. Он открыл глаза, глубоко вздохнул, как бы просыпаясь после тяжелого сна, и встал на ноги.
        Вдруг Цыган взвизгнул и упал, обливаясь кровью.
        — Сдавайся, старый хрыч, а не то заколю тебя, как эту собаку!  — закричал камердинер и погрозил Скалаку шпагой.
        Из сеней раздался жалобный голос Иржика:
        — Убежала, Мария убежала.
        Скалак судорожно схватил саблю, лежавшую на полке. Теперь у него в руках было смертоносное оружие. В этот же миг перед ним мелькнул клинок камердинерской шпаги, который вдруг повис в воздухе, словно рука панского слуги окаменела. Снаружи раздались тяжелые шаги и послышался громкий мужской голос:
        — Это я, иду, иду!
        И в ответ прозвучал ликующий возглас маленького Иржика:
        — Отец! Отец!
        Старый крестьянин быстро обернулся к двери. В горницу молнией ворвался высокий мужчина в кожухе и бараньей шапке. Он мигом осмотрелся и, прежде чем остолбеневший камердинер успел что-либо сообразить, выбил у него из рук шпагу. Шпага со звоном упала на пол, а вслед за нею на черную землю свалился и панский слуга, сраженный тяжелым ударом суковатой палки.
        — Микулаш!  — воскликнул старый Скалак, а Иржик молча прижался к отцу.
        — Что тут произошло?  — спросил молодой хозяин.
        — Боже мой! Мария!  — вскричал старик.  — Иди скорей, иди! Это имя объяснило Микулашу все. Он сразу же понял, что сестра в опасности. Схватив горящую лучину, он бросился вслед за Иржиком.
        В каморке никого не было, они увидели только опрокинутую скамейку и несколько подушек, валявшихся на полу. Тогда Микулаш выбежал на улицу, освещая лучиной дорогу, а дед и внук поспешили за ним. На пороге у завалинки они остановились. Красное пламя лучины осветило следы на снегу.
        — Вот след босой ноги,  — вскричал Иржик,  — Мария побежала туда!  — Он быстро вернулся в каморку, влез в большие сапоги, накинул куртку и, захватив лучину, снова выбежал во двор, чтобы посветить отцу и деду, разыскивавшим следы Марии, которые вели через двор за службы. Пока они шли, старик вкратце рассказал все сыну. За усадьбой, вблизи обрыва, куда вели следы, они остановились. Микулаш зажег несколько сосновых лучин, их красное пламя мерцало в морозном ночном воздухе. Свет падал на скалистый обрыв и исчезал в кустарнике, где еще шелестели сухие листья. Снизу доносился глухой шум реки.
        Микулаш нагнулся над обрывом, по которому вниз к одинокой хижине сбегала тропинка. Он понял, что сестра хотела убежать именно туда, чтобы укрыться в ольшанике. Но на заснеженной тропинке не было никаких следов. Микулаш испугался. Не ошиблась ли со страху Мария, не стала ли она спускаться в другом месте? Он поднял лучину и увидел вправо от тропинки взрыхленный снег. Став на колени и опираясь на руки, Микулаш заглянул глубоко в обрыв. Борозда в снегу уходила далеко вниз, конца ее не было видно.
        — Здесь,  — сказал он глухим голосом, указывая на борозду.  — Подождите, отец, у тропинки, а ты, Иржик, посвети мне.
        Старый Скалак хотел идти с сыном, но тот ему не разрешил. Микулаш осторожно спустился по заснеженному, обледенелому склону, хватаясь руками за торчавшие из-под снега кусты. Дед и внук видели, как он скользит, падает и опять продолжает осторожно спускаться. Вот он остановился, нагнулся, пробирается через кусты направо к тропинке. Потом более свободно поднимается по уже знакомому пути. Но на руках у него какая-то ноша, он приближается, цепляясь за кусты, и вот свет лучины уже падает на него — боже, на руках Микулаша Мария!
        Старый крестьянин задрожал; не вытерпев, он стал спускаться навстречу сыну, протянул ему руку и подхватил свою дочь.
        — Боже мой!  — простонал он.  — Скорей, скорей домой! Взволнованный Иржик пошел вперед, освещая лучиной путь, а за ним отец с дедом несли Марию.
        — В каморку,  — крикнул старик, увидев, что внук направляется в теплую горницу.
        Марию положили на постель. Она лежала в одной рубашке и юбке, смертельно бледная, с посиневшими губами. Руки и ноги ее окоченели. Темные волосы падали на белые плечи. Веки, окаймленные черными ресницами, казалось, навсегда закрыли глаза. Лишь теперь, охваченный страхом, маленький Иржик заплакал. Его тетя лежала, как мертвая — неподвижная и безмолвная.
        Старик ц Микулаш делали все возможное, чтобы вернуть ее к жизни. В эту минуту никто из них даже не вспомнил о виновниках своего несчастья. Они думали только о том, чтобы привести Марию в чувство. Более опытный в таких делах отец давал указания, а крепкий смуглолицый Микулаш поспешно выполнял их.
        Он вовремя подоспел. Гусары отпустили его с полпути, и Микулаш торопился как можно скорее попасть домой. Правда, время теперь стало более спокойным, но он знал, что в случае опасности старик отец не сможет один защитить дом и семью. Микулаш возвращался кратчайшей дорогой, через горы. В пути его застала ночь, седые тучи рассеялись, воздух прояснился, похолодало. В морозной тишине далеко разносился каждый звук. Когда Микулаш увидел очертания деревьев «На скале», ему показалось, что в доме светится огонек, и он удивился, так как полагал, что все уже давно спят. Было неосторожно зажигать свет в такой поздний час. Что бы это могло означать? Вдруг ему почудился чей-то крик. Микулаш остановился и прислушался, ветер донес до него пронзительный вопль. Тяжелое предчувствие заставило его ускорить шаги; время от времени он останавливался и слушал. Вот раздался собачий лай. Микулаш побежал, и по мере его приближения к усадьбе голоса звучали все отчетливее. Теперь он понял, почему сегодня так поздно горел в избе свет. Запыхавшийся, усталый Микулаш очутился, наконец, у дома. В первую минуту он решил, что к ним
ворвались отпущенные по домам солдаты. Крепко сжав свою тяжелую суковатую палку, он, не останавливаясь, побежал прямо в избу.
        В спешке Микулаш не заметил молодого Пикколомини, преследовавшего Марию. Когда девушка скрылась из виду, мороз охладил пыл князя. Изнеженный юноша, очутившись на морозе без плаща и шляпы, прекратил преследование. Дрожа от холода, он уже хотел вернуться в теплую избу, но тут заскрипел снег и послышались торопливые тяжелые шаги. Пикколомини отступил в тень. Высокий мужчина в кожухе и бараньей шапке с воинственно поднятой суковатой палкой пробежал мимо него. Поняв, что этот человек спешил на помощь старому крестьянину и что превосходство в силе теперь на стороне противника, князь растерялся. Даже если бы сабля, забытая в комнате, была при нем, это не придало бы ему храбрости. Пикколомини задрожал от страха, но, убедившись, что остался незамеченным, с облегчением вздохнул и, крадучись, пошел по завалинке. Заглянув в освещенное окно, он увидел руку Микулаша, занесенную над камердинером. Не помня себя от страха, он забрался в хлев и, скорчившись, притаился в темном углу. Вскоре до него донеслись голоса, но голоса своего слуги он не различил среди них. «А что, если удар этой руки был смертельным?» —
мелькнуло у него в голове, и он весь затрясся. Шум все приближался, вот он уже в сенях; князь ждал, что разъяренные крестьяне ворвутся в хлев и убьют его. Он замер, но голоса затихли. Пронеслось! Воцарилась тишина. Но как только молодой Пикколомини решился подойти к двери и выглянуть, опять послышались шаги и голоса, и снова все стихло. И вдруг — о ужас!  — дверь тихо отворилась, красное пламя упало на тощую корову. Князь вздрогнул, и смертельная бледность покрыла его лицо.
        — Ваша светлость,  — раздался шепот.
        Ободренный этими словами, Пикколомини выпрямился. В эту минуту ему показалось, что он слышит голос с небес. Князь увидел своего бледного, окровавленного слугу в изорванном платье. В правой руке он держал лучину, а левой загораживал пламя, так что свет падал ему прямо в лицо.
        — Слава богу, ваша светлость, я вас нашел. Надо бежать, мы здесь рискуем жизнью, это сущий разбойник. Поспешим, пока они возятся с девкой,  — быстро шептал камердинер.  — Прошу вас, сделайте милость, подержите лучину.
        Князь светил своему слуге, который торопливо седлал коней и надевал на них уздечки, отделанные серебром. Удар Микулаша оглушил камердинера, но страх придавал ему смелости.
        Наконец кони были оседланы. Князь дрожал от холода.
        — Плащ, мой плащ,  — шептал он.
        — Эх, черт возьми!  — Досадуя, что сразу не догадался захватить с собой плащ, слуга забылся и выругался в присутствии господина. Он направился к двери, желая тихонько пробраться в комнату. Когда камердинер открыл дверь, замычала Рыжуха и кто-то вышел из каморки. Словно пораженный громом, слуга замер на пороге хлева; у него захватило дыхание, он не мог вымолвить слова. Он понял, что бежать не удастся.
        — Ага, так вот где эти разбойники,  — вскричал Микулаш Скалак, снова охваченный яростью при виде обидчика.  — Вон отсюда!  — загремел он, побагровев и сжав кулаки.

        Глава шестая

        Зимняя ночь. Леса умолкли. Все стихло, застыло, и только звезды мерцали в вышине. По узкой горной дороге вдоль лесистого склона по направлению к селу Ж. ехал всадник. Рыхлый снег заглушал стук копыт. Медленно и бесшумно, подобно призраку, двигалась белая фигура на гнедом коне. Просторный белый плащ с воротником, скрывавшим почти все лицо всадника, опускался на темный круп коня. На боках коня, ближе к груди, колыхались две охапки сена; они закрывали ездоку ноги и бедра, оставляя на виду только плечи и грудь. Впереди седла торчали кованные медью рукоятки двух пистолетов, за плечом всадника болтался карабин, то и дело ударявшийся о заднюю луку седла. На левом боку на ремешке, перекрещивающемся с ремнем карабина, висела большая фляжка; за спиной чернела довольно объемистая сумка с патронами, она была прикреплена к ремню карабина. Из-под плаща виднелся длинный прямой палаш.
        Небольшая темной масти лошадь, опустив голову, шла медленным, но уверенным шагом. Несмотря на холод, всадник не подгонял ее шпорами, наоборот, он часто наклонялся к ней, гладил, похлопывая ее по шее, что-то говорил, и умное животное, пошевелив ушами, ускоряло шаг. А всадник бросал поводья, засовывал руки в рукава и прятал нос в воротник плаща. Временами, задев шпору, звякал палаш, карабин ударялся о луку седла, и опять воцарялась тишина. Всадника не занимали окрестности. Обычно его интересовала только погода: ненастная или погожая, жарко на дворе или холодно. Его послали в трескучий мороз с приказом в Броумов. Он тихо выругался, садясь на коня, и до темноты выехал из местечка К. Но вскоре спокойствие вернулось к нему, ведь он был солдатом и не мог ослушаться. К утру приказ должен быть на месте; его послали как человека, хорошо знавшего эту местность. Он привык повиноваться и считал, что мир без этого существовать не может; ведь не всем же повелевать.
        Так часто размышлял Балтазар Уждян, солдат драгунского полка королевы Марии Терезии. Рожденный в военном лагере, он любил солдатскую жизнь. Отец его, как он слыхал, был гусарским вахмистром. Весело жилось в лагере, вина было всегда вдоволь; иногда в однообразной солдатской жизни появлялась черноокая девушка, а когда раздавался зов трубы — гусары вскакивали на коней и мчались рубить!
        Часто, находясь, как сегодня, в пути, Балтазар тихонько напевал одну из тех солдатских или разудалых песен, которым он научился у лагерных костров или в корчмах, но сегодня, на морозе, было не до пения. Вдруг солдат быстро поднял голову: ему показалось, что рядом появились огромные тени. Он огляделся. Черные трубы сожженных домов высились у самой дороги, из-под снега торчали остатки стен и обгоревшие балки.
        Балтазар остановился. Иной драгун королевы и глазом бы не моргнул. «Что ж, война есть война»,  — подумал бы он. Но Уждян не пожал равнодушно плечами, а стал рассматривать развалины крестьянской усадьбы. Он знал людей, которые здесь когда-то жили. Они покинули свое разоренное хозяйство и бог знает где теперь скитаются.
        Быстро проехав селом и очутившись у подножья горы, он осадил лошадь. Там, наверху, между деревьями мелькнул красный свет, мигнул, как болотный огонек, и пропал. Откуда взялся свет в такое позднее время? Но что это? Драгун, насторожившись, внимательно прислушался. Ему показалось, что кто-то крикнул и сразу же умолк. Он собрался уже пришпорить коня, чтобы мигом достичь вершины, как снова загорелся огонек, на этот раз более яркий и совсем в другом месте; пламя теперь не мигало, а плыло в вышине, как кровавая звезда; оно виднелось в стороне от избы, хорошо знакомой Уждяну, и вдруг повисло над обрывом. Уждян напряженно всматривался и прислушивался, но кругом было тихо. Драгуну не было нужды прибегать к шпорам — хватило бы и одного словечка — он только сжал коленями бока своей гнедой, и она рысью побежала в гору. Балтазар уже слышал шум ночного ветра в ветвях «На скале», но огня не было видно. Когда ж он приблизился к дому, вновь мелькнул свет и послышались возбужденные голоса.
        — Э, старушка, тут что-то не ладно,  — сказал всадник, обращаясь к своей лошади, и дернул поводья,  — не иначе как здесь орудует банда мародеров. А ну-ка поспеши, старушка, поспеши!
        Умное животное словно поняло, пустилось рысью, и через минуту драгун уже стучал в ворота. Не получив ответа, он постучал сильнее.
        — Не слышат, что ли, или им некогда! Ну, посмотрим, в крайнем случае возьмем эту крепость приступом!
        Выпрямившись в седле и бросив взгляд на пистолеты и карабин, Балтазар проехал под развесистыми деревьями вдоль забора и очутился у самого дома. Нагнувшись, он заглянул в окно. Достаточно было беглого взгляда, чтобы понять, что происходит в избе. Драгун изо всех сил стукнул несколько раз рукой в раму маленького окошка, так что деревянная стена ветхого домика затряслась, и крикнул:
        — Эй, что здесь происходит?
        Микулаш Скалак, который только что схватил камердинера, услыхав неожиданный стук, отпустил его. Взбешенный крестьянин с удивлением посмотрел на окно, откуда слышался голос.
        Камердинер подскочил к окну:
        — Сюда! На помощь! Убивают! На помощь! Сюда! Сюда!  — закричал он и выбил стекло.
        За окном виднелись темная фигура лошади и белый плащ всадника; драгун нагнулся, и горевшая в избе лучина осветила его темное, загорелое лицо, блестящие глаза и большие усы.
        Придя в себя, Микулаш подскочил к окну, чтобы вновь броситься на камердинера, не обращая внимания на неожиданное появление защитника. Но, увидев драгуна, он остановился и с удивлением воскликнул:
        — Салакварда!1
        — Не заставляй меня мерзнуть, Микулаш, отворяй, сейчас во всем разберемся.
        Камердинер поник головой, из его груди вырвался вздох: он надеялся, что новоприбывший спасет его, но императорский солдат оказался приятелем этого хама.
        — Только посмей шевельнуться!  — пригрозил ему Микулаш и направился к двери.
        Камердинер видел, как всадник в белом плаще повернул к воротам, въехал во двор. Окно было свободно. Что, если… он оглянулся. Опять на него устремились эти черные глаза. Иржик стоял у двери, а из угла виднелось бледное лицо князя. Камердинер подкрался к лавке, на которую бессильно опустился Пикколомини. Мороз, страх и все впечатления этой ночи сломили слабого, изнеженного аристократа.
        За дверью раздался звон шпор, послышались голоса; Микулаш и Балтазар Уждян вошли в избу. Высокий широкоплечий драгун в белом плаще казался великаном. В дверях он должен был нагнуться, а когда выпрямился, головой почти коснулся потолка. Он отвернул воротник и открыл свое уже немолодое смуглое, обветренное лицо с большими усами. Под густыми бровями сверкали маленькие черные глаза, горевшие молодым огнем. Волосы под треуголкой были зачесаны назад, а на затылке болталась косичка с бантом.
        Молодой Скалак уже успел вкратце рассказать драгуну обо всем, что произошло. Лицо солдата было строго, черные глаза гневно уставились на камердинера, но, увидев молодого князя, он невольно вытянулся, как перед офицером. Выражение строгости и гнева исчезло с его лица.
        Микулаш широко раскрыл глаза и вопросительно посмотрел на драгуна: «Неужели это правда?» Когда он схватился с камердинером, тот, видя, что Микулаш его осилит, стал оправдываться, сваливая всю вину на князя, своего господина. Но разъяренному крестьянину было все равно, кто обидчик — князь или слуга. Он хотел только одного: наказать злодея. Кроме того, молодой Пикколомини и не попался ему под руку. Как только камердинер с Микулашем начали драться в сенях, князь, не помня себя от страха, проскользнул в горницу.
        Видя почтительность Уждяна, Микулаш вспомнил, что камердинер упоминал о молодом князе. В первое мгновение он испугался: как это он, крепостной, осмелился поднять руку на князя, на своего милостивого господина.
        — Это его светлость, князь Пикколомини,  — почтительно сказал Балтазар, обращаясь к Скалаку.  — Ему дурно. Помогите поскорей!
        Микулаш стоял в нерешительности, опустив голову. Он заметил радость мести, блеснувшую в серых глазах камердинера, который с усмешкой посмотрел на молодого крестьянина.
        — Чего стоишь, как баран, ты, бунтовщик!  — набросился он на Микулаша.  — Живо, помогай!
        Но Микулаш упрямо поднял голову; в нем заговорила кровь предков. Не сказав ни слова, он вышел из комнаты.
        Старый Скалак сидел в каморке на низком разрисованном сундуке возле постели и гладил своей старческой рукой голову Марии, очнувшейся от обморока. Он накрыл ее всеми перинами, какие только нашлись в каморке, а Иржик укутывал ей ноги старой шалью. Из-под перин было видно только бледное лицо девушки, обрамленное темными распущенными волосами.
        — Где Микулаш?  — спросила она тихим голосом.
        В эту минуту мрачный, озабоченный Микулаш вошел в каморку и печально посмотрел на своих близких.
        Молодой князь пришел в себя; с минуту он растерянно осматривался вокруг. Его смутила фигура в белом плаще. Но камердинер радостно сообщил ему, что они спасены, и вкратце рассказал, как все произошло, не забыв упомянуть о своей драке с Микулашем. Пикколомини хотел немедленно уехать.
        — Ваша светлость, ночь морозная, а вы, осмелюсь заметить, несколько ослабели.
        Камердинеру уже не хотелось ехать ночью. Он надеялся, что под охраной драгуна они здесь спокойно переночуют.
        — Поедем домой, этот солдат нас проводит.
        — Ваша светлость,  — став навытяжку, заговорил Балтазар на ломаном немецком языке.  — Я должен к утру доставить в Броумов приказ. Но тут, недалеко от дороги, есть еще один дом, там вы будете в безопасности.
        — А где эти?..  — воскликнул вдруг Пикколомини, вспомнив о непокорных крестьянах.
        — Они тут рядом.
        — Немедленно приведите их сюда, а ты доставишь их в замок,  — приказал он Балтазару.
        — Ваша светлость, я еду с депешей. А эти люди все равно не сбегут до утра.
        — Но утром, ваша светлость, этих крестьян надо забрать и отправить в замок,  — поспешно сказал камердинер.
        Балтазар метнул на него искрометный взгляд, словно желая пронзить его насквозь. Но слуга этого не заметил.
        — Поручаю это твоим заботам!  — ответил князь. Камердинер пристегнул к поясу князя саблю, закутал его в большой темный плащ, после этого оделся сам.
        Балтазару велели вывести лошадей. Но прежде чем пройти в хлев, он завернул вправо и очутился в тускло освещенной каморке. Скалаки, понурившись, молча сидели у постели. Иржик боязливо поглядывал то на деда, то на отца. Услыхав звон шпор, Мария со страхом посмотрела на дверь. В двери мелькнула фигура в белом плаще.
        — Не бойтесь, это я, Балтазар.
        Пожав руку старому хозяину, драгун с состраданием посмотрел на Марию.
        — Узнаешь меня, Марженка?  — приветливо спросил он шепотом.  — Ну как, лучше тебе?
        Девушка кивнула головой.
        Затем солдат обратился к мужчинам.
        — До утра вы должны уйти отсюда. Помощи ждать неоткуда,  — сказал он глухим голосом.
        — Знаем,  — ответил Микулаш.
        — Как только мы уедем, собирайтесь.
        — Зачем ты приехал сюда, Балтазар?
        — Твое счастье, что я проезжал мимо. Чего бы ты добился, если бы прикончил князя? Это ведь не то что убить простого человека. Но помни, этот князек мстительный. Куда думаете направиться?
        — Сами еще не знаем.
        — Только поскорей! Может быть, еще встретимся. Слышишь, они уже собрались. Сохрани вас бог!  — Голос старого драгуна звучал искренно и сердечно. Он всунул в руку Микулаша кошелек, в котором было немного серебра. Подойдя к Марии проститься, он отстегнул фляжку с остатками вина и положил ее на постель.  — Это для подкрепления. Ну, с богом, всего хорошего!
        Мужчины сердечно пожали ему руку; маленького Иржика драгун второпях не заметил. В каморке наступила тоскливая тишина; снаружи послышались шаги, звон шпор и ржание коней. Стоя у окошка, Микулаш наблюдал, как три всадника выехали из ворот и направились по дороге в гору.
        Микулаш посмотрел на звездное небо и невольно сжал кулаки. Весь мир опостылел ему. «И как только бог, справедливый бог, допускает все это?»
        Его седовласый отец стоял, склонившись над бледной Марией. Но вот ноги старика задрожали; стиснув руки, он опустился на колени, голова его поникла, и в тихой каморке послышался глубокий вздох, подобный болезненному стону.
        — Неужели мы должны уйти отсюда… Бросить свой дом… Бросить!..

        Глава седьмая
        ТЩЕТНЫЕ ПОИСКИ

        Над заснеженными горами зарделось небо. Первый луч света, проникший в приземистый домик «На скале», не разбудил его обитателей, не осветил голову старого хозяина, склонившуюся у окна; луч скользнул к бедной постельке Иржика, но в этот раз ему некого было будить — постель была пуста. Проворная хозяйка Мария не высекала огонь, чтобы затопить печку. «На скале» стояла тишина. Мороз повесил на окна белые кружевные занавески. В избе было холодно. Валялись опрокинутые стулья, стол был сдвинут с обычного места, со скамейки свисал забытый платок, одеял на кровати не было. Хозяева покинули дом, бежали, как сотни других крестьянских семей.
        Но что это? На темном земляном полу у печки бурое пятно. Кровь! Здесь сражались. Собака тоже участвовала в сражении. Теперь и она исчезла. Осталось только это пятно — знак ее преданной службы и храбрости. Все ушли в зимнюю ночь, но скорбь изгнанников как бы осталась лежать на всем доме. Печально стало «На скале», тихо.
        Только на мгновение была нарушена эта тишина. Рано утром, подобно ищейке, примчался сюда камердинер. Он пригнал с собой крестьян, чтобы они, заменив полицейских, связали своих соседей и отвели их в замок. Камердинер носился по усадьбе — осмотрел все от чердака до погреба, проклинал, ругался, неистовствовал. Но ни он, ни крестьяне никого не нашли. Княжеский слуга придирался к своим помощникам, кричал, что они сговорились с беглецами, допрашивал их, обыскал всю деревню, залезал в полусгоревшие строения, покрытые снегом, но так никого и не нашел. Даже крестьяне, сопровождавшие его, удивлялись исчезновению семьи Скалаков.
        Потом камердинер снова вернулся «На скалу» и снова облазил там все углы. Увидев в хлеву Рыжуху, он пришел в ярость и так ударил ее, что бедная корова вскочила от боли, но у нее не хватило сил удержаться на ногах, и она упала на голые доски. Тем временем пошел снег, и следы человеческих ног и лошадиных копыт, оставшиеся с ночи во дворе, вскоре исчезли. Снег засыпал и отпечатки мужских сапог и босых женских ног у обрыва над рекой.
        Именем князя камердинер приказал сельскому старосте в течение трех дней разыскать мятежников, живших «На скале», и доставить их в Находскии замок на суд и расправу; в случае невыполнения приказа он грозил княжеской немилостью и строгим наказанием. Староста, а за ним и остальные низко поклонились. После этого староста подвел камердинеру коня, кто-то подержал стремя, и все опять низко поклонились, когда господин из замка, гордо подняв голову, отправился к молодому князю, дожидавшемуся его в одном из крестьянских домов.
        Князь уселся в устланные перинами деревенские сани, запряженные четверкой тощих лошадей. Возница стегнул лошадей, и они галопом вынесли сани из деревни. Позади верхом скакал камердинер, ведя в поводу княжеского Гнедого.
        Только после этого надели крестьяне шапки и облегченно вздохнули. Не один из них гневно посмотрел вслед саням, вскоре скрывшимся в метели, но никто не осмелился поднять сжатого кулака, и все разошлись по своим избам.
        «На скале» опять стало тихо и мертво. Много было догадок о том, что произошло у Скалаков, но никто не знал ничего определенного. От скалы до ближайшего дома было слишком далеко, и соседи не могли услышать крик и прийти на помощь.
        На другой день после полудня в село приехал Балтазар Уждян. Он направился прямо к старосте. Там ему рассказали, как камердинер из кожи лез вон, как он искал, как неистовствовал. Слушая рассказ, старый драгун ворчал что-то не очень лестное по адресу княжеского слуги. А староста жаловался и говорил, что он боится господ из замка.
        — Эх, кум, чего ты беспокоишься? Ни тебе, ни этому панскому псу не найти их. Неужели ты думаешь, они останутся тут, чтобы попасть в ваши руки? Ничего не бойся, кум, и скажи этим щелкоперам в замке, что Скалаков в Находской вотчине нет.
        Староста вытаращил глаза.
        — Ну вот, ты, кажется, начинаешь понимать? Да разве ты остался бы здесь, если бы боялся за свою шкуру? Ехал я сегодня из Броумова и от полицких слышал, что в Д. видели семью беглецов. Никто этому не удивился. Я расспросил об этой семье, по описанию — как будто Скалаки, уверен, что это они. Теперь ты смело можешь сказать об этом князю. Пусть попробует достать их из Полицких владений. Ведь это не твоя забота. Но ты скажи, что здесь их искать напрасно,  — говорил Балтазар, поглаживая свои длинные усы.
        Староста облегченно вздохнул.
        Драгун пробыл у старосты до сумерек, затем оседлал коня и, сколько ни просил хозяин остаться переночевать, уехал. Вскоре стемнело.
        — Он, конечно, передаст мои слова, пусть-ка они почешут затылки,  — ворчал старый солдат, не спеша двигаясь по направлению к Костельцу.
        Его гнедая шагом поднималась в гору. Достигнув вершины, Балтазар не поехал дальше по дороге, а свернул направо и остановился на пустом дворе Скалаков. У ворот тоскливо шумели старые деревья. Балтазар подъехал к самому дому и громко крикнул:
        — Микулаш! Микулаш! Это я. Но никто не отозвался на его зов, никто не вышел ему навстречу. Балтазар еще несколько раз позвал, но так никто и не откликнулся. Тогда он повернул коня и поехал дальше. Взгляд его был обращен к мрачному ночному небу. «Куда только они ушли, бедняги, где-то теперь скитаются?» — с грустью подумал он и опустил голову.
        Всадник сжал лошади бока, и она пустилась рысью. Балтазар направился в Костелец.
        Скалаки как в воду канули, исчезли бесследно. Разве кому-нибудь из односельчан пришло бы в голову их разыскивать? Сетуя на свою подневольную долю, крестьяне сочувствовали беглецам, и все сходились на том, что они, видно, скрылись внизу, в ольшанике, в той убогой лачуге, что принадлежала к их двору. Но ничто не могло подтвердить этой догадки. Староста и не пытался пробраться туда — ни по опасной дороге вдоль обрыва, ни обходным путем по сугробам. Он был доволен, что об этом укрытии мало кто знал. У него вовсе не было желания тащить своих соседей на пытки в замок или, может быть, даже и в краевой суд в Градец на Лабе.
        Все, что ему сказал старый драгун, он, сокрушаясь и робея, доложил камердинеру, тот пришел в бешенство и разразился бранью и угрозами. Когда, наконец, камердинер отпустил старосту, тот почтительно откланялся. Но, выбравшись из замка, он по дороге домой все же посмеивался над панами.
        — Пусть поищут,  — бурчал он себе под нос.
        Староста принес в деревню весть о болезни молодого князя. Он сам видел, как по лестнице к княжеским покоям спешил толстый замковый доктор в большом парике и с очками на красном носу.
        В последние дни января 1763 года не прекращались метели. С неба, покрытого тучами, почти беспрерывно шел снег. Все дороги занесло. Крестьянам пришлось расчищать их. Из Находского замка больше не присылали приказов о розыске бежавших Скалаков, и староста вздохнул с облегчением.
        В это время повсюду разнеслась радостная весть о том, что гаснет факел войны. Эти слухи часто возникали и раньше, но быстро исчезали, и измученные крестьяне уже перестали в них верить.
        Но на этот раз добрая весть не исчезла, подобно блуждающему огоньку; ее огласили и подтвердили власти: пятнадцатого февраля 1763 года в саксонском охотничьем замке Губертсбурге под Дрезденом был заключен мир. Вся страна с облегчением вздохнула.
        Но дым пожарищ еще не рассеялся. Подписание мира не уничтожило ужасных последствий войны. Пограничные земли, особенно Находский край, немало перенесшие за время прусских войн, продолжали испытывать множество невзгод. Войска, стоявшие до сих пор в Силезии и Кладске, возвращались большей частью через находские деревни, и гусары подолгу здесь квартировали. Конец войны был для крепостных таким же несчастьем, как и ее начало. Солдаты на постое вели себя как заправские господа, принуждая крестьян полностью содержать и обслуживать себя. Крепостные должны были обеспечить войска необходимым продовольствием и подводами.
        В воинские склады Находа свезли тысячу восемьдесят шесть центнеров муки, в Жацлерж отправили двести повозок, запряженных четверками, для транспортировки первой партии солдат, отпущенных из прусского плена. Крестьяне и горожане были кругом в долгах; одна находская деревня задолжала двадцать четыре тысячи золотых, что по тем временам составляло весьма крупную сумму. В течение войны многие крестьяне побросали свои хозяйства, и помещики, чтобы не понести убытков, насильно селили людей на опустевших участках.

        Глава восьмая
        НОВЫЙ ХОЗЯИН

        В деревне Ж. крестьяне готовились к полевым работам. Снег сошел с вершин и горных склонов. Теплый ветер возвещал о приходе весны. В этом году крестьяне с большей охотой, чем в былые времена, брались за плуги. Они знали, что на этот раз войска не вытопчут их посевы и не заставят скормить урожай своим лошадям. Но, как и в прежние годы, мрачной тучей нависала над крестьянами барщина; в эту весну 1763 года она переживалась еще тяжелее, чем когда бы то ни было. В хлевах у крестьян почти не осталось скотины; и лошади, и коровы, и свиньи были отобраны войсками или погибли от мора и голода. Как могли выполнить крестьяне бесчисленные крепостные повинности и вместе с тем возделать свои поля?
        В деревне было несколько брошенных участков. Когда-то их владельцы несли большие повинности. И вот теперь, не желая терпеть убытка, господа принуждали крепостных отбывать барщину за бывшего соседа, который давным-давно бежал с этой земли.
        Семян было мало, их не хватало, чтобы засеять все поле. И даже если всходы не будут уничтожены ненастьем и ливнями, много ли достанется крестьянам? Тяжелым бременем для жителей деревни Ж. была и сумма в двадцать тысяч золотых, которую они задолжали находским господам за зерно.
        Вот та черная туча, которая закрывала крестьянам ясное небо. Многие из них мрачнели при мысли о своем безрадостном будущем, было отчего почесывать затылок.
        — А что ж эта усадьба «На скале», так и будет висеть у нас на шее?  — спрашивал с досадой кум Духач у старосты.  — Хватим с ней горя, по три дня в неделю с двумя упряжками придется за нее отрабатывать. А о Скалаках так ничего и не слышно?
        — Ни слуху ни духу! Как будто здесь и не жили; бог знает куда запропастились.
        — Ну, такой участок господа не оставят без хозяина.
        — Вряд ли они найдут охотников…
        — Да, нелегко будет начинать на голом месте: ни теленка, ни колоска, все начисто выметено.
        — Разве только корова, которую ты себе взял. Кумовья разошлись.
        Некоторое время казалось, что не найдется желающего взять хозяйство «На скале», не появлялся человек, который, как тогда, в 1628 году, согласился бы здесь жить. Но когда на деревьях стали набухать почки и в чистом воздухе послышалось пение жаворонков, ожил и домик «На скале».
        В начале мая после полудня во двор усадьбы «На скале» въехал воз, запряженный двумя лошадьми. С козел, которые, собственно, представляли собой доску, прикрепленную поперек телеги, соскочил возница, уже немолодой человек. Другой, сидевший сзади, принялся сбрасывать связки соломы и сена, лежавшие на возу. Возница указал ему, где находится хлев, и тот сначала отнес туда охапку соломы, а затем отвел лошадей.
        Усадьба «На скале» была расположена в отдалении от деревни, и поэтому здесь не появились любопытствующие соседи, не прибежали даже ребятишки. Мешки с добром, которые до того лежали на возу под соломой, приехавшие перенесли в дом, а затем сложили на место солому и сено.
        Захватив с воза большой узел, возница вошел в избу и положил узел на лавку возле печи. Лучи послеполуденного солнца играли на стенах горницы и на темном земляном полу. Веселое пение птиц, доносившееся через окно из запущенного, поросшегр травой сада, растрогало человека, оказавшегося в этой мрачной, тихой комнате. Все здесь осталось так, как в ту роковую ночь, когда Скалакам пришлось бежать из своего дома. Только окна потускнели от пыли и следов дождя да в углах под потолком черные пауки развесили густую паутину. Стол стоял на том же месте, куда его сдвинули во время борьбы, а с лавки до сих пор свешивался забытый платок. Едва ли кто переступал порог избы после той памятной ночи.
        Незнакомец постоял в раздумье у порога, вздохнул и принялся развязывать узел. Он вынул из него молоток, топор, бурав, гвозди и другие необходимые в хозяйстве инструменты и вещи. Затем сходил за охапкой соломы, бросил ее на кровать, разровнял, после чего принес с воза узел поменьше. Это был свернутый белый плащ, из него торчали металлические ножны. Он расстелил плащ на кровати, повесил над ней тяжелый кавалерийский палаш, а рядом окованный медью пистолет.
        Странно выглядели эти украшения на голой стене крестьянской избы, но достаточно было посмотреть на могучую фигуру их владельца, чтобы убедиться, что они здесь на месте. И хотя приезжий был наполовину одет в крестьянскую одежду, вся его внешность, весь его облик, походка, речь выдавали в нем воина. Да, новый хозяин усадьбы «На скале» в течение многих лет служил в драгунах. Это был Балтазар Уждян.
        Он прилежно работал до вечера, переставлял, укладывал, прилаживал все в избе, чтобы хоть немного придать ей жилой вид. Его товарищ старательно помогал ему, выполняя отданные по-военному короткие приказания.
        Управившись с делами, Балтазар вышел посмотреть на лошадь. Да и как было старому кавалеристу не позаботиться о своей Медушке, которой теперь предстояло сменить военное седло на тесный хомут крестьянской лошади. Она отчаянно брыкалась, когда ее впервые запрягли в телегу. Балтазару было очень жаль лошадь, но он решил, что лучше приучить ее к упряжке, чем разлучиться с верным спутником трудной походной жизни.
        — Ну, Медушка, останемся здесь,  — говорил он, поглаживая лошадь.  — Не придется нам теперь жить, как прежде, но овса будешь получать вдоволь.  — И он подгреб корм в колоде. Медушка ответила взглядом больших черных глаз, и Балтазар был уверен, что она его поняла.
        Когда он вновь вышел во двор, уже начало темнеть. Наступил тихий, теплый вечер ранней весны. Умолкли вокруг леса, и только перед оградой, в старых деревьях с набухшими почками, шумел ветерок. В сенях нового хозяина приветливо встретило красное пламя домашнего очага, на котором помощник Балтазара варил скромный ужин. Когда Балтазар подошел к своему другу, тот подал ему цимбалы, найденные и в комнате: это был тот самый инструмент, на котором старый Скалак по требованию грубого камердинера должен был играть веселые песни. Видимо, Скалаки в спешке забыли его или просто не смогли унести с собой.
        Балтазар знал эти цимбалы и слышал когда-то, как играли на них старый Скалак и Микулаш. Цимбалы вновь напомнили ему о несчастной семье, с мыслью о которой он сегодня переступил порог этого дома. Отцу и сыну было теперь не до музыки, вряд ли звуки цимбал могли бы утешить их в постигшей беде. Они изгнаны, а он, Балтазар, которого Скалаки здесь так гостеприимно встречали, стал владельцем их усадьбы. Вот о чем думал Балтазар, сидя в горнице за старым столом. Его рука невольно перебирала струны, и звуки цимбал наполнили тишину комнаты.
        После ужина Балтазар и его помощник вышли во двор, и здесь, под старыми липами, драгун закурил свою короткую деревянную трубку, привезенную им из дальнего похода. Он составлял, определяя, как разумный хозяин, что каждому из них надо будет сделать завтра. Расположившись под шумящими ветвями старых лип на мягком ковре молодой травы, Балтазар наслаждался отдыхом. Он знал, что звук трубы не призовет его ко сну, что можно не бояться и строгого приказа, который грубо нарушит его крепкий сон. И Балтазар заговорил об этом со своим помощником Ванеком, смышленым и понятливым слушателем, в прошлом также бывалым солдатом. Ванек свыше восемнадцати лет прослужил в Вольфенбюттельском пехотном полку и точно высчитал, сколько месяцев и недель сверх положенного ему срока он ходил под ружьем. Балтазар любил старого солдата, но не мог уберечься от гордыни — кавалерист душой и телом, он считал, что имеет право свысока относиться к «месителям грязи» — пехотинцам.
        Было уже поздно, когда отставные солдаты отправились на покой. Балтазар заглянул еще разок в хлев — как там его Медушка,  — затем, усталый, растянулся на жестком соломенном ложе. Ванек постелил себе на полу у печки, и скоро в темной избе раздался храп уснувших воинов.
        Матери, которая родила Балтазара в шумном военном лагере, и в голову не приходило, что он станет мирным крестьянином: она была уверена, что растит его для неприятельской пули.
        После окончания Семилетней войны значительная часть австрийской армии была распущена. Одним из самых старых солдат драгунского полка был Балтазар Уждян. Он служил с 1735 года, состарился на военной службе и думал, что никогда ему не придется расстаться с конем и саблей, что умрет он мужественной солдатской смертью. Но ему вручили послужной список, в котором был отмечен весь его воинский путь, все благодарности за исправную службу и храбрость, а в заключение его рекомендовали высоким властям и благородным господам. Последнее было вписано по категорическому приказу старого полковника, расположенного к Балтазару. Кроме полковника, бумагу подписали ротмистр и молодой граф, поручик эскадрона, в котором служил Балтазар. Старый солдат не раз делился с поручиком последним куском хлеба.
        Неподвижно смотрел Балтазар на бумагу, разлучавшую его с верной Медушкой. Долго стоял он в конюшне, прощаясь с любимой лошадью. Это она спасла ему жизнь в кровавой битве у Лиссы. И впервые закаленный воин заплакал, как в детстве.
        Печальный и расстроенный пришел Балтазар в Находский замок, где служил один из его бывших однополчан. На всем белом свете не было у старого драгуна родной души, и дворовый, к которому он отправился за советом, был ему самым близким человеком.
        Его друг пошел к управляющему просить, чтобы Балтазару дали какую-нибудь работу. Вскоре отставного драгуна позвали в канцелярию, где управляющий сообщил ему, что их сиятельство князь жалует ему хозяйство в деревне, усадьбу, которая называется «На скале». Старый солдат был удивлен. Вначале он колебался, принимать этот дар или отказаться, но потом у него мелькнула мысль, что при таких обстоятельствах он сможет сохранить свою Медушку, а когда к тому же ему обещали помочь на первых порах и на время освободить от барщины, он согласился. Управляющий был очень доволен, ибо давно уже искал человека, который бы взялся за этот сравнительно большой и запущенный участок.
        Балтазар немедленно поспешил в Костелец, где до сих пор стояла драгунская часть, и стал упрашивать, чтобы ему отдали лошадь, за которую он предлагал все свои скудные сбережения. Так как в полку его знали и любили, то ему удалось все устроить. Радостно заржала Медушка, завидя своего хозяина. В Находском замке по распоряжению канцелярии его снабдили всем необходимым и приставили в помощники Ванека. Так Балтазар Уждян стал хозяином усадьбы «На скале».
        Внизу, в деревне, немало удивились, когда на другой день «На скале» увидели ровный столб дыма, поднимавшийся в чистом воздухе.
        — Видно, какие-нибудь бродяги там заночевали,  — говорили меж собой жители деревни.
        Прихватив двух крестьян, староста отправился в усадьбу «На скале». У ворот под липами они остановились и с удивлением увидели посреди двора воз, в который уже была впряжена лошадь; какой-то незнакомец выводил из конюшни другую. В это время, нагибаясь в дверях, из сеней вышел еще человек, он остановился на крыльце и посмотрел вокруг. На нем была поношенная солдатская куртка, широкие крестьянские штаны и высокие кавалерийские сапоги. Зачесанные назад волосы прикрывала баранья шапка.
        — Господи!
        — Да это Салакварда!
        От удивления крестьяне пораскрывали рты. Заметив гостей, Балтазар двинулся им навстречу.
        — Здравствуйте, друзья!  — воскликнул он, пожимая крестьянам руки.  — Ну, уж если вы пришли ко мне раньше, чем я собрался к вам, то прошу принять меня в соседи.
        — Ах вот как? Значит, будешь жить «На скале»? Но, как… Балтазар коротко рассказал им все. Крестьяне слушали с удивлением, качали головами, наконец староста со вздохом сказал:
        — Дай бог счастья, но едва ли будет тебе лучше, чем на военной службе; видно, ты не знаешь, что значит быть крестьянином. Если бы еще эта усадьба была свободна от повинности…
        — На все воля божья…
        Соседи ушли, а Балтазар с Ванеком поехали в Находский замок, чтобы привезти остальные вещи, полученные ими для хозяйства.

        Глава девятая
        ЖИЗНЕОПИСАНИЕ БАЛТАЗАРА УЖДЯНА

        Во время беседы в корчме среди крестьян было немало разговоров о новом хозяине усадьбы Скалаков. Многие считали, что Балтазару, привыкшему только размахивать саблей, скоро надоест тяжелый крестьянский труд. Но они ошиблись.
        Ванек, служивший одно время батраком в господском поместье, на первых порах стал учителем своего хозяина, а тот еще на войне привык переносить всевозможные лишения и не боялся трудностей.
        Большим облегчением для Балтазара было освобождение от обязанности работать на господском поле, на что всегда жаловались крестьяне. Бывало, настанет время вспашки и весеннего сева, установится погода, посланец из замка тут как тут: начинает созывать несчастных крепостных, чтоб шли на господские поля, прежде чем начнут свои обрабатывать. Балтазар с Ванеком, конечно, не могли возделать и засеять весь свой участок. Для этого у них не было ни семян, ни средств. Но они утешали себя тем, что со временем смогут сделать все, чего не осилили в первый год. Балтазар легко приспособился к новому образу жизни и был им доволен. Хозяйки в дом не требовалось: он и Ванек, оба старые холостяки, привыкли к простой пище, которую сами себе готовили. На Ванеке лежали заботы по дому и по двору, он доил двух коров, а Балтазар работал в поле, где ему помогал сын деревенского бедняка, подросток, которого он взял к себе в погонщики.
        Балтазар Уждян считался находским уроженцем, хотя он и родился в лагере у Темешвара. Обитатели деревни Ж. зн&тш всю его жизнь. Мать его, Катерина, происходила из деревни Олешнице у Червеного Костельца; она служила работницей в доме, что стоял на краю селения. Балтазар с любовью вспоминал ее образ, глубоко запечатлевшийся в его памяти, и утверждал, что он похож на нее. Она была высокого роста, черноволосая, в ее темных глазах горел огонек. Замуж она вышла необычным образом.
        Отец Балтазара похитил ее из Олешнице. Это случилось так. Воскресным утром, когда хозяин с хозяйкой ушли в церковь, Катерина оставалась дома одна. Только вышла она во двор накормить домашнюю птицу, как у ворот мелькнул кавалерийский мундир и блеснула сабля. Зная необузданность солдат, девушка хотела скрыться, но незнакомец ее заметил, и прежде чем она сделала шаг, он уже въезжал во двор. Он крикнул ей, чтобы она подала ему напиться. Со страхом принесла она кружку воды, но гусар отбросил кружку в сторону и схватил девушку. Не успела она опомниться, как очутилась на коне. Всадник крепко держал ее перед собой, успокаивал и посмеивался над ее мольбами. Все ее слезы, сопротивление были напрасны.
        Немало подивился хозяин, не найдя Катерины дома; люди видели ее на коне с гусаром, пожалели девушку, но она была сиротой, и никто о ней не побеспокоился.
        Гусар отвез свою добычу в лагерь. Тогда это было в порядке вещей. Куда бы ни двигался полк, за ним всегда следовало много женщин, большей частью это были беглые крестьянки и проститутки. Среди этого сброда и очутилась неискушенная Катерина. Впоследствии она рассказывала своему сыну, что много плакала и чуть совсем не извелась от горя. Тщетно пыталась она бежать: войско зашло в чужие далекие края. Муж ее был словак. Грубый гусар влюбился в Катерину и сначала был с ней по-своему нежен. Потом он увлекся карточной игрой, запил, и его жене многое пришлось перенести.
        Гусарский полк очутился в Венгрии и был придан армии принца Евгения, выступившей против турок. В 1716 году в лагере войск, осадивших Темешвар, Катерина и родила Балтазара.
        Когда в следующем году принц Евгений, решив положить конец тяжелой двухмесячной осаде Белграда, ударил по турецким укреплениям, разгорелось страшное сражение. Войска бились целую ночь до рассвета и все утро.
        Хотя Катерина и привыкла к ужасам войны, но и она в эту темную ночь в страхе стояла перед лагерем и, глядя в сторону боя, где в адском хороводе мелькали толпы солдат, знала, что это была решающая битва. На помощь к осажденному гарнизону подошли турецкие подкрепления, а в императорском войске свирепствовали голод и эпидемии.
        Дрожа всем телом, прижимала Катерина к груди своего сыночка.
        Во тьме грохотали орудия, слышался треск ружейной перестрелки, земля содрогалась, огонь выстрелов, подобный вспышкам кровавых молний, бросал зловещий отблеск на оружие и людей. Так провела Катерина всю ночь, в страхе молясь богу, чтобы он спас ее мужа и дал победу императорскому войску. В лагерь уже приносили раненых. А шум битвы то затихал, то снова усиливался, словно морской шквал, густой дым поднимался над местом боя.
        Небо побледнело, и на востоке засияла светлая полоса. Раненые все прибывали, адъютанты на взмыленных конях носились между лагерем и позициями. И вот снова зазвучали трубы, поднялся шум, затрещали барабаны. Последние резервные части покинули лагерь и двинулись в бой.
        Ухаживая за ранеными, женщины дрожали от страха, опасаясь, что императорскому войску приходит конец.
        Взошло солнце, и утренний воздух задрожал от буйного радостного крика «Победа!», вырвавшегося из тысячи глоток; он разнесся по всему императорскому войску, и его радостное эхо достигло лагеря. Буря утихала, орудийная пальба и ружейные выстрелы стали реже. Принц Евгений одержал победу. Белградская крепость капитулировала. Стены, рвы и поле перед ней были обильно политы человеческой кровью. Новый день увидел тысячи обезображенных трупов, среди них с разрубленной головой лежал и гусарский вахмистр Уждян. Катерина не дождалась мужа, а Балтазар так и не увидел своего отца.
        Осталась Катерина с маленьким сыном в далекой чужой стороне, среди грохота войны. Наплакалась она, нагоревалась. Хотя и изводил ее муж, но он все же был отцом ее бедного малютки, единственной опорой. И вспомнила она тут об отчизне, с новой силой вспыхнула в ней былая тоска. Хоть и удерживали ее, сулили ей золотые горы, Катерина бесстрашно пустилась по незнакомым местам к себе на родину. Долго странствовала она, перенесла немало трудностей, но в конце концов очутилась в родной деревне. Люди едва узнали эту высокую, исхудавшую женщину, загорелую до черноты, которая пришла в Олешнице с мальчиком на руках. Катерина опять стала батрачить.
        Едва Балтазар немного подрос, как он уже должен был по мере сил помогать матери. Когда ему исполнилось шестнадцать лет, мать его умерла, а через год и он исчез из деревни. Прошел слух, что парень завербовался в солдаты.
        — Недаром в нем гусарская кровь!  — говорили крестьяне. О своем детстве Балтазар никогда не вспоминал, считая, видно, что не было в нем важных и значительных событий, рассказ о которых мог бы доставить удовольствие его слушателям — друзьям-солдатам или крестьянам в деревне Ж. Он ограничивался лишь описанием наиболее выдающихся происшествий, приключившихся с ним самим, либо слышанных им от матери. Зато о своей солдатской жизни он рассказывал подробно, обстоятельно и всегда с большим удовольствием и охотой. У него была удивительная память. Немало изъездил он стран, многое повидал и помнил все до мельчайших подробностей: где и что ел и пил, где потерял трубку и приобрел новую, где и когда подковал свою лошадь.
        Семнадцати лет завербовался Балтазар в пехотный полк князя Пикколомини. Здесь он узнал, что воинская жизнь совсем не такова, как о ней рассказывали и как он ее себе представлял. В то время срок военной службы длился восемнадцать — двадцать лет, и старые, поседевшие в походах солдаты, оставшиеся на сверхсрочной, считали новобранцами даже тех, кто прослужил лет пять.
        Балтазар роптал на время, проведенное им в полку Пикколомини. В конце концов из рекрута он все же превратился в бывалого воина, который уже не давал себя в обиду другим солдатам. Офицеры из дворян были неопытными юнцами, многие из них не старше шестнадцати лет. Балтазар и Ванек с осуждением рассказывали, что эти офицеры обращались с простыми солдатами, как со скотиной. Старый драгун особенно любил потолковать о тех офицерах, историю жизни которых он знал в подробностях.
        — Ох, и жили мы, как собаки, у этих Пикколони,  — так, для краткости, называл он своих господ.  — Подумайте только: в тысяча семьсот сорок третьем году дезертировало сто пятьдесят солдат, одного расстреляли; в тысяча семьсот сорок четвертом году убежало двести шестьдесят два солдата, казнили шестерых; в тысяча семьсот сорок пятом году убежало двести шестьдесят — в их числе был и я,  — казнили еще пятерых.
        Вот так и избавился Балтазар от гамаш, которые носили «месители грязи».
        Но он недолго скитался, пользуясь золотой свободой, так как поступил в драгуны.
        У драгунов ему понравилось. Вместо гамаш он получил высокие кавалерийские сапоги, узкие штаны и короткий белый мундир с синими отворотами и загнутыми синими полами. Гордо сидел он на своем вороном, в черной треуголке, лихо надвинутой на ухо. Вскоре Балтазар стал лучшим наездником в полку. Войны с Пруссией не давали долго задерживаться на одном месте, боевой вихрь переносил драгун с места на место, воевать им приходилось то тут, то там, и главным образом в Силезии и на северо-восточных границах Чехии.
        От этих войн больше всего страдали деревни Находского края. Императорские и прусские войска частыми вторжениями и грабежами полностью разорили крестьян. Пожалуй, больше всего горя выпало на долю деревни Ж. Придя в отчаяние, ее жители стали просить управляющего Находским замком снарядить военную стражу, чтобы защитила их от грабежей и насилий.
        Управляющий сжалился, выхлопотал у возвращающихся из Силезии передовых частей сторожевой отряд из нескольких конников, или, как его еще называют. Среди солдат гвардии был и Балтазар Уждян, которого назначили на постой в усадьбу «На скале». Мужественно защищал он своих подопечных и сослужил им большую службу, потому что императорское войско, разбитое наголову четвертого июня 1745 года у Стшегома и Гогенфрайбурга, бежало из Силезии через горы в Чехию. Отступавшие после поражения войска топтали пашни и луга, насильничали, среди них было много бродяг и проходимцев.
        Балтазар в качестве честно выполнял свой долг. Не жалея сил, оберегал он своих земляков от бесчинств императорских солдат; крестьяне были ему очень благодарны. Особенно полюбило храброго воина семейство Скалаков. Деревенские ребятишки звали его «Салакварда» или просто «Кварда». Никто из них не боялся усатого великана. Когда он получил приказ вернуться в полк, все огорчились, сердечно жали ему руку, у многих на глазах появились слезы. Он уехал в действующую армию. Много лет потом не видел Балтазар тех мест, откуда была родом его мать. За это время не раз бывал он под огнем, на краю гибели. В битве у Колина в 1757 году под ним убили верного коня, а его самого неприятельская пуля ранила в левое плечо. Императорское войско гналось за отступающими пруссаками до Силезии.
        После Колина — Лиссы! В декабре у селения Лейтен, вблизи Лиссы, Фридрих II разгромил императорские войска. Австрийцы потеряли шесть тысяч убитыми, двадцать тысяч пленными и сто тридцать четыре пушки. Об этой битве Балтазар Уждян рассказывал подробнее, чем о других. Он ругался и проклинал генералов. А стоило ему только дойти до эпизода о том, как его окружили и он чуть не попал в плен, глаза его начинали сверкать, речь становилась свободней и живей. Он со всеми подробностями описывал, как ему удалось прорваться благодаря быстроте новой лошади, которую он захватил в той битве. Это и была Медушка. Из эскадрона, в котором служил Балтазар, уцелело всего тридцать человек. Остатки императорского войска быстро отступили в Чехию.
        По счастливой случайности Балтазар опять попал в деревню Ж. Однако теперь он не смог защитить приютивших его людей от бесчинств грубых солдат. Он был ранен в Лейтенской битве, да к тому же открылись две старые незажившие раны. Скалаки отплатили ему за помощь, оказанную им, когда он служил в качестве. В усадьбе «На скале» за ним заботливо ухаживали. В те времена все селения на чешско-кладской границе превратились в госпитали, в них была размещена большая часть раненых.
        Настали тяжелые времена; и без того разоренные непосильными тяготами, крестьяне должны были заботиться о больных солдатах, не имея для этого ни средств, ни места. Раненых только перевязывали, лекарств не было, и многие умирали в страшных мучениях. Когда прошла суровая зима, стаял снег и настали первые весенние дни, раненые и их покровители стали гибнуть еще больше. Вспыхнувшая эпидемия прокатилась по селам, следом за ней шествовала смерть. Мрачная ее тень пала и на семью Скалаков. Она-то и унесла молодую красавицу — жену Микулаша.
        Выздоравливающий Уждян был очень огорчен этим.
        — Кому я, старый, нужен, почему не меня забрал бог, а такую хорошую женщину.
        Наконец он поднялся с кровати и мог пойти на конюшню, чтобы взглянуть на свою Медушку. Вскоре затем он оседлал ее и, горячо поблагодарив своих благодетелей, присоединился вместе с другими солдатами к армии.
        — Едва ли мы еще свидимся с ним!  — говорил старый Скалак, когда заходила речь о Балтазаре Уждяне.
        Старого драгуна часто вспоминали в деревне, особенно «На скале».
        Описывать его дальнейшую жизнь нет нужды. Это была обычная для солдата судьба. Изнурительные походы, часто даже без хлеба и воды, тяжелая жизнь в лагере и на постое в крестьянских хатах, необычайные строгости при освобождении от военной службы, грохот битв, ранение или смерть на ноле боя — такова была солдатская доля. За исключением последнего, все это драгун Балтазар испытал в полной мере.
        В конце Семилетней войны Балтазар снова очутился в Чехии, в своем родном краю. О том, как он встретился со Скалаками, было уже рассказано.
        Таков жизненный путь старого драгуна Балтазара Уждяна, известного под прозвищем «Салакварда».
        Теперь он стал крестьянином. Ему уже не приходилось ездить темными ночами по неизвестным краям на своей верной Медушке. Нынче он, выйдя из дома, шагал по заросшим пахучей богородской травой межам, обходил свое поле, проверял, как всходят и поднимаются его посевы.
        Под жарким солнцем заколосились и созрели хлеба. Балтазар с Ванеком отвезли свой первый урожай в амбар.
        Лето миновало.

        Глава десятая
        «СКАЛА» ОЖИВАЕТ

        На дерновой скамье под липами «На скале» сидят отставные солдаты, теперь крестьяне — Балтазар и Ванек. Хозяин подает своему другу и работнику полный кисет, чтобы тот еще раз набил свою погасшую трубку. Выпуская облачка дыма в прозрачный воздух, хозяин смотрит на дорогу, спускающуюся к селу. На ней ни души. В горной деревушке царит тишина; сегодня воскресенье, вся земля как бы справляет праздник. Желтеющие листья развесистых лип слегка дрожат на холодном ветру, предвещающем осень. В чистом воздухе бабьего лета блестят тоненькие паутинки, луга поблекли, и в поредевшей траве колеблется голубая осенница.
        Набив трубку, Ванек зажег трут от трубки хозяина и, прикурив, усердно задымил. Оборвавшаяся было беседа возобновилась. Как всегда, разговор шел о войне. Эта тема была для них неисчерпаема, хотя они более чем достаточно обсуждали ее. И когда бы ни пришли снизу соседи, опять начинались воспоминания. Старый драгун Балтазар знал, разумеется, больше, чем Ванек, и не было случая, чтобы он не вступил с ним в спор. Предмет спора был всегда один и тот же: драгун превозносил кавалерию, Ванек — пехоту.
        Вот и сегодня разгорелся спор. Вспоминая со всеми подробностями битву под Лейтеном, Балтазар, как обычно, расхваливал храбрость императорской кавалерии, которая именно в этой несчастной битве показала себя. Ванек заступался за пехоту. С Лейтенской битвы разговор перешел на тему о военной службе вообще.
        — Ну что за удовольствие на марше шлепать по болоту или топать по пыли, пока язык не высунешь. То ли дело на коне! Сидишь, как господин, ничего на тебе не висит, кроме сабли и карабина, все остальное несет лошадка.
        — Да, вот то-то и есть, что лошадка! А когда усталые доберетесь до места, вы еще должны и о ней позаботиться, ведь надо ее почистить, а наш брат ложись сразу да отдыхай.
        — Вы ложитесь потому, что на ногах уже не держитесь, ха-ха-ха! А сколько вам голодать приходилось? Много ли унесешь на себе? Если чего и припасешь побольше, дорогой все равно придется бросить. Уж я-то помню, как то и дело бегали к нам гамашники «гряземесители» и клянчили: «Земляк-кавалерист, дай кусок хлеба!» Я видел, какие у них были ступни после похода — опухшие, окровавленные. То ли дело золотые конские ноги!
        И Балтазар взмахнул рукой; он был в ударе. Он попытался затянуться, но трубка, которую он держал во время речи в руке, погасла. Сплюнув, Балтазар провел несколько раз рукой над губой, как бы желая погладить усы, забыв, однако, что не носит их уже с того самого времени, как стал крестьянином.
        Признавая в душе справедливость сказанного собеседником, Ванек тем не менее подыскивал, что бы еще возразить, хотя хозяин уже второй раз воскликнул: «То ли дело золотые конские ноги!» Ванек открыл было рот, чтобы отразить нападение Балтазара, как вдруг заметил маленькую девочку, выступившую из тени ветвистых деревьев.
        — Посмотри-ка, хозяин, а к нам гости!
        Девочка лет десяти остановилась у старой липы, словно боясь ступить дальше. Ее глаза робко смотрели на мужчин, сидевших на скамейке. Хотя уже настали осенние дни, она была одета совсем по-летнему: старое тонкое платьице прикрывало ее худое тельце. Густые светлые волосы были непокрыты, пыль на босых ногах свидетельствовала о том, что девочка пришла издалека.
        Старый драгун посмотрел на девочку, остановившуюся у липы, и позвал ее:
        — Ну-ка подойди ближе, заморыш!
        Голос его прозвучал не очень гостеприимно; направившаяся было к скамейке девочка даже испугалась и замедлила шаги.
        — Не бойся, девочка, иди сюда,  — подбодрил ее Ванек. Она пошла быстрее и остановилась невдалеке от них.
        — Откуда ты?  — спросил Балтазар.
        — Из Олешнице.
        — Гм, из Олешнице!  — пробасил старый солдат; на него сразу нахлынули воспоминания, и он спросил уже более ласковым голосом:
        — Чья ты?
        — Бартонева.
        — А что тут делаешь?
        — Милостыню прошу.
        Эти простые слова невинного ребенка тронули Балтазара. Он сразу же представил себе картину тяжелой жизни, выпавшей на долю этой девочки. И Балтазар вспомнил, как он, будучи еще мальчиком, не раз стоял под чужими дверями, выпрашивая кусок хлеба; ведь его бедная мать не всегда могла досыта накормить своего сына.
        — Бартонева?  — повторил он, склонив голову, как бы стараясь что-то припомнить, затем опять стал спрашивать: —Что ж, у тебя никого нет? Одна ходишь?
        При этом вопросе девочка сразу помрачнела. Лицо ее сморщилось, прозрачные слезинки показались в ее голубых глазах: она готова была расплакаться.
        — Моя мама умерла неделю назад, отца на войну забрали. И она поднесла к глазам худенькую ручку.
        — Ну и собаки эти вербовщики!  — выругался Балтазар, повернувшись к Ванеку. Тот молча качал головой и первый подумал о том, как бы помочь ребенку. Только теперь он заметил, что губы у девочки темно-фиолетового, чуть ли не черного цвета. «Бедняжка, наелась, видно, черники в лесу, хотела голод заглушить»,  — подумал Ванек.
        — Ты, наверное, есть хочешь?  — спросил старый пехотинец. Девочка кивнула головой и уставилась на него большими влажными глазами. Ванек отправился в избу.
        — Подойди, сядь вот тут, возле меня,  — сказал Балтазар.  — Хочешь у нас остаться?
        Девочка посмотрела ему в лицо.
        — Я с бабушкой.
        Балтазар нахмурил лоб.
        — А где твоя бабушка?
        — Там, сидит под липой,  — показала девочка в сторону деревьев и соскочила с лавки.
        В это время вернулся Ванек, неся кусок черного хлеба.
        — Проводи меня к ней,  — велел Балтазар.
        Они пошли. Ванек следовал за ними. Под раскидистой липой неподалеку от дороги сидела, вернее лежала, женщина; возле нее на земле валялся маленький узелок и ореховая палка.
        Забежав вперед, девочка опустилась возле женщины, лежавшей под деревом, и, шепнув что-то, показала ей на подходивших мужчин. Старуха с трудом приподнялась и села, прислонившись спиной к дереву.
        Разговаривая с Ванеком о чем-то серьезном, Балтазар остановился возле старухи с девочкой. Он увидел бледное морщинистое лицо, на котором годы, а больше всего заботы и нужда отложили свой отпечаток; глаза у женщины были запавшие, мутные. Старое, уже не раз перешитое платье все в заплатах. Бедная женщина — нищенка! Бабушка и внучка с жадностью ели поданный им хлеб, бережно собирая крошки, падавшие на колени. Когда они покончили с едой, Балтазар стал расспрашивать старуху.
        Они быстро разговорились. Старуха была из Олешнице, из той самой деревушки, которую старый драгун считал своей родиной. Он вспомнил, что знал эту старуху еще молоденькой девушкой; теперь ей было около шестидесяти, хотя каждый, посмотрев на нее, дал бы значительно больше. И она вспомнила гусарского сына, убежавшего мальчишкой на войну; но ни за что на свете не узнала бы его, так он изменился. Она немало подивилась его судьбе и пожелала ему счастья. Жалуясь на свою долю, старушка рассказала стоящим возле нее мужчинам о своем несчастье. После смерти мужа у нее осталась халупа, где в большой нужде жила она со своей единственной дочерью. Дочь вышла замуж за хорошего парня из их же деревни, который вошел к ним в дом. Но, прожив с женой немногим больше трех лет, он вынужден был с ней разлучиться. Прусские вербовщики насильно забрали его, и он уже больше не вернулся. День клонился к закату.
        — Куда же вы идете?  — спросил Балтазар старушку.
        — Куда глаза глядят,  — вздохнув, ответила она.  — Выгнал нас голод из нашей лачуги, нет у нас ни кола ни двора.
        Увидев, что солнце прячется за лес, старушка попросила у Балтазара разрешения переночевать у них: очень уж она ослабла и не в силах идти дальше.
        — Да я бы и так вас не отпустил,  — ответил драгун и повернул к дому. Он шел с Ванеком, а следом за ними ковыляла старушка, за платье ее держалась внучка. Они поужинали вместе с хозяевами, а когда совсем стемнело, Ванек постелил им на полу. Балтазар еще долго сидел у ворот, покуривая свою трубочку.
        Он пошел спать, когда над темным лесом взошла луна. В избе уже все спали. Взгляд Балтазара остановился на маленькой Лидушке, крепко спавшей в своем платьице на соломе. «Бедняжка, как ей достается,  — подумал старый драгун.  — Такая маленькая и уже столько натерпелась! Ишь как щечки раскраснелись. А какое это все же утешение для бедной старухи». Еще за ужином, смеясь, он сказал, что сверстница его уже бабушка, а он-де все еще старый холостяк. Эта мысль теперь невольно пришла ему в голову, но на этот раз он не засмеялся. У него, старого, ворчливого солдата, в целом свете никого нет.
        Он постоял над спящей Лидушкой и, махнув рукой, отправился спать. Устроившись поудобнее, он осенил себя крестом и вскоре уснул.
        Когда Балтазар проснулся, старая Бартонева уже сидела на соломе. Лидушка все еще спала.
        Вскоре появился и Ванек, хлопотавший по хозяйству. Он принес кринку молока, собираясь его кипятить, но не успел Ванек взяться за кресало, чтобы развести огонь и затопить печь, как Бартонева опередила его. Ужин и спокойный сон подкрепили ее силы, а кроме того, ей хотелось услужить гостеприимному хозяину. Она растопила печь, вскипятила молоко, подмела комнату и сени.
        Балтазар, вернувшись со двора, был приятно удивлен. Лидушка тоже уже суетилась у печки, помогая бабушке. Хозяин пригласил их к завтраку. Вскоре старушка взяла свой узелок и, поблагодарив, собралась уходить. Балтазар остановил ее у порога.
        — А что, старая, не остаться ли вам у нас?
        Старуха с удивлением посмотрела на него; сперва она все приняла за шутку, потом начала говорить, что уже стара, что стала бы обузой, что она не в силах за всем усмотреть, но в конце концов согласилась и со слезами на глазах воскликнула:
        — Да вознаградит вас бог за то, что вы пригрели бедную сиротку!
        — Лидушка, хочешь у нас остаться?  — спросил Балтазар девочку.
        Она закивала головой и радостно улыбнулась.
        В этот день старый драгун был необычайно весел. Расхаживая по двору, он что-то насвистывал, а в конюшне, где чистил скребницей Медушку, даже затянул свою любимую солдатскую песню:
        Лежит солдат во чистом поле,
        Врагом убит, не дышит боле
        Над ним, поникнув головой,
        Конь грустно землю бьет ногой.

        В усадьбе «На скале» снова появились женщины. Это сразу же стало заметно. До их прихода в доме царил беспорядок, словно в нем был разбит военный лагерь. Бартонева вела хозяйство. Она окрепла и хоть была уже немолода, но с помощью Лидушки делала все, что было по силам. Мужчины не могли нарадоваться ее домовитости: она их обслуживала и обставила им жизнь такими удобствами, каких они никогда не имели. Заброшенный тихий двор оживился. Его доброй феей, светлым лучом его темных углов стала Лидушка. Ее личико, утратив темный цвет, порозовело. Смех и пение девочки радовали всех, и особенно старого драгуна, сердце которого она сразу же покорила. Дом для него стал теперь веселее и приятнее. Горячее, не испытанное раньше чувство пустило глубокие корни. До сих пор, не сознавая этого, Балтазар любил только свою Медушку, любил больше, чем кого-либо из людей. А теперь, он и сам не ведал почему, в его сердце пробудилось отцовское чувство к этому славному ребенку.
        Однажды в ясный день после полудня Ванек выводил из конюшни Медушку. Балтазар, стоявший посреди двора с Лидушкой, свистнул. Умное животное сразу подбежало к нему и, остановившись, поднялось на дыбы, как бы собираясь положить передние ноги на плечи своему хозяину. Решив, что лошадь взбесилась, Лидушка вскрикнула и убежала. Балтазар весело рассмеялся.
        — Иди сюда, дочка!  — позвал он испугавшуюся девочку.  — Эх, Медушка, это тебе уже не подходит, стареем мы, стареем. Раньше у тебя иначе выходило.
        Видя, что лошадь наклонила голову к хозяину и стоит смирно, Лидушка подошла ближе. Она погладила ее своей маленькой ручкой, а старый драгун поднял девочку и посадил на лошадь. Вначале девочка боялась и хотела соскочить, но когда Медушка, повинуясь приказу хозяина, пошла шагом, Лидушка успокоилась. Балтазар остался доволен, что девочка уже не боится лошади; вскоре Лидушка стала носить ей еду и кормить с рук.
        В доме все были довольны хозяйкой, особенно Ванек, которому больше не приходилось доить коров и стирать белье.
        Так проходила осень. Лидушка гоняла на пастбище маленькое стадо. Закутавшись в теплый платок, садилась она на меже и распевала песенки, а то и просто любовалась долинами и горами; иногда нанизывала на нитку, как бусы, красный шиповник и собирала последние цветы, мелькавшие в траве. Ласточки уже улетели, и Лидушка видела в холодном небе, затянутом облаками, стаи журавлей, тянувшихся к югу.
        Пастухи из деревни пасли свои стада ниже либо дальше на склонах гор, и девочка бывала здесь обычно одна, но она не скучала.
        Вскоре скот перестали выгонять на пастбище. Темнело рано, и в ненастные вечера среди голых ветвей свистел дикий ветер. Земля подмерзла и покрылась белым плащом. Дороги замело.
        Усадьба «На скале» была теперь отрезана от деревни, мало кто сюда заглядывал. Изредка на дороге показывалась повозка или случайный прохожий. Но обитатели усадьбы «На скале» не скучали. В их хозяйстве не было излишков, но и нужда им не угрожала. Вечерами Балтазар садился со своими домочадцами за стол. Ванек щепал лучину, Бартонева пряла, а хозяин, сидя рядом с Лидушкой, что-нибудь рассказывал.
        Забавляя своих слушателей необыкновенными историями, он быстро переносился из Чехии в Силезию, затем в Венгрию, Турцию и опять возвращался в Чехию. Лидушка очень любила эти вечера. Ее живой ум рисовал образы иноземных солдат, битвы, бурные ночи, а когда на улице слышалось завывание ветра в ветвях, она прижималась к «дядюшке». Больше всего трогали Лидушку воспоминания Балтазара о матери, о ее страданиях под Белградом, о трудностях обратной дороги до Олешнице, которую старый драгун описывал со всеми подробностями. Она любила также рассказы о резвой Медушке, которая благодаря быстроте бега спасла из плена раненого «дядюшку» в битве под Лейтеном.
        В такие вечера Балтазар часто, задумавшись, ходил большими шагами по комнате и, остановившись у окна, смотрел в темноту ночи.
        Однажды, когда ветер на дворе дул сильнее, чем обычно, и бросал в окна хлопья снега, Балтазар со вздохом произнес.
        — Бедные Скалаки!
        И пока он не рассказал Лидушке, кто такие Скалаки, девочка не дала ему покоя.
        — Жили они тут до нас; эта усадьба принадлежит им, но господа их выгнали и отдали ее нам.
        Сколько тут возникло вопросов и возражений! Нелегко было старому драгуну растолковать все это ребенку.
        В этот вечер Лидушка уже не смеялась; она думала о бедной семье — старике, молодой девушке и маленьком мальчике. Она представляла себе, как они идут темной ночью, запорошенные снегом, дикий вихрь гонит над ними черные тучи, и они, надеясь увидеть какой-нибудь огонек, тщетно вглядываются в темноту.

        Книга вторая
        СКАЛАКИ

        Глава первая
        В ОЛЬШАНИКЕ

        Из бравого солдата получился хороший хозяин. Балтазар Уждян стал трудолюбивым крестьянином. Он с любовью относился к земле, которой его наделили милостивые господа, освободив на время от всякой барщины, поставки подвод и прочих повинностей, являвшихся тяжелым бременем для крепостных крестьян. Хозяин усадьбы «На скале», как значилось в книге, был обязан: три дня в неделю нести барщину, имея с собой две упряжки, и, сверх того, от «святого Яна» до «святого Вацлава», один день в неделю на человека отрабатывать без упряжки.
        Балтазар, который вовремя возделал и засеял поля, мог понести убыток лишь в том случае, если дождь и град побьют (то посевы, а для крепостных крестьян, помимо этого, большим бедствием были повинности, объявляемые по распоряжению управляющего стражником или его помощником. Старый драгун часто имел возможность помочь соседям в полевых работах и делал это охотно. Хотя его привилегированное положение и возбуждало зависть, но услужливость и готовность помочь завоевали ему всеобщую привязанность.
        Удивительное совпадение! Подобно тому, как усадьба «На скале» возвышалась над селом, так и обитатели ее всегда выделялись среди односельчан. Это превосходство перешло от Скалаков к Балтазару. Бывалый солдат, защитник деревни Ж., он многое испытал и многому научился. К тому же, хоть и с трудом, он ежегодно откладывал кое-какие гроши и поэтому был зажиточнее остальных крестьян. Несомненно, если бы его односельчане могли сами выбирать старосту, их выбор пал бы на Балтазара Уждяна.
        А теперь дом «На скале» еще больше прославился. Едва Маркета, бабушка Лидушки, освоилась на новом месте, как жители деревни и окрестностей стали приходить к ней за советом и помощью.
        Ее покойный муж был «грамотей», знал толк в лекарствах, врачевал людей, но особенно прославился умением лечить скот. Маркета многому научилась от мужа. Она умела заговаривать прострелы и с помощью заклинаний сводить бородавки и другие наросты. Ее щедро награждали, она принимала дары ради внучки и отдавала их хозяину, который покупал своей любимице Лидушке то ленту, то красивый платок, то какую-нибудь одежду.
        — Ну и ну,  — сказал в одно воскресное утро Ванек, стоя с хозяином перед домом и наблюдая, как Лидушка собирается в церковь,  — кто бы сказал шесть лет назад, когда Лидушка появилась «На скале», какой она станет. Как сейчас вижу ее: прижалась к липе — оборванная, загоревшая и губы синие-синие от черники. А теперь почти на выданье, стройная, как березка на нашем лугу. А какая походка!
        Старый Балтазар, посмеиваясь, снял шапку и пригладил седые волосы.
        Прошло уже шесть лет с тех пор, как старая Маркета с Лидушкой поселились здесь; за эти годы многое изменилось. Правда, Балтазар был по-прежнему бодр и силен, но голова его заметно поседела и на лице стало больше морщин. Медушка была так же к нему привязана, но она уже не могла резво вставать на дыбы и класть передние ноги на плечи хозяину. Маркета, насколько ей позволяли возраст и больные ноги, суетилась по хозяйству. Ванек так же спорил с хозяином, отстаивая превосходство пехоты перед кавалерией. Но Балтазар не возражал Ванеку и охотно соглашался с ним, когда тот, видя Лидушку, одетую по-воскресному, с восхищением восклицал: «Ну и ну, кто бы сказал!..»
        Лидушка выросла, похорошела, почти совсем заменила в хозяйстве и по дому бабушку, и работа весело спорилась в ее руках. Домовитая, опрятная, словно ласточка, она делала все, чтобы содержать дом в чистоте и порядке.
        Девушка любила петь за работой, ее чистый голос умилял старого «дядюшку» Балтазара, особенно если она запевала его любимую песню:
        Лежит солдат во чистом поле,
        Врагом убит, не дышит боле.

        Он очень обрадовался, когда зазвучали цимбалы, праздно висевшие до сих пор на стене. Однажды к ним в усадьбу зашел прохожий, его приютили. У него были дела в этих местах. По вечерам он возвращался и в знак благодарности за гостеприимство пел, перебирая струны. Заметив любовь Лидушки к музыке, он научил ее играть на цимбалах.
        Сколько было радости и восхищения, когда, тронув впервые струны, Лидушка запела своим приятным голосом любимую «дядюшкину» песню. Склонив голову набок, Балтазар стоял посреди горницы и, размахивая в такт рукой, тихонько подпевал. А Лидушка очень быстро освоила цимбалы и по воскресеньям около полудня обычно исчезала с ними. Уже в первую весну своего пребывания в усадьбе она обнаружила меж кустов на обрыве тропинку. Лидушка спустилась по ней и внизу, на берегу шумной речки, под сенью густых деревьев, с удивлением увидела заброшенную хижину.
        В то самое воскресенье, когда Ванек утром, как обычно, произнес: «Ну и ну, кто бы сказал!», Лидушка после полудня убежала с цимбалами к обрыву. «Дядюшка» и Ванек спали в это время под липами на лужайке, а старая Маркета, спасаясь от жары и мух, уселась на лестнице, ведущей на чердак, и, набожно молясь, перебирала четки слабыми пальцами.
        Миновав лужайку позади усадьбы, Лидушка смело стала спускаться по узенькой тропинке, почти невидимой среди высокой травы и кустарника. Небо было ясное, голубое, и только вдали, над лесистыми вершинами, поднимались причудливые громады белых облаков. Кругом тишина, папоротники у скалы не шевелятся, тени отдеревьев и стройного вербейника неподвижно лежат на земле. Лидушка остановилась, положив к ногам цимбалы. Лицо ее разрумянилось, как у ребенка, грудь поднималась от глубокого дыхания. Прислонившись к серой скале, на которой чернела молодая ель, девушка задумчиво смотрела на долину, объятую торжественным спокойствием. У ее ног цвела красная гвоздика, тут и там мелькали колокольчики, чистый воздух был напоен ароматом богородской травы. Где-то жужжала муха, снизу доносился глухой шум реки.
        Девушка долго стояла как зачарованная, мысли ее блуждали. Сегодня ей не хотелось петь. Какая-то неведомая тревога болезненно сжимала ей сердце, наполняя его предчувствием чего-то недоброго.
        Внезапно налетел ветерок, таившийся в темном ущелье, и сразу все изменилось. Ветви елей стали плавно раскачиваться, по траве побежали волны, и на склоне задвигались тени.
        Лидушка очнулась. Цимбалы, лежавшие у ее ног, напомнили ей сейчас о несчастных беглецах. Балтазар никогда не называл их по имени. Сюда, к обрыву, бежала бедная девушка, преследуемая незнакомым паном, и здесь ее нашел брат.
        Задумавшись, Лидушка стала спускаться ниже. Каменистая, местами заросшая тропинка вскоре кончилась, и девушка вступила на мягкий ковер лужайки, расстилавшейся под обрывом вдоль изогнутой дугою реки. Здесь в тени деревьев царила приятная прохлада. Солнечный луч тут не задерживался. Прилепившись к скале, стояла маленькая хижина, принадлежавшая усадьбе. Потемневшая от времени и непогоды соломенная крыша во многих местах покрылась бархатистым зеленым мхом. Небеленые стены покосились от старости. Два маленьких окошка и низенькая дверь, к которой вели две каменные ступеньки, были обращены к реке; два других окна находились в стене, над которой возвышался тесовый щипец. Дорожка к дверям почти совсем заросла травой, пробивавшейся и меж каменных ступеней.
        Дожди смыли краску с деревянных ставней, некогда окрашенных в красный цвет, на них остались лишь пятна со следами грубо намалеванных цветов. Справа от двери у самой избушки возвышался большой, старый клен; шелест его листьев и щебетание ласточек, гнездившихся под щипцом крыши и над дверью, оживляли одинокую лачугу. Перед крыльцом шириной не более двенадцати шагов зеленела лужайка, окаймленная излучиной реки. На берегу высились старые темные ольхи, простирая свои развесистые густые кроны высоко над домиком. Между деревьями разросся ивняк и молодой ольшаник. Дикий хмель, оплетавший стволы, свешивался с ветвей над прозрачной водой. Эта зеленая ограда вокруг лужайки смыкалась с густым кустарником и деревьями, разросшимися по обрывистому берегу.
        Сюда-то, в это тенистое, укромное местечко, где слышался шелест деревьев, щебетание птиц и журчание речки, и пришла Лидушка. Она остановилась на мягкой, цветущей лужайке перед избушкой, как лань в сумеречном лесном уединении. Девушка глубоко вздохнула, прохладный ветерок, слегка колебавший ветки деревьев, овевал ее гладкий, белый лоб. Усевшись на каменную ступеньку, она положила цимбалы в траву и, подперев подбородок ладонями, задумчиво оглядывала лужайку.
        Здесь она почувствовала себя вдали от целого света. Сквозь листву то тут, то там проникали солнечные лучи, отражаясь в реке; в просветах между деревьями виднелось голубое небо и плывущее по нему белое облачко — и больше ничего; даль закрывала зеленая завеса. Лидушка взяла цимбалы и двумя палочками ударила по струнам. Струны задрожали, и их трепетный, постепенно замирающий звук походил на жужжание улетающей мухи. Лидушка снова ударила по струне, звук ее слился с другими звуками, и в тихом, тенистом уголке послышалась нежная грустная мелодия.
        Неожиданно девушка поднялась. Ей показалось, что вода зашумела сильней, словно наткнулась на какую-то преграду, ветви кустарника задвигались, как будто кто-то вышел из реки на берег, но тут порывы ветра усилились и Лидушка успокоилась. Отложив цимбалы, она толкнула притворенные двери и вошла в избушку.
        Бывая в свободное время в ольшанике, она всегда заходила в простую бедную избушку. Ее манила эта маленькая почти пустая хижина. Перед окном в углу стоял старый стол, вдоль стены протянулась скамейка без спинки; к полуразрушенному очагу был придвинут необычный голубой сундук, разрисованный причудливыми цветами и птицами.
        Яркие солнечные лучи, проникавшие в мрачную комнату, дрожали на ее темных стенах.
        Вдруг тихо зазвучала нежная музыка. Лидушка вздрогнула, хотела было выбежать, чтобы посмотреть, кто так хорошо играет, но, как зачарованная, остановилась и слушала. Под звуки цимбал приятный мужской голос негромко пел:
        О боже, бесконечна
        Любовь к тебе!
        Охраной будь мне вечно
        В моей судьбе.

        На стенах избушки, словно в деревенской церкви, перед окнами которой на кладбище высятся липы, тени перемежались со светом. Затаив дыхание, слушала девушка неизвестную ей песню.
        Музыка и пение смолкли. Лидушка еще мгновение помедлила и затем легким шагом вышла, нетерпеливо ища глазами незнакомого певца.

        Глава вторая
        ПЕВЕЦ

        На каменной ступеньке у дверей сидел юноша лет восемнадцати, на коленях у него лежали цимбалы. Склонившись, он внимательно рассматривал инструмент. Лидушка остановилась на пороге и, опираясь рукой о косяк, скорей с удивлением, чем со страхом, смотрела на незнакомца. У него было худощавое смуглое лицо, из-под шапки, отороченной черным барашком, на виски и лоб падали кудрявые темные волосы, коротко остриженные на затылке. Его бедная, простая одежда состояла из грубошерстной заплатанной куртки неопределенного цвета, коротких штанов из неотбеленного полотна и такой же рубахи, расстегнутой у ворота; он был бос.
        Глубоко вздохнув, юноша отложил цимбалы в траву и оглянулся. Взгляд его встретился со взглядом молодой стройной девушки, наблюдавшей за ним, но он ничуть не смутился. Зато Лидушка не выдержала огненного взгляда блестящих темно-карих, почти черных глаз. Покраснев, она уже хотела было скользнуть обратно в хижину, но ее остановил и привел в себя вопрос незнакомца.
        — Ты живешь здесь?  — спросил он низким, но не грубым голосом, звучавшим, как струна.
        Лидушка до сих пор не слышала такого голоса: ни «дядюшка», ни Ванек, ни один мужчина в селе не говорили так. Да, это он только что пел ту чудесную песню.
        — Нет, я живу наверху, в усадьбе.  — Последние слова она невольно произнесла отрывисто и гордо.
        Незнакомец усмехнулся, обнажив белые, как снег, ровные зубы.
        — Знаю, «На скале»,  — сказал он.
        — Да, «На скале», а ты откуда знаешь?
        — Цимбалы оттуда.
        — Как ты узнал? Незнакомец мрачно ответил:
        — Я видел их, они висели там на стене.
        — А что же я тебя там не видела? Но ты так хорошо играешь и поешь! Сыграй и спой еще что-нибудь.
        Юноша пристально посмотрел на нее. И снова Лидушка отвела глаза. Но когда она опять взглянула на него, он уже положил цимбалы на колени и, как-то странно усмехаясь, ударил по струнам.
        Как мелькали палочки по струнам! Цимбалы рокотали, ликовали, резвились; задорная, веселая мелодия разносилась вокруг, как бы желая вовлечь всю природу в веселый хоровод. Мелодия искрилась, звуки переливались, темп все убыстрялся, пока буйный рейдовак1 не оборвался на высокой ноте.
        Прижав пальцами струны, музыкант посмотрел на Лидушку; вновь на его губах мелькнула и исчезла улыбка.
        По лицу красивой девушки было видно, что веселая, бравурная музыка не произвела на нее впечатления; в ее ушах все еще звучала проникновенная, благоговейная песня. Серьезно и даже сурово смотрела она на странного музыканта.
        — Понравилось тебе?  — спросил он.
        — Почему ты сыграл танец? Ведь вначале…  — Она не договорила, догадавшись, что он нарочно, чтобы подразнить ее, выбрал буйную мелодию танца. Она не хотела повторять своей просьбы и поэтому замолчала. Незнакомец смотрел на нее, но в его взгляде уже не было прежнего недружелюбия; медленно отвернувшись, он взялся за палочки.
        Струны вздрогнули, издали низкий звук, и полилась музыка. Казалось, это были не те цимбалы, не тот музыкант; в ясном воздухе чудесного уголка зазвучал негромкий приятный мужской голос:
        Чешский танец.
        О боже, бесконечна
        Любовь к тебе!
        Охраной будь мне вечно
        В моей судьбе.

        Окончив песню, незнакомец провел рукою по лбу и встал. Лицо его было серьезно, даже печально.
        — Ты заметила, что на цимбалах в правом уголке наверху стоит буква «С»?
        — Да, конечно, это означает «Скалаки», цимбалы принадлежали им.
        — Гм, Скалаки, Скалаки!  — как бы припоминая, повторял юноша.  — Мне приходилось слышать это имя; кажется, один из них чуть не убил камердинера из замка. Да, да, и поэтому они должны были бежать отсюда, знаю, знаю.
        — Убить? Пожалуй, нет, он только хотел проучить камердинера, ведь тот издевался над ними.
        — Говорят, они были непокорные.
        — А если бы тебя кто-нибудь стал мучить, разве бы ты не защищался? Они, бедняги, многое пережили, что-то теперь с ними?
        Юноша пристально смотрел темными глазами в раскрасневшееся лицо Лидушки.
        — Гм, пережили… Кто сейчас не переживает? И батрак, и бедняк, и даже зажиточный,  — всем достается. Разве мало крестьян бежало, бросив свои хозяйства? Разве ты не слышишь нареканий и жалоб? И разве народ не должен отбывать барщину, обрабатывать вначале господские поля, а свою землю — только когда пойдут дожди и задуют ветры. А всему этому виной чиновники господа — вот и следовало бы Скалаку прикончить того пана из замка, тогда все бы они…
        Он не договорил, поднятая рука опустилась, и только в его глазах продолжал гореть огонь.
        — Что ты говоришь!  — укоризненно сказала Лидушка незнакомцу, который, воодушевившись, поднялся во весь рост. Несмотря на его резкие слова, он ей нравился: ни один деревенский парень не мог с ним сравниться, хотя многие из них и были лучше одеты.
        — А если бы тебя кто-нибудь стал мучить, разве бы ты не защищалась?  — ответил юноша словами Лидушки.  — Но к чему говорить об этом.  — И он махнул рукой.  — Я случайно забрел сюда, можно мне осмотреть эту лачугу?
        — В ней никто не живет,  — ответила девушка.
        Не дожидаясь дальнейших объяснений, незнакомец вошел в избу и остановился неподалеку от порога. Лидушка стояла в сенях, у открытой двери.
        Видно было, что незнакомец проявляет особый интерес к этому домику. Неожиданно для Лидушки он повернулся и, пройдя мимо нее, вышел, не сказав ни слова. Когда, опомнившись, Лидушка выбежала вслед за незнакомцем, она увидела, что он шел быстрыми шагами через лужайку к реке, держа под мышкой цимбалы. Испуганная и удивленная, Лидушка на мгновение замерла, но потом бросилась за ним вдогонку.
        — Постой!  — кричала она.  — Отдай мои цимбалы! Постой!
        На берегу, у густого кустарника, юноша остановился и поднял цимбалы высоко над головой.
        — Они мои, они мои!  — крикнул он в ответ и исчез в густом кустарнике.
        Добежав до ольшаника, Лидушка услышала сильный шум и плеск воды, кусты скрыли от нее незнакомца. Он исчез, точно камень, брошенный в воду. Перепуганная и изумленная девушка попыталась было раздвинуть густые ветви, но у нее не хватило сил. Словно окаменев, стояла она, глядя в сторону реки, все еще надеясь, что юноша вернется с ее любимыми цимбалами.
        Что это за человек? Он так хорошо пел, так горячо говорил… но нет, играл он очень задорно и как-то коварно улыбался. О, это продувной парень!
        Лидушка чувствовала скорее сожаление, чем гнев.
        «О боже, бесконечна…» — звучало у нее в ушах, а вот поди ты, украл цимбалы, которые были так дороги «дяде».
        Солнце склонялось к западу. Его золотые и пурпурные лучи проникали через деревья и трепетали на пышной лужайке.
        — Лидушка! Лида!  — раздалось сверху. Лидушка вздрогнула, узнав «дядюшкин» голос. Золотые полосы света исчезли, и ольшаник погрузился в сумрак. В заброшенной хижине стемнело, наверху, «На скале», раздавались энергичные ругательства: старый хозяин по-драгунски честил неизвестного похитителя.

        Глава третья
        ГОРЕМЫЧНЫЕ

        Примерно в часе ходьбы от деревни Ж., вблизи деревушки Б., расположенной на холме, стоял одинокий крестьянский двор. Неподалеку от ветхой деревянной избы и такого же ветхого сарая, на склоне небольшой, поросшей травой долины, по которой проходила дорога к селу, зеленела березовая рощица.
        В понедельник утром после того воскресенья, когда незнакомый юноша завладел цимбалами Лидушки, в неприглядной горнице одинокой усадьбы слышались жалобные причитания. Солнце еще не взошло, и сумрак в низенькой горнице медленно уступал место дневному свету. На грубо сколоченных стульях лежала одежда, постели были не убраны. Обитатели этой усадьбы были настолько бедны, что не имели обычного в те времена в деревенских избах полога, опускавшегося над кроватью. Только там, в темном углу у печки, над старинной широкой постелью, поднимались четыре столбика, соединенные перекладиной. Но не узорные занавески висели на ней, а старая одежда и сапоги.
        На широкой постели у стены спал маленький четырехлетний мальчик в грязной рубашонке из грубого полотна. Его загорелые щеки рдели, как яблочки, пухленькая босая ножка покоилась на голубой подстилке. Возле мальчика лежал старик с запавшими мутными глазами и исхудалым лицом. Редкие седые волосы спадали на его морщинистый лоб. Костлявая, высохшая рука, на которой можно было сосчитать голубые жилы, белела возле ножки мальчика. Старик тяжело дышал, и в комнатке часто раздавался его судорожный кашель.
        У постели на крашеном сундуке сидела женщина в старом платье, с полураспущенными волосами, падавшими на плечи. Ей было немногим больше сорока лет. Озабоченно смотрела она на несчастного больного старика своими впалыми глазами.
        — Не лучше ли вам, батюшка? Можете ли вы встать?  — спросила она, глядя с тревогой на его губы, которые шевелились, как будто он собирался что-то сказать. Но внезапный кашель помешал старику. Он только замотал головой.
        Женщина уронила голову на грудь и, сжав руки на коленях, прошептала:
        — Боже мой, боже мой! Как же нам быть?
        Сделав усилие, старик спросил тихим голосом:
        — Франтина еще спит?
        — Пошла за травой, наверное, уже кормит.
        — А кто пойдет на панский двор?
        — Не знаю. А кто нам овес уберет? Небось уж перезрел. Франтина должна пойти на барщину, приказчик грозился, а что я тут одна сделаю? О боже!  — И она расплакалась.  — Батюшка, ничего у нас не выйдет,  — начала она снова.  — Может, лучше бросим усадь…  — и она не смогла договорить.
        Старик вздрогнул и глубоко вздохнул.
        — Любая батрачка лучше нас живет… О господи, зачем ты призвал к себе Антонина?
        У бедной женщины были причины для жалоб. Недавно умер ее муж. Здоровый и сильный, он неожиданно слег, и через два дня его не стало. Единственной помощницей вдовы была восемнадцатилетняя дочь Франтина, а маленький сын сам нуждался в уходе. Старик, свекор, отдавший усадьбу сыну и теперь живший у них, пока хватало сил, заменял покойного в хозяйстве, но не выдержал, надорвался и слег.
        Все это произошло во время жатвы. Скудный урожай с небольшого поля нужно было свезти в амбар, чтобы бедной семье было чем кормиться до весны. Но даже и на это не было ни денег, ни рабочих рук, а когда настала уборка, пришел приказ из замка отправляться на барщину. Бедной вдове полагалось три дня в неделю выделять работника на барские поля. Управляющий распорядился отработать сразу за две недели — надо было на шесть дней оставить свое хозяйство и убирать господский урожай.
        Вдова не знала, как ей быть; она извелась от забот и страха перед панами из Находского замка. Со слезами она вымолила отсрочку на неделю. Но теперь уже нельзя было больше откладывать.
        — А как сосед Клима?  — после минутного тоскливого молчания слабым голосом спросил больной.
        — Сегодня тоже на барщине; в субботу он помог нам немного свезти, у него еще свой хлеб на поле.
        — Видно, ничего не поделаешь, придется Франтине пойти. Может, погода еще подержится, там и мне авось легче станет, а потом…  — но кашель прервал его речь.
        Вдова вышла, утирая слезы. На крыльце она столкнулась с сильной, здоровой, темноглазой девушкой. Это была ее дочь, Франтина.
        — Пришла с выгона?
        — Я уже накормила скотину.
        — Дедушка думает, что тебе надо пойти…
        — На барщину?  — с тоской спросила дочь.
        — Что делать, кому-то надо идти; я пойду на свое поле, а Вашек останется с дедом.
        Дочь ничего не ответила и, войдя в сени, взяла со старого сундука серп и большой головной платок. Мать завязала хлеба в тряпицу, и Франтина печально пошла, неся узелок в руке.
        — Куда идешь, девушка?  — раздался вдруг звучный голос.
        Франтина остановилась и с удивлением посмотрела на незнакомца. Это был бедно одетый, стройный юноша, державший под мышкой цимбалы.
        — На барщину.
        — На барщину? А мужчин у вас нет, что ли? Погоди-ка!  — Он подошел ближе и спросил хозяйку, почему она не посылает батрака. Вдова в немногих словах рассказала ему обо всем.
        Немного подумав, юноша сказал:
        — Ничего не поделаешь, придется пойти; я бы пошел за тебя, но ты с матерью сделаешь дома меньше, чем я. Ступай, я вам скошу овес, а если успею, то и уберу.
        Обе женщины с удивлением посмотрели на незнакомца.
        — Но мне нечем заплатить,  — сказала женщина.
        — Ну, кусок-то хлеба по крайней мере найдется, а пока спрячьте эти цимбалы.
        — Благослови тебя бог!  — от всего сердца благодарили его мать с дочерью.
        Девушка, повеселев, отправилась на работу. Солнце всходило.
        — А теперь, матушка, быстрее дайте мне, если есть, кусок хлеба, и айда в поле.
        Женщина поспешила в избу, а вслед за ней вошел и незнакомец. Положив цимбалы в угол на полку, он подошел к постели, на которой лежал старик. Хозяйка уже успела ему все рассказать. Слабым голосом больной поблагодарил юношу.
        — Откуда ты?  — спросил он немного погодя.
        — Из Батневице.
        Мальчик, спавший возле деда, проснулся, протер свои темные, как черника, глаза и с удивлением стал разглядывать незнакомого гостя. Хозяйка принесла хлеба и молока. Юноша с аппетитом принялся за еду. Окончив завтрак, он попросил косу.
        — Храни вас бог!  — пожелал он старику.
        — Бог в помочь и тебе,  — со вздохом ответил старик.
        — Слушайся дедушку, мальчик, мама вернется в обед. Взяв косу, юноша с крестьянкой пошли в поле.
        — Погода хорошая, до полудня можно все скосить.
        — А после полудня связать,  — добавил юноша, бодро шагая по дорожке, ведущей к полю вдовы, расположенному на косогоре у большого леса.

        Глава четвертая
        В ЛЕСУ

        В тот же день пополудни в лесу, что начинался за полем вдовы, раздались выстрелы, громкие, веселые крики, лай собак и звуки охотничьих рогов. Господа охотились. Покой старого леса был нарушен.
        Вдруг послышался шорох раздвигаемого кустарника, росшего на усыпанной сухими иглами и покрытой мхом лесной почве, закачались ветви молодых деревьев, и на поляну выехал всадник на гнедом коне. Остановившись, он поднес ко рту кривой охотничий рог и затрубил, надув щеки. В тенистой чаще раздались веселые звуки фанфар; они слились с шумом леса и исчезли в его тенистой дали. Пришпорив коня, всадник мгновенно исчез в бору. Вскоре раздались голоса, послышались шаги, и на поляне показалась толпа крестьян во главе с егерем находского князя.
        Бедно одетые, истощенные крестьяне были вооружены палками и дубинами. Высокий угловатый егерь грубым голосом отдавал краткие приказания загонщикам. У него было красное лицо, на багровой шее выделялись светло-рыжие волосы. Крестьяне по приказанию растянулись цепочкой. Услышав сигнал расставленных напротив ловчих, егерь пронзительно засвистел, и крестьяне, как было условлено, медленно тронулись с места. Вскоре егерь и крестьяне исчезли в лесной чаще. Послышались громкие удары палок по стволам деревьев и крики, которыми они выгоняли зверя для высокопоставленных господ и для их гостей.
        Крепостным пришлось бросить уборку урожая на своих полях, чтобы развлекать знать. Некоторые крестьяне охотно отбывали эту повинность вместо барщины, что было легче, чем потеть в жару под угрозой кнута на панских полях, терпя грубые ругательства и понукания. Но большинство загонщиков согнали сюда силой.
        Едва загонщики и егерь покинули поляну, как на нее выехал новый всадник. Его красивый, породистый белый конь блистал богатой сбруей. Внешность и одежда всадника указывали на его знатность. Под треуголкой белел модный парик с косой, поверх темного кафтана был повязан красивый пояс, на котором висел дорогой охотничий нож. На ногах — узкие лосины и высокие черные сапоги с серебряными шпорами. Остановившись на поляне, всадник прислушался к шуму охоты и, тронув коня, пустился вниз по узкой лесной тропинке в противоположную сторону. Несколько раз он останавливался, прислушивался и снова двигался вперед, пуская лошадь рысью на прогалинах, пока не очутился на опушке леса.
        Перед ним простирался изумрудный луг, со всех сторон окруженный темным лесом; по его опушке, словно серебряные нити в черной вуали, мелькали белые стройные стволы берез. На темном фоне пихт и елей выделялась светлая зелень могучих буков. На противоположной стороне луга стояли рядком, как братья, три старых могучих дуба. В их тени белел красивый шатер.
        Молодой охотник настороженно огляделся и, пришпорив коня, поскакал галопом через луг. Не доезжая дубов, он остановился, спешился, завел своего коня в чащу, привязал его к дереву и направился в шатер. Густая трава заглушала шум его шагов. В холодных глазах молодого человека загорелся огонек. Остановившись у входа, он тихонько откинул полог и, неслышно проскользнув внутрь, опустил его за собой. Наклонившись, он страстно смотрел на даму, спавшую на импровизированном ложе, покрытом мягким ковром.
        Красавица, которая, казалось, была погружена в спокойный сон, раскинулась в соблазнительной позе. Напудренные, искусно зачесанные кверху волосы открывали гладкий, белый лоб; над веками, окаймленными длинными черными ресницами, изогнулись темные красивые брови. Слегка вздернутый носик придавал лицу плутоватое, кокетливое выражение. Сквозь открытые алые губки виднелись белые, как жемчуг, зубы. Длинный корсаж дорогого глубоко вырезанного платья облекал стройный, изящный стан. Молодой охотник видел полуобнаженную белую грудь и нежную ручку, лежавшую на ней; из-под платья выглядывала прелестная ножка, дорогой башмачок на высоком каблучке соскользнул на траву. Молодая дама глубоко дышала, щеки ее раскраснелись. Бледное лицо молодого человека покрыл яркий румянец. Горящими глазами он пожирал молодую красавицу. Подойдя ближе, он наклонился, собираясь поцеловать ее, но тут же отпрянул. Дама вскочила, как испуганная серна, и села, удивленно посмотрев вокруг. Затем она порывисто встала и, опустив красивые голубые глаза, поклонилась молодому охотнику. Нежно взяв ее за руку, он учтиво попросил ее сесть и
простить его за то, что нарушил ее сон.
        — Я заблудился в лесу,  — сказал он по-французски вкрадчивым голосом, не выпуская при этом холеную ручку хорошенькой женщины.  — Оказавшись случайно на опушке леса, я не мог удержаться, чтобы не зайти сюда и не узнать, прошла ли болезнь, которая постигла вас перед охотой, на ваше несчастье и, может быть, на мое счастье,  — тихо с улыбкой добавил он.
        — Благодарю, ваша светлость, сон придал мне силы.
        — О да, он вызвал на вашем лице очаровательный румянец.
        — Ваша светлость, если бы все охотники…  — и прелестная плутовка лукаво улыбнулась.
        — Ах, жестокая! Но вы чувствуете себя хорошо, и я могу не беспокоиться о вашем здоровье,  — прошептал восторженно князь и, пожимая белую ручку, наклонился к девушке.  — А что же доктор?.. Как я раньше не сообразил… Он помог вам?
        — Не желает ли ваша светлость послушать его изречения?..  — спросила кокетка, шаловливо глядя на раскрасневшееся лицо молодого князя.  — Извольте посмотреть, он спит под дубом после «трудов праведных»,  — и она, смеясь, встала.
        Князь воспользовался этим случаем.
        — Останьтесь,  — прошептал он и, нежно прижав к себе, вновь усадил ее. В эту минуту раздался звук охотничьего рога. Князь вздрогнул, на его лице появилось выражение гнева, но он сдержал себя.
        — Меня ищут. К сожалению, я должен уйти. Но позвольте, моя дорогая, задать вам вопрос: уже два вечера я не слышу вашего чудесного пения…
        — Я наслаждаюсь очаровательными вечерами в саду у манежа, там такое прекрасное место…
        — О да, в темной беседке у статуи Дианы удобное местечко для дум или для исповеди,  — добавил, улыбаясь, князь.  — Мадемуазель, я должен поделиться с вами тайной, исповедаться вам и найти у вас утешение. Сегодня вечер будет особенно прекрасный, прошу вас, выслушайте меня!  — Молодой князь пристально посмотрел в красивое лицо девушки.  — Вы выслушаете меня?  — повторил он тихо сладким голосом. Рог зазвучал вновь, и на этот раз совсем близко.
        — Не приводите меня в отчаяние! Скажите, могу я надеяться?  — Молодой человек почувствовал, что ручка, которую он прижимал к своему сердцу, ответила на его пожатие, он увидел, как улыбнулись ему прелестные губки.
        — Как я счастлив! Сегодня у статуи Дианы,  — прошептал он и, горячо поцеловав белую ручку, вышел из шатра. Приоткрыв полог, девушка посмотрела вслед красивому молодому князю.
        Это была мадемуазель фон Стреревитц, компаньонка графини Катерины Франкенберг, гостившей в Находском замке, который вместе со всеми землями ее отца, Лаврентия Пикколомини, был унаследован братом графини, Яном Помпеусом, отцом князя Иосифа Парилле, только что покинувшего шатер. Сев на коня, князь поехал навстречу своему камердинеру, пересекавшему луг. Заметив, что господин вышел из шатра, камердинер ухмыльнулся, но при его приближении остановился, учтиво снял шляпу и взглядом, полным покорности, однако без страха, встретил гневный взор своего господина.
        Мадемуазель фон Стреревитц видела, как оба всадника поскакали через луг. Неподалеку от шатра, возле одиноко стоявшего дуба, они въехали в лес. Там молодой Пикколомини увидел доктора из замка; доктор лежал в тени под дубом у грубо сколоченного стола, уставленного бутылками. Он спал после «трудов праведных», а рядом, в кустах, храпел его слуга. Князь усмехнулся, увидев маленькую фигуру доктора, одетого в черную бархатную куртку. Большой живот, обтянутый цветным длинным жилетом, возвышался, как холм; на белом кружеве рубашки лежали сползшие с красного носа очки в черной оправе, рядом в траве поблескивал брошенный бокал. Пухлая рука сжимала серебряную табакерку. Неподалеку валялась черная шляпа.
        Там, где позволяла лесная дорога, князь пускал коня в галоп; камердинер, словно злой дух, скакал рядом. Шум охоты уже не доносился к ним. Они пустились напрямик. Темный лес поредел, и сквозь деревья виднелась вырубка, поросшая молодняком.
        Камердинер показал направо, и молодой Пикколомини поехал в этом направлении, а слуга направил коня влево. Разъехавшись, они двигались как бы по сторонам треугольника, который составляла вырубка. Князь ехал по опушке леса под сенью деревьев, пока не очутился вблизи проселочной дороги, за которой чернела узкая полоса леса. Здесь он остановился и внимательно оглядел дорогу.
        Вокруг стояла мертвая тишина. Лесная чаща не пускала сюда холодный ветер. Не качались ветви деревьев, не шелестели кусты, слышалось только жужжание шмеля. В жарком воздухе носились тысячи мух. Конь тщетно пытался отогнать их, мотая головой и размахивая хвостом; князю нелегко было сладить с ним. Было душно и знойно. Неожиданно мертвую тишину нарушил протяжный глухой звук охотничьего рожка.
        По узкой пыльной дороге быстро шагала Лидушка. Ее босые ноги были в пыли. На ней была зеленая, не слишком длинная юбка и черный корсаж, через руку висела белая косынка, платок, завязанный у подбородка, скрывал почти все лицо.
        Когда князь, ехавший в тени деревьев, вдруг появился перед ней, она испугалась, как лань, застигнутая охотником. Он обратился к ней на чужом языке. На лице девушки появилось выражение удивления, смешанного со страхом; она не понимала, что ему нужно, и не знала, что ответить. Стараясь, чтоб его поняли, всадник указал рукой на лес и назвал село, вставляя в свою речь чешские слова. Наконец, Лидушка догадалась, что он спрашивает, как проехать к селу П. Она указала ему направление, но он попросил, чтобы девушка проводила его лесом; после минутного колебания она согласилась и пошла, всадник медленно ехал за ней.
        На них уже повеяло лесной прохладой — слишком далеко зашли они в лес, и теперь, решив, что всадник доберется и сам, Лидушка остановилась. Платок соскользнул ей на плечи, и князь увидел разрумянившееся привлекательное лицо шестнадцатилетней девушки, стройной, как молодое деревце. Он стал ее удерживать и просить проводить дальше, но она показала ему рукой в обратную сторону, давая понять, что ей предстоит еще дальний путь. Князь ласково улыбнулся и пригласил ее сесть к нему в седло. Лидушке стало страшно. Глаза незнакомого всадника как-то странно блестели, с его лица исчезло спокойное выражение. Воспоминание о несчастной дочери Скалаков молнией сверкнуло в ее голове. Она хотела уже скрыться в кустах и как лань спастись бегством, но молодой всадник схватил ее за плечи и потянул к себе. Лидушка вскрикнула и стала сопротивляться.
        Но слабая девушка не смогла вырваться из рук сластолюбивого князя, которому страсть придала силы. Лидушка была уже в объятиях Пикколомини, белая косынка, покрывавшая ее плечи, как перышко слетела на зеленый мох. Вдруг из-за кустов мелькнула чья-то крепкая смуглая рука, которая изо всех сил, словно молотком, всадила острие деревянного колышка в круп коня. Конь заржал от боли, брыкнул ногами и, словно бешеный, помчался в лес. Всадник, пригнувшись, ухватился за гриву. Ветви хлестали его по лицу, треуголка слетела с головы.
        Лидушка почти без чувств упала на белый платок. Придя в себя, она увидела юношу, который пел в ольшанике и после унес ее цимбалы. На нем были простые штаны и рубаха, в руке он все еще держал колышек, окрашенный кровью благородного скакуна. Лидушка густо покраснела и быстро оправила платье и растрепанные волосы.
        Черноглазый парень мрачно смотрел на девушку.
        — Ты ранен!  — воскликнула Лидушка, видя кровь на его обнаженной руке.
        — К сожалению, это только кровь панского коня,  — сказал юноша, горько усмехаясь.  — Пан знает тебя?  — спросил он, помолчав.
        — Нет, думаю, он никогда меня не видел.
        — А ты его знаешь?
        — Тоже нет,  — тихо ответила девушка. В этот миг обычная смелость оставила ее.
        — Это его сиятельство, наш молодой князь,  — сказал юноша улыбаясь; Лидушка посмотрела на него.  — Куда ты идешь?  — спросил он снова.
        — На Туров. Я бы охотнее вернулась домой.
        — Нет, домой сейчас нельзя, иди дальше, но поскорей. Они охотятся на другом конце леса. Ступай прямо, пока не придешь к колодцу, оттуда по дорожке вниз, а дальше уж и сама найдешь.
        Девушка поднялась, она боялась идти дальше, но слова незнакомца придали ей смелости. Он внушал ей доверие, и она его послушалась.
        — Да вознаградит тебя господь бог!  — сказала она горячо.
        — Стоит ли об этом говорить…
        — Как тебя зовут, я хочу знать, чтобы…
        — У меня нет имени,  — ответил незнакомец, но, увидев, как омрачилось лицо Лидушки, добавил: —Меня зовут Иржик.
        Неожиданно, словно что-то вспомнив, она тревожно спросила:
        — А если тебя паны схватят? Иржик слегка усмехнулся и сказал:
        — Иди, иди и ничего не бойся, уже пора. С богом!  — Он протянул ей руку и исчез.
        Девушка пошла. Немного погодя она остановилась и оглянулась в надежде увидеть Иржика, но его уже не было. Тогда она ускорила шаг. Ей послышался какой-то шелест в кустах, она испуганно осмотрелась, но ничего не увидела. Скоро Лидушка дошла до колодца, над которым высилась темная ель. На ее мшистом стволе висел грубо нарисованный образок девы Марии. Перекрестившись, девушка поспешно спустилась по откосу вниз.
        Когда она исчезла из виду, Иржик повернулся, побежал лесом и, остановившись у дороги, прислушался. Издали доносился сигнал тревоги, крики людей и звуки рожка. Он засмеялся и, как заяц, перебежав лесок по ту сторону дороги, скрылся за старой сосной. Когда некоторое время спустя юноша выбежал на поле, окровавленного колышка уже не было в его руках.
        Вдова стояла у воза, запряженного тощей лошадью, и с нетерпением поджидала его.
        — А я уже думала, что ты не вернешься.
        — Бегал воды напиться из колодца, да засмотрелся на господскую охоту. Вот и задержался.
        Взяв в руки вожжи, он осторожно свел лошадь вниз. Вдова шла рядом с ним и радовалась, что еще до дождя они свезут урожай домой.

        Глава пятая
        БУРЯ

        Не успели Иржик с вдовой спуститься на дорогу у леса, как услышали доносившиеся сверху гул и крики. На опушке промелькнули один за другим два всадника, несколько слуг и крестьян бежали следом, словно кого-то разыскивая.
        — Остановитесь! Подождите!  — послышался чей-то громкий голос. По полю к вдове и ее спутнику скакал всадник из княжеской свиты. Вдова так испугалась, что не могла и слова вымолвить. Хорошо еще, что с ней был такой смелый паренек.
        — Никто здесь сейчас не выбегал из леса?
        — Никак нет, милостивый пан.
        — А вы давно в поле?
        — Я с утра, а мать с полудня…
        — И раньше не замечали, не слонялся по опушке какой-нибудь подозрительный человек, не выходил из лесу?
        — Никак нет, милостивый пан.
        — А сами вы откуда?
        — Из Мартиновской усадьбы.
        Всадник что-то проворчал и, повернув коня, поехал к лесу. Иржик, выпрямившись, горделиво усмехнулся, тронул вожжи, и они направились дальше.
        — Видно, что-то случилось?  — недоумевала крестьянка.
        — Не знаю, ведь паны за всякий пустяк преследуют. День угасал, на западе вставала туча, было душно.
        — К ночи будет гроза,  — предсказывала вдова.  — Слава богу, вовремя домой доедем.
        Овес был уже в амбаре, а хозяйка крошила в молоко хлеб, когда ее позвал сын, стоявший возле Иржика. Иржик пристально смотрел в лощину у березовой рощи. Отложив нож, хозяйка подбежала к окну и увидела нечто необычайное.
        Внизу по дороге ехали две охотничьих повозки, окруженные свитой из пеших и конных охотников. На передней повозке сидели три дамы, среди них мадемуазель фон Стреревитц, которая снова расхворалась, на второй — молодой князь Иосиф Пикколомини. Голова и рука у него были перевязаны; напротив князя сидел тучный замковый доктор. За повозкой вели раненого коня. Порывы ветра раздували плащи всадников и хвосты лошадей.
        Процессия вскоре скрылась за поворотом дороги, но над склоном лощины все еще виднелись темные головы всадников, затем и они исчезли.
        Иржик продолжал стоять у окна, задумчиво глядя вдаль, и хозяйке пришлось дважды звать его к ужину. За окном засвистел ветер, налетел на избу, деревья закачались, застонали, и грянул гром. Старик и его сноха стали креститься, мальчик прижался к матери, а незнакомый парень повернулся к окну.
        Едва они поужинали, как разразилась невиданная буря. В комнате стемнело, хозяева молились. Из ближайшей деревни ветер донес тоскливый благовест, прогонявший грозу. Ослепительные молнии прорезали темноту, в окна забарабанил дождь, и вскоре послышался шум воды, устремившейся с вершины холма мутными потоками.
        — Боже мой! Господа попали в грозу,  — говорила хозяйка свекру.  — Ну, а Франтина, наверное, на панском дворе. Христос с нами! «Отче наш, иже еси на небесех»,  — молилась она, зажигая сретенскую свечку.
        Иржик сквозь сумрак видел, как из леса проскакали два всадника. Едва они исчезли в темноте, вновь за окном промелькнуло несколько фигур. Люди бежали мимо березняка к ближайшей деревне. Спасаясь от ливня, они, словно ряженые, накинули на головы куртки и исчезали во тьме.
        Иржик знал, что это были люди из княжеской свиты, искавшие смельчака, который напал на молодого князя. Усталые, промокшие, они возвращались ни с чем.
        Камердинер нашел своего господина под деревом. Израненный, он был без чувств. Когда камердинер уже поднял князя, чтобы положить его на свою лошадь, к нему подбежали охотники, которые видели мчавшегося через поляну княжеского коня. Испуганное животное удалось поймать только у шатра. Мадемуазель фон Стреревитц, услышав шум, забыла о своей болезни и выбежала из шатра. Увидев окровавленного коня, она вскрикнула и попятилась назад. Вскоре доставили и всадника. Правда, доктор, пробужденный от приятных сновидений, признал ранение пустяковым, охота, однако, была испорчена. Все стали готовиться к возвращению в замок. Два охотника на конях во главе загонщиков бросились искать преступника. Но напрасно. Он спокойно сидел в Мартиновской усадьбе, задумчиво глядя в темноту ночи.
        — Что с тобой?  — спросила его хозяйка.
        — Сохрани бог тех, кто теперь в лесу или в чистом поле.
        — Правду говоришь! «Отче наш, иже еси…» — молилась хозяйка, ей вторил мальчуган, а губы старца тихонько шевелились.
        Иржик встал и, пожелав им спокойной ночи, сказал, что идет спать на чердак.
        В доме «На скале» в эту ночь тоже не спали. В тревоге за внучку старая бабушка молилась при свете сретенской свечи, шепча молитву против грозы. Полуодетый Балтазар Уждян, сидя на постели, разбушевался, как буря на дворе.
        — Леший тебя дернул послать Лидушку так поздно за этой медуницей. Гроза застала ее в лесу либо в поле. Черт подери, вон что делается,  — ворчал он, прислушиваясь.  — Это нагонит страху и на старого кавалериста, не то что на девочку.

        Глава шестая
        МАТЕРНИЦКАЯ ПУЩА

        В те времена, когда происходили эти события, в Находском панстве было много старых и обширных лесов.
        Вблизи границ Находского панства и владений Полицкого монастыря тянется большой лес; часть его, где узкая долина проходит между высокими лесистыми холмами, известна в этих местах под названием «Матерницкой пущи». Нынче здесь кругом шумит молодой лес, но в те времена, о которых мы говорим, Матерницкая пуща была дикой, непроходимой дремучей чащей, разросшейся на крутых склонах.
        В тот вечер, когда над Мартиновской усадьбой и в ее окрестностях разразилась страшная буря, в пуще был настоящий ад: непроглядная тьма окутала долину, лил дождь, в лесу бушевал ураган, выворачивавший с корнем сухие и слабые деревья. Раскаты грома следовали один за другим, вздувшийся ручей бурлил, кипел, разбиваясь в темноте о камни.
        В самом узком месте долины, где между подножьями холмов протекал ручей, на густой кустарник, склонившийся над водой, падал красноватый свет. Этот свет исходил из маленького окошка старой избушки, скрытой в ложбинке склона, словно она спряталась там от посторонних взглядов.
        В убогой светелке горела лучина, воткнутая в щель стены. У грубо сколоченного стола сидел седой как лунь, дряхлый, сгорбленный старик. Густая сеть морщин покрывала его лицо, кроткие глаза придавали ему выражение смирения и покоя. Увидев в окошко этого старика, каждый тотчас же, не колеблясь, постучался бы в дверь и попросил бы приюта. Но вряд ли кто-нибудь решился бы на это, если б заметил смуглолицего высокого человека, который развешивал на стене мокрый плащ.
        На его угрюмом лице с орлиным носом и крепко сжатыми тонкими губами из-под густых бровей смотрели серые глаза. Это был Микулаш Скалак, бывший владелец усадьбы «На скале», вынужденный с отцом, сестрой и сыном бежать от господского гнева в эту глушь.
        В ту морозную ночь, когда по совету старого драгуна они покинули свой дом, им пришлось брести по глубокому снегу, словно затравленным зверям. Многое они претерпели, особенно больная Мария, скрываясь поодиночке в соседнем панстве, пока не нашли этой лачуги. Верный Цыган не следовал за ними по их скорбному пути, он околел от ран, полученных в борьбе с камердинером.
        Беда и нужда преследовали их; немало хлебнули они горя.
        Когда же растаял первый снег и вновь буйно зазеленели леса, бедная Мария, так и не оправившаяся от болезни, тихо угасла на руках своего отца.
        С этого момента ее брат стал еще более угрюмым и неразговорчивым. Старику казалось, что сына постоянно одолевают какие-то тяжелые мысли.
        Они прожили несколько лет в этом тихом укрытии, но тревога и беспокойство так и не оставляли их.
        — Я думал, что ты не придешь в такую бурю,  — сказал старик.
        — Я задержался в лесу. Сегодня недалеко от нас была панская охота. Один человек, который пришел оттуда, рассказал, что там кто-то хотел убить молодого князя.
        — Но не убил?
        — Нет, удар пришелся по коню. А жаль!
        — Микулаш!  — вскричал с укором старик.
        — Это он нас выгнал из дома, это он загубил Марию, это он…
        — Молчи! «Мне отмщение, и аз воздам», сказал господь. Подай библию, Микулаш.
        Плечистый Микулаш послушно, как ребенок, отодвинул в углу шкафчик, приподнял половицу, достал из тайничка большую, толстую книгу и положил ее на стол.
        Старый Скалак зажег новую лучину и попросил сына почитать вслух. В семье издавна был обычай каждый вечер, а когда можно, то и утром, читать что-нибудь из этой книги, но только в полном уединении. Никто не должен был видеть ее, хранимую в строгой тайне, как драгоценный клад. Они унаследовали эту книгу от своего предка, «крестьянского офицера». Его потомки находили в ней совет и утешение, берегли ее, как величайшее сокровище. И так же, как эту книгу, свято хранили они веру своих отцов. Скалаки всегда к «Общине чешских братьев», жили согласно их учению и этим отличались от соседей. Внешне, как это приходилось делать тогда «братьям» и протестантам, они признавали католический обряд.
        Микулаш склонился над книгой и уже стал читать, как вдруг раздался стук в двери. Он выпрямился.
        — Это не Иржик,  — сказал он и вопросительно посмотрел на отца.
        — Иди открой, но книгу…
        Сын молча поднялся и в мгновение передвинул шкафчик на место.
        — Кто там?  — сурово спросил Микулаш, выйдя в сени.
        — Откройте, пожалуйста,  — отозвался слабый голос. Деревянный засов упал, и в лачугу вошла девушка. Старый Скалак, стоя посредине комнаты, пытливо разглядывал незнакомку. Она промокла насквозь, ее влажные растрепанные волосы прилипли ко лбу. Юбка на ней была в грязи и во многих местах разорвана, ноги поранены. Это была Лидушка. Робко глядя на хозяев, она сказала молящим голосом:
        — Я заблудилась в этом большом лесу, разрешите мне побыть у вас до утра.
        Лицо Микулаша утратило строгость. Старый Скалак пригласил ее сесть.
        — Найдется там что-нибудь поесть?  — спросил Микулаш.
        — Я оставил Иржику, но он уже не придет. Возьми в печи. Девушка, сидевшая на скамейке с опущенной головой, услыхав имя «Иржик», вздрогнула.
        — Откуда ты?  — спросил старый Скалак.
        — Иду из деревни Ж.
        — Вон откуда! Так!  — И мужчины переглянулись.  — А как же ты заблудилась?
        — Я пошла на Туров за кореньями для бабушки. Вышла в полдень и задержалась в Б-ском лесу.  — Тут Лидушка запнулась.  — У колодца меня застала буря и темень, я шла, пока не заметила ваш огонек.
        — Видела ты в Б-ском лесу панскую охоту? Правда, что хотели убить князя?  — спросил Микулаш.
        — Нет, не хотели… Он только,  — добавила она решительно,  — хотел помочь.  — И замолчала.
        — Кто он? Кому помочь?  — быстро спросил Микулаш. Лидушка покраснела. Нехотя, с паузами она в конце концов рассказала все, что знала. Взор Микулаша загорелся грозным огнем, кулаки его сжались.
        — Бедная девочка!  — сказал сочувственно старый Скалак.  — Микулаш, давай-ка сюда еду.  — И он подал Лидушке горшочек молока и кусок хлеба.
        Пока она ела, старик снял с вешалки женскую юбку, платок и какое-то белье.
        — Бедняжка Мария,  — сказал он, вздохнув, и задумался. Потом, указав на одежду, добавил: —Ты, девушка, переоденься, а твое платье до утра высохнет.  — И вместе с сыном он вышел из комнаты.
        Переодеваясь, Лидушка слышала их тихий разговор. Осмотревшись, она заметила, что на голых небеленых стенах не было ни одной картинки.
        Когда она оделась, старик и Микулаш вошли опять.
        — Ты устала, иди спать и ничего не бойся, бог всюду. Развесь как следует платье. Так, теперь иди за мной.  — И, взяв лучину, старик пошел впереди.
        Лидушка пожелала Микулашу доброй ночи; но тот сидел у стола, подперев голову сильной ладонью, и ничего ей не ответил. В сенях старый Скалак показал на лестницу и сказал:
        — Полезай на чердак, там есть сено, заберись в него, другого места у нас нет.
        — Бог вас наградит. Доброй ночи!  — Девушка оглядела себя. Одежда на ней висела, как на вешалке, юбка была слишком длинна. В другое время она рассмеялась бы над своим видом.
        Ласковый старик ушел, и девушку окутала тьма. Дальше она пробиралась ощупью, пока не почувствовала под ногами сено. Тогда Лидушка опустилась на мягкое, душистое ложе. Ей захотелось помолиться. Она начала читать «Отче наш»… Губы ее шевелились, но в голове были совсем другие мысли! Сколько впечатлений за сегодняшний день!.. Пошла за кореньями, которые были только у одной старушки, живущей под Туровом. Самой ей тоже хотелось видеть эту гору, о которой она столько слыхала. Происшествие в лесу, охота, князь, Иржик — все это пронеслось у нее в голове. Затем вспомнилась страшная дорога в лесу. От колодца Лидушка свернула влево, вскоре ее настигла буря. Ей пришлось прятаться под деревьями. Но когда и здесь ее доставал дождь, приходилось искать иное убежище. Обратно идти она не могла, было необходимо во что бы то ни стало добраться до деревни. И девушка заходила все дальше и дальше в лес. Она прикрылась платком, натянула на голову верхнюю юбку. Весь лес кругом стонал и качался. Молнии озаряли стволы деревьев, между деревьев неслись целые потоки, ноги скользили по мокрой земле. Лидушка часто натыкалась на
колючий кустарник. В отчаянии она остановилась, сопротивляясь ветру, и стала кричать изо всех сил, но голос ее замирал в темноте. Вскоре Лидушка поняла, что кричать бесполезно. Тогда она пошла дальше, продолжая натыкаться на стволы деревьев, пока, после долгого и мучительного пути, не увидела огонек одинокой затерявшейся лачуги. Снизу доносился шум воды, и Лидушка, идя на свет, осторожно пробиралась сквозь кустарник. Остановившись у маленького окошка, она увидела только приветливое лицо старика. Микулаша, сидевшего спиной к окну, она не могла разглядеть. Когда Лидушка услышала имя Иржик, она догадалась, что ее спаситель был из семьи Скалаков. Имя Марии ей тоже было знакомо по рассказам «дядюшки».
        Да, она у Скалаков, на ней платье Марии, но где же несчастная? Может быть, умерла? А моим защитником стал тот маленький мальчик Иржик. «У меня нет имени»,  — сказал он ей в лесу. Да, он не смел назвать свое имя. Где же он теперь, в такую бурю? Не преследуют ли его? Она опять начала молиться, но губы ее двигались все медленнее и медленнее. После такого купания было очень приятно лежать в сухом платье, на мягком душистом сене и временами слышать, как налетевший из лесу ветер сбрасывает на крышу дождевые капли. Молясь за Иржика, Лидушка уснула.

        Глава седьмая
        ТУРОВ

        В Находских владениях, над деревней Рокетник, возвышается лесистая гора Туров, которая пользуется здесь такой же легендарной славой, как гора Бланик во всей Чехии. К Турову-то и направлялась Лидушка.
        Когда она проснулась после крепкого сна, уже совсем рассвело. В сенях и хате было тихо. Перекрестившись, девушка сошла вниз. В лесу царило спокойствие. Только ручей у избушки шумел сильнее обычного. Сбежав к нему, Лидушка умылась. Лицо ее раскраснелось, глаза заблестели. Ей было привольно и легко, как птичке, которая весело распевала где-то вблизи. Лидушка вернулась в тихую хижину. На убогой постели лежал старый Скалак; Микулаш уже давно ушел на работу. Бледное лицо старика выражало страдание, но все же он приветливо поздоровался с девушкой и указал ей на очаг, где стоял горшочек молока и лежал кусок хлеба.
        Он снова стал расспрашивать ее, откуда она и куда идет, забыв, что вчера вечером она уже обо всем поведала.
        — Иду за кореньями для бабушки, у нас таких нет.
        — Как зовут твою бабушку?
        — Бартонева.
        — Не помню что-то. Вы переселились в деревню Ж.?
        — Мы живем в усадьбе «На скале» у Балтазара,  — как-то несмело сказала Лидушка, и глаза ее с испугом и в то же время испытующе уставились на старика. Вчера при Микулаше она этого не сказала. Но ей хотелось знать, не ошибается ли она в том, кто перед ней, и если это Скалаки, то что они думают о «дядюшке», который хозяйничает там, где прежде жили они.
        Старый Скалак вздрогнул и, опустив голову, глубоко вздохнул. Лидушке показалось, что он как-то сразу побледнел, и ей стало жаль бедного старика. Она сделала движение, желая подойти к нему и спросить, не нужно ли чего.
        — Подожди, девушка, постой на месте,  — поднимаясь с трудом, сказал старик.  — Когда я смотрю на тебя, мне кажется, что вижу покойницу Марию. Она была немного повыше, но в этом платье ты все же напоминаешь ее.  — И, сжав высохшие руки, он долго смотрел угасшим взором глубоко запавших глаз на девушку, одетую в платье его дочери.  — Ну, хватит, хватит,  — прошептал он,  — в глазах у меня все расплывается.  — Старик был глубоко взволнован.  — Переоденься, девушка.
        Отойдя в сторонку, Лидушка быстро переоделась в уже просохшее платье. Теперь, когда она была в своей одежде, ей казалось, что старик уже не вспоминает о дочери.
        — Что делает Уждян?  — спросил старый Скалак.  — Я знал его. Как он поживает?
        — Жив, здоров. Что передать ему?
        — Вряд ли он меня помнит,  — уклончиво ответил Скалак и, закашлявшись, снова опустился на подушки.
        Поблагодарив старика, Лидушка собралась в путь.
        — Сын-то ушел в лес, а мне не под силу тебя проводить. Но ты иди все время вдоль ручья, пока не выйдешь из леса, а потом лугом, тропинкой вдоль опушки до самого склона. Оттуда как раз и увидишь Рокетник и Туров.
        Лидушка вышла. Отойдя немного, она оглянулась на лачугу, едва видневшуюся в ложбине за деревьями и густым кустарником, и стала пробираться по узкому берегу ручья. Чистый воздух был напоен ароматом леса. Лидушка набросила на плечи белый платок. Утром в лесу стояла прохлада. Проворно, как лань, пробиралась она по узкому берегу ручья, ловко цепляясь за прибрежные стволы, перепрыгивая с камня на камень. Берега зеленели папоротником и щавелем. Утренний ветер шумел в верхушках деревьев, спускавшихся к ручью, вокруг раздавались птичьи голоса. Местами берег был непроходим — густой кустарник подступал к самой воде, и Лидушке приходилось обходить эти места, взбираясь на откос, а потом вновь спускаться к ручью. Она почти не обращала внимания на темный, печальный лес и душой все еще была в избушке, рядом с ее обитателями. Там, в полном одиночестве, лежит старый больной Скалак, и никто за ним не ухаживает, его внук Иржик помогает чужим людям и не знает, что дедушка заболел. Но что это? Далеко в лесу слышатся глухие, тяжелые удары — там, видно, трудится Микулаш, он рубит деревья или выжигает уголь.
        Кто же повинен во всем этом?
        Впервые в жизни сердце девушки наполнилось чувством горечи. Разве мир создан только для одних господ, а все остальные сотворены лишь для того, чтобы терпеть от них мучения и издевательства? Почему они пользуются такими правами и привилегиями? Лидушка и раньше слышала жалобы крестьян и рассказы о страданиях крепостных. Она знала о судьбе Скалаков, но картина оказалась еще более мрачной, когда она собственными глазами увидела их бедственное положение. Да и на себе Лидушка уже испытала, каковы господа.
        Ущелье постепенно расширялось, открывая голубой небосвод с белыми облаками. Лидушка очутилась на опушке леса. Перед ней раскинулась долина. Тут и там между деревьев виднелись домики, а далеко на горизонте в прозрачном воздухе синели чешско-кладские горы. Повернув влево, она пошла по лесной опушке до крутого подъема. Туров был уже недалеко. Под этой горой в бедной хатке жила старуха, которая, как и старая Бартонева, была знахаркой.
        В это время на вершине Турова в тени могучих старых буков отдыхал Иржик. Возле него лежали цимбалы. Свернутая куртка служила ему подушкой. Шапка свалилась с его головы, и ветерок, играя черными кудрями, овевал отважное лицо Иржика. Он спал.
        Утром, после ночной бури, вдова с Мартиновской усадьбы напрасно разыскивала паренька, который так помог ей в трудную минуту. Он исчез задолго до рассвета, взяв незаметно свои цимбалы. Иржик направился к Рокетнику.
        Почему он пошел к Турову?
        Он надеялся встретиться с той, о которой думал вчера в Мартиновской усадьбе. Он все беспокоился, не случилось ли с ней чего-либо в бурю.
        Воспитанный иначе, чем другие деревенские дети, Иржик не знал радостей детства, как они, и уже в раннем возрасте испытал все тяготы жизни. Роковая ночь в усадьбе «На скале» оставила неизгладимый след в его душе. Больше всего любил он свою семью и уже ребенком видел ее муки и унижения. С тех пор всей душой возненавидел Иржик виновника всех этих несчастий. В нем текла горячая отцовская кровь. Живя в полном одиночестве, семья терпела крайнюю нужду. Молодая тетя Мария, заменявшая ему мать, скончалась. Ее смерть была на совести господ. Мальчик видел угасающего деда, угрюмого, измученного отца. Он рос, как одинокое дерево, и мог бы вырасти ожесточенным и одичалым, если бы не добрый и кроткий дедушка, который, следуя заветам своей веры, учил его находить в себе силы безропотно сносить все невзгоды и прощать людей. Иржик глубоко чувствовал несчастье своей семьи, он познал и страдания, выпавшие на долю крепостных, но чувства эти наводили его на странные мысли, сходные с мыслями его отца. Дед уповал на божью волю, а Микулаш отступал от заповеди, жаждал отомстить за себя и за своих близких.
        Иржик в своих помыслах соглашался с отцом, чему немало способствовали условия его жизни: у него не было ни приятелей, ни друга, даже скромные радости детворы деревенских бедняков ему были не известны. Он вырос в лесной глуши, помогал отцу, ходил батрачить по деревням; но нигде не нанимался на постоянную работу. Как мог, трудился, помогал семье. Он унаследовал от Скалаков быстроту в решениях, дух его закалился в страданиях и нужде.
        Поднявшись на Туров, Иржик долго смотрел на долину и дорогу, пока его не одолел сон,  — он мало спал в предыдущую ночь. В лесу на горе было тихо, ясные лучи падали на стволы, на землю, свет и тени перемежались. Но, несмотря на тишину, лес был полон жизни.
        — Иржик! Скалак!  — раздался над спящим чей-то голос. Его разбудило второе имя. Он вскочил и огляделся. Рядом стояла раскрасневшаяся Лидушка; светлые волосы, как золотое сияние, трепетали вокруг ее гладкого лба, белый спадавший с плеч платок был завязан узелком на груди.
        — Лидушка!  — воскликнул удивленно Иржик и, глядя испытующе в ее лицо, спросил уже более спокойным голосом — Ты знаешь мое имя? Откуда тебе известно, что я Скалак?
        — Я знаю, что твой отец и дедушка живут в Матерницкои пуще.
        — Да… ты, видно, заблудилась вчера?
        — Я ночевала у вас.
        — И они назвали наше имя?
        — Нет, я сама догадалась.  — Немного погодя она тихо спросила — А Мария умерла?
        Юноша кивнул головой.
        — А почему вы никогда не приходили к нам «На скалу»?  — В ее голосе прозвучал упрек.
        Иржик молчал.
        — За что вы сердитесь на дядюшку? Он часто вспоминает вас, всегда жалеет и очень хочет разыскать. Он не виноват, что господа отдали ему усадьбу. Если бы не он, там жил бы кто-нибудь другой.
        — Да, но за то, что он спас князя, ему скостили барщину и дали кое-что на обзаведение.
        — Он хотел только уберечь вас, а усадьбу получил не в награду. А когда я ему скажу, что нашла вас и что ты для меня сделал…
        — Не говори ему этого,  — прервал ее быстро Иржик.  — Никто не должен знать, что я сделал, даже твой дядюшка.
        Когда Лидушка с удивлением посмотрела на него, он добавил:
        — Не смей, если скажешь, я все время буду беспокоиться.
        — И о вас тоже говорить нельзя?
        — Нет, Лидушка, и о нас не упоминай, отец мне строго-настрого запретил.
        — Но дедушка так не думает.
        — Пока нельзя, подожди, если что будет, я найду тебя, хотя бы в ольшанике.
        Лидушка печально склонила голову.
        — А я думала,  — сказала она через минуту,  — обрадовать дядюшку, рассказать ему о вас, надеялась, что мы сходим к вам и принесем кое-что из вашего добра.  — И она опять замолчала.
        Теперь Иржик смотрел на девушку, стоящую перед ним с опущенной головой, совсем иным взглядом, чем тогда в ольшанике, и на губах его не играла прежняя усмешка.
        — Ты совсем не такая, как я думал,  — сказал он.
        — А почему ты сердился, ведь ты же не знал меня?
        — Нет, я часто видел тебя в деревне, но ты меня не замечала. Бывало, стою у кладбищенской ограды и смотрю, как ты, по-праздничному одетая, возвращаешься домой. Ты ведь из нашей усадьбы. Не знаю почему, но…  — и смелый Иржик не договорил.  — Я часто видел тебя и в ольшанике,  — начал он через минуту,  — ты казалась мне гордой и заносчивой. Хотелось досадить тебе, вот я и пришел в тот раз и забрал цимбалы, зная, что они тебе нравятся, но ты чуть…  — и он замолчал. Он хотел сказать: «Ты чуть не поколебала мое намерение». Уже при первой встрече на него произвела впечатление ее речь, полная участия и сердечности, но все же гордость взяла в нем тогда верх.
        — Вот тебе цимбалы,  — сказал Иржик,  — теперь ты знаешь, что я имел право на них, но утешься, возьми их себе.
        — Не возьму, ни за какие деньги не возьму!  — с живостью воскликнула Лидушка.  — Оставь, оставь их себе, Иржик, сыграешь на них деду и отцу, может быть, развеселишь. А к нам придешь когда-нибудь поиграть?  — прошептала она с улыбкой.
        — Приду,  — ответил как бы в раздумье Иржик, беря инструмент в руки.
        Муха уселась на струну и сейчас же улетела; в лесной тишине прозвучал тихий, нежный звук.
        — Иржик, а ты не боишься,  — спросила Лидушка,  — знаешь, вчера…
        Молодой Скалак усмехнулся.
        — Только если ты обо мне расскажешь, а так они и за сто лет не разнюхают. А тебе ведь немало пришлось вчера испытать? Я вспоминал о тебе. Ну и гроза же была!
        — Да, я долго блуждала и тоже думала — где-то тебя буря застала?
        Иржику хотелось рассказать, как он беспокоился о ней в Мартиновской усадьбе, но он так и не мог выжать из себя слова. Оба молчали. Но это молчание говорило, что сердца их полны тем, чего нельзя выразить словами. Смуглое лицо Иржика раскраснелось, он слышал, как билось его сердце. Юноша был как во сне, никогда раньше с ним такого не было.
        Вдруг Иржик сжал кулаки, и глаза его загорелись.
        — Что с тобой?  — испуганно спросила Лидушка.
        — Когда я вижу тебя, такую красивую, все вспоминаю этого мерзавца князя. Только теперь я понял, что бы я мог вчера натворить.
        — Оставь, Иржик, все уже прошло, сыграй лучше.
        — О, если бы я мог сыграть так, чтоб они там проснулись,  — и он указал на землю,  — я бы назвал им наших мучителей. Что же, разве нынче мало зла? А они все не просыпаются!
        — Кто, Иржик?
        — Ты не знаешь? Рассказывают, что в этой горе, что под нами, скрыто святое войско. Еще с давних пор спят здесь рыцари и с ними святой Вацлав. До сих пор их никто еще не видел, разве только старый кузнец из деревни. Говорят, однажды в пасхальную ночь он подковал коней у этих святых рыцарей. Как он туда вошел и как оттуда вышел — сам не знал; незнакомый человек завязал ему глаза и повел его за собой. А когда кузнец воротился домой, он узнал, что его уже все оплакали. В этой горе он провел год и один день, а ему казалось, что прошли только сутки. В мешок, где у него были гвозди, насыпали ему там сухих листьев. Кузнец как вышел, так сразу их и высыпал, а когда он дома со зла бросил мешок, в нем что-то зазвенело. В мешке оказалось несколько дукатов. Говорят, что вблизи родника, под лесом, в зеленой ложбинке, есть вход, но никто в него еще не входил. Поговаривают также, что иногда рано утром в воскресенье оттуда доносится тихая музыка и глухой бой барабанов.
        Слушая рассказ, Лидушка присела.
        — И когда настанет самое тяжелое время для нашей родины, тогда, как говорят, выйдет великая рать со святым Вацлавом, прогонит врагов, и в Чехии опять станет хорошо,  — закончил Иржик и глубоко вздохнул.  — Отец был дома, когда ты уходила?  — помолчав, спросил юноша.  — Он спрашивал тебя, чья ты?
        — Не спрашивал, и его не было дома, только дедушка оставался. А ему я все рассказала.
        — Бедный старик!  — вздохнул Иржик.  — Опять слег. Лидушка, мне пора идти. А ты спустишься вниз к той вон избе, потом пройдешь прямо по дороге к деревне, дальше тебе всякий покажет. А мне нужно к деду. С богом. Может быть, скоро увидимся.
        И, пожав ей руку, юноша перекинул через плечо куртку, схватил цимбалы и быстро исчез в кустах. Иржик никогда не думал, что расставание может быть таким тяжелым. Он несколько раз оборачивался, но Лидушки уже не было видно. Иржик шел быстро, до дому был добрый час ходьбы.
        Лидушка еще немного посидела; Иржик так поспешно ушел, что она едва успела пожелать ему доброго пути. Странный парень! Бедняга! Теперь он идет безлюдным лесом в свою мрачную лачугу. Там так печально! В ушах девушки звучал его рассказ, она смотрела на тихий таинственный холм, и смутный страх овладевал ею. А вдруг из-за кустов выйдет вооруженный рыцарь в одежде святого Вацлава, а за ним и все войско? Но на горе было тихо, в лесу не раздавалось бряцания оружия, не звучал рожок горниста.
        Солнце, подходя к зениту, вспугнуло тень под буками, и горячие лучи упали на Лидушку. Взяв узелок, она стала спускаться с таинственной лесистой вершины и вскоре очутилась на ровной дороге.
        Побывав у знахарки, Лидушка еще раз пришла посмотреть на эту гору, о которой ходило столько легенд, а когда возвращалась домой, то чувствовала себя словно в сказке.

        Глава восьмая
        СМЕРТЬ

        Радостно встретили Лидушку дома. Даже степенный, суровый Балтазар и тот расчувствовался. Он ласково потрепал воспитанницу по щеке и не преминул поворчать на бабушку, что она послала внучку одну в незнакомое место. Подкрепившись с дороги, Лидушка должна была все рассказать. Ее расспрашивали главным образом о том, где ее застигла буря и как она укрылась от нее. Когда Лидушка поведала, что она чуть-чуть не попала в беду, Бартонева в страхе перекрестилась, а старый драгун, сжав кулаки, прервал ее речь проклятиями.
        — Ага, значит, вот как дело-то было? А жаль, что он его не заколол.
        — И до нас дошли слухи, будто молодого князя чуть не убили на охоте,  — добавила бабушка.
        — А кто ж тот парень, что тебя спас?  — спросил «дядюшка».
        — Не знаю,  — покраснев, ответила Лидушка.  — Он так же быстро исчез, как и появился, но думаю, что это был тот же самый, который у меня цимбалы…  — Она не договорила.
        Старый драгун ходил по избе, опустив голову. Он вспомнил Марию Скалак. Вот и другая с этой усадьбы… Молодой князь! О, он скоро станет здесь полновластным господином. Что тогда будет?
        — Ты больше так и не видела этого парня?  — спросил Балтазар, остановившись перед Лидушкой.
        — Нет, не видела,  — ответила она, помедлив,  — он тотчас же скрылся.
        Поступок князя Пикколомини вызвал со стороны Уждяна бурю негодования. Доведись ему теперь встретить молодого князя, храбрый солдат отнесся бы без всякого почтения к этому развратнику, он не стал бы выручать его из беды. И Уждян крепко запомнил обиду, которую нанес князь его любимой воспитаннице.
        Опять наступила холодная осень. Птицы улетали, падали листья. Под прохладными лучами солнца отцветало бабье лето. На лужайке в ольшанике трепетал на осеннем ветру златоцвет. Печально было в одинокой хижине у реки. Все еще зеленые листья ольхи и видневшаяся сквозь них река, сверкавшая под солнцем, напоминали о прекрасных летних днях. Шуршащие желтые и красные листья покрыли тропинку на склоне, но Лидушка по-прежнему спускалась по ней. Она подолгу сидела на каменных ступеньках лачуги, положив руки на колени. Ее задумчивый взор был устремлен вдаль, обычная веселость покинула девушку. Она часто подходила к ольхе и, раздвинув ветви, смотрела по сторонам. Что-то влекло ее в это безлюдное место. Лидушка спешила сюда, надеясь, что кто-то ждет ее или скоро придет. Сидя на ступеньках, она напевала мотив песни, из которой запомнила только начало:
        О боже, бесконечна…

        «Приду»,  — сказал тогда Иржик на Турове, но так и не показался. В первое же воскресенье после недавнего происшествия Лидушка, возвращаясь из церкви, украдкой взглянула в сторону кладбищенской ограды, но Иржика там не было. Видно, стесняется прийти, боится, что не признаю его, буду за него стыдиться. Глупенький! Мысли о нем и его семье неотступно преследовали ее. Близится зима, а они в этой норе — там и летом тоскливо. А бедный старик! Почему Иржик не хотел, чтобы она рассказала о них дяде? Видно, он очень гордый! А ведь этим людям можно помочь. Они бы и не узнали об этом. Так часто размышляла Лидушка и, наконец, решила сказать дяде, где прячутся Скалаки, о которых он нередко вспоминал.
        А в одинокой лачуге в Матернице становилось все тоскливей и мрачней. С того дня, как Лидушка была здесь, старый Скалак уже не вставал с постели. Старость, душевные муки и физические страдания окончательно надломили его силы. Он угасал на глазах. Чем больше слабел старик, тем сильнее тревожились о нем сын и внук. У Скалаков родственное чувство всегда было сильным, а изгнание и беды еще усилили его. Микулаш с Иржиком горячо любили доброго старика. Угрюмый и суровый на вид Микулаш жил только для семьи. Теперь старый отец слег, и надежды на его выздоровление не было.
        Однажды вечером, придя с работы, Микулаш сел у постели дремавшего больного. Утомленный бессонными ночами и уходом за дедом, крепко спал в уголке Иржик. Сжав руки на коленях, большой смуглолицый Микулаш смотрел на бледное лицо спящего старика, озаренное светом лучины, воткнутой в стену, на глаза его, затемненные глубокими впадинами, на выступающие скулы, голубые жилки на висках и на лбу, на бескровные губы.
        Долго так смотрел Микулаш, едва улавливая дыхание спящего отца. И страшная мысль шевельнулась в душе сына: неужели умер! Как неподвижно лежит он, а это скорбное бледное лицо, эти морщинистые руки с голубыми прожилками!
        Но старый Скалак проснулся и с улыбкой сказал:
        — Мне привиделась твоя мать-покойница. Она вошла в комнату, одетая по-праздничному, и позвала меня: «Пойдем, Мария уже ждет нас»,  — и он тихо добавил: —Приду, скоро приду. Но как вы, бедняги, будете, ты и Иржик?
        На другой день после полудня Иржик сидел у ручья. Все это время он ухаживал за дедом и редко выходил из дому. Теперь, оставшись наедине с самим собой, он мысленно унесся в тенистый лес, на вершину таинственного Турова. Он часто вспоминал минуты, проведенные с Лидушкой, и всегда ему виделась разрумянившаяся девушка. Вспоминает ли она его? Юноша утешал себя: вот как поправится дедушка,  — а Иржик крепко на это надеялся,  — первым делом схожу за реку, в ольшаник, к одинокой хижине.
        Погруженный в свои мысли, он не заметил отца, который сегодня вернулся раньше обычного и теперь стоял возле него.
        — Почему ты здесь?  — спросил он сына.
        — Дедушка спит.
        — Пойдем собираться, завтра мы уйдем отсюда. Иржик широко раскрыл глаза.
        — Дедушке нельзя оставаться в этой темной, сырой дыре. Я нашел в Рокетнике жилье, сегодня же начнем переносить вещи.
        — А дедушка?
        — Его перенесем завтра.
        Они вышли. Старик проснулся и, узнав все от Микулаша, сказал:
        — Не надо из-за меня затевать все это дело. Чувствую, что мне уже недолго осталось жить.  — И, обратясь к сыну, сидевшему у кровати, добавил: —Микулаш, если станет очень худо, зайди в усадьбу к Салакварде, он с радостью вам поможет… Примирись с этим светом, сын мой. Все, что суждено богом,  — благо, и все в его всемогущей деснице.
        Он закашлялся и умолк. Сын приподнял старика. В избе стемнело. Микулаш зажег лучину. Старый Скалак положил костлявую руку на темноволосую голову внука, как бы благословляя его.
        — Храни нашу веру, никогда не отступай от нее. Может быть, ты дождешься лучших времен.
        Невыразимый страх охватил юношу в предчувствии близкой смерти деда.
        — Почитай мне,  — попросил старик.
        Микулаш достал из тайника библию Чешских братьев, раскрыл ее и стал читать псалмы Давида, полные веры и покорности богу. Читая, он посматривал на отца и вдруг, быстро отложив книгу, нагнулся к старику, который, утомившись, уснул.
        — Иди приляг, Иржик, я посижу.
        — Я побуду с вами, мне не хочется спать.
        Отец и сын молча сидели у постели больного. Тоска и тайный страх охватили их. Тень смерти легла на их дом. Печальная тишина царила у смертного ложа. Послышался глухой вздох леса, пламя лучины бросало мигающий отсвет на темные стены лачуги.
        Тишину нарушили Микулаш и его сын, они порывисто вскочили со своих мест и склонились над стариком. Тело старика, покрытое одеялом, несколько раз вздрогнуло.
        — Дедушка!  — в ужасе воскликнул Иржик.
        Но дедушка уже не слышал своего внука. Он уснул навеки.
        В избушке раздались горькие рыдания.
        Два дня спустя в Матерницкую пущу пришли Лидушка с дядей.
        Они спешили к домику Скалаков. Лидушка рассказала дяде все, умолчав о встрече на Турове, и он должен был пообещать ей, что они тайно помогут Скалакам. Девушка провела его лесом вдоль ручья. Они тихонько подошли к лачуге, но в ней было пусто: напрасно несли они корзинку. По всему было видно, что обитатели переселились отсюда. Мрачный и раздосадованный Балтазар уселся на дороге.
        Сперва он ждал, потом стал кричать, но только эхо отзывалось в ответ. Наконец, когда уж стало темнеть, они оставили корзинку на очаге и пошли обратно. Балтазар не мог удержаться, чтобы не упрекнуть свою любимицу:
        — Не могла ты мне раньше все рассказать? Бог знает куда их теперь унесло.
        Лидушка и без того корила себя. Ее мучило раскаяние, но что могла она поделать, если Иржик приказал молчать. Бедный парень! Где-то он теперь скитается, как затравленный зверь? Не умер ли дедушка?
        Печальным был их обратный путь.

        Глава девятая
        СНЕГ И ДОЖДЬ

        С вековых лип, что высились перед домом «На скале», опадали листья. Земля застывала. Еще до того как тропинки замело снегом, Уждян снова сходил в Матерницкую пущу, надеясь найти Скалаков. Но избушка была пуста и безмолвна, как и в тот раз, когда они приходили вместе с Лидушкой. Угрюмым уходил отсюда старый драгун, он с радостью бы помог им и вознаградил Скалаков, которые так заботливо приняли его больного в усадьбе «На скале», где он теперь спокойно и безбедно жил.
        Балтазар спрашивал о Скалаках в деревне и в разных других местах, но тщетно. Лидушка, пока позволяла погода, каждое воскресенье ходила в церковь, но напрасно она высматривала там Иржика. Однажды ей показалось, что у кладбищенской ограды в кустах мелькнуло смуглое лицо и темные горящие глаза, смотревшие на нее, но как только она остановилась и оглянулась, лицо исчезло. У девушки забилось сердце. Она постояла минуту, потом воротилась к кладбищу, но там никого не было. «Неужели я ошиблась?  — с болью подумала Лидушка.  — Почему он избегает меня? Что же, он не верит? Или, может быть, ненавидит за то, что я живу „На скале“ и что у меня красивые платья?» Всю неделю Лидушка была задумчива и печальна. Он ли это был, или ей только показалось?
        Вскоре настала зима, такая суровая, какой не помнили ни старая Бартонева, ни Балтазар, и Лидушка не могла больше ходить в церковь и ольшаник. Откос над ольшаником засыпало снегом, в деревню было трудно проехать, и когда Балтазар запрягал коня в сани, собираясь туда по своим делам, ему приходилось брать с собой лопату, чтобы разгребать занесенную дорогу. Несколько раз за зиму Лидушка ездила с «дядюшкой» в церковь, но ее надежды ни разу не оправдались. Да и как мог Иржик прийти по такому глубокому снегу? Все тропинки в горах замело, лишь с трудом можно было пробраться дорогой в долине. Бог знает где он теперь.
        Прошли святки, январь, февраль, а зима не убывала.
        В горах и в долинах снегу выпало на локоть, избы внизу и в лесах совсем замело.
        — Сохрани нас бог от наводнения,  — говорила бабушка Бартонева, выглядывая на улицу, где буйный ветер кружил густо падающий снег.
        — Несчастные батраки и бедняки!  — жалел хозяин.  — До весны все поедят, а потом что?
        — Съедят и семена,  — заметил Ванек.  — А сеять чем будут, и уродятся ли озимые? Боюсь, такой снег их придавит!
        — Помоги нам господь, тяжелый будет год,  — добавил Балтазар, качая седой головой.
        Опасения их оправдались. Прошел февраль и наступил март, но снег не убывал. Крестьяне считают день святого Иосифа1 первым весенним днем. А в 1770 году на этот праздник поднялась такая метель, словно в декабре или в январе. В ту ночь жители Находского края со страхом ложились спать, но спали они недолго. Свирепый вихрь разбудил их еще до рассвета. В течение нескольких дней в горах и долинах завывал дикий ветер; он гонял огромные клубы снега, который, не переставая, падал с нахмуренного неба. Казалось, край потонет в глубоких снегах.
        Как-то на один день буря утихла, но, словно передохнув, она разразилась с новой силой и яростью. Белая пелена, взметенная ветром, соединила землю и небо, и, когда вихрь утих, вся природа склонилась под тяжестью снега. Птицы замерзали на лету, их мертвые тела чернели на белых полях. Дикие звери и даже трусливые зайцы бежали из негостеприимных опустевших лесов к человеческому жилью, чтобы хоть чем-нибудь поживиться. Люди считали дни, надеясь, что, наконец, сквозь седые облака проглянет солнце. Но пришел апрель, а зима все еще стояла.
        «Видно, совсем не уйдет»,  — говорили в народе. Крестьяне печально смотрели на пустые поля: «Пропало жито!», «Хлеба не будет!»
        Так оно и вышло. К концу апреля снег растаял, стремительные потоки, словно фурии, шумели в лесах и по склонам, речка разлилась. Снег растаял и, превратившись в воду, причинял новые беды. Случилось то, чего боялись крестьяне: озимые посевы погибли под тяжестью снега,  — вся надежда оставалась на яровые.
        Когда озимым пришло время взойти и зазеленеть, крестьяне только начали полевые работы. Вздыхая, вытаскивали они сохи и бороны.
        И тут появился приказчик, объявляя о барщинных работах. Суровая стихия утихла, но ей на смену пришла тирания. Крестьяне выезжали на панские поля, у кого не хватало скотины, тот впрягал в соху или борону жену и взрослых детей.
        Нужно было торопиться, воспользоваться временем, пока природа смирила свой гнев. Чем смогли, тем и засеяли крестьяне свои участки. Печально выглядели широкие поля, на которых должна была взойти рожь. И только кое-где виднелись зеленые пятна.
        Зазеленели яровые посевы, колыхаясь под легким ветерком, по-прежнему на ясном небе сияло солнце, наполняя сердца хлеборобов новой надеждой.
        «Слава богу! Доть что-нибудь уродится, лишь бы погода постояла».
        Но прежде чем настало время убрать хлеб и свезти его в амбары, новое несчастье постигло народ. Солнце исчезло за тучами, покрывшими все небо, и полил дождь, он шел непрерывно, то моросил, то снова усиливался; земля не успевала просыхать. Наконец, дожди кончились, но сразу же ударил мороз, подул, как осенью, холодный ветер. Потом снова потеплело, вышло солнце, и стало парить. Вновь над лесом появилась черная туча, и разразилась страшная буря.
        Крестьяне молились, о жатве не могло быть и речи. Хлеба полегли, а когда дозрели, из-за дождя нельзя было убирать; зерно проросло и сопрело.
        Хлеб так вздорожал, что еще до наступления зимы он становился недоступным для бедняков. Подобно тому, как после сражения звери в образе человека грабят убитых и раненых на поле боя, а дикие звери их пожирают, так во время нужды и дороговизны появляются звери-лихоимцы, грабящие бедняков. Имея и без того большие запасы, они еще повсюду скупают хлеб и этим повышают его цену. Многие крестьяне, польстившись на большие деньги, продали свой скромный излишек, надеясь на то, что следующий год принесет обильный урожай.
        «На скале» дела обстояли пока неплохо. Правда, запасы Балтазара значительно сократились, но все же, по мере своих сил, он помогал соседям. Хлеба на зиму и на весенний посев ему хватило. Разумеется, Бартонева уже не могла позволить себе роскошь — печь какие-нибудь лепешки или сдобы. Приходилось довольствоваться темным хлебом из овсяной муки.
        В лачугах бедняков и в небольших усадьбах слышались вздохи и жалобы.

        Глава десятая
        ДВЕНАДЦАТИКРАТНАЯ ДОРОГОВИЗНА

        Зима 1771 года не была такой суровой и продолжительной, как предыдущая. Хотя снег сошел довольно рано, но память о прошедшей зиме все же осталась. Студеные ветры не ушли вместе со своей белоснежной матерью и продолжали противиться приходу весны. Холодный воздух как бы вступил в единоборство с землей. Давно уже должно было наступить потепление, но солнечный денек сменялся продолжительными холодами. Зима все еще держала весну в своих оковах, и та никак не могла их сбросить, а земля страдала.
        Запасы хлеба за зиму кончились. Хлеб дорожал с каждым днем, и четверик уже стоил двенадцать золотых. Для бедных людей эта сумма по тому времени была очень велика — хлеб стоил в двенадцать раз дороже, чем осенью 1769 года, когда четверик зерна стоил золотой. Откуда могли взять столько денег несчастные бедняки? Если у кого и имелись деньги, все равно не всегда удавалось купить хлеба. Не было и картофеля. Голод свирепствовал среди бедняков, подбирался и к более зажиточным.
        Обильные всходы могли бы обнадежить бедный люд: после жатвы, мол, станет лучше, но вид унылых полей, побитых морозами и дождями всходов повергал всех в уныние. Мрачная тень легла на лица людей.
        Однажды старый Балтазар Уждян спустился с чердака. Ванек, стоя посреди избы, вопросительно посмотрел на него.
        — Плохи дела, парень,  — пробасил старый драгун.  — Думаю, придется нам здорово сократить паек, а то как бы не остаться с носом. Посмотрел я, а хлеба-то маловато осталось.
        — Подумать только, двенадцать золотых за четверик, просто несчастье. А этот злодей, луцкий мельник, хочет четырнадцать.
        — Он продает?
        — Делает вид, что нет, все жалуется! Но он, старая шельма, живодер! За четырнадцать отдаст, я знаю.
        — Иди запрягай, поедем к нему.
        — Хозяин, за четырнадцать!
        — Завтра будет пятнадцать, запрягай.
        Ванек вышел за усадьбу, где у лип, на чахлой траве, паслось трое коней, и между ними Медушка. Кони очень исхудали, им, как и прочей скотине, не хватало корма.
        Войдя в каморку, Балтазар открыл стоящий в углу крашеный сундук. На самом дне, под одеждой, лежал мешочек, в котором были спрятаны его сбережения. К тому, что осталось у Балтазара после военной службы, он, не отягощенный барщиной, еще кое-что прикопил.
        — Прощай, Лидушка,  — сказал Балтазар своей воспитаннице, которая сидела у окна и смотрела на улицу.
        Очнувшись от своих мыслей, она быстро повернулась, и на губах ее появилась неопределенная улыбка.
        — Девушка, девушка, что-то с тобой неладное, не нравишься ты мне!
        — Нет, ничего, дядя.
        — Надо бы проверить, нет ли у ней чахотки,  — отозвалась бабушка, стоявшая у печи.
        — Да, надо бы, я вернусь после полудня,  — сказал Балтазар. Загремела телега, Уждян с Ванеком уехали.
        Они уже давно скрылись из виду, а Лидушка все еще смотрела им вслед. Она очень изменилась за этот год. Яркий румянец на ее щеках побледнел, веселость и шаловливая улыбка исчезли. На похудевшем лице разлилась нежная бледность.
        — Не знаю, не знаю,  — говорила старая Бартонева, покачивая головой.  — Хотя живем теперь и не так, как раньше, но большой нужды не терпим. Видно, что-то внутри у нее.
        И она разными способами, в том числе и «мокрым», измеряя воду на ложке, заботливо проверила, не больна ли ее внучка чахоткой. Но нет, не больна — показало гадание!
        Уже второй год, как Лидушка ничего не слышала об Иржике! Бог знает где он и что с ним. А в этот тяжелый год они с отцом наверняка терпят большую нужду, бедняги! Она вспоминала о них при каждом съеденном куске. Почему он не показывается? Видно, она для него — ничто. Если бы он о ней хоть немного думал, как-нибудь да пришел. И ее снова охватывала тоска. Но зачем же тогда о нем вспоминать? Она решила больше не думать об Иржике, но стоило ей выйти во двор и увидеть тропинку, ведущую по обрыву к ольшанику, как всеми своими мыслями она вновь была вместе с ним.
        В тот день, когда Балтазар Уждян поехал на луцкую мельницу, к Мартиновской усадьбе через лес, в котором когда-то охотился князь Пикколомини, пробирался Иржик Скалак. Тяжелая жизнь наложила печать на юношу, которому минуло уже двадцать лет. На нем была бедная, довольно ветхая одежда, грубая рубашка. Смуглое лицо Иржика похудело, ножницы давно не касались темных кудрей, вьющихся над высоким лбом.
        В Мартиновской усадьбе многое переменилось. Тяжелая нужда по-прежнему не покидала ее. Болезнь и лишения сгубили старого хозяина. В темной избе, на той же постели, где умер свекор, теперь лежала тяжело больная хозяйка. У кровати стояла ее исхудалая дочь, глядя мутными от бессонницы глазами на тяжело дышавшую мать. Временами она поглядывала в окно на дорогу у березовой рощи и утешала братишку, который сидел в уголке у печи. Бедный мальчик! Раньше это был румяный ребенок с круглыми щечками, пухлыми ручками и ножками, а теперь грубая рубашка прикрывала его исхудавшее и костлявое тельце. Мальчик тихонько плакал. По временам он унимал слезы и жалобно просил:
        — Франтина, хлеба, есть хочу.
        У измученной сестры не было ничего, кроме слов утешения.
        — Молчи, малыш, молчи! Скоро придет Еник и принесет хлеба от дяди из Ртыни. Подожди еще немного!
        — Ты мне все время так говоришь, а я есть хочу.
        «Я тоже!» — могла бы добавить девушка, но промолчала и вновь принялась утешать брата.
        Еник, о котором упомянула Франтина, был ее женихом. Еще в детстве остался он круглым сиротой. А сироты из крепостных должны были до своего совершеннолетия служить на панском дворе. Господам было выгодно брать их. Они становились собственностью господ.
        Еник работал на панском дворе. Ему было двадцать два года, он хотел жениться и войти в семью, жившую в Мартеновской усадьбе. Мать Франтины давно дала согласие на их брак, но строгий управляющий, не желая лишиться хорошего работника, возражал против его женитьбы.
        Еник слышал, что старый хозяин усадьбы умер и что теперь там приходится туго, но он не мог прийти на похороны: на панском дворе возводили постройку, и Енику, который был возчиком, не позволили отлучиться. Зная о нужде в семье несчастной вдовы, он все же в воскресенье убежал к своей невесте, принеся с собой немного еды. Еда быстро исчезла, соседи из деревни уже не могли помочь, и Енику пришлось пойти в Ртыню, где у вдовы был богатый родственник — вольный крестьянин Нывлт. Он уже как-то давал вдове немного зерна и муки; это был человек степенный, по мере возможности он помогал крестьянам своего и окрестных сел. От него-то и ждала сегодня помощи Франтина. Видя свою милую и ее семью в несчастье, Еник забыл про панский двор и про свою службу. Три дня уже прошло, как хозяйничал он в усадьбе, заботясь, как отец, о семье.
        Малыш перестал плакать и заулыбался, как только в дверях показался долгожданный Еник. Франтина подбежала к жениху и, поздоровавшись с ним, взглянула через окно на двор, где у крыльца стояла пустая тележка.
        — Это все?  — спросила она глухим голосом, указывая на узелок.
        — Да, все… На несколько дней хватит, а там что бог даст…  — ответил Еник и, развязав узелок, положил на стол два черных хлеба из отрубей и овсяной муки. Мальчик с жадностью накинулся на отрезанный ему кусок.
        — А это для мамы,  — и Еник вынул из кармана мешочек темной муки.
        Собираясь сварить похлебку для больной матери, Франтина разожгла огонь и, поставив на него горшочек, с аппетитом стала есть черный хлеб.
        — А ты, Еник, поел?  — заботливо спросила она.
        — Да, у дяди, но я еще возьму кусочек. Боже мой! Вот времена настали! На луцкой мельнице собралась толпа, просят, умоляют продать им хотя бы отруби, а этот злодей, живодер, продает втридорога мельничную пыль.
        — И у Нывлта плохо?
        — А как же? Пока мог, помогал людям, он добрый человек, честный. Вот таких бы людей поставить у панских амбаров.
        — Ведь старая княгиня распорядилась, чтобы открыли амбары и раздали хлеб в долг.
        — Гм, распорядилась, а чиновники делают, как им нравится. А что станет, когда молодой начнет хозяйничать?
        — Молодой князь?
        — В замке говорят, что в этом году после уборки урожая он вступит во владение поместьями.
        — Боже мой — в замке… Еник, ты уже так давно оттуда… Не успела она договорить, как на крыльце раздались шаги, и в комнату вошли староста и коншел из соседнего села, а за ними господский мушкетер. Они поздоровались, посмотрели на больную, на Еника и переглянулись, не зная, кому из них начинать. Наконец, староста сдвинул шапку, почесал затылок, тихонько откашлялся и сказал:
        — Да, он здесь. А тебя тут ищут,  — и он оглянулся на мушкетера.
        — Ступай за мной!  — грубо проговорил тот, выходя вперед. Франтина вздрогнула.
        — Я здесь больше нужен, чем в замке,  — ответил Еник.
        — До этого мне дела нет, собирайся и иди! Заснувшая перед приходом Еника больная проснулась и, узнав в чем дело, застонала:
        — Не наказывайте его, прошу вас, если бы не он, нас давно бы в живых не было.
        Староста и коншел с участием посмотрели на вдову и опустили глаза.
        — А ну-ка, пошевеливайся, там с тобой рассчитаются. Енику пришлось покориться. Прощаясь, он пожал руку своей будущей теще и Франтине. Франтина со слезами просила, чтобы Еника не обижали. Коншел, подойдя к вдове, утешал ее, как мог. Крестьяне рады были избавиться от тяжелой, навязанной им повинности. На улице Еник еще раз попросил их помочь бедной семье.
        Стоя у окна и плача, Франтина глядела в сторону березовой рощи, где по дороге, словно преступник, шел Еник в сопровождении мушкетера.
        — Они его накажут, будут мучить!  — воскликнула, рыдая, девушка и закрыла лицо передником.
        — Боже, не оставь нас!  — прошептала больная крестьянка, сжимая высохшие руки.
        В комнате воцарилась печальная тишина: слышно было только всхлипывание да потрескивание дров в очаге.
        — Кто так будет заботиться о нас, как он!  — вздохнула Франтина, отходя от окна и грустно посмотрев на жалкие запасы еды.
        Дверь открылась, и в комнату вошел Иржик. Женщины сразу узнали юношу, мальчик его не помнил. Услышав, что произошло, Иржик опустил голову:
        — Шел я мимо, захотел посмотреть, как вы живете. Рад бы вам помочь, но теперь это трудно. Я бы с охотой нанялся, да никто не берет, ведь работника надо кормить, а хлеба ни у кого нет.
        Франтина предложила ему кусок черного хлеба. Иржик покачал головой.
        — Я сыт, ешьте сами.  — Участие и благодарность, высказанные в то время, когда нужда ожесточила людей, тронули его.  — А у Рыхетского вы были?
        — Это хлеб из его последних запасов.
        — Тогда, право, и не знаю, что посоветовать…  — и он замолчал.
        — На все воля божья,  — с грустью сказала больная.
        На дороге у березняка загремела телега; глянув в окно, Иржик быстро сказал:
        — Не бойтесь, пока нуждаться не будете,  — и выбежал вон.
        — Подождите!  — крикнул он и пустился к роще. Этот крик относился к Уждяну, который с Ванеком вез с мельницы немного зерна и муки. Догнав их, Иржик попросил Уждяна отдать ему муку.
        Старый драгун выпучил глаза.
        — Кому?  — спросил он.
        — Там в усадьбе умирают с голоду.
        — Гм, тогда скоро и нам придется умирать. Зачем тебе сразу столько?
        — Для всей семьи.
        — У мельника есть еще мука.
        — Но у них нет денег.
        — А ты кто такой? Сам-то ты не отсюда?
        — Я… Иржик… Скалак.
        — Черт побери! Что же ты сразу не сказал? Ай, ай, стало быть, это ты тогда в лесу, этого мерзавца… Смотри, кто бы мог подумать, что князь… Вот Лидушка-то обрадуется! Поедешь со мной, влезай-ка на воз. А что делают отец и дедушка?
        — Дедушка умер.
        — Умер, значит…
        — Батюшка, прошу вас, оставьте этим беднякам хлеб! Балтазар, не долго думая, взвалил Ванеку на плечи мешок темной муки, и тот нехотя отнес его в усадьбу. Иржик тоже пошел попрощаться и сказать, от кого этот дар. Мать и дочь со слезами на глазах благодарили его. Сев на телегу, Иржик в ответ на расспросы Уждяна коротко рассказал о судьбе своей семьи.
        Смерть старого Скалака опечалила драгуна.
        — Бедняга, чего он только не испытал! А пожалуй,  — добавил, помолчав, Балтазар,  — ему там лучше. Каково было бы теперь здесь! Ну, а отец как?
        Иржик сказал, что они с отцом после смерти дедушки переселились за Ртынь.
        — Я пришел сюда, чтобы узнать, так ли здесь плохо, как у нас говорят.  — Но он умолчал, что все это время они с отцом бродили от села к селу, ночуя большей частью в лесах, что отец неспроста послал его сюда, что он с радостью выполнил приказ сурового, угрюмого Микулаша,  — ему хотелось посмотреть на милое лицо, которое он так давно не видел.
        Солнце склонялось к западу. Лидушка стояла под липами, поглядывая на дорогу, где клубилась пыль, поднимавшаяся легкими облачками, розовыми от лучей заходящего солнца, и среди этих розовых облаков появился тот, от взгляда которого сердце девушки сильно забилось.
        Колера загремели, кони остановились. «Дядя» бодро соскочил с воза и весело позвал:
        — Иди, Лидушка, иди, гостя тебе привез.

        Глава одиннадцатая
        ДОРОГОЙ ГОСТЬ

        Лидушка, зардевшись, в милом смущении стояла перед Иржиком, который, улыбаясь, протягивал ей руку. Старый драгун, ухмыльнувшись, хотел по привычке подкрутить свои лихие усы, хотя их давно уже не было.
        В очаге потрескивал огонь, старая Бартонева готовила спасителю своей дорогой внучки роскошный по тем временам ужин — яичницу и постную похлебку.
        Лидушка вертелась, как веретено, никогда она не была такой проворной, как в этот вечер.
        Балтазар вышел в конюшню, и Иржик остался один. Бедный парень сидел в комнате, где он родился. Все здесь было так, как в его детстве; вот большая печь, около нее панский слуга боролся с дедом; вон там упал дедушка, а вот здесь ранили бедного Цыгана. Задумавшись, Иржик невольно поднялся, вышел в сени и завернул в каморку. Он молча стоял посреди тесной комнатки, через маленькое окошко сюда проникал свет угасающего дня, сумерки сгущались. Иржик видел старую разрисованную кровать и над ней на стене картинку в венке из живых цветов. В этой комнате он с Марией, отцом и дедом провел последние часы перед бегством. Воспоминание о прошлом стеснило его грудь.
        После ужина Балтазар долго сидел с Иржиком; старый солдат удивлялся сметливости молодого Скалака. Они говорили о бедах и нужде, о голоде и барщине. Сидя в уголке, Лидушка слушала.
        — Да, весь край волнуется,  — сказал Балтазар.  — Сейчас не сладко, а начнет править новый князь, еще хуже будет; торжества начнутся примерно через неделю.
        — Что край волнуется, это хорошо,  — ответил Иржик. Балтазар с удивлением посмотрел на него.  — Господи, и что за народ,  — продолжал парень,  — его мучают, угнетают, а он все сносит. В прежние времена такого бы не стерпели!
        — Ты так думаешь? Да, такого бы не потерпели. А что сейчас можно сделать?  — спросил Балтазар.
        — Заставить господ.
        На минуту воцарилась тишина.
        — Парень, парень, ты еще молод, кровь у тебя горячая. На твоем месте я бы так же рубил, да что поделаешь…
        — Стало быть, вы думаете, что ничего не получится, даже если бы все…
        — Ай, ай, Иржик, если бы все. Да разве это возможно? И что у тебя только за мысли!
        — Если бы только все поднялись! Никто ведь за нас не заступится. Бог для нас чуда не сотворит. Мы должны сами себе помочь.
        — Иржик, не думай о таких делах. Я тоже когда-то так думал, но с нашими людьми ничего не сделаешь. Вот если бы полк драгун, это было бы получше, чем тысяча крестьян…
        За окном раздались шаги, и в комнату вошел староста из нижней деревни. Поведав, что зашел сюда по дороге из Находа, он стал жаловаться: много, мол, забот приносит его должность.
        — Со всех сторон требования, жалобы, а случись что в деревне — я в ответе. Пан управляющий все время грозит тюрьмой, крестьяне — бог мой, какая от них помощь,  — жалуются на управляющего. Я должен идти против собственных соседей — это не в моем характере. А теперь, только подумайте, старая княгиня вводит молодого князя во владения поместьями — через неделю в замке торжества.
        — А люди умирают с голоду,  — пробурчал Балтазар.
        — Да, кум, умирают, и ничего не поделаешь; приказано из каждой деревни явиться старостам с коншелами да выставить по нескольку всадников. И главное… не меньше двух девушек для процессии.  — Лидушка вздрогнула. Иржик, который до сих пор сидел, опустив голову, взглянул на нее.  — Да, по две девушки,  — продолжал староста.  — А где их взять? Раньше их было что цветов в поле, а теперь сколько осталось у нас в деревне? Всю дорогу считал, а больше двух и не набралось. Правду сказать — их четыре. Да ведь с Дороткой-то Яворовой такая беда случилась, что и упаси господь! Взяли ее в служанки в дубенское поместье, понравилась она пану приказчику. Теперь вернулась домой, а юбка-то все теснее становится. Вот и с Мадленкой Суковой та же история. Она жалуется на пана канцеляриста. Боже мой, и что за время настало! Моя дочь еще малолетка, и осталась одна Марженка Паштялкова да…  — и он нерешительно добавил: —Ваша Лидушка.
        — Она не пойдет,  — сказал Балтазар.  — Знаете, кум, все для вас сделаю, только не это; кстати, знаете почему? Послушайте…
        Лидушка выбежала. Балтазар коротко рассказал старосте о покушении князя на девушку. Но он даже не упомянул об Иржике и не указал на него. Да и староста не заметил юношу, сидевшего в темном углу.
        — Да, это другое дело… но вы же видите мое положение, сосед, я должен доставить двух девушек для процессии, князь даже не увидит ее в толпе, зато вам не придется ехать верховым, хотя вам это больше всех пристало.
        — Еще чеготне хватало. Так я и поехал на парад!
        — Вы можете проводить Лидушку, чтобы не затерялась в толпе, а иначе у меня будут неприятности.
        — Не знаете, кто всем ведает?
        — Пан из канцелярии замка.
        — А не камердинер?
        — Этот тоже, но только он при князе.
        — Лидушка! Девушка вошла.
        — Пойдешь в замок?
        — Нет, дядюшка.
        Балтазар не настаивал и продолжал говорить со старостой. Видя, что Иржик не возражает, Лидушка нехотя пообещала пойти, и староста ушел очень довольный.
        — Ничего, не бойся, я пойду с тобой,  — успокаивал Балтазар Лидушку.  — Надо соседа выручить.
        — Я тоже буду там,  — шепнул Иржик девушке.
        Было уже поздно, когда в усадьбе легли спать. Наступила ночь, теплая и ясная, небо было усыпано звездами. Около полуночи темная гибкая фигура, тихо обойдя усадьбу, проникла в садик, куда выходило окошко каморки, некогда принадлежавшей Марии Скалак. У этого окна и остановился безмолвный ночной прохожий — Иржик. И прежде чем он успел постучать, кто-то коснулся его головы. Это была Лидушка; она склонилась над окном, ее полураспущенные волосы ниспадали на плечи.
        — Лидушка!  — вполголоса воскликнул радостно удивленный Иржик.  — Ты не спишь?
        — Не могу. А ты где бродил?
        — Я был в ольшанике.
        — Так поздно? Иржик, ты все не можешь забыть…
        — Не могу, и простить не могу, но…
        — Что ты задумал?
        Иржик помолчал, размышляя о чем-то.
        — Еще и сам не знаю,  — ответил он,  — но так продолжаться не может.
        — Иржик, я боюсь…
        — Ты?  — И, схватив Лидушку за руку, Иржик поцеловал девушку. Он и сам не знал, как это вышло. То ли он притянул ее к себе, то ли она сама к нему наклонилась.
        Едва слышно шелестела листьями яблоня, росшая под окном, сквозь развесистую крону мерцали ясные звезды, снизу доносился глухой шум реки.
        Тихо стояли Лидушка и Иржик, не в силах вымолвить ни единого слова. Но теперь было ясно — они любят друг друга, хотя об этом и не было сказано.
        Иржик ушел счастливым. Лидушка еще долго стояла у окна, любуясь прекрасной летней ночью.
        А старый драгун видел приятный сон. Ему приснилось, что он в полном вооружении, в новой драгунской форме на быстрой Медушке выезжает со двора на парад. Он видел, как любовалась им старая Бартонева, как Лидушка хлопала в ладоши, а Ванек, покачивая головой, бурчал:
        — Да, все же кавалерия чего-нибудь да стоит!

        Глава двенадцатая
        РЫХЕТСКИЙ

        На другой день Иржик снова шагал к панскому лесу, в сторону Матерницкой пущи. Балтазар не хотел отпускать его, а Лидушка только печально склонила голову, когда Иржик упорно настаивал на своем, уверяя, что ему нужно найти отца. В ответ на уговоры старого друга их семьи Иржик обещал скоро вернуться и привести Микулаша, которого так хотел увидеть.
        Юноша бодро шел проселком. Вновь показавшееся после долгого перерыва солнце немилосердно палило. Жара и духота предвещали грозу. Невозделанные участки и поля с тощими всходами озимых представляли печальное зрелище.
        Несмотря на июль, низкий, чахлый хлеб до сих пор оставался на поле. И даже эти жалкие дары земли мешали убрать ненастье и господа.
        Вначале Иржик шел вдоль леса, но потом повернул от него в сторону и полевыми тропками вышел на дорогу, ведущую к большаку. Вздыхая, глядел он на согнутые фигуры, которые словно что-то искали на пустом поле; он знал, что эти бледные, истощенные люди собирают пырей, чтобы сварить его вместе с крапивой и этим утолить свой голод. На краю тихой, словно вымершей деревушки Иржик увидел заброшенную крестьянскую усадьбу; через открытые настежь ворота виднелся пустой двор, на котором не было видно даже куренка. Крестьянин, видно, бросил свой дом и пошел побираться. А вот через дорогу плетется старушка попросить у соседей кусок хлеба. Ее сын ушел, и она, беспомощная, осталась одна. Из убогих лачуг доносится жалобный детский плач. Там за забором, окружающим сад, дети собирают под деревьями паданцы и с жадностью их едят. Эти несчастные создания с болезненно-бледными личиками и вздутыми животами тщетно пытаются насытиться. Их уже подстерегает смерть. Кругом раздается стук — это мелют древесную кору; из нее вместе с отрубями или мельничной пылью будут печь черные, несъедобные лепешки. Все это было хорошо знакомо
Иржику. В этой деревне, как и во всех остальных, жестокий голод толкал людей на всяческие ухищрения. Они с жадностью ели распаренную крапиву и разные коренья. Каждая изба, бедная или зажиточная, являла собой страшную картину: на бедных постелях стонали больные, несъедобная, отвратительная пища подкосила их здоровье. Полунагие мужчины, женщины и дети умирали от голода, их мутный, умоляющий взор напрасно взывал о помощи.
        Хозяйка богатой усадьбы, окруженная плачущими детьми, утешает их, что скоро вернется отец и принесет хлеб. Вот раздаются знакомые шаги, радостные дети бегут навстречу отцу. Отец жутко улыбается и бросает на стол кошелек, туго набитый деньгами. «Вот, ешьте,  — говорит он глухо.  — Нигде ничего не купишь, хлеба нет».
        Иржик шел по деревне. Завидя его, люди закрывали двери, боясь, что он попросит кусок хлеба. Выйдя в поле, он отдохнул. Такую же страшную картину увидел он и в следующей деревне. У дороги, скорчившись, лежали и сидели опухшие люди в рубищах, с бледными, болезненными лицами. Они протягивали к юноше костлявые руки. Даже самое черствое сердце дрогнуло бы при виде такого зрелища. Иржик отвернулся, стараясь не смотреть на этих измученных людей, на их мутные неподвижные глаза.
        Время приближалось к полудню, когда Иржик вышел на дорогу, ведущую из Находа в Ртыню. Очутившись на высоком берегу, он осмотрелся и, заметив внизу у белого камня в овраге согнутую фигуру, направился к ней. Это был его отец.
        Когда-то блестящие и темные волосы Микулаша поседели. Его лицо осунулось, запавшие глаза были неподвижны, губы крепко сжаты. Став жертвой господской несправедливости, он должен был скрываться, жить в глуши в полном одиночестве и терпеть нужду. Он стал скрытным, недоверчивым, избегал людей. Единственное, что у него осталось, это неотступная мысль о мести и расплате.
        Пока жив был отец, Микулаш в угоду ему сдерживал себя. Теперь отец покоился в земле, и Микулаш полностью отдался своей думе.
        — Давно ждете?  — спросил его Иржик.
        — Только что пришел. Ну, как дела?
        — Поешьте сначала,  — и, достав из кармана ломоть хлеба, который дал ему на дорогу Балтазар, Иржик отдал его отцу. Тот с жадностью стал есть.
        — Ну, а что сказал Салакварда?
        — Передал вам поклон и велел поскорее прийти к нему.
        — Так, гм, а ты говорил с ним о деле?..
        — Говорил, но об этом и думать нечего. Он сказал, что теперь не время. На народ, мол, положиться нельзя.
        — Так, значит, он тоже, как все,  — вздохнул Скалак и нахмурился.  — А там как живется?  — спросил он после паузы.
        — Плохо, очень плохо! У него-то еще ничего; пришел к нему при мне староста и посылал его на панское празднество.
        — А он?
        — Вначале отказался, но потом уступил и согласился послать свою воспитанницу. Она пойдет в процессии.
        — У него есть воспитанница? И он пошлет ее в процессию? Чтоб князь выбрал себе какую-нибудь из этих девушек!  — язвительно усмехнулся Микулаш. Иржик покраснел.  — Значит, ничего не вышло,  — продолжал отец.  — Да, я так и знал! Эти люди сами себе помочь не могут, они только жалуются да молятся. Но бог оставил нас.
        Он произнес это с горечью. Люди всегда пугались, когда в ответ на их жалобы он говорил: «Почему вы все терпите? Помощи ждать не от кого. Поднимайтесь на господ!» И Микулаш отвернулся от людей.
        — Э, да это ведь Скалаки!  — раздалось невдалеке. Отец и сын обернулись на голос. Неподалеку от них, опираясь на трость, стоял невысокий мужчина средних лет в синей куртке. У него было выразительное лицо с орлиным носом и сверкающими глазами. Несмотря на его простую одежду, было видно, что он из зажиточных крестьян.
        — Здравствуй, Рыхетский,  — приветствовал его Микулаш.
        — Что, советуетесь?  — спросил тот в ответ.  — Эх, милый Скалак, дела плохи, а помощи никакой. Но у меня все же есть надежда. Через пять дней в замке начнутся торжества, на эти праздники приедет какой-то вельможа. Буду добиваться, чтобы он принял меня, и расскажу ему обо всем.
        — А управляющий тебя за это в кутузку посадит.
        — Меня, свободного крестьянина? Думаю, что вельможа поймет все.
        — Он не лучше других,  — усмехнулся Микулаш.  — Сами увидите. Ничего нам не остается, как только…
        — Этим ничего не добьешься. Поднимать народ теперь не время.
        — Жди, когда настанет время. Еще хуже будет,  — отвечал язвительно Микулаш.  — Ладно, оставим этот разговор.  — Он встал.
        — Куда теперь?
        — В лес,  — ответил Микулаш.
        Рыхетский сочувственно покачал головой. Иржик молча шел рядом.
        Рыхетский был старостой из деревни Ртыня. В наследство от отцов ему досталась вольность, старинная усадьба-рыхта и должность старосты. Его настоящая фамилия была Нывлт, но все звали его Рыхетский. Он пользовался всеобщим уважением за свою рассудительность. Его не касалось тяжелое бремя, лежавшее на крепостных, над ним не тяготела барщина; он всегда защищал бедняков. Рыхетский не заискивал перед управляющим, не добивался его расположения и прямо говорил все, что считал нужным, и заступался за крестьян. К тому же он был грамотей, разбирался в книгах и не давал канцеляристам обманывать себя. Народ ему доверял во всем. Скалаков он знал с давних пор.
        Дорогой Рыхетский рассказал о приготовлениях, которые ведутся в Находском замке в связи с вступлением молодого князя во владение поместьем.
        — Там теперь дым коромыслом, паны из канцелярии с ног сбились. Уже начали съезжаться гости, молодые графы, все в бархатных расшитых кафтанах, в мундирах. А какие церемонии! Сколько одной дичи из господских лесов навезли.
        — А народ умирает с голоду,  — добавил Микулаш.
        Вскоре показалась Ртыня, наполовину скрытая густыми деревьями; на краю, возле кладбища, стояла маленькая церквушка с деревянной колокольней, а перед ней каменная статуя царя Давида. Статую соорудили по заказу одного из предков Нывлта, служившего в Находском поместье. Напротив церкви, у самой дороги, среди раскидистых лип виднелась крыша большого деревянного здания. Это и была рыхта.
        Рыхетский приглашал своих спутников зайти, но Микулаш с Иржиком направились в Матерницкую пущу, к лачуге, где скончался старый Скалак. Войдя в пустую избу, Микулаш сел, оперся локтями на колени и закрыл лицо мозолистыми ладонями. В последнее время Микулаш часто задумывался, но сегодня он необычно долго оставался в таком состоянии, и Иржик, собирая ужин, с удивлением посматривал на отца. Однако он удивился еще больше, когда Микулаш, вдруг выйдя из раздумья, заявил, что ему хочется посмотреть на торжества в замке. Лицо его было мрачно, когда, схватив сына за руку, он сказал:
        — Обещай мне, Иржик, что ты сохранишь нашу веру, никогда не станешь на сторону господ и не примиришься с ними. Обещай мне это.
        — Обещаю,  — сказал Иржик, словно в забытьи. Изменившееся лицо отца, его волнение подействовали на юношу.
        — Помни об этом,  — сказал старший Скалак,  — и не забудь о могилах Марии и деда, не забывай и о тех, кто явился причиной нашего несчастья.
        Пораженный Иржик невольно спросил отца, что с ним. Но тот, ничего не ответив, велел сыну идти спать.
        Иржик лег и быстро заснул, а отец еще долго бодрствовал и молился.

        Глава тринадцатая
        В ЗАМКЕ

        После долгого затишья вновь ожил Находский замок, некогда древняя резиденция панов Смиржицких, а ныне собственность рода Пикколомини. Много гостей съехалось на торжества по случаю вступления молодого Иосифа Пикколомини во владение поместьями. Пятого августа 1771 года должно было произойти провозглашение его совершеннолетия и торжественная передача ему поместий вдовствующей княгиней Маркетой Катериной. Конюшни замка не могли вместить всех лошадей, которые доставили на торжества господ, двор был полон слуг и господской свиты, часть пришлось разместить в городе. За два дня до начала торжеств прибыл из Вены молодой князь с юной женой Марией Кристиной, княгиней Карачиоли. Среди прибывших, помимо чешских дворян, были и гости из Вены, во главе с камергером, представлявшим королеву Марию Терезию. Приехала также тетка молодого князя, графиня Франкенберг, со своей компаньонкой фон Стреревитц. Вскоре после злополучной охоты, в связи с отъездом графини в Вену, фон Стреревитц должна была покинуть замок, где в тенистой буковой беседке, у статуи Дианы, она провела столько сладких часов в объятиях молодого князя.
Теперь, сидя в большой дорожной карете, рядом со своей госпожой, она подъезжала к Находскому замку и радовалась предстоящим торжествам. Она знала, что князь женился, что он влюблен в свою молодую очаровательную жену, но это не смущало сердце веселой любительницы амурных приключений. Там будут гости — молодые, изысканные господа, праздники, балы. А фон Стреревитц все еще была красива и пленительна.
        Над лесом Монтаци вставала темная грозная туча, и слуги спешили украсить ворота и подъезд зеленью и цветами. Лакеи непрерывно сновали по большому двору и по широким лестницам.
        Обычно тихие, огромные залы снова наполнились шумом, вновь по блестящим от воска полам расхаживали господа в лаковых туфлях, в шелковых чулках, в расшитых бархатных кафтанах и белых париках. Опять шуршали шелковые шлейфы знатных дам, сопровождаемых кавалерами, слышались галантные речи на французском и немецком языках. В стенах, бывших когда-то собственностью короля Иржи из Подебрад, панов Смиржицких и Трчка, звучал теперь чужеземный говор. Торжественный прием затянулся до ночи, столы ломились от яств, игристое вино побуждало к велеречивым тостам, никто не обращал внимания на то, что начинается гроза. Здесь были роскошь и изобилие, а рядом, за окнами замка, бедняки напрасно молили о куске хлеба.
        Когда гости разошлись по своим комнатам, поднялся сильный ветер, полил дождь. Собравшись в салоне рядом со старинным залом, небольшая компания молодых дворян, опустошая одну за другой бутылки выдержанного вина, вела непринужденную беседу. Глаза их искрились, лица раскраснелись, беседа лилась живо и легко. Громче других раздавался голос маркиза д’Эрбуа, нового друга князя Пикколомини, но сам князь отсутствовал. Заложив ногу за ногу, маркиз рассказывал забавные анекдоты из жизни французского двора; порой речь его прерывалась громким смехом слушателей, звоном бокалов и веселыми тостами.
        — Ну, это вы бы не посмели рассказать мадемуазель фон Стреревитц,  — усмехнулся молодой граф Коллоредо.
        — Ха-ха, а почему бы и нет. Ее бы это очень позабавило.
        — Жаль, что она не слышит, но ее вознаградят «Нравоучительные рассказы».
        — Мадемуазель читает Мармонтеля?
        — О, это великолепно, не правда ли, особенно в постели?
        — Об этом, видимо, вам позднее расскажет д’Эрбуа,  — громко засмеялся барон Пильнитц, старый холостяк, драгунский ротмистр огромного роста.
        — Да, я заметил. Как я вам завидую, д’Эрбуа!
        — Вам повезло, как в сказке, и главным образом потому, что князь женился.
        — Это не имеет значения, она осчастливила бы обоих. Эта реплика была встречена громким смехом и тостом «за любовь». Маркиз д’Эрбуа многозначительно улыбался.
        Раздался сильный удар грома. Во дворе старого замка завыл ветер. Господа на минуту умолкли.
        — Это прекрасное предвестие завтрашних торжеств.
        — Ах, бедная Стреревитц, она, наверное, дрожит от страха и ужаса. Жаль!  — И огромный ротмистр раскатисто засмеялся.
        — Ведь она, кажется, спит в покоях князя Яна?  — добавил с усмешкой молодой Коллоредо.
        — Князя Яна?  — раздалось одновременно несколько удивленных голосов.
        — Что это за покои?
        — Это странная, хотя и подлинная история, эпизод из романа с призраками, состряпанный глупыми лакеями.
        — Расскажите, граф. Во время грозы только и слушать такие истории,  — сказал ротмистр.
        — А это не будет нескромностью по отношению к хозяину?  — спросил маркиз д’Эрбуа.
        — Ничуть. Это довольно широко известно, к тому же мы здесь одни. Впрочем, я хорошо не знаю этой истории и многое забыл из того, что рассказывал ученый доктор Силезиус.
        — Господа, нельзя упустить такие интересные подробности. Надеюсь, вы не будете возражать, если я позову доктора.
        — Разбудить эту ученую сову,  — захохотал ротмистр и залпом осушил бокал.  — Конечно, он не умеет так рассказывать, как вы, д’Эрбуа, но…  — И молодой Коллоредо приказал лакею позвать доктора.
        Толстый медик в огромном парике скоро явился. Мокрый плащ он оставил в передней. Чтобы попасть сюда, ему пришлось пересечь двор. Покидая свою комнату, доктор ворчал, но теперь он низко кланялся и спрашивал высокородных господ, чем он может им услужить.
        Развеселившиеся дворяне предложили ему вина. Он охотно выпил и, узнав о желании господ, начал повествование, пересыпая свою речь латинскими словами и выражениями. Ученый доктор Силезиус, помимо медицины, занимался также генеалогией, особенно генеалогией князей Пикколомини, чем и заслужил расположение графини Франкенберг Он знал на память родословное дерево и все семейные связи этого рода. Он и сейчас с увлечением рассказывал о далеком прошлом гораздо пространнее, чем это было нужно, и только после настоятельного требования ротмистра приступил.
        — Князь Лаврентий Пикколомини, сын Франца,  — начал свой рассказ доктор,  — взял в жены знатную Анну Викторию, графиню Коловрат-Либштейнскую, от которой имел пятерых детей; старшим из них был сын Ян Вацлав, младшей — дочь Катерина, в замужестве графиня Франкенберг. Ян Вацлав был огорчением своих родителей. Уже в юности он отличался странностями, любил проводить время в глубоких рвах, окружающих крепостные стены, в отдаленных переходах, в покоях замка и в старой библиотеке. Но чаще всего он тайком спускался в подвалы. Там, согласно преданию, некий Колда из Жампаха и Находа скрывал свои жертвы, особенно женщин. Ян Вацлав взбирался на башню, залезал в низкие страшные темницы за толстыми стенами замка. Он был неразговорчив и упрям. А когда вырос, отправился путешествовать. Вернулся Ян Вацлав таким же суровым и диким. Часто он уединялся в зале, где висели портреты предков и Альбрехта Валленштейна. С матерью он был сух, не доверял ей. Ходили слухи, что его преследует навязчивая идея, будто мать хочет избавиться от него, чтобы поместья перешли к младшему брату Норберту. Этим объясняли его странное
отношение к матери. Он никому не верил. Однажды, увидев своего наставника Юнгблута, который выходил из покоев княгини, он набросился на него и чуть не убил. Говорили, что мать в самом деле довела Яна до помешательства. Затем пошел слух о предстоящем приезде краевой комиссии, которой было поручено расследовать это дело. Князь Ян Вацлав, видимо, тоже узнал об этом. Он все больше уединялся, побледнел, похудел, почти не выходил из своих покоев, а если и выезжал куда-нибудь, то видел, что люди избегают и побаиваются его. Возвращаясь домой, он впадал в буйство. Напуганные слуги, не раз им битые, слышали, как князь бегает по залу и громко разговаривает сам с собой.
        В ноябре 1720 года прибыла комиссия, которая признала князя Яна Вацлава умалишенным и временно передала управление поместьями его матери. Княгиня по приказу комиссии должна была держать сына в его покоях под наблюдением двух иезуитов.
        Ян Вацлав, у которого отобрали оружие, сначала вел себя спокойно и только иногда приходил в исступление; тогда он кричал и расточал проклятия, а монахам приходилось звать на помощь слуг. Однажды он убежал от своих сторожей и приказал трясущимся от страха слугам втащить на крепостной вал пушки и стрелять из них по замку, но тут же, словно опомнившись, умолк и впал в глубокое раздумье. И снова в течение нескольких месяцев он вел себя смирно, но когда семнадцатого апреля 1721 года, около трех часов ночи, обитатели замка были разбужены страшной грозой, повергшей их в ужас, то вместе с разверзшимися небесами вновь вспыхнула ярость Вацлава. Гроза была необычайной силы. Город Наход, замок и вся окрестность сотрясались, казалось, наступает конец света. Собаки выли, скотина ревела, страх охватил даже самых храбрых. Иезуиты, проснувшись, немедленно кинулись на поиски князя. Бормоча псалмы и молитвы, движимые предчувствием недоброго, они поспешили в фамильный зал. Двери в него были распахнуты. Несмотря на раннее утро, там было еще совсем темно. В зале, украшенном портретами предков, стоял князь Ян Вацлав.
Вспышки молнии освещали его высокую тонкую фигуру в темном одеянии. Он давно выбросил напудренный парик, не причесывался и не брился. Его бледное лицо обросло черной бородой. Воздев руки к небесам, он горящим взором смотрел в окно, за которым бушевала гроза. Временами сквозь грохот бури слышался его рыдающий голос.
        — Не моя вина… месть… род… изменники!  — доносились до монахов отдельные слова.
        Боясь войти в зал, они позвали слуг. К счастью, в это время княгини-матери не было в замке. Гроза бушевала не переставая. Увидев своего несчастного господина в опасности, старый слуга бросился к нему, чтобы увести его, но он успел только добежать до передней и упал, пораженный молнией. Двое других подхватили бедного старика, но тут вновь последовал удар, сверкнула молния, которая выбила у них труп, сразила несчастных и, как шар, покатилась по коридору. Оглушенные монахи прижались к стене, слуги разбежались, кое-кто в ужасе пал ниц. Гроза словно хотела уничтожить замок. Еще семь раз извилистая молния ударяла в высокую круглую башню. Князь Вацлав стоял на коленях в большом зале со скрещенными на груди руками, с лицом, обращенным к небу, молчаливый и неподвижный, как статуя.
        К утру гроза утихла. Башня сильно пострадала, молния пронеслась через несколько комнат: в кухне валялась разбитая посуда, в аптеке — пузырьки; в старом арсенале она уничтожила много оружия, разворотила железные трубы водопровода. Старый слуга был мертв, товарищи его обожжены, поваренок, бежавший через двор, был оглушен. Все перепугались до смерти, только князя Яна Вацлава не тронул страшный гнев природы.
        Все это доктор Силезиус рассказал молодым дворянам. За окнами завывала буря, по залу часто пробегали голубоватые вспышки молнии. Слушатели сидели молча. И даже те, кто вначале попивал красное вино, отставили бокалы в сторону.
        — Ну, а чем же кончилось дело с князем?  — спросили сразу несколько человек.
        — После этого никто уже не сомневался, что он, то есть безумец,  — продолжал доктор.  — Временами, разговаривая достаточно связно, князь, казалось, был в полном рассудке, но вдруг ни с того ни с сего он вставлял в свою речь диковинные, то смешные, то страшные, порой молчал по нескольку недель и ходил, как тень, по коридорам; наконец, однажды утром его нашли мертвым в фамильном зале под портретом отца. На мать он сердился до самой смерти.
        — А, доктор, в какой комнате он жил?
        — Вправо по коридору; там теперь помещается мадемуазель фон Стреревитц. А в передней комнате жили приставленные к нему иезуиты.
        Пильнитц посмотрел на д’Эрбуа.
        — А мы слышали еще о каком-то духе.
        — Ах, это выдумка лакеев и камердинеров,  — усмехнулся толстый доктор.
        — Все же расскажите нам и об этом. Вдали раздался удар грома.
        — Говорят, что во время таких гроз, как сегодня, в полночь появляется призрак князя Яна Вацлава, он бродит по коридорам, затем исчезает в фамильном зале, и оттуда слышатся его жалобы и душераздирающие рыдания.
        — Все это болтовня. Выпьем, господа!  — предложил ротмистр. Большинство из присутствовавших чокнулись без особой охоты, только Пильнитц и д’Эрбуа выпили с удовольствием.
        Молодые люди были утомлены, и когда один из них встал, за ним поднялись и остальные. Последним вышел маркиз. В салоне остались только опьяневшие ротмистр и доктор.
        В сопровождении слуг, освещавших дорогу, молодые люди торопливо расходились и, пожелав друг другу спокойной ночи, поспешно исчезали в своих покоях.
        В замке уже все стихло, только в салоне раздавался смех ротмистра и звон бокалов. Была полночь, когда доктор, уже не вязавший лыка, свалился на паркет. Бравый Пильнитц встал, перешагнул через круглое брюхо в длинном цветном жилете и, не совсем твердо держась на ногах, пошел в сопровождении слуги в свою спальню. Свет погасили.
        Немного спустя, пошатываясь, поплелся к себе и доктор. В коридоре он наткнулся на темную фигуру, бормоча что-то по-латыни, побрел дальше, и вскоре его шаги замолкли.
        Таинственная фигура остановилась у покоя, где некогда жил несчастный князь Ян Вацлав Пикколомини; теперь там помещалась мадемуазель фон Стреревитц. Этим ночным призраком был маркиз д’Эрбуа. Условным стуком он постучал в дверь.
        В спальне молодой прелестной княгини Марии Кристины на красивом столике у богатого ложа, под пологом из дорогой материи, горели свечи. В роскошном ночном туалете молодая княгиня сидела на постели; перед ней на коленях стоял князь Иосиф Пикколомини. Она прижималась к нему, как нежная горлинка, а он горячо целовал свою очаровательную супругу. Его холодные глаза сейчас горели, щеки пылали. За окном была темная бурная ночь, лил дождь, и порывы ветра пригибали кусты — они хлестали забытую могилу бедной деревенской девушки Марии Скалак.
        В это время, при свете сосновой лучины, под крышей убогой лачуги в Матерницкой пуще сидел Микулаш с бледным и мрачным лицом. Он молился и думал о мести.

        Глава четырнадцатая
        ТОРЖЕСТВО

        На понедельник пятого августа 1771 года приходился праздник святой Марии Снежной. Уже с утра окрестности Находского замка огласились грохотом мортир. Почтенные горожане высовывали головы из окон, смотрели на небо и говорили:
        — Посмотрите только, и кто бы мог подумать!
        Надев длинные праздничные сюртуки и водрузив на головы треуголки, они подымались по склону к замку. Голый холм, покрытый редкими зелеными кустами, сегодня, казалось, расцвел от пестрых одеяний. Кругом кишел народ! Накануне многие опасались, что гроза испортит праздник, но к утру небо очистилось, и природа как бы возродилась после бури. На голубом небе сияло яркое солнце, и в его лучах листва кустарника и цветы сверкали дождевыми каплями. Любопытные были неприятно удивлены, увидев, что у ворот, обращенных к Находу, стоят на страже два суровых мушкетера и никого не пропускают в замок.
        В толпе были Микулаш с Иржиком. Микулаша едва можно было узнать в его праздничной одежде, которую он носил, когда жил еще в усадьбе «На скале». Иржик был одет, как всегда. Отец, видя, что этой дорогой в замок не попадешь, потянул сына за рукав, и тот последовал за ним. Они пересекли холм и, обойдя замок, очутились на западной его стороне. Там на дороге царило необычайное оживление. Княжеские служители выстраивали процессию. Во главе ее на худых деревенских лошадях, украшенных лентами, ехал многочисленный отряд всадников в праздничной одежде; за всадниками шел находский оркестр, за музыкантами — цеховые ремесленники, девушки-горожанки в венках и белых платьях, а за ними девушки из деревень, представители городов Находа и Чешской Скалице, из местечек Упице и Гронова, старосты и коншелы из всех деревень, принадлежащих к владениям князя Пикколомини. За ним шли любопытные, желавшие посмотреть на торжества. Процессию замыкал второй отряд всадников из крестьян. Микулаш оглядывался в толпе, ища глазами Рыхетского. Вскоре он увидел его. Рыхетский беседовал с деревенскими старостами, и они внимательно его
слушали. Каждый из старост держал завернутый в белый платок жезл — свой должностной знак, так называемое «право». Микулаш отозвал Рыхетского в сторону и попросил провести его во двор замка.
        — Это нетрудно, Микулаш. Ты сегодня выглядишь, как староста или коншел. Иди с нами.
        — Сейчас, только скажу сыну.
        Иржик стоял в стороне и любовался Лидушкой, которую сразу увидел. Она находилась неподалеку от него, но он не мог, да и не хотел подойти к ней. Поодаль мелькнула голова старого Балтазара. Иржик решил встретиться с девушкой по окончании праздника. Какая она красивая! Светлые косы, перевязанные лентами, были закручены на голове узлом и заколоты шпильками, белый лоб перетянут розовой лентой. Грудь девушки облегал расшитый корсаж — «дядюшкин» подарок, оставшийся от лучших времен. Белую кофту с пышными короткими рукавами украшали на плечах красные банты-крылышки. Голубой бант стягивал ожерелье из белых стеклянных бус. На ней была зеленая юбка с кокеткой и черной каймой, широкий фартук, белые чулки и нарядные башмачки.
        Заиграла музыка, и процессия тронулась. Голос отца отвлек внимание Иржика от Лидушки. Микулаш, схватив сына за правую руку, быстро заговорил. Иржику показалось, что голос отца дрожит.
        — Помни, Иржик, что ты мне вчера обещал, не забудь! Если сегодня вечером я не вернусь в Матерницу, не жди меня, понимаешь?
        Микулаш хотел добавить еще что-то, но людской поток увлек его за собой. Пожав сыну руку, он поспешно присоединился к последним рядам старост.
        Изумленный Иржик увидел, что отец обернулся еще раз и исчез в толпе. Как он посмотрел на него! В печальных глазах бледного Микулаша было какое-то странное выражение. Иржика охватила тревога, он догадался, что отец что-то задумал. Он решил пробиться к отцу и наблюдать за ним. Но Микулаш исчез в толпе. Играла музыка, стоял шум и гам, вдали гремели мортиры. Миновав ворота, участники процессии прошли два двора и остановились на третьем. Иржик тщетно искал отца.
        Здесь процессия выстроилась полукругом. На третьем дворе находилась часовня, лестница вблизи нее вела на дворик у круглой высокой башни; отсюда был вход в княжеские покои. Часть процессии за недостатком места осталась на втором дворе. Началась страшная давка; служители замка и всадники безуспешно пытались навести порядок. Всем хотелось видеть господ и гостей, когда те пойдут на торжественное богослужение в часовню. Депутации от городов и местечек, старосты и коншелы прошли через маленький двор в замок. Лестницы были устланы коврами, все блестело, повсюду благоухали цветы. Многие из крестьян, глядя на эту необычайную роскошь, не могли прийти в себя от изумления. В коридоре перед залом, называемом залом Пикколомини, стояли в ожидании служители замка во главе с управляющим. Камердинер в богатом одеянии докладывал о всех вновь прибывших.
        Потом все вошли в огромный зал, на стенах которого висели портреты виднейших представителей княжеского рода. На возвышении в роскошном кресле, обитом красным бархатом, сидел молодой князь. Он только что принял поздравления знатных гостей, и теперь к нему шли его подданные, чтобы принести присягу.
        Белый парик покрывал голову князя, из-под узких рукавов синего расшитого серебром кафтана виднелись кружевные манжеты. Шею его закрывал белый шарф. На длинном вышитом серебром камзоле желтого цвета выделялось белое жабо. Узкие панталоны до колен, шелковые белые чулки и башмаки с серебряными пряжками дополняли его костюм. На боку висела роскошная шпага с золотым эфесом. Молодое красивое лицо князя было бледно, на бескровных губах блуждала неопределенная улыбка. Справа от него, чуть пониже, сидел королевский камергер, а за ним стоял княжеский камердинер, держа на красной подушке жезл князя. Около возвышения в дорогих креслах полукругом расположились родственники хозяина и знатные гости.
        Управляющий во главе служащих замка подошел к княжескому трону, три раза низко поклонился; затем он произнес приветственную речь и поздравил молодого князя, поручая себя и всю челядь его милости. Иосиф Парилле благосклонно кивнул головой, служители отошли, а управляющий остался стоять у возвышения. Низко кланяясь, подошли представители горожан, старосты и коншелы. Находский бургомистр в большом парике произнес от имени всех представителей общин торжественную речь на чешском языке, которую закончил так:
        — Да сохранит господь бог ваше высокое сиятельство, милостивый князь, да осенит вас благословение всемогущего, да спасет оно вас от всяких бед и дарует радость и здравие вам и потомкам вашим, да приумножит он добрые дела ваши; от души желаем, чтобы вовеки не угас славный княжеский род и чтобы имя его свято хранилось в памяти народной от поколения к поколению. Да не иссякнут к нам милосердие и благосклонность ваши, коим смиренно поручаем себя, и да пребудет с нами, вашими покорными верноподданными, княжеская милость.
        Сложив жезл к ногам нового господина, бургомистр от имени горожан обещал ему «послушание, верность и покорность». После принесения присяги управляющий от имени князя вернул ему жезл. Вслед за бургомистром с низкими поклонами подошли представители Чешской Скалице, Упице и Гронова, старосты и коншелы всех деревенских общин, которые тоже сложили жезлы свои к ногам князя. Последние присягали не только на «послушание, верность и покорность», но и на «крепостную зависимость». Приняв от управляющего знаки своего достоинства, они с поклонами отошли.
        Затем поднялся королевский камергер. Взяв у камердинера княжеский жезл, он сделал несколько шагов вперед и от имени ее величества императрицы вручил жезл молодому князю, торжественно провозгласив:
        — Иосиф князь Пикколомини!
        Во дворе громко звучали фанфары, окна сотрясались от выстрелов мортир, гости поднялись, и все присутствующие служители, крестьяне и горожане трижды прокричали: «Vivat!» Вновь загремели фанфары, загрохотали мортиры, а внизу, во дворе замка, заглушая звуки музыки, раздавались крики толпы.
        Во всем зале хранил молчание только Рыхетский, а во дворе — Балтазар Уждян, который с мрачным лицом стоял возле Лидушки.
        Полный напряженного и тоскливого ожидания, Иржик не обращал внимания на крики и не присоединялся к ним.
        — Сейчас выйдут,  — пронеслось в толпе.
        — Идут,  — опять шум и крики, толкотня и давка. Всем хотелось видеть своего повелителя во всем его блеске.
        — Смотрите, вот они!  — Музыка заиграла еще громче, позади замка загремели выстрелы, и с новой силой раздались возгласы.
        Вот уже показались господа в дорогих вышитых одеждах: князь, королевский камергер, графы, бароны и знатные дамы с напудренными высокими прическами, в роскошных пышных платьях разных цветов. Мушкетеры и слуги тщетно пытались сдержать народ.
        Началась давка. Князь, милостиво кивая головой и улыбаясь народу, приближался к часовне. Никто не успел заметить взметнувшейся с быстротой молнии руки и блеснувшей на солнце стали. Раздался страшный крик. Поднялся шум и общий переполох.
        — Князь убит! Князь мертв!  — пронеслось по толпе из уст в уста. Самое большое смятение поднялось у часовни. Волнение, царившее там, напоминало разбушевавшееся озеро.
        Иржик, который вначале изо всех сил старался пробиться вперед, услышав об убийстве, побледнел как стена. Он сразу вспомнил отцовские слова, перед взором юноши промелькнуло бледное лицо Микулаша, его печальный, странный взгляд.
        — Пропустите меня!  — кричал он и локтями пробивал себе дорогу к часовне, у дверей которой столпились княжеские слуги и солдаты. Здесь же стоял и знакомый нам камердинер молодого князя. Среди них возвышалась фигура человека в крестьянской одежде. Взглянув туда, Иржик остолбенел: вязали его отца. Князя, которого осматривал доктор Силезиус, окружили знатные гости. Перепугавшиеся дамы, придя в себя, постепенно выходили из часовни, куда они скрылись, как только поднялся переполох. Иосиф Парилле даже не был ранен.
        Камердинер подошел к управляющему и передал ему длинный нож.
        — Вот оружие этого негодяя.
        Микулаш Скалак, не чувствуя ударов, которые обрушила на него княжеская челядь, повернулся в сторону, откуда он услышал крик, но стража потащила его прочь. Микулаша провели через оба двора на третий, где была темница для непокорных крестьян. Дорогой его били, грубо толкали и ругали.
        Подобно тому как вначале по толпе пронеслись слова: «Князь убит!», так теперь из уст в уста передавалось имя Скалака. Оно дошло до Балтазара Уждяна и до Лидушки.
        — Господи Иисусе!  — воскликнул Салакварда глухим голосом. Он редко произносил эти слова.  — Ступай за ограду, Лидушка, и жди меня там, а я еще здесь задержусь.
        Он бросился вслед за толпой, а Лидушка за ним. Она побледнела и еле сдерживала слезы.
        — Скалак! Скалак!  — раздавалось повсюду.
        — Он хотел убить князя! Его схватили!  — говорили кругом.
        Лидушка вспомнила речи Иржика и подумала: «Это он».
        Князь и почти все гости вернулись в замок. Их светлость нуждался в покое. Но в часовне, несмотря ни на что, играла торжественная музыка. Священник в переполненной народом часовне служил мессу и громким голосом пел, вознося благодарность небесам за спасение милостивого князя.
        У самой тюрьмы Микулаш Скалак обернулся. До сих пор он молча и терпеливо сносил все мучения, но теперь, обратившись к народу, который из любопытства придвинулся вплотную к нему, громко крикнул:
        — Я хотел освободить вас!  — Лицо его было бледно, волосы растрепаны, одежда разодрана, на лбу алела кровь.
        Все застыли, с удивлением глядя на истерзанного человека, который был похож не на убийцу, а на мученика. Все увидели, как к нему пробился через толпу молодой человек, как он коснулся руки, метившей в грудь князя, как Скалак наклонился к нему. Но его оттащили и увели. В черном провале дверей еще раз мелькнуло бледное окровавленное лицо Микулаша, и двери захлопнулись.
        Упав на колени, неподвижным взором смотрел Иржик на дверь, разлучившую его с отцом.
        Кто-то дотронулся до плеча юноши, но он даже не оглянулся.
        — Иржик!  — услышал он за собой негромкий, ласковый голос. Уждян поднял его, рядом с ним стояла плачущая Лидушка.
        Уждян вывел Иржика за ворота замка. Они очутились на дороге, по которой утром шла торжественная процессия. Старый драгун увел Иржика в лесок, Иржик упал на мох и закрыл лицо руками. Нахмурившись, стоял возле него Балтазар, Лидушка глядела на своего милого глазами, полными слез.
        Балтазар уговаривал Иржика пойти с ним домой, но тот ничего не слышал. Вдруг он встал и погрозил рукой в сторону старой башни. Лицо юноши было бледно, глаза горели страшным огнем, и не успел Балтазар опомниться, как он исчез. Уждян бросился было за Иржиком, звал его, но тщетно. Грустный и опечаленный, пустился он в обратный путь, рядом с ним шла подавленная Лидушка.

        Глава пятнадцатая
        СУД

        Роковой день кончился, наступила ночь. У западных ворот Находского замка, где находилась тюрьма с маленькими оконцами, обращенными на поросший травой ров, под самой стеной сидел Иржик. Уныло опустив голову, он опирался рукой о землю. Ночь была ясная, тихая, над лесом блестел яркий месяц, в темной синеве сверкали звезды.
        Тишину летней ночи нарушали звуки менуэта, доносившиеся из замка. Иржик был точно в бреду. Он не отрываясь смотрел вверх на решетчатое окно, но видел только черную решетку, освещенную неровным лунным светом.
        — Отец! Отец!  — взывал он время от времени приглушенным голосом, стараясь, чтобы его не услышал стражник, шаги которого раздавались за стеной. Но ответа не было. Только мелодия менуэта доносилась из замка. Господа танцуют, веселятся и пьют за здоровье светлейшего князя, избежавшего смертельной опасности.
        Иржик посмотрел на звездное небо. В это мгновение в нем зародилась мысль, сжимавшая и сердце Микулаша, когда он был вынужден бежать из своего дома. «О, если бы еще раз увидеть отца,  — думал юноша.  — Что с ним будет? К чему его присудят?» Он слышал от людей, что отца ожидает смерть. Князь по-разбойничьи покушался на Марию, и она умерла; но если бы отец вздумал жаловаться, за одно это он был бы наказан. И теперь Микулаш решил сам наказать оскорбителя за все свои обиды, за обиды всего бедного люда. Говорят, что за это его ожидает смерть.
        «Помни»,  — сказал отец. Теперь Иржик понял его. «О да, он будет помнить, будут помнить и другие». Иржик поднял голову, лицо его было бледно, только глаза лихорадочно блестели. Он поглядел на ясное звездное небо. Нет справедливости! Нет правды, но придет справедливая месть! Из замка все еще доносилась веселая музыка, звучали фанфары.
        Играйте, танцуйте! Вот он, подобно жалкому червю, корчится здесь во рву под стеной, его измученный отец упрятан за эту решетку. Иржику мерещится бледное лицо, разбитое в кровь господскими холопами. Он сжал кулаки. Его отца будут судить и осудят! Юноша закрыл лицо руками и упал на влажную траву.
        Всю ночь Иржик не сомкнул глаз; в такие минуты рождаются грозные мысли.
        На другой день Микулаша привели в канцелярию. Здесь был составлен обширный протокол. В нем на основании ложных показаний камердинера, который был главным свидетелем, упомянули и о прежнем бунтарстве Микулаша. Микулаш отвечал кратко и спокойно. Он признал, что хотел убить князя. Его связали, посадили на телегу и в сопровождении камердинера повезли в Градец на Лабе в окружной суд. Подлый слуга жестоко мстил крестьянину.
        На дороге за Находом вдруг появился бедно одетый паренек.
        — Иржик!  — закричал растроганным голосом Микулаш. Сын пошел следом за повозкой. Камердинер приказал остановиться.
        — Этот птенец из того же чертова гнезда. Стой, парень! Связать его и на воз!
        Видя, что справедливости нигде не добьешься, Микулаш в отчаянии решил мстить, не останавливаясь ни перед чем. Для осуществления своего замысла он и проник в зал, но там удобного случая не представилось. Давка у часовни была ему на руку. Возможно, что здесь он выполнил бы свой план и потом сумел бы скрыться, воспользовавшись суматохой и толчеей. Но все испортили кошачьи глаза камердинера. В решающий момент он бросился на Скалака и схватил его за руку. Все было кончено. Теперь его везут в окружной суд. Микулаш знал, что его ожидает.
        В Градце отца разлучили с сыном. Микулаш Скалак был спокоен. Казалось, им овладела апатия, и теперь ему все стало безразлично.
        Себя он считал уже мертвым. Его волновала только мысль о сыне. Допрос был недолгим. Микулаш ни от чего не отпирался. Он только решительно отрицал причастность своего сына к этому делу. В этом вскоре убедились и сами судьи.
        Наконец, огласили приговор. В нем подробно отмечалось, что Микулаш Скалак уже и раньше покушался на своего господина. Это отягощало его вину. Он был признан виновным по многим статьям, особенно по статье 73-й, и по совокупности присужден к смертной казни через повешение.
        Выслушав приговор, Микулаш едва заметно вздрогнул. Иржик смертельно побледнел и упал на скамью. Отца увели в тюрьму, а сына отпустили на свободу. Он не хотел уходить и просил, чтобы его не разлучали с отцом. Но его вывели.
        Мрачно было теперь и в усадьбе «На скале». До горной деревушки уже донеслась весть о том, что Микулаша Скалака за мятеж и покушение на князя приговорили к смерти.
        — Зачем только помешал я Микулашу прикончить тогда этого княжеского холопа,  — сказал с горьким раскаянием Балтазар Уждян и хлопнул себя по лбу. Лидушка плакала горькими слезами. Балтазар разузнал, когда состоится казнь. Накануне этого дня он взял палку, завязал в узелок краюху хлеба и собрался в Градец. Лидушка одобряла его намерение, но Бартонева всячески старалась удержать хозяина.
        — Бабьи глупости! Я пойду. Нельзя же оставить парня! Да еще теперь, когда он, бедняга, наверняка там один, словно деревце в поле.  — И Балтазар ушел.
        Все это время Иржик не отходил от здания суда. Он просиживал на ступеньках долгие, томительные часы под палящим солнцем. Исхудавший, бедно одетый деревенский паренек, которого видели на суде и знали, кто он, привлекал всеобщее внимание: у многих его сыновняя преданность возбуждала сочувствие. В конце концов даже чиновники сжалились над ним и разрешали ему каждый день короткое свидание с отцом, осужденным на смерть. Это были печальные и страшные минуты, и все же обоим они приносили утешение, это были последние минуты, которые они проводили вместе в этой мрачной тюрьме.
        Тяжелой была судьба внешне спокойного Микулаша: семья его погибла, все стремления были разбиты, и ему пришлось уйти из мира, не отомстив злодею и потеряв надежду увидеть его павшим от руки мстителя. Сознание этого отравляло ему последние часы.
        Но вдруг среди мрака мелькнул светлый луч — этим лучом явился план, придуманный Иржиком. Когда он шепотом поведал о нем отцу, мрачное лицо Скалака прояснилось.
        Из столицы пришло утверждение приговора, был назначен день казни.
        Наступило роковое утро. У тюрьмы собрались все горожане и много окрестных жителей, которые пришли посмотреть на страшное зрелище. Судейский чиновник вышел на площадь и обратился к собравшимся:
        — Если во время экзекуции произойдет какая-либо заминка, например оборвется веревка или случится что-либо подобное, то никто под страхом смерти не имеет права покушаться на палача или его помощников, на чиновников и на стражу и тем более на осужденного, а также совершать какие-либо иные нарушения порядка.
        Тогда в народе считали, что если во время казни оборвется веревка или какая-нибудь женщина выразит желание взять осужденного в мужья, то его должны отпустить.
        Балтазар Уждян пробрался к самым воротам суда.
        — Микулаш!  — окликнул он осужденного, когда того вывели. Скалак остановился и подал руку глубоко опечаленному. Он был растроган этим проявлением дружбы. Все знакомые от него отвернулись, только один Балтазар пришел сюда с далеких гор.
        — Об Иржике не беспокойся, Микулаш!  — быстро сказал старый драгун.
        Ответом ему был взгляд, полный благодарности. Осужденного уже посадили в двуколку, и к нему сел священник, безуспешно пытавшийся наставить на путь истинный «закоренелого» еретика. Вера «Братьев», которую Микулаш хранил, придавала ему силы. Не слушая увещеваний, он молился богу, часто поглядывая на сына, который вместе с Балтазаром шел неподалеку от телеги.
        Выехали за город к месту казни. Из города доносились тоскливые звуки колокола. Микулаш посмотрел на возвышение, где сидели судьи, увидел около них княжеского камердинера и, сжав кулаки, невольно рванулся к нему.
        — Вот этот человек и его господин свели в могилу мою сестру, моего отца и все еще продолжают убивать…
        Но тут же по команде забили барабаны и заглушили последние слова Микулаша Скалака, который, стоя на эшафоте, повернулся к камердинеру и указывал на него рукой. Глаза осужденного сверкали, над его бледным лбом развевались седые волосы. Княжеский холоп покраснел и спрятался за спины судей.
        Иржик, сжав руки, смотрел на отца, а затем, отвернувшись, спрятал голову на груди старого драгуна. Балтазар увел несчастного юношу. Гремели барабаны, слышался похоронный звон… Сердце Микулаша Скалака навсегда перестало биться.
        Войска отвели, судьи и зрители разошлись, страшное место опустело.
        Солнце зашло. Наступил тихий летний вечер. На виселице, возле которой ходил часовой, качалось тело Микулаша — человека из «мятежного» рода. Последний потомок этого рода сидел поодаль. Тщетно Балтазар Уждян упрашивал Иржика пойти домой. Сын хотел присутствовать при погребении отца. Он обещал, что сам придет в усадьбу.
        На третий день под вечер палач снял тело казненного. Недалеко в тенистом лесу была вырыта могила. Там похоронил своего несчастного отца последний Скалак.
        Настала ночь. Мерцали звезды. Лес тихо шумел…

        Книга третья
        БУРЯ

        Глава первая
        НА ЗАКАТЕ ДНЯ

        Лидушка каждую минуту выбегала за ворота поглядеть на дорогу. Сегодня должен был вернуться «дядюшка». Солнце уже зашло за темный лес, а Балтазар все не шел. Девушка была полна тревоги и беспокойства; она надеялась, что вместе с «дядюшкой» придет и Иржик, но и «дядя», который мог бы обо всем рассказать, до сих пор не возвращался. Лидушка легла, хотя спать ей вовсе не хотелось.
        Поздно ночью в ворота раздался стук, и не успели проснуться Ванек и бабушка, как Лидушка была на дворе.
        — Кто там?
        — Это я!  — послышался голос Балтазара.
        Балтазар был один. Ванек и Бартонева, которые уже успели встать и ждали хозяина, приготовили ему поесть. По лицам близких Балтазар видел, как не терпится им расспросить обо всем, что произошло. При свете лучины Балтазар коротко все рассказал. Бартонева и Лидушка плакали, Ванек сидел молча, опустив голову.
        — А как тот парень?  — спросил, наконец, Ванек.
        — Он остался там, чтобы похоронить отца.
        Долго сидели за разговором, всем было грустно, особенно Лидушке. Она всю ночь глаз не сомкнула.
        Прошел день, второй, третий, а Иржик все не приходил. Миновала неделя, за ней вторая, а о сыне несчастного Микулаша не было никаких вестей. Салакварда расспрашивал о нем людей, но никто ничего не знал. Все жалели Скалаков, особенно несчастного отца.
        «Я хотел освободить вас!» — эти слова, с которыми Микулаш обратился к народу во дворе замка, передавались из деревни в деревню, их толковали на все лады. Наконец, все сошлись на том, что Скалак стал жертвой, что он желал народу добра. Теперь люди, наконец, поняли все, о чем говорил им Микулаш во время своих скитаний. Да, он был прав. И многие задумывались над советами, которые в свое время давал им Микулаш Скалак. А теперь они узнали еще и о том, с каким мужеством он встретил смерть, какие слова произнес он с эшафота, обращаясь к панам и камердинеру. Балтазар поведал об этом в селе, и рассказ его молнией облетел окрестные деревни. Куда бы ни приходил старый драгун, он всюду должен был рассказывать о казни и делал это без особых упрашиваний, вставляя по временам крепкое словцо. Уждян всегда отводил душу такими драгунскими словечками. Многие крепостные покачивали головами, слушая Балтазара.
        — Если бы каждый из нас был таким, как Микулаш Скалак, всем бы жилось иначе! Ну и собака этот камердинер! Он всему виной!
        Ненависть к камердинеру усилилась еще больше, когда крестьяне узнали, что в награду за спасение князя его назначили экономом Плговского поместья и что управляющий выдал за него дочь, отпраздновав свадьбу с большой пышностью.
        По всему Находскому краю говорили, что Рыхетский из Ртыни, который умел разговаривать с господами, добивался аудиенции у королевского камергера, прибывшего из Вены, с тем чтобы попросить его замолвить слово перед императрицей, рассказать ей о страданиях народа. Рыхетский составил трогательное прошение, но все было напрасно,  — его не приняли. Этого не хотел молодой князь.
        Необычно отнеслись к новому властителю жители его владений:
        — Ну и правитель, сохрани нас бог! Здорово начал, а каково нам придется, видно уж из того, что он не допустил Рыхетского ни к пану придворному, ни к себе.
        — Как возьмутся они за нас оба, князь да этот мерзавец новый эконом. Помилуй бог! Хватит теперь работы мушкетерам — кнут, розги да аресты! Вот уж поживут они в полное удовольствие!
        Такие разговоры ходили тогда в народе.
        Молодой князь Пикколомини не допустил к себе Рыхетского. Он был полон злобы на крестьян, один из которых дерзнул поднять на него руку.
        — Еще осмеливаетесь обращаться ко мне!  — крикнул сердито князь, когда Нывлт смиренно попросил выслушать его. Юной княгине не пришлось долго уговаривать своего супруга покинуть мрачный замок, где жизнь его была в опасности. Быстрее обычного он собрался к отъезду в Вену.
        Едва настала осень, как князь и княгиня с многочисленной челядью выехали в дормезах из Находского замка. В пути Пикколомини мог легко убедиться в страшной нужде крепостных. У дороги лежали истощенные, умирающие с голоду люди, их стоны доносились до роскошной кареты, но князь был глух к страданиям народа.
        В отсутствие князя управители его поместий обладали большими правами и использовали их в своих интересах. Страшный голод распространялся все больше и больше, охватывая деревню за деревней, а следом за ним шли повальные болезни. По всему горному краю раздавались стоны голодных и хрипы умирающих.
        Наступила зима, мрачное, суровое время, особенно для жителей деревушек и одиноких хижин в горах Находского края. Многие из бедняков вспоминали покойного Микулаша Скалака и его слова.
        В усадьбе «На скале» тоже было печально. Старый Салакварда часто задумывался и уже не спорил с Ванеком о преимуществах кавалерии. Нередко, стоя возле понурой Медушки, он вздыхал и говорил: «О золотые конские ноги! Медушка, а ведь в армии было лучше!» — и старый драгун гладил верного коня.

        Глава вторая
        БАЛТАЗАР ДОЛЖЕН ОТБЫВАТЬ БАРЩИНУ

        Снег стаял. В округе носились разные слухи о помощи, но она не приходила. Бедствиям не было видно конца.
        Небо прояснилось, в чистом воздухе опять запели жаворонки, деревья и кусты вокруг усадьбы «На скале» и на откосе под ольшаником оделись в новые зеленые одежды. Только в сердце Лидушки не было весны. Девушка не пела, как бывало, веселой песенки у обрыва над рекой. Когда она впервые сошла по тропинке вниз к одинокой хижине, то чуть не расплакалась. Здесь, счастливая, она сидела когда-то, напевая, прислушиваясь к шуму деревьев, к звукам цимбал, струны которых перебирал ветер. Появился Иржик, и все изменилось. В течение зимы Лидушка не слышала о нем, теперь настала весна, ласточки уже вили гнезда под крышей хижины, а Иржик все еще не появлялся; он обещал прийти и не пришел; не случилось ли с ним чего-нибудь? На душе у девушки стало совсем тяжело, и она скоро убежала домой. У ворот стоял Балтазар и смотрел вслед удалявшемуся панскому мушкетеру.
        — Чего они еще хотят? Ясно — добра от них не жди,  — ворчал драгун.
        И он оказался прав. На другой день, выйдя в полдень из канцелярии управляющего, Уждян схватил свою палку, которую оставил у двери, и судорожно сжал ее. Лицо и шея старого драгуна побагровели от гнева, глаза сверкали. В конце коридора он остановился и, обернувшись, грозно посмотрел в сторону канцелярии. Надвинув шапку на седую голову, он быстро стал спускаться по лестнице.
        — Эй, кум Салакварда! Куда так спешите? Балтазар увидел Рыхетского и остановился.
        — Бегу отсюда, чтобы как-нибудь ненароком не плюнуть им в лицо,  — и он показал на канцелярию.
        — Тише, не так громко, кум, здесь и у стен есть уши. Я хотел бы поговорить с вами. Подождете меня, пока я схожу к управляющему?
        — Подожду!  — И пока ртынский староста находился в канцелярии, Балтазар ходил по двору, мрачно поглядывая на грозный Находский замок и красивые ворота, выстроенные еще Октавием Пикколомини.
        Прошло немало времени, прежде чем Рыхетский вернулся.
        — Ну, что у вас случилось?
        — Пойдемте отсюда. Здесь, в панском гнезде, меня все гнетет. Расскажу, когда выйдем в поле.
        И когда замок остался позади, старый драгун, вновь разгорячась и размахивая руками, стал рассказывать:
        — Пан управляющий велел мне сегодня явиться в канцелярию. Я пришел вовремя, но прождал не менее часа, прежде чем он соизволил позвать меня к себе. С ним был также писарь, знаете, такой худой, косоглазый. «Ты — Балтазар Уждян?» — начал писарь. «Я, милостивый пан».  — «Это тебе в 1763 году наш светлейший князь из милости дал усадьбу „На скале“?» Я молчал. Это «из милости» разозлило меня. Видите ли, из милости! Тогда этот гнусавый щелкопер повысил голос и спрашивает: «Тебе дали?» Я кивнул головой. «Ты что ж, пентюх деревенский, говорить не умеешь?» — набросился он на меня. А пан управляющий видит, что писарь сердится, и сам взбеленился. «Ах ты негодяй!» — обрушился он на меня,  — у него ведь других слов нет. Это мне-то, старому драгуну! Черт возьми, до чего я разозлился!  — и гвардеец сплюнул.
        — Дальше, дальше, кум!  — торопил его Рыхетский.
        — Короче, этот писака объявил мне от имени пана управляющего, что я… что я должен отбывать барщину.  — Балтазар замолчал. Рыхетский вопросительно посмотрел на него.  — Знаете, кум,  — продолжал Балтазар,  — когда мне давали эту усадьбу, то на десять лет освободили от барщины и прочих повинностей, кроме контрибуции. А теперь они крадут у меня два года, и я должен начать отрабатывать в самое тя-_ желое время, когда я и так кругом задолжал.
        — А что вы им ответили?
        — Я ответил, что так поступать не годится, пусть пан управляющий соизволит вспомнить, что он обещал мне льготы до тысяча семьсот семьдесят четвертого года, а сейчас еще только тысяча семьсот семьдесят второй год. Тут на меня напустился писарь. Покажи, мол, нам, где это записано черным по белому, и в конце концов заявил, что так угодно князю. Я ответил, что хотя это было и устное распоряжение, но я на него полагался, а он опять на меня накинулся: «Ах ты старая шельма, мошенник!» Черт побери! Меня взорвало, я возьми и скажи: «Вижу, вы и с письменным обязательством не посчитались бы». Посмотрели бы вы, что тут поднялось: канцелярист грозился позвать стражника, управляющий кричал: «Негодяй!»
        Затем мне указали на дверь. И вот завтра я должен явиться на плговский двор.  — Старый гвардеец тяжело вздохнул.
        — Жаль мне вас, кум, право, но помочь тут ничем нельзя. Разве их уломаешь? Впрочем, послушайте, теперь и вас это коснулось, видите, всюду нужда, голод, дороговизна и болезни, людей умирает втрое больше, чем обычно, а тут еще эта барщина. С господами все равно не договориться. У меня есть кое-что на уме, хочу посоветоваться с разумными соседями. С некоторыми я уже говорил, и они обещали прийти — из Батневице, из Слатины, из Червеной Гуры, из Жернова, из Студийце, из Славикова. Приходите и вы со старостой, в воскресенье ко мне на рыхту, потолкуем. Господа не помогают и не помогут. Надо самим себе помочь.
        — А что вы надумали?
        — Подождите немного.
        — Самое лучшее было бы двинуться на них.  — Старый драгун повернулся к замку и угрожающе поднял кулак.
        — Это мы всегда успеем. Не следует действовать опрометчиво. Стало быть, придете?
        — Да, и старосту с собой приведу.
        Они шли вместе до перекрестка и здесь, пожав друг другу руки, разошлись. Каждый пошел к своей деревне.
        Необычные мысли бродили в седой голове старого драгуна. Еще будучи солдатом, Балтазар задумывался об отношениях между крепостными и господами, но в то время он находился во власти многих предрассудков; теперь, став крестьянином, он узнал нужду народа и несправедливость господ, которых возненавидел уже тогда, когда они стали преследовать Скалаков. Сегодня Балтазар утратил последние остатки уважения и почтения к господам. Вот как они держат свое слово! Почему они так поступили с ним? Теперь бы он не остановил Микулаша, как тогда в зимний вечер «На скале», когда он был Салаквардой.
        Придя домой, Балтазар был необычайно мрачен.
        — Этим дело не кончится, они еще с чем-нибудь ко мне привяжутся,  — ворчал он.  — Но пусть только попробуют,  — добавил грозно старый драгун.
        На другой день спозаранку, когда Ванек запрягал лошадей, чтобы ехать на барщину, Балтазар сидел у стола, подперев седую голову мозолистой ладонью. Ванек выехал неторопливо и был так печален, что даже кнутом не щелкнул.

        Глава третья
        РЫХТА

        В деревне Ртыни неподалеку от церквушки находилась большая крестьянская усадьба, известная в окрестности под названием «рыхта». Это было свободное хозяйство; его владелец не отбывал барщины и пользовался льготами и привилегиями, подтвержденными еще при короле Иржи Подебрадском. Старосты, жившие здесь из рода в род, могли торговать хмельным, имея право три раза в год варить его дома. В день святого Яна и в престольные праздники они могли покупать пиво, где хотели, а во всякое другое время — только в упицкой пивоварне.
        В те времена это был большой деревянный дом, обращенный фасадом к дороге, спускавшейся лентой с вершины в деревню. На доме была крутая соломенная крыша с двумя щитами в виде буквы «М», между щипцов для стока воды был проложен желоб. На дощечке, прикрепленной поперек острого угла крыши, большими буквами было написано имя строителя дома, а ниже — стишок религиозного содержания. Вокруг большого двора с хозяйственными постройками шумели раскидистые липы, над ними поднимались крыши старого здания. Напротив, на пригорке, виднелась маленькая церковь, а рядом высилась старая деревянная колокольня на круглом каменном фундаменте.
        Рыхта была памятью о прежних вольностях. Здесь с давних времен жили Нывлты — Рыхетские. Теперь здесь хозяйничал Антонин Нывлт, который старался помочь крестьянам в их грозной беде. Сам он не знал нужды и рабства. Притеснения не касались его, и все же он постоянно думал о том, как бы избавить народ от зла.
        В воскресенье, в назначенный час, в рыхту сошлись наиболее почтенные крестьяне, приглашенные сюда из ближайших деревень. Возле большой горницы со старинной утварью была маленькая комнатка; здесь и собрались гости, чтобы потолковать. Исхудавшие, морщинистые лица крестьян были мрачны. Около Рыхетского сидел Балтазар Уждян. С ним пришла и Лидушка. Драгуну хотелось хоть немного развлечь грустившую девушку. Еще до того, как началась беседа, он познакомил ее с дочерью Рыхетского, которая была немного моложе Лидушки. Прислуга и девушки пошли в церковь к обедне. Закрыв двери, крестьяне разместились в каморке, а хозяйка присела у окна в большой горнице и, читая молитву, перебирала четки. Был ясный весенний день. Шелестели липы, и порой сюда долетали глухие звуки органа. Из каморки доносились голоса. Сначала говорили Рыхетский и Уждян, затем другие. Беседа стала оживляться.
        А в это время в церкви, что на пригорке, Лидушка, преклонив колени, набожно повторяла за священником слова молитвы. Играл орган, звучало пение, а Лидушка продолжала молиться за того, кто когда-то бывал здесь со своим отцом. Служба кончилась, народ стал расходиться. Лидушка все стояла на коленях, пока ее не позвала Барушка Рыхетская. У дверей их задержали, народ столпился вокруг какого-то человека; его, правда, не было видно. Сквозь шум слышался смех и отдельные замечания прихожан. Видимо, здесь происходило что-то необычное. Наконец, девушкам удалось протиснуться вперед, и они увидели человека, который привлек всеобщее внимание. На нем была старая, во многих местах заплатанная одежда, на левом боку висела странного вида сумка. Черные кудри покрывала шапка, увешанная разноцветными лоскутами, ленточками, перьями и всякой мишурой. Услышав голос странного человека, Лидушка задрожала.
        — Юродивый! Бедняга! Он не в своем уме!  — говорили со всех сторон, но девушка могла разглядеть только спину незнакомца.
        — Вы только послушайте, послушайте!  — повторяли в толпе.  — Какие странные речи!
        — Но господа бога дома нет, забыл он вас, ха-ха, забыл, а вы его ищете. Он спрятался в березняке, а вы его все ищете. Подождите, эй ты, молодая! Будет у нас праздник, придет и пан управляющий, а с ним пан писарь. Мы их уважим, поймаем в лесу зайчика, у вас найдется пахта, приходите к нам, у нас всего вдоволь. Я прогоню голод, я живу, как в замке.
        Лидушка, трепеща, пробиралась через толпу, стараясь увидеть лицо юродивого.
        — Эй, что же вы печалитесь, гей, паны-музыканты, сыграйте нам веселую!
        Подскочив к статуе у кладбища, он схватил лежавшие там цимбалы и уселся на ступеньку.
        — Иржик!  — Лидушка побледнела и, не отрывая глаз, пристально смотрела на несчастного безумца. А Иржик, положив цимбалы на колени, ударил по струнам и запел:
        Я надеяться хочу,
        Может, что и получу.

        — А ну-ка пркинко[2 - Чешский танец.]. Пляши, народ, пляши!  — воскликнул Иржик и продолжал свою песню:
        В замке кот
        Колбаску жрет,
         А мы — ихо-хо-хо!

        В толпе кто-то зарыдал и с надрывом выкрикнул:
        — Иржик!
        Все с удивлением посмотрели на Лидушку. Она похолодела, сердце ее замерло, все ее горе вырвалось в громких рыданиях.
        Иржик, вскочив, бросился было вперед, но сразу остановился и в упор посмотрел на девушку. Его исхудавшее лицо мгновенно побледнело. Он оглядел толпу, и всех испугал его неподвижный взгляд. Медленным шагом он приблизился к плачущей девушке и протянул ей руку.
        — Утешь тебя господь бог в твоей печали! Голубка, и мне недавно пришлось хоронить.  — Он пристально посмотрел на Лидушку, которая не коснулась его протянутой руки.
        — Бедняга, он думает, что у нее кто-то умер. Он ведь видел, как казнили его отца. Нечему тут и удивляться, что парень рехнулся,  — говорили вокруг.
        — Иржик, ты меня не узнаешь?  — спросила Лидушка, стараясь не выказать своего отчаяния, и посмотрела на молодого Скалака полными слез глазами.
        — Я тоже схоронил и в могилу бросил розмарин, но никто этого не видел, даже пан; а то бы украли. В этом году начнется большое воровство, вас всех обдерут. В замке будет играть музыка, а вы станете ходить один к другому на похороны.
        В замке кот
        Колбаску жрет,
         А мы — ихо-хо-хо!

        Голос у него сорвался. Взяв цимбалы, Иржик прошел через толпу, боязливо расступившуюся перед ним, и побежал прямо к рыхте. На его шапке колыхались перья и причудливые лоскутки, а ветер развевал его кудрявые волосы.
        — Бедняга!  — говорили с состраданием люди.
        — Все это на совести панов.
        — Да и не он один.
        — Кот в замке отнял у него разум.
        — Жрет колбаску, а мы голодаем.
        — Хоть и безумные речи молвит, а все ж есть в них правда.
        — Бог ему судья.
        — А где же он до сих пор был?
        — Говорят, в березняке.
        — Пожалуй… Все бродил по краю. Со времени казни что-то его не было видно.
        — Смилуйся, господь, над нами, плохи наши дела, кума. И люди расходились, печально покачивая головами. Возле церкви все стихло, и только Лидушка, словно окаменев, продолжала неподвижно стоять. Какая встреча! Она так долго ждала Иржика, а он с горя потерял рассудок. Барушка позвала Лидушку домой, Лидушка и не помнила, как пошла; крупные слезы катились по ее лицу.
        В каморке было шумно. Разговор крестьян начался с жалоб. Каждый рассказывал о своих делах, беде, которая постигла его и всю деревню, о том, как люди умирают от болезней и голода.
        — Плохи дела, соседи. Как у тебя, так у него, как у меня, так у всех нас,  — сказал Рыхетский.  — Всюду плохо. Если так будет продолжаться, все пропадем либо пойдем на воровство и убийство. Для того мы и сошлись, чтобы посоветоваться, как избавиться от беды. Нам нужна помощь, и быстрее. Где ее взять?
        — Сами себе мы помочь не можем.
        — Может быть, господа…
        Многие вопросительно посмотрели друг на друга. Уждян усмехнулся:
        — А что, если попытаться?
        — Просил я, как вы знаете, чтоб выслушали,  — добавил Рыхетский,  — но так и не допустили меня.
        — Посоветуй, староста, как быть, ты больше нас понимаешь!
        Рыхетский высказал свое мнение:
        — Нужно немедленно раздобыть продовольствия — зерна, муки. Нужны деньги и освобождение от…
        — Барщины,  — добавили многие.
        — Все это хорошо, но пойдут ли на такое господа?
        — А разве кроме господ никого нет? А двор, а император?  — спросил Рыхетский.
        Многие от изумления раскрыли глаза.
        — Ишь куда хватил, кум!
        — Не знаю, не знаю,  — покачал головой другой.
        Как Рыхетский и ожидал, большинство неодобрительно отнеслось к его предложению, нарушавшему закон. Крепостной имел право подать жалобу только своему господину. Ответ должен был прийти в течение двух недель. Если господин отсутствовал, ответа полагалось ждать полтора месяца. Если жалоба не была удовлетворена, крестьянин мог обратиться в краевое управление, в случае отказа — в земский губерниум, и только после этого к монарху. Крестьянин, миновавший какую-либо инстанцию, чтобы скорей дойти до императора, подлежал строгому наказанию.
        «Крепостным разрешается подавать в установленном порядке жалобы, написанные грамотным человеком, причем составитель жалобы преследованиям не подвергается. Однако в случае если жалоба будет признана ложной и несправедливой, то составитель, а также те, кто подстрекал его к составлению жалобы, подлежат суровому наказанию (как телесному, так и смертной казни). Составитель жалобы должен быть в ней назван и должен поставить под ней свою подпись»,  — гласил закон того времени.
        Большинство собравшихся, опасаясь преследований и наказаний, стояло за то, чтобы обратиться за помощью к господам. Беседа становилась жаркой, высказывались самые различные мнения, но были люди, которые старались отвлечь внимание присутствующих от основной темы. Против посылки депутации ко двору в Вену особенно возражал Ржегак из Слатины. Зато старый драгун решительно поддерживал Рыхетского.
        — Попробуйте пойдите в замок, вас выгонят, словно собак, да еще засадят в холодную, как бунтовщиков. Покричите, тогда сами увидите. Жаловаться надо во дворец: императрица добрая, я это знаю еще с тех времен, когда службу нес.
        — Ну и что же,  — прервал его Ржегак,  — там тоже за ваше дело не сразу возьмутся, миллионы вам не выложат. За две недели мы не умрем… зато и отвечать не будем.
        — У вас свое хозяйство, вам не так уж плохо.
        — Что ж из того. Я-то знаю, почему вы так печетесь.
        — А почему?  — вскочил с места Салакварда. Рыхетский принялся успокаивать Уждяна и Ржегака, но поднялся такой шум и гам, что голоса Рыхетского нельзя было расслышать. Вдруг дверь каморки отворилась, и на пороге показался Иржик. Шапка, украшенная разноцветными тряпками, была сдвинута на затылок, цимбалы он прислонил к дверям. Позади Иржика стояла растерянная хозяйка, безуспешно пытавшаяся его удержать. Шум утих, и все с удивлением посмотрели на парня.
        — Что тебе тут надо?  — грубо спросил крестьянин, сидевший возле дверей.
        Иржик низко поклонился.
        — Покорно целую ручку пану управляющему.
        Кое-кто усмехнулся, другие с недоумением посмотрели на юношу. Уждян и Рыхетскии поднялись, стараясь через головы собравшихся разглядеть странного пришельца.
        — Пан управляющий, позвольте прочесть вашей милости маленькое прошеньице. Мне очень плохо живется.
        — Да он помешанный! Что за человек?
        — Господи Иисусе, ведь это Скалак!  — воскликнул старый драгун, глубоко потрясенный видом Иржика.
        Теперь крестьяне узнали Скалака, это имя было всем знакомо.
        — Сын Микулаша,  — пронеслось по комнате. Одни с жалостью, другие с любопытством глядели на Иржика, который что-то искал в кармане своей ветхой куртки. Наконец он вынул листок смятой бумаги. Балтазар, оправившись после неожиданной встречи, подошел к юноше и положил ему на плечо руку.
        — Иржик, что с тобой? Где ты был все это время? Иржик уставился на него и с усмешкой сказал:
        — Прошу покорно, я издалека, мне надо сегодня же вернуться домой. Я должен только прочитать прошение.
        Балтазар помрачнел.
        — Иржик, ты меня знаешь?  — спросил Рыхетскии.
        — Вы были в Градце, когда там звонил похоронный колокол.
        — Он все думает об отце! Вишь какое дело.
        — Ну, прочитай, прочитай прошение.
        Иржик улыбнулся. Эта улыбка огорчила Уждяна. Скалак начал читать:
        — «Высокородный, глубокоуважаемый господин управляющий Находского поместья!
        Простите милостиво, что мы осмеливаемся своим недостойным прошением обеспокоить вас. Именем господа нашего покорнейше просим вас оказать нам помощь».
        Дальше излагалась просьба двух несчастных крестьянских семей, которые терпели страшную нужду и голод и, будучи не в силах нести повинности, просили, чтобы управляющий соизволил отдать их хозяйства кому-либо другому, так как они все равно должны их оставить.
        «Об этом покорнейше просим вас, в надежде, что вы будете столь милостивы и окажете нам эту помощь. Мы обязуемся как за себя, так и за своих жен и детей денно и нощно просить в своих скромных молитвах, чтобы всемогущий даровал вам здравие и всяческое благополучие, чтобы вы и весь род ваш долго правили нами и чтобы господь после этой жизни даровал вам жизнь вечную».
        — Это прошение я знаю,  — сказал Митиска из Липого.  — Написали его по просьбе крестьян нашей деревни, Матены и Гаека.
        — А они его подали?  — спросил Рыхетский.
        — Конечно, но им не повезло, Матена до сих пор сидит. Видно, он наговорил что-то в канцелярии, а тут еще…
        — Слышите, соседи, как обернулось дело! Ну что ж, просите, вымаливайте, пишите челобитные вроде этой, а добьетесь ли чего?  — говорил Рыхетский.
        Иржик с прошением в руке молча стоял у двери, потупив глаза. Все, кроме Уждяна, забыли про него.
        — Вы все еще хотите идти в замок? Что до меня, я и шагу туда не сделаю. Я уверен, что пользы от этого не будет.
        Сторонников Рыхетского становилось все больше; те, кто колебался, тоже примкнули к большинству, и в конце концов Ржегаку пришлось только рукой махнуть и сердито проворчать:
        — Видно, придется и мне согласиться.
        — А кто пойдет в Вену?
        — Рыхетский!  — закричали все.
        — Я пойду, соседи, но не один, нужно еще хотя бы двух человек.
        — Салакварду, он дело знает.
        Балтазар только молча кивнул головой. Присутствующие начали обсуждать, кто пойдет третьим. Иржик, стоявший все это время с опущенной головой, бросил пугливый взгляд на собравшихся. Наконец, решили, что третьим пойдет Бартонь из Слатины. Ржегак не принимал участия в избрании депутатов.
        — Соседи, мы должны изложить все императору в письменном виде,  — сказал Рыхетский,  — нужно составить прошение. Кто его напишет?
        — Ты! Ты! Вы!  — раздавались голоса.
        — Императору!  — воскликнул вдруг Иржик Скалак.  — Но я уже давно не был дома. Передайте ему, пожалуйста, от меня поклон и скажите, что я чувствую себя хорошо. Я куплю Градец и пошлю ему гостинец — вот! Ха-ха-ха!  — И он вытащил из кармана какой-то черный ломоть. Это был так называемый хлеб, испеченный из опилок, коры и отрубей.
        — Вот наше прошение!  — воскликнул старый драгун, схватив хлеб и подняв его над головой.  — Вот что мы подадим императору, пусть он сам убедится.
        Гул одобрений покрыл его слова. Все охотно согласились подать этот хлеб вместо челобитной. Собравшиеся повернулись к Иржику, на которого пристально смотрел Рыхет-/ ский.
        На губах молодого Скалака мелькнула еле заметная улыбка, он быстро и монотонно заговорил:
        — Князь хочет Марию, но я еще должен Градец купить, и Прагу, и Вену, потом я переложу печь и брошу в нее княжьего дружка-камердинера, и пусть он поет свадебную.  — И Иржик тихо запел:
        Где ты, голубка, летала, летала,
        Где ты под дождик попала, попала!

        Все умолкли. Балтазар хотел было покрутить ус, который давно сбрил, но только вздохнул.
        В большой комнате раздался плач. У печки на лавке сидела Лидушка, уткнув лицо в ладони. Иржик вздрогнул.
        — Иржик, пойдешь со мной?  — спросил Уждян.
        — Проповедь-то кончилась. Вы что ж, не видите?  — вдруг выкрикнул Скалак и указал пальцем на улицу.  — Ха-ха. Падайте ниц, глупцы! Чего стоите? Вот он, вот он!  — И, схватив цимбалы, Иржик выбежал из дома, не слыша голоса звавшей его Лидушки.
        На дороге показалась карета, запряженная двумя вороными. В ней сидел бывший камердинер, а ныне эконом Плговского поместья со своею супругой, за ним верхом на коне ехал писарь. Крестьяне видели, как Иржик выбежал на дорогу, ударил по струнам, запел что-то и скрылся, помчавшись вслед за каретой.

        Глава четвертая
        КРЕСТЬЯНСКИЙ «ОТЧЕ НАШ»

        Предложение Рыхетского было принято. Через несколько дней депутация должна была отправиться в Вену к императрице с просьбой оказать немедленную помощь голодающим и уменьшить барщину.
        Порешив на этом, крестьяне подбежали к окнам и стали смотреть вслед убегавшему Иржику. Когда он исчез из виду, все перешли в большую комнату, говоря о несчастном парне, жалея его и всю семью Скалаков, обиженную судьбой. Многие удивлялись внезапному появлению Иржика, о котором со времени казни Микулаша Скалака не было ни слуху ни духу.
        — Он был на могиле отца.
        — А может, бродил по лесам.
        К вечеру крестьяне разошлись. Балтазар уходил последним. Он с жалостью смотрел на Лидушку,  — глаза ее покраснели от слез, она молча собиралась в дорогу. Старому драгуну, хотя и мало искушенному в сердечных делах, все стало ясно. «Так вот почему она была такой задумчивой!  — подумал он.  — Бедняжка! Я привел ее сюда, чтобы развлечь, и вот тебе на!.. Она ведь его любит, а он свихнулся». Морщинистое лицо Уждяна омрачилось.
        Рыхетский позвал его в каморку.
        — Кум Уждян, что вы думаете о Скалаке?  — тихо спросил он.
        Балтазар печально посмотрел на него.
        — Что же я могу думать? Бедняга он…
        — А вы думаете, что он на самом деле сумасшедший?
        — А вы?..
        — Подождите, вот вернемся из Вены, тогда, может, и больше вам скажу, а пока молчите. Через три дня приходите снова ко мне.  — И мужественный староста пожал сильную руку старого драгуна.
        Уждян и Лидушка молча возвращались домой. Наступили тихие весенние сумерки, по лощинам тянулась белая мгла. В небесной вышине зажглась одинокая ясная звездочка. Лидушка неожиданно остановилась, глядя на лес, черневший у подножья склона. На опушке леса она увидела темную фигуру, и сердце ее забилось: «Это он!»
        Из леса повеял ветерок и разнес по тихим холмам звуки цимбал, мужской голос пел:
        О боже, бесконечна…

        Балтазар прислушался. Лидушка, горько заплакав, упала ему на грудь.
        — Иржик! Иржик!  — звал Уждян.
        Но темная фигура исчезла в сумраке леса.
        — Успокойся, голубка!  — утешал драгун девушку, гладя ее по голове.  — Видишь, он поет сейчас в полном разуме, со временем это пройдет.
        Они пошли дальше. Лидушка перестала плакать, но часто оглядывалась на лес. Ведь Иржик пел такую знакомую и прекрасную песню, «а сам, верно, не понимает, что поет… как-никак — помешанный»,  — и девушка вздрогнула.
        В ту ночь она не сомкнула глаз.
        Через три дня Балтазар собрался в Вену. Он завернул в узелок немного съестного и спрятал несколько монет в карман длинного камзола голубого сукна с вышитыми на нем красными цветами. На камзоле и на длинном парадном кафтане было нашито много больших медных пуговиц. Оставив Ванека за хозяина, Балтазар простился со своими. Расставаясь с Лидушкой, он утешал ее, как мог.
        Мрачно стало «На скале». Лидушка совсем перестала петь. Не зная причины ее тоски, бабушка тщетно пыталась развеселить внучку, которая внимательно прислушивалась к вестям и рассказам всех нищих и бродяг. Говорили, что Иржик Скалак ходит от деревни к деревне, играет на цимбалах и поет странные песни, что он ругает господ и подстрекает народ против них. Однажды она услышала, что плговский эконом велел схватить его и отвести в замок. Девушка совсем загрустила. «Ведь он безумный, а они собираются пытать его за бессмысленные речи».
        Вот как Иржик попал в замок. На полях, принадлежавших Плговскому поместью, работали крестьяне из окрестных сел. Участок бьш большой, работников много. Мушкетер с кнутом в руке присматривал за ними. Было раннее утро. Эконом еще не приезжал. У мушкетера было много хлопот с крепостными.
        — Лодыри несусветные!  — ругал он их без конца.  — На своем бы поле до седьмого пота работали, а тут… Эй ты, чего глазеешь, ротозей этакий!  — И кнут со свистом опустился на худую спину подростка, который на минуту оторвался от работы.
        Пока мушкетер свирепствовал на одном конце поля, крестьяне на другом работали с прохладцей. Случилось так, что мимо проходил Иржик. Его здесь знали, знали и про его судьбу.
        — Далеко идешь, Иржик?  — окликнул его кто-то.
        — Хотите, сыграю?  — вместо ответа спросил Скалак.
        Не дожидаясь согласия, он уселся на меже, положил цимбалы и ударил по звонким струнам. Крестьяне только делали вид, что работают, а сами внимательно слушали. В ясном весеннем воздухе раздался звучный голос Иржика:
        Отче наш!  Посмотри, как мы страдаем
        В тисках жестоких тиранов,
        Отче наш!

        Люди перестали работать. Иржик пел о том, что было у каждого на сердце.
        Со слезами тебя ожидаем, О помощи умоляем; Силы больше нет страдать, Ведь у нас хотят забрать Хлеб наш насущный!
        — Хлеб наш насущный!  — повторил Иржик, глядя на своих слушателей, и закончил печальным аккордом.
        Некоторые из крепостных поглядывали на мушкетера, большая часть слушала, иные вздыхали, другие сокрушенно кивали головами.
        — Я знаю эту песню, знаю!  — воскликнул седой крестьянин.  — Это «Отче наш», только на крестьянский лад, я слыхал ее от деда, уже и тогда им не сладко жилось. Но парень не по порядку поет песню.
        Вновь зазвучали струны.
        И дня подождать не хотят,
        Все время кнутом нам грозят,
        Даждь нам днесь!
        И тщетно взываем мы к ним,
        Пожалей нас, не бей, господин,
        И отпусти нам!
        Мужик, не дай себя терзать,
        Не дай семь шкур с себя спускать,
        Отбей ты косу, цеп возьми,
        Всех панских прихвостней гони!

        — Таких слов в песне не было!  — сказал седой крестьянин.  — И откуда он взял их, безумный. Это…
        Но он не успел договорить. По меже с другого конца большого поля к ним спешил мушкетер.
        — Стервятник летит! Спасайся, Иржик, беги! Беги! Изобьет он тебя!  — кричали со всех сторон крепостные. Иржик поднялся, но не побежал.
        — Работать, эй вы, ротозеи, лентяи, хамы — работать! А ты…  — И мушкетер напустился на Иржика. Тот вздрогнул, глаза его загорелись, но тотчас же глупая улыбка показалась на его лице.  — Что ты тут пел? Вот я тебе задам! Еще смеяться?!  — и кнут опустился на Иржика. Но Иржик отбросил цимбалы и, как кошка, бросился на стражника. Он сбил его с ног, выхватил у него кнут, и удары дождем посыпались на спину взбешенного мушкетера.
        Все это произошло в одно мгновенье. Крепостные не спешили прийти на помощь надсмотрщику. «Пусть всыплет ему как следует»,  — желал в душе каждый из них, и, пересмеиваясь, они спокойно смотрели на разыгравшуюся сцену. Мушкетер безуспешно пытался освободиться, напрасно ругался и звал на помощь людей, требуя, чтобы они схватили этого негодяя; никто и пальцем не шевельнул. «Пусть на себе испытает, а то привык раздавать удары направо-налево».
        Вдруг под горой раздался топот, и вскоре показался всадник. Это был плговский эконом, бывший княжеский камердинер. В это время Иржик бросил свое дело и оглянулся: прямо над собой он увидел мрачное лицо княжеского камердинера. Взоры их встретились. Мушкетер вскочил на ноги и в нескольких словах рассказал, как все произошло. Не слезая с коня, эконом излил на крестьян поток ругательств и проклятий.
        — Связать и в тюрьму! В холодной живо присмиреет.
        — Да он не в своем уме,  — отважился заметить старый крестьянин.
        — А, не в своем уме! Но мы знаем, что у этого негодяя на уме, он здорово умеет притворяться! Марш в замок!
        Мушкетер подступил к Иржику, а тут появился и кладовщик из поместья. Схватив парня, они повели его в замок. Люди с сочувствием глядели вслед удалявшемуся певцу.
        Вечером, когда крепостные расходились, многие просили старого крестьянина прочитать им крестьянский «Отче наш».
        — Вот это песня так песня. В ней все есть.
        — А как он пел…
        — О цепах, говорят, он от себя добавил.
        — Вот так безумный!
        — А говорил-то правду.
        — Конечно, да как быть? Помощи ждать неоткуда.
        — Видно, здорово ему насолил.
        — Жаль, что эконом так скоро приехал!
        — Хорошо, если бы и тому наподдал.
        — Да, прежний был негодяем, а этот и вовсе злодей.
        — Хуже, чем злодей… Так говорил народ.
        Слух о происшествии разнесся по всей округе. Иржика всюду считали героем. Избив мушкетера, он сделал то, чего хотели все. Вот почему так много говорили о случившемся.
        — Всем бы следовало так поступать.
        — Да ведь не все помешанные!
        — На этот раз он поступил разумно.
        — В замке не верят, что он сумасшедший.
        — Да, то, что он сделал, вполне разумно. Бедняга! Иржик завоевал всеобщую симпатию.
        Молодого Скалака посадили в холодную, а потом привели в канцелярию, где учинили дознание. Несмотря на каверзные вопросы, от него ничего так и не могли добиться. Снова его бросили в кутузку и решили прибегнуть к пыткам. Много пришлось претерпеть Иржику: три дня его морили голодом, пытали, но он только молчал да усмехался. По временам он все же произносил какие-то странные слова или напевал что-то непонятное.
        — Что с ним делать?  — спрашивал главного управляющего плговский эконом.
        — Отпустить. Не думаю, чтобы он мог так притворяться. У него, видно, не все дома.
        — Он хитрец. А не посоветоваться ли нам с доктором?
        Вызвали ученого доктора Силезиуса. Он нацепил на красный нос очки и приступил к осмотру. Беспрестанно мотая головой, так что косичка его парика подпрыгивала, доктор пробормотал ученые латинские фразы: «Homo peysanus, sed non ГипЬипйиз, то есть тихое помешательство, non репсШозш»[3 - Неопасно (лат.).] — и важно поглядел на одобрительно кивнувшего головой управляющего и на молчавшего эконома.
        Иржика отпустили. Ему отдали его любимые цимбалы, и он, не медля, ушел из Находского замка. Но как измучили молодого Скалака за эту неделю! Лицо его болезненно побледнело, глаза лихорадочно блестели. Медленным шагом, бредя полевыми дорожками, он направился к Матерницкой пуще.

        Глава пятая
        В МАТЕРНИЦКОЙ ПУЩЕ

        Прошло три недели, а Балтазар Уждян не возвращался. Лидушка часто поглядывала на дорогу, но тщетно. В отличие от ненастных прошлых лет в этом году стояла хорошая погода. Небо было ясное, в чистом воздухе раздавалось пение жаворонков. Люди с радостью смотрели на поля, где колыхались богатые хлеба, обещая обильный урожай.
        Но Лидушку не радовали цветы на полях. Часто она забиралась в ольшаник и там в одиночестве плакала. В округе рассказывали, как обращаются с Иржиком в замке. Девушка была не в силах помочь ему и не знала, что делать. Вскоре она услышала, что его отпустили.
        «Совсем замучили»,  — передавалось из уст в уста. Многие звали парня к себе, но Скалак торопился куда-то и исчез в лесу. «Точно загнанный зверь,  — добавляли рассказчики.  — Теперь и не появится среди людей, будет их бояться».
        «Молчи, девушка, когда вернусь, тогда, верно, больше смогу рассказать тебе об Иржике»,  — не раз вспоминались Лидушке слова «дяди», сказанные им перед уходом.
        «Он не похож на сумасшедшего»,  — услыхала однажды Лидушка, возвращаясь домой из церкви.
        Иржик действительно ушел. А вернее сказать, прокрался густым, темным лесом, словно затравленный и раненый зверь к себе в нору — в ту лачугу, где так долго скрывалась семья Скалаков. Он был в Матерницкой пуще. Перенесенные мучения и необычайное душевное напряжение надломили его силы.
        Лихорадочно блестевшими глазами Иржик уставился в одну точку, все его тело горело. Бессвязные дикие мысли кружились в пылающей голове. Ему мерещились родные, слышалась их речь, он видел похороны дедушки. Затем перед ним предстали страшный помост, перекладина, виселица, отец, он вспомнил себя перед ртынским храмом. Вот он поет, над ним смеются, жалеют его. Он услышал «ее» голос, увидел «ее». Но ведь для «нее» он был только помешанный. Он умел притворяться, у него хватало на это сил, но в ее присутствии ему было тяжело появляться в таком виде. Он убегал, прятался от нее и только тогда мог снова юродствовать. Он вспомнил, как его мучили в застенке, видел в полумраке орудия пытки: колодки, дыбу, осла, «скрипочку», решетку. В глазах у него потемнело, он весь горел. Иржик хотел вскочить, бежать, но от слабости упал. Тут он почувствовал приятное прикосновение ко лбу. Над ним склонилось доброе бледное лицо девушки, полное любви и участия.
        — Лидушка!  — воскликнул Иржик.
        — Он узнает меня!  — просияла девушка.
        Лидушка догадалась, что Иржик может быть только в Матерницкой пуще. «Дядя» все еще не возвращался, никаких вестей о своем милом больше она не слышала и решила сама убедиться в своей догадке. Девушка одна пошла знакомой дорогой через дремучий лес; нашла заброшенную лачугу, а в ней и бедного Иржика.
        Иржик вел смелую борьбу.
        Начало этой борьбы было тяжелым. Его мучители из замка не знали, что он их главный противник, и, когда его отпустили, он в душе смеялся над ними.
        Все это время Иржик тосковал по Лидушке, но так и не мог ее повидать. Тогда, у ртынской церкви, он видел, как она потрясена, и ему пришлось собрать все силы, чтобы не выдать себя. И вот теперь она снова появилась перед ним, как ангел-хранитель. Вначале ему казалось, что это призрак, но он чувствовал ее руку на своем лбу, видел ее любящие глаза.
        — Ты понимаешь меня?  — спросил он Лидушку.
        — Понимаю,  — подтвердила она, хотя ей было неясно, о чем он спрашивает.  — Иржик, ты болен и тебе нельзя оставаться здесь. Ты можешь встать и пойти?
        — Куда?
        — К нам, домой. Не бойся. Пойдем, Иржик.
        Он не противился, встал и зашагал рядом с ней. Медленно спускаясь лесом, они часто останавливались; Иржика одолевала слабость, и Лидушке приходилось его поддерживать. Это была долгая, трудная дорога, но девушка не чувствовала усталости. На опушке леса Иржик упал и стал произносить странные, бессвязные слова. Лидушку охватил страх, она в отчаянии глядела по сторонам, ища помощи, но вокруг не было ни души. Деревня была недалеко, но если пойти туда и позвать кого-нибудь на помощь, бог знает куда убежит Иржик. Лидушка ласково успокаивала его, но юноша уже не слышал ее голоса, в бреду он говорил о таких ужасах, что девушку пробирал мороз.
        — Ведь я не сумасшедший, не убегай от меня!  — и он вновь твердил о виселице, о замке, о господах.
        На дороге у леса показался человек с тележкой. Лидушка во весь голос стала звать его. Он остановился и оглянулся. Девушка помахала ему рукой. Подбежав, молодой парень с испугом уставился на больного.
        — Боже мой, да это Скалак! Что с ним?
        — Он тяжело болен, помогите мне отвезти его в деревню.
        — Ты хочешь его оставить там?
        — Оттуда, может, кто-нибудь свезет его к нам. Вы ведь его знаете, прошу вас! Нельзя же его бросить.
        — Знаю ли я его? Бедняга, прежде он помогал нам, а теперь и сам…  — Крестьянин не договорил и стал укладывать притихшего Иржика на тележку.
        Дорогою пришлось не раз остановиться, так как Иржик начал буйствовать. С большим трудом они довезли его до деревни.
        Молодой крестьянин, подоспевший на помощь в трудную минуту, был Еник с Мартиновской усадьбы.
        Когда Еника насильно увели в замок, там его жестоко наказали и поставили на самую тяжелую работу. Достигнув совершеннолетия, он освободился от тяжкой неволи и немедля поспешил в Мартиновскую усадьбу, где его с нетерпением ждали. В нынешнем году он должен был жениться на Франтине. Но ее мать, которая так и не оправилась от болезни, умерла. Нужда и заботы доконали ее. Теперь Еник шел к столяру в ближайшую деревню за гробом. Здесь он и встретил Лидушку с Иржиком, о котором ему много рассказывали дома.
        Когда Иржика привезли в деревню, там не на шутку испугались, подумав, что у него началось буйное помешательство. Наконец, один крестьянин, знакомый Уждяна, запряг лошадь и, постелив солому, положил юношу на телегу. Лидушка села возле него. Немало удивились бабушка и Ванек, когда девушка вернулась домой с больным Скалаком.
        Иржика отнесли в каморку, где некогда в тот роковой вечер лежала его больная тетка. Болезнь Иржика усиливалась, он был без сознания. В безлюдной Матерницкой пуще он наверняка бы погиб. Старая Бартонева лечила его своими лекарствами. Ее внучка почти не отходила от постели больного.
        — Ну и девушка!  — говорила Бартонева Ванеку.  — Удивляюсь, глядя на нее. За мной бы, поди, так не ухаживала.
        — Когда любишь кого-нибудь, все для него сделаешь.
        — Да что толку, если он и выздоровеет. Безумный ведь!  — вздыхала старуха.
        Однажды ясной ночью Лидушка сидела в каморке около Иржика. Усталая, она задремала, опустив голову на грудь. Вдруг в окно тихо постучали и добрый голос окликнул ее:
        — Ты спишь, Лидушка? Лидушка!
        Девушка проснулась, вгляделась в лицо за окном, тихо вскрикнула и выбежала во двор. Вернулся старый драгун.

        Глава шестая
        НАГРАДА ДЕПУТАЦИИ

        Депутация ходила не напрасно. Большое впечатление произвел при дворе привезенный крестьянами так называемый хлеб из опилок, коры и отрубей. Подобное «прошение» было необычным. Это вещественное доказательство говорило о многом. Остальное досказали крестьяне в скупых и правдивых словах.
        Все они пали ниц перед императрицей[4 - Лишь в 1787 году указом Иосифа II было поведено, чтобы подданные не становились на колени перед монархом, «ибо сия честь подобает лишь богу» (Примеч. авт.)]. Присутствовавший на приеме сын ее Иосиф расспрашивал крестьян об их жизни. Его приветливость и благосклонность развязали язык Балтазару, который рассказал о барщине и страданиях крепостных.
        — Ох, уж эта барщина!  — повторял несколько раз император, покачивая головой.
        Балтазар к слову сказал, что он много лет был драгуном и что солдату в боях не так тяжело приходится, как крепостному.
        После аудиенции в императорском дворце крестьяне возвращались довольные. Им обещали помочь.
        — Разве так было бы, если бы мы послушали совета Ржегака,  — сказал Рыхетскии.
        — Да, кум, ты был прав.
        Нужда в Чехии, особенно в горных районах, была ужасающей, и теперь туда пришла помощь. Иосиф II сам отправился в Чехию, чтобы убедиться в действительном положении вещей, и был поражен: он увидел полунагих, оборванных калек, умирающих от голода в бедных деревенских лачугах, погибающих от эпидемий в переполненных больницах. Для оказания немедленной помощи Иосиф приказал выдать из воинских запасов муку и отменить монополию пекарского цеха. Отныне всем разрешалось печь хлеб. Из Венгрии и Австрии привезл рожь и рис, из Сицилии — пшеницу. Народ благословлял молодого государя.
        Балтазар успокоился. Но Рыхетский покачивал головой.
        — Правда, кое-чего мы добились, но барщина-то осталась. Голод пройдет, и старые беды возобновятся. Барщина, как рана: не избавишься сразу от нее — разболится еще больше.
        Члены депутации приобрели большое уважение во всей округе.
        — Видишь, Ржегак, если бы сделали по-твоему, что бы мы получили?  — говорили люди крестьянину из Слатины.
        — Игра еще не кончена, дело не выиграно,  — отвечал он ухмыляясь.
        И в самом деле, игра не была кончена и дело не было выиграно. Однажды Балтазар Уждян сидел у постели больного Иржика. Бедный парень до сих пор еще бредил в горячке. Старый драгун был печален; Бартонева сказала ему так, чтобы Лидушка не слышала:
        — Не знаю, выкарабкается ли парень.
        «Если все, что сказал мне дорогой Рыхетский, неправда,  — подумал про себя Балтазар,  — может, это для него и лучше. Но он — Скалак, он на такую штуку способен».
        Вошел староста, возвратившийся из Находского замка, и объявил Уждяну, что завтра в девятом часу утра он должен явиться в канцелярию.
        — А зачем?  — резко спросил Балтазар.
        — Откуда я знаю? Мое дело передать. Прощайте!  — и староста ушел.
        — Это, видно, из-за депутации,  — ох, уж эти…  — и хозяин крепко выругался.
        На другой день утром Балтазар был во дворе замка. У часовни уже стоял Бартонь из Слатины, и не успели крестьяне поздороваться, как пришел Рыхетский.
        — В канцелярию?
        — Да? И я туда же.
        — Видно, это из-за Вены.
        — Но мы им не поддадимся.
        — Сосед Ржегак смеялся надо мной: «Это тебе, мол, за депутацию, разве я не предсказывал».
        — Вот ехидна! Пошли, что ли.
        В канцелярии они ждали не долго. Пришел пан управляющий, и начался допрос. Писарь Франц, сидя у столика, под диктовку писал протокол на немецком языке. Крестьяне не отпирались. Рыхетскии отвечал за всех.
        — Очень уж тяжело нам было, а господа не помогали. Нас ожидала голодная смерть, вот мы и пошли, выпросили себе помощь, а знатных господ мы этим не обидели.
        — Что, не обидели? Да вы… вы…  — И тут хлынул поток ругательств; управляющий орал то по-чешски, то по-немецки, обращаясь главным образом к Рыхетскому. А тот даже глазом не моргнул. Он не унижался, не гнул спины, не просил прощения, и это совсем взорвало управляющего.
        Уждян и Бартонь сказали то же, что и Рыхетскии.
        — Негодяи! Мерзавцы!  — кричал управляющий.  — Лашек, Лашек!  — Появился мушкетер Лашек, который дожидался в передней.  — Лашек, скамейку сюда!
        Лашек мгновенно поставил посреди канцелярии скамейку и встал возле нее, привычным жестом взяв в правую руку ореховый прут.
        — Ложись, негодяй!  — приказал управляющий Рыхетскому. Рыхетскии побагровел, глаза его загорелись.
        — Что, меня на лавку? Меня, свободного ртынского крестьянина?!  — вскричал он с такой силой, что писарь даже выронил перо из рук.
        — На лавку! Ложись!  — кричал управляющий.
        — Только дотронься до меня, холоп паршивый!  — и Рыхетскии отшвырнул лавку ногой так, что она с грохотом вылетела в переднюю. Мушкетер хотел было броситься на Рыхетского, но, прежде чем он успел что-либо сделать, староста так его ударил в спину, что мушкетер последовал вслед за лавкой.  — У меня есть права! Попробуйте только посягнуть на свободного!  — кричал Рыхетскии, выпрямившись во весь рост посреди канцелярии. Лицо его покраснело от гнева.
        Управляющий был вне себя. Он никогда не видел ничего подобного. И действительно, он не имел права обращаться так со свободным крестьянином.
        — Ну подожди ты, негодяй!  — прошипел он и излил всю свою злобу на Уждяна и Бартоня.
        — В кутузку их!
        Лашек, который уже успел опомниться, и слуги, прибежавшие на шум, набросились на Бартоня и Уждяна. Рыхетскии только вздохнул.
        — Ничем не могу помочь вам,  — сказал он глухим голосом.  — Но только не сдавайтесь!
        — Не сомневайся!  — мужественно сказал драгун.  — Расскажи обо всем нашим.
        Их увели.
        — Мы еще посмотрим,  — угрожающе сказал управляющий Рыхетскому, но тот даже не оглянулся и пошел следом за арестованными. Он не был крепостным, и у него были привилегии, которые служили ему защитой.
        Когда Балтазара и Бартоня вели через двор, им повстречался плговский эконом, бывший княжеский камердинер. Он узнал старого драгуна, и на его губах появилась злорадная усмешка.
        — Ха-ха, пан драгун, придет ли теперь депутация просить за тебя?  — сказал он и захохотал. Балтазар только сжал кулаки.
        — Ну, прощайте, друзья!  — сказал Рыхетский и махнул им рукой.
        В усадьбе «На скале» перепугались. Хорошо еще, что им обо всем рассказал рассудительный Рыхетский. Если бы они услышали это известие от других, сколько ужаса оно принесло бы с собой. Нывлт их несколько успокоил, но все же они были в тревоге.
        Мрачно опустив голову, Рыхетский возвращался домой.
        «Так дело не пойдет,  — думал он.  — Чем дальше, тем хуже». И он невольно вспомнил Микулаша Скалака.
        — Хоть бы паренька бог сохранил,  — прошептал староста, думая об Иржике.
        Еще одна беда свалилась на Лидушку: ее милый «дядюшка» сидел в заточении. Весть об этом скоро разнеслась по всей округе.
        — Их там били, управляющий выместил на них всю злобу.
        Народ ругал управляющего и его подручных: ведь они мучили тех, кто вступился за крепостных. По всей округе только и говорили о Балтазаре, Бартоне и Рыхетском. Они снискали всеобщее сочувствие, лишь один Ржегак из Слатины твердил:
        — Разве я не предупреждал? Это им за то, что они не обратились к господам.
        Через неделю арестованных отпустили. Остановившись на вершине холма, Уждян погрозил в сторону величественного замка.
        — Погодите же! За все время, что я был драгуном, со мной такого не случалось. Теперь, на старости лет, пороть меня на лавке, как рекрута! Вы еще услышите о драгуне!
        Куда бы ни пришел Балтазар, его повсюду приветливо встречали и все относились к нему с сочувствием. Гнев и ненависть народа против господ из искры разгорались в пламя.

        Глава седьмая
        СЕМЕЙНАЯ КНИГА

        Жатва кончилась. Во время уборки урожая хозяину усадьбы «На скале» пришлось пережить много неприятностей. Плговский эконом пошел на всякие выдумки, чтобы заставить Балтазара почувствовать всю тяжесть крепостной зависимости. Выполняя волю управляющего, эконом вымещал и свою злобу на старом солдате. Бывший камердинер до сих пор не мог забыть памятного случая. Балтазару пришлось сначала работать на господских полях, но благодаря тому, что в этом году держалась хорошая погода, он без особого для себя ущерба успел убрать и свой урожай. Однако Балтазар крепко запоминал каждую несправедливость, и ненависть его росла. Видя мучения народа, много претерпев сам, он заметно переменился. Теперь при мысли: «Почему паны — всё, а остальные — ничто? Почему большинство народа должно мучиться из-за небольшой кучки людей?» — он уже не махал рукой и не говорил себе: «Я же не могу этого изменить!» У него появились новые мысли: «Что же дальше? Так продолжаться не может! А как все изменить?» Часто, гладя Медушку, он говорил ей:
        — Ну, коняга, диковинных времен мы дождались! Знаешь, в армии было лучше, черт побери!
        Кроме того, он еще должен был заботиться о Лидушке и Иржике. Девушка все время ухаживала За больным. Печально было в усадьбе «На скале». Цимбалы юноши лежали в углу, в избе не слышалось больше пения, только изредка утрами старая Бартонева запевала молитву.
        Осень принесла с собой радость. Дни стояли солнечные, ясные. Казалось, что лето не хочет уходить. За это время Иржик пришел в себя и начал медленно поправляться. Лидушка даже заплакала, когда молодой Скалак впервые посмотрел на нее и улыбнулся. На лице его не было никаких следов безумия.
        «На скале» все радовались, что Иржик благополучно перенес тяжелую болезнь, а больше всех Лидушка и Балтазар, который, согласно обещанию, данному покойному Микулашу, считал себя отцом осиротевшего юноши. Иржик разговаривал только в присутствии драгуна и верной Лидушки. Оба они с тревогой прислушивались к его словам, боясь снова услышать несвязную речь. Но Иржик говорил спокойно и разумно. Однажды он спросил:
        — А где книга?
        — Какая книга, Иржик?
        — Писание.
        Лидушка вначале испугалась, но вскоре поняла, что Иржик, наверно, имел в виду книгу, которую читал его отец во время бури, когда она, заблудившись, попала в Матерницкую пущу. Но девушка не знала, где могла быть эта книга.
        — Наверное, в лачуге осталась. Иржик забеспокоился:
        — Уж не оставил ли я ее там, на столе, когда мне стало плохо. Может, кто забрел в лачугу и…
        — Не бойся, Иржик, когда я пришла, книги там не было. Наверное, ты ее спрятал.
        — Может быть, но если бы…  — И Иржик сказал, где обычно хранилась библия. На другой день Лидушка принесла большую книгу. Юноша радостно засмеялся и горячо поблагодарил девушку.
        Какие это были хорошие минуты, когда в ясный полдень, сидя у постели больного, Лидушка читала старую книгу Чешских братьев, лежавшую перед ней на маленьком столике. Иржик не мог оторвать взгляда от горевшего волнением лица девушки. Балтазар, когда позволяло время, тоже слушал, хвалил в душе Лидушку и удивлялся ей. Иногда Иржик засматривался на синеющие вершины гор, на белые облака, проплывавшие над ними в ясной лазури, на все, что виднелось из маленького окошка, перед которым от легкого ветерка колыхались кусты малины. Тогда он отдавался своим мыслям, и до его слуха доносился лишь нежный голос Лидушки. То, что Иржик сказал Балтазару и Лидушке, хотя они придерживались другой веры, о семейной священной книге Скалаков, было доказательством полного доверия к ним. А кому бы другому он мог довериться, кроме Салакварды и Лидушки? Ведь они доказали ему свою преданность и в постигшем его несчастье. Это сознание радовало Иржика, придавало ему силы, и по временам он смотрел на Лидушку с такой благодарностью и любовью, что девушка, подняв глаза от книги, вспыхивала и опускала взор.
        Балтазару часто хотелось спросить Иржика о странном его поведении и о том, что произошло. Но, видя, что юноша еще не вполне поправился, он молчал.
        Иржик уже встал с постели и начал понемногу ходить. Однажды, под вечер в воскресенье, он в сопровождении Лидушки впервые вышел из дому и направился к ольшанику. Девушка сказала, что ему будет трудно сойти вниз.
        — Ничего, мне очень хочется навестить это местечко.
        Они очутились на лужайке перед старой, уже совсем обветшавшей хижиной. Ветер сорвал одну ставню, и она висела, как сломанное крыло. Тропинка и каменные ступеньки заросли травой. Ольха до сих пор буйно зеленела, и только листья клена уже пожелтели. Иржик сел на ступеньку. Оба молча глядели на раскинувшийся перед ними вид. Когда Лидушка взглянула на Иржика, она увидела, что глаза его полны слез.
        — Я так давно не был в этих местах, мне кажется, что я родился вновь. Вспомнил о своих, подумал о тебе. Если бы не ты, я бы сейчас не сидел здесь.
        И он прижал ее голову к своей груди.
        — Помнишь, как мы здесь встретились, потом разошлись, и вот опять вместе. Если б не пришлось нам больше разлучаться!
        — А разве придется?  — печально спросила Лидушка.
        — Да, по крайней мере на время.
        Лидушка хотела задать вопрос, но, увидев, что Иржик задумался, сразу осеклась.
        — Не думай теперь об этом,  — заботливо сказала девушка.  — Хочешь, я тебе что-нибудь почитаю? Жаль, что не захватили цимбалы, ты сыграл бы, как тогда, но только не бешеный танец, а песню: «О боже, бесконечна…»
        Она замолчала, а потом тихо спросила:
        — Иржик, это ты тогда пел у леса, когда мы возвращались из Ртыни?
        — Да, Лидушка, но теперь не будем говорить об этом, когда-нибудь в другой раз. Книга у тебя с собой? Ты читала, что написано на первой странице и на переплете?
        — Я начала было, но так и не смогла разобрать старинное письмо.
        Иржик взял книгу и стал читать рукописные пометки на переплете и на первом листе толстой бумаги. Записей было несколько, и сделаны они были в разные времена и разными почерками. Писать начал прадед, внук продолжал, а правнук еще не докончил. Это был архив Скалаков, их семейная хроника, отмечавшая только печальные события.
        Иржик читал о том, как преследовались приверженцы Чешских братьев, о восстании в Опоченском крае, о страшном наказании, которому были подвергнуты восставшие крестьяне. Лидушка была взволнована. Она слушала, затаив дыхание и сжав руки. Иржик замолчал.
        — Боже мой!  — вздохнула девушка.  — И все это из-за веры?
        — Да, из-за беггардской, из-за евангелической,  — горько усмехаясь, ответил Иржик.
        — Я слышала от людей, да и бабушка тоже говорила, что евангелисты даже не христиане,  — робко заметила Лидушка.
        — О нас и не то еще говорили, а такое мы слышим на каждом шагу.  — И юноша стал рассказывать о Чешских братьях и о своей вере.
        Он замолчал, а Лидушка все еще не поднимала головы. Перед ней открылся новый мир.
        — Подумай об этом, и ты сама уверуешь,  — сказал Иржик. Он встал и вошел в хижину, считая своим долгом посетить уголок, где скрывались от преследований его предки, где они прятали свои священные книги, где он сам, еще мальчиком, находил убежище со своей семьей. Иржик задумался, и только чей-то глубокий вздох привел его в себя. Возле него стояла Лидушка. Он видел, что она печальна и глаза ее полны слез. Иржик обнял девушку.
        На пороге появился старый Балтазар Уждян; он молча посмотрел на них, и лицо его просияло. Сам он никогда не переживал такого, но радовался, как отец, видя своих детей счастливыми.
        Покраснев, Лидушка вырвалась из объятий Иржика и смущенно потупилась. На просьбу Балтазара уйти, она стремительно выбежала. Балтазар остался с Иржиком наедине.

        Глава восьмая
        СУМАСШЕДШИЙ. ВО ДВОРЦЕ

        С минуту оба молчали. Наконец, Балтазар заговорил:
        — Если бы ты знал, сколько пережила из-за тебя эта девушка.
        — Знаю, батюшка, и никогда этого не забуду.
        — Теперь я понимаю, почему она так грустила, бедняжка, особенно тогда, в Ртыни. Скажи, ты уже совсем здоров, Иржик?
        — Да, батюшка, я скоро смогу уйти.
        — Уйти? Почему? Тебе у нас не нравится?
        — Не в этом дело. Помните, о чем мы говорили, когда я был у вас накануне торжеств в панском замке?
        — Помню. А сейчас… сейчас я бы не колебался, но ничего не выйдет.
        — Надо действовать, поэтому я и ухожу. Опять возьму свои цимбалы.
        — Неужто опять юродивым?  — испуганно спросил Балтазар.
        — Иначе ничего не выйдет, вам я могу довериться, батюшка,  — вздохнув, ответил Иржик.
        Уждян задумался. Значит, предположение Нывлта было правильным. Теперь Уждян слышал подтверждение этого от самого Иржика.
        — Иржик! Иржик!  — воскликнул Балтазар, покачивая головой.  — Не знаю, что и посоветовать, но скажи мне, как все тогда вышло в Ртыни.
        — Проведал я, что вы там собираетесь, переписал у крестьянина прошение, которое он должен был подать в замок, и прочитал его вам. Теперь вы понимаете, что человек для господ раб, но все же…
        — Думаешь, переменится?
        — Должно перемениться, если мы будем стоять друг за друга. Поэтому мне нужно идти и открывать людям глаза.
        — Подожди до весны, в Вене обещали отменить барщину.
        — На это надежды мало, мы сами должны себе помочь.
        — А вдруг господа узнают, что ты не…
        — Доктор в замке признал меня помешанным,  — сказал Иржик, горько улыбаясь.
        — Ну, а если тебя схватят?
        — Я уже там был однажды, и мой отец погиб за это дело на виселице.
        Старый Балтазар Уждян не нашелся, что возразить.
        Приближалась зима, когда Иржик покинул родную усадьбу. Лидушка в каморке плакала. Перед уходом Иржик сказал ей:
        — Не пугайся, если до тебя дойдут страшные вести.  — А Балтазара он попросил: —Утешайте ее, батюшка, вы ведь все знаете. Я скоро опять приду к вам отдохнуть и набраться сил.
        — Только приходи скорей, приходи,  — сердечно звал его хозяин.  — Вот это парень!  — бубнил он на конюшне.  — Да, в нем течет кровь Скалаков! Дай бог ему счастья!
        Настала зима, дороги замело, но все же и до усадьбы «На скале» доходили слухи об Иржике, носившиеся по округе.
        — Подумать только,  — говорили крестьяне,  — после пыток в замке молодой Скалак заболел. Уждян взял его к себе, и парень было совсем поправился, стал разумно рассуждать, делать все как полагается. Старый драгун нарадоваться не мог. Но однажды, говорят, увидел Иржик в углу свои старые цимбалы, и его словно обухом ударило по голове. Опять задурил. Взял цимбалы и теперь снова ходит из деревни в деревню, поет и играет. Сам дьявол сидит в тех цимбалах. Как только Иржик посмотрел на них, так и свихнулся. Но теперь он играет не как сумасшедший. Цимбалы, должны быть, заколдованы. Человек словно цепенеет, услышав их звуки.
        — Опять поет Иржик?
        — Да еще как! Теперь почти все выучили наизусть крестьянский «Отче наш». Каждый поет его. А ведь и вправду сказать, берет эта песня за душу.
        — Умеет Скалак петь! Иногда такую затянет песенку об управляющем, о мушкетере и о всех в замке, что нельзя удержаться от смеха.
        — Бог знает откуда это у него берется.
        — Видно, сам эти песни складывает.
        — А где же ему их взять? Да, какой-то странный сумасшедший.
        — Странный! Если бы он не так чудил, можно было подумать, что нам его сам господь бог послал.
        — Этот блаженный видит лучше, чем мы.
        — И сердце у него доброе.
        — Все, что ему дают, он сразу раздает да еще помогает крестьянам в работе. Намедни поработал несколько дней в Радеховой у бедняка и ничего не взял за это. Старику нужно было идти молотить на панский двор, у жены на руках куча детей, а появился сумасшедший и помог им.
        Так говорили об Иржике по деревням. Более разумные люди покачивали головами и, указывая на лоб, говорили:
        — У него здесь кое-что есть!
        Суровая и холодная зима не облегчила барщину. Бедняки и безлошадные, отбывавшие барщину менее трех дней в неделю, должны были зимой снова работать на панском дворе. От зари до зари, да еще и при огне, приходилось им молотить. За эту тяжелую работу платили всего-навсего семь крейцеров в день. Но, когда наступала суббота, крестьяне даже этих денег не получали полностью. Обычно удерживали с них добрую половину либо в счет контрибуции, либо за отпущенный в долг хлеб. А плговскому эконому и половины было мало, так и норовил урвать побольше. Напрасно крестьяне со слезами на глазах просили его сжалиться над ними. Этого жестокого человека ничем нельзя было растрогать, он выплачивал только часть денег, заработанных кровавым потом. Его имя всегда произносилось с проклятием.
        «На скале» снова стало печально: Лидушка наслушалась всяких вестей об Иржике. Балтазар мог бы успокоить ее, но он не хотел раскрывать того, что доверил ему Иржик — о мнимом сумасшествии, о больших замыслах,  — драгун считал это тайной. Он только и сказал Лидушке:
        — Не придавай этому значения, девушка, рассудок у него здравый, может быть, более здравый, чем у нас с тобой. Он должен так вести себя.
        «Почему должен?» — спрашивала Лидушка сама себя и много об этом думала. Утехой ей была библия, которую оставил Иржик.
        Настали святки. Однажды в светлую звездную ночь Лидушка возвращалась с Ванеком из села, куда они ходили к заутрене. Был сильный мороз. Старый солдат и девушка спешили домой. За селом у старых кленов они вдруг остановились, из-под деревьев навстречу им вышел Иржик с цимбалами за плечами. Лидушка даже вскрикнула от неожиданности. Скалак радостно пожал ей руку.
        — Вот это для нее хороший подарок,  — бормотал Ванек, шагая по скрипучему снегу к дому,  — у молодых кровь горячая, вдвоем хоть всю ночь простоят. На посту, поди, не выстояли бы.
        Иржик с Лидушкой медленно шли вслед за ним.
        — Что же ты так долго не вспоминал о нас, Иржик?
        — И на минуту не забывал, но…
        — Если бы ты знал, чего только о тебе люди не говорят.
        — Представляю себе, но эти разговоры скоро кончатся.
        — Ах!  — вздохнула Лидушка.  — Когда же?
        — Как только закончу свое дело, а затем, затем…  — и он замолчал.
        — Как я боюсь за тебя! А что ты, собственно, замышляешь? Я догадываюсь, но ты так мало мне доверяешь.
        — Вспомни, что ты мне говорила в ольшанике и на Турове. Ты ведь знаешь, сколько мы выстрадали. За все нужно расквитаться, и я хочу, чтобы люди были людьми, а не рабами.
        Они остановились на вершине холма, с которого был виден весь гористый край, занесенный снегом.
        — Посмотри, Лидушка, на эти деревни. Среди них нет ни одной, и даже ни одного дома, где бы люди были счастливы. Теперь они спят, а завтра, только проснутся, их снова ожидают беды, нужда, заботы и тяжелый труд. Да и кто знает, спят ли они? Многие из них в слезах и тревоге мечутся на постели. И напрасно они жалуются и взывают к богу. А у тех,  — он указал вдаль, где виднелась башня замка,  — там всего в избытке, там пируют, сорят деньгами, нежатся на пуховых перинах. И все это за счет измученного народа. А разве они не такие же смертные, как и все мы? Мой отец кончил жизнь на виселице’ только потому, что он защищал себя и вступился за весь народ. Мы должны уметь прощать, но им простить нельзя. Они не ослабят гнета, у них нет совести, нет сердца, и за это их постигнет божья кара. Ты понимаешь, если во всех деревнях народ прозреет, восстанет и начнет требовать: «Поступайте по справедливости!», то этот гордый Находский замок и все другие замки содрогнутся, и паны узнают, что мы не слепые и не глупцы, что мы люди. Вот чего я хочу и вот чего добиваюсь, и бог мне поможет. Мы должны действовать сами.
        Глаза юноши сверкали. Лидушка с восторгом смотрела на его вдохновенное лицо. «Разве может так говорить помешанный?» Она сжала его руку и прошептала:
        — Сохрани тебя бог, Иржик! Больше я не стану по тебе плакать, я буду за тебя молиться!
        На Новый год Балтазар и Рыхетский встретились в находской корчме.
        — Ну, как Иржик, Уждян?
        — Так, как вы и думали. Он не помешанный. Вам-то я могу довериться.  — И Балтазар рассказал ему обо всем.
        — Да,  — кивал головой Рыхетский,  — это настоящий Скалак. Работа ему предстоит большая, но не знаю, может быть, она и не понадобится. Говорят, что при дворе уже подготовляют отмену барщины.
        — Подготовляют, кум, и вы этому верите?
        — Ну, если ничего не выйдет, тогда уж и — не знаю… Иржик у вас? У меня он не был с тех пор, как помог нам своим советом.
        — Он собирался к вам. Возможно, что завтра вы его увидите.
        Окончив разговор, они подсели к остальным посетителям, которые сидели за большим столом и о чем-то спорили.
        — Да вот Рыхетский и Уждян!  — вскричал один.  — Они его там видели.
        — Кого?
        — Нашего князя.
        — Да, да!  — с живостью проговорил Балтазар.  — Видели. Мы как раз вышли из дворца, и он чуть не задавил нас. Князь ехал на красивом белом коне рядом с богатой каретой, в которой сидела какая-то графиня. Все на нем сверкало.
        — Верю! А графиня, говорят, не его жена?
        — Ну, уж конечно, чужая — да ведь у панов так водится.
        — Что правда, то правда. Говорят, он в этом году к нам пораньше пожалует.
        — Все едино. Управители будут нас обдирать, как всегда, а к нему и не приступишься.
        — А лучше всего было бы сделать так, как говорил сумасшедший Иржик. Он рассказал нам, что был в Поржичи, Славикове, Павлишове, Липом, Слатине, одним словом, во всех окрестных деревнях, и будто крестьяне повсюду заявили, что они не выйдут на барщину. И будто бы так и не вышли. А еще Иржик смеялся и говорил, что, дескать, в замке сердились, ругались, просили, но ничего не могли поделать с крестьянами. Ну и выдумал сумасшедший!
        — Кум, а ведь он прав,  — сказал драгун.  — Если бы во всем крае и во всем королевстве так поступили, посмотрели бы мы тогда…
        — Черт возьми! Каков безумный! Где он теперь?
        — Бродит из деревни в деревню и всегда находит кров, под которым может переночевать, ему всюду рады.
        — Чаще всего Иржик бывает в Мартиновской усадьбе. Там. он как дома.
        Вскоре после святок Иржик ушел из усадьбы «На скале». Разлука на этот раз была не столь печальной. Он опять пошел бродить по краю и поднимать народ против господ.
        Минула зима, настала весна, на полях уже колыхались богатые всходы, а господа до сих пор не приезжали из Вены.
        Князь Пикколомини с молодой княгиней собирались приехать в Наход еще ранней весной, и все было приготовлено к их приезду. Но однажды явился посланец и сообщил, что господа приедут позднее. И тут только чиновники узнали, из-за чего князь так долго задерживается в Вене. Пораженные, они не хотели верить полученному известию, но когда сообразили, что уже наступил август, а господ все нет, то поняли, что это правда. К вечеру на панском дворе ни о чем больше и не говорили. Барщину отменят! Идет слух, что в Вене при дворе хотят освободить крестьян от крепостной зависимости частично или даже полностью. Чиновники никак не могли этому поверить. Они не представляли себе, как можно обойтись без барщины. Одна мысль о том, что крестьянин будет свободен, что он не будет бояться их и трястись перед ними, выводила чиновников из себя.
        В Вене действительно подумывали об отмене крепостного права. Жалобы и просьбы крестьян звучали у самого трона, и не услышать их было нельзя. Нельзя было дольше закрывать глаза на народное бедствие. В прошлом году к государыне явилась депутация из Находа, весной 1773 года — множество крестьянских депутаций со всех концов королевства. Они жаловались и просили о помощи. Беспристрастные и справедливые свидетели подтверждали их слова. На совете, созванном при дворце, Мария Терезия стояла за ослабление барщинного бремени, а ее сын Иосиф — за полное его уничтожение. Но тут возникло серьезное препятствие в лице дворянства. Дворянство — воплощение привилегий. Отмена или ограничение барщины уничтожало их привилегии, а это означало гибель основы существования дворянства, и поэтому оно упорно сопротивлялось.
        Вот почему князь Пикколомини остался в Вене, он должен был защищать свои интересы.
        Решение вопроса затягивалось. Приближалась осень. В это время как раз был уничтожен бич всего человечества, особенно простого народа — орден иезуитов, сильнейший союзник дворянства. Иезуиты были уже изгнаны из пражских гимназий, где несколько залов было отведено под канцелярию. Оттуда-то и должны были разнестись вести, отрадные для народа. Работавшая в этой канцелярии комиссия должна была изменить и улучшить отношения между крепостными и помещиками. Иезуитов выгнали, но дворянство осталось. Оно было спаяно, единодушно и собралось, чтобы решить, как отстоять свои интересы. Была избрана депутация, составлен меморандум. В числе депутатов был и молодой князь Пикколомини.
        Простые, безвестные люди в бедных зипунах защищали права народа. Их противники, чьи предки занимали придворные и земские должности, владели большими состояниями и носили громкие имена. Исход борьбы было нетрудно предугадать.
        Паны утверждали, что отбывание барщины крепостными является частью дворянского достояния, которое они унаследовали от своих отцов вместе с землей или приобрели сами — состояние приобретено ими законным способом и записано в земских книгах. А ее величество при короновании присягала на сохранение всех привилегий и льгот дворянству, которые были даны ему и подтверждены чешскими королями. Дворяне доказывали, что нововведения принесли бы государству больше вреда, чем пользы. «Крестьянин станет свободным,  — говорили они,  — он не будет много работать, у него останется свободное время для безделья. А господа от этого много потеряют. За крепостными надо смотреть, наказывать их, а если они будут свободны от повинностей, это только испортит их». Так отстаивали дворяне свои интересы.
        Слух об этом вскоре дошел и до отдаленного Находского края. От деревни к деревне летела радостная весть о том, что с людей будет снято огромное бремя. Народ боялся этому верить, но многие твердо надеялись на близость лучших времен. Только наиболее рассудительные покачивали головами, говоря:
        — Еще ничего не известно!
        Императрица и королева чешская Мария Терезия настаивала, чтобы дворяне согласились на изменение отношений между помещиками и крепостными. Привилегированные сословия, которых мало заботили интересы государства и которые обычно заискивали перед двором, теперь, защищая свои интересы, составили оппозицию.
        — Потомки наши будут проклинать нас, если мы так легко позволим уничтожить права, унаследованные от дедов,  — кричала оппозиция.
        Среди самых решительных поборников прав своего сословия был и молодой князь Пикколомини.
        Иржик на время прекратил свою деятельность. Нелегко было поднять народ, отупевший от долгого рабства. Люди утратили отвагу и веру в себя. Теперь перед ними, подобно блуждающему огоньку, мелькнула надежда. Они бежали за ней, ждали ее, надеялись на помощь «сверху». Многие из крестьян уже осмеливались поднимать голову и возражать в присутствии панских служащих, а те мстили им, незаконно увеличивая барщину. Ненависть народа против панских холопов усиливалась.
        Прошла осень, на исходе была уже и зима.
        — Вот весной! Весной! Тогда и будет!
        — Все уже закончено. Императрица вступилась за нас!
        — Дело выиграно! Барщине конец!
        Так говорил народ. Но Иржик, не надеясь ни на что и не веря господам, молчал. Он думал о том, что будет дальше: «Надежды народа не оправдаются, это вызовет всеобщее возмущение, тогда-то и настанет удобный момент».
        Иржик теперь чаще бывал «На скале», помогал в работе. Иногда он задерживался и в Мартеновской усадьбе. На молодых супругов — Еника и Франтину — Иржик мог вполне положиться.
        Вскоре в Находскии замок пришло известие, что князь приедет в конце апреля. Все было решено. Снег сошел, настала долгожданная весна.

        Глава девятая
        УКАЗ

        Начались полевые работы. Снова, как и прежде, приказчики распределяли среди крестьян барщинные повинности: батраки без упряжки должны были отработать тринадцать дней в году, остальные крестьяне — в зависимости от размера вносимой ими контрибуции: кто платил 53 крейцера — двадцать шесть дней, до 2 золотых — один день в неделю без упряжки, до 7 золотых — два дня в неделю, свыше 9 золотых — три дня без упряжки, до 14 золотых — три дня с одной упряжкой, до 28 золотых — три дня с двумя упряжками и еще от дня святого Яна до дня святого Вацлава один человек без упряжки, до 42 золотых — три дня с тремя упряжками и еще в назначенное время еженедельно три дня один человек без упряжки. Кто платил свыше 42 золотых, тот посылал на панскую работу три дня в неделю четыре упряжки и от дня святого Яна до дня святого Вацлава на три дня в неделю еще одного человека.
        Весной 1774 года, когда люди ждали, что вот-вот они будут совсем избавлены от барщины, на их плечи снова легло это бремя. Многие поэтому мешкали и прибегали к различным отговоркам; в наказание за это их сажали в тюрьмы, а вскоре появился и документ, вызвавший всеобщее возмущение. Это был указ, опубликованный 21 апреля. В замке с радостью приветствовали указ, согласно которому, вплоть до окончательного решения, все повинности должны были выполняться по-старому. Показывая его старостам, служащие обращали их внимание на слова «согласно существующему порядку» и приказывали обнародовать этот указ по всем деревням. Указ вывесили в канцелярии замка для того, чтобы все могли воочию в нем убедиться. Да, там так и было написано: «Согласно существующему порядку». Все оставалось по-прежнему. Народ был крайне разочарован. Крестьяне повесили головы и горестно завздыхали. Кое-кто сжимал кулаки, и только очень немногие сохраняли надежду и указывали на слова «до окончательного решения».
        — Разве вы не понимаете, что нас дурачат? Помазали медом, чтобы не так горько было. Мало, что ли, вы еще господ знаете!
        — Ходит слух, что императрица хотела помочь, но придворные все испортили.
        — Говорят, что наш Пикколомини больше всего противился отмене барщины.
        — Вот почему он не приехал к нам в прошлом году.
        — Жаль, что Скалак тогда не прикончил его.
        — Разве князь понимает, что значит быть крепостным?
        — Скотиной нас считает!
        Народ волновался не только в Находской округе, но и в соседних дело обстояло не лучше. Узнав об указе, Балтазар Уждян стукнул кулаком по столу, не желая даже верить сообщению. В этот момент на дороге раздался конский топот. Взглянув в окно, Уждян сквозь листву увидел промелькнувшего всадника, который рысью скакал по дороге.
        — Кто это?  — спросил Балтазар входившую Лидушку и увидел, что она покраснела.
        — Да это плговский эконом,  — ответила девушка, вытирая фартуком свой круглый подбородок.
        — Он, что же, говорил с тобой?
        — Увидел, что я несу воду, остановился и подозвал. Я и не рада была. А он взял жбан, начал пить и при этом так посмотрел на меня, что у меня мороз по коже пошел. А потом спросил, чья я, где работаю, засмеялся и сказал: «Спасибо, паненка!» — и ущипнул меня за подбородок костлявыми пальцами. Брр!
        — Ах ты негодяй,  — не на шутку рассердился Балтазар.  — Прошлое, видно, не пошло ему впрок. Как бы опять не ошибся,  — ворчал старик.
        В августовское воскресенье, после полудня, в ртынской рыхте собралось несколько человек. Это были самые почтенные люди из деревень Находского панства. Пришел сюда и Иржик Скалак, его цимбалы лежали где-то в углу. Вместе с ними он отбросил и маску юродивого. На таком собрании Иржик мог показаться в своем подлинном виде. Этим людям можно было довериться. Он сошелся с ними во время своих скитаний и с согласия Рыхетского созвал их сюда. Теперь ему нетрудно было уговорить ртынского старосту, который после опубликования указа сразу согласился с предложениями Иржика. Имея на своей стороне Рыхетского, Иржик надеялся на успех: этот человек был известен по всему краю и пользовался всеобщим уважением.
        Балтазар Уждян молча сидел в углу. Он только что закончил свою гневную речь, в которой сообщил, что плговский эконом приказал ему послать в няньки девушку, живущую у него. Старый хозяин знал, зачем пану эконому понадобилась нянька. Только не видать ему Лидушки на своем дворе. Однажды она уже спаслась от сетей, в другой раз в них не попадет, а Балтазар не выдаст ее, даже если разорят всю его усадьбу. Больше всех это известие задело Иржика. Он заговорил о том, что настало самое удобное время помочь народу. Иржик рассказал о всех мучениях крепостных, свидетелем которых он был во время своих скитаний и о которых знали все; он говорил, что мирные действия бесполезны. Чем больше народ будет терпеть, тем больше его будут угнетать. Мы должны верить, что весь народ, во всяком случае большая его часть, поднимется, как только будет дан сигнал.
        — Мы все, все деревни, вся округа с оружием в руках соберемся перед замком и предъявим свои условия. Мы заявим, что не будем платить налогов и работать на барщине до тех пор, пока с нами не договорятся. А если они вздумают применить силу, у нас тоже найдется оружие,  — говорил Скалак.
        — С оружием нам идти нельзя,  — возражал Рыхетский.  — Мы откажемся отбывать барщину, им придется договориться с нами. Но с оружия начинать нельзя.
        — А если они пойдут на нас?
        — Тогда будем обороняться.
        — Да пойдут ли все с нами?  — спросил один из крестьян.
        — Заставим, другие округи нас тоже поддержат,  — ответил Иржик.
        — Какие же?
        — Полицкие, я знаю, там тоже зашевелились, да и немцы за горами, в Броумовской округе.
        — Если три округи, тогда бы дело наше вышло! А когда начинать?
        — Немедленно,  — ответил Иржик,  — куйте железо, пока горячо.
        Однако Рыхетский и все остальные, кроме Балтазара, который хранил молчание, стали возражать против этого предложения Иржика. Нывлт призывал немного подождать: может, тем временем станет ясно, что принесет «окончательное решение», о котором говорится в указе. А кроме того, надо и с полицкими посоветоваться.
        — Это можно сделать, не откладывая,  — сказал Иржик и вышел. Через минуту он вернулся с каким-то человеком, который сидел под липами возле рыхты.
        — Это — Достал, из Маховской Льготы. Он вам обо всем расскажет лучше, чем я.
        Достал, высокий, худой человек с горящими глазами, сел и стал рассказывать, что в Полицкой, а особенно в Броумовской округе, среди немцев пошло волнение. Они уже решили прибегнуть к силе, чтобы помочь себе.
        — Если бы и вы так порешили, было бы много легче, вместе сподручнее действовать, чем врозь.
        Его предложение было охотно принято, но Рыхетский добавил, что такое важное дело нельзя начинать с места в карьер, надо еще хорошенько все обсудить, а пока подождать.
        — Ну, хорошо,  — сказал Достал,  — подождем, а я тем временем свяжусь с немцами, они близко, да и с остальными.
        — Можете все доверить Иржику Скалаку, он будет нашим посредником,  — предложил Нывлт.
        После этого все уселись за стол и хозяин поставил угощение. Иржик уже раньше, во время своих странствований, слышал о Достале, а затем узнал его как нужного ему человека и познакомился с ним, но хитрый горец не полностью доверял юродивому. И только сегодня, когда Иржик привел его на собрание известных в округе людей, Достал вполне поверил ему. Уходя, он пожал Иржику руку и сказал: «До скорой встречи во Льготе!»
        Только на обратном пути домой Иржик завел разговор о Лидушке и плговском экономе.
        — Что будем делать?  — спросил Балтазар.
        — В поместье ей идти нельзя.
        — Бедняжка ничего об этом и не знает.
        К вечеру они пришли домой. Во дворе было тихо и пустынно. Не слышно было ни звука. Иржик удивился, что Лидушка не выбежала, как обычно, им навстречу.
        — В чем дело? Может, все ушли в деревню?  — спросил, недоумевая, хозяин.
        Войдя в комнату, они остановились в изумлении. Несколько стульев было опрокинуто, стол сдвинут со своего места, а в углу у печки сидела старая Бартонева и плакала.
        — Что случилось?  — вскричал Балтазар, предчувствуя недоброе.
        Увидев хозяина, старуха громко зарыдала и стала причитать:
        — Ее нет! Нет!
        — Кого? Лидушки?  — спросили в один голос мужчины.
        — Лидушки,  — причитала старуха.  — Ее увели.
        — Куда увели?  — вскричал Балтазар.  — Перестань плакать и расскажи, что произошло,  — велел он.
        Прошло немало времени, прежде чем Бартонева смогла рассказать, что сегодня после полудня, когда Ванек ушел в деревню, а Лидушка сидела во дворе под липами, пришли двое чужих, один похожий на стражника, и приказали девушке идти с ними в поместье.
        — Она вбежала в комнату и стала отказываться, я тоже вступилась за нее. Но они настаивали на своем, говорили, что Лидушка сирота, что у нее нет родителей и что до совершеннолетия она принадлежит своим господам. Тогда они решили силою увести ее. Она сопротивлялась, как могла, меня они отшвырнули в угол, и пришлось только смотреть, как они взяли мою Лидушку и увели ее к плговскому эконому. О господи боже мой!  — причитала Бартонева, рыдая.
        Балтазар и Иржик были потрясены. Старого драгуна охватил такой гнев, что он не мог устоять на месте и, ругаясь, стал быстро ходить по комнате.
        — Где Ванек?  — закричал он и остановился.  — Седлай Медушку! Я им покажу, чья это девушка!
        — Куда вы собираетесь, батюшка?  — мрачно спросил Иржик, до сих пор не проронивший ни слова.
        — Куда собираюсь? Куда же, как не в поместье? Я должен вернуть Лидушку, а если…
        — В первую минуту я тоже так подумал, батюшка, но из этого ничего не выйдет.
        — Хорош же ты парень, а еще лю…
        Хотя Иржик был сильно взволнован, но все же не потерял присутствия духа. Обращаясь к Балтазару, он сказал, что его в поместье только высмеют да еще, пожалуй, и отстегают плеткой, Лидушке же он ничем не поможет, а только повредит.
        После долгих уговоров, когда у Балтазара прошел первый порыв гнева, он, наконец, согласился с Иржиком.
        — Но что мы будем делать? Нельзя же ее оставить в этом вертепе греха и позора!
        — Об этом вы не беспокойтесь, я ее вызволю, а вам нельзя даже пальцем шевельнуть. Но здесь она не будет в безопасности, и я отведу ее в Мартиновскую усадьбу. Там, в глуши, ее не найдут. А потом…
        Бартонева, плача, просила, чтобы Лидушку не оставляли на мучения.
        — О мое золотое дитятко, единственная моя!  — причитала старушка.
        — Я сегодня же ей дам знать, что мы о ней позаботимся и освободим ее как можно скорей.
        — Как ты это сделаешь?
        — Это уж моя забота. Но вы обо всем будете знать. А теперь прощайте. Скоро вечер, а до Плговского поместья идти порядочно. Я не позволю, чтобы хоть один волосок упал с ее головы, иначе…  — Глаза Иржика загорелись, и он угрожающе поднял руку. Попрощавшись, юноша быстро ушел. Наступила ночь, Балтазар, глубоко задумавшись, ходил по комнате.

        Глава десятая
        СИРОТСКАЯ СЛУЖБА. НАЧАЛО

        Хотя уже наступила осень и в горах Находского края завывал холодный ветер, князь Пикколомини не уехал, как обычно, в столицу. В этом году, больной и исхудавший, он поздно приехал в замок. Здесь, в тихом горном уголке, князь поправился и, набравшись сил, решил насладиться удовольствиями сельской жизни.
        Он затеял большую охоту и разослал многочисленные приглашения окрестным помещикам.
        Охота и связанные с ней пиры устраивались в честь победы, одержанной дворянством. Большинство приглашенных обещало прибыть.
        Время приближалось к полудню. Иосиф Парилле Пикколомини встал сегодня поздно и едва успел отодвинуть чашку с шоколадом, как ему доложили о приходе его бывшего камердинера, ныне плговского эконома. Князь немедленно принял его. Эконом вошел, низко кланяясь. Господин милостиво поговорил с ним о разных делах и, наконец, спросил:
        — Что нового?
        Он знал, что эконом всегда приходит с какой-нибудь новостью. Бывший камердинер рассказал, что, наконец, стало известно, кто та девушка, которую князь повстречал на охоте три года назад. Его милость, наверно, изволили забыть о ней. Но девушка находится теперь у него.
        Князь с удивлением посмотрел на своего слугу, который рассказал, как он, воспользовавшись известными правами, завладел девушкой. Эконом осмелился предупредить князя, что, по всей вероятности, бабушка и хозяин усадьбы станут хлопотать о ней и, возможно, придут к его светлости.
        — А что, она по-прежнему такая же красавица?  — спросил Пикколомини.
        — Еще лучше, ваша светлость, как распустившийся бутон.  — Губы эконома расплылись в улыбке.
        — Ну, хорошо, пускай приходит,  — рассмеявшись, сказал князь.  — Только напомни мне о ней сразу же после охоты, понимаешь?  — И он милостиво отпустил бывшего камердинера.
        В это время во двор замка с грохотом въехало несколько карет. Вокруг самой большой и богато убранной кареты столпились слуги, помогая выйти двум дамам. Одна из дам была старая, важная, с холодным величественным лицом, другая — молодая и красивая. Молодая была сестра Пикколомини, приехавшая со своей теткой из столицы. Она явилась на торжества и пиры раньше, чем было назначено, желая приятно удивить брата и молодую невестку.
        Одновременно с ними из Градца на Лабе прискакал верховой. Он соскочил со взмыленного коня, прошел прямо в канцелярию и передал пану управляющему пакет. Вскрыв пакет, управляющий обнаружил в нем большое количество листов, отпечатанных по форме государственных патентов. Он взял верхний лист, пристально и удивленно посмотрел на него, затем, точно во сне, оглянулся на писарей, которые, грызя гусиные перья, в напряженном ожидании уставились на своего патрона. Управляющий быстро пробежал строчки, и, как видно, содержание документа произвело на него сильное впечатление. Он хлопнул роковой бумагой о стол и, разразившись проклятиями и ругательствами, стал ходить по канцелярии из конца в конец. Немного успокоившись, управляющий взял документ и отправился к князю. Тот только что расстался со своими гостями и был очень весел. Его прелестная сестра Анна Виктория, словно ласточка, предвещала приятное времяпровождение.
        — Что это у вас?  — спокойно спросил князь.
        Низко кланяясь, управляющий молча подал молодому господину полученную бумагу. Пробежав документ, князь положил его на стол. На бледное лицо Пикколомини легла тень.
        — Что прикажет ваша светлость?
        — Проклятье! Приходите завтра!  — коротко отрезал князь. Управляющий ушел.
        Тем временем служащие просмотрели все листы. Они были одинакового содержания, большая часть из них напечатана на чешском языке. Это был «регулятивум», или инструкция, присланная земскими властями, согласно которой предварительно упорядочивались условия барщины. Барщина с упряжками оставалась почти без изменения, барщина без упряжек была уменьшена наполовину.
        — Все же уменьшается’ —сказал со вздохом писарь.
        — А что за примечание внизу?  — спросил другой и тут же прочел вслух, что крепостные могут договориться с господами о способах отбывания повинностей и что эта инструкция должна быть вывешена во всех канцеляриях и разослана по всем деревням края.
        — Ну что ж, давать ее читать этим хамам?
        — …«могут договориться»,  — серьезно, с расстановкой повторил другой писарь.
        — Они свихнулись там наверху!  — вскричал управляющий, появляясь в дверях и увидя растерянные лица своих подчиненных.
        Лидушка жила пленницей в Плговском поместье. Когда ее уводили из родного дома, она была как во сне, но вскоре ее охватил гнев. «Они мстят дяде, хотят измучить его,  — думала девушка.  — А вдруг они решили со мной что-нибудь сделать?» — При этой мысли она задрожала.
        Лидушку привели к эконому. Он стал объяснять ей, почему она здесь, что ей давно уже надлежало быть в поместье — ведь она сирота и, значит, принадлежит своим господам.
        — Но я не сирота. У меня есть бабушка, а дядя Уждян удочерил меня,  — храбро возразила Лидушка.
        — Так каждый может сказать. Будь довольна, что ты сюда попала. Здесь тебе будет гораздо лучше, чем «На скале» — Он провел ее к своей жене. Девушка должна была нянчить их ребенка.
        Первую ночь в отведенной ей каморке Лидушка провела без сна. Через окно с решеткой видна была небольшая часть двора и каменная ограда. Она слышала грохот затворов и замков, когда запирали ворота, и лай спущенных с цепи собак. От этих ночных сторожей убежать было невозможно.
        Лидушка должна была отслужить здесь три года! Она вспомнила, как плговский эконом взял ее за подбородок, как загорелись при этом его глаза. Ее даже передернуло.
        На дворе шумели под ветром деревья. Неожиданно послышался какой-то звук. Лидушка прислонилась к окну и, затаив дыхание, прислушалась. За оградой в ночной тьме раздалась песня:
        О боже, бесконечна
        Любовь к тебе!
        Охраной будь мне вечно
        В моей судьбе.

        «Это Иржик!» — решила она, и сердце ее наполнилось радостью. Она сразу рванулась, словно хотела броситься ему навстречу. Собаки бешено залаяли и забегали вдоль ограды. Песня зазвучала вновь и оборвалась. Стиснув руки, Лидушка остановилась посреди комнаты, сердце ее учащенно билось. «Пришел дать мне знать, что не забыл обо мне».
        Дни шли за днями. Лидушка приступила к своим обязанностям. Она видела, какую тяжелую работу выполняют батраки и дворовые девушки, а ей приходилось только нянчить ребенка и помогать по дому. От нее не ускользнуло, что дворовые смотрят на нее как-то странно, сторонятся ее. Эконом тоже мало обращал на девушку внимания, но иногда она замечала, что он смотрит на нее жадным взглядом, и при этом чувствовала себя точно так, как тогда дома, подавая ему напиться. О своих она ничего не слышала. Ей было очень тоскливо, и напрасно искала она пути, как бы убежать. Девушка была здесь как в крепости.
        Наконец, спустя долгое время блеснул луч надежды. Однажды в ясный полдень, когда девушка сидела под каштанами во дворе и нянчила ребенка, к ней подошла старая ключница и сказала:
        — Иржик и ваши из усадьбы шлют тебе привет.  — Лидушка сперва испугалась, но затем обрадовалась.  — Не бойся,  — продолжала старуха.  — Они не оставят тебя здесь на произвол судьбы, а пока я посмотрю за тобой. Но будь осторожна, никто не должен об этом знать.  — И она пошла дальше.
        Лидушка с удивлением поглядела вслед старухе, которая быстро вошла в дом. Девушке хотелось окликнуть и расспросить ее, но она сразу же одумалась. Зная, что о ней заботятся, она повеселела, и мысль об этом не покидала ее весь день до поздней ночи.
        Иржик вскоре убедился, что проникнуть в поместье не так легко. Еник из Мартиновской усадьбы хорошо знал этот двор и держал связь со своей теткой, старой ключницей. От нее-то молодой Скалак и узнал, как чувствует себя Лидушка и что с ней пока ничего плохого не произошло. Он передал эти вести в усадьбу «На скале» и очень обрадовал старого Уждяна и Бартоневу. С помощью Еника и дошел до Лидушки этот теплый, обрадовавший ее привет.
        Иржик был на распутье. Он не знал, что ему предпринять. Его милую забрали силой. Он должен ее освободить. Но подготовка к восстанию требовала быстрых действий. А у него вся кровь загоралась при мысли, что грубый эконом может опозорить его любимую. И он долго и часто раздумывал, как ему быть. Однажды в полдень Иржик сидел под липой на меже у дороги, ведущей к Ртыни. Его темные кудрявые волосы ниспадали со лба на руки, которыми он закрыл лицо. Возле ног лежали цимбалы. Над полями носился холодный осенний ветер. Скалак думал о Лидушке и о своем долге. Мысли в его голове кружились, подобно мошкаре над рекой, он не мог остановиться ни на одной из них. В это время кто-то дотронулся до него. Иржик поднял голову и увидел Достала из Маховской Льготы.
        — Ах, это вы, Достал, а я собирался к вам.
        — Ты совсем забыл меня, но я знаю, почему. Увели твою голубку!
        — И вы уже знаете? Ну, теперь пора начинать.
        — Только поэтому?  — спросил, усмехаясь, Достал.
        — И да и нет. Прка князь здесь, самое подходящее время. Зима подойдет незаметно, он уедет, а его присутствие необходимо.
        — Можно и начинать. У нас, видимо, дело пойдет.
        — Но Рыхетский откладывает до весны, а ему все верят.
        — Да, в этом он ошибается,  — усмехнулся Достал. Иржик опустил голову, помолчал немного и вдруг горячо заговорил:
        — Кум Достал, мы его заставим. Вы сказали, что у вас дело пойдет. Тогда вы и начинайте, а наши волей-неволей тоже присоединятся. Жаль, жаль,  — добавил он с расстановкой,  — я всегда думал, что мы начнем первыми. Когда здесь услышат, что в броумовских и полицких деревнях поднялись, наши, я знаю, тоже поднимутся. Соберутся все вместе, как пчелы, и осторожный Рыхетскии перестанет колебаться. Тогда мы двинемся туда,  — сказал Иржик с обычной своей запальчивостью,  — к гордому замку и… освободим ее тоже,  — добавил он после паузы.
        — Освободим, но как?
        — Как? Окружим усадьбу, и они вынуждены будут выдать нам ее, а если нет…  — Иржик вскочил и выпрямился перед сидевшим Досталом, который молча кивал головой.  — Поэтому мы должны как можно скорее начинать, кто знает, что произойдет до весны. Пусть к началу полевых работ все освободятся от барщины.
        — Да, это было бы хорошо, Иржик. Я думаю, что и Рыхетскии не будет колебаться. Наверное, он уже читал новую инструкцию.
        — Инструкцию?
        Достал рассказал Иржику о новой бумаге и слово в слово передал ее содержание. Молодой Скалак изумился.
        — Барщину без упряжки уменьшают наполовину и можно договориться,  — протянул Иржик, пристально глядя на цимбалы.  — А хотели совсем барщину уничтожить. Половину — невозможно!  — вдруг громко вскричал он.  — Нас обманывают, нельзя этого допустить, нельзя! Это никому не поможет, не даст никакого облегчения. А ведь говорили, что совсем барщину собирались отменять! Достал, тут какой-то обман.
        — И я в этом уверен. Пойдем на рыхту.
        Иржик, взяв цимбалы, зашагал по полевой дорожке рядом с огромным Досталом к старинной усадьбе ртынских вольных крестьян.
        — Мы должны и будем договариваться!  — заявил Иржик.  — Договоримся же, что мы не уступим и не отступим.
        Рыхетского они застали под липами, где он вел беседу с батьневским старостой.
        — Вот кстати!  — еще издали крикнул им Нывлт.  — Идите скорей. Хорошо, что мы здесь сошлись. Не напрасно я посматривал кругом,  — говорил Рыхетскии, сердечно пожимая руки Досталу и Иржику.
        Большая комната старой рыхты была полна людей. На лавках у стены и за столом сидели крестьяне разных возрастов. Многие стояли посреди избы и оживленно разговаривали. Все зашумели, когда Рыхетский привел Достала и Иржика. Здесь собрались старосты почти из всех деревень Находского панства. Сегодня, в воскресенье, они побывали в замке, прочитали там инструкцию и все были в растерянности.
        Нывлт указал на Иржика:
        — Это вот Скалак, юродивый, вы его знаете. Теперь для вас должно быть ясно, что это был за сумасшедший. Вы видите, что он сделал! Это сын Микулаша!
        — Сын Микулаша! Того, который хотел нас освободить!
        — Вечная память Микулашу Скалаку!  — воскликнул старый седой староста, подавая его сыну руку. Примеру старосты с радостью последовали и все остальные.
        Начался разговор о документе, который каждый староста нес в свою деревню. Рыхетский развернул свой экземпляр и стал его вновь читать.
        — «Договориться», это что-то странно,  — заметил радеховский староста.
        — Да, мы договоримся,  — добавил Рыхетский.
        — Как?  — одновременно спросило несколько человек. Хозяин рыхты изложил свой план. Когда будет дан сигнал, старосты с крестьянами своей общины должны собраться и всей массой двинуться к замку. Тогда паны вынуждены будут вступить в переговоры.
        — А если кто-нибудь не захочет пойти?
        — Заставьте его!  — вскричал Иржик.  — Мы это делаем не для себя, а для всех, все и должны идти.
        — По крайней мере по одному человеку от каждого двора,  — сказал Нывлт. Его предложение было принято единогласно.
        — Соседи, все это хорошо,  — сказал староста из Жернова, почесывая затылок,  — только я хочу сказать, что ежели господа не пойдут на переговоры и вызовут из Градца против нас войска, так ведь это, собственно, выйдет мятеж.
        — Мятеж? Да мы ведь требуем только того, что нам полагается!  — возразил молодой Скалак.  — Разве крестьяне не такие же люди, как паны? Почему мы должны гнуть спину и батрачить на них?
        — Даже скотина и та защищается, если ее бьют,  — добавил Нывлт.
        — Да и кто знает, как обстоит дело с инструкцией,  — продолжал Иржик.  — Вы ведь хорошо помните, нам говорили, что при дворе барщину хотели отменить совсем и что только паны, и в первую очередь наш, помешали этому. Правда, инструкция облегчает повинности, но зачем панам идти теперь на уступки, если они все выиграли? А кроме всего, нам еще предлагают договариваться! Я моложе вас, соседи, вы более опытные люди, но думаю, что и вам такое дело показалось странным. Этот документ не настоящий. Государыня подписала другой указ, но в канцелярии его, видно, спрятали и нам подсунули вот этот. Неужели мы так и успокоимся?
        Наступила тишина. Все смотрели на молодого Скалака, который стоял посреди комнаты, держа инструкцию в поднятой руке. Достал и Рыхетский кивнули головами. Поднялся невероятный шум.
        — Верно он говорит!
        — Хорошо сказал!
        — И мне так казалось!  — раздавалось в комнате.
        Теперь заговорил Рыхетский. Он сказал, что никто не хочет мятежа. Никто не собирается никого разорять, грабить и убивать. Все хотят только добиться своего права, никто никого не желает обижать, но и себя в обиду не даст. Рыхетский указал на то, что народ волнуется не только в Находском крае,  — и всюду то же самое.
        На середину комнаты вышел Достал и рассказал, как обстоят дела в Полицкой и Броумовской округах. Он предложил всем крестьянам объединиться. Выслушав его, все охотно с ним согласились. Нывлт попросил каждого старосту объяснить своим односельчанам суть дела. Договорились насчет сигнала, немного поспорили о сроке выступления. Иржик настаивал, что надо начать как можно скорее. Против этого было большинство степенных крестьян, к которым присоединился и Рыхетский. Решили собраться еще раз.
        — Соберемся здесь, это самое удобное место, здесь будет наше «губерно»,  — предложил молодой збечницкий староста.
        — Да, «губерно», и Рыхетский будет командиром!  — вскричал староста из Поржичи.
        — Командир! Командир!  — закричали разгорячившиеся крестьяне.
        — Все это хорошо, друзья, но все должны помогать мне, особенно вы,  — сказал Рыхетский, схватив за руки Достала и Иржика, стоявших рядом с ним.
        — Будем помогать, будем!  — закричали все.
        — Господь нам поможет! Это святое, правое дело! Вдруг неожиданно открылись двери и в комнату быстрым шагом вошел Балтазар Уждян. Его лицо раскраснелось от быстрой ходьбы. У двери он остановился. Радостный шум и гул встретил общего любимца — старого солдата. Рыхетский и Иржик бросились к нему.
        — Все обсуждаете и обсуждаете!  — вскричал Балтазар.  — Бросайте разговоры и пойдемте, я вас поведу! Долго ли мы будем совещаться? Мой совет один: выступим, пока они нас совсем не задушили и не уморили.
        — Что случилось?  — спрашивали все наперебой.
        — Что случилось? Но ведь вы же сами хорошо знаете, что нас обкрадывают и обдирают. И дочь у меня забрали. А пока я хлопочу о ней, из меня, седого человека, шута делают.
        Успокоившись, Балтазар рассказал, что он уже три раза был у князя с жалобой на плговского эконома, который увел Лидушку, но его каждый раз выпроваживали и назначали явиться в другой раз. Сегодня его просто выставили и приказали больше не беспокоить князя. Князь, мол, все равно не примет его, так как эконом действовал по закону.
        — Вот я пришел за советом и помощью,  — продолжал Балтазар.  — Я хочу вам сказать, Рыхетский, что в замке обнаглели до крайности. Соседи, вы даете себя мучить, а я не позволю. Если вы не поможете мне, сам себе помогу. Мне не привыкать рисковать жизнью. Недаром я тридцать лет прослужил в армии.
        — Мы все с вами!  — кричали крестьяне.
        И они решили собраться вновь, как только Достал подаст знак. Иржик многозначительно посмотрел на Достала, который понимающе кивнул головой.
        — Вот тогда и решим, как и что, во всех подробностях, а пока каждый делает, что может, у себя дома.
        — Помоги нам бог!  — сказал седовласый староста, и все горячо повторили его слова.
        — Как только будет что-нибудь новое, я дам вам знать через Иржика,  — сказал Рыхетский.  — А пока подпишитесь, что все вы согласны и все стоите за общее дело.  — И он вынул из стола бумагу, чернила и перо.
        — Командир, первый! Рыхетский подписался.
        — Распишитесь за меня, а я еще и по-своему распишусь, если нужно,  — сказал Балтазар и поставил над своим именем, написанным Рыхетским, три крестика.
        Старосты один за другим подписывались или ставили крестики на листе бумаги.
        — А что же вы, Ржегак из Слатины, хотите последним подписаться?  — спросил Достал.
        — Зачем толкаться, места хватит,  — спокойно ответил Ржегак, моргая глазами.
        — Подписано!  — воскликнул вскоре Нывлт и, взяв лист, прочел вслух, что все клянутся и обязуются крепко сплотиться для защиты крестьянства. Тот, чье имя он называл, подходил к Рыхетскому и пожимал ему руку.
        Так поочередно сделали все присутствующие.
        За окном раздался конский топот. Выглянув в окно, крестьяне увидели всадника в темно-красном бархатном кафтане, расшитом золотом, который рысью ехал рядом с дамой, сидевшей на красивом белом коне.
        — Это сестра князя.
        — А этот мужчина?
        — Гость из замка. Говорят, их много съедется на какой-то праздник.
        — И на нашей улице будет праздник,  — сказал Иржик, до сих пор молча стоявший у окна.
        — Смотрите, а вот и сам.
        Показался князь, который на небольшом расстоянии от сестры медленно ехал в сопровождении камердинера по дороге к лесу.
        — Возвращается с прогулки. Вы только посмотрите, как он плохо выглядит.
        Бледное лицо молодого князя действительно имело болезненный вид.
        — Если бы он столкнулся с вами, Салакварда, навряд ли удержался бы на коне,  — сказал один из крестьян.
        — Пропал бы, как муха,  — добавил другой.
        — Неплохо, если бы все они подохли, как мухи!  — отозвался чей-то голос.

        Глава одиннадцатая
        БУРЯ

        Земля подмерзла. Выпал снег. В замке было тихо. Празднества, к которым готовились, не состоялись. Гости не приехали. В лесах Находского панства не звучали веселые звуки рога, не слышался лай собак и крики ловчих. Князь заболел; ослабевший, он не мог выходить из своих покоев, сердился и скучал. Нечего было и думать о поездке в шумную столицу. Ненадолго приехали молодой Коллоредо и маркиз д’Эрбуа. Коллоредо быстро уехал, но забавный, жизнерадостный француз остался. Княгиня, князь, его веселая сестра и д’Эрбуа составляли все общество. Маркиз занимал и развлекал всех, особенно хандрившего князя, рассказал ему о всех нашумевших историях и скандалах, которые произошли за это время в Вене. Он сообщил, что мадемуазель фон Стреревитц вышла замуж. Она подцепила какого-то старого советника, маркиз описывал, как старик ревнует свою молодую жену, но та продолжает развлекаться по-прежнему.
        — Вы бы могли об этом рассказать,  — промолвил с улыбкой князь,  — она, наверное, и о вас не забывает! А мадемуазель Зале! Та опять будет чудеса творить. Она, конечно, ждет меня — о, как она танцует! А тут, в этом проклятом замке, словно в пустыне, ах!  — простонал князь, хватаясь за поясницу, и придвинулся ближе к камину.
        Наконец, и д’Эрбуа покинул замок.
        Тоскливо и печально было в роскошных покоях древнего замка панов Смиржицких, ныне резиденции Пикколомини. Но вскоре произошло нечто, что вывело князя из состояния апатии и заняло все его мысли. Это не была, однако, нежная улыбка танцовщицы Зале. Раздался сильный и грозный голос — голос народа.
        Инструкция взволновала крестьян. О ней толковали и ее обсуждали во всей округе. Особенно задумывались крестьяне над примечанием. Инструкцию разъясняли старосты — наиболее степенные крестьяне. По всем деревням наблюдалось необычное волнение. Казалось, словно роятся жужжащие пчелы, словно пролетает над лесом ветер, предвещающий бурю. Тяжелый гнет, обманутые надежды, а сейчас эта уступка правительства — необычайно взволновали весь край. Достаточно было одного толчка, малейшего сигнала, чтобы вся эта масса пришла в бурное движение. Тупая покорность и смирение исчезли, они потонули в общем потоке возмущения. Слухи и толки все возрастали. Когда-то мертвенно-спокойная гладь взволновалась. Любое волнение крестьян для обитателей замка было нежелательным, считалось ими противозаконным, а нынешнее они расценивали как необычное. Чиновники князя призадумались. Иржик Скалак теперь редко пел и играл на цимбалах по деревням. Его часто можно было видеть на дороге, ведущей из Ртыни к Махову; он поддерживал связь между Рыхетским и Досталом. Старая рыхта — «губерно» — ожила. Туда часто приходили крестьяне из
окрестных деревень. Они о чем-то шептались с Рыхетским и исчезали. В трактирах и корчмах царило оживление, все говорили только о подложном документе.
        — Настоящий патент с золотой подписью государыни находится в замке, но господа его прячут.
        — Они его не отдадут.
        — Пусть не отдают, лишь бы сказали нам: не ходите на барщину, мы больше не имеем права вам приказывать.
        — Ах, черт возьми, до чего дошли. Ведь это просто грабеж!
        — Мы сами возьмем, что нам полагается!
        Вскоре на рыхте состоялось второе совещание. Расходясь, люди пожимали друг другу руки со словами:
        — До встречи у замка!
        Вслед за тем по Находской округе распространились листовки. Старосты передавали их из дома в дом. В них было написано:

        «1. Никто не смеет выходить на барщину, ни на платную, ни на даровую.
        2. Каждый должен запастись хлебом на три дня и быть наготове как днем, так и ночью.
        3. Когда раздастся звон большого колокола, каждый должен прийти на этот зов.
        4. Дома, брошенные помещиками, разрешается грабить и поджигать».

        В полицких деревнях эту листовку распространял Достал.
        — Гей, на панов!  — радостно кричал народ.
        — Боже мой, что это делается?  — говорили боязливые женщины.
        — Мы сами пойдем за золотым патентом!  — говорили крестьяне, имея в виду документ, который государыня будто бы подписала золотом.
        — Мы не будем больше ходить на барщину!
        Раздался звук цимбал, и Иржик запел:
        Мужик, не дай себя терзать,
        Не дай семь шкур с себя спускать,
        Отбей ты косу, цеп возьми,
        Всех панских прихвостней гони!

        Так кончалась его песня. Теперь он мог сбросить с себя маску юродивого.
        От деревни к деревне, словно на крыльях, летел крестьянский «Отче наш» с новыми заключительными словами. Многие уже побросали работу, иные на радостях стали выпивать.
        — Эге-гей! Мы будем свободны!
        Буря должна была грянуть сразу, неожиданно, она должна была ошеломить врага. Но ее приближения нельзя было скрыть. Вести о ней дошли до замка и породили страх.
        — Негодяи, мошенники!  — повторял потрясенный управляющий и посматривал на Лашека, сидевшего на злополучной лавке в прихожей канцелярии. Ореховый прут болтался у него на боку. Управляющий уже не мог приказать ему: «Лашек, лавку!» Таких бы Лашеков да побольше, да не с ореховыми розгами. Гнев управляющего нарастал. В канцелярию робко вошел Ржегак из Слатины. Он воровато огляделся, поморгал глазами и стал рассказывать. Плут говорил не прямо, а обиняками. Обрадованный управляющий нетерпеливо выспрашивал его. Пусть Ржегак говорит все, он обещает ему уменьшить, а то и совсем снять с него барщину. Тогда крестьянин предал своих товарищей и рассказал все, что знал. Он положил на стол одну из листовок, во множестве ходивших по краю. Познакомившись с ее содержанием, управляющий побледнел.
        — Это заговор! Бунт!  — бормотал он, бегая по канцелярии.
        — А когда должны начать?  — спросил он, внезапно остановившись перед Ржегаком.
        — Не знаю, милостивый пан, еще не определили, держат это в тайне.
        — А кто?
        — Рыхетский, Уждян, Достал и юродивый Иржик Скалак/ — сказал Ржегак, помолчав.
        — Негодяи, немедленно под арест всех!
        — Я бы не советовал этого делать, милостивый пан, хуже будет, этим вы только раздразните народ,  — и Ржегак попросил милостивого пана не забывать о нем, ведь он ради пана подвергает себя большой опасности. Он просил сохранить в тайне его имя.
        «Если восстание удастся — хорошо, если нет, я избегну наказания и получу награду»,  — размышлял хитрый крестьянин, крадучись возвращаясь в Слатину и не подозревая, что за ним следят.
        Когда управляющий передал князю добытые сведения, тот побледнел и задрожал. Придя в себя, князь тотчас же приказал готовиться к отъезду. Он хотел уехать на другой же день. Ученый доктор Силезиус пытался отговорить его: князь нездоров, и дорога ему может сильно повредить.
        — Тогда что же делать?  — спрашивал в испуге князь.
        — Ничего страшного еще нет, вызовем войска, ваша светлость.
        — Да, я как раз и хотел это предложить,  — сказал управляющий.
        — Только дамам, ваша светлость, не стоит говорить об этом,  — сказал Силезиус.
        Управляющий приказал тщательно разведать, что делается в округе. Полученные им известия не содержали в себе ничего опасного, но и не были утешительными. Выслушав все, управляющий послал верхового в Градец на Лабе.
        Во дворе замка суетилась прислуга; готовились к отъезду — князь не хотел оставаться в своей резиденции.
        Было еще не поздно, но уже смеркалось. Небо затянули седые облака, предвещавшие сильную вьюгу. В усадьбе «На скале» среди голых лип свистел ветер. В печке потрескивал огонек. Бартонева, сидя у очага, со страхом посматривала на седого хозяина, и губы ее невольно шептали молитву. Балтазар Уждян стоял посреди комнаты. На голове у него была высокая баранья шапка. Горящая сосновая лучина в деревянном светце отбрасывала красный отсвет на смуглое постаревшее лицо драгуна и сверкающие прежним молодым блеском глаза. Огромная фигура старого солдата была закутана в старый военный плащ, бывший когда-то белым. Балтазар осматривал тяжелую саблю, оставшуюся со времен военной службы. Последние годы он хранил плащ и саблю в сундуке как дорогую память. Теперь, попробовав острие оружия, он, вытерев саблю рукавом, с шумом опустил ее в ножны. Бартонева вздрогнула. Озаренный пламенем лучины, в белом плаще, с саблей в руке, хозяин казался ей очень грозным. Если бы у него на голове не было бараньей шапки, он выглядел бы совсем как драгун полка ее величества Марии Терезии. Молча и серьезно Балтазар прикрепил саблю к
поясу. Старуха у печи готова была расплакаться. Она знала: что-то готовится, за последнее время к ним приходило много незнакомых людей, и хозяин клялся, что Лидушка не останется в поместье. И вот теперь он шел за ней с оружием в руках.
        В комнату вошел Ванек.
        — Медушка готова,  — доложил он.
        Балтазар еще раз повторил последние распоряжения.
        — Пан хозяин, ради бога, берегите себя!  — напутствовала его Бартонева.
        — Бабьи страхи,  — проворчал Уждян и вышел из избы. Перед дверью стояла Медушка с деревенским седлом на спине. Лицо старого драгуна прояснилось. Подойдя к ней, он потрепал ее по шее.  — Эх, Медушка, еще разок повоюем!
        Ответом ему было веселое ржание. Видимо, белый плащ и бряцание сабли напомнили лошади давно прошедшие времена боевой славы. Медушка сильно постарела. Ей было не меньше двадцати лет, ноги ее одеревенели, и теперь она вряд ли вынесла бы своего господина из кровавой сечи.
        Балтазар легко вскочил в седло; казалось, молодая кровь влилась в жилы солдата и в его боевого коня. Старый драгун выпрямился, как перед парадом, звякнул саблей. Медушка пошевелила ушами и вновь весело заржала. Стоя у окна, Бартонева крестилась, а Ванек, все еще затягивавший подпругу, отступил и залюбовался своим хозяином.
        — Вот это кавалерия!  — невольно вырвалось у него.
        — Будьте здоровы!  — сказал на прощание Балтазар и, стиснув коленями бока лошади, выехал со двора.
        — С богом!  — ответил сердечно Ванек и хотел было добавить «хозяин», но это слово замерло у него на языке. Медушка попыталась было порезвиться, но из этого у нее ничего не вышло, и она спокойной рысью выбежала со двора. Ванек и Бартонева смотрели вслед старому кавалеристу, пока за липами не скрылся его белый плащ.
        В этот же день, немного пораньше, чем Балтазар в полном вооружении выезжал на Медушке со двора, по заснеженной дороге от Гронова к Ртыни мчался всадник. Это был местный крестьянин на простой деревенской лошаденке. Вскоре за ним показался второй, который ехал от Гронова к Находу.
        В Находском замке, казалось, было тихо, но по коридору сновали слуги и служащие. В канцелярии нетерпеливо шагал управляющий, время от времени поглядывая в окно или посылая кого-нибудь из подчиненных за ворота. Когда тот возвращался, управляющий спрашивал: «Никого не видно?» — и получал отрицательный ответ. Сегодня Ржегак должен был принести точные сведения. С тех пор, как изменник передал управляющему листовку, он часто доставлял в замок различные сведения, но нынче Ржегак что-то не шел. Управляющему необходимо было поговорить с ним. Посланный в Полице человек, который должен был узнать у окружных властей, какие там настроения и что вообще у них творится, также не возвращался.
        Рыхетский тоже частенько выходил на пригорок около своего дома и оглядывал окрестности. Наконец, он увидел на белой дороге точку, которая быстро приближалась, и вскоре перед ним остановился всадник на взмыленном коне.
        — Ну, как?  — быстро спросил Рыхетский.
        — Хорошо. Уже начали.
        Мужчины вошли в рыхту. Гонец рассказывал:
        — Немцы около Теплице и в Броумовской округе уже начали, повели крестьян шоновский и рупрехтицкий старосты. В Детршиховице сожгли панскую усадьбу, и в этой суматохе — до сих пор неизвестно, как это случилось,  — загорелась шоновская церковь и сгорела дотла вместе с приходским домом.
        Рыхетский сердито махнул рукой.
        — Господи, о чем они думают? Это плохое начало! Гонец продолжал:
        — У нас в Полицкой округе все началось сегодня. Окружили монастырь, паны чиновники не смогли убежать. Достал с толпой проник в канцелярию и настаивал, чтобы ему выдали утаенный патент. Он вскочил на стол и, ругая чиновников, требовал свободы для народа. Они отказывались и сопротивлялись. Тогда Достал вышел на балкон и обратился к людям. Поднялся грозный шум, крик, сутолока, народ был взбудоражен, угрожал и собирался уже ворваться в монастырь. Испуганные чиновники составили обязательство, подписали волю и отмену барщины.
        — Слава богу!
        — Теперь и вы должны начинать, и сегодня же.
        — С божьей помощью!
        Между тем в Ртыни стало известно о прибытии гонца от полицких. Рыхта наполнилась крестьянами. Веселыми криками они встретили радостные вести.
        — Теперь, с именем божьим, вперед!
        — На панов!
        — В Наход, на замок!
        Рыхетский тут же послал верхового в П. Там дожидался Иржик, который должен был начать выступление. Посланный вскоре исчез в сумерках.
        День угасал, темнело. В Ртыни было необычайно оживленно, люди бегали из дома в дом, на дороге, возбужденно разговаривая, толпился народ. Собиралась молодежь, вооруженная огромными дубинами и топорами. Вдруг все сразу умолкли: ударил колокол. Но то был не церковный звон. Все посмотрели на деревянную колокольню, возвышавшуюся на холме. Тревожно гудел большой колокол, ему вторили колокола поменьше, и звуки набата разносились по долине. В открытых окнах колокольни вспыхнуло пламя смоляных факелов. В их свете можно было различить фигуру Рыхетского. Народ, толпившийся внизу, кричал, и гул голосов летел из дома в дом. В небе зажглись звезды. За деревней, в темном поле, Рыхетский увидел мелькавшие огни.
        — Это на Чертовом холме,  — сказал один из крестьян, стоявших на колокольне.
        Чертов холм находится между Ртынью и Батневице. Он стоит одиноко среди поля, как продолговатая могила с плоской вершиной. В народе говорят, что этот холм бросил здесь разгневанный черт,  — отсюда холм и получил свое название.
        — Это батневицкие! Они услышали и увидели наши сигналы. Скоро будут здесь.
        Не прошло и минуты, как из соседней Батневице прискакал гонец; он остановился у рыхты. Заметив его, Рыхетский спустился с колокольни.
        — Мы увидели ваш сигнал,  — доложил гонец.  — Повремените, пока мы придем, мы дожидаемся святоневских.
        — У вас все пойдут?  — спросил Рыхетский.
        — Многие не хотят, но мы их заставим.
        Наступила ночь, цо в раскинувшейся деревне Ртыни было шумно. Беспокойные толпы ждали только сигнала и прихода святоневских крестьян.
        Вечером того же дня из корчмы в деревне П. раздавался необычайный шум. Здесь в небольшой темной комнате собралось много народу. Сквозь густой дым, наполнивший комнату, еле пробивался свет лампочки, слабо освещавший лица гостей. Люди громко разговаривали, пили пиво и курили короткие трубки. У многих пиво уже успело затуманить голову. Все толковали о золотом патенте, утаенном господами, и о своей тяжелой жизни.
        Порой то тут, то там в уголке раздавалось пение, которое быстро тонуло в общем шуме. Иржик переходил от группы к группе и что-то говорил. Люди, правда, удивлялись такому внезапному выздоровлению, но догадывались о его причине.
        Стоя посреди избы, Скалак высмеивал трусость крестьян:
        — Всякий щелкопер его притесняет, сажает в холодную, сечет розгами, а он, выйдя оттуда, целует ручку милостивому пану. И только, покинув замок, погрозит ему с холма, да и то держа кулак в кармане.
        Многие смеялись, а некоторые, не выдержав, стучали кулаком по столу.
        — Мы еще посмотрим!  — восклицали они.
        — А я и другое слышал,  — продолжал СкалакГ — молятся многие за милостивых господ, благодарят, что барщину сократили.
        — Но патент!  — крикнул кто-то.
        — В замке под замком!  — ответил Еник.
        Тут Иржик ударил по струнам, и все замолкли.
        Велел забрить меня в солдаты Наш находский светлейший пан, Вот в рекруты забрали, Веревками связали И сторожей в придачу дали.
        Звон струн стал утихать. Старый крестьянин, молча сидевший в углу, поднял голову и внимательно прислушался. По морщинистому лицу старика было видно, что песня взволновала его.
        Вновь зазвучали цимбалы, и вновь запел Иржик:
        Неделю лишь назад
        Не чаял быть солдатом.
        Поймали, и связали,
        И пикнуть мне не дали.
        Схватили меня силой,
        Была в то время ночь,
        И, сколько я ни плачу,
        Мне некому помочь.

        Опершись о ладонь морщинистым лбом, старик крестьянин зарыдал:
        — О мой Еничек! Еничек!
        — Бедняга, у него взяли единственного сына. Теперь он с ним не увидится двадцать лет.
        — Мой Еничек!  — кричал старик. Песня разбередила его старую рану.
        Дорогой мой батюшка,
        Я тебя прошу:
        Выкупи из рекрутов
        Сына своего,
        Сына своего,
        Дитятко твое,
        Неужто ты меня из рекрутов
        Не выкупишь?

        Старик поднял голову, его мутные глаза были полны слез.
        — Выкупил бы, выкупил бы!  — повторял он.  — Но самому есть нечего.
        — Все это ему подстроил плговский эконом.
        — Много наших на его совести.
        — Дольский бы тоже стал нам подпевать, да томится в тюрьме.
        — И этого плговский засадил туда.
        Цимбалы звучали громче. Никто и не заметил, как один из местных крестьян и двое из соседней деревни встали и вышли. Все слушали пение Иржика и сочувствовали горю старого отца. Но вот умолкла печальная, жалобная песня, и цимбалы зазвучали по-новому.
        — Мужик, не дай себя терзать,
        Не дай семь шкур с себя спускать,
        Отбери ты косу, цеп возьми,
        Всех панских прихвостней гони!

        — запел сильным голосом Иржик, а Еник ему вторил:
        — Мужик, не дай себя терзать.

        Песня воодушевила крестьян, они подхватили ее и запели так громко и с таким восторгом, что затряслись деревянные стены избы.
        Старый, изможденный крестьянин молча встал посредине комнаты. Его впалые глаза горели гневом. Старик протянул худые руки, указывая в сторону Плговского поместья. Тряхнув седовласой головой, он закричал взволнованным голосом:
        — Долой панских прихвостней! Долой!
        Мгновенно все смолкло. Снаружи раздался тревожный звон колокола.
        — Сигнал!  — воскликнули все в один голос.
        — Идем на панских прихвостней!  — вскричал Еник, а за ним и несчастный отец.
        — За золотым патентом!
        — За волей!  — поддержал Иржик.
        Набат гудел, шумели, сбегаясь, крестьяне. За окнами мелькнула тень, в сенях забренчала сабля, и в комнату вошел высокий человек в белом плаще.
        — Салакварда!  — пронеслось по избе, и все окружили Балтазара Уждяна.
        — Идем на мучителей!  — закричал он.  — Достаточно мы настрадались.
        — Идем на панов! На панов!
        Перед корчмой остановился второй всадник. Соскочив с коня, он вбежал в комнату и, увидев Иржика, доложил ему:
        — Рыхетский передает тебе, что в Полицкой округе сегодня началось восстание. Народ окружил монастырь и получил от господ обязательство отменить барщину.
        — Барщина уничтожена! Дали обязательство!
        — Пойдем и мы за ним!
        — В замок, за патентом!
        — В замок потом, сперва в Плговскую усадьбу!  — кричал старый крестьянин.
        — Нагрянем туда,  — поддержал его Иржик.  — Плговский больше всех нас мучил! Вперед, за мной, друзья!
        Все с шумом повалили из корчмы. Балтазар, вскочив на коня, поскакал на площадь, крестьяне бросились за ним. Со всех сторон сбегались любопытные и испуганные люди, некоторые были с дубинами. Иржик, Еник, их помощники и староста созывали людей, выстраивали их, посылая за теми, кто не явился. Слышался детский плач, просьбы и ругань женщин. Когда наконец построились, был дан сигнал к выступлению. С пением и громкими криками возбужденная толпа вышла из деревни. Во главе колонны верхом на коне ехал Балтазар Уждян. Красное пламя факелов озаряло старого драгуна, Иржика, Еника и старого крестьянина, которые шли рядом с ним. Разлившийся людской поток устремился по занесенной снегом дороге к Плговскому поместью.
        В это время из Полице через Тронов к Находу ехал всадник — гонец находского пана. Подъезжая к деревне П., он услышал крики, шум и колокольный звон. Всадник понял, что и здесь началось восстание; то охватил страх. Повернув коня, он пустился полевой дорогою, решив сделать большой крюк, но во что бы то ни стало добраться до Находского замка. Конь увязал в сугробах, и напрасно понукал его всадник,  — лишь глубокой ночью он достиг ворот замка. Дрожа от холода, гонец вошел к управляющему. Услышав страшные вести, тот побледнел. Придя в себя, он поспешил с известием к князю, который уже лег спать.
        Иосифа Пикколомини охватил страх. Его отъезд был назначен на следующий день, но кареты давно стояли наготове во дворе.
        — Скорей отсюда, скорей!  — приказал князь.
        В замке поднялась суматоха. Горничные княгини плакали с перепугу, дрожали. Знатные дамы отдавали бестолковые приказания, которые так же бестолково исполнялись.
        — Почему же не пришли войска? Что случилось?  — в страхе твердил управляющий, бегая по комнате.
        Ночью в замке никто не сомкнул глаз. Лашек проверил, хорошо ли заперты ворота и калитки. Он думал о расплате, ожидавшей его за то, что он порол крестьян розгами. Обходя двор, он дошел до тюрьмы и, словно преследуемый нечистой совестью, бросился бежать прочь.
        В Плговской усадьбе пока было спокойно. Вечером прислуга долго сидела в людской. По заснеженному двору, запахнув шубу, бродил эконом, осматривая замки и запоры. Кругом стояла тишина, света нигде не было. Эконом-управитель был настороже, он знал, что народ возбужден, что каждую минуту можно ожидать взрыва. Заглянув в окно, где светился огонек, он остановился. В теплой горнице у колыбельки его сына сидела Лидушка. Жена уехала сегодня к родным, оставив ребенка на попечение заботливой няни.
        Лидушка тосковала все это время, словно в тюрьме. За ней всегда следили. Она не смела выйти из дома или заговорить с прислугой. Большой радостью для Лидушки были вести, которые иногда украдкой и шепотом сообщала ей старая ключница. Она передавала полученные через Еника приветы от Иржика, который старался утешить свою милую и обещал ей скорое освобождение.
        От ключницы Лидушка узнала, что происходит в деревнях. Она боялась за Иржика, но горячо желала, чтобы он поскорей достиг цели — облегчил жизнь народа.
        До сего времени эконом ее и словом не обидел, но сегодня, после отъезда хозяйки, он поглядывал на нее так странно, что девушке было не по себе. К вечеру хозяин ушел, и она осталась одна с ребенком. Ее охватил непонятный страх. Лидушка задумалась и время от времени машинально покачивала колыбельку. Она вспоминала дядю, бабушку, Иржика. Ребенок заплакал. Пытаясь угомонить его, она невольно запела любимую «дядюшкину» песню:
        Лежит солдат во чистом поле,
        Врагом убит, не дышит боле.

        Возвращаясь домой, эконом еще раз посмотрел на окна людской, там было темно.
        — Спят,  — проворчал он,  — все спят.
        Но спали не все. Проходя коридором на свою половину, эконом заметил свет. Он проникал через щель в двери, за которой жила старая ключница. Быстро распахнув дверь, эконом увидел старуху, сидевшую у стола. Она смотрела в окно.
        — Почему не спишь?  — напустился он на нее.
        — Не спится, милостивый пан. Молюсь за грешные души!
        — Погаси свет и ложись!
        Старуха задула огонь. Она слышала, как эконом тихо пошел дальше.
        Все это время князь болел, никак нельзя было доставить ему развлечение и выслужиться. Завтра он уедет и бог знает когда воротится. Забудет он про девушку, а она такая красивая. Да как это я сам о ней раньше не вспомнил?  — размышлял эконом и, повернувшись, направился в горницу. Он тихо вошел и прикрыл за собой дверь. Свет лампы, стоявшей на столе, падал на Лидушку, дремавшую на стуле. Кровь прилила к лицу эконома, глаза его засверкали. Сквозь расстегнутый ворот платья он увидел белую шею и круглое плечо. Дрожь прошла по его телу, он тихо подошел к спящей, нагнулся и поцеловал ее в шею. Лидушка вскочила, испуганно озираясь, словно после тяжелого сна, вскрикнула и бросилась за колыбельку. В пылу страсти эконом стал уговаривать ее, льстить ей, обещал подарки. Дрожа всем телом, Лидушка молча стояла, лицо ее пылало. Эконом снова повел свою атаку.
        — Опомнитесь,  — вскричала Лидушка.  — Разве вам не стыдно перед своим ребенком?
        — Ах ты ягодка!  — воскликнул он и бросился за девушкой. Но она ускользнула от него.
        — Ты от меня не уйдешь!
        Но прежде чем он ее поймал, она схватила ребенка. Ребенок проснулся и заплакал.
        — Слышите, назад, или…  — Она молча подняла ребенка.
        — Отдай сюда, не то…
        — Отойдите!
        — Ты смеешь еще сопротивляться, девка! Положи ребенка!  — закричал взбешенный эконом и бросился на девушку, чтобы вырвать у нее сына. Ребенок плакал и кричал. Боясь за него, Лидушка отдала его отцу. Но отец в ярости бросил ребенка на кровать и погнался за няней, чтобы наказать ее. Лидушка кинулась к двери — она была заперта. Тогда Лидушка побежала к окну, хозяин за ней. В эту минуту на улице послышался шум, словно приближалась большая толпа. Эконом остановился. Выпучив глаза и открыв рот, он прислушался. Шум приближался, но собаки не лаяли. Что это? Вдруг в коридоре раздались шаги и остановились перед его комнатой. Послышались голоса, среди которых управитель узнал голос старой ключницы.
        — Его здесь нет, он там.
        — Он здесь! Он здесь!  — кричала Лидушка.
        — Заговор! Измена!  — завопил эконом. Он хотел было выбежать, но, услыхав шум у самых дверей, остановился. Оставалось только окно. Ребенок плакал, в коридоре раздавались голоса, и уже слышался стук в дверь. А ночной далекий гул приближался, как буря.
        — Задержи его, Лидушка! Не поддавайся, мы идем тебе на помощь!  — кричала старая ключница.
        Наконец, эконом опомнился.
        — Ага, вот в чем дело,  — прошипел он и побежал к окну, чтобы выскочить.
        — Назад!  — крикнула Лидушка, пытаясь его задержать.  — Ломайте дверь! Он хочет удрать!
        Сильные удары обрушились на дверь. Подгоняемый страхом, эконом набросился на няньку. Отважная девушка не могла долго сопротивляться сильному мужчине. Тяжелый кулак опустился на ее голову, и она без чувств упала на пол. Зазвенело разбитое стекло, эконом выпрыгнул во двор и исчез.
        За оградой раздался протяжный, громкий крик. Возбужденная толпа остановилась перед Плговским поместьем. Ей не пришлось окружать и брать его силой. Дворовая прислуга была подговорена старой ключницей, которая действовала по указаниям Иржика. Ворота открыли, красное пламя факелов озарило двор, постройки, Балтазара на коне и толпу, которая, словно поток, устремилась за ним с громкими криками.
        — Эконома! Эконома! Палача сюда!  — кричал народ.
        — Убить его, дикого зверя!  — послышался голос старого крестьянина, который, словно помолодев, бежал к дому. Его опередил Иржик, спешивший увидеть свою Лидушку. В кор доре он встретил старую ключницу.
        — Где она?  — вырвалось у Иржика.
        — Там!
        Скалак бросился в комнату. На полу возле окна лежала Лидушка. Несколько дворовых женщин старались привести ее в чувство. Иржик бросился перед девушкой на колени и стал звать ее по имени.
        Лидушка открыла глаза. Старый «дядюшка» Балтазар в белом военном плаще тоже склонился над ней. Он гладил ее, называя нежными именами. Лидушку отнесли на постель, с которой одна из женщин взяла ребенка. Между тем во дворе раздавались громкие крики и шум. Факелы мелькали, как блуждающие огни.
        Крестьяне рассыпались по комнатам. Они кричали, били и ломали все, что принадлежало господам и эконому.
        — Эконома! Эконома!  — слышались дикие выкрики.
        — Эконома! Давайте его сюда, негодяя!  — кричал старый крестьянин, вбегая в комнату, где на постели сидела Лидушка.  — Ага, вот его отродье!  — кричал он, как безумный.  — Давайте его сюда, если нет отца, возьмем сына! Они тоже отнимали у нас сыновей. Давай его сюда!
        Служанка окаменела от страха.
        — Оставьте ребенка!  — воскликнула Лидушка.
        — Назад, сосед, малыш нас не обижал!  — строго крикнул Балтазар.
        — Ха-ха, защищайте это панское отродье! Кормите его!
        — Не прикасайтесь к ребенку!
        — Подайте сюда эконома!
        — Я найду его, пошли со мной!  — воскликнул Иржик.  — Побудьте здесь, батюшка, я пришлю Еника, он уведет Лидушку в Мартеновскую усадьбу!  — Иржик выбежал.
        Крестьяне уничтожали все, что попадалось под руку. Кто-то нашел в комнате эконома несколько бутылок вина. Другие бросились в погреба, взломали замки и вытащили все, что там было. Вынесли вино, выкатили бочку пива, и началась попойка. При свете лучин и факелов в комнатах, в коридорах, всюду, где только можно, пили вино и распевали песни.
        Иржик нашел Еника во дворе, он во главе толпы обыскивал каждый уголок.
        — Вот под окном следы. Он выпрыгнул и убежал к задним — воротам. Но там уже снег вытоптали,  — доложил молодой крестьянин.  — Конечно, он побежал в поле, а не к замку!  — вскричал старик крестьянин.  — Айда за ним!  — и он устремился к задней калитке.
        Иржик послал Еника к Лидушке. Молодой Скалак выбежал за ворота. За ним помчался Балтазар и несколько крестьян. В руках старого драгуна сверкала обнаженная сабля. Балтазар видел, как старик крестьянин, наклонив голову, бежит по следам, которые глубоко отпечатались в снегу и были ясно видны при свете месяца. Следы вели в поле. Вскоре Иржик остановился и указал на небольшой крутой откос у черневшего леска.
        — Вот там! Там он!  — воскликнул юноша и ринулся вперед.
        — Держит путь к лесу, а оттуда в замок! Нет, подожди, от нас не скроешься.
        Все пустились бегом. Но по глубокому снегу бежать было тяжело. Люди падали, становилось жарко, пот градом катил по лицам. Иржик намного опередил всех, за ним следовал старик, которому жажда мести придавала силы. Но и эконому было не легко взбираться по крутому откосу. Он ежеминутно падал и скользил, но уже не мог отважиться спуститься вниз; до леса было еще довольно далеко. Эконом уже слышал за собой голоса преследователей.
        — На этот раз тебе не спастись!  — кричал Иржик.
        — И Салакварда уже идет!  — прозвучал насмешливый голос Балтазара.  — Придет ли теперь депутация просить за тебя,  — добавил он, намекая на издевательство эконома, когда его, Балтазара, вели в тюрьму.
        Все видели, как беглец приближается к лесу, как он тянется к кустам, чтобы, ухватившись за них, выбраться наверх. Вот он схватился за елку, поднялся… однако нога соскользнула, и эконом полетел вниз. Все радостно вскрикнули. Но смотрите! Он зацепился за одиноко растущий куст и снова собирается наутек.
        — Стой!  — закричал возле него Иржик; лицо юноши разгорелось от быстрого бега, глаза блестели.
        — Подожди еще, хам деревенский!  — зарычал эконом. Он поднял правую руку, Салакварда увидел вспышку, в ночной тиши прогремел выстрел, и Иржик упал. К нему подскочили крестьяне.
        — Бегите за ним! Держите его!  — кричал молодой Скалак, кровь его окрасила белый снег.
        Старый драгун дико вскрикнул. Казалось, он даже помолодел. Как стрела, мчался Уждян, преследуя эконома, за спиной солдата развевался белый плащ. Раздался еще один выстрел.
        — Получай по заслугам!  — вздохнул Балтазар и остановился. Темной фигуры беглеца уже не было видно: эконом свалился как подкошенный. Балтазар, обернувшись, засовывал за пояс старинный драгунский пистолет. Он хотел бежать к Иржику, но тот, поддерживаемый двумя крестьянами, сам уже приближался к нему.
        — Я должен увидеть его,  — сказал Иржик.  — Спасибо, дядя.
        Все обступили эконома, лежавшего на окровавленном снегу. Кровь била ключом из его раны. Увидев над собой темные фигуры крестьян, эконом захрипел, заскулил, кровь хлынула у него изо рта, он несколько раз вздрогнул и затем утих.
        — Околел, как пес!  — проворчал старый крестьянин, глядя на труп своего мучителя.
        — Прицел был точный!  — сказал Балтазар, нагибаясь над мертвым.  — А ты как, Иржик?
        — Хорошо, хорошо,  — тихо ответил побледневший молодой Скалак.
        — Кто бы мог подумать, что у него был пистолет!  — Балтазар опытной рукой наскоро перевязал рану Иржика на правом плече.  — А теперь идем в усадьбу, там мы сделаем тебе все как следует.
        — А что с этим делать?  — спросил один из крестьян.
        — Ничего, пусть мерзнет!  — ответил старик.
        Крестьяне пошли назад. Балтазар поддерживал Иржика. Свет месяца освещал им дорогу и падал на посиневшее лицо убитого. Возвратясь в усадьбу, Иржик сразу спросил о Лидушке.
        — Она уехала с Еником. Им запрягли сани.
        Скалак с облегчением вздохнул. Его уложили на кровать эконома. Балтазар поручил старой ключнице приготовить все необходимое для перевязки раны. Сам он остался бодрствовать около молодого человека. Он сидел и размышлял обо всем происшедшем.
        — Вот уже и кровь пролита, но эконом выстрелил первым!
        — Грустное начало, дядя,  — прервал его мысли Иржик.
        — Ты сможешь стать на ноги?
        — Хоть сейчас. Гонца в штаб послали?
        Балтазар позвал одного из крестьян и спросил, поехал ли кто-нибудь в Ртыню.
        — Поехали, как вы приказали. Гонцу дали доброго коня, должно быть уже там. Он передаст, что утром надо быть у замка. Нам известно, что ртынские были уже готовы к походу, они отправились в путь после полуночи.
        На дворе раздался громкий крик. Старик крестьянин сообщил пьяной толпе о смерти эконома. Все радостно зашумели.

        Глава двенадцатая
        ПЯТНО НА ЦАРСТВОВАНИИ

        В эту ночь едва ли кто спал в Находском панстве. Когда набат смолкал в одной деревне, он раздавался в соседней. Так и летел этот тревожный звон от одной колокольни к другой и всех подымал на ноги. Крестьяне, присутствовавшие вд совещаниях в рыхте и знавшие обо всем, быстро созывали народ. Люди сбегались со всех сторон, чтобы идти за патентом, который давал им свободу. Немало было и таких, которые мешкали, колебались и прятались в страхе. Но их заставляли принять участие в общем деле. Если кто-нибудь все-таки продолжал противиться, то дома их подвергались разгрому. Народ собирался, чтобы двинуться к Находскому замку.
        В ранние предрассветные сумерки от Слатины к Находу двигалось более трехсот человек. Во главе толпы верхом на конях ехали старосты из Гавловице, Маршова и Либнетова. Между гавловицким и маршовским старостами, опустив голову, шагал человек. За всадниками беспорядочной толпой шли крестьяне. Крики и громкие разговоры разносились в морозном воздухе. Люди говорили о человеке, который, как пленник, шагал между верховыми. Это был слатинский староста Вацлав Ржегак. Его называли предателем. Нывлт по настоянию Иржика и Достала поручил Бартоню наблюдать за Ржегаком. Им удалось выследить, как Ржегак ходил в замок. Хитрец попал впросак. Когда все уже собрались, чтобы направиться к замку, он попытался спрятаться, но его нашли. Гнев и ненависть крестьян вырвались наружу. Разъяренные люди избили Ржегака и теперь вели его, как преступника. Командир Рыхетский вместе с другими старостами должен был судить его перед лицом всего народа.
        Толпа уже прошла Льготки и дошла до креста, стоявшего неподалеку от замка. Всадники остановились, осматриваясь кругом.
        — Кажется, мы первые,  — сказал гавловицкий староста.  — А им пора уже быть… Тише, слышишь, кум?
        Издали донесся гул.
        — Ртынские идут!
        — Слышишь, староста Ржегак? Вот идут люди, и никто из них не прятался! У них там не такой староста, как ты!  — сказал какой-то бедный крестьянин, стоявший рядом с Ржегаком.
        — Он не так обращается со своими, как ты с нами. Тебе бы, зверю, приказчиком быть, ты бы…  — И он ударил Ржегака палкой.
        — А с контрибуцией приставал не хуже любого стражника,  — подхватил другой и дважды стукнул Ржегака.
        — Вот тебе, изменник, получай за то, что хотел нас продать.
        — Когда не будет барщины, будешь один ходить на нее, а это тебе впрок.
        И удары посыпались на старосту, который извивался и корчился, стараясь увернуться.
        В это время показалась другая, еще большая толпа крестьян и батраков.
        — Эге-гей!  — крикнули вновь прибывшие. Слатинские союзники ответили такими же возгласами.
        Прибывшие крестьяне были из Костельца, Ртыни, Батневице и Трубиева. Подойдя ближе, они увидели избитого Ржегака.
        — Кто это?
        — Предатель!
        — А в чем дело?
        — Всыпьте ему и от нас.
        Все, кто мог, стали бить слатинского старосту. Напрасно он просил и плакал, напрасно отрицал свою вину и клялся в своей невиновности. Его жалобы тонули в шуме разъяренной толпы. Наконец, он замолчал и, оглушенный, свалился у креста. Тщетно Нывлт — Рыхетскии пытался утихомирить разошедшихся людей, они успокоились только тогда, когда Ржегак упал.
        Старосты, прибывшие на конях, съехались вместе. Крестьяне окружили их.
        — Знаете ли вы, люди добрые,  — обратился ко всем Рыхетскии, не слезая с лошади,  — Плговское поместье уже в наших руках. Сегодня ночью оттуда прибыл гонец. Иржик Скалак и Уждян Салакварда находятся там.
        — А где эконом?  — спросил кто-то.
        — Когда гонец покидал усадьбу, его еще не нашли, спрятался где-то, но теперь наверняка уже поймали.
        — Тогда пошли дальше! К замку!  — раздались голоса. Но Рыхетский попросил слова, и все утихли. Командир разъяснил, что надо делать и как себя вести. Он уговаривал людей никого не трогать, даже служащих.
        — Мы идем добиваться свободы. Если нам ее дадут и подпишут соглашение — хорошо, если нет, тогда будем действовать по-другому. Если же мы кого-нибудь обидим, то закон будет против нас — Рыхетский вынул из нагрудного кармана бумагу и, помахав ею над головой, продолжал: —Здесь записаны все наши нужды и требования. Это — соглашение, отменяющее барщину и поборы до тех пор, пока все не будет улажено.
        По толпе пронесся одобрительный гул.
        — Эту бумагу они должны сегодня подписать, или…
        — Вперед, вперед!
        Пришедшему в себя Ржегаку снова пришлось плестись между всадниками. Крестьяне из разных деревень одной толпой направились к замку. Стало светать.
        В замке после большой суматохи все, наконец, было готово к отъезду. Бледный, закутанный в шубу князь уселся в удобную дорожную карету. Напротив поместился доктор Силезиус. В другой карете ехала сестра молодого Пикколомини со своей невесткой, а в остальных — прислуга. Обе княжеские кареты были запряжены четверками лошадей. Три егеря и несколько бравых слуг ехали верхом. Но войска все еще не прибыли.
        Как только кареты выехали из замка, ворота сразу же заперли на крепкие запоры. Не получив никаких распоряжений, управляющий вернулся домой. Он был озабочен. «Если придется туго, уступите им кое в чем»,  — только и сказал на прощание князь.
        Страшно было пану управляющему. А что, если весь народ поднимется, что тогда делать? Хоть и вовремя придут войска, все равно им не справиться с разъяренной толпой. Испуганное воображение рисовало управляющему самые ужасные, кровавые сцены. Он видел замок в огне и себя, истерзанного озлобленным народом. В таком же страхе пребывали и его подчиненные.
        Княжеские кареты ехали медленно, дорогу занесло снегом, легко можно было сбиться с пути. В темноте нужна была особая осторожность. Князю не терпелось. Ему казалось, что они едут слишком тихо. Он даже не решался выглянуть в оконце и, зябко кутаясь в шубу, забился в угол кареты. Каждая задержка его пугала. Он все время прислушивался, не раздадутся ли громкие крики рассвирепевших крестьян. Вдали послышался звон колокола.
        — Что это?  — спросил он у доктора.
        — В это время обычно звонят к утрене, но звон какой-то странный.
        — Набат,  — прошептал князь и вздрогнул: издалека донесся глухой, протяжный гул.  — Слышите, доктор?
        — Как будто бы лес…
        И опять наступила тишина, слышался только скрип снега под полозьями да понукания кучера.
        — Мы уже далеко отъехали от замка?  — спросил князь после небольшой паузы.
        — Доктор выглянул в оконце.
        — Он все еще виднеется, ваша светлость.
        — Mon Dieu![5 - Боже мой! (фр.)] —простонал князь.
        ОНИ подъехали к лесу, но им не пришлось укрыться под его сенью.
        — Стой!  — загремело возле кареты.
        Князь побледнел. Выглянув из кареты, доктор увидел большую толпу крестьян, преградившую дорогу. Впереди толпы ехали всадники.
        — Стреляйте,  — приказал князь слугам.
        И прежде чем он успел договорить, раздались выстрелы. Два крестьянина упали. Послышались гневные крики.
        — Это едет князь!
        — Пропустить,  — послышались голоса.
        — Он-то как раз нам и нужен!
        Кареты были окружены. О сопротивлении нечего было и думать. У крестьян было большое превосходство в силе.
        Гул усилился, но шел уже с другой стороны. Это прибывали новые толпы крестьян. Казалось, все панство преследовало беженцев. Во главе вновь прибывших был всадник в белом драгунском плаще — Балтазар Салакварда, рядом с ним ехал Иржик Скалак.
        Весть о том, что господа уезжают, докатилась до Плговского поместья. Раненый Иржик, вопреки уговорам заботливого Балтазара, сел на коня и во главе крестьян, отобранных им из числа находившихся в Плговском поместье, устремился в погоню за господами. Лицо Иржика было белее снега, только глаза его лихорадочно блестели. Черные кудри развевались из-под шапки на холодном ветру. Иржик не чувствовал боли и еще не сознавал, что его рана опасна. Он стремился встретить врага лицом к лицу и отомстить ему за все.
        Иржику посчастливилось догнать князя. Снег вокруг господских повозок был вытоптан людьми, которые направлялись в замок. Иржик с Балтазаром остановились у княжеской кареты. Знатные дамы дрожали от страха. Дверца открылась, и князь увидел огромную фигуру в белом плаще, а рядом с ней — юношу, который пристально смотрел на него горящими темными глазами. Доктор робко залепетал, что в карете милостивый господин князь, что…
        — Мы все это знаем,  — перебил его Иржик.  — Ваша светлость, я Иржик Скалак! Я был еще мальчиком, когда вы изволили навестить нашу усадьбу «На скале». Мы предоставили вашей светлости ночлег, и вы нам хорошо за это отплатили. Тетка моя умерла, старый дед, гонимый нуждой, умер от горя, отец мой по вашему приказанию был повешен, а я вынужден был прикинуться сумасшедшим, но у меня еще достаточно есть сил и разума, чтобы я мог отомстить.
        <…>1 Сумасшедший (лат.).  — пролепетал доктор.
        Князь, знавший чешский язык, задрожал. Он понял, что ему не уйти от разъяренных людей, и растерянно посмотрел вокруг, но, увидев возле себя только жену и сестру, совсем поник головой.
        — Чего ты хочешь?  — спросил он.
        — Я еще не все сказал. Вы пытались опозорить мою невесту, но тогда мой удар настиг лишь вашего коня. Вы тиранили не только нашу семью и всех, кого вы видите здесь; по вашей воле тиранили и мучили еще тысячи крепостных. Мы взывали о справедливости, но нас не хотели слушать.
        — Нас сажали в кутузку, пороли, как мальчишек, за то, что мы искали защиты во дворце!  — вмешался Балтазар.
        Гул одобрения разнесся вокруг.
        — А когда во дворце над нами сжалились и выдали патент, который освободил нас от барщины, вы воспротивились этому и скрыли от нас этот патент, подписанный государыней.
        — Патент! Требуем патента!  — кричал народ.
        — Мы могли бы отомстить вам, но мы простые крестьяне и не сделаем этого. Мы хотим только получить свое, то, что принадлежит нам,  — патент, который находится у вас.
        — У меня нет никакого патента, и никакого патента вообще не выдавали.
        — Врет!  — крикнул какой-то крестьянин.  — Поищем в карете.
        И не успел он договорить, как толпа бросилась к поклаже и стала тщательно ее осматривать.
        Доктор, вслед за князем, клялся, что у них нет никакого патента и что подобной бумаги в замок не присылали. Возбужденные крестьяне не успокаивались. Они не верили господам. Послышались угрозы.  — Князь клянется, что он не видел патента,  — обратился Иржик к народу.
        — Все равно, мы должны получить патент или обязательство вместо него. Пускай он нам его напишет.
        — Правильно!  — закричали крестьяне.
        Князь стал отсылать их к пану управляющему.
        — Управляющий шельмец! Он ничего не может сделать. Его обязательство ничего не стоит!  — кричали люди.
        — Дайте ему полномочия. Пусть он напишет от вашего имени,  — сказал Балтазар.
        Это предложение всем понравилось. Князь сначала отказывался, но перед лицом грозной опасности должен был подчиниться. Князь понимал, что его принудят к этому силой или заставят вернуться в замок. Он достал из сумки бумагу и написал управляющему доверенность, согласно которой тот мог разрешать дела с крепостными по своему усмотрению. Это всех успокоило.
        Между тем к карете подошел раненый, весь в крови, крестьянин. Другого раненого поддерживали двое товарищей.
        — А как нам быть?  — спросил он.
        — Это сделали ваши слуги, по вашему приказанию,  — сказал Иржик.  — Люди пострадали невинно, а у них есть семьи.  — Князь дрожащей рукой протянул кошелек с дукатами.
        — Возьмите,  — приказал Иржик,  — это вам за ранение. Доктор Силезиус униженно просил, чтобы их, наконец, отпустили, так как их светлость и дамы могут простудиться.
        — Отпустим?  — спросил Иржик у крестьян.
        — У нас есть доверенность и слово князя, остального мы сами добьемся в замке,  — отвечал народ.  — Пусть едут!
        — С вами они пока в расчете, а со мной еще нет: за мучения деда, отца, тетки, невесты я еще не получил возмещения, теперь я сам его возьму. Князь погубил молодую девушку, сестру моего отца, в отплату за это я возьму сестру князя!  — вскричал Иржик и приблизился к княжне.
        Князь вздрогнул и подался вперед, как бы желая защитить сестру.
        — Назад!  — закричал Иржик.  — Кто двинется, тот будет убит. Иди ко мне, прекрасная княжна, мы будем с тобой наслаждаться любовью.
        Княжна вскрикнула и, отпрянув, прижалась к брату, который схватился за шпагу и посмотрел на слуг.
        — Ни с места! Она моя!  — вскричал Иржик и приблизился к девушке.
        — Пощади меня!  — умоляла княжна.  — Я тебя не обижала!
        — Моя тетя тоже не обидела князя, ее вина состояла лишь в том, что она была красива. Ваш развратный брат не пощадил ее. Око за око! Батюшка, расскажите ей все.
        Балтазар кратко рассказал о поступке князя. Княгиня закрыла лицо. Княжна дрожала, как осиновый лист.
        — Что ты задумал, Иржик?  — удивился Уждян.
        — Оставьте меня!  — и Скалак потянулся к княжне. Та увернулась от него и воскликнула:
        — Защитите меня!
        Окруженные крестьянами, князь и его слуги не могли даже пошевельнуться. Но Иржик вдруг остановился и посмотрел с презрением на князя. Настала минута грозного молчания. Наконец, Скалак глухо сказал:
        — Уезжайте. Но запомните, ваша светлость, как мстит крестьянин.
        — Пошли к замку! Эге-гей!  — радостно закричали крестьяне.
        Иржик и Уждян вскочили на коней.
        Князь бросился на мягкое сидение. Голова его опустилась на грудь, клокотавшую от злобы. Он был унижен, опозорен, и кем?  — хамом, простым деревенским парнем! Тяжело дыша, князь мутными глазами смотрел в одну точку.
        Толпа крестьян двинулась дальше по дороге к Находскому замку. Впереди ехали всадники во главе с Балтазаром, который прятал под плащом княжеское письмо. Возле него молча ехал Иржик; по всему было видно, что юноша глубоко взволнован. Он вспомнил о дорогих покойниках, особенно об отце. Вскоре показалась башня старого замка. Издалека донесся глухой звук набата. На холме они увидели толпы людей. Крестьяне опять зашумели, размахивая над головами топорами и кольями.
        Хотя управляющий не спал всю ночь, но все происходящее казалось ему отвратительным сном. Словно кошмары преследовали его. Кто бы мог подумать, что эти крестьяне, которые раньше дрожали от страха и повиновались с первого слова, могут восстать против своих господ! И все же это было так. Он слышал звон колокола, а ранним утром где-то вблизи раздался протяжный громкий крик. В сопровождении нескольких слуг управляющий поднялся на круглую высокую башню и с галереи, держась за каменную колонну, смотрел на заснеженный горный край. На вершине холма он увидел большую толпу. Можно было рассмотреть всадников, дубины и палки. По другую сторону холма была та же картина. Внизу, в городе, проснулись испуганные жители и в панике бегали по площадям и улицам.
        Когда управляющий сошел с башни, ему сообщили: «Плговская усадьба захвачена, все, что в ней было, уничтожено, у леса в снегу нашли застреленного эконома».
        Управляющий побледнел; у него даже не хватило сил прошептать: «Негодяи».
        Первая толпа крестьян подошла к замку, за ней — вторая; гул нарастал и на Скалицкой дороге: подходили новые толпы. Горожане в страхе закрывали лавки и двери, боясь, что крестьяне ворвутся в дома и начнут грабить. Вокруг города было необычайное движение, повсюду сновали люди в самых разнообразных одеяниях, все они были из деревень. В зимнем утреннем воздухе слышался колокольный звон, громкие крики. Непрерывно подходили новые и новые толпы, вскоре весь замок был окружен народом.
        Деревенские старосты, по большей части верхом, собрались вокруг Рыхетского. Перед тем как начать совещание, был произведен суд над слатинским старостой Вацлавом Ржегаком. Напрасны были его мольбы и запирательства; он был изобличен. Бартонь проследил каждый его шаг. Ненависть к предателю охватила крестьян; они хотели учинить над ним расправу на месте. Но этому воспротивился Рыхетский. Он предложил наложить на Ржегака денежный штраф, с чем все в конце концов согласились. Затем выбрали депутацию, которая должна была пойти в замок. Депутацию возглавлял Рыхетский. Старый драгун также вошел в число тех, кто должен был договариваться с управляющим. По первому требованию депутацию тотчас же пропустили в замок. Лашек, открывая ворота, низко кланялся «панам крестьянам». Иржика между ними не было: как он ни крепился, а пришлось ему лечь. Около Находа он чуть было не упал с коня. Балтазар вовремя заметил это и с помощью крестьян отнес его в ближайший дом, где Иржика уложили в кровать. Молодой Скалак совсем ослабел от раны, но, придя в себя, все же заставил Балтазара, пытавшегося остаться с ним, идти в замок.
        Управляющий принял депутацию любезно. Он уверял крестьян, что патента, которого они требуют, в замке нет, что его никогда и не присылали. Он охотно открыл все шкафы и показал папки, где хранили указы. Рыхетскии долго их просматривал, но так ничего и не нашел. Тогда Балтазар предъявил письмо князя.
        — Если патента у вас нет, вы должны написать его. Вот княжеская доверенность.
        Теперь и Рыхетскии показал свою бумагу. Он прочитал соглашение, которое управляющий должен был подписать. Управляющий ужаснулся, выслушав все пункты соглашения, и стал отнекиваться, заявляя, что не имеет на это права. Тогда Уждян поднес к его глазам доверенность, но управляющий все же продолжал отказываться. Депутация с угрозами направилась к выходу. Однако управляющий задержал депутацию и пустился в долгие объяснения. Он доказывал, что крестьяне требуют слишком многого, что это нанесет большой ущерб господам. В конце концов он попросил депутацию считать это соглашение действительным только до приезда королевской комиссии. Рыхетскии задумался и решил посоветоваться с остальными.
        — Что касается патента, я им не верю,  — заметил один из старост.  — Наверное, они его хорошо упрятали.
        — Но в Полицком крае его тоже не выдали и тоже уверяли, что, дескать, не получили.
        — А что это за комиссия?
        — Это комиссия из дворца, там к нам хорошо относятся и не пойдут против нас. Господам придется уступить.
        — Конечно, уступят, вот увидите.
        — А что скажет на это народ?  — спросил один из депутатов, указывая в окно, через которое доносились крики толпы.
        — Объясним, как обстоит дело!
        — Но прежде поговорим о соглашении,  — предложил Рыхетскии.
        Так и сделали. Управляющий настойчиво возражал против полной отмены барщины. Спор продолжался долго. Если бы не рассудительный Рыхетскии, управляющему пришлось плохо, и из переговоров так ничего бы и не вышло. Рыхетский уговаривал всех, особенно Балтазара.
        — Составим пока соглашение, прочтем его народу, а там видно будет, как его примут.
        Вскоре депутация вышла, и Рыхетский, поднявшись на возвышение, обратился к народу. Он сказал, что патента с золотой подписью они не нашли, хотя кругом все обыскали, что его и нельзя найти, так как, говорят, такого патента вообще нет. При этом он упомянул о клятвах князя и управляющего.
        — Патент! Патент! Нас одурачили! Патент!  — кричал народ.
        Но Рыхетский продолжал свою речь. Он предложил заменить патент соглашением и, развернув бумагу, стал ее громко читать:

        — «Всем крестьянам ртынской общины канцелярия замка письменно сообщает, что до прибытия императорско-королевской комиссии каждый крепостной, отбывающий барщину, освобождается от всех работ, однако за каждой усадьбой сохраняется повинность — один день в месяц с упряжками и шесть дней в году без упряжек, а за безземельными крестьянами — два дня в году. Сим подтверждаю, что мне ничего не известно об императорско-королевском патенте, который должен был поступить в Находские владения. Его в замке нет, и, если крепостные захотят, им будут предоставлены для проверки все папки указов. Также приостанавливаются всякие платежи господам до приезда императорско-королевской комиссии, и хозяйственная канцелярия о них напоминать не будет. Если же люди увидят, что их в чем-либо притесняют, пусть они изложат жалобу и подадут ее в письменном виде господам для производства расследования. Выдано в замке Находеком в лето 1775 от Р. X.».

        Соглашение было воспринято по-разному. Многие ему не верили и хотели получить патент, хотя предложенный документ давал почти все, чего они добивались. Велика была разница между новыми повинностями и тем бременем, которое до сих пор лежало на них! Рыхетский уговаривал людей принять это соглашение. Его поддержали громкими криками одобрения боязливые крестьяне, которых насильно заставили пойти к замку. Некоторые же были поражены.
        — Берите, что дают. А то позовут войска и разгонят всех. Многие высказывали разные пожелания. Люди радовались, что они могут свести счеты с господскими служителями, и теперь требовали, чтобы кое-кто из них был смещен со своей должности. В конце концов большинство высказалось за соглашение в том виде, как его прочитал Рыхетский.-
        — Каждая деревня получит такой лист!  — сказал он и ушел с депутацией в канцелярию, где заготовлялись. копии соглашения. Грозовая туча прошла, гнев утих, смолкли угрозы и проклятия, слышались только веселые речи и радостные возгласы.
        — Пусть нам возместят расходы и дорогу!  — раздался голос.
        Толпа сразу подхватила эти слова:
        — Пусть возместят расходы!
        И это требование было принято. На двор выкатили бочки с пивом и водкой, и началось веселое пиршество.
        — Теперь мы свободны!
        — Барщине конец!
        — Словно ее и не было. А эти повинности нам нипочем!
        — Ого-го!
        — Ай да Рыхетский, кум Рыхетский, дай вам бог счастья.  — И народ столпился вокруг мужественного вольного крестьянина, подавая ему заздравную чару.
        — Не меня надо благодарить,  — отвечал Рыхетский,  — а вот их.  — Он указал на Уждяна и на старост и добавил: —А особенно Иржика Скалака.
        — Да где же он? Иржик! Скалак!  — раздались радостные возгласы.  — Почему его здесь нет?
        — Ему пришлось лечь в постель. Его ранил плговский эконом.
        Шум и крики нарастали. Лашек даже не показывался, опасаясь, как бы крестьяне не припомнили ему все прошлое.
        Рыхетский и Уждян отправились в город к Иржику.
        Уже вечерело. У постели больного сидела Лидушка. Она не захотела поехать в Мартеновскую усадьбу. Ей не терпелось увидеть бабушку и поскорее ее обрадовать. Но дома она недолго пробыла. Иржик и «дядя» были в замке, и бабушка напрасно пыталась ее удержать. Лидушка отправилась в Наход и там узнала обо всем, что произошло. Услышав, что Иржик ранен, девушка перепугалась и побежала прямо к нему. Он с улыбкой встретил свою милую.
        — Все как будто кончилось, видно, мы не даром потрудились. Теперь, Лидушка, я могу подумать о тебе. Согласна ты быть моей женой?
        Лидушка со слезами склонилась к раненому, который протянул ей руку.
        Тут как раз и пришли Рыхетский с Уждяном.
        — Ну, как дела?  — с нетерпением спросил Иржик. Рыхетский рассказал ему обо всем. Скалак задумался.
        — А не ошиблись мы насчет патента?.. Но зато — соглашение!
        Рыхетский подробно изложил его содержание.
        — Дай бог,  — вздохнул Иржик.  — Мы сделали все, что могли. Если бы этого дождался покойный отец!
        — Он видит все это,  — серьезно сказал Балтазар.
        — Дядя, вы были мне отцом, вы и Лидушку к себе взяли, будьте и впредь отцом для нас обоих.
        — Я уже давно считаю вас своими детьми. Дай бог вам счастья!
        Народ постепенно разошелся из замка. Но в городе и по окрестным дорогам шум не прекращался до поздней ночи. Добившись освобождения и льгот, люди веселились. Балтазар Уждян достал сани и уложил на них Иржика. Рядом с ним села Лидушка. Когда они ехали мимо Плговского поместья, Балтазар заметил двух мужчин, которые несли что-то из леса. Лицо драгуна нахмурилось. Увидев серые постройки усадьбы, Лидушка задрожала. Она вспомнила, что здесь произошло, и подумала о ребенке, который, верно, плачет на руках у вдовы.
        Было уже поздно, когда они приехали в усадьбу «На скале». Радостно встретили их Бартонева и Ванек. Собравшись вместе в старой избе, все сразу повеселели, даже лицо Балтазара прояснилось.
        На рассвете перед Находским замком остановилась группа всадников. Это был эскадрон гусар Наундорфского полка.
        Таково было начало крестьянской бури, которую Мария Терезия назвала «пятном на своем царствовании». Как в Находском поместье, так и в других, народ тяжело страдал. Последняя инструкция и слух, что господа утаили настоящий патент, отменяющий барщину, вызвали крестьянские волнения. Едва утихла буря в Находе, как разразилась по соседству, в Новоместской и Опоченской округах. Словно бушующее пламя, она распространялась все дальше, и, наконец, по всему Градецкому краю разнесся гул крестьянских восстаний. В некоторых местах события протекали более бурно, чем в Находе. Крестьяне восставали, вовлекая в борьбу все больше и больше народу. Взбунтовавшиеся толпы шли от деревни к деревне, от одной горы к другой, где останавливались, чтобы бросить боевой клич, словно хотели поднять на восстание целый край. В замках и поместьях дрожали перед этими разъяренными толпами, вооруженными только дубинами и топорами. Все принадлежавшее господам вызывало у них ненависть, и они громили помещичьи усадьбы. Восстание расширялось, к повстанцам присоединялись также и корыстные люди, думавшие лишь о том, как бы поживиться.
Среди восставших не было сплоченности, они шли без вождя, который мог бы направить разбушевавшиеся массы. Это была лавина, поток, который, чем дальше течет и чем больше шумит, тем больше слабеет. Достаточно было малейшей преграды, чтобы волны разбились о нее. К тому же этот поток направился по двум руслам. Тот, который двигался через Подебрады, намного раньше другого достиг Праги. Это была слепая сила, и ее нетрудно было сломить.
        У Праги схватили около ста пятидесяти крестьян, четверо из них были повешены: Иосиф Черный — в Либни, другой — в Розтоках, третий — пред Уездскими воротами и четвертый — перед Вышеградскими.
        Не лучше обстояло дело и в Быджове, куда хлынул второй поток. Небольшой гарнизон в Хлумце после короткой схватки разгромил крестьян и загнал их в пруд. Отсюда и пошла печальная поговорка: «Пропадешь, как крестьяне у Хлумца» и «С плотины, да в пруд».
        Опасность миновала. Помещики, восстановив свою власть, жестоко наказывали крепостных. Тюрьмы в поместьях вновь наполнились бедняками, а у стражи и мушкетеров опять появилось много работы. Приказывали пороть крестьян: «на завтрак» — пятьдесят ударов, «к обеду» — двадцать пять и столько же «на сон грядущий».
        Среди тех, кого разогнали у Праги и у Хлумца, находских крестьян было немного. Говорили, что вожаки движения в Находе ставили перед собой лишь задачу избавить крестьян от тяжелого ярма барщины. Тех же, кто охотно побудил бы народ к новым выступлениям, устрашило известие о прибытии в замок войск.
        Управляющий пришел в себя. Правда, эскадрон прибыл слишком поздно и соглашение было уже подписано и находилось в руках крестьян, но все же в замке были войска. Управляющий считал, что он уже не обязан держать слово, данное крестьянам, ибо они, по его мнению, совершили большое преступление против своих господ.
        Услыхав о прибытии войска, Рыхетский встревожился. Вскоре он получил приказ, который надлежало огласить.
        «Каждый, кто окажет сопротивление войскам, будет схвачен, в зависимости от обстоятельств — заколот или расстрелян».
        — Придут к нам теперь в деревню солдаты, вот беда!  — вздохнул Рыхетский.
        Жена в страхе умоляла его, чтобы он бежал, так как ему не избежать наказания.
        — Ни за что,  — ответил на это смелый староста.  — Я не сделал ничего противозаконного. У меня на руках есть документ. Видимо, они боятся новых беспорядков. А вот Уждяну опасность угрожает, он ведь пристрелил плговского эконома. Этого ему не простят. Схожу-ка я к драгуну.
        Надев кожух и баранью шапку, Рыхетский пошел в усадьбу «На скале».

        Глава тринадцатая
        СРАЖАЕТСЯ В ПОСЛЕДНИЙ РАЗ

        Услыхав, что в замок приехали гусары, Балтазар глубоко задумался. А когда староста прочитал ему господский указ, он даже выругался.
        — Так-то они держат слово!
        Иржику и Лидушке Балтазар ничего не сказал.
        Рана молодого Скалака была достаточно серьезна, но помогла Бартонева со своими лекарствами. Лидушка заботливо ухаживала за своим женихом, бодрствовала около него, полная тревоги и нежности. Во время пасмурных зимних дней и в долгие вечера, как прежде, читала ему библию Чешских братьев. Подсаживался в такие дни поближе и хозяин, но было заметно, что он не слушает того, что читают. Балтазар был встревожен вестями о бурных событиях, развернувшихся в крае.
        Вскоре, однажды утром, в усадьбе «На скале» появился Рыхетский. Все радостно встретили его, и только Балтазар догадался: что-то произошло. И он не ошибся. В каморке Нывлт поделился с хозяином своими опасениями.
        — Этого не спустят ни вам, ни Иржику. Вы должны скрыться.
        — Но куда, ведь Иржик ранен.
        — Кум, дело идет о жизни. Подумав, Балтазар ответил:
        — Вы правы, спасибо, что вспомнили обо мне. Я тоже думал об этом. Не ожидал, что так плохо кончится. Стрелял-то я не потому, что хотел убить, а защищался.
        — Этого они не примут во внимание, скажут, что убили, и все тут.
        — О себе я не беспокоюсь, да вот жаль девушку и парня.
        — А разве вам хочется, чтобы ваша седая голова качалась на виселице?
        — Виселица!  — пробормотал драгун.
        Когда Рыхетский собрался уходить, Уждян решил проводить его немного за усадьбу.
        — Нывлт, будьте и вы осторожны, вам тоже не простят.
        — Обо мне не беспокойтесь, всего хорошего, прощайте!
        — Дай вам бог счастья. Передайте поклон домашним и соседям.
        Друзья крепко пожали руки, они не знали, что видятся в последний раз.
        Домой Балтазар вернулся озабоченный. Был полдень. Все сели к столу, ожидая только Ванека, который полез на чердак за сеном. Вскоре на лестнице послышались его необычно торопливые шаги. Балтазар выбежал навстречу ему.
        — Хозяин,  — быстро сказал Ванек,  — прямо к нам едут солдаты, я видел их с чердака, они уже под горой.
        — Под горой? Сколько их?  — быстро спросил хозяин.
        — Точно не приметил, кажется шестеро.
        — Беги вывози сани, запрягай Медушку и вороного, живо!  — решительно приказал Балтазар. Лицо его оживилось, глаза засверкали, быстрой походкой, словно помолодев, он вернулся в комнату.
        — Лидушка,  — распорядился Уждян,  — одевайся. Мы должны ехать. Выноси покрывало и кожух для Иржика. Бартонева, тоже собирайся, но поскорей.
        Лидушка побледнела; от испуга она не могла двинуться с места.
        — Не спрашивай ни о чем, а действуй,  — повторил приказ Уждян.
        Лидушка машинально все выполнила.
        — Что случилось, дядя?  — спросил удивленный Иржик.
        — Едут гусары, хотят нас схватить,  — ответил Балтазар, надевая плащ. Он подвязал саблю и зарядил оба пистолета.
        Бартонева была вне себя от страха.
        — Господи, Иисусе!  — причитала она.  — Что-то будет?
        — Собирайся,  — приказал Балтазар. Теперь он опять был солдатом и командовал.
        Услыхав, что Иржика и «дядю» собираются забрать, Лидушка поборола в себе всякий страх. Сознание опасности придало ей силы. В одно мгновенье она была одета сама и одела бабушку.
        — Лидушка, захвати библию, положи ее в сани,  — попросил Иржик. Девушка вынесла книгу во двор, где уже дожидался Ванек.
        — Эх, плечо-то у меня разбито, ничем не могу вам помочь,  — сетовал Иржик.
        — Обопрись на меня!  — Балтазар вывел юношу и усадил в сани. Бартоневу посадили рядом с ним.
        — Ванек, ты беги и спрячься где-нибудь, сани уже полны.
        — Я здесь останусь, хозяин, и задержу гусар.
        — Хорошо. Лидушка, садись впереди! С богом! Ванек, мы поедем к границе. Сам знаешь, что надо делать.
        — Храни вас бог!
        Бартонева плакала. Иржик на прощание кивнул Ванеку, Лидушка пожала ему руку.
        Балтазар встал на задок саней, дернул вожжи и хлестнул по лошадям.
        — Прощай, «Скала»,  — промолвил он, выезжая со двора, и оглянулся на усадьбу, где остался верный Ванек, смотревший им вслед. Балтазар бросил взгляд на дорогу, на ней пока никого не было видно. Перед глазами беглецов, мелькая, убегали назад деревья и кусты. Кусочки льда из-под копыт долетали до Балтазара. Лидушка должна была отвернуться, у бабушки захватило дух. Уждян все время погонял лошадей, и они, словно испуганные шершнем, вихрем летели по дороге вниз. В другое время Лидушка испугалась бы такой быстрой езды, но теперь она только смотрела на Иржика и время от времени спрашивала его, не больно ли ему и удобно ли сидеть. Иржик в свою очередь успокаивал Бартоневу и все беспокоился, как бы не выпала библия. Балтазар Уждян не обращал никакого внимания на сидящих в санях. Погоняя лошадей, он все время оглядывался, но всадников не было видно. Быстро домчались они до деревни. Старая Бартонева попросила оставить ее здесь. Лидушка отговаривала бабушку, но старушка не согласилась ехать дальше. Балтазар решил, что Бартонева нрава — им без нее будет спокойнее.
        — Оставлю тебя у соседа Кропачека. Скажи ему, чтобы он помалкивал. Через несколько деньков доберешься до нас. Мы поедем в Кладск. С нами ничего не случится. Впрочем, и Лидушка может остаться здесь с тобой.
        Девушка вздрогнула и с тревогой посмотрела на Иржика.
        — Если я останусь, кто будет ухаживать за Иржиком?
        Они уже доехали до дома Кропачека. Балтазар остановился на одну минутку, пока Бартонева вылезла из саней. Со слезами на глазах смотрела она вслед саням, которые сразу за домом свернули в поле. Печальная вошла она в избу. Но здесь ее радушно встретил хороший знакомый Уждяна — Кропачек.
        В ворота усадьбы «На скале» громко застучали. Ванек не спеша пересек двор и открыл ворота. Он увидел перед собой семерых всадников. Лица у них были грозные. Это были гусары Наундорфского полка. Они спросили, где хозяин. Ванек ответил, что уехал, но скоро вернется. Офицер вошел в комнату и поинтересовался, где паренек, который, как говорят, тоже здесь находится: он имел в виду Иржика. Ванек сказал, что он такого не знает и что вообще здесь никого нет. Гусар стал ругаться и угрожать, но Ванек продолжал отпираться. Тогда офицер приказал четырем солдатам спешиться и обшарить дом, а сам заглянул на конюшню. Лошадей там не было. Один из солдат обратил внимание офицера на свежий след саней, который вел от дома к деревне.
        — Он заметил нас и бежал! Айда за ним!
        Четверо гусар остались в усадьбе, а офицер и двое солдат рысью помчались в деревню. Ванек печально глядел им вслед.
        — Чертова кавалерия!  — ворчал он.  — Как дьяволы летят! Хоть бы бог помутил им головы, задержались бы, пока не стемнеет, а там пусть поищут дорогу к горам. Ах,  — вздохнул он с облегчением,  — снег!
        Начиналась метель. Вскоре поднялся ветер, который погнал перед собой густые клубы снега. Гусары с проклятиями вошли в горницу. Они осмотрели каждую дыру, заглянули в каждую щель, но так ничего и не нашли. Они потребовали от Ванека пить и есть. Ванек охотно подал им все, что было в доме, и принес из погреба бочонок водки, который гусары встретили с радостью. Отстегнув сабли и усевшись за стол, они с жадностью набросились на еду. Утолив голод, они закурили короткие трубки и принялись за водку.
        Старый драгун свернул в поле. Дорога здесь была мало наезжена, зато безопасна. Балтазар направлялся к границе Чешского королевства. Он хотел добраться до Кладска, который с недавнего времени принадлежал прусскому королю. До Кладска было добрых два часа езды, а в непогоду и того больше. В том краю, как и здесь, в королевстве, жили чехи. Среди них было несколько знакомых семьи Скалаков. Лошади бежали довольно быстро. Балтазар часто оглядывался назад, но погони не было видно. Он уже было обрадовался, что начиналась метель, как вдруг заметил далеко позади темную точку, за ней другую. Он дернул вожжи.
        — Лидушка, посмотри, ты ничего там не видишь?  — сказал Уждян, желая проверить себя.
        — Кажется, за нами гонятся!  — ответила со страхом девушка.
        И она не ошиблась. Балтазар вскоре узнал в этих всадниках гусар. Они быстро приближались. Кони Салакварды не могли соперничать с гусарскими скакунами, и расстояние между преследователями и беглецами постепенно сокращалось. Уже слышны были крики всадников, их было трое. Один из них отделился и пустился наперерез по занесенному снегом полю, желая опередить беглецов. Гонимый ветром снег порошил глаза лошадям. Всадник исчез в метели.
        — Иржик, ты хорошо знаешь дорогу, смотри, чтобы не заблудиться. Мы поедем к Кончинам, а оттуда на Строужне. Лидушка, возьми вожжи и правь лошадьми, куда тебе Иржик укажет. Смотрите за дорогой, назад не оглядывайтесь. Наклони голову, сядь ближе к Иржику. Пригнитесь. Внимание!
        — А что же вы, дядя?  — спросил Иржик.
        — Молчи и слушайся!  — приказал драгун. Устав от тяжелой дороги, кони сбавили ход.
        — Подгони лошадей, Лидушка.
        — Они не могут быстрее.
        — Да, более двадцати лет прошло — Лейтен, Лейтен!  — ворчал драгун.  — Ну-ка, Медушка! Медушка!  — крикнул он. И старая верная лошадь снова пустилась рысью. И вовремя. Один из всадников приблизился к ним настолько, что уже был слышен его голос.
        — Стойте!  — крикнул он.
        С саней никто не отозвался. Иржик слышал лишь конский топот позади. Балгазар взвел курок, звякнула о сани сабля, и опять все стихло. В напряженной тишине звучали лишь скрип полозьев да посвист поземки, заметавшей людей и лошадей тонким слоем снега. Лицо Балтазара покраснело от холода, густые брови заиндевели. Опираясь о задок саней, он внимательно наблюдал за всадниками. Вновь послышались их крики. Один из гусар был уже совсем близко.
        — Подстегни-ка лошадей! Гей, Медушка!  — Но не успел он договорить, как прозвучал выстрел и пристяжной конь стал падать. Но прежде чем он упал на снег, с саней раздался ответный выстрел. Конь под гусаром высоко взвился и рухнул оземь, придавив всадника. С быстротой молнии выпрыгнув из саней, Балтазар саблей разрубил постромки пристяжного и, вскочив обратно, приказал:
        — Вперед!
        Теперь Медушка осталась одна, она тянула изо всех сил. Сани уже не летели, как прежде, и расстояние между ними и вторым гусаром все больше сокращалось. Уже был слышен его дикий крик и понукание лошади. Гусар почти настиг их. Раздался выстрел. Дрожа всем телом, Лидушка прижалась к Иржику. Пуля просвистела над ними. Она пронеслась как раз над головой Балтазара.
        — Дядя, боже!  — воскликнул Иржик, переживавший мучительную минуту. Не имея возможности помочь, он должен был прятаться и смотреть, как беззаветно защищает его и Лидушку старый солдат.
        Вновь прозвучал выстрел, за ним еще один. Первый не попал в цель, второй принадлежал Балтазару. Гусар вздрогнул, наклонился и стал падать с коня. Конь остановился возле своего хозяина.
        — Эти нам уже не опасны. Но ездят они, как черти!
        — Дядюшка, а вы не ранены?  — спросили одновременно Иржик и Лидушка.
        — Пока ничего, милые мои дети, но где же еще один гусар, их ведь было трое?
        — Он ведь поехал нам наперерез, видно, заблудился где-нибудь.
        — Пусть дьявол ему поверит. Поехали вперед. Как только выедем из ущелья, дальше будет хорошо. До границы уже недалеко, а там и лес начнется.
        Темнело. Сквозь сумерки на горизонте виднелись темные очертания леса, за ним огромной тенью поднимались горы, над которыми возвышался величественный Бор. Дорога пошла вниз, извиваясь под крутым склоном; на его белом покрове то тут, то там чернели полузанесенные снегом кусты. Ветер усиливался, снег повалил гуще, усталая Медушка едва трусила. Чтобы ей было легче, Уждян соскочил с саней и бежал рядом, заряжая на ходу пистолет.
        — Ура!  — прозвучало откуда-то сверху над беглецами. Они вздрогнули. На вершине крутого откоса, несмотря на сумерки и метель, виднелась темная фигура всадника.
        — Налево!  — крикнул Балтазар, встав на полозья саней. Он хотел свернуть с дороги в поле, чтобы удалиться от гусара. Но едва замолк его голос, как раздался выстрел, Медушка вздрогнула и поднялась на дыбы.
        — Беда!  — крикнул Балтазар и обнажил саблю. Он так и не успел зарядить пистолет. Старый драгун понял, что верная Медушка ранена, но она не свалилась, а продолжала бежать, оставляя на снегу кровавый след.
        — Стойте!  — кричал гусар. Видя, что лошадь все еще бежит, он прицелился и снова выстрелил. Всадник пристально глядел вслед беглецам, но на санях никто не шевельнулся.
        — Проклятье!  — выругался офицер. Беглецы уходили от него. Гусар огляделся. Товарищи его исчезли в сумерках и метели. Даже признака их нигде не было. Желая опередить беглецов, но не зная местности, офицер второпях попал на вершину холма и теперь не знал, как спуститься. Перед ним был крутой откос, покрытый снегом. Объезжать окольными путями было уже поздно. К тому же он остался один, а в лесах, к которым приближались сани, было небезопасно. В довершение всего беглецы вскоре пропали из виду: их поглотил сумрак соснового леса. Гусар сердито дернул поводья и повернул назад. Выбравшись на дорогу, он догнал раненого товарища, который, придя в себя, шел к деревне. Вскоре они нашли и третьего, тот до сих пор лежал под убитым конем. Погоня кончилась печально.
        Вернувшись в усадьбу «На скале», гусары застали своих друзей перепившимися. Двое уже храпели на лавке, двое других, изрядно накурив, продолжали шуметь.
        — Где тот холоп, что открывал нам ворота?  — закричал офицер.
        Оглядываясь по сторонам, пьяный гусар, заикаясь, пролепетал:
        — Все время был тут, видно, убежал! Ванек бесследно исчез.
        Достигнув леса и убедившись, что гусар отстал, Балтазар вложил саблю в ножны. Только теперь он почувствовал острую боль, по белому плащу стекала теплая кровь, и капли ее, падая на снег, соединялись с кровью верной Медушки. Старый драгун был ранен. Когда его настигла пуля, он оперся покрепче о задок саней и так продолжал стоять, держа в руке обнаженную саблю. Он думал, что гусар еще нападет на них. Кровь из раны текла все сильней и сильней. Сани остановились.
        — Поезжай дальше!  — приказал старик и прижал руку к груди, пытаясь остановить кровь. Он хотел скрыть от Лидушки, что ранен. Но это ему не удалось.
        — Господи Иисусе!  — горестно воскликнула девушка, увидев кровь. Дрожа, она подошла к «дядюшке».
        — Дай-ка мне платок, а сама погоняй, пока у Медушки есть силы. Нам нельзя задерживаться, а то застрянем посреди леса.
        — Дядюшка, золотой мой дядюшка!  — рыдала Лидушка. Иржик приподнялся и, взволнованный, смотрел на своего спасителя. Он ничем не мог помочь ему.
        — Садитесь в сани, ради бога садитесь, прошу вас.
        — Сейчас сяду, а ты посмотри, куда ранена Медушка. Лидушка побежала к лошади.
        — В шею.
        — Вытри рану снегом, я потом перевяжу ее.
        Усевшись в сани, Балтазар занялся своей раной. Он почувствовал острую боль, но даже не застонал, а только стиснул зубы.
        Плечо у Иржика тоже болело, но еще больше его мучило сознание, что он должен сидеть сложа руки. Превозмогая слабость, сколько хватало сил, он помогал «дяде» левой рукой, не обращая внимания на острую боль, обжигавшую его при каждом движении. Медушка вела себя неспокойно, а когда холодный снег коснулся ее раны, она стала брыкаться от боли. Лидушка вытерла шею лошади и обвязала ее платком.
        — Плохо ей?  — спросил Балтазар.
        — Кажется, нет.
        Взяв вожжи в руки, девушка тронула лошадь и зашагала рядом с санями по глубокому снегу. Иржик тоже слез с саней. Пурга заметала кровавые следы на дороге.
        Стемнело. Трудно было пробираться по занесенной снегом дороге. Балтазар молча лежал в санях. Мысли его путались. Он пристально посмотрел на Медушку и почувствовал, как сжалось его сердце. «Бедняга, она спасла троих. А Лейтен! Все пули пошли нам на пользу. Но драгуны не сдаются! Не стоит унывать — право же, это лучше, чем петля. Должно быть, мы уже доехали, скоро и совсем оттрубим. Теперь не страшно, когда эти двое в безопасности».
        — Дядюшка!  — прозвучал над ним нежный голос Лидушки.  — Вам очень больно?
        — Нет, девушка, не очень. А как Иржик?
        — Я иду за вами. Чем мы только отплатим вам?
        — Не говори об этом. Ну, от гусар мы уже избавились. Я тоже с радостью пошел бы, а то бедняге Медушке тяжело тянуть.
        — Не смейте даже двигаться!
        Лидушка не чувствовала мороза. Она брела по снегу, ничего не замечая. Дорога шла в гору. Когда они въехали на вершину, Иржик крикнул:
        — Огни!
        Сквозь деревья виднелся красноватый свет.
        — Слава богу, это Строужне.
        Через четверть часа они уже были в деревне.
        — Прямо в том доме с краю и живет Галина. Лидушка направила лошадь ко двору; через минуту ворота заскрипели, и беглецы въехали во двор. Они были спасены.

        Глава четырнадцатая
        НА ЧУЖБИНЕ. ВОЗВРАЩЕНИЕ

        Графство Кладское в то время было гораздо более чешским, чем в наши дни. На границе королевства теперь осталось всего лишь несколько деревень, где до сих пор говорят на чешском языке, хотя это и преследуется прусским правительством. Между теми горными деревушками находится и Строужне, расположенное у подножья скалистой горы с продолговатой вершиной. Это Бор, гора около тысячи футов высоты. К ней примыкает гора поменьше, с плоской вершиной, представляющая собой как бы гигантскую ступень к каменистому Бору. На этом плоскогорье между серыми скалами песчаника белеет несколько бедных лачуг деревушки Буковины. Строужне лежит в котловине, над ним возвышается отвесный Бор, а кругом меньшие горы, поросшие густым лесом. Приятный уголок весной и летом.
        Жители деревушки в большинстве своем были евангелисты. У семьи Скалаков здесь было немало хороших знакомых: в их числе и Якуб Галина, у которого нашли приют беглецы — Балтазар, Иржик и Лидушка. Он принял их, как родных, и старательно ухаживал за ранеными. Балтазара немедленно перевязали, его рана была глубока и опасна.
        — Она смертельна,  — тихо сказал Уждян Галине. Рана у Иржика тоже разболелась.
        К утру ветер стих. Снег перестал идти. Когда первые лучи позднего солнца проникли в избу Галины, они озарили печальную картину. На постели, тяжело дыша, лежал бледный 8а1уа §иагсИа, в углу, опустив голову, стоял удрученный Иржик, у постели сидела Лидушка; ее осунувшееся лицо было скорбно.
        Галина подошел к больному и наклонился к нему, чтобы расслышать его слова.
        — Здесь они не будут в полной безопасности, отправь их куда-нибудь подальше в горы. Видно, мне уж недолго осталось, пусть они побудут здесь, пока я умру.™ Балтазар произнес это тихим, но твердым голосом. Он не стонал, не жаловался. Потом спросил и о Медушке.
        — Ничего не ест, стоит печальная, понурив голову.
        — Да, да, она тоже отслужила.
        Накануне вечером, когда они с трудом добрались сюда и Медушку повели в конюшню, Балтазар подошел к ней и погладил ее, Медушка слабо заржала. Больше им уже не суждено было увидеться. Так старый драгун разлучился со своим верным конем.
        Плохо, что за Балтазаром не было врачебного ухода. Поблизости, в Чехии, жил фельдшер, но посылать за ним было небезопасно, а другие жили в дальних местах, да и дороги туда стали непроходимыми.
        — Знаю, что мне уж никто не поможет,  — сказал старый драгун.
        Лидушка не отходила от его постели. В полдень Уждяну стало хуже.
        — Ему уже шестьдесят, едва ли выживет,  — сказал своей жене Галина, выйдя во двор.
        Балтазар кивнул Иржику. Тот подошел к нему.
        — Поручаю тебе Лидушку, знаю, что ты ее любишь: заботься о ней и о ее бабушке. Наши надежды не оправдались, но святая правда победит. Я горевал, что не умер на поле брани, но теперь благодарю бога, что все так кончилось. Я умираю за правое дело. Вы доживете до лучших времен. Наше де| ло справедливое, и никто не сможет его сокрушить. Любите друг друга, и бог вам поможет.
        Лидушка горько плакала. Охваченный горем, Иржик молча упал на колени перед постелью.
        Всю ночь Иржик и Лидушка не отходили от постели дорогого «дядюшки». Дважды он спрашивал о Медушке. Иржик ходил к ней и сказал солдату, что она легла. Балтазару становилось все хуже, есть он не мог, его мучила жажда. Но он так и не застонал ни разу. Утром, сложив ладони, драгун устремил сосредоточенный взгляд вверх. Все молчали, зная, что он молится. Балтазар попросил похоронить его в военном плаще и положить сбоку саблю; драгунский пистолет он завещал на память Иржику.
        — Когда-нибудь вы, конечно, вернетесь в Чехию — передайте привет Рыхетскому, бабушке и Ванеку. Жаль, что не дома…  — и он вздохнул при мысли, что будет похоронен на чужбине. Но он тут же успокоился и терпеливо переносил боль.
        На третий день, при восходе солнца, Балтазар мужественно скончался. Иржик Скалак закрыл его честные глаза, которые столько раз бесстрашно смотрели в лицо смерти.
        В простом гробу, покрытый белым окровавленным плащом, лежал Балтазар Уждян, бывший драгун полка Марии-Терезии, отважный борец за права народа. Тяжелая кавалерийская сабля блестела у него на боку. Лицо его было спокойно. Получив свыше приказ покинуть этот свет, Балтазар безропотно выполнил его. У его изголовья горела лампада, Иржик и Лидушка всю ночь провели около тела дорогого «дяди».
        В день похорон неожиданно появился Ванек; он рассказал, как убежал от перепившихся гусар и где скрывался. Затосковав, он отправился в Кладск. Старой Бартоневой он обещал прийти за ней, как только узнает о местонахождении хозяина, Иржика и Лидушки. Его ввели в комнату, где лежал Балтазар. Ванека словно громом поразило. Когда он осенял крестом холодный лоб хозяина, увенчанный сединами, его глаза наполнились слезами. Ему рассказали о подвиге Балтазара и о том, с каким мужеством он встретил смерть.
        — Вот это был солдат! Это был кавалерист!  — вздохнул Ванек и мозолистой рукой вытер слезы.
        В тихом уголке чешско-кладских гор, на строужненском кладбище, над которым вздымается скалистый Бор. после многих военных походов и превратностей судьбы в темном безмятежном убежище нашел покой Балтазар Уждян, Салакварда.
        Медушка не намного пережила своего хозяина. Часто рассказывают о верности собак, которые умирают на могиле своих хозяев. Не менее верным другом является и лошадь.
        Лежит солдат во чистом поле, Врагом убит, не дышит боле. Над ним, поникнув головой, Конь грустно землю бьет ногой.
        Галина рассказывал, что Медушка не притрагивалась к овсу и сену, все время была печальна и оглядывалась, когда кто-нибудь входил в конюшню.
        — Все дядюшку поджидала,  — говорила Лидушка.
        А когда к ней подошел Ванек, она печально заржала. После той ночи, как Уждян, словно прощаясь с ней, сказал несколько слов и погладил ее, Медушка больше не видела своего хозяина. На другой день после похорон Балтазара ее нашли в хлеву мертвой.
        Той же зимой в тихую горную деревушку долетели из Чехии печальные вести. Господа стали преследовать людей, стоявших во главе «бунта и мятежа».
        После бегства Уждяна и погони за ним Рыхетскии, узнав об этом, на следующий день решил скрыться. Он знал — паны из замка ему ничего не простят. Но, прежде чем он привел свой замысел в исполнение, рыхта была окружена гусарами из Находа. Не успел Рыхетскии опомниться, как в горницу ворвался поручик, командир отряда, и, направив на него пистолет, приказал сдаться. Что мог сделать безоружный! Его, как преступника, связали, положили на телегу и отвезли в Кралов Градец.
        Что касается Достала, то он, по слухам, вовремя бежал в Кладск, но где находится — никто не знал.
        Еще не сошел снег, а рана молодого Скалака почти совсем зажила. Когда же на деревьях распустились почки, строужненский священник обвенчал Иржика и Лидушку. На свадьбе были бабушка невесты — Бартонева, Ванек, который провел ее через границу, и Галина. Свадьба была тихая и скромная. Старая Бартонева вначале огорчалась, что ее внучка стала евангелисткой, но потом быстро примирилась с этим. Она познакомилась со строужненскими жителями и хорошо узнала Иржика, который был принят в их религиозную общину. В этот торжественный день они сердечно вспоминали покойного «дядю» Салакварду, на могиле которого уже появилась первая трава.
        Молодые супруги жили скрываясь, никуда не выходили. Стало известно, что Уждяна и Иржика разыскивают, но никто из строужненских не выдал Скалака. Иржик с семьей переселился в Буковину, где за лето поставил себе избу. Бартонева последовала за детьми. Ванек тоже не захотел с ними разлучаться. Они жили бедно, но дружно, спокойно и счастливо. Иржик и Ванек сделали два ткацких станка и ткали полотно.
        Ванек иногда отваживался ходить в Чехию и всегда приносил оттуда какие-нибудь новости. Он рассказал, что Рыхетского перевезли из Градца в Прагу, где он и находится в заточении на Малой Стране.
        Молодой Скалак всегда с жадностью расспрашивал, как живется народу и как обстоит дело с барщиной. Но известия были малоутешительные.
        Однажды Ванек рассказал:
        — Императрица послала в Чехию генерала Валлиса, поручив ему навести порядок. Он пригрозил бунтовщикам и теперь объезжает все округи, созывает всех служащих, крестьян и читает им вслух патент о барщине. Увы, это не тот золотой патент. Кое-что он облегчает, но не так много.
        — Ну, а что народ?
        — Вынужден молчать, все напуганы.
        — Ошиблись мы, ошиблись,  — вздыхал Иржик.
        Вскоре после этого Ванек принес более отрадные вести. Императрица уничтожила барщину на казенных землях и заменила ее денежным оброком. А господа теперь не могут охотиться всюду, где им вздумается, и уничтожать крестьянские посевы.
        Затем до них дошел слух, что Рыхетский после долгих и мучительных допросов воротился домой и что его приговорили к двум годам трудовой повинности.
        — Вот тебе и свободный крестьянин!  — вздохнул Скалак.  — О, если бы у господ была хоть частичка его сердца А что слышно о Достале?
        — Он от них улизнул.
        Казалось, ничто не мешало счастью Иржика Скалака. Но он часто задумывался, тосковал по родине, куда не смел вернуться.
        Прошло шесть лет. В конце лета 1781 года у ручья в дремучей Матерницкой пуще остановились женщина и мужчина. Было воскресное утро. Молодой человек, осмотревшись кругом, сказал:
        — Все заросло, пойдем туда.
        Его спутница последовала за ним.
        Они подошли к бедной лачуге на берегу ручья.
        — После нас здесь никто не жил, дорожка совсем исчезла, лачуга разваливается. Теперь в ней не укрыться от дождя или бури.
        Пришельцы остановились на пороге пустой темной лачуги.
        — Вот тут сидел дедушка, здесь — твой отец, а я спала там.
        — А умер дедушка здесь. Изба вот-вот развалится. Как хорошо, что теперь никто не должен строить таких мрачных лачуг, чтобы скрываться в них. Жаль, они не дожили до этого времени!
        Выбравшись из леса, молодая пара очутилась в поле. Путники пошли по тропкам и межам. Было уже за полдень, когда они увидели усадьбу «На скале», где теперь хозяйничал младший брат Кропачека. Они зашли к новому хозяину усадьбы. Он вначале с недоумением посмотрел на них, но потом воскликнул:
        — Лидушка! Скалак!
        Кропачек радушно принял их и стал угощать.
        — Вот видишь, Иржик, теперь я живу здесь, где хозяйничал твой отец и дядя Лидушки, Салакварда, бедняга!
        — Дай тебе бог счастья. Мы пришли только посмотреть на наше старое гнездо.
        Пока мужчины беседовали, Лидушка выбежала из избы, спустилась вниз по откосу и очутилась в ольшанике. Хижина обветшала, только деревья, как и раньше, ласково шумели, кустарник еще больше разросся. Присев на камень, Лидушка задумчиво смотрела кругом. Вдруг рядом с ней появился Иржик, и они предались воспоминаниям.
        Когда молодые поднялись наверх, хозяин приготовил им приятный сюрприз — на столе лежали цимбалы.
        — Цимбалы!  — радостно воскликнул Иржик.  — А я-то считал их пропавшими. Однажды их принесли, но когда мы бежали, я забыл их здесь.
        — Возьми их, ведь это те самые цимбалы, на которых ты играл, когда прикидывался брзумным.
        — Да, играл,  — вздохнул Иржик,  — только мало что выиграл. Спасибо тебе, кум, пусть пока полежат у тебя. Сегодня я должен еще сходить к Рыхетскому.
        В тот же вечер радостно удивленный Нывлт пожимал руки неожиданным гостям. Рыхетский заметно постарел. Скалак рассказал о событиях, которые произошли после заключения договора в замке,  — о бегстве, о смерти Балтазара и о своей дальнейшей жизни.
        — Ванек совсем поседел, бабушка едва ходит, но у нее до сих пор ясная голова. Семья наша увеличилась: у меня сын и дочь. Жили мы эти годы, слава богу, хорошо, но я стосковался по родине. Думаю, что теперь можно вернуться. Государь издал указ о свободе вероисповедания. Протестантов и евангелистов теперь в Чехии не преследуют. Я хочу вернуться сюда, надеюсь, меня не забросают камнями за то, что я евангелист. Как вы посоветуете?
        — Ну что ж, о тебе за это время позабыли, а управляющий умер,  — сказал Рыхетский.  — Как только он оправился от испуга, опять стал жить припеваючи, все толстел и толстел; полнота, говорят, его и сгубила. Достал уже около трех лет живет спокойно. Он вернулся сюда через два года. Правда, наказанья он не избежал, но ему досталось меньше моего.
        — Я знаю, он изредка приходил ко мне из Льготы в Буковину! Да, вам многое пришлось перенести.
        — На то божья воля. Не зря я терпел и не напрасно мы боролись, народу теперь все же легче живется, чем раньше, и у властей проще добиться защиты. Барщина еще осталась, но разве ее можно сравнить с тем, что было, а там, бог даст, кончится и эта. Так продолжаться не может. Только едва ли мы этого дождемся. Говорят, как только князь увидел, что опасность миновала, он стал грозить нам страшной местью, да ничего у него не вышло.
        — Я слышал, что с тех пор он в свой замок так и не возвращался.
        — Не был. Снова расхворался. По слухам, он по-прежнему наслаждается жизнью в столице. Егерь, служивший у него, рассказывал, что князь плохо выглядит и что он, егерь, не согласился бы быть на его месте, даже если бы ему дали в придачу еще одно имение. Ну что же, Иржик, возвращайся, помогу тебе сколько в моих силах.
        Скалак крепко пожал руку Рыхетскому.
        На другой день Иржик с Лидушкой вернулись в свою горную деревушку, захватив из усадьбы «На скале» дорогие цимбалы. Иржик продал дом и стал готовиться к переселению. Ранней осенью молодой Скалак перевез свое небольшое имущество через границу. В деревне под горой Туров они остановились возле дома на опушке леса. Здесь и поселился Скалак со своей семьей.
        — Теперь и умереть не страшно,  — сказала Бартонева, вновь очутившись в родном краю.
        — Жаль только, что хозяина с нами нет,  — вздохнул Ванек. Перед тем как покинуть Строужне, Иржик со своей женой пошли на тихое кладбище к могиле дорогого «дяди».
        — Тут лежит ваш дедушка,  — сказала печальным голосом Лидушка своим детям. На ее глазах появились слезы.
        — Прощай!  — прошептал растроганный Иржик.
        Прах Балтазара остался на чужбине, но его близкие часто с благодарностью вспоминали старого гвардейца, покоившегося в скромной могиле.
        Два года спустя в далекой Италии умер Иосиф Парилле, последний Пикколомини. С его смертью бесславно прекратился этот некогда могущественный, знаменитый в истории войн род. Истасканный и пресыщенный Иосиф умер бездетным.
        Иржик Скалак радовался, глядя на своих славных детей, которых он стремился воспитать честными, хорошими людьми.
        — Святое дело победит. Оно справедливо, и никто не может его сокрушить,  — часто повторял он им слова покойного Балтазара.  — Люди будут равны и свободны, и вы, вероятно, доживете до этого.
        Жизнь Скалаков протекала в упорном, постоянном труде — мир и покой всегда царили в их доме.

        Эпилог

        Я стоял на балконе Находского замка. Подо мною шумели мрачные, темные лиственницы и белые березы. Сквозь цветущую сирень, покрывавшую склон холма, виднелась полуразрушенная круглая башня-тюрьма. Я миновал первый вестибюль и пошел по широким коридорам печально-знаменитого замка. В памяти моей оживали события, совершившиеся здесь, и предания, озаряющие блеском поэзии это древнее строение. Перед моими глазами расстилался прекрасный горный край. Вдали на горизонте виднелись покрытые лесом чешско-кладские горы, над которыми возвышался скалистый Бор, а внизу тянулись прекрасные долины реки Метуи. На равнине и по склонам гор трудятся крестьяне со своими семьями. Они работают свободно, для себя, на своем поле и вряд ли знают, как здесь стонали их предки. Внук забывает о мучениях деда.
        Я скорбел душой о страданиях народа. Я видел его в нищете и рабстве; здесь, в этих княжеских покоях, мне слышались горестные стоны. Безрадостная, мрачная картина,  — но тем ярче на ее зловещем фоне сияет светлая идея свободы: борьба за права человека, сопротивление угнетенного народа, тиранам, которые обнажали мечи против безоружных, поднявших для защиты лишь сжатые кулаки.
        Минуло сто лет! Отцы выстрадали для потомков лучшую долю. Они с честью выполнили свой долг, их борьба не была бесплодна. В этой борьбе — источник силы народа.
        И мы должны помнить об этом всегда!
        notes

        Примечания

        1

        Псалом 137 (136).

        2

        Чешский танец.

        3

        Неопасно (лат.).

        4

        Лишь в 1787 году указом Иосифа II было поведено, чтобы подданные не становились на колени перед монархом, «ибо сия честь подобает лишь богу» (Примеч. авт.)

        5

        Боже мой! (фр.)

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к