Библиотека / История / Мак Гроу Элоиз / Великие Женщины В Романах: " Дочь Солнца Хатшепсут " - читать онлайн

Сохранить .
Дочь солнца. Хатшепсут Элоиз Джарвис Мак-Гроу
        Великие женщины в романах
        Царица Хатшепсут была единственной женщиной - полноправным правителем Древнего Египта. Она добилась того, что жрецы признали её фараоном, воплощением бога Гора, на что мог ранее претендовать только мужчина. О её великих замыслах, пути к власти, борьбе с противниками, непредсказуемых поступках, в которых сочетались чисто мужская воля и "странная женская логика", повествует увлекательный роман Элоиз Макгроу, переносящий нас вглубь истории на три тысячелетия.

        Дочь солнца. Хатшепсут

        Большая Советская энциклопедия.

        Хатшепсут - единственная в истории Египта женщина-фараон, пятый правитель XVIII династии эпохи Нового царства. Датировка династии является предметом дискуссий. Традиционная хронология, основанная на некоторых астрономических данных, позволяет отнести её ко времени примерно между 1575 и 1350 до н.э. Иная хронологическая система базируется на соответствиях в описании событий египетскими источниками и Библией, и по её данным династия относится к более позднему периоду - приблизительно 1025-800 до н.э.
        Правление XVIII династии следует за мрачным временем гиксосского владычества. Хатшепсут, внучка прародительницы династии, царицы Яхмос-Нофретари, была дочерью и избранной преемницей Тутмоса I, фараона, восстановившего влияние Египта в Палестине и Сирии. Правление Хатшепсут началось после смерти её отца (ок. 1525 до н.э.), хотя фараоном считался её болезненный сводный брат и муж Тутмос II. Спустя примерно десять лет Тутмос II умер, и Хатшепсут присвоила себе регалии фараона - бороду и корону. Её молодой пасынок Тутмос III вступил в брак с юной дочерью царицы, Хатшепсут II, и стал её младшим соправителем.

        Часть I
        ПЕРВЫЙ ДЕНЬ

        ГЛАВА 1

        Нил сотворил с Египтом ежегодное чудо. Побуждаемый жрецами, людским фимиамом и льстивыми храмовыми песнопениями, мёртвый бог Осирис вновь восстал, чтобы принести жизнь и плодородную чёрную грязь на землю своих почитателей. Спокойно, но мощно воды, освещённые сиянием лета, набухли и вздулись, распространяясь по болотистым окрестностям сначала сверкающей сетью, а затем цельными кусками серебра с пятнами колышущейся травы. Иссушенные дальние поля на огромных просторах были поглощены половодьем. Рыба заиграла там, где предстояло вырасти зерну следующего урожая, деревни превратились в острова, а бездомные крысы собрались на дамбах.
        Когда с севера подул холодный ветер, воды вернулись в своё древнее русло. Но умы людей уже затопило новое наводнение — волна страха, ужаса и смятения прошла по земле в двадцать пятый год царствования Доброго Бога[1 - Добрый Бог — один из традиционных эпитетов египетского царя.] Тутмоса I[2 - Тутмос I — египетский фараон XVII династии (Новое царство), правил в 1538 —1525 гг. до н.э. Проводил активную завоевательную политику. При нём войска Египта на юге завоевали Нубию до Третьего порога Нила, а на севере достигли реки Евфрат. Имя Тутмос буквально означает «порожденный Тотом».]. Когда уровень воды достиг высшей отметки, далеко в пустыне произошёл несчастный случай на охоте и спутники Аменмоса, сына фараона, сильного, доблестного царевича, избранного наследником трона, на руках принесли в Фивы его изуродованное, безжизненное тело.
        На несколько дней Египет и дворец впали в оцепенение. Затем люди начали шептаться, боясь за своё будущее. Наследник был мёртв. Чтобы не гневить богов, тут же следовало назвать другого. Почему фараон молчит, почему он бездействует? Он долго держал Египет, как бусину, охраняя и защищая его своей божественной властью от всех напастей. Конечно, он не оставит его сейчас, конечно, он не предаст свой народ в руки разгневанных богов!
            — Пусть великий Гор[3 - Гор (Хор) — один из самых почитавшихся богов Египта. Изображался в виде сокола, человека с головой сокола, крылатого солнца. Его символ — солнечный диск с распростертыми крыльями. В основном выступал как борющийся с силами мрака бог света, его глаза — луна и солнце. Являлся покровителем царской власти. Фараоны считались земным воплощением Гора, имя Гора входило обязательным компонентом в пятичленную титулатуру фараона. Часто отождествлялся с богом солнца Ра (см. прим. 8.).] перестанет оплакивать своего погибшего сына, — шептались люди. — Пусть он назовёт нам другого наследника!
        Он становился стар, Добрый Бог во дворце. После двадцати пяти лет, проведённых на троне Черной Земли, его связь с богами, таинственное единство, позволявшее фараону дышать одним дыханием с ними, размышлять с их мудростью, наделять Египет от их щедрости, начинала ослабевать. Признаки этого стали очевидны ещё до последнего и самого ужасного события. Разве не была скудна последняя жатва? Да и вино неважное, и скотина тощая и бесплодная... Видно, фараон лишился своих сверхъестественных способностей, иначе всего этого не случилось бы. И силы он тоже лишился, если верить ужасному слуху, просочившемуся из замершего дворца. Говорили, что когда Добрый Бог увидел, как рыдающие вельможи несут на руках тело его сына, то сам побелел подобно мертвецу, схватился за грудь и рухнул на руки своих приближённых. О, ужаснейшее из знамений! Ведь известно, что так складывают руки только те, к кому вплотную подступила смерть.
        Если же фараон скончается, не назвав наследника... об этом было даже страшно подумать. Никто не сможет взойти на трон, пока Добрый Бог не ляжет в усыпальницу. А он не ляжет в усыпальницу, пока его тело не обретёт бессмертие после семидесяти дней, проведённых в ванне с бальзамами. Семьдесят дней оно должно плавать в растворе натрона[4 - Натрон — природная сода.] и благовониях, поскольку оно не должно погибнуть[5 - ...Поскольку оно не должно погибнуть... — Процесс мумификации тел умерших фараонов, членов царских семей и высших сановников Египта занимал длительное время. Из тела, по возможности не вскрывая его, специальными инструментами удаляли мозг Й внутренности, которые складывали в специальные сосуды — канопы, затем труп тщательнейшим образом обмывали и выдерживали в минеральном растворе больше месяца, а затем высушивали в течение семидесяти дней.]... но разве Египет не погибнет за это время, оставшись без вождя, защитника, без Сильного Быка[6 - Сильный Бык — один из традиционных эпитетов египетского царя.] на троне, дело которого — повелевать ветрами и прорастанием зёрен, предстательствовать
перед богами и вдувать небесное благоухание в ноздри своего народа, дабы тот мог жить?
            — Назови наследника! — с удвоенным страхом молили люди, умножая рыдания. — Пусть фараон назовёт другого Сильного Быка, другого Гора-в-гнезде вместо мёртвого Аменмоса, потому что нельзя оставлять нас, отчаявшихся, на милость демонов! Пусть он назовёт нам нового наследника!
        Наконец безмолвие, заполнившее дворец, было нарушено, и раздались слова. Фараон объявил, что Празднество Вечности, редчайшая мистерия Хеб-Седа[7 - Хеб-Сед — празднование юбилея правления фараона (обычно 25 или 30 лет). Считалось, что обряд Хеб-Седа возрождает жизненные силы престарелого царя.] пройдёт одновременно с новогодними ритуалами.
        Хеб-Сед! Великое восхищение превозмогло людские страхи. Рынки и кривые улочки Фив, прилавки рыбников и виллы знати гудели от разговоров о нём. Старики вспоминали, дети расспрашивали. Слово прокатилось вверх и вниз по Нилу, от дельты до южных водопадов, и окутало жителей Египта паутиной благоговейного страха. Многие не видели Хеб-Седа ни разу в жизни. Но все были согласны, что вновь появилась надежда. Фараон не покинул свой народ, он пытался залатать повреждённую ткань своей божественности, устраивая самые потрясающие мистерии, известные людям. Смысл Хеб-Седа состоял в том, что фараон частично соблазнял, частично заставлял богов вновь сделать себя одним из них. Всё хорошо, или, по крайней мере, будет хорошо — по истечении пяти дней Хеб-Седа он обязательно назовёт нового наследника.
        Но кто им окажется? Их страхи немного ослабли; у купцов и брадобреев на рыночных площадях и у знати на виллах появилось время подумать об этом. Они недоумённо косились друг на друга накрашенными глазами. Кто может стать наследником после смерти Аменмоса? Великая Царская Супруга Аахмес родила фараону четверых детей, и трое из них — наследный царевич Ваджимос, дочь Нефрубити, а теперь и доблестный Аменмос — лежали в усыпальницах. Осталась лишь шестнадцатилетняя царевна Хатшепсут, но дева ни при каких условиях не могла носить корону.
        Правда, у фараона был сын от младшей жены — царевич Ненни...
        И люди тревожно заглядывали в глаза друг другу.
            — Этот царевич Ненни, — откашлявшись, возражал брадобрей корзинщику, — этот Немощный... точнее, царевич Тутмос, как он был поименован в честь отца, Сильного Быка, но об этом редко вспоминают, и зовут его просто Ненни, Немощный...
            — Если бы брадобрей был любезен сказать ему что-нибудь и закончить свою мысль... — перебивал гончар.
            — Брадобрей будет только счастлив закончить, — холодно возражал собеседник, — если гончар не будет больше его перебивать. Как уже сказал брадобрей — на самом деле его слова были обращены к корзинщику и ни к кому другому, — этот самый царевич Ненни не был настоящим царевичем. Его матерью была Досточтимая Госпожа Мутнофрет, которая была, если брадобрей разбирался, кто кому и кем приходился в царской семье (а уж он-то разбирался, и наверняка лучше, чем многие другие, которых он мог бы назвать), — эта Госпожа Мутнофрет была просто младшей сестрой Аахмес, Божественной Царской Супруги, а древняя и не разбавленная примесями кровь Ра[8 - Ра — бог Солнца, один из самых почитавшихся богов Египта. Начиная с IV династии (Древнее царство, 2800 —2600 гг. до н.э.) египетский царь получал при восшествии на престол особое тронное имя, связанное с именем бога Ра, сыном которого он считался. Представления о всемогуществе Ра привело к тому, что многие другие боги начинают рассматриваться как его проявление и поэтому отождествляются с ним (например, Амон-Ра, Ра-Горахути). По представлениям египтян, фараоны вели от
Ра свой род.], бога Солнца, текла только в жилах Аахмес. Поэтому этот самый царевич Ненни, или, как его следовало называть, царевич Тутмос...
            — ...Никогда не был бы избран наследником, если бы Аменмос был жив, — бросил гончар. Это и так все знали.
            — Однако, — осторожно вставлял корзинщик, — было бы интереснее ещё раз сказать об этом, прояснить в мозгах, так сказать. Разве гончар не согласен?
        Гончар был согласен. Но было бы ещё интереснее прояснить, как фараон предполагает решить это дело. Царевич на самом деле не был царских кровей...
        Верно-верно, рассудительно кивал корзинщик, в то время как пальцы его порхали взад-вперёд среди прутьев тростника, создавая уже второе изделие. Являлось ли это на самом деле препятствием? Этот царевич мог бы жениться на своей царственной сводной сестре Хатшепсут, которая унаследовала древнюю кровь, и всё было бы в порядке. Это был самый простой путь, позволявший преодолеть все затруднения, традиционный путь, которым следовали с древнейших времён во всех случаях, когда законным наследником Двойной короны[9 - Двойная корона — церемониальный головной убор фараона, символизировавший власть над Верхним и Нижним Египтом.] вдруг оказывалась женщина.
            — Именно так, — испускал вздох одноглазый торговец луком, облокотившись на прилавок. — Разве нынешний фараон, Добрый Бог Тутмос Первый, не поднялся на трон именно таким образом? Он был просто благородным воином и достиг сана царя и бога благодаря своей женитьбе на царственной Аахмес.
            — Но это, — добавлял корзинщик, — не помешало Тутмосу вырасти с пальму и завоевать для Египта полмира, а земля процвела под его мощной дланью. Не так ли?
        Да, так, всё так.
        Но этот... этот царевич Ненни, этот Немощный, которого забывали величать настоящим именем, что, конечно, не означало неуважения, поскольку брадобрей надеялся, что он столь же благочестив, как и другие, и выказывает, возможно, даже больше уважения к царскому величию, чем большинство, зная при этом немного больше о предмете поклонения...
        Гончар надеялся, что Амон[10 - Амон — Сокрытый, потаенный — местное божество Фив, роль которого усилилась в связи с политическим возвышением Фив. После изгнания захватчиков-гиксосов (см. прим. 15.) и превращения Фив в столицу Египта Амона стали считать главным богом, отцом богов и покровителем и отцом египетских фараонов. В связи с этим необычайно укрепилось положение жрецов храма Амона в Фивах, а сами они часто назывались Но-Амон (Нут-Амон) — Город Амона. Изображался обычно в виде человека (иногда с головой барана) в короне с двумя высокими перьями и солнечным диском. Отождествлялся со многими богами, в частности, с богом Солнца Ра и богом плодородия Аписом, почитавшимся в образе быка. Священные животные — бык и баран.] и все другие боги впредь сохранят его от крикливых болтунов. Во имя Великой Матери Нила[11 - ...Великой Матери Нила... — Неточность: Хапи, бог Нила, податель влаги и урожая, величался Всемогущим Отцом. Изображался жирным человеком с большим животом и женской грудью, на голове тиара из папирусов, в руках — сосуды с водой.], что брадобрей хочет сказать?
        Что боги, равно как и Великая Мать Нил, гневаются, должно быть, на этого царевича, этого Немощного, отвечал брадобрей, краснея и чувствуя, что жара слишком сильна для египетского полудня. Разве они не наслали на него лихорадку и слабость с самого детства? Брадобрей хотел воззвать к разуму своих друзей, которыми были корзинщик и торговец луком, и спросить, разве не согласны они с его словами, если, конечно, они слышали его слова, несмотря на то, что их постоянно прерывали менее осведомленные личности, претендовавшие на участие в разговоре! Э, брадобрей должен согласиться, что у него есть серьёзные сомнения относительно этого Ненни, помимо недостатков его крови. Вот если бы благородная Хатшепсут была бы царевичем...
        Ах, наконец-то брадобрей произнёс то, чего все ожидали! Если бы царевна была царевичем, они, пожалуй, получили бы назад Аменмоса. Гончар слышал, что она настоящая буря в облике девы, настоящая дочь своего отца. Это был бы странный брак — связать Немощного и эту девицу, то же, что повенчать черепаху с газелью, пустыню с Нилом.
        На самом деле все царские свадьбы странные, рассуждал торговец луком, мигая единственным глазом. Они, царственные особы, женятся на собственных сёстрах, чтобы сохранить кровь в чистоте и чтобы дети были действительно царственными. Он счастлив, что не принадлежит к царскому роду, а является простым торговцем луком. У его сестры бородавка на носу и ляжки, как у гиппопотама.
        О, конечно, если они собираются обсуждать ляжки, а не загадки крови, сквозь смех говорил гончар, то эта прислужница из таверны «Красная утка»...
        Разговор больше не возвращался к особе наследника. Боги так или иначе разберутся со всем этим, Добрый Бог во дворце найдёт какой-то выход. Что брадобреи и торговцы луком знают об этих материях? Пребывая в добром здравии, они подзадоривали друг друга по мере того, как приближался Хеб-Сед и они готовились ликовать на улицах...
        Но взгляды оставались озабоченными. Ненни, Немощный. На языке Египта «быть немощным» означало также «быть мёртвым».
        Озабоченные взгляды были и у тех, кто разбирался в подобных материях и имел больше причин, чем брадобрей, беспокоиться о тайнах царствования. И почти в тот же час, когда гончар желал узнать, как фараон предполагает развязать столь трудный узел, трое вельмож, завтракавших в павильоне на крыше богатой виллы на западной окраине Фив, слушали хозяина, Инени[12 - Инени — выдающийся архитектор. Сохранилась его гробница с жизнеописанием.], главного архитектора и надсмотрщика над всеми царскими работами.
            — Ох уж эта неуверенность, поразившая всех, как чума, — с сердцем проговорил Инени, бросая на тарелку огрызок пирожного. — Конечно, мы можем рассчитывать, что Добрый Бог знает, как ему поступить... вернее, как он должен поступить. Но я отдал бы сорок рабов, чтобы услышать это из его собственных уст. Это необычно, это... эта скрытность... Нехси, он говорил вам что-нибудь?
        Царский кравчий, визирь Египта, которого звали Нехси[13 - Нехси — общее обозначение земель, лежавших к югу от Египта, где обитали чернокожие африканцы.], Негр — важный красивый чёрный гигант в великолепном серебряном нагруднике, украшенном бирюзой, — медленно покачал головой.
            — И мне тоже, — бросил Футайи, хранитель царской сокровищницы и хранитель корон. Он раздражённо почесал голову под тщательно завитым париком, криво нахлобучил его и жестом отчаяния вытянул перед собой обе сморщенные ладони. — Хеб-Сед он обсуждал со мной до мельчайших подробностей. Постройка Тростникового дома, расположение алтарей, назначения, предложения, расходы на благовония и скот — всё это он обсуждал внимательно и точно, как всегда. Но о наследнике он не сказал ни слова.
            — Вероятно, это причиняет ему боль, — мягко заметил Нехси.
            — Конечно, это больно всем нам. — Инени поманил раба налить ещё вина, а затем взмахом руки отослал его подальше. — И всё же хватило бы одного слова, чтобы разрядить напряжение...
            — Фараон есть фараон, — произнёс чёрный великан. — Он поступает так, как хочет. Не нам его спрашивать.
        Задумчивая тишина легла между тремя сотрапезниками. Инени, продолжавший гонять по тарелке кусочек пирожного, наконец промолвил:
            — Ну что, родился у царевича ребёнок?
            — Ребёнок? — откликнулся Футайи. — А, младенец наложницы из гарема... Не слышал.
            — Пока не родился, — сообщил Нехси.
        Инени, пожав плечами, поднялся со стула, подошёл к краю крыши и, облокотившись о перила, окинул взором раскинувшиеся внизу лужайки и цветочные клумбы.
            — Вы думаете о царском роде и будущем династии? — спросил его Нехси.
            — А что может помочь ей, когда приходится думать о царевиче Ненни? Я могу поспорить, что с этим ребёнком произойдёт то же, что и с другим несколько лет назад. Вы помните? Маленькая девчонка, слабая от рождения, умерла прежде, чем ей исполнилось шесть месяцев, и её мать — вместе с ней.
            — Мать этого младенца, как говорят, исключительно здоровая молодая женщина.
            — Такова и царственная Хатшепсут. Но даже женившись на ней, сможет ли этот царевич произвести сыновей для Египта? Не будут ли они такими же слабыми, как и этот ребёнок...
            — Не пристало встревать в намерения богов, — прервал Футайи. Он с грохотом оттолкнул свой стул и принялся нервно расхаживать по павильону. — Давайте не будем гадать. Давайте не будем пытаться заглянуть далее великого чуда Хеб-Седа. Оно вернёт нам Доброго Бога во всей его мощи...
            — Если произойдёт вовремя, — сказал Инени.
        Футайи приостановился; Инени повернулся спиной к прекрасным клумбам. Оба пожирали глазами царского стольника, всё так же спокойно и непоколебимо сидевшего в одиночестве за столом.
            — Друг Нехси, — поколебавшись, начал Футайи, — насчёт этого... этого прискорбного случая после смерти Аменмоса... точнее, в тот момент, когда его тело в первый раз принесли пред очи фараона...
        Нехси, невозмутимый и важный, глядел в потолок.
        Футайи и Инени обменялись неловкими взглядами, и Инени, подвинувшись к столу, с серьёзным видом оперся на него.
            — Мы с царским казначеем... нами движет не праздное любопытство, ваше превосходительство[14 - . ...ваше превосходительство... — Подробности системы устного титулования сановников в Древнем Египте до нас не дошли, но известно, что чинопочитание в Древнем Египте было очень развито. Автор вводит традиционные европейские обращения, вероятно, для оживления диалогов.]... Мы никогда не думали совать нос в дела царской семьи. Но когда Сильный Бык Египта на наших глазах оказывается потрясённым, как любой смертный...
            — Что вы хотите узнать? — спокойно спросил Нехси.
            — Не повторялись ли с ним подобные припадки...
        Нехси медленно перевернул свой бокал и аккуратно прикоснулся им сначала к одному, а потом к другому влажному следу, оставшемуся на столе.
            — Да, — сказал он наконец. — Повторялись.
            — Великий Амон милостив! — прошептал Футайи.
            — Нам нечего бояться, — раздался глубокий, мягкий голос Нехси. — Как вы сами сказали, чудо Хеб-Седа вернёт Сильному Быку всю его силу и мощь, как в дни его юности, когда он вёл Египет против гиксосов[15 - Гиксосы — кочевые азиатские племена, около 1700 г. до н.э. захватившие Египет. Поселившиеся в дельте гиксосы основали свою столицу Аварис. В начале XVI в. до н.э. (примерно за 20 лет до описываемых событий) господство гиксосов было полностью ликвидировано египтянами, возглавляемыми фараоном Яхмосом I при активном участии будущего фараона Тутмоса I.]. После Хеб-Седа всё будет в порядке, кто бы ни стал его наследником.
        Ветерок овевал павильон, касался лепестков лотосов, стоящих в большом бронзовом сосуде, и слегка колыхал навес.
            — О боги, пусть Амон приблизит день Хеб-Седа! — прошептал Инени.

        По мере того как неторопливо приближался день Великого Юбилея, во всех концах Египта шли грандиозные приготовления к нему. Великий храм Амона в Фивах от зари до зари заполнял стук молотков и понукания: толпы работников преобразовывали его огромный внутренний двор в таинственную Сцену праздника. Сотня рабов, напоминавших трудолюбивых муравьёв, тянула сани, нагруженные глиняными кирпичами для Тростникового дома — временного дворца, в котором фараон со своим царственным семейством должен был провести пять дней праздника. Отряды корзинщиков исступлённо сооружали старомодные плетёные алтари, которые использовались только во время Хеб-Седа, становясь жилищем богов на время их пребывания в Фивах. И в каждом городе — священном Абидосе, где была погребена голова бога Осириса[16 - Осирис — бог производительных сил природы, царь подземного царства, старший сын бога земли Геба и богини неба Нут, брат и муж Исиды, брат Сета, отец Гора. Четвертый из богов, царствовавших на земле в изначальные времена, унаследовав власть Ра, Шу и Геба. Научил людей сеять злаки, выпекать хлеб, изготовлять пиво и вино, а также
добывать и обрабатывать медную и золотую руды. Был убит завистливым Сетом. Исида зачала от мертвого Осириса сына Гора, победившего Сета и оживившего Осириса, который, оставив трон Гору, стал правителем загробного царства и верховным судьей душ умерших. Обычно изображался мужчиной с телом зеленого цвета, держащим в руках виноградную лозу или обвитым ею.], Слоновьем острове на юге и Мемфисе на холодном севере — жрецы готовили своих богов к долгому речному плаванию.
        Весь Египет не думал ни о чём ином — слухи были повсеместными, разговоры — нескончаемыми, страхи — великими. Среди звёзд искали знамения, огни не зажигали до захода солнца, каждый поминутно взвешивал, не повлечёт ли какое-нибудь его действие дурных последствий.
        Это было время предвкушения великих чудес. Однажды все ужаснулись: в десятый день до начала Хеб-Седа, когда боги на множестве барок уже отправились в опасный путь в Фивы, чёрные тучи скрыли барку бога Солнца, Пил взволновался, и всё это сопровождал гром, подобный грохоту тысячи барабанов. Люди застонали в ужасе и воскурили фимиам; к утру тучи развеялись, но страхи остались.
        На девятый день старый писец из деревни в дельте, разыскивая текст, который его юные ученики должны были написать под диктовку на своих покрытых глиной досках, наугад открыл свиток с Пророчествами древнего мудреца Неферроху и недолго думая продиктовал:
        «Моё сердце содрогается. Да плачешь ты об этой стране, из которой произошёл. Смотри же, стране будет причинен вред, но не будут печалиться о ней, не будут говорить, не будут плакать. Азиаты спустятся в Египет, и чужеземец будет находиться рядом. Не услышит воинство. Я показываю тебе страну, переживающую болезнь... Будут делать стрелы из меди. Будут нуждаться в хлебе, находясь в крови, будут насмехаться над страданием. Не будут оплакивать умерших, так как человек будет беспокоиться лишь о себе... Будет жить человек, пока он будет сгибать свою спину. Один будет убивать другого...»[17 - «Моё сердце содрогается...» — отрывок из Пророчества Неферроху (XXIV в. до н.э.). Цит. но: Хрестоматия по истории Древнего Востока. Ч.1./ Пер. Н. С.Петровского. — М.; Высш. школа, 1980. — С.54 —55.]
        Охваченный трепетом, старый писец умолк и внезапно охрипшим голосом велел внимавшим ему маленьким мальчикам начисто вымыть доски. Он поспешно дал им другой папирус для переписывания, вышел из школы-хижины и, прислонившись к двери и глядя на вздувшуюся реку, взмолился, чтобы не сбылись зловещие предсказания.
        Если фараон умрёт прежде, чем будет назван наследник, говорил он себе, охваченный ужасом, то с Египтом произойдёт именно то, что описал этот древний, и люди не будут знать ничего, кроме ужаса и отчаяния...
        Миновал девятый день до Хеб-Седа, миновал восьмой и седьмой. Река была усеяна множеством барок, увешанных золотыми ризами, за которыми скрывались обиталища богов. Они неторопливо плыли мимо деревень, полей и развалин древних храмов, а жрецы в это время пели и воскуривали благовония. Рыбаки в тростниковых лодках взирали в восхищении, снасти замирали в их руках; они забывали о ловле, когда мимо них проплывали Священные. Мальчишки с воплями бежали по берегам, пока величественное зрелище не скрывалось от их взоров за излучиной реки.
        В деревне Буто, что в дельте, в хижине рубщика папируса на исходе седьмого дня умерла домашняя кошка. Рубщик папируса был немедленно вызван из болот; под рыдания и молитвы к Бает[18 - Баст — богиня веселья и радости, дочь Осириса и Исиды. Священное животное — кошка. Изображалась в виде женщины с головой кошки или кошки. Атрибут Баст — систр (см. прим. 30.). В Египте было принято торжественно хоронить священных животных в городах — центрах культов соответствующих богов, в данном случае в Бубастисе, где находился главный храм богини Бает.], великой богине-кошке, он сбрил брови, так же поступили его жена и дети, положил кошку в ящик и поспешил к реке, где уселся в лодчонку и принялся бешено грести, чтобы окликнуть рулевого проплывавшего мимо купеческого судна.
            — Задержись на минутку, приятель! Если ты плывёшь на юг, я дам тебе священное поручение.
        Рулевой наклонился со своего помоста близ огромного кормового весла, увидел свежевыбритые брови и тревожно нахмурился.
            — Твоя кошка умерла? — воскликнул он.
            — Да, и её нужно похоронить в Бубастисе, городе Великой Кошки. Прошу, остановись и возьми её с собой!
            — Друг, хорошо ли это будет? Великая Кошка отправилась в Фивы на Хеб-Сед!
            — Неужели Бает не в своём храме? — вскричал рубщик папируса.
            — Её барка вышла из дока Бубастиса четыре дня тому назад, я видел это своими глазами. Амон смилостивится над твоим несчастьем, друг! Хорони свою кошку там, где нашёл её труп, и зажги благовония. Вот всё, что я могу посоветовать.
        Купеческое судно медленно двинулось вверх по реке, оставив лодочку качаться на волнах, а ошарашенный рубщик папируса сидел и испуганно смотрел ему вслед. Бает не пребывала в своём храме, а скиталась где-то далеко-далеко на юге из-за великой мистерии, именуемой Хеб-Сед. Мир перевернулся.
        Бога были не единственными, кто держал путь в Фивы. В ковровых беседках своих барок богатые купцы и вельможи из провинции в роскоши плыли на празднество, буксируемые рабами и сопровождаемые поварами на кухонных баржах. Бедные писцы и звездочёты заплатили за проезд по Нилу из-за страстного стремления к знаниям; ремесленники и плотники — из-за желания повеселиться в столице. И со всех сторон в Город Бога слетались подарки, которыми фараон должен был купить благосклонность богов, — стада скота брели на юг из необозримых царских поместий в Центральном Египте, вереницы тяжело нагруженных рабов тащились на запад с золотых приисков в пустыне, лодки везли на север яшму и бирюзу из южных копей.
        На пятый день до празднества некий старый ювелир из западной части Фив, стоя на коленях перед похожим на корзину горном, наносил последние штрихи на роскошный золотой венец, напоминавший развёрнутые крылья царского сокола. Его ученики и подмастерья в благоговении толпились вокруг, слушая слабый стариковский голос.
            — ...и оно должно стать тёмно-красным, не более — это будет правильный отжиг. Теперь смотрите, как я помешаю его в пламя... вот так! Вот это нужный цвет. Запомните его хорошенько; вы никогда не сможете правильно работать с металлом без отжига. Теперь кладём его на наковальню — нужно подправить соколиное крыло так, чтобы оно аккуратно касалось щеки царственной Аахмес. — Старик, хромая, поковылял к своему верстаку, ученики разбежались и принялись втихомолку проказничать. Надвинув венец на болванку и тщательно выбрав на полке молоток, ювелир принялся за окончательную подгонку. — Я выбрал молоток с плоским бойком, но вы будете пользоваться круглым, потому что с этим молотком нужно уметь правильно обращаться, чтобы не повредить золото. — Он легонько стукнул по краю крыла, и глухое бамм-м разнеслось по мастерской. Старик с лукавым видом потёр руки. — Ну как? Всё правильно?
            — Нет, мастер, — пробормотали ученики.
            — Конечно, я сделал не то. А теперь... — Кузнец высоко поднял руку, начал бить по венцу короткими точными ударами, и наковальня музыкально зазвенела. — А вот теперь правильно. Ухо должно быть настороже, как и глаз, а молоток держите вот так. Он должен звенеть, как струны лучшего арфиста... А теперь принесите золотую змею, что я сделал вчера, и приготовьте припой, потому что царица Аахмес пойдёт в этом венце в процессии Хеб-Седа и Царская кобра[19 - Царская кобра — Уто, богиня — покровительница города Буто, почиталась в образе змеи; её золотое изображение, называвшееся «урей», фараоны носили на голове, оно должно было оберегать фараона от врагов.] должна гордо вздыматься над её лбом.

        В бесплодной долине за холмами трое художников работали бок о бок в подземных покоях строившейся долгие годы гробницы фараона. Мерцающий свет факелов оживлял близкое к завершению изображение похоронной процессии.
            — Царевна Хатшепсут, — сказал один другому, любовно покрывая чёрным волосы грациозной женской фигурки. — Я слышал, что она самая красивая из живущих женщин. Мне говорили, что её волосы чернее ночного неба, её губы цвета алой сальвии[20 - Сальеия — декоративная разновидность шалфея.], а её плоть из чистого золота.
            — Лучше бы ты не мечтал о царевне, а думал о своём художестве, — оборвал другой. — Царевны не для таких, как ты.
            — Разве это преступление — просто думать о ней? Люди могут думать о богинях. Я буду думать о царевне.
            — Что до меня, то я, пожалуй, не стал бы думать о том, что выше моего понимания, — вставил третий художник, мрачно нанося завершающие мазки на глаз одной из фигур. — Кстати, вовсе она не красавица. Мне сказал знающий человек, что она такая же невзрачная, как моя жена.
            — Пусть Амон задушит твою невзрачную жену, у которой полно бородавок и дурной язык. Не смей упоминать её имя рядом с...
            — Тихо! Тихо! — раздался голос десятника из соседнего зала. Он с хмурым видом появился в проёме и окинул критическим взглядом стены. Внезапно он мертвенно побледнел. — Что вы наделали, дураки! — хрипло завопил он. — Вы закончили картину... не осталось ни одной нераскрашенной ладони, ни клочка невызолоченного на царском саркофаге! О боги, да смилуется над нами Осирис!
        Перепуганные художники уставились друг на друга, а потом побросали свои палитры и рухнули на колени, а десятник, шатаясь, заковылял вон из зала, в чернильную тьму лестницы, ведущей к свету дня, чтобы найти на другой стороне долины жреца и объяснить ему, что произошла ужасная ошибка, что они нечаянно закончили раскрашивать гробницу фараона и что это не значит, будто Добрый Бог уже готов умереть... ещё не готов, о боги, совсем не готов!
        Так прошёл четвёртый день из оставшихся до Хеб-Седа, и третий, и второй, и всё это время барки богов ежечасно причаливали к храмовым причалам, а напряжённость нарастала и нарастала, пока не показалось, будто весь Египет затаил дыхание.
        В залитое солнцем утро последнего дня перед началом тревога достигла наивысшего уровня. И воплощалась она не в любопытных толпах на берегу реки и не в суетящихся придворных во дворце, не в украшенных флагами храмах погрузившихся в ожидание Фив, но в одинокой фигуре скорохода, неподвижно сидевшего на западном берегу Нила недалеко от города и напряжённо смотревшего на юг, вниз по реке. Только одно из удивительных и неописуемых тростниковых капищ всё ещё пустовало. Барка Нехбет[21 - Нехбет (Нехебт) — в египетской мифологии богиня царской власти. Изображалась в виде женщины с хохолком коршуна на голове, в Белой короне Верхнего Египта; считалась символом Верхнего Египта. Её имя (как и имя богини Нижнего Египта Уто) вошло в титулатуру фараонов Объединённого Египта. Почиталась как олицетворение могущества фараона, считалось, что она обеспечивает ему победу над врагами. Иногда Нехбет изображали в виде змееголового коршуна. Во время праздника Хеб-Сед (см. прим. 7.) изображение Нехбет устанавливали на носу царской ладьи.], богини-коршуна, всё ещё не прибыла с юга и уже опаздывала... зловеще опаздывала.
        Скороход занял свой пост на рассвете. Теперь солнце стояло высоко, а он всё ещё ждал. Его босые ступни погрузились в свежий ил, его белая туника колебалась над бронзовыми мускулистыми ногами. Поблизости от него бурлила жизнь — квакали лягушки, коршуны с криками парили в ясном небе, играла рыба. Вода неслась мощным потоком, негромко шуршали стебли папируса. Время от времени остроносые рыбачьи лодки, украшенные гирляндами цветов, полные крестьян и их крикливых детей, проплывали по течению мимо него, направляясь в Фивы на завтрашнее торжество. Скороход был неподвижен. Ею подкрашенные глаза, в которых отражалось взволнованное ожидание, были направлены на отдалённую излучину реки и слезились от ослепляющей речной ряби, поэтому он не сразу признал блеск настоящего золота, который так долго ожидал.
        И вдруг в отдалении чётко и ясно проявилась высокобортная барка, сияющая в блеске золота. Она огибала излучину, и на её мачте виднелся штандарт Нехбет.
        Скороход повернулся и бросился к ближней дамбе, не замечая испуганно разлетавшихся перед ним болотных птиц. Выбравшись на сухую ровную поверхность дамбы, он помчался изо всех сил, которые сдерживал с самого утра, а его полуденная тень — маленькая чёрная лужица под ногами — торопилась вместе с ним. На западе, куда был направлен его бег, река изгибалась у пустынных холмов Ливии и подступала к скалам Фив. На восточном берегу Нила белые деревни уступали место пальмовым рощам, полям, домам городского предместья. Там открывался вид на южные причалы.
        Движение на дамбе кипело. Ослы лягались, а празднично одетые крестьяне кричали вслед запыхавшемуся скороходу, не обращавшему на них никакого внимания. Большие и маленькие лодки сновали по высокой воде реки между обоими берегами, на которых раскинулся Град Амона. На восточном берегу, близ площади, простирались под полуденным солнцем разукрашенные паруса, розовые причалы, здания с отмытыми добела стенами и заполненными народом крышами. Это были Фивы, Но-Амон, Город Бога — сияющий позолотой, раскрашенный лазурью и зеленью, фиолетовым, коричным и охряным цветами, в великолепии порталов и богатстве отделки. На дальнем северном краю города скороход разглядел флаг, развевавшийся над тяжело раскинувшимся храмом Амона.
        Близ царского причала скороход свернул к западу, на широкую дорогу, уводящую от Нила. Прямо перед ним вырастали высокие белые стены пер-нефер-нефер — Дома Доброго Бога, дворца фараона Ак-хепера-ке-Ра Джехути-мес-ирен-Амона, Тутмоса Первого.

        ГЛАВА 2

        Во дворце царило странное спокойствие. Большой двор заполняли люди, которым предстояло сопровождать царскую семью на встречу богини-коршуна. Жрецы и вельможи с утра скрывались в тени, носильщики лежали на полу вповалку рядом со сваленными носилками. Одетые в лёгкие ткани танцовщики дремали у своих тамбуринов. Дворцовые слуги то и дело поглядывали на украшенную серебром деревянную дверь в стене Большого двора.
        За этой дверью, в маленьком садике со стеной, увитой пышным виноградом, с прудом, в котором шуршали тростники и лотосы раскрывали свои восковые чаши в тени большого тамарискового дерева, собралась вся царская семья. Целых два часа они ожидали прибытия гонца с известием. А фараон не любил ждать.
        Бог Гор, властитель Двух Земель[22 - ...Властитель Двух Земель... — В знак завоевания царём Верхнего (Южного) Египта Менесом (Меной) Нижнего Египта и их объединения (ок. 3000 г. до н.э.) фараоны назывались правителями Обеих Земель.], Золотой Сокол, царь Верхнего и Нижнего Египта, сын Солнца, именуемый Тутмос, первый фараон, носящий такое имя, — сидел в кресле из драгоценного кедра, богато изукрашенном золотом. Кресло стояло точно в центре кольца изящной беседки, окружённой колоннами. Он сидел выпрямившись, как должно сидеть фараону: за многие годы это вошло у него в привычку. Поставленные параллельно ступни в сандалиях прочно упирались в землю; икры, забранные в боевые поножи, стояли как столпы, служа прочной опорой согнутым под нужным углом коленям. Фараон походил на гранитную статую. Подножие было украшено изображением пленных азиатов, связанных спина к спине, чтобы царские ступни могли попирать их вечно. Обе руки покоились на подлокотниках, вырезанных в виде сложенных соколиных крыльев великого бога Гора. Нос фараона был подобен клюву сокола, гордая голова чуть клонилась вперёд под тяжестью
высокой короны Египта. Его бедра были обёрнуты ослепительно белым крахмальным передником с жёсткими складками. Широкие подвески из золота и мерцающих гранатов ниспадали на вздымающуюся грудь.
        Полный хозяин империи, превозносимый сотнями тысяч, как бог, Тутмос был сильнее всех в мире — в мире, который за время его победоносного царствования увеличился наполовину. Но его губы были упрямо стиснуты, а из-под суровых бровей смотрели усталые стариковские глаза.
        Фараон не собирался называть царевича Ненни наследником египетского трона. Он вообще не собирался называть наследника. И лишь он один во всём Египте знал об этом. Тутмос не отрываясь смотрел на калитку в стене, окружавшей сад. «Барка скоро прибудет, — в сотый раз говорил он себе. — Должна прибыть. Я приказываю ей прибыть немедленно!»
        В конце концов барка придёт, в конце концов эта надоевшая неопределённость закончится. Он как-нибудь переждёт оставшиеся до завтра последние часы. Нужно перетерпеть эти тягостные недели, тянувшиеся пядь за пядью, вроде колонн скованных пленных, бредущих на его родину. Ждать дольше — значит продлевать бездеятельность и неопределённость. Скорее он предпочёл бы, чтобы барка утонула в Ниле.
        «Возможно ли это? — думал он. - Вдруг с минуты на минуту прибудет гонец с печальным известием! О боги! Всё придётся откладывать, слать депеши, развешивать извещения...»
        Тутмос вовремя заметил, что едва не вступил на путь действия, а не ожидания. Кризисы его не страшили. Он привык справляться с ними. Так же, как и с войнами.
        Войны... Мысли фараона с наслаждением устремились в излюбленном направлении. Он был царём и богом уже двадцать пять лет, но в глубине души оставался воином. Битва была его призванием, пыль сражения казалась его носу слаще любого благовония. Длинная река памяти понесла его через бесчисленные бои и походы. Как ни странно, первыми оживали в памяти самые давние. Те, которые он вёл в юности в армии своего предшественника, царя Яхмоса[23 - Яхмос I — фараон, основатель XVIII династии. Знаменит победой над гиксосами (см. прим. 15.). Преследуя их, фараон дошёл до Палестины и пытался подчинить её Египту, вторгался и в Ассирию. Он вёл также военные действия против Нубии и проводил объединение Египта. Свою столицу расположил в Фивах. Правление Яхмоса положило начало расцвету страны и возрождению её могущества как активной военной державы.], выбивая из Чёрных Земель ненавистных гиксосов.
        Проклятые гиксосы. Тираны, угнетатели, разрушители храмов... От одного воспоминания по телу фараона побежали мурашки, а мускулы напряглись. Откуда они взялись? Ответ был затерян во тьме веков. Ясно было одно: они пришли из пустынных просторов Азии — ужасная летучая орда на колесницах, запряжённых лошадьми, — и обрушились, подобно губительному наводнению, на Египет, который ещё не знал вражеских нашествий и никогда не видел лошадей.
        «Вот лучшее, что они сделали для нас, — мрачно подумал Тутмос. — Они привели нам лошадей. Да, два долгих века Египет был страной рабов, но когда рабы наконец восстали, они выставили против каждой колесницы тиранов по колеснице и правили быстрейшими в мире конями...»
        Старые глаза фараона потемнели от воспоминаний. Он опять был юным командиром в войске царя Яхмоса, изгоняющим врагов из дельты за границу царства. Он вновь прожил первые годы своего собственного царствования — годы, когда страх перед новым нашествием не покидал его души, когда он гнал рассеянные орды всё дальше и дальше в отчаянном стремлении навсегда освободить от них Чёрные Земли. Он вёл войска на север, через Сирию до самого Митанни[24 - Митанни — крупное государство в северной Месопотамии, простиралось от Средиземного моря до окраинных гор Ирана (XVI —XIII вв. до н.э.).], на юг до презренного Куша[25 - Куш (Нубия) — страна в среднем течении Нила. К XV в. большая часть Куша была завоёвана Египтом. Постоянно упоминалась с эпитетом «презренный».], широко раздвигая границы Египта, и из последнего похода вернулся господином половины мира.
        «И останусь им, — думал он. — Три тысячи воинов во дворце, двадцать тысяч готовы подняться по первому зову, и Аменмос поведёт их...»
        И вновь его думы разбились о жестокую скалу действительности. Аменмоса больше нет. Вчера прошло, наступило сегодня — полное ожидания, скуки и неопределённости настоящее. Его утомлённые глаза вновь упёрлись в калитку сада. Рядом с беседкой раздавались взрывы хохота. Две царицы Египта, Мутнофрет, младшая жена, и Аахмес — Великая Царская Супруга, играли в собак и шакалов[26 - ...играли в собак и шакалов... — Возможно, что имеется в виду существующая до сих пор игра, напоминающая шашки, на доске, разделённой на квадраты; современное название таб.] в тенистом конце сада, стоя на коленях около игральной доски. Они были очень похожи, эти сёстры, высокие, в узких полосатых одеждах, с красивыми орлиными носами и изящными ягодицами — красивая, несмотря на возраст, царица и её слегка несовершенное отражение. Внешнее сходство нарушалось тем, что кобра — атрибут царицы — извивалась над гладким челом Аахмес, а нахмуренный лоб Мутнофрет был украшен простым цветком лотоса. Рядом с ними стоял на коленях музыкант. Нежные звуки арфы смешивались со стуком фишек из слоновой кости. За его спиной на освещённых солнцем
ступеньках развалился царевич Ненни, его длинные тощие пальцы сжимали костлявое колено. Шестнадцатилетняя царевна Хатшепсут прогуливалась у пруда на солнце в обществе царского кравчего Нехси.
            — Твой ход, сестра, — сказала Аахмес. — Следа за игрой.
            — Ай... нет... я не могу, — рассеянно ответила Мутнофрет, тревожно косясь на калитку. — Эта странная задержка...
            — Сейчас вообще время задержек, — донёсся со ступенек задумчивый голос царевича Ненни.
            — Не было ли известий из женского дома? — мягко спросила его Мутнофрет.
            — Ни слова, госпожа мать моя. Роды задерживаются уже на двенадцать дней. Говорят, что для неё делают всё возможное, но она всё ещё пребывает в ожидании, страдающая и несчастная. Я нисколько не сомневаюсь... — Фараон пошевелился в кресле, и царевич умолк, успев пробормотать напоследок: — Конечно, мне это совершенно не важно...
        Последние слова повисли в воздухе.
        Фараон стиснул зубы, но промолчал. Ненни, сыну бога и воина, уже двадцать лет, а он ещё ни разу не был на охоте и не обнажат меча. Единственный оставшийся в живых царевич — и что же занимает его мысли в момент, когда все Чёрные Земли жаждут услышать имя наследника? Судьба наложницы по имени Исет, чьё долгожданное дитя засиделось в утробе.
        «Я должен терпеть, — говорил себе фараон. — Ненни никогда не сможет стать Аменмосом. Проклятая лихорадка. Нельзя ожидать от него слишком многого».
        Он тяжело вздохнул. Отвлёкшись от мыслей о Ненни, он перевёл взгляд с садовой двери на свою дочь Хатшепсут, стоявшую с Нехси у края пруда. Рядом с чёрным гигантом она казалась тонкой как тростинка. Бедра у неё были узкими, словно у мальчика. И хлебные шарики она бросала рыбам с небрежной ловкостью мальчика, но мальчиком отнюдь не была. Под пеной лилий, заменявших ожерелье, скрывались округлые девичьи груди. Она была шестнадцатилетней девушкой, созревшей для замужества, с неохотой напомнил себе Тутмос. Он вновь подумал о Ненни и нахмурился, с трудом пошевелившись в кресле.
        Мутнофрет увидела выражение его лица. Она торопливо передвинула фишку и вновь взглянула на ворота.
            — Я не в состоянии думать, — раздражённо бросила она. — Что могло задержать гонца?
            — Терпение, сестра. Гонец явится.
            — Да, он явится, когда приплывёт барка. Но что задерживает барку?
            — Вероятно, неблагоприятное течение, — с отсутствующим видом промолвил царевич Ненни.
            — Или нерасположение бога. Голос Мутнофрет дрогнул.
            — Ерунда, — твёрдо сказала Аахмес. — Все боги уже в Фивах. Они охранят священного коршуна. Боги собрались в полном составе; это подтверждает, что они благосклонны к нам. Как ты думаешь, кто из них может быть враждебен нашему возлюбленному супругу?
        Мутнофрет промолчала, а Ненни улыбнулся.
            — Господину моему отцу — никто. Мне — возможно, многие. Разве не это вы имели в виду, госпожа мать моя?
            — Мой дорогой Ненни, ты же ничего не сделал, чтобы расположить их к себе, — укоризненно сказала Аахмес.
            — Да, пожалуй, ничего. Я не спорю, госпожа моя Аахмес. Я такой, какой есть, и смирился с этим. Однако если таким меня сделали боги, то они должны быть недовольны своей работой. Несомненно, боги, как и люди, могут ошибаться.
            — Сын мой!
            — Я не ропщу на них, — быстро продолжил Ненни. — Но мне иногда кажется, что если боги хорошо разбираются во всех этих делах, они не станут переносить свою немилость на живущих рядом со мной беззащитных людей. Так что они зря боятся — и мужчины, и беспомощные женщины, и их нерождённые дети...
        Фараон в отчаянии закрыл глаза. Как мог царевич рассчитывать на благосклонность богов, непрестанно ведя такие разговоры? Конечно, Ненни не хотел кощунствовать. Впрочем, кто знает, чего он хочет? Понять царевича было невозможно, можно было лишь разгадывать его странные, причудливые мысли. Тутмос растерянно разглядывал профиль сына — высокий бледный лоб с впалыми висками, непроницаемые глаза и чувственные губы с опущенными уголками.
        «Он болен, — напомнил себе фараон. — Он не знает, что такое сила и здоровье. Возможно, он не в состоянии удержаться от подобных разговоров. Я должен быть терпелив».
            — Поэтому я не верю, что они хотят повергнуть в ужас весь Египет, — продолжал Ненни. — Барка просто запаздывает. Возможно, с ней случилась какая-нибудь неприятность.
            — О, Амон не допустит этого! — запричитала Мутнофрет.
        Голос Аахмес обрезал её причитания, как холодный серебряный нож.
            — Будь уверена, Амон не допустит. Умоляю, сдвинь наконец свою собаку...
            — Если бы мы могли быть уверены, сестра! Но пути богов...
            — ...Неизвестны даже преданным супругам величайших из них, — спокойно закончила Аахмес. — Ну, ходи же, ходи!
        Пальцы фараона принялись барабанить по подлокотникам. На церемонии, последовавшей за её свадьбой с ним самим, Аахмес стала супругой бога Амона — таков был обычай Египта. Но она воспринимала это мистическое замужество настолько буквально и истово, что Тутмос с трудом мирился с этим все двадцать пять лет их супружеской жизни. Приходя на её ложе, он не мог отделаться от раздражающего ощущения, что в их постели присутствует кто-то третий. Воспоминание об этом усмиряло сейчас его гневное нетерпение. Так же, как и лицезрение дочери Хатшепсут и думы о её замужестве, как тщетные взгляды на садовую калитку, как решительный стук фишек, прыгавших с места на место по доске, и холодный довольный смех Аахмес, означавший, что она выиграла ещё одну партию.
            — Моя дорогая Мутнофрет, или будь внимательна, или не садись играть. Боюсь, что я обошлась с тобой слишком сурово... А, вино. Иди сюда, налей первую чашу Его Высочеству царевичу: он выглядит бледнее остальных.
        Фараон громко шлёпнул ладонями по подлокотникам и впервые за час открыл рот:
            — Разговоры, разговоры, разговоры! Во имя Амона, где этот треклятый гонец?
        Движение в саду тут же прекратилось. Пальцы арфиста застыли на струнах; дрогнула и рука Мутнофрет, перемешивавшая фишки, и рука раба, наливавшего вино. Нехси резко повернулся и бросил взгляд на беседку.
        Спокойной осталась лишь Аахмес, невозмутимо возлежавшая в инкрустированном кресле в позе, которая по окончании её жизни перейдёт на каменную стену храма.
            — Терпение, возлюбленный супруг!
            — Терпение! Смилуйся, Великий Судия! Сколько можно сидеть здесь без дела? Два часа, три...
            — Господин отец мой, — вставил Ненни, поднимаясь с места, — прошу разрешить мне пойти и разобраться с этим опозданием. Если бы я смог вернуть покой мыслям моего господина...
            — Мои мысли совершенно спокойны, — раздражённо отозвался Тутмос.
            — Мысли бога, как всегда, совершенно спокойны, — пробормотал царевич, вновь укладываясь на прежнее место.
            — Именно так. Просто мне надоело всё это. Я... Эй, что это, что это такое?!
        Рядом стоял лекарь с сосудом. На его лице была спокойная снисходительная улыбка, заставившая фараона наконец взорваться.
            — Если бы Добрый Бог выпил глоток этого лекарства...
            — Не нужны мне твои лекарства! Со мной всё в порядке! Я лишь хочу знать, почему я должен полдня сиднем сидеть здесь, пропадая от скуки! Убирайся со своими сосудами и плошками! Хватит с меня твоего горького пойла! Эй ты, с винным кувшином! Налей мне чашу!
            — Как, мой господин? Вина? — испуганно вскричала Мутнофрет.
            — Возлюбленный супруг, — поддержала её Аахмес, лекарь говорит...
            — Мне не важно, что он говорит. Я сказал: «Налей мне вина!»
        Обе царицы притихли, испуганный лекарь ретировался в угол сада, а раб с блестящим кувшином бросился на зов, в спешке расплёскивая вино на свои босые ноги.
        Тутмос взял чашу и вновь уселся, чувствуя удовлетворение от того, что все глаза тревожно смотрели, как он вызывающе, одним долгим глотком, выпил вино. «Пусть будут прокляты лекари и лекарства, — подумал он. — Я всё ещё фараон. И наверняка смогу это доказать двум задиристым женщинам, больному юноше и толпе жалких людишек». (Он не смог удержаться в мыслях от мрачного юмора.)
        Резкий, холодящий рот вкус финикового вина был приятен, он успокоил непрестанное першение в горле. Фараон позволил себе выпить вина впервые за несколько недель.
            — Возможно, — мягко сказал он, — ожидание кажется более долгим, чем на самом деле.
        Жизнь вокруг беседки возобновилась. Арфист осторожно прикоснулся к струнам и, поскольку никто не остановил его, вновь принялся извлекать негромкие приятные аккорды.
        Опустив чашу, Тутмос поднял глаза на своего кравчего Нехси, который внимательно смотрел на фараона, поставив ногу на нижнюю ступеньку беседки.
            — Я готов исполнить любое приказание, которое Ваше Величество соизволит дать, — негромко произнёс Нехси.
            — Не нужно, не будет никаких приказаний, — сухо ответил фараон. — Намерения нашего Великого Господина Амона ясны моей госпоже Аахмес, как развёрнутый свиток, разве ты сам этого не слышал?
        Нехси кивнул и отошёл было, но остановился.
            — Ваше Величество, — негромко сказал он, — я знаком с правителем юга, который командует баркой богини-коршуна. Это осторожный человек, он с величайшим почтением относится к крокодилам. Я слышал, что он делает остановки перед каждой мелью, чтобы умилостивить Себека[27 - Себек — бог воды и разлива Нила. Его священное животное — крокодил.], Твёрдокожего, и поэтому часто опаздывает. — Нехси помолчал и осторожно продолжил: — Зная о таком глубоком почитании богов, следовало бы считать его сегодняшнюю задержку благим, а не дурным предзнаменованием. Хотя, конечно, Добрый Бог не станет волноваться из-за любых предзнаменований.
            — Конечно, нет, — ответил фараон ещё суше, чем прежде.
        Мрачная улыбка тронула его губы, когда собеседник отвернулся. Как верно Нехси понял его! Он внимательно посмотрел вслед высокому чёрному человеку, красивому, серьёзному и невозмутимому, в белой юбке и накидке на голове, с большим бирюзовым ожерельем, сияющим на смуглой груди. Никто не знал той части жизни Нехси, которая предшествовала его стремительному возвышению, происшедшему несколько лет назад. Говорили, что его бабка была нубийской рабыней; Тутмос не знал и не стремился узнать, как было на самом деле. Нехси был преданным и способным, даже талантливым министром, и бури дворцовых интриг бессильно разбивались о его могучую фигуру. Ни один фараон не мог требовать большего. Нет, размышлял Тутмос, любой стал бы во время испытаний искать преданного друга... Вновь он вспомнил стрелу боли, пронзившую его грудь, и казавшийся нереальным миг падения на эти сильные поддерживающие руки. Его лицо и мысли помрачнели.
        За его спиной после реплики Нехси начался негромкий спор о предзнаменованиях, причём царевич Ненни в своей обычной манере доказывал, что знамения — это просто события, которые люди могут толковать как им заблагорассудится.
            — Девять дней тому назад Нил обрушился с неба под грохот множества барабанов, и люди пришли в ужас. Я слышал, что в других странах такое бывает часто, и там радуются ливням, которые вспаивают их посевы. А почему же мы в Египте боимся этого? Просто потому, что для нас это редкость. Но ведь изредка бывает, что виноградники повторно приносят урожай — и вряд ли кто-нибудь назовёт это плохим предзнаменованием.
            — Но виноград никого не пугает, сын мой, тогда как буря... гром барабанов, огромные молнии в небе... — Мутнофрет вздрогнула и побледнела. — Да, это было знамение, страшное знамение! Лишь молитвы жрецов смогли отвести угрозу, о которой оно говорило.
            — А что же говорить об угрозах, которые не предупреждают о себе знамениями? Жрецы бессильны отвратить их. Если предзнаменования — поистине предупреждения богов, то, значит, боги бывают несправедливы и жестоки, раз порой скрывают свои предупреждения.
            — Ненни, не говори так! Предзнаменования бывают всегда... — Мутнофрет содрогнулась. — Возможно, мы иногда не замечаем их. Пожалуйста, сын мой, давай поговорим о...
        Ненни был непоколебим в своей убеждённости.
            — А ещё бывают хорошие предзнаменования, которые никогда не сбываются. Дважды, как раз перед рождением моего второго ребёнка, я видел во сне белоснежную корову с парой одинаковых телят, лежащих в траве. И всё же моя маленькая дочь умерла. А на этой неделе я дважды видел лицо Великой Матери Нут[28 - Нут — богиня неба, мать Исиды и Осириса, Великая Мать звёзд, рождающая богов. Иногда отождествлялась с Мут, Хатор.] среди звёзд, а в действительности она отвратила лицо от моей бедной Исет — отказывается вызвать младенца наружу...
            — Смилуйся над нами! — взорвался фараон. — Ты способен думать о чём-нибудь, кроме этой женщины и её ребёнка?
            — Господин, этот ребёнок также и мой.
            — Да, и он родится в положенный час, который никто из людей не может приблизить!
        Ненни молча выслушал упрёк — и Тутмоса сразу же кольнул укор совести. Некоторое время он хмуро глядел перед собой, барабаня пальцами по подлокотникам, а затем поднял на Ненни усталые глаза.
            — Мой сын, я был слишком резок. Чего ты хочешь? Самому пойти в Покои Красоты и спросить об этой женщине?
            — Да, господин мой отец. — Ненни покраснел, поднялся и, пройдя через беседку, стал сбоку. — Не знаю, могу ли я верить тому, что мне говорят. Может быть, мне лгут. Может быть, она мертва, а может быть — ребёнок, а они боятся сообщить мне об этом. Я хотел бы спросить их сам, хотя, возможно, это каприз.
        Фараон вздохнул, соглашаясь с мыслью, которую не мог постичь:
            — Тогда иди. Я не препятствую тебе.
        Ненни поклонился, вышел из беседки и быстро пошёл к воротам по дорожке, усыпанной красными камешками.
            — Мутнофрет, твой сын — странный юноша, — заметила Аахмес.
        Её взгляд скользнул к пруду с лилиями и её собственному ребёнку, и лицо царицы прояснилось. Она приказала рабу, стоявшему за креслом:
            — Быстро беги и закрой от солнца царевну Хатшепсут... Нет, лучше приведи её сюда. Она слишком долго находится на солнце, не так ли, возлюбленный супруг? Её лицо потемнеет.
        Фараон не слушал. Его глаза смотрели поверх бокала на худую удаляющуюся спину единственного оставшегося в живых сына. Он попытался представить высокую Двойную корону Египта над этой узкоплечей сутулой фигурой, которая даже не пыталась выпрямиться, чтобы выглядеть так, как следует царевичу, попробовал ещё и ещё раз — безуспешно.
        «Он пытаться не будет, — подумал Тутмос. — Наверно, не может. Какое это имеет значение? Благодаря Хеб-Седу я сам буду править ещё долгие годы. Я вновь так же крепок, как был когда-то, не знаю этих странных болей в груди и сердцебиений, как в те давние дни, когда бился с гиксосами...»
        Фараон поймал себя на том, что рассматривает свои руки, лежащие на подлокотниках. Они были обвиты синими вздутыми венами, покрыты грубой кожей, пальцы были скрючены подобно птичьим когтям. Он был стар.
        Он не замечал, что Хатшепсут находится рядом, пока та не наклонилась над ним, с непривычной серьёзностью вглядываясь в лицо. Тогда он резко выпрямился.
            — А... Ты ушла с солнцепёка, — пробормотал он, не слыша сам себя.
        Она прошептала:
            — Всё будет хорошо, дорогой господин мой отец. — Быстро отвернувшись, она пошла на площадку для игр. — Я хочу поселить ибиса в этом саду, — неожиданно сообщила она матери.
            — Ибиса? Мой цветок лотоса, какое странное желание! — Смех Аахмес прозвенел по саду.
            — Ничего странного здесь нет. Ибис на золотом насесте. Это будет выглядеть изумительно! — Хатшепсут вернулась на ступеньки. — Только представьте себе его белое оперение на фоне этих цветов!
            — Малышка, смири своё воображение. Этот сад слишком мал для такой большой птицы... Шесу, умоляю тебя, не выходи больше на солнце!
            — Но я люблю солнце! Такое тёплое и яркое. — Хатшепсут обхватила руками одну из желобчатых колонн, поддерживавших крышу беседки, скользнула из тени на место, открытое солнечному свету, и обратила лицо к сияющему диску.
            — Твоё лицо станет похожим на кожу для сандалий! — запротестовала царица.
            — Только не моё! — Встав на цыпочки, царевна бросила быстрый взгляд на Тутмоса. — Лучи моего отца, Сверкающего, не могут повредить его ребёнку.
        Фараона не смутил игривый намёк. Дочь Солнца, царевна — таков был её обычный титул. Аахмес утверждала, хотя, возможно, это было лишь данью третьему, пребывающему в их постели, что Амон и никто другой был отцом её младшего ребёнка. Тутмос никогда не пытался выяснить ни то, как она объясняла большое сходство в лице и характере царевны с её земным отцом, ни то, что думает обо всём этом сама Хатшепсут. Несомненно, она не упускала момента напомнить Ненни о своей более чистой крови. Это должно было пригодиться ей, когда они поженятся. Получится неудачная пара! Она целеустремлённая и энергичная, а Ненни измождённый, усталый и болезненный он не сможет сопротивляться её многочисленным замыслам...
        И сейчас Аахмес пришлось иметь дело с одним из них.
            — Сад достаточно велик для двадцати ибисов, — настаивала Хатшепсут. — А мне нужен только один, с серебряной цепью и золотым насестом. Он будет настоящим украшением для этих лужаек, не так ли, госпожа Мутнофрет? Насест должен быть рядом с прудом.
            — Но он поест всю рыбу!
            — Конечно, он будет её есть! А разве нельзя ежедневно приносить рыбу из Нила, если понадобится? Представьте, как красиво будет выглядеть мой ибис, когда он будет охотиться среди листов лотоса.
            — Дитя моё, прошу тебя! Разве ты не можешь немного побыть серьёзной? — Аахмес снова рассмеялась, передвинув на доске костяную фишку.
        Дочь схватила её за руку:
            — Только не так! Разве ты не видишь, что шакал тут же схватит твою собачку.
        Тутмос бросил беглый взгляд на доску и убедился, что дочь была права. Этот короткий разговор развлёк его. Один-единственный человек во всём Египте мог нарушить вечную невозмутимость Аахмес, и этим человеком была Хатшепсут.
            — Я говорю об ибисе совершенно серьёзно, — решительно добавила она.
            — Моё драгоценное дитя... — Голос Аахмес выдавал её нервозность. — Я сама занималась устройством этого сада и хорошо его продумала. Твой благородный отец, — в подобные моменты она с готовностью признавала, что отцом дочери был Тутмос, — не желает иметь здесь огромную неопрятную птицу.
            — Неопрятную? С такими блестящими крыльями, такой красивой длинной шеей, такую...
            — В саду будут всегда валяться под ногами перья и рыбьи кости. Навсегда выброси эту мысль из головы.
        Стройная спина Хатшепсут напряглась. Тутмос хорошо знал эту её манеру.
            — Не выброшу! Я пошлю раба, чтобы поймать самого большого, белого, красивого, изящного...
            — Ты не сделаешь этого!
            — Нет, сделаю!
        Фараон наконец повернулся.
            — Хатшепсут! — прогремел он. — Здесь не будет никакого ибиса!
        Вокруг беседки сразу воцарилась тишина, нарушаемая только покашливанием Мутнофрет. Аахмес, покрасневшая больше, чем допускало её царственное достоинство, с деланным интересом изучала свои браслеты. Фараон, с трудом пытаясь спрятать улыбку, разглядывал кроны пальм, заглядывавших в сад из-за стены, а краем глаза наблюдал за Хатшепсут. Нельзя было исключить, что она посмеет ослушаться даже слов фараона. Она и впрямь дочь Амона, думал он с гордостью. На самом деле Хатшепсут была его собственной дочерью, она унаследовала его повадки и черты характера, а особенно упрямое «буду», которым он восхищался, несмотря на то что вслух сожалел об этом. В девушке был сильный дух — стоило лишь взглянуть, как она стоит: возмущённая, прямая, сжав кулаки. Можно было посчитать её внешность ничем не примечательной, но он считал её почти красавицей — глубокие чёрные глаза, гордый орлиный нос, гак напоминающий его собственный, небольшой, но упрямый подбородок. Кроме того, боги дали ей быстрый разум, более подходящий мальчику, подкрепляемый знаниями и упорством, который позволял ей непрерывно находить дела для множества
заполнявших дворец рабов, а самого фараона лишал уверенности в том, что она полностью принимает его волю.
        Однако в этот раз она подчинилась. Кулаки разжались, в гневных тёмных глазах промелькнула тень удовлетворения. Она слегка пожала хрупкими плечами, повернулась и после мгновенного размышления сбежала по ступенькам в сад, на солнце, такое яркое, что её чёрные волосы засверкали ослепительным синим блеском.
        Аахмес слегка вздохнула, но не возразила, а фараон спрятал улыбку. Девушка знала, как превратить поражение в победу, пусть даже сомнительную, словно была полководцем. Когда-нибудь, он был уверен, здесь появится и ибис на золотом насесте рядом с кучкой лилий. Ах, если бы она была мужчиной, то не было бы и вопроса о наследнике! Никакого вопроса! Но при нынешних делах...
        Улыбка исчезла, и в мыслях осталась одна лишь тяжесть. В следующее мгновение в Большом дворе раздались шаги, в воротах сада появился слуга. Нехси подошёл к нему, коротко поговорил, а затем с поклоном повернулся к беседке.
            — Ваше Величество, барка показалась.
        Необходимость действовать, пусть даже участвовать в ещё одной из давно наскучивших процессий, принесла облегчение. Тутмос вскочил из золотого кресла; это движение заставило женщин подняться на ноги, а рабов — пасть ниц.
            — Найдите царевича Ненни, — приказал он. — Мы выходим.
        Медленными тяжёлыми шагами, с высокой белой короной на голове, он спустился по ступеням и вышел на солнцепёк.

        ГЛАВА 3

        Неторопливо шагая по коридору, который вёл на женскую половину, царевич Ненни думал о Выражении, мелькнувшем на отцовском лице несколько минут назад, когда они расстались. Когда он выходил из сада, глаза фараона — суровые, но недоумевающие — смотрели ему вслед. Сколько Ненни помнил себя, он вызывал в Добром Боге смешанное чувство раздражения и отчаяния. Отец пытался понять его и не мог. Со дня гибели царевича Аменмоса, когда возник вопрос о наследнике, различия характеров отца и сына превратились для обоих в сплошной кошмар. Наверно, всякий раз, глядя на сына, фараон спрашивал богов: «За что? За что? За что?»
        «Я не должен винить его, — думал Ненни. — Но ещё глупее было бы обвинять себя. Человек — то, что он есть, и не может стать другим». Он должен смириться со своей сущностью, даже если на его голове случайно окажется корона. «Может ли корона сделать человека царём? Что есть царь? Мой отец? Но я никогда не смогу стать таким, как мой отец. Возможно, есть и иной ответ на этот вопрос — другой тип царя? Хотел бы я знать, есть ли ответ хоть у кого-нибудь?..»
        Ненни остановился перед высокой дверью, исписанной именами фараона, и бросил взгляд на широкую согнутую спину павшего на колени евнуха.
        — Встань, — сухо сказал Ненни.
        «Перед кем же евнух преклонил колени? Не перед Ненни, Немощным, хотя сам он ответил бы именно так. Нет, он встал на колени перед мощью моего отца и своей собственной беспомощной верой, что Божественный Дух, присущий фараону, распространяется и на меня. На деле человек — поэт и провидец, ибо становится на колени перед надеждой. Разве не так поступаем мы сами, когда склоняем голову и простираем руки к Золотому Быку[29 - ...простираем руки к Золотому Быку... — См. прим. 10.] в храме? Мы поклоняемся не самому быку и не жрецам, которые двигают его огромной головой и заставляют исторгать пламя из ноздрей. И даже не духу Амона, Сокрытого, пребывающему в золотой оболочке, но одной лишь нашей собственной надежде на то, что он поистине пребывает там и слышит наши мольбы».
        Неподдельное волнение евнуха напомнило Ненни о том, что он снова нарушил приличия, задержав взгляд на столь незначительном человеке.
        «Бедняга, — подумал он, поспешно отводя глаза прочь. — Ему кажется, что он чем-то прогневил меня, иначе я не должен был бы его заметить. Правильно ли устроен мир, в котором один человек может требовать, чтобы другие люди были пред его детищем подобиями стульев и столов, а не людьми? Во всём Египте тысячи людей с готовностью уподобляются неодушевлённым предметам».
        — Открой дверь, — приказал он.
        Евнух бросился вперёд, резко стукнул по резной панели жезлом и широко распахнул дверь. Ненни перешагнул через порог в огромный зал Покоев Красоты, дворцового гарема.
        Просторное, богато убранное помещение не имело окон, но его стены не достигали крыши, опиравшейся на изящные колонны. Широкий проем поверх стен не только давал свету и воздуху свободный доступ в помещение, но и украшал его полосой густо-синего египетского неба. Стены были изысканно расписаны изображениями фараона в окружении обитательниц гарема. На картинах он играл с ними в какие-то игры, принимал плоды или цветы лотоса на длинных стеблях от одних, ласкал других. Действительность была очень далека от этого блаженного вымысла. В комнате находилось более дюжины украшенных драгоценностями скучающих красавиц. Старый фараон уже давно не посещал их. Они вяло болтали между собой, зевали над игровыми досками и подносами с закусками и освежающим питьём или сварливо ссорились друг с другом. Даже случайно залетевший злобный шершень внёс бы долгожданное разнообразие в их времяпрепровождение. Прибытие Ненни вызвало большую суматоху.
        «Опять царевич! Он уже в третий раз приходит, чтобы справиться о ней...» Ненни отчётливо угадывал эти слова в ропоте, охватившем комнату, пока он проходил через её сияющее пространство, пытаясь не замечать косых взглядов любопытных глаз, сверкавших подобно самоцветам. Ненни хорошо понимал, что его поступки необычны для члена царской семьи, а его беспокойству об Исет, вероятно, не нашлось бы подобия во всей истории египетских царей. Но ребёнок, который никак не мог родиться, был его ребёнком, и это волновало царевича. Он не мог отнестись к этому событию безразлично, как подобало сыну фараона.
        Он остановился между двумя огромными колоннами в дальнем конце зала и поманил старую рабыню, дежурившую у двери:
            — Ну, Хекет? Есть ли новости? Как дела?
            — Ничего не изменилось, мой господин. Она с трудом помещается на ложе, так её раздуло, а схватки всё не начинаются.
            — Нет ли у тебя ещё чего-нибудь, что могло бы ей помочь? — нетерпеливо спросил он. — Ведь и ты, и другие старые служительницы столько лет обихаживали женщин и выпускали на свет детей...
            — Мой высокочтимый господин, мы делаем всё, что можем. — Хекет подняла сморщенную коричневую руку и принялась загибать пальцы. — Мы давали ей маковый отвар, чтобы погрузить в целебный сон, мы сажали её в тёплую ванну и растирали маслом, сегодня утром мы дали ей чашу масла из касторовых бобов, а в нём размешали истолчённый кусок папируса, на котором было записано мощное заклинание...
            — Ради Амона! И младенец всё никак не родится? — Ненни посмотрел через голову старухи на дверь. — Проводи меня к ней.
        Рабыня в изумлении уставилась на него.
            — Я сказал, пошли. Поторапливайся.
            — Но, господин... — запротестовала Хекет.
        Он шагнул мимо, и рабыня наконец вскочила, открыла перед ним дверь и поспешила по коридору. За спиной вновь вспыхнул шум разговоров о последней неслыханной выходке царевича. Навещать милашку Исет в таком положении, такую огромную в её беременности, похожую на жирного сирийца в мятой одежде? Вряд ли она поблагодарит его за это!
        «Даже эти болтливые женщины, — с горечью подумал Ненни, — заставляют меня ощущать себя порождением другого мира, не зверем, не птицей, а чудовищем, единственным в своём роде. Хоть когда-нибудь их беспокоило то, что они так неверно понимают меня? Почему они, как и фараон, не допускают мысли, что во мне может возникнуть сострадание к этой женщине и страх за судьбу зачатого мной младенца?»
            — Сюда, благородный царевич, — запыхавшись сказала Хекет. Они прошли по длинному залу, миновали большой каменный бассейн и многочисленные кладовые и оказались в поперечном коридоре, куда выходили двери спален и гардеробных. У последней двери Хекет остановилась, ломая костлявые руки.
            — Она здесь, господин. Умоляю, позвольте мне предупредить о вашем высоком посещении, дабы служанки могли убрать её волосы и украсить драгоценностями.
        Ненни молча открыл дверь. Женщина, лежавшая на ложе, занимавшем альков в противоположном конце комнаты, приподнялась, оттолкнув рабыню, красившую ей ногти.
            — Господин мой, Ненни! — вскрикнула она от удивления, а маленькая чернокожая рабыня бросилась прочь, роняя с подноса плошки с мазями. Ненни, закрыв за ней дверь, склонился к женщине.
            — Неужели и ты считаешь, что я пришёл некстати, милая Исет? А ведь раньше ты со смехом подносила мне чашу и заставляла служанок украшать меня гирляндами цветов.
            — Появление господина — всегда счастье для меня, — пробормотала Исет. — Но я всё же хотела бы, чтобы мой господин выбрал другое время, чтобы осчастливить меня своим посещением. Сейчас я еле двигаюсь под собственной тяжестью и слишком некрасива, чтобы господину стоило на меня смотреть.
            — Эго ерунда, Исет. — Она возмущена, подумал Ненни и, несмотря на беспокойство, ощутил гнев. — Что за беда, если ты не всегда увешана драгоценностями и надушена, как комнатная собачка? Ты же женщина, а не игрушка. Я пришёл поговорить с тобой.
        Подходя к её постели и произнося эти слова, Ненни с трудом сдерживался, чтобы не показать, насколько удручён её видом. Её тело раздулось до неузнаваемости, лицо неестественно покраснело, а его приятную округлость сменили искажённые отёчные черты. Глаза Исет, смеющиеся, манящие глаза, которые однажды поймали его в ловушку, потускнели и заплыли, а волосы безжизненно разметались по подушке.
            — Исет! — с жалостью воскликнул он, опускаясь в кресло рядом с её ложем.
        Когда царевич взял её руку и прижался к ней лбом, она раздражённо отдёрнула её:
            — Поговорить с мной? О чём?
            — О чём? О нашем ребёнке, о чём же ещё?
            — Ребёнок! Единственное, чего я хочу, это забыть о нём! Эта проклятая тяжесть...
            — Тише! Как ты можешь так говорить о своём собственном младенце?
        Её глаза заполнились слезами жалости к себе.
            — Вам легко говорить! Вы не таскаете эту тяжесть! Вам не знакомо чувство, когда смотришь на это огромное раздутое пузо и знаешь, что красота покинула тебя, а впереди только боль и страдание!
            — Да, я не знаю этого и сказал не подумав. Конечно, для тебя это серьёзное испытание. — Ненни погладил её руку. На самом деле она так не думает, в этом виновато долгое ожидание родов. И снова верх одержало его собственное беспокойство. — Исет, должен признаться, что я очень волнуюсь. Ему давно уже пора родиться, все сроки давно прошли. Не знаю, что и думать. Возможно, — он выговорил это с трудом, — возможно, он мёртв?
            — Мёртв? — Она горько засмеялась. — Господин мой царевич, да он прыгает В моей утробе с утра до ночи! Я не могу ни отдохнуть, ни поспать.
            — Ааа! Значит, всё пока не так плохо! Конечно, он скоро родится, и эти муки закончатся. Ты сразу забудешь о них, когда возьмёшь младенца в руки.
        Её рот искривился.
            — Да, сначала таскать его на руках, потом он целыми днями будет болтаться у меня на шее, сидя в сумке, я буду нужна ему, чтобы кормить, пеленать, купать — до тех пор, пока не стану старой и жирной, как другие, а мои груди не уподобятся пустым винным бурдюкам! — Исет вдруг залилась беспомощными слезами. — Ай-ай, мне всего семнадцать, и я была красивой, не так ли? Разве вам так не казалось? Да, вам казалось. Вы не могли заснуть без меня, вы каждую ночь должны были проводить на моём ложе. А кто захочет меня теперь? Не вы. Вы женитесь на вашей царевне и будете проводить каждую ночь в её объятиях.
            — Тише! — воскликнул Ненни, вскочив с места.
        Она с рыданиями откинулась на подушки, а он смотрел на неё, больше не скрывая неприязни. Всё сочувствие к Исет было вытеснено волнением, порождённым её последними словами. Конечно, она не посмеет больше говорить об этом — о том, что мучило его, как свежая рана, о чём он запрещал себе думать.
            — Ты переволновалась, — быстро сказал он, — и все твои страхи надуманны. Я дам рабов и тебе, и твоему ребёнку. Разве это не мой ребёнок? Я не отвернусь и не оставлю тебя своим попечением! Я надеялся... — Как дать ей понять, что он надеялся видеть в ней весёлого друга, связь с которым усиливалась заботами о ребёнке? — Не важно, — бормотал он. — Будь уверена, мой сын будет окружён всей заботой, какую...
        Исет приподнялась, опираясь на локоть, и перебила его:
            — Сын? Откуда вы знаете, что это будет сын?
            — Я не знаю, — нетерпеливо сказал Ненни. — Я всего лишь надеюсь, но, возможно, и тут меня ждёт разочарование.
        Исет взяла его за руку и медленно провела ею по своей щеке, устремив на Ненни взгляд, который мгновенно успокоил весь его гнев и пробудил обычное желание.
            — Господин мой, — прошептала она. — Если это будет сын, вы бы вновь могли сделать меня счастливой. Если бы я стала блистательной госпожой — матерью царя.
            — Исет! В имя Амона, замолчи!
            — Вы можете! Вы должны стать и станете фараоном и тогда сделаете всё, что захотите. Только назовите его царевичем и наследником, вашим первенцем! Вы не должны уступить его первородство детям принцессы — это принесёт вам несчастье! Провозгласите моего сына наследником сейчас, когда он готовится появиться на свет! Обещайте мне, моя любовь, мой царевич, обещайте!
        Он отдёрнул руку. Прости её, Амон! Рождался ли в Покоях Красоты хоть один мальчик, которого мать не ожидала увидеть фараоном? Это могло бы произойти, но только не с этим младенцем — ребёнком царевича Ненни, Немощного, презираемого фараоном и дочерью великого воителя!
            — Ты не знаешь, что говоришь, — произнёс он. — Я ещё вернусь.
            — Нет, подождите! Побудьте со мной, мой господин. Я не хотела... Простите свою рабу, я прошу...
        Но Ненни был уже у двери. Резко распахнув её, он обнаружил старую Хекет, поднявшую руку, чтобы постучать.
            — Ваше светлейшее Высочество, — запыхавшись, сказала она, — фараон прислал вестника... барка... ждут вас...
        Ненни с готовностью ретировался.
        Появившись через пять минут в Большом дворе, он уже чувствовал признаки надвигавшегося приступа лихорадки — ноги подкашивались, ныли все кости и мышцы, онемела челюсть. Он с облегчением залез в свои носилки и рухнул на жёсткое, но изящное кресло. Согнувшись и закрыв глаза, Ненни попытался заткнуть уши, чтобы не слышать громких команд, топота бегущих ног и шума собирающейся процессии.
        Вскоре он поймал себя на том, что пристально смотрит из-под занавесей на царевну Хатшепсут, бранящую рабыню за какую-то оплошность. Её густые волосы свесились из-под золотой диадемы и упали на изящные плечи подобно потоку чёрной воды. Красивая девочка. Во всяком случае, ему так кажется. Ненни втайне поклонялся ей ещё с тех пор, когда они были детьми и играли вместе.
        Жизнерадостный и весёлый ребёнок с неожиданно сильной волей, она, бесспорно, была главой дворцовой детской, постоянно вовлекая братьев и сестёр в проказы, отчего у её старой няньки Иены ежедневно прибавлялось седины.
        И всё же старая Иена в ней души не чаяла, как не чает и до сих пор, размышлял Ненни. Да и госпожа Аахмес баловала её, и фараон во всём потакал, и все её любили. Никому в голову не приходило её одёрнуть хоть в чём-нибудь. А теперь на это и вовсе никто не осмелится, кроме самого фараона. «На что это похоже — быть такой бодрой и иметь столько же выдумок, сколько рыбы в Ниле? Она иногда делится ими со мной, но на самом деле считает меня несчастным созданием, слабым и скучным...»
        Ненни поспешно отвернулся, чувствуя, как краска стыда залила его щёки. Вступить в брак с невестой, которая презирает его, — это было главным унижением, припасённым для него богами.
        Внезапно отрывисто, как лай, прозвучала команда. Шум в Большом дворе оборвался, как только четверо нубийцев тронулись с места, держа на могучих плечах золотые носилки фараона. За ними бросились танцовщицы, жрецы, опахалоносцы, рванулись вперёд скороходы. Ненни почувствовал, что его подняли и понесли. Вокруг собралась свита, увешанные золотом вельможи. Над всеми возвышались четыре роскошных опахала из страусовых перьев. Зазвякали систры[30 - Систр, систрум — древний музыкальный инструмент, бронзовая трещотка — разновидность кастаньет, состоял из скобы, на которую были нанизаны бронзовые пластинки.], глухо загудели барабаны, с первыми клубами дыма ладана смешались нестройные возгласы и пение жрецов. Одни за другими носилки Аахмес, Хатшепсут и Мутнофрет образовали поезд, покачиваясь над головами свиты, подобно золотым лунам среди звёзд. Процессия наконец выстроилась и двинулась, извиваясь подобно блестящей змее, к дворцовым воротам, за которыми всё громче раздавался странный шум, напоминавший жужжание пчелиного роя.
        Ворота были распахнуты настежь. Жужжание превратилось в рёв множества глоток. Собравшийся народ возликовал при появлении фараона. Толпа расступилась перед скороходами, вооружёнными палками. Ритмичные звуки ударов обрушивались на барабанные перепонки. Ненни, подавленный шумом, крепко вцепился в подлокотники.
        Народ Египта окружал его со всех сторон, многоликий, многоголосый. Падая ниц, когда мимо проплывали носилки фараона, они поднимались на ноги к тому моменту, когда с ними равнялись носилки царевича, перед которыми шли жрецы и танцовщики. Это напоминало затихающее волнение на море — вздымавшиеся и опускавшиеся коричневые тела, белые одежды и чёрные головы, сиявшие на солнце.
        Неподвижный удар, подумал он. Странная фраза крутилась в его мозгу как странное видение, повторяясь всё время, пока процессия тянулась по продувавшейся ветром улице. Не только неподвижный, но и немой удар: ликующие крики и ритмичные молитвы, подобно волнам, вздымаются рядом с носилками фараона, впереди него, и против Великой Царицы, позади. А рядом с ним — тишина! На каждом лице, повёрнутом в его сторону, в каждой паре глаз, с которой встречались его глаза, он видел одно и то же: задумчивость, беспокойство и сомнение.
        Внезапно царевичу вспомнился евнух. Ненни отвёл глаза от толпы, выпрямил плечи и, чтобы не смущать людей, стал смотреть прямо перед собой. Ведь они ожидали от царственной особы именно этого — чтобы она прямо и неподвижно сидела на золотом стуле с глазами, устремлёнными в никуда. Или, может быть, в вечность, предположил он? Так сидел Добрый Бог, его отец, там, впереди, так сидела Аахмес, и так же, он был уверен, сидела гордая Хатшепсут, которая была когда-то маленькой Шесу и которая никогда не забывала, что она — потомок Солнца. Один он не мог удержаться от того, чтобы не разглядывать людей по сторонам.
        Ненни нетерпеливо дёрнулся, держась за резные бараньи головы на подлокотниках, чувствуя жар от приступа лихорадки и навалившуюся слабость. Он не был привязан к Аменмосу, но никто в Египте не оплакивал его смерть с таким отчаянием и не испытывал большего бремени от его потери. Мысль о тяжести Двойной короны, упирающейся в его брови, была невыносимо гнетущей.

        Если корона и тяготила голову фараона Джехути-мес-ирен-Амона, то со стороны этого невозможно было заметить. Истинный бог и солнце в своих золотых носилках, сияние которых затмевало блеск другого солнца — того, что в облаках, — он двигался по улице в сторону Нила, как подобает богу, радуя сердца людей, толпой валивших к реке вместе с ним и прикрывавших глаза от лучей его славы. У причала, украшенного разноцветными лентами, позолоченного и устланного к его появлению цветами, покачивалась на швартовах царская барка. Процессия сошла по ступеням на широкую палубу: за носилками все остальные, включая рабов-опахалоносцев, принимавших немыслимые позы ради того, чтобы большие белые плюмажи непрестанно развевались над головами царственных особ. Часть свиты, которая не поместилась на царскую барку, погрузилась на другую, пришвартованную позади главной. Вёсла размеренно погружались в воду; в облаке сияющих брызг суда направились к храму, находившемуся в полулиге[31 - Лига (современная) — от 4,83 до 5,56 километра.] на противоположном, северном берегу реки.
        Через полчаса к процессии в обширных доках Дома Амона присоединилась позолоченная барка Нехбет со свитой правителей юга и жрецов. Она во всей своей славе прибыла к месту назначения, и фараон собственноручно причалил её к берегу. Церемония встречи была короткой: наместник южных владений, сиявший золотым шлемом и драгоценными ожерельями, слишком многочисленными, чтобы можно было их сосчитать, восхвалил величие фараона, его божественность и сходство с солнцем фразами, изобильно украшенными игрой слов и двойными, тройными, даже учетверёнными намёками, которые своей сложностью будили восхищение у всех слушавших, но не имели никакого смысла. Фараон отвечал похвалами неоценимому величию богини-коршуна и наместнику, отлично позаботившемуся о ней во время путешествия. После этого богиня со своей свитой направилась в Покои Величайших в храме, а фараон и его свита вновь переплыли на западный берег Нила.
        Все Величайшие наконец-то собрались. Можно было начинать Хеб-Сед.

        ГЛАВА 4

        Процессия медленно вернулась от реки по той же улице в Большой двор. Хатшепсут нетерпеливо дёргала аккуратно окрашенными хной пальцами на ногах, пока её носилки осторожно опускали на землю.
        Царевна вылетела из них в мгновение ока. Вопреки всем правилам, она, облегчённо вздохнув, сняла диадему и бросила её рабу.
        Все остальные тоже выходили из носилок; обе царицы брезгливо отряхивали сборчатые рукава и оправляли лёгкие плащи. Фараон с усилием потягивался — его тело одеревенело от долгого сидения в позе бога-сокола. А Ненни, чтобы сойти на землю, потребовалась помощь двоих носильщиков. Он был измучен и бледен как смерть.
        Заметив состояние царевича, Тутмос сдвинул брови:
            — Сын мой! Ты болен? — Он резким движением подозвал раба: — Царевичу необходимо лечь. Отведите его в покои.
            — Умоляю Доброго Бога не беспокоиться, — слабым голосом ответил Ненни. — Я был неосторожен и перенапрягся. Это пройдёт...
        Хатшепсут с обычным выражением пренебрежения и жалости наблюдала, как он удалялся, поддерживаемый двумя рослыми рабами. Затем она нетерпеливо обернулась и увидела рядом мать.
            — Мой лотос, — сказала Аахмес, — освежись и иди в Южный сад. Придворные дамы присоединятся к нам на обеде. Я приказала писцу читать стихи, а затем мы поболтаем, немного повышиваем, может быть, поиграем в шашки.
        О боги Египта, подумала Хатшепсут.
            — Умоляю, простите меня сегодня, благородная матушка, — пробормотала она. — Что-то побаливает голова... Я перекушу в своих комнатах.
            — Как тебе угодно. — Аахмес пожала плечами и пошла прочь. Мутнофрет следовала за ней по пятам.
        Хатшепсут поспешила во дворец. Если бы Амон унёс её из этого сада, полного квохчущих наседок с их вышивками, их наслаждением ароматом лотоса и их сплетнями! Ей хотелось что-нибудь сделать — что-нибудь опасное, безрассудное, что помогло бы ей хоть ненадолго насытить её неугомонность и разрядить напряжение этого бесконечного дня. Пересекая широкий мощёный зал, она увидела фараона — в окружении почтительной свиты он медленно шёл в свои покои. При виде отца Хатшепсут ощутила, что всё её существо натянулось, словно струна арфы. Ничего в отце теперь не напоминало бога силы и мощи, которому она поклонялась всю жизнь. Он потерпел поражение. Со дня гибели Аменмоса он на её глазах превратился в немощного старика.
        «Великий Амон, сделай его прежним, — молилась она, взбегая по лестнице с такой скоростью, что запыхавшаяся рабыня еле-еле успевала за ней. — Пусть после Хеб-Седа он станет таким, как был, пусть скорее наступит завтра и начнётся волшебство! Я отдам золото и серебро, ладан, всё, что пожелаешь, без единого слова выйду замуж за Ненни. И если я лгу, то пусть меня привяжут к диким лошадям, чтобы они разорвали меня!»
        Вдруг она поняла, чего же ей хотелось.
        Она резко остановилась на верхней ступеньке, так что рабыня чуть не налетела на неё.
            — Беги на конюшни. Скажи колесничему, ты знаешь какому...
            — Да, моя царевна, я понимаю. И когда?
            — Сейчас. И скажи кому-нибудь, чтобы мне принесли обед. А теперь беги, и если хоть кому-нибудь, хоть полсловечка...
            — Никогда в жизни, госпожа, даже — в мыслях.
            — Тогда иди.
        Девушка припустила вниз по лестнице, а Хатшепсут поспешно отправилась к себе.
            — Иена! — крикнула она, подойдя к двери. — Иена, иди сюда сейчас же. Раздень меня.
            — Ради сладкого имени богини Мут, что ещё случилось? — Иена рысью вбежала в комнату из гардеробной. В руках у неё были свежевыглаженные одежды. Это была коренастая женщина без талии и с лицом стареющей кобылы.
            — Мне нужна другая одежда — та, что ты принесла из людской.
        Иена замерла.
            — Сейчас, моя госпожа! Что вы затеяли на этот раз? Ваша благородная мать ожидает вас в Южном саду.
            — Нет, не ожидает. Сегодня я не смогла бы вынести этого! Иена, я должна вырваться, пока не лопнула! Быстрее ищи одежду! Разве она не в моих сундуках?
            — Нет, в моих, — проворчала Иена. Она с хмурым видом сложила чистую одежду, которую держала в руках. — Ну на что было бы похоже, если бы кто-нибудь нашёл среди нарядов царевны это грубое полотно? Я принесу его, но, госпожа моя, мне это не нравится, совсем не нравится!
            — Пока ты меня любишь, как и прежде, моя старушка, ты можешь ругать меня как хочешь! — Хатшепсут быстро обняла её и, несмотря на сопротивление, вытолкнула за дверь. — Поспеши-ка! Ты ничего не добьёшься, если будешь клохтать и трястись надо мной. Разве ты ничему не научилась за все эти годы?
        Через полчаса из дворца выскользнула закутанная в плащ девушка, лицо которой скрывал капюшон, и быстро прошла к конюшням, находившимся в цокольной части стены, огораживавшей задний двор. Здесь были ворота, которые использовали только торговцы и слуги, около ворот в лёгкой колеснице без всяких украшений, запряжённой парой резвых вороных жеребцов, поджидал колесничий. На лошадях была простая военная сбруя. Хатшепсут встала рядом с ним, и колесница, разбрызгивая из-под колёс камешки, устремилась в ворота.
        Они углубились в западную часть города, проехали по улицам, на которых возвышались виллы знати, затем попали в непрерывно разрастающееся предместье ремесленников, которое называли Городом Мёртвых[32 - Город Мёртвых — название этой населённой части Фив возникло в связи с тем, что поблизости от неё со времени основания города в середине третьего тысячелетия до н.э. существовали некрополи сначала знати, а потом и рядовых жителей города.], — лабиринт лавок и мастерских, сложенных из необожжённого глиняного кирпича, с крышами из пальмовых листьев. Здесь жили гончары, ювелиры, бальзамировщики, гробовщики, камнерезы, скульпторы и плотники, которые неустанно трудились над изготовлением, оснащением и украшением египетских могил. Срезав угол через юго-западную часть предместья, колесница вскоре вырвалась из пыльных, изрезанных глубокими колеями улиц и понеслась через бесплодную пустыню по дороге, которая вела на запад, к острым утёсам Ливийских холмов.
        — А теперь, — крикнула Хатшепсут, с трудом перекрывая шум копыт и колёс, — отдай мне поводья!
        Они с трудом поменялись местами на тряской колеснице.
            — Умоляю Ваше сиятельное Высочество, — голос колесничего дрожал, — не гоните сильно этих зверей. Ваше Высочество ещё не достигло совершенства в управлении, а у Крыла Ночи, что по левую руку, такой горячий нрав, он такой...
            — Значит, быстрый! Давай посмотрим, насколько! — громко рассмеялась Хатшепсут.
        Лошади понеслись по чуть заметной дороге. Сухой ветер пустыни хлестал её по лицу и развевал её плащ как знамя. Золотистый утёс с развалинами старинного храма Неб-Хепет-Ра[33 - Неб-Хепет-Ра — тронное имя фараона, царствовавшего в 1675 —1665 гг. до н.э., примерно за 150 лет до описываемых событий.] на вершине становился всё ближе. Хатшепсут наслаждалась скоростью и красиво летящими по ветру вороными гривами. Её злило то, что коней всё равно придётся осадить, а затем, как бывало раньше, повернуть и неторопливо вернуться в город. Почему она должна рабски следовать дороге? Оглянувшись по сторонам, царевна не заметила ничего, что могло бы помешать ей мчаться по пустыне в любую сторону от дороги. А там лежал неизведанный мир, по которому можно разъезжать — гладкая полоса между скалами и Городом Мёртвых, шириной во много локтей[34 - Локоть — приблизительно 52 сантиметра.] и протяжённостью почти в пол-лиги, до холмов, преграждающих путь к реке.
        Хатшепсут решительно потянула правый повод, повернув лошадей на север.
            — Ради костей и дыхания Амона! — выкрикнул колесничий, когда колесница ринулась на усеянный галькой склон. — Придержите их, Высочество, если хотите ехать здесь!
            — Разве коней сдерживают, когда колесницы несут лучников в б-бой? — возразила Хатшепсут, заикаясь от тряски.
        На самом деле пустыня была далеко не такой гладкой, какой показалась на первый взгляд. Земля была неровная. Тут и там были разбросаны ямы и бугры, невидимые до тех пор, пока на них не наедешь, среди гальки торчали целые валуны, замаскированные пучками волокнистой травы. Колесницу трясло так, что царевна больно ударялась животом о поручень, а её ноги то и дело отрывались от пола. Лошади неслись всё быстрее, испуганные неровной почвой под ногами и дергающимися поводьями. Хатшепсут изо всех сил натягивала вожжи, но её так швыряло, что она не могла их удержать.
            — Осторожней! — закричал колесничий. — Впереди!
        Собрав все силы, она потянула за левый повод, колесничий протянул руку из-за её спины и тоже вцепился в ремень. Лошади свернули, но колесница всё же налетела колесом на валун. Раздался громкий треск ломающегося дерева, и Хатшепсут вылетела из опрокинутой колесницы. Испуганные лошади потащили упавшую на бок и гремящую по камням повозку. Царевна прокатилась по земле и осталась лежать, уткнувшись лицом в песок.
        Было удивительно — так близко спознаться с грязью и песком. Земля оказалась твёрже, чем она ожидала, и обдавала тело жаром. Галька казалась валунами, пока глаза не привыкли. В трёх дюймах от её носа торопливо пробежал жучок, спотыкающийся на крупных песчинках. Позлащённая солнцем трава возвышалась, как болотные заросли папируса и тростника. Острый камень впился ей в бедро, ободранные ладони горели, а главное — о, борода великого Птаха[35 - Птах — бог, создатель восьми первых богов, мира и всего существующего в нем (животных, растения, людей, города, храмы, ремесла и т.д.) «языком и сердцем», задумав творение в сердце своём и назвав задуманное языком. Изображался в виде человека в одеянии, плотно облегающем и закрывающем его, кроме кистей рук, держащих посох «уас». В различные времена отождествлялся с большинством важнейших египетских богов.] — она не справилась с лошадьми!
        Она села и взглянула на колесничего, который пытался подняться на ноги. Не осмелится ли он бросить на неё укоризненный взгляд? Но он был хорошо обучен общению с царственными особами и знал своё место.
            — Я умоляю Ваше Высочество простить мою неуклюжесть, — вздохнул он, покачнувшись и схватившись за колено. — Я от всей души молю, чтобы Ваше Высочество не пострадали.
            — Нет, только слегка ушиблась и вся в грязи. Дай мне руку.
        Он протянул мозолистую ладонь, помог ей встать и принялся неуклюже топтаться вокруг, видимо, раздумывая, должен ли он отряхивать царевну. Хатшепсут не знала, злиться или смеяться над этим несчастным, которого она на время поездки разжаловала из возниц.
            — Ты ранен? — резко спросила она, заметив, что колесничий осторожно сгибает и разгибает колено.
            — Кажется, нет, Высочайшая. Я вроде подвернул ногу, но умоляю вас не беспокоиться.
            — А что с лошадьми?
        Оба посмотрели на север, где в клубящемся облачке пыли можно было с трудом разглядеть лошадей. Возница снова вздохнул.
            — От колесницы осталось совсем немного, царственная госпожа. Когда они доломают всё, им станет нечего бояться и они остановятся пастись. Я пойду за ними.
            — А ты можешь идти?
        Он шагнул и осмелился улыбнуться:
            — Да, всё в порядке.
        Хатшепсут посмотрела на него и с трудом сдержала улыбку — он был грязный и ободранный, его шенти[36 - Шенти — набедренная повязка.] сбилась, а глаза смотрели в сторону.
            — Наверно, мне стоит больше прислушиваться к твоим предупреждениям, Неб-ири.
            — Если Ваше Высочество сочтёт нужным, — осторожно ответил тот. — Но моя госпожа храбра, как лев.
            — Да, и вот до чего довела нас моя храбрость. Иди поймай этих красивых скотов, поезжай во дворец и привези мне другую колесницу. Я пойду вон к тому святилищу и буду ждать тебя.
        — Хорошо, моя госпожа, я управлюсь быстро.
        Он захромал на север, а Хатшепсут, перекинув через руку порванный и грязный плащ, направилась через раскалённые пески к сложенному из земляных кирпичей небольшому святилищу Аменхотепа I[37 - Аменхотеп I — фараон, правивший в 1555 —1545 гг. до н.э., преемник Яхмоса I и предшественник Тутмоса I.], которое стояло у подножия скал близ обрушившихся колонн храма Неб-Хепет-Ра. Теперь она могла смеяться вслух.

        ГЛАВА 5

        В маленькой, прокопчённой дымом вечно горящего очага винной лавке, затерявшейся в Городе Мёртвых, над остатками полуденной трапезы сидел молодой человек. Перед ним стоял почти пустой кувшин — судя по остаткам пищи на блюде, он предпочёл вино еде. Это был высокий мужчина лет тридцати. Он не отличался красотой, но его внешность обращала на себя внимание — у незнакомца были широкие кустистые брови и резкие морщины, подобно шрамам сбегавшие от носа к уголкам рта. Его квадратные плечи и жилистые руки, обхватившие чашу, производили впечатление грубой силы; чёрные глаза блестели, словно он радовался какой-то шутке. На нём был серебряный головной убор, сверкавший даже в тусклом полумраке так, что глазам было больно, поэтому не было заметно, что шенти на нём из обыкновеннейшего полотна, а нагрудное ожерелье и браслеты не золотые, а позолоченные. Кроме него, в лавке никого не было, если не считать толстого хозяина, который мыл посуду в углу и внимательно рассматривал своего посетителя.
        Дверь лавки отворилась, звякнул колокольчик. Очень худой человек, в руках у которого были приспособления для письма[38 - Приспособления для письма — набор письменных принадлежностей писца и художника, состоявший из деревянной дощечки с лунками для красок и продольным углублением для тростинок, которые использовались как кисточки (для этого конец тростинки разжёвывали), и сосудика с водой.], подошёл к хозяину.
        — Кто-то здесь звал писца Сенмена?
        Хозяин указал мокрым пальцем на молодого человека в углу и возвратился к своей посуде. Слегка приподняв брови при виде роскошного серебряного убора, писец подошёл к низенькому столику, за которым на грубой тростниковой циновке сидел, подогнув под себя одну ногу, посетитель. Слегка обескураженный безучастным поведением незнакомца, писец неуверенно спросил:
            — Ты просил о моих услугах?
        Посетитель ответил не сразу. Он пристально поглядел на стоявшего с таким видом, будто его что-то позабавило, а затем, к удивлению писца, рассмеялся.
            — Подойди, Сенмен! — наконец сказал он. Его голос был глубоким и звучным, но странно надтреснутым, словно звук колокола с изъяном. — Ты не узнаешь родного брата?
            — Сенмут![39 - Сенмут — выдающийся архитектор, фаворит Хатшепсут. Занимал высокое положение в храме Амона и при дворе.] — Писец отодвинул блюдо с объедками, чтобы расчистить на столе место для своих принадлежностей, и уселся, скрестив ноги, по другую сторону стола. — Во имя Амона! Я не знал, верить ли своим глазам, подумал, что ошибся в этом полумраке. Прошло пять лет... нет, шесть, а то и больше... Клянусь всеми богами, на тебе не было серебряных одежд, когда ты покинул Фивы! — Не скрывая зависти, он посмотрел на голову брата и нагнулся к нему, опершись о локоть. — Что привело тебя из Гермонтиса[40 - Гермонтис — город на левом берегу Нила, неподалёку от Фив.]?
            — Хеб-Сед, конечно.
            — Хеб-Сед!
            — Ну конечно. Монту[41 - Монту — фиванский бог войны, бог-победитель. Изображался в виде воина с головой сокола, короной с двумя перьями и копьём.], возможно, не столь великий бог, как некоторые другие, которых можно было бы назвать, но вряд ли он мог бы прозябать в своём храме, когда остальные собираются здесь на празднество. Он приплыл вчера с подобающей свитой.
            — И с каких пор храмовый писец входит в эту свиту?
        Сенмут ухмыльнулся:
            — Я больше не храмовый писец, мой бдительный братец. Я теперь Главный пророк[42 - Главный пророк — Верховный жрец в храме.] Монту в Гермонтисе.
            — А я — хему-нечер, Первый раб Амона[43 - Хему-нечер, Первый раб Амона — титул четырёх первосвященников Амона в Фивах. Наряду с Верховным жрецом руководили жизнью храма. Относились к числу самых почитаемых людей Египта. В романе, видимо, для повышения значения Сенмута, говорится об одном Первом рабе Амона.], — с издёвкой подхватил Сенмен, — у меня сорок рабов, и я распоряжаюсь всем имуществом Амона, и его хранилищами, полями и садами, скотом и его большим храмом, что за рекой.
            — У Первого раба Амона много больше, чем сорок рабов, — прервал его Сенмут. — У тебя бедное воображение, брат Сенмен.
            — Если тебе можно пошутить, то и мне тоже, — прорычал тот.
            — Но я не шучу. Больше того, я говорю правду. Я стал Главным пророком Монту с последнего сезона тему[44 - Шему — засушливый сезон с конца марта по конец июля, когда в течение примерно 50 дней дует южный сухой ветер хамсин, время сбора урожая.], когда убирали урожай.
        Сенмен оторвал взгляд от головы собеседника и почесал подбородок.
            — Действительно, ты вновь появился в мире, — неохотно признал он.
            — Неужели эта тиара заставляет тебя страдать, мой честный и трудолюбивый брат? Трудно перенести вид такого украшения на самом молодом и никчёмном члене нашего никчёмного семейства, на шалопае, которого ты в последний раз видел одетым в грязные лохмотья на берегу реки. Он вытряс из тебя несколько дебенов[45 - Дебен — весовая мера (90 г) для драгоценных металлов и меди, драгоценных камней. В Египте времён Нового царства не было чеканной монеты.] для поездки на север, поскольку по пятам за ним гнались стражники.
            — Ты всё ещё должен мне пять дебенов, — фыркнул Сенмен. Не успел он договорить, как на стол упало несколько кусков меди. Сенмут негромко рассмеялся.
            — Видишь, я готов к встрече с тобой. Я знал, что это будет первая тема, которую мы обсудим, после моего головного убора. Спасибо тебе за деньги. Я также благодарен за то, что ты по-братски наблюдал за мной всё это время и заботился обо мне.
        Сенмен смел медь со стола в кушак.
            — Ты, кажется, хорошо справился и без моего попечения, — проворчал он. — У меня самого было много трудностей. Аменемхет узнал, что ты, как всегда, устроился неплохо — стал храмовым писцом в Гермонтисе. Я не видел необходимости беспокоиться о тебе.
            — Ты не видел необходимости беспокоиться обо мне с тех пор, как мне исполнилось пять лет.
            — Нет, это ты не нуждался ни в чьей опеке с пяти лет, последовал ответ. — Я бы даже тогда поостерёгся называть тебя беспомощным невинным младенцем.
        Сенмут рассмеялся и крикнул потному толстяку хозяину:
            — Ещё вина! Финикового, а не этого кислого виноградного пойла. Убери эти объедки, пока я не заболел от твоей еды, и принеси две чаши, живо!
            — Над чем ты смеёшься? — спросил Сенмен.
            — Я думаю о грязном сорванце, на которого орал этот самый жирный лавочник и лупил его за то, что он воровал рыбу из его бочки. Сорванец сейчас восседает на лучшем месте у этой свиньи и отдаёт ему распоряжения.
            — Он узнал тебя?
            — Даже ты меня не узнал, дорогой братец. Я покончил с грязным речным берегом — надеюсь, навсегда. — Он взял кувшин с вином, который принёс хозяин, наполнил до краёв две чаши, попробовал и пренебрежительным жестом отослал толстяка прочь. — А теперь, — сказал он, пододвинув чашу Сенмену и наклонившись к нему, — расскажи мне о родне. Как дела у наших благородных родителей, его зловонного превосходительства Ремоса, господина рыбных прилавков, и Хат-нуфер, воющей гиены, моей матери, созданной богиней Мут[46 - Мут («мать») — богиня неба, жена Амона. Изображалась в виде женщины. Священное животное — корова.] по своему образу и подобию?
        Сенмен взглянул в его приятно улыбающееся лицо.
            — Клянусь грудями Хатор[47 - Хатор — богиня неба, одна из самых почитаемых в Египте. В древнейший период почиталась как Небесная Корова, родившая Солнце. Изображалась женщиной с рогами и иногда ушами коровы. Хатор почиталась также как богиня любви, веселья, пляски. Её атрибутом был систр. Иногда отождествлялась с Исидой, а также с Бает, Сехмет и многими другими богинями.]! — воскликнул он. — Брат, рядом с тобой и гранит покажется мягким.
            — Ты не ответил на мой вопрос. Наши родители всё ещё живы?
            — Мать кое-как живёт, когда стянет медяшку-другую у какого-нибудь растяпы, а обычно клянчит у сыновей. Думаю, она иногда продаёт корзины на рынке. Отец умер два года назад. Его растоптала лошадь вельможи, когда он однажды ночью заснул пьяный посреди улицы перед своей лавчонкой. Его лодку и сети мы продали — этого как раз хватило на похороны.
            — А его хлыст? Его вы тоже продали или сохранили, чтобы сечь своих собственных сыновей?
            — Хлыста мы не нашли. Скорее всего он его пропил. К тому же у меня нет сыновей.
            — А жена есть?
        Сенмен мотнул головой и протянул брату пустую чашу. Сенмут налил себе и Сенмену, выпил одним глотком и налил снова.
            — А как дела у наших братьев? Я недавно услыхал, что Аменемхет был жрецом на божественной барке Амона.
            — Был и есть. Он плавал в Гермонтис по делам храма и всюду о тебе расспрашивал. Па-ири покинул храм, чтобы стать надсмотрщиком за стадами в хозяйстве где-то на севере. Он счёл, что там его ждёт лучшее будущее.
            — Па-ири — дурак, — заметил Сенмут. — Для сына бедняка в Египте нигде нет будущего, только в храме. Ты тоже дурак, Сенмен! Квартальный писец, у любого на побегушках. Разве ты не хочешь лучшего?
            — Может быть, ты меня научишь, — возразил Сенмен, обиженно уставившись мигающими глазами на тиару. — Ты же сам был писцом, когда я последний раз видел тебя. Умоляю, расскажи мне, как ты достигаешь в жизни высот — если, конечно, об этом можно говорить вслух!
        На лице Сенмута показалась довольная ухмылка.
            — Мой дорогой Сенмен, разве ты не завидуешь этой шапке? Ты не можешь оторвать от неё глаз, а в твоём голосе, обычно таком вкрадчивом, явственно слышится досада.
            — Давай рассказывай, как тебе это удалось. Проходимец, вечно убегающий от стражников, за душой ни медяшки...
            — Трудом, братец. Честным трудом и прилежанием. Ещё полезно знать, как зовут любовницу Верховного жреца. И знать саму любовницу, конечно.
            — А, любовницу... Тогда понятно. Изысканный кавалер доволокитился до чина.
            — Ради Амона, мог же я с ней познакомиться!
        Морщины вокруг рта Сенмута стали глубже, когда он наклонился и заговорил, оставив шутливый тон.
            — Я очень долго был усердным, можешь поверить! Сначала когда учился искусству писца — у тебя, братец, перед тем, как покинуть Фивы шесть лет назад.
            — Ты был плохим учеником!
            — Я исправился, это было необходимо. В Гермонтисе я не мог по-другому заработать на кусок хлеба. Затем я нашёл архитектора, которому понадобились мои услуги, и уговорил его взять меня к себе на службу. Я узнал от него много — даже больше, чем хотел. Даже больше, чем смогу забыть. — Сенмут запнулся, взгляд его сделался задумчивым. — Мне было трудно уйти от него, когда случай привёл меня в храм.
            — Тогда почему ты ушёл, дурак? Ты мог сам стать архитектором!
            — И стану, когда-нибудь, — парировал Сенмут. — Но не буду, как он, строить жалкие склады и домишки из земляных кирпичей. Я мечу куда дальше. И, чтобы попасть туда, я должен сперва вскарабкаться наверх.
            — У тебя не хватает откровенности — вот ещё один твой недостаток, — сухо сказал Сенмен. — Мне кажется, что ты говорил, что стал Верховным жрецом Монту, не так ли?
        Сенмут ответил на издёвку взрывом беззвучного смеха.
            — Мой возлюбленный брат, — сказал он, перегнувшись через стол, — воображение снова подводит тебя. Через десять лет я стану Первым рабом Амона.
            — Да, конечно! А потом станешь фараоном, — криво улыбнулся Сенмен.
            — Подожди, и увидишь, шучу ли я. Или ты думаешь, что я отправил себя в пожизненное изгнание из Фив?
            — Одни боги знают, на что ты рассчитываешь, мой скользкий, как рыба, брат! Но всё же ты закончишь в петле.
            — Может, и так. — Сенмут пожал плечами, осушил чашу и заглянул в пустой кувшин. — Мне опротивело отсиживаться в затхлом логове. Но прежде чем мы расстанемся, я дам тебе поручение. — Он порылся в кушаке и извлёк горсть медяшек. — Отнеси это завтра жрецу некрополя. Попроси его ставить пиво в отцовскую гробницу каждую неделю, сколько хватит денег.
        Сенмен недоумённо взглянул на него, а затем разразился хохотом:
            — В гробницу нашего почтенного отца, его смердящего превосходительства?!
            — Я не желаю, чтобы его жаждущее Ка[48 - Ка — один из элементов, составляющих, по верованиям египтян, человеческую сущность, олицетворение жизненной силы человека, незримый двойник, рождающийся вместе с человеком и существующий нераздельно с ним как при жизни, так и после смерти. Ка определяет судьбу человека. Обитая в гробнице, Ка могло покидать её и устремляться в загробный мир.] посылало проклятия всем моим планам. Пусть он получит своё пиво. — Сенмут встал и обошёл вокруг стола. — А сейчас я буду торговаться с тобой. Заплати за вино, и когда я стану Первым рабом Амона, ты будешь Первым писцом.
            — Заплатить за вино! — воскликнул Сенмен и свирепо вскочил. — Ты, высокопоставленный и могучий в серебряных одеждах! Плати сам.
            — Увы, не могу. — Сенмут пожал плечами и вывернул свой пустой пояс. — Сегодня утром я сыграл в чёт-нечет во дворе храма, и мне не повезло.
            — Ну ты, чёртов пройдоха! Помилуй Амон, ты не проведёшь меня своими штучками! — Сенмен смел со стола медяшки и в бешенстве потряс ими перед лицом брата. — Ты заплатишь! Я возьму деньги отсюда!
            — Ты ограбишь мертвеца? — смятенным голосом воскликнул Сенмут.
        Сенмен уставился на него и принялся монотонно сыпать проклятиями, пока хватило дыхания. Стряхнув медь в пояс, он выудил оттуда пять медяшек, которые Сенмут только что дал ему, вернув долг шестилетней давности, продолжая бормотать, собрал свои письменные принадлежности, заплатил жирному хозяину за вино и вышел из харчевни, не взглянув на брата.
        Сенмут, беззвучно посмеиваясь, не спеша вышел вслед за ним.
        На улице он на мгновение замер, зажмурившись от солнечного света. Вино приятно ударило в голову. Он с удовольствием вспоминал встречу с братом, особенно разговор о серебряной тиаре. Затем он удостоверился, что наиболее потёртые края его одежд спрятаны от наблюдателей, и отправился по улице, с тайным весельем отмечая почтительные или же завистливые взгляды всех прохожих. Чтобы отвести глаза от великолепной тиары и увидеть ничего не стоящее ожерелье и грубо сотканную юбку, человек должен был быть мудрым или хотя бы практичным. Уже два года, точно рассчитав игру и приобретя своё одеяние, он расхаживал повсюду с видом богача. И ему даже ссужали деньги.
        Хорошенькая юная корзинщица улыбнулась Сенмуту из-за прилавка, и он с подчёркнутой вежливостью поклонился в ответ. Оказалось, что у него прекрасное настроение, он даже слегка пьян. Но не слишком. Теперь ему нужно решить, как использовать предстоящий длинный день.
        Повернув в улицу, ведущую к западу, он вскоре выбрался из скопища мастерских и лавчонок на дорогу, которая вела в пустыню. Не поднимая глаз от земли, он быстро пошёл в сторону освещённых солнцем скал, лежавших в полумиле. У подножия скал, на которые он не позволял себе взглянуть, находился старинный храм Неб-Хепет-Ра, первого фиванского фараона Черной Земли. Как и все другие старинные храмы вверх и вниз по Нилу, он понёс большой ущерб за те два проклятых столетия, когда проклятые гиксосы правили Египтом, но его руины всё ещё были великолепны. Они обладали странной привлекательностью даже в глазах уличного шалопая, каким Сенмут был когда-то. Теперь он вернулся, чтобы взглянуть на него снова — на этот раз глазами архитектора.
        Через несколько минут быстрой ходьбы он остановился, чтобы перевести дыхание, и, прикрыв глаза от солнца, взглянул на храм словно впервые. Храм стоял рядом с твердыней скал, красивый, как всегда, возможно, даже красивее, чем был в воспоминаниях: две длинные террасы, плавно вырастающие из ровной пустыни, невысокие ступени, ведущие на ограждённое колоннами крыльцо.
        Сенмут преодолел остаток пути и медленно обошёл две стены храма, измеряя шагами их длину. Камнем на песке он высчитал соотношения длины и ширины, на глаз прикинул высоту, затем, пожав плечами, швырнул камень прочь. Пропорции были восхитительными, но не уникальными. Не пропорции определяли прелесть этого древнего храма. Архитектор, построивший этот подарок давнего фараона богине Хатор, знал какой-то другой секрет, нечто, делавшее храм неповторимым.
        Возможно, храм действительно создан богами, а архитектор сам не ведал, что творил прекрасное, думал Сенмут, проходя мимо колонн, отбрасывавших резкие тени на крыльцо.
        Сенмут не верил в это. Где-то крылся ответ, вот только сможет ли он его отыскать? Если отыщет, то даже скудость его знаний не помешает ему стать мастером-архитектором — конечно, если он оправдает своё сегодняшнее хвастовство перед Сенменом и вскарабкается сперва на более низкие высоты. Он улыбнулся, и морщины вокруг рта стали глубже. Он вовсе не страшился перемен, твёрдо зная, что люди делятся на дураков и пройдох. Сложная система храмовой иерархии открывала тысячи путей для человека, который лезет вверх, стараясь не наступать другим на ноги.
        Дойдя до северного конца колоннады, он оглянулся, окинул взглядом её лёгкую протяжённую перспективу и сошёл по лестнице на песок. Вино играло в его голове; прогулка по полуденной жаре нисколько не ослабила его действия. В нескольких локтях от него стояла маленькая кумирня из сырого кирпича, воздвигнутая одним из фараонов, умерших в незапамятные времена. Окружённая стеной с трёх сторон, закрытая низкой кровлей, она так и манила спрятаться от солнца в холодке.
        Когда Сенмут вошёл внутрь и заморгал, привыкая к темноте, то вдруг обнаружил, что он не один. На каменной скамейке у стены, подогнув под себя ногу, сидела очень молодая и очень грязная девушка, рассматривавшая его с нескрываемым любопытством.
        Он вяло улыбнулся ей и отвесил шутовской поклон.
            — Клянусь моим Ка, — воскликнул он, — это же сама Хатор! Откуда ты взялась, красотка?
            — Ты обращаешься ко мне? — раздался ответ.
        Он огляделся по сторонам и пожал плечами.
            — Я не вижу больше никого, кто мог бы привлечь моё внимание. — Он удобно расположился рядом. Девушка была не столь хорошенькой, как та маленькая корзинщица, и уж совсем не могла сравниться с любовницей Верховного жреца. Его оценивающий взгляд прошёлся по нежной шее и крепким юным грудям. Вино подсказывало, что её ни в коем случае нельзя было назвать непривлекательной. Полагаю, ты назовёшь своё имя, — предложил он. — Это позволит избежать неловкости.
        К его изумлению, девушка рассмеялась.
            — Я обойдусь тем именем, которое ты уже назвал.
            — Хатор? Это подходит тебе, хотя я ещё никогда не встречал такую грязную богиню. Может быть, Вашу Божественность истоптали ваши священные стада?
            — Нечто в этом роде.
        Он откинулся на стену, удивлённо взглянув на собеседницу.
            — Тебя не назовёшь разговорчивой. Ты что же, хочешь погубить нашу беседу в самом зародыше?
            — Пожалуй, и мне пора задать несколько вопросов, — сухо бросила она.
            — Конечно. С чего начнём?
            — С непонятных действий, которые ты совершал последние полчаса. Я наблюдала за тобой, и мне показалось, что тебя очень интересует этот храм.
            — Действительно, интересует, — подтвердил Сенмут.
            — Почему же?
            — Я — нечто вроде архитектора. У этого храма есть секрет, который мог бы иметь для меня огромное значение. И я пытаюсь его разгадать.
            — С помощью измерений и царапания на песке?
        Она и впрямь наблюдала за ним.
            — Этот секрет как-то связан с пропорциями, — объяснил он, — но ты не поймёшь этого, малышка. Это слово архитекторов.
            — Может, и я пойму? Мой отец в своё время построил несколько зданий, а я смотрела, как его архитекторы работают со своими планами.
            — Твой отец богат? — удивлённо спросил Сенмут. Она показалась ему дочерью лавочника или, возможно, служанкой — должно быть, из-за одежды.
        Она, не отводя глаз, разглядывала свои руки.
            — Это были только пристройки, но работа показалась мне интересной.
            — Держу пари, что ты тоже показалась, архитекторам интересной, — заметил он с улыбкой. Девушка всё больше и больше привлекала его. Её нос, изогнутый красивой дугой, выглядел высокомерным. Лицо украшали нежные скулы и ноздри. На первый взгляд оно показалось плосковатым, но постоянно меняющееся выражение наполняло его скрытой прелестью. Возможно, очаровывала её манера двигаться — то, как она дотрагивалась до головы, откидывала назад волосы или холодно глядела на него большими тёмными глазами с удивительно красивыми веками. Неясно было, что порождало эту прелесть, но она отодвигала в тень яркие прелести корзинщицы.
            — Если они и находили меня интересной, то не показывали этого, — сказала девушка. — Думаю, что на самом деле они считали меня помехой. Но тем не менее я наблюдала за ними. И прекрасно знаю, что ты называешь «пропорциями». А теперь объясни мне, что это за секрет.
            — Если бы я мог это сделать, то никакого секрета не было бы. Как раз этого я не могу объяснить, почему храм Неб-Хепет-Ра самый красивый в Египте.
            — Ты так думаешь? — удивлённо спросила она.
            — Ну конечно!
            — Красивее, чем великий храм Амона в Фивах?
            — Определённо!
        Девушка поднялась и подошла к открытому выходу из кумирни, двигаясь с гибкой смелой грацией, вновь привлёкшей его внимание. Опершись руками о кирпичи, она рассматривала храм.
            — Отсюда не видно того, о чём я говорю, — подсказал Сенмут. — Просто закрой глаза и представь его таким, как видишь, подъезжая по пустыне. Низкий и длинный, с колоннами белыми, как слоновая кость, на фоне скал.
        Девушка бросила на него любопытный взгляд и последовала совету, в то время как Сенмут восхищался её ресницами.
            — Белые, по сравнению со своими собственными тенями, — вдруг сказала она.
            — Прошу прощения?
            — Колонны выделяются на фоне тени от порталов, что за ними, а не на фоне скал. Если бы фоном им служил этот грубый жёлтый камень, то красота была бы утеряна. Их форма отображается так отчётливо только благодаря глубокой тени.
            — Правда. «На фоне скал» — это лишь фигура речи.
        Конечно, фон создаёт тень... — Внезапно заколебавшись, он потёр подбородок.
        Её слова что-то подсказывали, но он никак не мог уловить смысла подсказки. Тени, колонны...
            — Думаю, что я знаю твой секрет, — сказала она, вернувшись на скамейку. — Всё дело в простоте. Глаз видит форму храма, а не его украшения. Даже эти огромные статуи Хатор, вырастающие из фасада, имеют такие простые очертания, что их величина не подавляет остальное.
            — Ты умница, малышка! — Сенмут был поражён тем, насколько быстро и легко она поняла суть дела. — Действительно, детали подчинены общей задаче, но такое встречается и в других храмах, а они всё равно выглядят массивными, придавленными к земле. Возьмём, например, пилоны[49 - Пилоны — башни с наклонными стенами, между которыми находился проход в храм.] южных ворот храма Амона.
            — Да, это верно, — задумчиво произнесла она. — Храм Амона не обладает этим воздушным изяществом... и кроме того, разве это требуется от обители Сильного Быка?
        Её точка зрения была хорошо обоснована. Сенмут, задетый за живое, пустился в спор, временами забывая, что разговаривает не с архитектором.
            — Это верно, но разве нет другого пути для того, чтобы продемонстрировать величие, кроме умножения размера и тяжести, установки колонн, столь гигантских, что человек чувствует себя муравьём пред мощью бога? Я не вижу причины, почему почтение к Амону и красавице Хатор нельзя выразить, создав лёгкий и стройный храм.
            — Лёгкость, стройность, изящество, простота, — произнесла девушка. — Несомненно, твой секрет заключается в сумме этих качеств.
        Он потряс головой, возвращаясь к прерванному изучению храма.
            — Конечно, на первый взгляд это очень просто! Как домик, который ребёнок строит из кубиков. Горизонтальные террасы, вертикальные колонны — их сочетание порождает эту гармонию, а скаты на заднем плане усиливают её! Без сомнения, в этом заключается часть обаяния храма, но ведь многие храмы подобным образом сочетаются с фоном. Секрет не в этом. Нет, это не твоя сумма. Это нечто, не связанное со всем остальным... Взять, к примеру, лотос, малышка. Его форма, его цвет, его лепестки и листья — всё красиво. Но он не будет лотосом без своего аромата, который нельзя ни увидеть, ни потрогать. Вот этот аромат я и ищу.
        Сенмут, смеясь, обернулся к ней. Её глаза потеплели, в них был интерес.
            — Ты нравишься мне, архитектор, — сказала она с удивлением. — Ты можешь открыть мне своё имя, если хочешь.
        Его широкие брови взметнулись. Где, во имя Амона, эта девка выучила царские повадки? Он встал и, кривляясь, поклонился ей.
            — Сенмут из Гермонтиса, Главный пророк Монту, ваша прелесть. Я умоляю мою госпожу простить меня, но я не имел позволения представиться.
        Она приняла извинение с достоинством вельможной дамы, и молодой человек снова уселся, забавляясь в душе. Она, конечно, играла, но держалась с потрясающим достоинством, которое не нарушали такие пустяки, как спутанные волосы и испачканная щека. Вероятно, она была служанкой высокородной дамы, у которой научилась манерам знати.
            — Главный пророк Монту, — повторила она. — Значит, ты приехал в Фивы для Хеб-Седа.
            — Да. Я предстану перед Двойным троном в День подношений с дарами от Монту и собственными глазами увижу фараона К тому же, — добавил он, — я должен постараться увидеть и наследника.
            — Зачем? Пройдёт ещё не один год, прежде чем он сядет на трон. Хеб-Сед вновь сделает фараона полным сил и мощи, богом среди богов, как в пору расцвета. Почему ты качаешь головой? Разве ты не веришь в это?
        Сенмут пожал плечами.
            — Малышка, фараон уже прожил долгую жизнь. Я слышал, что за эти годы он уже зашёл так далеко на Западный Путь, что даже Хеб-Сед не сможет вернуть его оттуда. Боюсь, что Египту следует теперь взирать на Немощного. Об этой мрачной неизбежности говорят на улицах Фив.
            — И о чём ещё говорят на улицах Фив?
            — Говорят, что царевич так же слаб духом, как и телом. Разве ты сама не слышала? Об этом говорят везде. Хорошо, если бы царевна была царевичем — симпатичная девица и во всех отношениях дочь фараона. Некоторые даже думают, что фараон мог бы порушить все традиции и назвать наследником её, а не Немощного. Я думаю, что обо всём этом должны идти споры. Вот только не будет ли это ошибкой, а, малышка?
        Девушка смотрела на него с изумлением; он даже засомневался, что она услышала вопрос, и собрался уже повторить его, когда она быстро отвернулась.
            — А ты думаешь, что фараон может назвать наследницей Хатшепсут?
        Он рассмеялся, откинув голову.
            — Моя прекрасная Хатор, разве я похож на невинного младенца? Фараон назовёт наследником своего сына, можешь быть уверена. Другого просто не может быть.
            — Может быть, просто никогда не было такой царевны? — Она заявила это с таким жаром, что Сенмут расхохотался.
            — Может быть, ты тоже поспорила с кем-нибудь? Оставь свои надежды! Даже если царевна Хатшепсут так хороша, вряд ли она сможет управлять Египтом!
            — Она справилась бы с этим лучше, чем её болезненный брат! И ты не докажешь обратного! Может быть, ты знаком с Её Высочеством?
            — Не больше, чем ты, — смеясь проговорил Сенмут. Он пришёл в полный восторг от того впечатления, которое произвела на сей раз его серебряная тиара. Девчонка явно повысила его в ранге, раз задала такой вопрос! Несомненно, ей польстил разговор со столь знатным и благородным человеком, каким она должна была его считать, и уж, конечно, она согласится познакомиться поближе.
        Да, наверняка. Неожиданно мысль показалась ему очень привлекательной. Это уединённое место как нельзя лучше подходило для небольшого развлечения. Желание с новой силой проснулось, в Сенмуте, когда он вновь оглядел её круглые золотистые груди, плавные и нежные очертания тела и бёдер под грязной белой юбкой. Она была очаровательна. Гибкий ум, неброская красота, бедра, стройные, почти как у мальчика, — всё это разожгло огонь в его крови. И этот огонь необходимо погасить, решил он, придвигаясь ближе к ней. Изучение храма подождёт.
            — Конечно, — заметил он, — кто-нибудь может держать пари, и не взглянув на царевну, если знает женщин. Вот если Её Высочество такая девушка, как ты...
            — То что?
        Неправильно истолковав мелькнувший в её глазах интерес, он довольно усмехнулся.
            — Тогда она действительно будет править Египтом, хотя и не так, как фараон.
            — Я не понимаю тебя, архитектор. Разве может тот, кто правит Египтом, не иметь короны?
        Он мягко рассмеялся, как бы случайно протянув руку вдоль спинки скамьи.
            — И это говоришь ты, которой предстоит скрутить своими красивыми ручками несчётное число юношей? Она будет управлять через этого слабака — царевича Ненни, который наверняка станет её мужем. Клянусь моим Ка, я завидую ему, если она похожа на тебя!
        Вдали показалась колесница, нёсшаяся в их сторону по пустынной дороге. Сенмут послал ей в душе проклятия. Однако девушка не обратила на неё внимания. Не отрывая от него широко раскрытых глаз, она чуть слышно прошептала:
            — Править — через Немощного?
            — Конечно. Разве сможет он отказать ей в чём-нибудь, если она похожа на тебя — с мужским умом и телом, достойным Хатор?
        Он придвинулся вплотную к девушке, и его рука, оторвавшись от камня, быстро и легко пробежала по обнажённому плечу. В мгновение ока она вскочила на ноги и хлестнула Сенмута по обеим щекам с изумившей его силой.
            — Как ты посмел коснуться меня?
        В первый миг молодой человек не поверил случившемуся, затем в нём поднялся гнев, ещё больше распаливший желание. Он вскочил, прижал её к стене и стиснул в объятиях.
            — Ты слишком далеко зашла в своих играх, маленькая властительница!
        Казалось, она потеряла дар речи. Сенмут осторожно обвёл взглядом её приоткрытые губы, широко распахнутые глаза, спутанные волосы и поразился, как он мог счесть её бесцветной. Под оглушительный стук сердца он прижал девушку к себе и впился в губы грубым долгим поцелуем.
        Он потратил много времени и сил прежде, чем её сопротивление сменилось безотчётным, но безошибочно угадываемым ответом. К этому моменту он содрогался от страсти. Не разжимая объятий, Сенмут оторвал свои губы от её рта и принялся целовать её щёки и шею.
            — Ради всех богов! — прошептал он. — Я должен взять тебя, малышка. Я никогда не касался такой нежной щеки и такой прекрасной груди... Не отталкивай меня, твоё сердце так же колотится, и дышишь ты так же часто, как и я. Ну, давай же, ложись со мной!
        Она не подчинилась, наоборот — попыталась вырваться, бросив на него взгляд, который он запомнил на всю жизнь: исполненный страха, смущения и страсти. Он был достаточно искушённым, чтобы понять, что оказался первым мужчиной, дотронувшимся до неё. Грохот колесницы всё громче доносился с дороги, а они смотрели в глаза друг другу. Затем она сказала напряжённым, но дрожащим голосом:
        — Отпусти меня, архитектор. Предупреждаю. Отпусти меня.
        Что-то в её тоне заставило его мгновенно, без раздумий подчиниться. Секундой позже он уже проклял свою глупость и попытался схватить девушку, которая выбежала из кумирни и по залитому ослепительным солнцем песку понеслась к приближавшейся колеснице. К его изумлению, колесница остановилась, словно ехала именно за ней. Она прыгнула вознице за спину, и тот сразу повернул лошадей — огромных вороных жеребцов, редкостных на вид — и погнал их галопом по дороге к Фивам, так и не подъехав к храму.

        Жадно хватая ртом воздух, Сенмут, продолжавший пребывать во власти охватившей его ярости, высунулся из дверного проёма. Пламя, горевшее в его душе, должно было вот-вот испепелить тело. Из-под руки он с кривой усмешкой взглянул на облако пыли, скрывающее удаляющуюся колесницу, и поплёлся по песку к храму.
        Часом позже, ощущая, что провёл день в погоне за призраками, он отправился в обратный путь через пустыню. Его настроение было далёким от идеального: он устал, был весь покрыт пылью, хмель давно выветрился из головы, он не разгадал секрета, и в довершение всего, никак не мог выбросить из головы эту девчонку.
        Обернувшись, он бросил угрюмый взгляд на храм. Он находился всё там же, невозмутимый в своей красоте, продолжая насмехаться над ним. С этой стороны его вид был особенно прекрасен, это, должно быть, зависело от рисунка колонн, таких белых на фоне скал. Или же на фоне затенённых фронтонов, как она сказала. Эта часть их разговора была преддверием открытия. Тени, колонны... повторение белых вертикалей рядом с иссиня-серыми...
        Внезапно он осознал, в чём дело. Он смотрел на пространства между колоннами так же, как на сами колонны. Эти иссиня-серые вертикали были необходимы для создания образа, хотя их и не было на самом деле — они являлись пустым пространством, неосязаемым воздухом. Тени должны были падать именно так, создавая соотношение частей. Древний архитектор, построивший Неб-Хепет-Ра, вычислил меру для пустоты между колоннами, сделав её столь же важной частью постройки, как и колонны. Он использовал в строительстве пространство как камень, а свет, воздух и тень — как драгоценные металлы, завершающие отделку.
        Сердце Сенмута вновь заколотилось: он разгадал секрет. Тут его мысли вернулись к этой надменной маленькой девке, и улыбка стала мрачной. «Клянусь грудями Хатор! — подумал он, вспомнив, как она укатила в Фивы. — Как только я тебя найду, ты будешь моей, невзирая на всё твоё притворство!»
        Но огорчение вновь овладело молодым человеком, когда он сообразил, что даже не знает её имени.

        ГЛАВА 6

            — Можно забрать богиню, — произнёс фараон.
        Несколько рабов и служителей, находившихся в зале совета, простёрлись ниц на полу. Футайи, царский казначей и хранитель корон, шагнул вперёд, отвесил второй, ещё более глубокий поклон сверкающей богине-кобре, чьё золотое тело обвивалось вокруг диадемы и свешивалось на лоб царя. Затем, почтительно воздев худые руки и растопырив пальцы, чтобы прикрыть глаза от сияния царского лика, он подошёл к Тутмосу и благоговейно поднял корону Египта над его головой.
        Когда он повернулся, сбоку выступил помощник и набросил на священный предмет плат из тончайшего полотна. Затем оба они скрылись в дверях, чтобы отнести воплощение божественной мощи фараона в основное место его пребывания — камору, находившуюся под постоянной охраной. Тутмос, на время освободившийся от своей божественности, расслабленно уселся в кресле, потирая обеими руками выбритую старческую голову.
        Напряжённость в комнате сразу спала. Слуги принялись освобождать царские ноги от негнущихся золотых сандалий. Один раб поставил на широкий подлокотник блюдо с фруктами, другой налил вина, прочие снимали сверкающее ожерелье, браслеты и жёсткую накрахмаленную юбку, облекая фараона в свободную мантию и мягкие кожаные сандалии. Наконец, почувствовав уют если не душой, то хотя бы телом, Тутмос жестом отослал всех прочь и остался один.
        Эта небольшая, изящно убранная комната была его любимой. Гладкий глиняный пол был устлан коврами, стены, окрашенные в нежный жёлтый цвет, украшал рой золотых пчёл. Комната примыкала к спальне, в алькове которой располагалось ложе, украшенное львиными головами; спальня выходила в сад. Глубокое кресло, обитое хорошо выделанной алой кожей, тоже было его любимым. Но сегодня он не испытывал никакого удовольствия ни от кресла, ни от комнаты, а вино, стоявшее на низеньком столике рядом с креслом, лишь напоминало, что пить его не стоит.
        На лице Футайи было озабоченное вопросительное выражение, но он молчал. В словах не было нужды. Думы всех приближённых в эти дни были совершенно ясны. Фараон когда-то должен назначить свадьбу своей дочери — почему же не сейчас? Он должен провозгласить своего сына наследником — так почему же не сделать это и не снять тяжесть с души?
        «Ну конечно же, почему? — думал фараон. — Они никогда этого не поймут, они не воины. Только воин может понять...»
        Наконец он вздохнул, поднялся, прошёл в спальню и вытянулся на ложе.
        Ему не спалось. Прошёл час, а он всё ещё лежал, широко раскрыв глаза, на изголовье слоновой кости, уставившись в тёмно-синий потолок алькова, украшенный звёздной картой. Его взгляд скользил по тонким линиям, изученным за двадцать с лишним лет, как черты собственного лица. Прямо над его головой сверкала бычья голова созвездия Мес-Хетиу[50 - Мес-Хетиу — Большая Медведица.]. Фараон всегда думал, что она больше похожа на ковш для воды. Напротив, на южном небе, звёздная Исида[51 - Исида — одно из главных божеств египетского пантеона, богиня супружеской верности, материнства и плодородия, покровительница мореплавателей, сестра и жена Осириса, мать Гора, дочь Нут и Геба. Отождествлялась с планетой Венерой. Изображалась женщиной, кормящей грудью своего сына Гора; женщиной с рогами и солнечным или лунным диском между ними; коровой с диском Солнца или Луны между рогами.] с вечными мольбами гналась за призрачным Осирисом, вечно прячущим от неё лицо... «Как я прячу своё от жестокой правды», — думал фараон. Он полежал ещё несколько минут, насколько у него хватило сил переносить собственные мысли. Затем
протянул руку и громко стукнул в маленький медный гонг, стоявший подле ложа. Когда дверь отворилась, он произнёс:
            — Позови ко мне Яхмоса-из-Нехеба[52 - Яхмос-из-Нехеба — выдающийся военачальник, начальник гребцов, спутник фараонов Яхмоса I, Аменхотепа I и Тутмоса I почти во всех походах. Близ Нехеба (ныне Эль-Каб) сохранилась его гробница с высечешшм на стенах подробным жизнеописанием.].
        Слуга нервно кашлянул:
            — Ваше Величество имеет в виду Яхмоса-из-Нефера, командира стражи?
            — Нет, Яхмоса-из-Нехеба, командира флота моего предшественника Яхмоса[53 - ...моего предшественника Яхмоса... — Автор упорно не желает вспоминать о существовании Аменхотепа I, непосредственного предшественника Тутмоса I.], в честь которого он получил своё имя. — Тутмос повернул голову на жёстком изголовье и посмотрел на юношу. — А, ты новенький, — сказал он, вновь отвернувшись, — ты не помнишь. Тогда слушай. Этот Яхмос-из-Нехеба стар, очень стар, он был стар и мудр ещё тогда, когда мы вместе сражались во славу Египта в первые дни моего царствования. Ты найдёшь его где-нибудь около южных казарм телохранителей, он там греется на солнце и дремлет. Приведи его ко мне.
        Когда слуга ушёл, Тутмос не мигая уставился на свою золотую звёздную карту, а его мысли улетели к битвам юности и ещё дальше, к многочисленным рассказам о Яхмосе, когда Яхмос был самым высоким из моряков на корабле «Дикий бык» и проводил ночи в плетёной койке. Так он всегда говорил: «Я проводил ночи в плетёной койке...» Этот старик был волшебником. Тот, кто слушал его рассказы, явственно ощущал размах плетёной койки, журчание воды под днищем корабля и звуки голосов людей, умерших задолго до твоего рождения.
        «Он казался стариком уже давным-давно, когда рассказывал свои сказки, — подумал Тутмос. — Хотя тогда он был не старше, чем сейчас Футайи, а Футайи мне кажется сейчас чуть ли не юнцом... Да, сейчас мы оба старики — Яхмос-из-Нехеба и я».
        Дверь открылась. Тутмос повернул голову на изголовье и увидел высокую тощую фигуру в кожаном шлеме. Фигура слегка согнулась, пытаясь опуститься на колени.
            — Нет, Яхмос, — сказал фараон, опуская ноги с ложа. — Твои суставы слишком заскорузли для таких приветствий. Давай встретимся, как солдаты в прежние дни.
        Старик с трудом разогнулся и медленно прошёл через комнату к поджидавшему его Тутмосу. Они обменялись рукопожатиями, обняв левыми руками друг друга за плечи. С прикосновением большой и твёрдой кисти Яхмоса фараон ощутил прилив спокойствия; плечо его под льняной тканью было всё ещё крепким, а лицо, кожа которого грубостью не уступала коже шлема, напоминало карту поля битвы. Его щёку пересекал знакомый, старый и косой, шрам, лихо изгибавший бровь; лёгкая усмешка осталась прежней, разве что во рту убавилось зубов.
            — Старый друг, — сказал Тутмос, всё ещё ощущая успокоительное прикосновение, — хорошо ли тебе живётся? Прошло много времени с тех пор, как я в последний раз имел удовольствие видеть тебя, а ты не изменился.
            — Я стал на год старше с тех пор, как фараон призвал меня в прошлый раз, — заметил Яхмос высоким хриплым голосом. Его до сих пор яркие глаза, опутанные сетью морщин, осторожно изучали фараона. — Но я всё ещё здоров и крепок, здоров и крепок. Конечно, не стоит спрашивать, как живётся Гору в его дворце, ибо дни Доброго Бога следуют один за другим в идеальном порядке подобно иероглифам в свитке.
        Их взгляды встретились, и фараон кивнул, включаясь в старую игру: в царстве всё благополучно и не может быть иначе. Он знал, что Яхмос отлично понимает: благополучно далеко не всё, что-то идёт не так, как надо, иначе за ним не послали бы. Было нечто, о чём фараон не хотел или не мог говорить со своими приближёнными, но мог коснуться в разговоре со всеми забытым старым воином, умеющим держать язык за зубами. Но игра облегчала обоим разговор.
        Тутмос указал гостю на кресло, словно для того было обычным делом сидеть рядом с царём. А как иначе должны беседовать двое друзей? Ведь не так, как подобает смертному общаться с богом. Сам уселся в другое, сцепив руки, и уставился в раскрытую дверь, за которой был маленький садик.
            — Яхмос, — сказал он наконец, — сколько Хеб-Седов ты видел за свою жизнь?
            — Два, мой господин. Завтра будет третий.
            — Да, ты прожил уже слишком много, чтобы для тебя это что-нибудь значило. Я юнец рядом с тобой! Я видел лишь один за всё то время, пока пребываю на земле.
        Яхмос ухмыльнулся и кивнул:
            — Да, вы пребывали ещё в материнской утробе, когда фараон Яхмос, ваш предшественник, в чью честь я получил своё имя, праздновал свой юбилей. Это было очень давно, в середине его царствования. Ай, это были прекрасные дни, опасные дни, когда люди были бойцами и всё думали лишь о свободе Египта. Я тогда был ещё юношей, парнем четырнадцати лет от роду, но уже был бойцом! Да, я был самым высоким из всех моряков на корабле «Дикий бык»! Я ел мой хлеб с луком, высматривал врагов с верхушки мачты и проводил ночи в плетёной койке.
        Тутмос улыбнулся. Он не собирался слушать любимые истории.
            — Я знаю о твоей койке, старик. Но есть вещи, которых я не знаю. Почему твой фараон-воин объявил Хеб-Сед в начале своей жизни?
            — Потому что это были опасные дни, я уже сказал. Он готовился выгнать проклятых гиксосов из дельты, из их проклятой столицы, Авариса, и нуждался в помощи богов, как никогда раньше.
            — А второй праздник — тот, который он учинил в годы моей молодости, когда выдал за меня свою дочь-царевну и провозгласил меня наследником? Зачем он понадобился?
        Яхмос на мгновение заколебался, затем всё же осторожно произнёс:
            — Он был уже стар. Он чувствовал дыхание смерти.
        Тутмос неожиданно встал и подошёл к открытой двери.
            — Да, это знание — главная причина для Хеб-Седа. — Фараон заметил, что не может произнести имя смерти, и причина тому не малодушие, а некая подспудная самозащита, та самая, которая не позволяет человеку говорить об интимных вещах даже самым близким друзьям, и укрылся за учёность жрецов. — Это знание растёт вместе со стремлением присоединиться к солнцу, — твёрдо продолжил он. — Когда царь стареет, в нём зарождается стремление покинуть жизнь, чтобы стать Осирисом, управлять миром теней и дать другому Гору утвердиться на троне Египта в мире живых[54 - ...стать Осирисом, управлять миром теней и дать другому Гору утвердиться на троне Египта в мире живых... — Фараон, как земное воплощение Гора, после смерти становился воплощением Осириса и получал власть над загробным миром. А титул «земного Гора» получал его преемник.]. Всем известно, что волшебство Хеб-Седа помогает преодолеть эту... это стремление стареющих фараонов. А с окончанием праздника мы опять становимся подобными молодым, к нам возвращается вся мощь нашего царского величия.
            — Да, именно для этого и предназначены божественные мистерии.
            — И всё же, — продолжил Тутмос, — разве это не странно? Именно во время Хеб-Седа мы называем наследника. Похоже, что мы не верим в грядущее возрождение.
        Наступило короткое молчание. Тутмос медленно повернулся и взглянул в лицо старику.
            — Мой царь и господин, — сказал Яхмос, — разве человек собирает зерна в житницу потому, что не верит в грядущий разлив Нила? Нет, потому, что он предусмотрителен и мудр. Когда приходит время и фараон направляет указующий перст на Гора-в-гнезде, его народ может быть вдвойне спокоен за свою будущность. И если даже он оставит нашу землю ради тёмного мира, он оставит птенца, который будет правителем Египта и...
            — Осторожные речи, — проворчал Тутмос. — Трезвые и осторожные, словно у старух, когда они сидят у огня, подшивают холсты и болтают друг с дружкой, что, мол, боги не дадут им умереть. — Он наклонился к Яхмосу. — Что, если фараон верил в чудо, а, Яхмос? Верил, надеялся на помощь богов? Что, если он собирался быть тем самым правителем Египта, когда Хеб-Сед обновит его, — управлять не из потустороннего мира посредством царька-наследника, а самому?
        Старик со всё возрастающим испугом смотрел ему в глаза.
            — Вы и есть этот фараон, мой господин? Вы не собираетесь провозгласить вашего сына наследником?
            — Не собираюсь. Я не провозглашу никого.
        Яхмос медленно поднялся, не отрывая глаз от царского лица.
            — Мой старый друг, если вы потеряли мудрость, это значит, что юность к вам уже вернулась.
        Тутмос проговорил странным затруднённым голосом:
            — Скажи лучше, что ты потерял свою смелость! К лицу ли тебе, воину, говорить как старухе, ткущей для меня погребальную пелену? Если я верю в богов и их чудо, то у меня нет нужды в наследнике.
            — Это чересчур опасно! Вы слишком многим рискуете.
            — А разве ты никогда не встречался с опасностью, ты, который сражался вместе со мной на равнинах Сирии? Разве ты, командуя своим «Диким быком», при необходимости не рисковал его безопасностью и жизнями своих людей? Разве тебе не приходилось попадать в безнадёжное положение, когда твой меч ломался, а твои товарищи десятками гибли, застигнутые врасплох превосходящим врагом, — а ты всё же бросал вызов врагам и сражался голыми руками...
            — Мой господин, вы не можете бороться с богами и бросать вызов небесам.
            — Это ты не можешь! А я — могу и буду! — Два старика стояли лицом к лицу, глядя друг на друга, Яхмос с мрачным видом, а Тутмос — свирепо выпятив челюсть.
            — Что вы хотите от меня, мой господин? — мягко спросил Яхмос. — Чтобы я лгал после всех этих лет? Значит, вы послали за мной, чтобы я поддержал вас в вашем безумии, согласился с вами, помог вам преодолеть собственные колебания...
            — Я не знаю колебаний! Я фараон, и я принял решение. Я уверен!
            — Вы — владыка всего мира. Но если бы вы были правы, то не сердились бы.
        Фараон изменился в лице. Он повернулся к Яхмосу спиной, шагнул к садовой двери и прорычал:
            — А ты — старый упрямец!
            — Да, — согласился Яхмос. — И всегда был таким. В своей глупости я считал, что это было одним из моих достоинств в глазах господина.
            — Упрямство, твёрдолобость, чрезмерная осмотрительность?
            — Нет, умение говорить в глаза фараону то, что думаю, когда никто больше не Осмеливается.
        Тутмос не ответил. Тогда Яхмос подошёл и встал за его спиной.
            — Мой господин, мы сражались бок о бок во множестве битв. И теперь нам не след биться друг против друга просто потому, что фараон сражается с самим собой.
        Тутмос обернулся и обратил на друга усталый и скорбный взгляд.
            — Я принял окончательное решение. Я поверю богам. Они не оставили мне другого выхода. — Пройдя мимо Яхмоса, он тяжело опустился в кресло. — Они забрали у меня сильного, здорового сына, а мне оставили инвалида и девчонку. Египет желает получить бога на трон. Но ему нужен сильный мужчина! Яхмос, ты знаешь это не хуже меня. А я ничего не могу ему дать — кроме себя самого.
            — Вы не забыли о будущем? Царский род...
            — Забыть о будущем? Да я только о нём и думаю! Вся моя надежда на крепких внуков — один слабый фараон не погубит Египет. Но если их будет два подряд, а то и три? Это немыслимо, Яхмос. Нубия восстанет... О боги, гиксосы могут вернуться! Нет, я должен править!
            — Мой господин, это лишь ненадолго оттянет трудное решение. Боги никому не позволяют жить вечно.
            — Они позволят мне прожить достаточно долго, чтобы защитить Египет! До тех пор, пока у меня не появится ещё один сын! Да, я сказал то, что думаю! Во время Хеб-Седа ко мне вернётся молодость, не так ли? Это должно случиться! Клянусь кровью Осириса, боги не могут принять мои подарки и не дать ничего взамен — а они примут мои подарки, да, они возьмут их. Разве ты видел, чтобы Могучие когда-нибудь отказывались от золота или скота? Я дам им множество всего, и они не смогут отказать мне!
            — Понимаю, — тихо сказал Яхмос. — Тогда почему бы вам не устроить хотя бы свадьбу царевны?
        Тутмос неловко уселся.
            — Это-то я сделаю. Да, Яхмос, моя дочь выйдет замуж. Но я не верю ни в эту свадьбу, ни в её результат.
            — А может быть, в свою дочь? Судя по тому, каким она была ребёнком, она наверняка окажется плодовитой и родит много сыновей.
            — Конечно, моя дочь выйдет за кого-нибудь. Но стать женой Ненни? — Тутмос в отчаянии махнул рукой. — Разве могут быть здоровые дети у человека, самое имя которого означает «мёртвый»?
        Старый воин помолчал немного. Лужайки в саду покрылись синими тенями, прохладный вечерний воздух тек в открытую дверь. Двое слуг с подносами вошли в сад через ворота, поставили стол около бассейна и принялись накрывать вечернюю трапезу фараона. Издалека, со стороны западной пустыни, словно семичасовой колокол, послышался слабый крик коршуна.
        Яхмос повернул к Тутмосу покрытое шрамами лицо.
            — Пусть фараон не теряет надежды, — мягко сказал он. — Есть ещё один, о ком вы не подумали и чьё имя тоже значит «мёртвый».
        Тутмос рассеянно барабанил пальцами правой руки по костяшкам левой и думал над последними словами. Намёк Яхмоса был вполне прозрачен — он имел в виду Осириса, любимейшего из египетских богов.
            — Старик, — с нетерпеливым вздохом сказал он через некоторое время, — ты говоришь об Осирисе, чьё имя означает «мёртвый». Но какое отношение он имеет ко мне и моему сыну?
            — А разве не царевич ожидает сейчас появления своего второго ребёнка?
            — Да, дитя наложницы из гарема — но вспомни о его первенце! Хилая маленькая девчонка, которая легла в гроб, не дожив до года. Твои размышления непонятны, я устал от них. Сейчас не время старческой мудрости, сейчас время борьбы и веры! — Некоторое время он свирепо глядел на друга; затем огонь в его глазах потух, хотя выражение лица не смягчилось. — Иди, Яхмос, — сказал он. — Моя вера ослабевает, когда ты рядом. Мне не следовало нынче вызывать тебя.
        После того как за старым воином закрылась дверь, Тутмос ещё долго сидел, глядя прямо перед собой, и пытался преодолеть захлёстывающее страдание. Он не представлял себе, насколько нуждался в поддержке со стороны Яхмоса, — до тех пор, пока тот не отказал в ней. Почему же Яхмос не понял его — даже он, один из всех? Он ведь тоже был бойцом, был полководцем! Да, но он никогда не был фараоном. В этом и заключалась разница между ними. Ему не довелось ощутить бремени божественности, он был человеком.
        Старый упрямец, подумал фараон, сердясь на старого друга. Старый твёрдолобый упрямец!
        Наконец он заметил двоих слуг, стоявших на коленях в садовых дверях, и заставил себя очнуться. Со вздохом поднявшись, он прошёл по усыпанной камешками дорожке к своему одинокому обеду.

        С трапезой было покончено, стол унесли, а Тутмос всё ещё сидел при луне над бассейном. В это время ворота сада тихо открылись. Вглядевшись в неясно видную стройную фигурку, он воскликнул:
            — Хатшепсут? Входи, дитя моё.
        Она закрыла ворота и торопливо уселась на каменную скамью рядом с фараоном.
            — Господин мой отец — я хотела бы поговорить с вами кое о чём.
            — Что же случилось? — Он недовольно нахмурился. Она помешала, очень помешала ему. Царевна нервно стискивала руками колено и смотрела в сторону, её лицо, белое в тусклом полумраке, казалось напряжённым.
        «Отправь её прочь, — подсказал фараону внутренний голос. — Нынче вечером ты не справишься с лишними заботами...»
        Но Тутмос уже собрался с силами, чтобы принять на себя её тяготы, какими бы они ни были.
            — Что случилось, маленькая? Послушай, я сейчас прикажу принести факелы.
            — Нет, не надо, пожалуйста! Я... я люблю лунный свет.
        «Она не хочет, чтобы я мог видеть её лицо, — подумал фараон. — Она даже не хочет сказать, зачем пришла. Вернее, хочет, но не знает, как начать...»
        Он перестал приглядываться к дочери, переборол собственное волнение и начал спокойно говорить о начале праздника, восходящей луне, новой сласти, которую подали к обеду.
            — ...Финики залили мёдом. Получилось очень вкусно, хотя старый Ахмет, который делал сласти, когда ты была совсем маленькой, сделал бы лучше. Да, он был настоящим фараоном среди кондитеров, этот старый Ахмет...
            — Отец... — неожиданно сказала Хатшепсут.
            — Говори, моя дорогая. — Голос его был спокоен. Фараон сидел, лениво покачивая ногой.
            — Провозгласите наследником меня — вместо Пенни.
        Качавшаяся нога замерла. Фараон глядел на дочь, застыв от изумления. Она быстро продолжила:
            — Это разрешит все трудности! Я сильная и здоровая. Во мне царская кровь, поэтому за кого бы я ни вышла замуж, он станет богом, а дети будут настоящими царевичами. Я моту выйти за какого-нибудь вельможу...
        — Хатшепсут! Ты просишь невозможного, — сурово произнёс он.
            — Почему же, почему невозможного? — страстно проговорила Хатшепсут, обернувшись к отцу. — Ведь вы не были царём по рождению. Вы женились на моей матери, стали Добрым Богом, и не было более могучего воина и более великого фараона...
            — Но наследником был провозглашён я, а не твоя мать! А меня выбрали, потому что не было ни одного царевича.
            — Сейчас их тоже нет! — выкрикнула она. — Только безвольное существо, вечно больное, мрачное, краше в гроб кладут! Разве из меня не выйдет царевич куда лучше, чем из него? Выйдет! Он боится короны, он бы с радостью отказался от неё. Клянусь бородой Птаха! А какого фараона он породит, его же ветром качает...
            — Замолчи, — задыхаясь, проговорил Тутмос.
            — Нет, выслушайте меня! Разве вы не выбрали бы меня без всяких сомнений, если бы я была не царевной, а царевичем? Вы знаете, что было бы именно так! Отец, забудьте о моём женском теле, пусть я стану вашим сыном, Аменмосом для вас и всего Египта, царевичем, царём, который когда-нибудь унаследует ваш трон...
            — Тихо! — крикнул фараон, не понимая, что говорит. — Замолчи! Замолчи! Замолчи! — Он поднялся и пошёл, не видя дороги, лишь бы подальше от этих слов. Знакомое удушье остановило его на третьем шаге. Он пошарил рукой вокруг в поисках опоры и в отчаянии повернул назад. В один миг дочь оказалась рядом, глаза её были полны тревогой.
            — Отец! О, Амон, смилуйся над нами! Садитесь, вот скамейка, я сейчас позову рабов, лекарей...
        Она рванулась было прочь, но фараон схватил её за руку и удержал, беззвучно пытаясь выговорить:
            — Подожди.
        Мгновение она стояла, дрожа, готовая сорваться с места, и испуганно вглядывалась в его лицо; наконец опустилась на скамейку, взяла его руку, поднесла к губам, прижалась к ней лицом и тихо заплакала.
            — Завтра, — шептала она, — осталась только одна ночь. Хеб-Сед... Боги вернут вам здоровье. Молодой и сильный... навсегда...
        Хатшепсут не верила в это. Это было ясно из слов, которые она только что произнесла, из той безжалостности, с которой она сообщила ему страшную истину.
        Тутмос сидел неподвижно, пережидая разыгравшуюся в груди бурю и пытаясь успокоиться.
        Конечно, всё, что сказала дочь, было верно, а вот вывод — неверный. Это была чистая правда, хотя и тяжёлая, но она лишь укрепила его решение — единственно правильное и не подлежащее изменению. Не было никаких помех его осуществлению, поскольку он верил в тайну Хеб-Седа. Он должен верить.
        Удары, сотрясавшие ребра, превратились в лёгкое сердцебиение. «Всё вроде бы в порядке, на этот раз стрела не пробила ему ключицу. Всё это от её неожиданных слов, — твёрдо решил фараон. — Я должен говорить спокойно, словно речь идёт о каком-нибудь пустяке. Нужно объяснить ей».
            — Дочь моя... — начал он.
            — Я знаю, что вы скажете, — прошептала она. — Женщина не может стать фараоном, такого никогда не было и никогда не будет. Я ваша дочь, а не сын. Я царевна и не могу стать царевичем.
            — Мне кажется, что ты могла бы им стать, моя Шесу, — тихо сказал он, нежно погладив её склонённую голову. Она быстро подняла глаза, и фараон кивнул. — Да, ты права. Всё, что ты сказала, — правда. Но ты должна перестать плакать о несбыточном. Если ты хочешь снять тяжесть с моего сердца...
            — Я выйду замуж за Ненни, выношу сыновей во славу Египта и нашего рода и буду женщиной, которой была рождена. Я знаю. Я сделаю всё, что вы скажете. Простите меня, господин отец мой. Я не хотела причинить вам боль... Я сделаю всё, что нужно.
            — Да, да. — Он со вздохом устроился поудобнее на скамейке.
            — Вам лучше?
        Он кивнул. Некоторое время они сидели в молчании, затем Тутмос повернулся и с печалью всмотрелся в лицо дочери.
            — Теперь, моя маленькая, поговорим, почему ты пришла ко мне с этим разговором именно сегодня.
        Она испуганно взглянула на фараона:
            — Я... я не знаю, я уже давно об этом думаю.
            — Нет. Эти мысли появились у тебя лишь минувшим вечером. И откуда же они взялись?
            — Ниоткуда, говорю вам. — Хатшепсут вскочила и нервно прошлась вдоль края бассейна. — Я просто думала о вас, и моё Ка взволновалось из-за того, что вам нужен сын. Ай, может быть, Амон проклял меня и потому я не родилась мужчиной?!
            — Тебе не следует так говорить!
            — Нет, я буду! — Она резко обернулась. — Из-за вот этого женского тела — все трудности, ваши и мои! Я ненавижу, ненавижу его! — Она сердито провела руками по грудям, как будто снимала одежду. — На самом деле оно вовсе не моё и не принесёт мне радости. Я должна выйти замуж лишь для того, чтобы рожать царских сыновей, сочетаться браком с собственным братом... боги, у меня нет иного пути. Никогда ни одного царевича не влекла к своей сестре настоящая страсть вроде той, какую он мог бы испытывать к какой-нибудь другой девушке. Меня учили, что это возможно, но это неправда, так не бывает! Мы женимся бесстрастно, по велению долга, и не знаем радостей любви, известных всем другим...
            — Дитя моё, у царских детей хватает других забот, прервал её фараон. — Ты знаешь не хуже меня, что царский сын должен жениться на царевне прямой линии, в чьих жилах течёт кровь Солнца[55 - ...царский сын должен жениться на царевне прямой линии, в чьих жилах течёт кровь Солнца... — В описываемый период в Древнем Египте происходило вытеснение матриархата патриархатом. Наследником престола по естественному праву мог быть только ребёнок Великой Царской Супруги. Но женщина не могла быть царём и передавала права наследования своему мужу. Поэтому претендент на престол мог быть любого происхождения, но царём он становился только в случае женитьбы на царевне.]. Иначе их сыновья...
            — Я знаю, знаю! — Она раздражённо отвернулась. — Ну а что вы скажете о царевне, лишённой того, чем может свободно наслаждаться последняя рабыня? Ни одно прикосновение брата не сможет породить этот трепет, эту слабость...
        Она умолкла. Фараон, насупив брови, с подозрением глядел на её профиль.
            — Ты противоречишь сама себе, — проворчал он. — Очень странно! Только что ты стремилась стать царевичем, а в следующий миг начала мечтать о женской любви. Слабость, трепет — что ты можешь знать об этом, ты, не знающая прикосновения мужчины? Да, пора выдавать тебя замуж, — продолжал он, обращаясь скорее к себе, чем к дочери. Хатшепсут протестующе отвернулась, и он хохотнул. — Да, теперь понятно, что заботит тебя — не я и не то, что я нуждаюсь в сыне, не престолонаследие в Египте, а брак с Ненни. Придётся тебе признать это.
            — Да, это тоже.
            — И в значительной степени.
        Она приоткрыла было рот, затем сжала губы и внезапно закрыла лицо руками.
            — Да, я не хочу замуж за Ненни, пожалуйста, не выдавай меня за него... — Рыдания заглушили слова царевны.
        Тутмос глубоко вздохнул, взял её за руку и мягко усадил на скамью рядом с собой. Подождав, пока дочь немного успокоится, он сказал:
            — Шесу, у меня нет выбора, и ты знаешь это. — Он посмотрел ей в глаза — Несколько минут назад ты пообещала, что охотно согласишься на это.
        Она кивнула, ореол лунного света, озарявший её чёрные волосы, заколебался.
            — Ты подтверждаешь своё обещание?
            — Да.
            — Моя Шесу, я должен это сделать, даже против своей воли. Я и так слишком долго это откладывал... но по своим собственным соображениям, а не потому, что ты хотела остаться девственницей. Даже сегодня утром в саду тебя беспокоил не брак с братом, а всего-навсего ибис. И вдруг к вечеру...
            — Да, сегодня вечером у меня всё перепуталось. И мои мысли совсем не такие ясные и точные, какими они были в саду. Тогда у меня было лишь одно желание.
            — И вдруг где-то между утром и вечером неожиданно появилось другое? В этом я и хочу разобраться.
            — Ну не надо, не спрашивайте меня! — Она опять зарыдала. — Я сама не знаю, откуда это взялось. Ведь рано или поздно это случается со всеми девушками, не так ли? Какой смысл говорить о том, что никогда не сбудется... - Голос Хатшепсут прервался. Она поднялась и продолжила: — Не волнуйтесь. Я исполню свой долг, но всё же помните, о чём я вас просила.
            — Я тоже просил, — пробормотал фараон. Она стояла рядом с тёмным бассейном, маленькая и одинокая. Отец попытался успокоить её. — Пожалуйста, не принимай опрометчивых решений. Может быть, мне удастся что-то изменить.
        Она резко обернулась и взглянула ему в глаза. «Я сказал слишком много, — подумал он. — Надо было попридержать язык. Клянусь всеми богами, сегодня у меня язык без костей!»
            — Хеб-Сед, — продолжал он, пытаясь сохранить спокойствие в голосе, — даст нам время разобраться. Мы знаем, что какое-то время я ещё пробуду фараоном.
            — Да, мы знаем, — охотно согласилась Хатшепсут.
        Теперь на её лице отразилась надежда; он не видел и следа сомнения. «Она верит в это, — подумал он. — Единственная, кроме меня, верит! Тогда я скажу ей...»
        Он быстро отвернулся, чтобы не рисковать. Ему не хотелось видеть, как омрачится любимое лицо.
            — Мы посмотрим, мы ещё посмотрим, — торопливо бормотал он. — Иди, дочь моя, я устал.
            — Да охранит Нут ваш сон, — прошептала она. Фараон услышал торопливые шаги по дорожке; мгновением позже стукнула дверь. Он посидел немного в раздумье. Затем осторожно, опираясь на скамью, поднялся и постоял, собираясь с силами. В ногах чувствовалась усталость, но стоял он достаточно твёрдо. Очень медленно он прошёл через сад в спальню, залитую золотистым светом, где в алькове стояло его ложе. Там в нише стены стояла маленькая золотая фигурка бога Амона, сверкавшая в свете медной лампы. Пропорции тела бога были совершенны, он стоял выпрямившись, расправив плечи, одна нога точно перед другой, руки опущены по бокам. Церемониальная борода[56 - Церемониальная борода... — Фараоны древнего Египта ходили с бритыми лицами. В торжественных случаях они надевали специальные золотые бороды.] божества ниспадала кольцами от подбородка, сразу над золотыми бровями возвышалась прямая корона, увенчанная двумя широкими длинными перьями.
        Тутмос преклонил колени на маленькой скамеечке перед нишей и пристально вгляделся в бесстрастный сверкающий лик. Изваянные скульптором черты в пляшущем свете были строгими, обсидиановые глаза смотрели в бесконечность.
            — Я верю, — прошептал Тутмос.
        Выражение золотого лица не изменилось. Собственные слова эхом отдались в ушах Тутмоса. Даже ему самому они показались слабыми и неуверенными. Фараон откашлялся.
            — Я верю! — произнёс он, повысив голос.
        Бог невозмутимо глядел перед собой. Тутмос поспешно бросил шарик ладана в медный светильник и встал, повернувшись спиной к облачку окутавшего статую благовонного дыма.
        Он протянул руку к маленькому гонгу, стоявшему на столике близ его ложа, и совсем было ударил в него, чтобы вызвать рабов, как заметил на краю стола, вне освещённого круга, какой-то предмет. Нахмурившись, он поднёс лампу ближе. Это был небольшой, похожий на гроб деревянный ящик без крышки, в котором лежало грубое глиняное изваяние человека Вдоль фигурки от головы до ног торчали мелкие побеги проросшего гороха.
        Он сразу узнал фигурку. Это был образ Осириса, из тех, которые простонародье делает к его празднику. Эти фигурки символизировали вечный круговорот жизни. В это время года Египет был полон такими. В каждой лачуге пробивались зелёные побеги. Живой побег пробивается из захороненного зерна... Утомлённый мозг фараона пытался найти смысл события, понять, почему это изображение оказалось на его прикроватном столике, возвращался к сегодняшнему закату и к загадочным словам Яхмоса-из-Нехеба: «Есть ещё один, о ком вы не подумали и чьё имя тоже значит «мёртвый». Яхмос прислал этот маленький образ.
        Что он хотел сказать?
        Тутмос припомнил историю об Осирисе - историю, которую в Египте рассказывают детям прежде, чем они научатся ходить. В начале мира Осирис был царём и правил Чёрными Землями. В это время все люди и боги были богами — кроме одного — Сета[57 - Сет (Сетх) — бог пустыни и песчаных бурь, бог войны, бог чужеземных стран, наделённый чудовищной силой сын Геба и Нут, брат и убийца Осириса.], брата Осириса. Этот брат замыслил зло против Осириса, убил его, разрезал тело на четырнадцать кусков и бросил их в Нил, чтобы захватить египетский трон. Исида, сестра-жена Осириса, собрала куски и е помощью бога Анубиса[58 - Анубис — бог — покровитель умерших; почитался в образе лежащего шакала или дикой собаки Саб, а также в виде человека с головой шакала или собаки. Анубис-Саб считался судьёй богов. Также был покровителем обряда бальзамирования.] подготовила тело к погребению. Потом она превратилась в сокола и, летая над саркофагом мужа, зачала сына. Этот сын, Гор, достигнув зрелости, отомстил убийце отца, взял злодея Сета в плен и взошёл на трон Египта. В этот момент мёртвый Осирис навеки стал царём потустороннего
мира.
        Так гласит легенда, размышлял фараон, легенда, придуманная, чтобы объяснить необъяснимое — тайну многогранной природы Осириса Расчленённого, любимца черни.
        Амон был велик и свят, но Осирис принадлежал народу, был для него таким же близким и реальным, как хлеб насущный. В нём были воплощены все явления, умирающие и возрождающиеся — прибывающая и убывающая луна, несущий жизнь Нил, которому постоянно угрожает Сет из пылающей пустыни и который всё же всегда даёт плодородие богатой земле — Исиде, принимающей его воды.
        Каждую весну, когда Нил сжимается в красно-коричневую струйку, люди заново оплакивают его смерть; и каждый раз после засухи его с ликованием «находят» в бурлящих потоках половодья, так же, как Исида нашла его в древности. Он был жизнью, следующей за смертью, добром, побеждающим зло, самой надеждой.
        Кроме того, он был каждым из царей Египта; каждый фараон, именуемый Гором при жизни, становился Осирисом после смерти и принимал бразды правления потусторонним миром, когда новый Гор вступал на египетский трон. И в этом значении сам трон был Исидой, которая вновь и вновь в непрестанном повторении «рожала» своего сына Гора, когда каждый из них умирал и в свою очередь становился Осирисом.
        Множество этих образов прошло перед мысленным взором Тутмоса, пока он пытался понять, что же хотел сказать Яхмос своим замечанием. Может быть, он лишь пытался успокоить фараона, обратясь к сонму образов, древних и постоянных, как сам Египет? Или имел в виду, что выбор наследника ничего не значит, поскольку каждый фараон, не важно — сильный или слабый, есть лишь ещё одна волна бесконечного Нила Горов и Осирисов, могучей реки египетского царствования?
        А ведь были ещё проклятые гиксосы, которые смогли на два долгих столетия запрудить эту великую реку и сами правили Египтом. Если на троне окажется слабый царь, это может повториться — если у того не окажется сильных сыновей-наследников.
        Внезапно мыслями Тутмоса завладел образ Исиды-сокола, летящей над погребальными носилками Осириса и зачинающей новую жизнь из чресл самой смерти. И наконец он понял. Фараон оглянулся на деревянный гробик, стоявший на столе. Этим грубым глиняным изваянием Яхмос напомнил ему, что каждое зерно должно быть захоронено, прежде чем прорастёт, что жизнь всегда следует за смертью, что именно так началось бесконечное чередование Осириса — мёртвого отца и Гора — живого сына. С помощью глины, пробитой молодыми ростками, Яхмос подсказывал: разве именно Ненни Немощный, Ненни Мёртвый должен был зачать в жене-царице будущего мощного фараона?
        Тутмос улыбнулся, вздохнул и поставил лампу на место. Это была тонкая и мудрая мысль, и он был благодарен Яхмосу за стремление вернуть покой его душе. Однако решение фараона должно было остаться неизменным — так же, как и решение Яхмоса. Они стоили друг друга, эта старые упрямцы.
        Ударом гонга он вызвал рабов и несколькими минутами позже вытянулся на ложе во всю длину ноющего тела. Его утомлённый взгляд ещё раз пробежался по золотой звёздной карте на потолке и переместился в нишу, где перед сверкающим ликом Амона всё ещё клубились лёгкие остатки благовонного дыма.
        — Я верю, — прошептал Тутмос.
        Неподвижный бог вглядывался в бесконечность.

        ГЛАВА 7

        В сером предрассветном полумраке наступающего утра, насыщенного предзнаменованиями утра первого дня первого месяца сезона Прорастания всходов[59 - Сезон Прорастания всходов, перет — второй из трёх сезонов древнеегипетского календаря, время выхождения земли из вод или прорастания всходов, с 25 ноября по 24 февраля. Год египтян начинался с появления на небе Сириуса — звезды Сотис. В описываемый период Сириус становился видим в Фивах 27 июля.], семеро трубачей в белых плащах поднялись на верхушку огромной башни, ограждавшей вход в храм Амона. В руках у них были длинные тонкие медные трубы, украшенные красно-белыми вымпелами. В тишине они заняли места по краям массивного сооружения и замерли в ожидании.
        Перед ними лежали спящие Фивы, Город Амона, всё ещё погруженное во тьму беспорядочное скопление крыш, пронзённых стволами пальм. На пристанях царила тишина. Лес мачт тихонько покачивался на фоне чуть светлеющего неба. За судами Нил стремил свои мощные тёмные воды, вздувшиеся от недавнего половодья. Знакомые глазу островки и отмели ещё не показались из-под воды, поэтому облик реки был непривычен. В это время года могучий Нил представал грозным незнакомцем, несущим плодородный ил, надежды и светлые чаяния, но пугающим своей мощью, способной изменить самое лицо Египта. Взгляды трубачей, задержавшись на преобразившейся реке, перенеслись к волнам, лизавшим верхние ступени высокой пристани на противоположном берегу, к едва различимым дамбам и полям, залитым водой, и ещё дальше, к смутно угадывавшимся низким крышам некрополя, которые уходили к пустынным скалам.
        Мало-помалу верхушки западных скал окутал световой ореол, словно кто-то яркой краской нарисовал их грубый контур на фоне неба. В тот же миг трубачи повернули головы к востоку. Волны света уже заливали безоблачный небесный свод, становились всё ярче, наконец над отдалённым краем азиатской пустыни появился круг живого огня.
        По сигналу семеро трубачей подняли свои трубы, жёсткие ленты вымпелов развернулись во всю длину. Затем тонкие медные трубы и колокола исторгли дикие, нечеловеческие, примитивные звуки, и тишина, заполнявшая Фивы, раскололась на миллионы кусков. В голосах труб было что-то от мычания быка, от женского отчаянного вопля, а больше всего — от исступлённого воинственного крика. Когда последние звуки замерли, солнце поднялось над горизонтом и огромные ворога в башне, над которыми стояли трубачи, широко распахнулись. Через них на Дорогу Овна[60 - Овен — один из символов бога Амона.] в сиянии утра вышла блестящая процессия. Хеб-Сед начался.
        Город пробудился от первых душераздирающих звуков фанфар. Люди просыпались, прислушивались и выскакивали из постелей. Под тридцатью тысячами крыш обитатели Фив хватали праздничные одежды, украшались цветами и спешили на улицы.
            — Смотри, началось! Я слышу систры!
            — Поторопись, малыш! Доедай свой хлеб с пивом, нам нужно спешить, чтобы увидеть большую процессию...
            — Хесет-эн-Амон! Слава Великим, что в этих носилках... Хеб-Сед! Хеб-Сед!
        Всюду распахивались двери, всё больше и больше людей устремлялись из домов на улицы, уже и так заполненные потоком смуглых человеческих тел. Из-под спешащих ног поднимались клубы пыли, сталкивались друг с другом голые плечи, чёрные стриженые головы, как волны в ликующей стремнине, текли к Дороге Овна, просачиваясь в каждый закоулок. Мальчишки залезали на плоские крыши и проворно перебирались с одного дома на другой, как деревяшки, плывущие по течению. Наконец путь этому потоку преградила человеческая плотина, вытянувшаяся вдоль великой дороги от храма к реке. Люди запрудили перекрёстки, набились на крыши, уселись на огромных каменных баранов, вскарабкались на деревья. В сиянии утра, плотно прижатые друг к другу, они тол катись, вытягивая шеи в ту сторону, откуда должна была появиться слава, воплощённая надежда, непередаваемая радость, и от их напряжённых тел поднимался запах пота, масла и раздавленных лилий, смешивавшийся с клубами пыли.
        Вдалеке, в самом начале улицы, на солнце ослепительно сверкаю золото. Когда процессия — блестящее многоцветное существо, напоминавшее чудовищную извивающуюся многоножку, — подходила достаточно близко, чтобы можно было рассмотреть колесницы и носилки, знамёна, плюмажи, золотые штандарты, группы жрецов и людей, одетых в маски, танцующих жриц и музыкантов, отдалённое ворчание превращалось в неистовый рёв. Впереди бежали солдаты с пиками, распихивая поток смуглых тел, стремившийся втиснуться в одну улицу. Сразу за солдатами ехал фараон. Его колесница из чистого золота сверкала ярче солнца. Сквозь ослепительное сияние ореола можно было слезящимися глазами увидеть Доброго Бога. На его голове была красно-белая Двойная корона: красный цвет символизировал Нижний Египет, а белый — Верхний. Странная короткая старомодная мантия, специально предназначенная для Хеб-Седа, ниспадала с его плеч на бедра. Фараон сам управлял двумя гарцующими жеребцами. Старые руки крепко держали поводья.
        Около каждого угла солнцеподобной колесницы трусили прислужники, нёсшие на длинных древках царские хоругви, под сенью которых фараон должен был находиться все пять дней праздника. Народ со священным трепетом рассматривал на фоне неба силуэты Могучих — Сокола, Ибиса, Волка и таинственный яйцеобразный предмет, самый почитаемый из всех, — Мировое Яйцо[61 - Мировое Яйцо — согласно одному из мифов, бог солнца Ра (см. прим. 8.) появился из яйца, снесённого на холме птицей Великий Гоготун (возможно, египтяне представляли её в образе гуся). Таким образом, Великое Яйцо должно было символизировать прямую связь между фараоном и солнцем.]. По некоему закону, чей истинный смысл был скрыт от людей, вся их жизнь, здоровье и благополучие заключались в этом золотом предмете. Потому что он обозначал, или содержал в себе, или сам являлся (этого никто не понимал вовсе) Ка фараона, а Ка фараона таким же непостижимым, но бесспорным образом являлось ни чем иным, как солнечным богом Ра. Понятие «Ка» имело множество значений, но, несмотря на это, его всегда понимали, не пытаясь облечь в слова. Человеческое Ка являлось
самим человеком даже в большей степени, чем тело; это была глубокая внутренняя жизненная сила, основа его бытия. Но Ка любого человека не могло существовать без Ка фараона, так же как фараон не мог существовать без силы и мощи, стекавшей в него из этого золотого божественного предмета на склонённом шесте, воплощения Ра.
        Толпа волновалась и стонала, когда перед ней проходило великолепное шествие. В восхищении вздымались вверх руки с растопыренными пальцами, экстаз сиял в накрашенных глазах, женщины исступлённо поднимали свои обнажённые груди к хоругвям богов, к фараону, к солнцу, каждое горло напрягалось от криков.
            — Хеб-Сед! Хеб-Сед!
            — Пусть обновятся наши жизни, пусть наши Ка станут могучими, как Ра! Да здравствует фараон, Гор, Священный сын! Да здравствует Сильный Бык!
            — Хеб-Сед! Хеб-Сед!
        И люди ощущали в своих напрягшихся трепещущих телах бурление обновлённой жизни, возвращённой мощи, вернувшейся бодрости, когда мимо них в золотых носилках один за другим проплывали боги Египта — Тот-писец[62 - Тот — бог мудрости, счета и письма. Кроме ибиса, его символом был также павиан.] с клювом ибиса, Хнум[63 - Хнум — бог плодородия, создавал на гончарном круге людей и их Ка.], гончар с бараньей головой, быстроглазая Бает и красавица Хатор в короне из коровьих рогов, объемлющих солнечный диск, Гор, Амон, Мут, свирепая львица Сехмет[64 - Сехмет («могучая») — богиня войны и палящего солнца. Изображалась в виде женщины с головой львицы.] — все, все... Низкие голоса поющих жрецов, сопровождаемые звоном систр, взлетали к яркому небу. И когда звуки становились громче, надежда, подобно быстрому пламени, пробегала вдоль улиц, радость разливалась, как воды Нила. Действительно, все боги собрались здесь, в Фивах, и каждый мог лицезреть их! Фараон получит от них силу, а народ получит силу от фараона. В их власти было даровать людям такое процветание, какое им и во сне не снилось. Каждая корова принесёт
двойню, урожай на каждой ниве удвоится, у последнего носильщика всегда будут хлеб и пиво. Да здравствует Амон! Слава Золотому Гору, Сильному Быку! Хеб-Сед! Хеб-Сед!
        Царевич Ненни, полузакрыв глаза, сидел в своих носилках, следовавших через уличную сумятицу сразу за колесницей фараона. Он ощущал себя странным образом обособленным от беснующейся толпы, от всеобщей истерии. Словно непроницаемая прозрачная оболочка накрыла его с головы до ног; сквозь её сияющую стену проникали лишь невнятные звуки, а действительность не проникала вовсе. Эго ощущение изолированности от остального человечества и от самой жизни не было для него новым. Ненни хорошо знал его и выучил его имя. Это была одна из личин его старого врага — лихорадки.
        Рано утром, взглянув на двор храма, убранный для новой роли Праздничного двора Великих, он отметил появление этого особого ощущения нереальности. Каким странным выглядел этот двор в сером полумраке, потерявший привычный облик, уставленный необычными старомодными святилищами из тростника, с временным дворцом, занимавшим всю западную сторону. На противоположной стороне широкие двери открывались в крыло храма. Там в большом зале с колоннами, который теперь назывался Праздничным залом, стоял Великий Двойной трон. В предутреннем сумраке казалось, что храм сверхъестественным образом преобразился.
        Затем для обряда Возжигания Пламени принесли факелы, порхавшие во мраке как золотые светляки. Ведомые фараоном факелоносцы двигались от алтаря к алтарю; царские штандарты то оказывались на свету, то опять уходили во тьму. Шествие проследовало в Зал Праздника, обогнуло трон и вновь вышло наружу, освещая весь храм, чтобы изгнать последние следы зла или неведомого враждебного присутствия, которые ещё могли в нём оставаться.
        Ненни, дрожавший в предрассветной мгле, без труда забыл как о людях, несущих факелы, так и о том, ради чего они бегали взад-вперёд. Его искажённому лихорадкой восприятию казалось, что дымящиеся огненные пятна перемещаются сами собой, собираясь вместе и вновь рассеиваясь, опускаясь и поднимаясь в каком-то странном и загадочном танце. Вокруг него уже образовалась оболочка, он плыл, отделённый от времени и пространства, разглядывая представление, смысл которого не мог уловить. В такие моменты его незванно посещала необыкновенная ясность мысли, соединённая с игрой воображения. Египет представлялся ему тьмой, а все знания человечества — этими мечущимися искрами, которые для безмерной ночи значили не больше булавочного укола.
        Охваченный непонятным ужасом, он смотрел, как танцующие искры исчезают, завершив последний круг. Когда в сером сумраке рассвета Ненни забирался в носилки, в его сердце царил холод.
        Теперь, часом позже, когда извивающаяся процессия текла по улицам в кристально чистом утреннем свете, солнечный свет омыл всё своим сиянием, множество народа кричало и подпрыгивало в восторге. А Ненни казалось, что они корчат рожи и размахивают руками в гробовой тишине.
        «Нет, — думал Ненни, — наш путь озаряет всего лишь несколько факелов — знания лекарей, магия наших учёных...»
        Царевич поймал себя на том, что с любопытством изучает новые амулеты, которые лекарь вечером привязал ему на запястье. Это был шнур из семи льняных нитей, сплетённый двумя сёстрами-матерями, завязанный семью узлами. К центру, к точке, где бился его пульс, был привязан золотой крест с петлёй на вершине — анх, иероглиф, обозначающий «жизнь», который должен был крепко привязать его жизнь к телу. Этот новый амулет обладал могущественной магией. У прежнего магия была не слабее, однако он не помог. Если и от этого не будет толку, найдётся много объяснений. Например, хефт[65 - Хефт — злой дух, демон.] развязал узлы... Две матери не были полнородными сёстрами...
        Но существовало ещё одно очень простое объяснение — амулеты не содержали никакой силы.
        Ненни даже вздрогнул, несмотря на жару. Думать о таких вещах было глупо. Его взгляд медленно переместился вперёд, на царские хоругви, ослепительно сверкавшие в небе. Искры света во тьме? Или, наоборот, ещё более глубокий мрак?
        «Не знаю, — думал Ненни. — И никто не знает. Даже эти множества людей, которые орут от страха и радости и целуют землю перед ликами богов, — они тоже не знают. Они могут лишь верить и надеяться. Всю свою жизнь они надеются и трудятся на благо фараона, чья сила является их силой, чьё слово вовремя приводит воды Нила на поля. Они выносят всё ради лучшей доли в загробной жизни. А что, если нет лучшей жизни, нет вообще никакой жизни, кроме этой мучительной юдоли? Тогда фараону следовало бы попытаться облегчить их труд, а не устраивать бесконечные действа для упорядочения Вселенной. Что, если без его помощи и Нил разольётся, и зерно прорастёт так же, как всегда? Что, если он просто человек, как любой другой, не более способный вызвать наводнение, чем этот шалопай, бегущий рядом с носилками? Что, если... Что, если...»
        Следом за носилками Ненни несли в кресле царицу Аахмес. Её чеканный профиль сохранял безмятежное выражение среди беснующейся толпы; брови, над которыми нависал клюв золотого венца-сокола, были неподвижны, изогнутый нос гордо направлен вперёд, одна усыпанная драгоценностями рука свесилась с подлокотника, словно не выдержав тяжести всех этих сокровищ. Для народа она была воплощённым совершенством — облечённым в плоть барельефом со стены храма.

        Хатшепсут в следующих носилках устремила взгляд на спину золотого сокола и тоже постаралась быть похожей на барельеф со стены храма. Она ощущала ропот и движение поклонявшейся ей толпы как непрерывно повторяющиеся удары, действующие на её органы чувств с силой, которой она не ощущала никогда прежде. Пребывание здесь, в самом сердце народа, было подобно жизни в новой стихии, дыханию новым воздухом, насыщенным всенародным чувством, а это чувство придавало ей сил. Казалось, что даже носильщикам было легче нести на плечах её носилки, увлекаемые вперёд мощным течением подобно кораблю, несомому водами Нила.
        «Люди, люди Египта, — продолжала думать она. — Их тысячи — с мозгами, сердцами, чувствами, как и мы. И они мечтают о том, чтобы я управляла ими, я, а не Ненни! Они спорят на улицах, они надеялись и всё ещё надеются! Разве не так он говорил, этот... этот Сенмут?»
        Шествие изогнулось, и она уловила далеко впереди отблеск отцовской золотой колесницы. Хатшепсут проглотила комок в горле. «Отец не умрёт, — думала она. — Впереди ещё много времени, ничего не может случиться! Он не выдаст меня замуж сразу, он сам сказал, что для спешки нет причин, что ещё можно найти какой-нибудь выход... Позже, если будет необходимо... Да, я пойду на это, я больше не буду тревожить его, я не хочу, чтобы он болел, как прошлой ночью. Великий Амон! Как ужасно это было!.. А что было бы, если бы я рассказала ему обо всём, что со мной случилось вчера в пустыне? Он долго расспрашивал меня и уже начал догадываться. Нужно было рассказать. Я ведь знаю, что могу сказать ему всё... Но совершенно необъяснимо, как я смогла вынести это. Чтобы меня так касался простолюдин, кажется, назвавший себя архитектором! Эти его руки — они впились в мои плечи как когти! И его жёсткие губы...» Это воспоминание заставило её вздрогнуть от удовольствия. Она поспешно прикрыла глаза, слегка вздёрнула подбородок и рассеянно улыбнулась в пространство, подражая примеру своей безукоризненной матери.
        «Хватит думать о нём, — приказала себе царевна. — Ты никогда больше не увидишь этого человека».
        Затем ей в голову пришла другая мысль. «Никогда больше не увижу? Но ведь он здесь, в Фивах, и все эти пять дней Хеб-Седа он будет во Дворе и зданиях храма, там же, где и я. Неужели мы можем не встретиться лицом к лицу?»
        Хатшепсут неожиданно охватило такое сильное и незнакомое чувство, что её руки вцепились в подлокотники кресла. «Что это? — подумала она. — Что я чувствую? Это гнев или возмущение? Или стыд от того, что он увидит меня, узнает меня, узнает, что он сделал. Неужели я оставлю ему жизнь, несмотря на всё это? Почему я должна оставить его в живых? Я могу схватить его в течение нескольких часов... А может быть, он всё-таки не узнает меня? Эти грязные тряпки... хороша, наверно, я в них была. Нет, конечно, он меня не узнает...»
        С поднятой головой, лёгкой высокомерной улыбкой на губах, полуприкрытыми божественными глазами дочь Солнца, покачиваясь, проплывала между двумя рядами огромных каменных баранов.

        К полудню носилки и колесницы вернулись в храм Амона, тяжёлые ворота захлопнулись и закрыли от народа таинства Хеб-Седа. Но они лишь начинались. В следующие три дня фараон всё время перемещался по храму, оживляя Великий двор пёстрыми одеяниями и шумом шагов свиты. Происходили сложные обряды Просьб о Защите Двух Земель. Под сияющим голубым небом развевались страусовые плюмажи, сверкали золотые штандарты. Белый дым поднимался из сотен медных кадильниц и смешивался с пылью от тысяч идущих ног. Голоса, сопровождаемые позвякиванием систр, то заполняли весь храм, то стихали до чуть слышного шёпота, произнося слова обряда: «Царь приносит в жертву... Примите, примите, примите, примите...» Приходили и удалялись вереницы в белом убранстве. Жрецы в огненных накидках из леопардовых шкур собирались вокруг богов с головами чудовищ. Певцы вопили дрожащими фальцетами, колотя себя в коричневые потные груди. Сам воздух был насыщен волшебством, а его источником был фараон с пылающими глазами, одетый в странную жёсткую мантию. Каждое его движение было символом, исполненным важнейшего значения. Обряд шёл своим
чередом, фараон исправлял ослабшую основу благосостояния Египта и произносил заклинания, помогавшие процветанию земли.

        ГЛАВА 8

        На четвёртый вечер праздничных торжеств Главный пророк Монту Сенмут, высокий и приметный в своей сияющей накидке, появился из тростникового святилища божества, которому служил, и через двор, заполненный озабоченными людьми, направился к храмовым кладовым.
        Утренний визит Монту к Двойному трону был очень кратким. Главный пророк успел лишь вручить Доброму Богу мешок драгоценного зелёного нефрита, бросить благоговейный, но внимательный взгляд на твёрдое, несмотря на усталость, лицо под Белой короной[66 - Белая корона — во время церемоний фараон надевал поочерёдно Белую корону Нижнего Египта, Красную — Верхнего, Двойную корону и Синий шлем.], и вместе со своим птицеголовым божеством и жречеством покинул Большой праздничный зал.
        Получилось, что Сенмут сыграл свою роль прежде, чем праздник успел начаться в полную силу. Если не считать службы в святилище Монту и присмотра за жрецами, привычно выполнявшими свои повседневные обязанности, он был свободен и мог заняться куда более неотложными вещами — устройством своей карьеры. Именно этим деликатным делом он занимался последние три дня.
        Сенмуту не хватало терпения дождаться окончания добровольной ссылки в Гермонтис. Он стремился вернуться в Фивы, желательно на одну из вожделенных должностей в храме Амона. Одного взгляда на внутреннее убранство храма (во время беспризорного детства ему никогда не удавалось заглянуть дальше крайнего наружного двора) хватило, чтобы его амбиции выросли до крайних пределов. В дни Хеб-Седа приезжие жрецы осмеливались бродить по обширным коридорам, залам, приделам и кладовым Дома Амона. Их даже незаметно поощряли к этому, чтобы они возвратились домой восхищенные и подавленные его великолепием. Сенмут смотрел, восхищался, но подавленности не испытывал — напротив, всё сильнее утверждался в мысли о том, что Верховный пророк Монту вскоре станет слугой этого бесконечно более могущественного божества и уже сам окажется в состоянии унижать других жрецов. Какой смысл достигать верхов в этом мире, если за ним лежит другой мир, несравненно больший, в котором для тебя нет никакого причала? Сенмут не видел предела своим стремлениям. Фивы были центром вселенной, храм Амона был центром Фив, а позади храма мерцал
дворец. Несомненно, он зря терял время в Гермонтисе у этого ничтожного Монту.
        Когда это мнение твёрдо укоренилось, он начал понимать, что нужно делать, чтобы достичь вожделенной цели. Осторожные расспросы, искусно подстроенные совпадения, приятные реплики в жреческом зале во время вечерней трапезы снабдили его некоторыми полезными сведениями и многообещающим знакомством с неким Хапусенебом[67 - Хапусенеб — в годы царствования Хатшепсут — Верховный жрец Амона, крупный государственный деятель.], сем[68 - Сем — распорядитель храмовых мистерий.]-жрецом первого ранга из храма Амона. И в четвёртый вечер праздника Сенмут приступил к осуществлению своего плана. Рассекая широкими плечами толпу в Великом дворе, он шёл, чтобы закрепить это знакомство и узнать, насколько достоверна свежая сплетня насчёт того, что Акхем, Высший жрец Амона, не пользуется любовью большинства своих подчинённых.
        Он нашёл Хапусенеба, как и предполагал, в конторе западных кладовых, где тот занимался подготовкой завтрашних приношений богу. Жрец не слишком любезно кивнул ему и продолжал объяснять полудюжине служек их завтрашние обязанности. Закончив наставление, он обратился к Сенмуту:
            — Радуйся, пророк Монту, — произнёс он, выпустив из титула Сенмута слово «Главный». Сделал он это по небрежности или намеренно, Сенмут не понял.
            — И почтение Первому сем-жрецу великого Амона, — ответил Сенмут, именуя собеседника полным титулом.
            — Почтение? Это награда для богов, а не для мужчин, — парировал жрец. Его умные и проницательные глаза изучали гостя.
        «Постараемся понять друг друга, — говорило их выражение. — Как и всякому человеку, мне нравится, когда моему высокому рангу выражают уважение, да ещё таким почтительным тоном. Но лестью ты ничего не добьёшься. Я достаточно ловок, чтобы не попасться на эту удочку».
        Сенмут поклонился, довольный тем, что его собственная оценка этого человека оправдалась, и ответил на прозвучавшие вслух слова:
            — Конечно, почёт — это дар богов. Но житейские почести люди и боги принимают одинаково, если, конечно, человек достаточно смел, чтобы их получить.
            — Может быть, выпьешь со мной чашу вина? — сказал Хапусенеб после короткой паузы, понадобившейся ему, чтобы обдумать услышанное.
        Мужчины вышли из комнаты и не спеша двинулись по длинному залу мимо кладовых. Некоторые двери были открыты; Сенмут видел за ними длинные узкие комнаты, в которых многочисленными ярусами поднимались полки и ящики с полотнами, ладаном, вином, золотом, пчелиным воском, содой, драгоценными камнями, пищей и бесчисленными роскошными нарядами бога. Писцы озабоченно подсчитывали новые подношения или переписывали старые, жрецы в облачениях проверяли запасы, низшие прислужники подметали утрамбованные глиняные полы.
            — Присматривать за всем этим — карьера, оправдывающая всю человеческую набожность, — негромко сказал Сенмут, указывая рукой на бесконечный ряд дверей.
            — Тебя привлекает управление? — спросил Хапусенеб, когда они повернули к жилым помещениям. — Я думал, что ты жрец.
            — Да, я жрец, — ответил Сенмут. — Но став Главным пророком, я обнаружил, что больше всего мне нравится управлять храмом.
        Хапусенеб взял со стола серебряный кувшин и разлил финиковое вино в кубки, по форме напоминавшие колокола.
            — Значит, ты достиг вершины на выбранном пути? Счастливец!
            — Наоборот, почтенный. Я лишь начат свой путь.
            — Но в храме Монту нет поста выше Главного пророка. Ты исчерпал свои возможности.
            — Да — в храме Монту. Но в храме Амона возможности неограниченны.
        Сенмут улыбнулся, поднёс кубок к губам и поставил на стол уже пустым. Жрец, благожелательно наблюдавший за гостем, снова наполнил его и указал на стул:
            — Садись.
        Сенмут окинул комнату оценивающим взглядом и последовал приглашению.
            — Вы, жрецы Великого, хорошо заботитесь о себе, — резко сказал он.
            — Бог ценит наши заботы. Однако... — Хапусенеб умолк.
            — Однако его благодарность могла бы быть и больше, если бы большая часть его благосклонности не утекала по некоему руслу, оставляя для других лишь тонкий ручеёк. Ты говоришь об этом?
            — Кажется, ты хорошо осведомлен, — проворчал Хапусенеб. Сенмут пожал плечами и осушил свой кубок.
            — Об этом скандале уже знают все. Верховный жрец Акхем забирает изрядную долю благосклонности Амона себе и делится ею со своими любимчиками, в то время как вы, все остальные... Я частенько удивлялся, как вы это терпите.
            — Тут ничего нельзя поделать.
            — Мой достопочтенный друг! — Сенмут с деланным упрёком глянул на собеседника. — Неужели ты хочешь, чтобы я этому поверил?
        Хапусенеб, безмятежно глядя на гостя, потянулся, чтобы вновь налить ему вина:
            — Верховный жрец — это Верховный жрец.
            — Он остаётся Верховным жрецом, пока может поддерживать мир в храме. Но если среди жречества начнётся беспокойство...
            — Акхем допущен к уху фараона, пророк.
            — Но фараон стар. Он одной ногой стоит в гробнице. Ты видел его лицо?
            — Он стар, это верно. И в последнее время стал немощным. Но ведь идёт Хеб-Сед...
            — Это просто египетский способ провозглашения наследника.
        Хапусенеб откинулся на спинку кресла, вытянув ноги, обутые в сандалии, и принялся внимательно рассматривать Сенмута — настолько внимательно, что пророк Монту, пытавшийся прочесть, что скрывалось в этих проницательных бесстрастных глазах, вдруг почувствовал внутреннюю дрожь. Не ошибся ли он в расчётах? Он надеялся, что нет, но ведь он опирался лишь на собственные наблюдения и поэтому сильно рисковал.
            — Чего же ты хочешь, мой друг? — наконец спросил Хапусенеб.
            — Я хочу помочь тебе стать Первым жрецом Амона вместо Акхема.
        Хапусенеб невозмутимо выслушал эти слова, а затем спросил:
            — И чего же ты за это хочешь?
            — Должность в этом храме. Можно маленькую. Только для того, чтобы было откуда лезть вверх.
            — Тогда награда должна предшествовать «помощи». Это непременное условие.
            — Да, — Сенмут склонился к собеседнику. — Ты, естественно, думаешь, что я могу получить свою награду и благополучно забыть об остальной части нашего соглашения. Я не сделаю этого, мой друг. Если я так поступлю, ты всегда сможешь выжить меня с моей должности, так что у меня нет возможности для обмана.
        Хапусенеб катал по столу свой кубок. Он держался всё так же невозмутимо, движения его были неторопливы, но он явно не пытался тянуть время. Сенмут, которому не было присуще подобное терпение, с трудом заставлял себя спокойно сидеть в кресле и не барабанить пальцами по подлокотникам.
            — И что же ты предлагаешь делать? — спросил Хапусенеб.
            — Думаю, что действие лучше оставить мне. Многое зависит от случая, который не замедлит появиться. Я могу обещать, что в течение нескольких лет Акхем потеряет почву под ногами.
            — И чтобы укрепить её, позовёт на помощь фараона. Что же мы будем делать тогда, мой заговорщик?
        Сенмут улыбнулся, его лицо прорезали глубокие морщины:
            — А кто будет тем фараоном, к которому воззовёт Акхем? Не наш Добрый Бог. К тому времени он уже ляжет в гробницу. Думаешь, у Немощного хватит сил и опыта, чтобы одолеть возникший хаос? Это было бы невероятно.
        Хапусенеб откинулся в кресле, задумчиво потягивая вино.
            — А почему ты думаешь, что я жажду облачиться в одежды Верховного жреца? — спросил он после паузы. Вместо ответа Сенмут опять ограничился улыбкой.
        Впервые за всё время разговора в глазах жреца промелькнуло удовольствие. Он не повторил вопрос, а лишь заметил:
            — Ты тороплив. Это легко лишь на словах. Ведь есть ещё и обеты, о которых я обязан помнить... Моё положение... Как Первый сем-жрец, я вряд ли стану возмущать жрецов против моего священного предводителя.
            — Конечно. А я стану. Смогут ли подобные тонкости удержать, к примеру, Второго писца? Точно так же, как несколько позже — Первого писца или начальника кладовых? Чем выше я заберусь, тем больше у меня будет возможностей способствовать твоему благу.
            — Я должен принять на веру, что ты действительно заботишься о моём благе?
            — Конечно, нет, — сказал Сенмут. — Но если ты согласишься на моё предложение, то твоё благо станет основой моего, а оно как раз вызывает у меня наибольший интерес.
            — Ты говоришь очень убедительно, — пробормотал Хапусенеб.
        Сенмут облегчённо вздохнул и откинулся в кресле. Заметив в руке кубок, он выпил вино — в один или два глотка, так же, как и другие. Брови жреца поднялись. Он сухо сказал:
            — Кажется, я должен или прервать нашу беседу, или послать ещё за одним кувшином вина.
            — У меня поистине божественная жажда, — с улыбкой заметил Сенмут.
            — И божественная уверенность в себе. Как я могу поверить, что ты способен на чудеса, о которых рассказывал?
        Сенмут пожал плечами:
            — Обрати внимание на то, что всего четыре года назад я вступил в должность Третьего писца кладовых в храме Монту. А теперь я Главный пророк.
        Хапусенеб искоса взглянул на него, а затем сказал:
            — Мой друг, сдаётся мне, что ты негодяй.
            — Чушь. Люди — это люди. Большинство из них или овцы, или надутые дураки. Нужно только осознать это, чтобы научиться управлять ими по своему разумению, и только ещё больший дурак откажется от этого. — Сенмут встал. — Я должен идти. Прошу тебя, подумай над этими словами до нашей следующей встречи. Скажем, завтра. Благодарю за вино, за то, что внимательно выслушал меня, за...
            — Подожди немного. — Хапусенеб всё так же неподвижно сидел в кресле. — Чего ты на самом деле добиваешься? Какова твоя конечная цель?
        Сенмут изобразил на лице душевные колебания, словно тщательно обдумывал новую мысль.
            — Ты говоришь, конечная цель, мой друг? Думаю, у меня се нет. Когда я достигну одной цели, за ней откроется другая. Не так ли?
        Жрец резко поднялся с места.
            — Твоя цена, парень. С меня хватит твоих мудрствований. Я хочу знать цену.
            — Я ведь сказал тебе. Только ради чести оказать содействие...
            — Хватит болтать! Я не дурак и не куплю ничего, не зная, какого количества золота или угрызений совести это будет стоить. Ты хочешь подняться. И ты наверняка хочешь, чтобы я помог тебе залезть наверх. Каким образом?
            — Лишь в мелочах. Ты с радостью согласишься на них, когда подойдёт время, потому что они пойдут тебе на пользу. А я обещаю, мои интересы никогда не разойдутся с твоими. Если ты примешь моё предложение, — бросил Сенмут, направляясь к двери.
            — Ну наконец-то! — выдохнул Хапусенеб. Поставив кубок на стол, он не спеша направился к Сенмуту. — А что будет, если я откажусь?
            — Мой почтенный друг, — запротестовал Сенмут, — неужели мы должны рассматривать такую прискорбную возможность?
            — Уверен, что должны — по крайней мере сейчас.
        Сенмут разочарованно пожал плечами и уступил:
            — Ладно. Если ты откажешься, то мои интересы с этого момента не просто войдут в противоречие с твоими. Они совпадут с интересами твоего врага, Верховного жреца Акхема.
        Жрец несколько мгновений без всякого выражения смотрел на Сенмута, а затем распахнул дверь.
            — Я обдумаю твои слова, — сказал он голосом сухим, как ветер пустыни. — Прощай, до встречи.
            — Живи вечно, достопочтенный, — дружелюбно ответствовал Сенмут. Он поклонился и пошёл по коридору. Дверь за ним захлопнулась с чересчур громким стуком. Посмеиваясь про себя, Сенмут повернул к Великому двору.
        Когда он вышел, солнце уже опустилось за стену храма. Через двор протянулась череда носилок: царское семейство возвращалось в свои покои. Сенмут присоединился к другим жрецам и свите богов, которые с почтительного расстояния наблюдали за процессией. Прислонившись к гигантской колонне, он увидел рядом Первого писца фиванского храма Хатор, с которым успел познакомиться вчера.
            — Это последняя церемония на сегодня? — спросил он соседа.
            — Да, последняя, и меня это вовсе не огорчает. Для жрецов Хатор это был тяжёлый день. И для Доброго Бога тоже, — жрец мотнул головой в сторону фараона, который вылезал из носилок около Тростникового дома. — Это просто счастье, что он не простой смертный, подобно всем нам, иначе его силы подверглись бы тяжкому испытанию.
            — Завтра день для него будет ещё тяжелее.
            — Да, но ведь его божественная сила позволит всё это перенести. А вот что касается меня...
        Писец говорил что-то ещё, но внимание Сенмута уже переключилось на разыгрывавшуюся во дворе сцену. Фараона, сопровождаемого штандартом Мирового Яйца, предводителем хора жрецов, носителем опахала и жрецом, который нёс золотой ключ, встречали в дверях Тростникового дома двое придворных в ранге семеров[69 - Семер — друг фараона — важный придворный титул.]. Они омывали его ноги водой из вазы, изваянной в форме иероглифа, обозначающего «союз», а представители Нижнего и Верхнего Египта в это время целовали перед ним землю.
        При виде несгибаемой старческой спины, подчёркнуто прямой в короткой жёсткой мантии, у Сенмута убавилось самоуверенности. В тридцати шагах от него стоял сам фараон с короной на голове и непререкаемой властностью в каждом движении. Добрый Бог был Добрым Богом, и никто в присутствии Тутмоса не мог и помыслить превзойти его. Возможно, чудо Хеб-Седа и впрямь обновило старика. Хотя шея была иссечена морщинами, выдававшими возраст, ничего не говорило о немощи. Наоборот, его фигура казалась непреодолимо могучей. Заворожённые люди благоговейно замирали. Когда он медленными шагами проходил между колоннами, чтобы скрыться за дверью Тростникового дома, Сенмут, как и все остальные, почтительным жестом закрыл глаза рукой.
        Приблизились ещё несколько носилок, из них вышли две царицы и высокий измождённый юноша с ослепительно блестящим нагрудным ожерельем. С его появлением чары разрушились, хотя наблюдавшие, согласно этикету, всё так же прикрывали глаза руками. К головному убору молодого человека был, согласно обычаю, привязан юношеский локон — подвеска из драгоценных камней, обвивавшая чуб, свисавший с выбритой головы. Эго была единственная примета, позволявшая узнать в нём царевича. Ненни сильно горбился, движения его были неуверенными. Испуганно взглянув на коленопреклонённую свиту, он почти бегом направился в дом.
        «Так вот он, наследник!» — подумал Сенмут. Он много слышат о нём, но действительность превзошла все ожидания. За презрительными ухмылками окружающих скрывалось сильное беспокойство.
        Обе царицы тоже скрылись, и толпа начала разбредаться. Сенмут направился было к святилищу Монту. За ним плёлся писец из храма Хатор. Участники заключительного обряда расходились кто куда. Мировое Яйцо несли в Двойное святилище; двое царских друзей, увлечённые спором, шествовали к воротам; носитель ключа, спотыкаясь и негромко ругаясь, торопливо шёл в ту же сторону, что и Сенмут. Появились храмовые прислужники с длинными тростниковыми метёлками и принялись подметать истоптанный и пыльный Великий двор.
        Внезапно писец схватил Сенмута за рукав и оттащил на шаг в сторону, многозначительно мотнув головой. Последние носилки, торопившиеся из Праздничного зала, чуть не наткнулись на них. Сенмут взглянул на сидевшую в носилках девушку и остолбенел. Писец, поспешно рухнувший на колени, снова дёрнул его за рукав.
            — Ради Амона, человече, не стой разинув рот!
            — Кто это? — задыхаясь, спросил Сенмут.
            — Царевна Хатшепсут! На колени, болван!
        Ещё один сильный рывок за рукав заставил Сенмута занять подобающее положение. По собственной воле он не смог бы и пошевелиться, охваченный оцепенением. Царевна Хатшепсут? Это же та девчонка, которую он тискал пять дней назад в развалинах храма среди пустыни!
        Сенмут, у которого отвисла челюсть, нарушая все египетские обычаи, уставился на неё. Чем ближе она подъезжала, тем сильнее, вопреки всякой логике, становилась его уверенность. Разве можно было забыть это угловатое лицо с широкими скулами, упрямым подбородком и странно красивыми веками? Кто мог бы спутать это тело с каким-то другим?
        «И всё же я ошибаюсь», — подумал ошеломлённый Сенмут. Он пытался убедить себя в этом. Грубое грязное платье той, другой девушки — и тончайшее отглаженное полотно этой. Эта гордая голова с расчёсанными волосами, увенчанными золотой диадемой, — и та растрёпанная метла. Владыка Амон! Это не служанка, а дочь Солнца в прикрывающей груди накидке из золота и серебра. И всё же — ради расчленённого тела Осириса — это были те самые груди, те же гладкие плечи, которые он не слишком нежно хватал алчными руками пять вечеров назад!
            — Опусти глаза, ты, придурок! — яростно прошипел писец из храма Хатор.
        Сенмут ничего не слышал и не чувствовал опасности. Носилки прошли в локте от него; он мог коснуться тонкой руки, опущенной наружу. Царевна повернулась, как будто он действительно прикоснулся к ней, и безразлично посмотрела ему в глаза. На долю мгновения в её лице мелькнул испуг, но тут же все черты застыли в жёсткой неподвижности. Она не спеша скользнула взглядом по Сенмуту и его спутнику и спокойно отвела глаза. Слабый, но явный румянец медленно залил её щёки и шею; мгновением позже профиль, неподвижный как маска, исчез из виду двоих мужчин, стоявших на коленях в пыли.
        Писец дождался, пока носилки не исчезли в воротах Тростникового дома, и только тогда поднялся на ноги.
        — Великие боги Египта! — хрипло сказал он, уставившись на Сенмута как на опасного безумца. — Тебе, дружок, жить надоело? Тебя избавят от этого бремени, как только кто-нибудь из её носильщиков доложит Сияющему! Пялиться на её лицо! Владыка Амон! Я больше знать тебя не хочу!
        Потрясённый писец зашагал прочь. Сенмут поднялся и, нетвёрдо стоя на ногах, продолжал смотреть на ворота, за которыми скрылись носилки. Он тоже был потрясён, как никогда в жизни — в жизни, которую так ценил и с которой должен был расстаться несколько дней назад. Он целовал дочь фараона, целовал грубо, как кабацкую шлюху. И всё же остался в живых. В это было невозможно поверить.
        И всё же это было. Он волочился за девчонкой, которую встретил в пустыне; сегодня он глядел на дочь фараона, и это была одна и та же девушка. Этого не могло быть, но было.
        Ладно. Мужчина должен справляться с такой чепухой. Сенмут прислонился к стене святилища Монту и вновь задал себе тот же безответный вопрос: почему он до сих пор жив?
        Он долго стоял близ обители Монту, рассматривая опустевший двор, постепенно покрывавшийся вечерними тенями. Стоявшие рядами кумирни были закрыты; негромко гоготали гуси в загонах, вдалеке блеяли ягнята. Из-под мётел уборщиков, заканчивающих свою работу на противоположном конце Великого двора, плавно взлетали в воздух белые перья. Сенмут разглядывал их, пытаясь разгадать загадку. И поскольку безответных загадок не существует, ответ нашёлся, единственный возможный ответ. Он крылся в испуге царевны Хатшепсут, в её румянце, в воспоминании о непроизвольной вспышке страсти, которой он добился от неё пять дней назад в полутёмном святилище, благодаря которой догадался, что был первым мужчиной, который когда-либо прикоснулся к ней.
        Конечно, так и было. По спине Сенмута пробежали мурашки. Он оказался именно этим первым мужчиной. Память подсказывала, что этот опыт хотя и напугал её, но всё же не оказался неприятным. Возможно, рассуждал Сенмут, эта ужасная ошибка и не принесёт ему вреда. Можно допустить, что она окажется главной удачей всей его жизни. В конце концов, что собой представляет царевна Хатшепсут, дочь Солнца? Богиня? Собрание пышных титулов? Нет, она женщина.
        А он — мужчина, который ярко запечатлелся в её памяти. Улыбаясь уголками рта, Сенмут отодвинул входной занавес святилища Монту, чтобы, как обычно, проверить, всё ли в порядке. Он улыбался, хотя и незаметно. Он думал о Немощном, о девушке с горячей кровью, которую выдадут за него замуж, — и о том поразительном факте, что он, Сенмут, до сих пор жив. И всё это складывалось в картину будущего, ослеплявшую даже его самого.

        ГЛАВА 9

        Фараон неохотно открыл глаза и со страхом увидел серый рассвет пятого, последнего дня Хеб-Седа. Он знал, что в его теле, износившемся от долгой жизни, до сих пор не произошло никакого чудесного омоложения. Эта мысль владела всем его существом и пугала больше, чем рассвет. Сидя на краю ложа и потирая утомлённую раздумьями голову, Тутмос чувствовал себя древним, как Египет. Ему предстояло выдержать ещё две церемонии — утром мистерию Посвящения Пространства, а позже — Провозглашение Его Победоносного Величества в четырёх концах света. Чудо — если оно произойдёт - должно свершиться сегодня до наступления ночи.
        Тутмос встал, с недавно обретённым терпением переждал, пока успокоится приступ сердцебиения, и подошёл к статуэтке Амона, которая и здесь, в Тростниковом доме, стояла в нише у изножья его постели. Механически преклонив колени, он зажёг шарик ладана и всмотрелся в золотое лицо.
        — Я буду верить ещё несколько часов, — прошептал он. С усилием поднявшись на ноги, фараон вызвал раба, чтобы тот одел его.
        Когда ежедневный обряд очищения закончился и приготовления к обряду Посвящения были в самом разгаре, солнце уже стояло высоко. Оно нещадно изливало свой жар на медленно бредущую процессию, на царя и жрецов, занятых в величественном бесконечном действе. Наконец обряд Посвящения Пространства начался. Тутмос, потея в своей жёсткой тяжёлой мантии, стоял с жезлом и цепом перед входом в Тростниковый дом и слушал жреца, читавшего священный рассказ о борьбе Гора и Сета. Колья, установленные в середине чисто выметенного Великого двора, отмечали кусок в сорок локтей — Поле. Вокруг него собрались все участники мистерии: жрецы, представители провинций, певцы, носильщики, писцы.
            — И были Осирис и Сет сыновьями Геба-земли, — жужжал голос чтеца. Он пустился в известную легенду об убийстве Осириса, о том, как Гор, его сын, отомстил за отца, как Гор и Сет боролись за власть над Египтом, как Сет похитил правый глаз Гора. Голоса певцов вибрировали на немыслимо высоких нотах, когда двое мужчин, вооружённых дубинками, выбежали на середину Поля и схватились в шуточном бою.
        Вскоре жрец в золотом переднике, с двумя коронами Египта в руках, изображавший Геба, вышел вперёд и встал между противниками.
        Тутмос наблюдал за происходящим через пелену усталости.
        Полный страха из-за безрезультатного завершения Хеб-Седа и собственной слабости, усиливающейся от жары, он слышал лишь отдельные слова длиннейшего песнопения.
            — И Геб поставил Сета царём Верхнего Египта в Су, где он родился... Гора — царём Нижнего Египта в том месте, где был утоплен его отец... Глаз Гора был возвращён ему, и его мощь возродилась...
        Он очнулся от внезапного крика толпы:
            — Смотрите, вот Глаз! Смотрите на мощь Священного сына!
        Восторженные крики оглушили фараона, когда Геб в золотом переднике вручил короны обоим соперникам, а те, подняв короны на вытянутых руках, повернулись к фараону. Пантомима окончилась; он вновь отвлёкся от жужжания певцов, но вдруг осознал, что история приближается к завершению:
            — Но сердцу Геба стало больно от того, что Гор получил столько же, сколько и Сет, и тогда Геб отдал всё наследие Гору, сыну своего сына Осириса, его первенцу, открывателю его тела[70 - Открыватель тела — важнейший участник обряда бальзамирования покойника, извлекающий из трупа внутренности.]...
        Люди с коронами торопливо подбежали к фараону.
            — Пора, Ваше Величество, — прошептал жрец. Тутмос с усилием поднялся, скрестил скипетр и цеп на груди и направился к святилищу Упуата[71 - Упуат — бог-проводник, а также покровитель умерших, «первый боец Осириса». Изображался в образе волка, его атрибуты — булава и лук. Штандарты с изображением Упуата выносили перед выходом фараона.] — Открывателя путей, а двое сражавшихся мужчин устремились за ним и скрылись в Тростниковом доме. Толпа с взволнованным шумом подалась назад, чтобы пропустить властелина.
        В закрытом со всех сторон, нагретом солнцем помещении стоял тяжёлый дух сохнувшего тростника, из которого оно было сплетено. Внутри ожидал сем-жрец Хапусенеб, державший штандарт Упуата; на специальном столике стоял кувшин с дорогим маслом. Тутмос, согласно ритуалу, обмакнул в кувшин средние пальцы обеих рук и смазал маслом штандарт. По помещению разлился настолько сильный запах мирры, что у него перехватило дыхание, а утомлённые длительным стоянием ноги подкосились.
            — С Вашим Величеством всё в порядке? Если я могу помочь...
            — Нет, ничего... Кажется, здесь слишком душно. Пожалуйста, скажи, чтобы мне принесли немного воды.
        Жрец подал знак рабу, и тот стремглав бросился на кухню; сам же Хапусенеб с почтительным поклоном поспешил в заднюю половину здания, чтобы переодеться в одежды для другой церемонии. Тутмос обнаружил, что опирается на сильную чёрную руку неведомо откуда появившегося Нехси, который отослал прочь ритуальную стражу из жрецов и сам повёл фараона в его покои.
            — Всё это пустяки, — пробормотал Тутмос. — Я должен переменить облачение.
        Но он был почти в отчаянии.
        «О, Амон считает, что я слишком crap для того, чтобы так долго стоять на солнце. Я слишком стар — слишком стар для любого чуда, кроме смерти...»
            — У вас есть время отдохнуть, Ваше Величество, — пробасил глубокий и успокаивающий голос Нехси. — Садитесь сюда, пусть с вас снимут эту тяжёлую мантию. А теперь глоток воды.
        Тутмос откинулся в кресле и закрыл глаза. Его сердце стучало как барабан. Он чувствовал, как его тело протирают мокрой прохладной тканью, как губы смочила вода, но его мыслями завладел штандарт Упуата, который, сверкая, как путеводная звезда, двигался перед ним через сутолоку двора, пока не привёл в это убежище. Упуат-волк, великий защитник, изящный и гордый, возвышался над ним на штандарте и крепко держал передними лапами шедшед — непостижимый сфероид, многозначительно напоминающий Мировое Яйцо. Этот образ, как никогда прежде, тронул сердце фараона. Он, фараон, был Гором — а волк тоже был Гором в его ипостаси Старшего сына, открывателя тела. Они были тесно связаны, он и Упуат, мистически неразделимы, как человек и его Ка. Больше того — Упуат был стражем шедшеда, а ведь именно на шедшеде фараоны отбывали в путешествие в потусторонний мир, когда умирали, чтобы вновь войти в чрево Мут, Матери-Земли, и возродиться к новой, лучшей жизни...
            — Упуат ведёт меня, — прошептал фараон. — Освободите мне путь. Я думаю, это продлится недолго.
            — Ваше Величество обращается ко мне? — с тревогой в голосе спросил Нехси.
        Тутмос открыл глаза. Над ним склонился Нехси, за его спиной столпились жрецы из ритуальной стражи. Испуг на их лицах заставил фараона вернуться к реальности. Если слабеет фараон, то весь Египет, душа каждого его жителя слабеет вместе с ним. Он вернул лицу обычное сдержанное выражение.
            — Я ничего не говорил, — произнёс он спокойно. — Я чувствую себя освежённым. Прошу тебя, благородный Нехси, помоги мне подняться.
        Могучая чёрная рука мгновенно оказалась рядом, и фараон с глубокой признательностью понял, что она будет рядом до тех пор, пока он не встанет твёрдо на ноги. Поднимаясь, он видел, как тревога на лицах окруживших его жрецов сменялась облегчением. Нехси осторожно и незаметно убрал руку.
            — Принесите мне одежды для Посвящения, — приказал Тутмос. Он стоял молча, пытаясь укротить трясущиеся ноги, пока жрецы одевали его. Они вновь считали его сильным. Он должен быть сильным, говорил себе фараон, но будет ли достаточно этого самоубеждения для предстоящего ритуала? Ему придётся дважды, в длину и в ширину, пересечь Поле, причём почти бегом. Выдержат ли его ноги хотя бы одну пробежку?
        Тутмос ощутил, что на него надели юбку, ожерелье холодило грудь, ритуальный бычий хвост болтался сзади. Прислужники убрали руки, наступило его время. Он повернулся, вышел из комнаты и двинулся по коридору, где поджидал Хапусенеб, одетый в тунику из шкур, со штандартом Упуата. Глаза фараона остановились на фигурке волка и не могли оторваться от неё. Он безотчётно взял царский цеп, почувствовал, что в другую руку ему вложили свиток папируса, именуемый Секретом Двух Участников, который был волей Геба и обозначал право посвятить пространство Египта божественной короне.
            — Веди меня, Упуат, — прошептал фараон.
        Осторожные руки возложили на его голову Белую корону Верхнего Египта. Со взглядом, прикованным к изящной фигурке бога-волка, он прошёл вслед за Хапусенебом в дверь Тростникового дома, в Великий двор. Сияние солнца и крики толпы фараон ощутил как двойной удар. Быстрой подпрыгивающей ритуальной походкой он шёл по длинному раскалённому Полю. Штандарт прыгал перед ним, как блуждающий огонёк; на противоположном конце Поля, казалось, бесконечно далеко, жрица, изображающая богиню Мерт[72 - Мерт — богиня музыки и пения. Изображалась в виде женщины, ладонями отбивающей такт. На голове Мерт помещали знак золота, её святилище называли Золотым домом.], ритмично хлопала в ладоши и пела:
            — Иди, иди... Неси сюда! Неси сюда!
        Его глаза слезились от солнечного блеска, в какой-то миг золотой штандарт расплылся и заколебался, затем вновь обрёл чёткость, и фараон достиг конца Поля только для того, чтобы Мерт — жрица ускользнула от него и появилась на западном краю. Штандарт повернул, фараон повернул следом, пытаясь привести мысли в порядок. Когда Тутмос пересёк Поле в ширину, его слух уловил невнятные слова чтеца:
            — Добрый Бог быстро бежит вокруг и несёт в руках Волю. Он бежит, пересекая океан и четыре стороны света, заходит столь же далеко, сколь далеко проникают лишь солнечные лучи, обегает всю Землю, чтобы отдать Пространство его Владычице...
        Шатаясь, он достиг наконец западного края Поля и, широко расставив ноги, принялся хватать воздух глубокими болезненными вдохами, обжигавшими лёгкие. Жрица вновь убежала от него. Почему? В растерянности он искал глазами штандарт, за которым должен был следовать. Тут фараон почувствовал, как с его головы подняли Белую корону, вместо неё водрузили Красную, и вспомнил, что должен ещё раз повторить всё это.
        Упуат продолжал движение... Тутмос медленно выпрямился, заставляя себя держаться прямо под тяжестью короны, хотя его шея и плечи уже болели от усталости, как обожжённые огнём. Он сделал шаг, потом ещё один вслед за отступающим штандартом, заставляя себя изображать маленькие, но энергичные прыжки, имитировать юность и силу. Опять через залитую ослепительным солнцем пустыню Поля, до его края и обратно, до третьего кола на восточной стороне. В груди раздавались зловещие глухие удары, холодный пот покрывал брови и верхнюю губу. Рвущееся дыхание заглушало пение жреца. Но он всё же переставлял одну ногу за другой, в то время как штандарт указывал ему дорогу. Тутмос не смел оторвать от него взгляд, хотя различал лишь уменьшающуюся золотую точку в колеблющемся хаосе.
        — Иди, иди... Неси сюда! Неси сюда! — Слова становились более внятными, хлопки ладоней более громкими и вдруг прекратились. Фараон с трудом понял, что штандарт замер, что и он сам достиг конечной цели. Рука, казалось, больше не принадлежала ему, но Тутмос усилием воли заставил её двигаться и поднять священный документ над его головой.
        — Я бежал, — задыхаясь, выговорил он, — и нёс... Секрет... Двух... Участников... — Он помолчал, пытаясь успокоить дыхание. — ...который мой отец дал мне прежде Геба. Я прошёл... всю Землю... и прикоснулся к четырём её сторонам. Я обежал всю Землю, такова была моя воля.
        Его рука упала. Посвящение было окончено — об этом фараону сказали радостные крики толпы, а он всё ещё по-царски прямо стоял на ногах.
        Тутмос повернулся и неровной походкой направился в Тростниковый дом, где его ждала головокружительная чернота. Поддерживаемый только волей и памятью, он нашёл дорогу в коридоре к своей комнате, переступил через порог, закрыл за собой дверь. Затем горячая стрела глубоко вонзилась ему под ключицу. Когда он уже падал, его подхватили сильные руки Нехси.

        Он понял, что полулежит на подушках. Большая заботливая рука крепко сжимала его кисть. Он открыл глаза. Сколько же времени он пролежат здесь, сколько времени Нехси, как большой сторожевой пёс, просидел над ним, пока снаружи текли часы? Был ещё один ритуал...
            — Нехси, — выговорил он. Звук собственного голоса напугал его. Казалось, что это говорил незнакомец.
            — Я здесь, Ваше Величество. Отдыхайте. Не разговаривайте.
            — Нет. Ещё церемония... Провозглашения...
        Ручища Нехси стиснула его кисть.
            — Ещё есть много времени. Спите.
        «Я не могу, — пытался сказать Тутмос. — Я должен собрать все свои силы, я должен понять, смогу ли встать...» Но слова не выговаривались, они требовали слишком большого усилия, для которого не хватало воли. Он вгляделся в склонившееся над ним смуглое лицо и почувствовал, что бесконечно далёк от него — от всего и всех.
        Выждав немного, он повернул голову на подушке и посмотрел на изваяние Амона в изножье. Спокойные золотые черты пробудили упрямство, которое он ощутил как подобие вернувшейся силы. От этой искры сопротивления в нём начало медленно разгораться решение. Он не позволит бесцеремонно выбросить себя из жизни, не ввергнет в панику множества, не предаст Египет. Он всё же доведёт до конца Хеб-Сед — великое таинство, которое должно было сделать фараона вновь молодым и сильным, а вместо этого уничтожило его.
        Гнев оживил Тутмоса.
            — Нехси! — пробормотал он, и голос прозвучал почти как его собственный.
            — Величайший, не напрягайтесь...
            — Подними меня.
            — Но послушайте, Владыка...
            — Подними меня!
        Нехси облизал губы, затем неохотно нагнулся и посадил Тутмоса, продолжая держать его обеими руками.
            — Кресло! — потребовал фараон.
        Нехси больше не спорил. Устроив царя в подушках, он принёс кресло с другого конца комнаты и помог Тутмосу пересесть.
        «Это у меня получилось, — подумал фараон, быстрым движением схватившись за подлокотники. — Первый шаг сделан».
            — Принеси мне штандарт Упуата, — прошептал он Нехси.
        Когда золотая фигурка оказалась рядом, он откинул голову на высокую спинку и закрыл глаза.
        Когда спустя некоторое время он очнулся, первым, что он заметил, были чистые и изящные линии фигурки волка и странно манящий шедшед. Затем фараон сообразил, что его разбудили голоса. Повернувшись, он увидел широкую спину Нехси, загораживавшую дверь.
            — Кто пришёл? — спросил Тутмос.
            — Это царевич Ненни, Ваше Величество, — быстро обернувшись, ответил Нехси. — Он... он хотел что-то сообщить. Он умоляет вас разрешить ему отлучиться в другой дворец, всего на час...
        Что-то в выражении лица Нехси остановило безразличное согласие, готовое сорваться с губ фараона.
            — Сообщить? — переспросил он.
            — Я боялся обеспокоить вас, Высочайший, — осторожно сказал Нехси, — но вести хорошие. Эта женщина, Исет, родила наконец. Младенец оказался мальчиком.
            — Сын! Когда это произошло?
            — Всего час назад, Величайший.
            — И что... сын?
            — Это крепкий и здоровый мальчик. Его Высочество очень рады, несмотря на то что мать ребёнка находится в... несколько ослабленном состоянии. — Нехси махнул рукой и улыбнулся. — На самом деле царевич с трудом сдерживает радость. Он хочет увидеть своего младенца прежде, чем сядет солнце.
        Крепкий и здоровый, недоверчиво подумал фараон. В его мыслях возникло маленькое изображение Осириса с зелёными всходами, проросшими из грязи. Значит, старый Яхмос был прав: лишь из лона смерти может возникнуть новая бодрая жизнь. Его род не должен был погибнуть, царевич должен был родиться, Египет спасён.
        Облегчение было настолько сильным, что Тутмос на мгновение лишился мужества. С ужасом он ощутил, что его глаза увлажнились, а губы затряслись. Тело и кровь Амона, подумал он, свирепо мигнув, чтобы стряхнуть слёзы.
            — Царевичу Ненни нельзя уходить, — сказал он жёстче, чем хотел. — Ему нужно участвовать в обряде Провозглашения. — Он уселся поудобнее и откашлялся, не доверяя больше своему голосу. Чуть погодя он продолжил, тщательно следя за тоном: — Однако ты можешь послать, чтобы ребёнка принесли сюда, и побыстрее. Я тоже посмотрел бы на него.
            — Немедленно будет исполнено, Ваше Величество, — прогудел Нехси. Он вышел в коридор. Сквозь закрытую дверь Тутмос расслышал внезапную суету, бормотание голосов, поспешно удаляющиеся шаги. Мгновением позже Нехси возвратился. Он стоял в дверях, с тревогой и ожиданием глядя на монарха.
        Тутмос колебался лишь секунду, пока не понял, что именно ожидал услышать царский кравчий.
            — Да, Нехси. Завтра ты, как можно быстрее, начнёшь приготовления к свадьбе царевича Ненни и моей дочери Хатшепсут. Я желаю, чтобы свадьба состоялась не позже, чем через три дня. Ты можешь объявить об этом моим приближённым — и не откладывай, чтобы все они знали, что я распорядился об этом.
            — Немедленно будет исполнено, Ваше Величество, — снова прогудел Нехси. На этот раз в традиционной фразе настолько явно прозвучало облегчение, что на губах фараона появилась кривая усмешка. Затянувшаяся нерешительность была тягостна для всех.
        Он сидел спокойно, собираясь с силами. С нерешительностью было покончено навсегда. Когда Нехси наконец пришёл, выполнив свою долгожданную обязанность, фараон медленно повернулся и взглянул ему в лицо.
            — Царевна Хатшепсут услышала приказ своего господина и подчинилась ему, — доложил чёрный великан. Помолчав, он негромко добавил: — Ваше Величество может не беспокоиться. Царевна есть царевна, к тому же она настоящая дочь своего отца. Я видел, как она восприняла повеление, и утверждаю это.
        Тутмос глубоко вздохнул и кивнул. Мгновением позже он ухватился за подлокотники и, отвергнув помощь Нехси, медленно поднялся на ноги. В конце концов он стал прямо, ноги были более или менее тверды, а плечи удалось развернуть ещё раз.
            — Зови, пускай меня оденут к обряду Провозглашения, — приказал он Нехси. Уже близка четвёртая отметка[73 - ...четвёртая отметка... — Имеется в виду отметка солнечных часов. Египтяне первыми разделили день и ночь на двенадцать частей.].

        К четвёртой отметке последнего дня Хеб-Седа неопределённость, подобно могучей руке, охватила город Но-Амона. Великие мистерии совершались в потаённых пределах храма уже четыре дня, и всем было известно, что близится тот заветный час, которому служили все предшествовавшие действа. С полудня народ стал скапливаться под стенами Великого двора, сначала поодиночке и парами, затем группами и, наконец, сотнями, словно их притягивал гигантский магнит. Тесно прижавшись друг к другу, они стояли в ожидании, рассеянно держали хнычущих детей, разговаривали тихими взволнованными голосами, которые смешивались в невнятный гул. Все взгляды были прикованы к стене.
        Изнутри раздались удары барабана, сопровождавшиеся пронзительными завываниями труб. По толпе прокатилась волна возбуждения, и все стали внимательно прислушиваться. До них слабо доносилось шарканье подошв и прорезающие гулкое бухание барабанов дрожащие фальцеты певцов. Последняя процессия, извиваясь, пустилась в путь через Праздничный двор к святилищу Гора. Фараон на плечах знатнейших из знатных въедет в дом Священного сына — сначала как царь Нижнего Египта в носилках в виде ящика, а затем как царь Верхнего Египта в носилках, похожих на корзину. В какой-то подобающий момент церемонии бог Гор вручит ему скипетр-вас, по форме напоминающий иероглиф, который обозначает «благосостояние», а двое специальных прислужников, именуемых Вожди Ра, будут в похвальном гимне-антифоне[74 - Антифон — поочерёдное пение солистов (солиста и хора, двух хоров), как бы отвечающих один другому.] воспевать его славу, повторяя свои причитания, пока их не услышат все четыре стороны света. Затем фараон получит из рук бога лук и стрелы, которые выпустит на восток, запад, юг и север, извещая о своей мощи все концы земли. Эго
было, пожалуй, всё, что народ знал из рассказов стариков, помнивших другие Хеб-Седы. А затем, говорили старики, наступит решающий момент, который определит будущее Египта. Фараон приподнимет склонённую голову своего наследника и подвинется, чтобы освободить ему место на троне.
        Толпа нервно придвинулась, навострив уши. Шаги за стеной прекратились, голоса певцов замерли. Вскоре из-за стен долетел одинокий отдалённый призыв.
        — Тишина... тишина... тишина... тишина...
        Последовала пауза. Затем голос начат:
            — Велика твоя сила и твоё могущество, о Гор Золотой, Царь Двух Земель!
        Литанию подхватил второй голос:
            — Члены твои — дети-близнецы Атума[75 - Атум — Полный, Совершенный — бог-демиург. Глава порождённой им Великой Эннеады (Девятки) богов. Отождествлялся с Ра, причём считался воплощением заходящего солнца. Изображался в виде человека с Двойной короной Египта на голове.].
            — О, несокрушимый!..
            — Твоё Ка пребудет вечно!
            — Ты еси Ка...
        Провозглашение Мощи продолжалось, повторяясь четырежды, останавливаясь, возобновляясь, усиливаясь, прерываясь ритуальной командой: «Тишина... тишина... тишина... тишина...», пока все страхи не были изгнаны из людских мыслей и сердца не запели, радуясь обещанной безопасности.
            — Всё будет хорошо, мой лотос, — шептали женщины своим детям. — Фараон велик, боги улыбнутся Египту. Хеб-Сед! Хвала Хеб-Седу и могучему богу во дворце.
        Пыль поднялась клубами над стенами, когда процессия отправилась в своё повторное шествие и стоявшие в ожидании массы потеряли нить происходящего. Они слышали обрывки песнопений, случайные удары барабана, они видели плавно вздымающуюся пыль и больше ничего.
        Затем, почти без предупреждения, начался долгожданный полёт стрел. Толпа, стоявшая у восточных стен, вдруг впала в неистовство; люди, вопя от радости и топча друг друга, бросились за священной стрелой. Сразу же раздался шум на западе, затем на севере. Стрела, выпущенная к югу, затерялась где-то на крыше храма, но толпа была слишком, до умопомешательства, взбудоражена праздником, чтобы обратить на это внимание. Хеб-Сед завершился, Египет был спасён, ему предстояло вечное процветание — и фараон был всемогущ. Скоро — буквально в любой момент — они смогут увидеть наследника, и жизнь обретёт полноту.
        Ворота пилона распахнулись, в них показалась процессия, направившаяся к реке. Скороходы, лошади, колесницы, стражи — и за всем этим двое носилок бок о бок. В одних восседал фараон, неподвижный, словно высеченный из камня — нерушимое воплощение бога. В соседних носилках, связанных с первыми золотыми лентами и невидимыми узами наследования, ехал новый Гор-в-гнезде, будущий правитель Египта и всего царства — царевич Ненни, второй Тутмос в роду.
        Толпа вопила в диком восторге, сто тысяч рук обожающе прикрывали ослеплённые глаза, когда процессия шествовала по Дороге Овна, заполняла царские барки и переправлялась через реку во дворец. Хеб-Сед закончился.
        Когда носилки Хатшепсут опустили во внутреннем дворе дворца, она осознала, что вцепилась в подлокотники мёртвой хваткой. С трудом разогнув пальцы, она заставила руки спокойно лежать на коленях. Через мгновение ей пришлось выйти из носилок и неровными шагами пройти через двор в огромную бронзовую дверь. Секунду Хатшепсут постояла посреди широкого коридора, а затем резко повернула к Покоям Красоты и, не обращая внимания на переполох среди обитательниц гарема, потребовала показать ребёнка-царевича.
            — Он... он со своей матерью, Высочайшая, — дрогнувшим голосом произнесла старая Хекет.
            — Тогда проводи меня туда.
        За три часа, прошедшие с момента, когда Хатшепсут впервые услышала о ребёнке, она ни разу не подумала о его матери. Переступив порог комнаты Исет, она получила представление о ней и почувствовала беспокойство. В дальнем конце комнаты на постели лежала женщина с осунувшимся красивым лицом, на котором пылали огромные глаза. Царевна остановилась, испуганная почти физическим ощущением их враждебности.
            — Ты Исет? — резко спросила она.
            — Да, Высочайшая.
            — Я хочу видеть твоего ребёнка.
        Исет недовольно повела плечом, и Хатшепсут лишь тогда заметила, что ребёнок лежит у неё на руках. Подойдя к ложу, она впервые взглянула в лицо новорождённого сына Ненни, третьего мальчика в её роду, которому предстояло носить имя Тутмос.
        Он был маленьким, но крепким, с сильными пухлыми ножками и круглой головой, украшенной носом, на котором уже сейчас можно было заметить присущий Тутмосидам изгиб. Извивавшееся в материнских руках тельце было исполнено здоровья; на локтях были заметные ямочки, на запястьях — глубокие перетяжки. Он требовательно обхватил пальцами набухшую грудь, нашёл сосок и стал жадно сосать. Каждое его движение было явно мужским.
        Мужским. Ощущение беспомощности охватило Хатшепсут, когда она смотрела на это маленькое голое тельце. Если бы это была дочь, она канула бы в забвение в дворцовых детских комнатах, вынырнула бы обратно в пятнадцать лет, чтобы выйти замуж за какого-нибудь вельможу или воина. Но он не был дочерью, он был мальчиком. И его появление уже изменило жизненный путь царевны.
        «Ребёнок ничего не значит, — уговаривала она себя, укрепляя спокойствие, которого вовсе не ощущала. — Он значит меньше, чем ничего, несмотря на всю его мужественность. У меня тоже будет сын, много сыновей, и в их жилах будет течь кровь Солнца. Мне нечего бояться, нечего бояться...»
        — Разве он не красив, мой маленький Тот? — прошептала Исет.
        Хатшепсут подняла голову и встретилась взглядом с глазами Исет. Это были глаза врага, и они светились триумфом.

        Этой ночью, около полуночи, рабы высыпали из царских покоев и разбежались по закоулкам дворца, поднимая спящих. И по мере того, как они просыпались, всё громче становились рыдания, усиливавшиеся от того, что к ним присоединялся голос за голосом, эхом отдающиеся в коридоре. Огромные бронзовые ворота дворца медленно затворились, их заперли. Придворные и царицы сидели, уткнув головы в колени. Убивались все, вплоть до последнего кухонного мальчишки.
        Несколько минут назад старый фараон, сопровождаемый лишь Нехси и Яхмосом-из-Нехеба, отложил навсегда свою тяжёлую корону и отправился на шедшеде в долгое странствие, чтобы править другой, Тёмной Землёй.

        Часть II
        САД

        ГЛАВА 1

        Красивая лодочка, сделанная из нежной древесины акации, была длиннее руки маленького мальчика. Она совершенно не походила на лодки, которые можно было каждый день видеть на Ниле. Её обводы не были такими развалистыми и широкими, как у барок вельмож; за изяществом скрывалась быстроходность. Вместо того чтобы с грацией ибиса высоко вздыматься над водой, нос вызывающе выдавался вперёд. Он заканчивался львиной головой и был предназначен для того, чтобы неистово врезаться во вражеские корабли, оставляя в их бортах зияющие пробоины. Это было не элегантное храмовое судно и не царская барка, это был менш — военная галера. У неё было двенадцать весел (даже ловкие пальцы Яхмоса-из-Нехеба не смогли поместить больше на игрушечные борта) и ровно поставленный квадратный алый парус. Палуба была заполнена деревянными солдатами, вооружёнными крошечными луками и мечами; кормчий, стоя на высоком юте, управлял большим рулевым веслом, а из вороньего гнезда на вершине мачты выглядывал вперёдсмотрящий с пращой и камнем.
        Действительно, это был прекрасный подарок к пятому дню рождения маленького царевича. Старый Яхмос не забыл ничего. Он даже сделал на каждом борту крошечный знак Глаза Гора из медной проволоки и написал позади львиной головы название — «Дикий бык».
        Ребёнок сияющими глазами смотрел на старика, сидя рядом с ним на краю садового бассейна.
            — И он был точно такой, да, Яхмос?
            — Да, точно такой, как этот, — проскрипел ржавый голос старого полководца. — Много долгих вахт я провёл на этой верхушке мачты, когда был молодым парнем, а все мы гребли вниз до самой дельты, до того проклятого Авариса, чтобы выгнать прочь этих пастухов. Я помню, как крокодилы соскальзывали с песчаных отмелей, а солнце огнём обжигало мою спину, когда я сидел на вёслах. Из еды у нас были только пироги и рыба, ну и ещё кое-что, но мы мечтали о мести. И у меня не было мягкого ложа, такого, как у тебя, малыш. Я проводил ночи в сетчатом гамаке. — Он улыбнулся смотревшему на него снизу вверх ребёнку и негромко продолжил: — А когда я вырос, меня поставили капитаном флагманского корабля. Это было в царствование твоего великого предка, фараона.
            — В честь которого меня назвали?
            — Да, этого самого.
            — Он был очень великий фараон, да?
            — Очень великий. И могучий воин. Мы вместе сражались с гиксосами и прогнали их из Египта и из пределов мира.
            — И тогда ты получил этот шрам?
            — Да.
        Ребёнок внимательно смотрел на изборождённое морщинами старое лицо Яхмоса. Шрам пересекал его наискось.
            — Это было очень больно? — тихо спросил он.
        Сидевший в беседке Ненни обернулся, чтобы обменяться улыбками с Хатшепсут, и заметил, что она с отвращением смотрит на маленький кораблик.
            — Война, всегда война и сражения! — сказала она. — Почему он не мог сделать ребёнку хорошенькую барку или рыбацкую плоскодонку?
            — Ты хочешь слишком многого. Человек может быть только тем, что он есть, а Яхмос — воин.
            — Чушь. Человек может быть тем, чем он решил стать — сильным, слабым, богатым, бедным. Ты не ожидаешь многого.
            — От себя самого, ты хочешь сказать, — добавил Ненни.
        Она окинула его раздражённым взглядом.
            — Ты не хочешь принять в своё сердце ничего из того, о чём я говорю? Я говорила вообще... — После этих слов она встала и нетерпеливо подошла к ограде беседки. — О, Амон, до чего же скучны вечера!
        Ненни вздохнул и вновь повернулся к паре на краю бассейна. Солнечные блики прыгали на крепком полуобнажённом теле мальчика, а его обритая голова, с которой на правое ухо свисал детский локон, ласково клонилась к лоснящейся лысине Яхмоса.
            — Знаешь, Яхмос, я поймал змею, — загорелые руки ребёнка деловито пересаживали солдат в кораблике.
            — Ты? Когда?
            — Сегодня. Только она была маленькая. Она крутилась у меня в руках. Это было так странно. — Он улыбнулся Яхмосу, сморщив нос, и вновь занялся корабликом. — А где будет капитан?
            — Здесь, посередине. Вот он, смотри, в маленьком шлеме.
            — A-а, понятно. Вот так. — Мальчик вновь уселся на колени. — Яхмос...
            — Я здесь.
            — Его тоже звали Тот, как и меня?
            — Твоего предка? Нет, его называли полным именем, Тутмос, Рождённый Тотом. Видишь ли, он был настоящим человеком, этот великий царь. И возможно, когда он был молодым парнишкой, его тоже называли Тот.
        Разговор прервался. Старик и ребёнок серьёзно разглядывали друг друга.
            — Ну и где он, а, Яхмос? Почему я не вижу его?
            — Он отправился в путешествие на Запад в день твоего рождения, парень. Теперь он — Осирис, носит корону Мёртвых и управляет Тёмной Землёй точно так же, как твой отец-фараон управляет Египтом. Однако ты мог бы его увидеть, если бы глаза выдержали. Он каждый день проплывает по небу в сияющей золотой ладье Ра…
        Тот поднял восхищенные глаза к ослепительному солнечному диску, висевшему в бесконечной вышине синего небосвода. Не выдержав света, он заморгал, отвернулся и потёр глаза кулачками. Вновь взглянув на кораблик, он нетерпеливо сказал:
            — Яхмос, я хочу пустить его плавать!
            — Ты — капитан, малыш! — Старый полководец, посмеиваясь, опустил галеру в пруд. — Поднять якорь! Разворачивайте парус, друзья мои! Хей! Может быть, Амон пошлёт нам ветер.
        Маленькое судёнышко смело скользило по мелкой ряби, а Тот подпрыгивал и визжал от восторга.
        В сад вышла нянька с маленькой царевной Неферур на руках. Девочке было три года, она была бледным худым ребёнком, довольно высоким для своего возраста. Она подбежала к беседке и бросилась в раскрытые объятия матери.
            — Вот и ты, мой лотос! — воскликнула Хатшепсут. — Ты хорошо спала? Как красиво Рама убрала твои волосы! Давай пойдём к бассейну. Ты должна посмотреть красивую новую лодочку Тота.
            — Где лодочка? У Тота лодочка, — запела маленькая царевна. Цепляясь за руку матери и приплясывая на траве, она подошла к бассейну, внезапно остановилась и протянула руку: — Ой! Вот она! Она бежит!
        Ветер наполнил миниатюрные паруса, и галера, опасно прибавив ход, приблизилась к дальнему концу бассейна. Тот в тревоге закричал:
            — Яхмос! Она хочет выскочить на мель!
            — Да, её ожидает кораблекрушение. Беги, малыш, спаси её. — Старый Яхмос, посмеиваясь, захромал к опасному месту, мальчик помчался за ним. Галера ткнулась в тростники и застряла, паруса затрепетали на ветру.
            — Я могу её достать! Я достану её! — распевал мальчик. Он подбежал к краю бассейна, присел на корточки, вытянул руки, но не смог дотянуться до игрушки. Тогда он бросился к противоположному краю, постоял мгновение и вернулся обратно. Кораблик был недосягаем. Тот сбросил с ног сандалии, прыгнул в воду, которая была ему по пояс, и побрёл через густые заросли тростника к попавшему в беду судёнышку.
        Ил под его ногами был бархатно-мягким и восхитительно чавкал. Коричневые облака расплывались в воде при каждом шаге — медленно, плавно двигающиеся облака водной мути. Он остановился и погрузил лицо в воду, широко открыв глаза, чтобы посмотреть, как движется водяная муть. Вновь увиденный мир привёл его в восторг — зеленоватый, тусклый мир, в котором среди колеблющихся тростников медленно, меняя очертания, плавали коричневые облака. Его ноги казались очень далёкими, неестественно белыми и странными. А ещё — ещё там была золотая рыбка! Она как будто висела в воздухе за стеблем тростника, неподвижная, лишь плавники мягко пульсировали. Тот смотрел на рыбку с восторженным удивлением, стоя неподвижно, чтобы не напугать её. Он пытался угадать, не спит ли она.
        Внимательный взгляд мальчика, шаривший вокруг в поисках другой рыбки, упал на отдалённую кучку тростников и наткнулся на голубоватый покачивающийся контур, показавшийся ему знакомым. Он внезапно понял, что видит из-под воды нос своей галеры. Тот поднял голову из воды, захватил побольше воздуха, вытер капли с лица и глаз и снова устремился вперёд, спотыкаясь, когда тростники хватали его за лодыжки. Каким красивым, каким воинственным выглядело его маленькое судёнышко, смело сверкавшее на солнце! Оно совсем не пострадало. Мальчик нежно выпутал кораблик из жадных стеблей и, толкая его перед собой, направился к берегу.
            — Я спущу его паруса, Яхмос? — крикнул он стоявшему около воды старику.
            — Да, так будет правильно. Тогда он поплывёт по течению.
        Тот осторожно отвязал шнурки; алый парус съехал по мачте вниз, как сорванный лепесток, и упал на палубу.
            — Выше вёсла! Тяните, ребята... тяните, ребята... — командовал запыхавшийся Тот. Он плавным движением оттолкнул лодку от берега. — Найдите гиксосов! Гоните их из Египта! — шептал он.
        Маленькая Неферур, не оглядываясь на идущую сзади мать, торопливо подбежала к краю бассейна.
            — Она едет ко мне! Она едет ко мне! — кричала девочка.
        Так оно и было, кораблик подплыл к берегу прямо под её нетерпеливо вытянутые ручки. Тот нахмурился и открыл было рот, чтобы крикнуть, но не успел. Жадные маленькие ручки неловко стиснули его судёнышко, царапая, перетащили через каменный парапет бассейна и бросили на траву, сломав мачту и рассыпав солдат.
            — Нефер! Отдай мою лодочку! — Тот отчаянно прыгнул через парапет в бассейн и, разбрызгивая воду, побежал к ней.
            — Я хочу куколок! — радостно кричала Нефер.
            — Это не куклы! Это мои солдаты! Отдай их мне! — Тот гневно потянул к себе кораблик. Нефер тоже цеплялась за него, протестующе визжа. Несколько секунд они вырывали игрушку друг у друга, но слабые ручки Нефер не могли состязаться с крепкими руками Тота. Он выдернул у неё вожделенный трофей, и оба разлетелись в разные стороны: мальчик с победным криком, девочка в слезах от огорчения. В этот момент к месту сражения подоспела Хатшепсут.
            — Тот, оставь её в покое! Какой позор! Нефер, Нефер, тише, мой лотос... Клянусь бородой Птаха, какой ужасный шум! Вряд ли я смогу определить, кто прав, кто виноват... Тот, тебе не стоило так вырывать у неё игрушку! Нефер, прекрати кричать, малышка, тихо, тихо.
        Тот уже притих. Его крики умолкли сразу же, как только появилась Хатшепсут. Он стоял, глядя на царицу снизу вверх, вода с локона капала на плечо, лодочка в руках была забыта. Она гневалась на него — госпожа Шесу. О, какая она была красивая, стоя в солнечном свете! Она рассказывала замечательные забавные сказки и смеялась так, что он таял от счастья. Мальчик без колебаний отдал бы ей свой новый кораблик, отдал бы от всего сердца, если бы она попросила о этом. Но было очень трудно угадать, что приведёт её в гнев. Она часто сердилась на него, а на Нефер лишь изредка. Только на него. И он никогда не знал заранее, что послужит причиной гнева.
        Плач Нефер стих, сменившись отрывистыми всхлипываниями и сопением. Хатшепсут, крепко держа её одной рукой, сердито повернулась к Тоту:
            — Что тебя заставило так поступить? Она хотела поиграть с тобой. Она не повредила бы твою драгоценную лодку!
        Что-то сжалось в груди у мальчика, сжалось тяжело и болезненно. Она сердилась на него, очень сердилась.
            — Ну? Ты что, не можешь ответить, когда я говорю с тобой?
        Тот пытался заговорить, но не смог. Он молча протянул ей лодку со сломанной мачтой.
        При виде лодки лицо госпожи Шесу изменилось, и голос тоже изменился:
            — О, мачта — я вижу. — Она посмотрела ему в глаза, и он почувствовал, что спазм в груди начинает ослабевать. — Это очень плохо, Тот. Яхмос починит твою игрушку. Но Нефер не хотела обидеть тебя. Ты должен помнить, что она только маленькая девочка, а ты уже большой мальчик, тебе пять лет. Ты должен обращаться с ней осторожно.
            — Я буду, — прошептал Тот.
        Внезапно Нефер вывернулась из материнских объятий и мстительно стукнула мальчика — прежде чем Хатшепсут смогла поймать её за руку. Тот увернулся, почти столкнувшись при этом с Яхмосом, спешившим к месту схватки со всей быстротой, на которую были способны его старые ноги.
            — Ваше Высочество, я нижайше прошу извинить меня... Тот очень сожалеет — не так ли, мой мальчик? Я вырежу несколько куколок для маленькой госпожи...
        Говоря это, Яхмос успокаивающе обнимал плечи Тота и прижимал мальчика к себе.
            — Пустяки, — раздражённым тоном ответила ему Хатшепсут. — Оба они не без греха, как всегда. Пойдём, моя Нефер, тебе лучше посидеть со мной в беседке. Хочешь послушать сказку?
        Тот смотрел вслед этим двоим, удалявшимся по траве, желая, чтобы госпожа Шесу была его матерью, а не матерью Нефер. Даже Яхмос не принадлежал ему полностью — Яхмос, который был учителем отца Нефер и единственным другом Тота. Но таким хорошим другом! Он обернулся к старику в полной уверенности, что тот поймёт его.
            — Яхмос, она сломала мачту!
            — Ну-ка, парень, дай я посмотрю. Думаю, что мы сможем починить её. Конечно, сможем. Я выточу новую мачту. Твоя галера была в сражении, малыш, и немного пострадала. Но она одержала славную победу.
        Старик улыбнулся Тоту, обнажив беззубую верхнюю челюсть, которая казалась Тоту почти такой же интересной, как косой шрам. Мальчик уставился на широкий провал между крайними зубами как заворожённый: ему не часто удавалось видеть это чудо.
            — А теперь, — продолжал Яхмос, неторопливо направляясь к каменной скамье, — она должна отправиться в родной порт для ремонта. Принеси её сам, а я тем временем поищу, куда дел свой нож.
        Несколько минут Тот стоял около скамьи, наблюдая за работой Яхмоса и вздрагивая, когда холодные капли падали с его локона на разогретое солнцем тело. Он ежеминутно посматривал на беседку, где Нефер уютно устроилась на мягкой скамеечке, прижавшись к материнскому колену, и слушала сказку, которая, без всякого сомнения, была вдвое чудеснее всего, что госпожа Шесу рассказывала когда-либо прежде.
        Хотя он действительно не собирался оставлять Яхмоса, который так хорошо его понял и вырезал для него новую мачту, вскоре ноги сами понесли Тота по траве, между яркими клумбами, по усыпанной камешками дорожке. У нижней ступеньки лесенки, которая вела в беседку, он постоял в раздумье, крутя в пальцах усик виноградной лозы, обвивавшейся вокруг позолоченной колонны, и глядя на лица сидевших внутри. Его отец сидел неподвижно и, как всегда сутулясь, остановившимся взглядом смотрел поверх головы Тота. Нефер, прижавшись к колену матери, смеясь и гримасничая, лепетала что-то о только что выслушанной сказке, новой сказке, которую он не слышал! И госпожа Шесу смеялась вместе с ней. Затем она подняла глаза и увидела Тота.
            — Вот что, детка, не стой там как потерянный, иди сюда, если хочешь. Ты тоже хочешь слушать сказку?
            — Да! — выдохнул Тот, взбегая к ней по ступенькам.
            — Ты не хочешь поговорить с отцом, сынок? — раздался голос Ненни.
        Тот с виноватым видом обернулся и подошёл, бессознательно опустившись на одно колено.
            — Добрый день, господин мой отец.
            — Разве? Хотя мне тоже так кажется. Тебе понравилась твоя лодочка?
        Отвечая, Тот повернулся и стоял в неудобной позе, пока отец задавал ему ещё несколько вопросов. Его отец был всегда добр к нему и всегда улыбался, когда смотрел на него. Но голос, который задавал вопросы, был таким усталым, и улыбка была тоже усталая, и поэтому Тот испытывал застенчивость и неловкость. Когда вопросы иссякли, он незаметно стал отодвигаться в сторону. Рассеянный взгляд отца остался устремлённым на место, где он только что стоял. Получив свободу, мальчик подбежал и прижался к плечу госпожи Шесу.
            — Нет, детка, ты ещё мокрый, не прислоняйся к моему платью. Лучше встань сюда. Теперь слушайте а я расскажу вам историю, которую мне рассказала моя старая няня, когда я была маленькой девочкой. Далеко-далеко, на востоке Египта, есть земля, где живут боги...
        Тот слушал невнимательно, его глаза не отрывались от хорошо знакомой линии щеки, плавного изгиба около века. Вскоре он запутался в истории о Стране Богов, красивой, далёкой стране, где деревья пахнут ладаном, а сады уступами спускаются к самому морю. Но он тщательно следил за тем, чтобы не прислониться к одежде госпожи Шесу. Через некоторое время, очень осторожно, так, чтобы она не смогла почувствовать, мальчик поднял руку и коснулся волос царицы.
        Затем садовые ворота открылись, и всё было испорчено. По дорожке прошествовал придворный в золотом шлеме, преклонил колено и заговорил с фараоном. Тот пришёл в себя, а сказка улетучилась из мыслей госпожи Шесу, будто её там никогда и не было.
            — Что случилось, Ненни? — спросила она, когда придворный ушёл.
            — Какой-то жрец молит об аудиенции.
            — Третий на этой неделе! Лучше было бы принять этого.
            — Почему? Всё равно он не скажет ничего важного. Жрецы никогда не говорят ничего, на что стоило бы обращать внимание.
            — Как ты можешь говорить такое, не увидевшись с ним? Ради бороды Птаха! Представь себе, что случится какое-нибудь чрезвычайное... — резкий голос неожиданно умолк. — Дети, теперь бегите и развлекайтесь сами. Нефер, пошли раба, чтобы он принёс твоих кукол. А ты, Тот... За тобой пришла твоя мать. Смотри, вот она, в воротах. Тебе пора отдохнуть.
            — Нет, ещё слишком рано, почему мне нельзя остаться с вами ещё немного? Я не хочу спать...
            — Всё, ты должен идти. Поспеши.
        Подстёгнутый лёгким шлепком, Тот неохотно спустился по лестнице — неохотно, но поспешно, потому что к беседке с каждым мгновением всё ближе подходила его мать. Мальчик не любил, когда его мать и госпожа Шесу были вместе. Он побежал к знакомой хрупкой фигурке и поймал мать на полпути.
            — Я уже иду, матушка, но подожди немного, я должен сказать кое-что Яхмосу.
        Он побежал по траве, перепрыгивая через клумбы, и остановился, запыхавшись, около скамьи, на которой сидел Яхмос. Новая мачта была почти закончена.
            — Яхмос, — пропыхтел он, — я должен идти спать.
            — Пусть Амон пошлёт тебе хороший сон, малыш.
            — И ещё, Яхмос...
            — Слушаю тебя.
            — Можно мы попозже ещё поиграем с лодочкой?
        Старые пальцы невозмутимо продолжали свою мирную работу.
            — Хоть до полуночи, если захочешь. А теперь беги.
        Ликующий Тот помчался к матери, не забыв подобрать свои сандалии, которые сбросил около дальнего края бассейна. Она взяла его за руку и пошла вперёд. Воспользовавшись тем, что мать не видит его, мальчик бросил через плечо последний взгляд на беседку. Госпожа Шесу, наклонясь к его отцу, неслышно говорила что-то. Тот мог бы сказать, что она сердится; это было видно по её хмурому лицу и жестам.
        «Она сердится не на меня», — быстро сказал он себе, чтобы в груди вновь не возникло щемящее чувство.
            — Пойдём, пойдём, — сказала мать, вновь поворачивая его лицом к выходу.
        В следующее мгновение ворота со стуком захлопнулись, и мать с сыном пошли через Большой двор к Покоям Красоты.
        Они молча прошли по каменным плитам, настолько горячим, что босой Тот пританцовывал, миновали высокие расписные колонны (изображения и слова бежали вокруг колонны справа налево, так что красивая женщина, теленок и царский сокол всегда оказывались разрезанными пополам и мальчику никогда не удавалось увидеть изображение целиком, потому что он всегда очень поспешно проходил мимо), высокие двери, где стояли стражники (один жёсткий и надменный, как деревянная статуя, а другой хороший, который всегда хитро подмигивал ему), и по длинному коридору, с прохладным полом, окружённому стенами, окрашенными в солнечный цвет, подошли к покоям его матери.
            — Входи и снимай свою сырую шенти, — сказала Исет, закрывая дверь. — Ноги тебе тоже нужно вымыть. Не понимаю, почему ты не можешь играть так, чтобы не изваляться в грязи с головы до ног! А теперь скажи мне, сегодня утром, когда ты проснулся, Ахби говорила над тобой заклинание?
            — Нет, матушка.
            — Аст! Эта девчонка! Кажется, фараон мог бы найти для меня надёжную, старательную рабыню...
        Взгляд Тота упал на полку с игрушками в углу комнаты, откуда ему улыбался крокодил на верёвке: потянешь за верёвку, и он откроет пасть, отпустишь — захлопнет. Мальчик улыбнулся ему в ответ.
            — ...Я скажу заклинание перед тем, как ты ляжешь спать. Невозможно быть чересчур осторожным, так мне только сегодня сказал волшебник Сата. Я купила у него для тебя подарок ко дню рождения, скоро ты его получишь. Ты не глядел в огонь сегодня утром?
            — Нет, матушка.
            — Ах какое счастье! Сегодня — седьмой день Тиби[76 - Тиби — первый месяц сезона Всходов, в то время приходился на 25 ноября — 25 декабря.]. Если бы ты оказался рядом с огнём, то почувствовал бы злое влияние и стал бы болезненным на всю жизнь[77 - ...оказался рядом с огнём... — Дошедший до нашего времени календарь счастливых и несчастливых дней был составлен позднее описываемых событий — в годы царствования Рамсеса II (1314 —1200 гг. до н.э.).].
        Слабый жалобный голос Исет зудел в ушах. Как всегда, она говорила о волшебниках, талисманах и микстурах, стоя на коленях рядом с Тотом, развязывая влажные и тугие узлы полотняной повязки, которая была его единственной одеждой. Он улавливал не больше половины её речей, не понимая таинственных вопросов, занимавших её ум. Он знал, что мать не ожидает от него ничего, кроме случайного «да» или «нет». Наконец упрямые узлы поддались, и она отбросила шенти в сторону.
            — А теперь беги в ванную, и пусть Ахби отмоет твои ноги. Ах, как же я устала, я должна немного отдохнуть.
        Тот голышом помчался к ванной, на бегу громко призывая Ахби. Крупная чёрная женщина со сросшимися на переносице бровями и большими руками цвета гвоздичного дерева появилась, как всегда, внезапно и тихо. Не говоря ни слова, она взяла кувшин с водой и вымыла его ноги, в то время как мальчик заново изучал расплывчатое бледное пятно на стене, точь-в-точь напоминавшее шакала с огромными ушами и высоко поднятым хвостом. Он не рассказывал об этом Ахби. Было бесполезно говорить ей что-либо, она никогда не отвечала.
        Когда рабыня вытерла ему ноги, мальчик вышел в коридор — на этот раз гораздо медленнее, представляя себе, что волнистые линии, нарисованные на гладко утрамбованном глиняном полу, это действительно вода, а он лягушка, которая без промаха должна перескакивать с одного нарисованного листа лотоса на другой. Последний великолепный скачок он завершил, приземлившись на четыре точки уже в комнате, где его ждала мать. Она вздохнула и оторвала голову от спинки стула.
            — Хорошо прошёл твой день рождения?
            — Да, матушка. Яхмос... — Тот заколебался, а затем выпалил: — Яхмос вырезал мне лодочку!
            — Да ну! И что это за лодочка?
        Мальчик открыл было рот, чтобы высказать всё своё восхищение, но что-то удержало его.
            — О, просто лодочка, — сказал он. На самом деле ему не хотелось рассказывать матери о своей чудесной лодке.
        Даже не заметив, что сын уклонился от ответа, она встала и подошла к сундуку с одеждой.
            — Думаю, теперь ты не дашь мне покоя, пока я не отдам тебе свой подарок.
            — И что это, матушка? — поспешно спросил Тот и следом за ней подошёл к сундуку, ощущая вину от того, что забыл спросить о её подарке.
            — Что-то куда более полезное, чем дурацкая игрушка, — строго сказала она.
        Тот неловко улыбнулся, довольный тем, что не рассказал ей о лодочке.
            — Можно мне его посмотреть?
            — Да, можно. В моём подарке зелёный — для силы, а Глаз — для здоровья. — Она развернула полотно, достала длинный льняной шнурок, которым был обмотан изящно вырезанный из зелёного нефрита Глаз Гора[78 - Глаз Гора — Гор пожертвовал своим глазом, чтобы оживить Осириса (см. прим. 16.). Изображение глаза Гора должно было устрашить злых духов.], и привязала амулет к его запястью так, чтобы Глаз оказался там, где слабо просвечивали вены. — Ну вот. Разве ты не чувствуешь, как в тебя вливается сипа?
            — Да, матушка, — покорно сказал Тот, постаравшись вложить в голос побольше энтузиазма. — Спасибо, матушка. Я... мне это очень нравится.
            — Ты, несомненно, предпочёл бы какую-нибудь дурацкую игрушку, — пожала плечами Исет и легонько подтолкнула сына к кровати.
        Тот забрался в постель, взглянул на тростниковое болото, нарисованное на стене, и поспешно отвёл взгляд, потому что сейчас было не время для игры. Мать ставила на кровать небольшой, удобно изогнутый подголовник, а мальчик рассматривал её склонённое лицо. Углы её губ изгибались вниз, а не вверх, как у госпожи Шесу, а глаза глубоко сидели в тёмных впадинах. Он вдруг пожелал, чтобы ему захотелось рассказать ей о своей прекрасной лодке.
        Она сняла амулет с запястья сына, завязала на шнурке один узел и, закрыв глаза, окружённые тёмными тенями, быстро забормотала:
            — Ты есть восходящий, бог Шу[79 - Шу — бог воздуха, разделяющий небо и землю. Изображался человеком, стоящим на одном колене с поднятыми руками, которыми он удерживает небо над землёй.], ты есть восходящий, бог Ра! Если ты узришь женщину-хефт, восставшую против Тота, рождённого Исет, не позволяй ей взять дитя в свои руки. Я не отдам тебя, дитя моё, я не отдам тебя вору из ада, но я дам тебе Глаз, который укроет тебя своими чарами...
        Заклинание закончилось, Исет снова туго привязала амулет и отвернулась.
            — Позови Ахби, когда проснёшься, но постарайся не беспокоить меня.
        Дверь за ней закрылась. Почти сразу чувство неловкости покинуло Тота, как будто мать забрала его из комнаты вместе с собой. Он с наслаждением раскинулся на мягкой перине своего ложа, затем, немного волнуясь в ожидании, повернул голову и позволил своему взгляду свободно бродить по нарисованному на стене папирусу, словно он сам был среди зарослей. Он давно уже обнаружил, что если немного прищурить глаза и выкинуть из головы мысли об остальной части комнаты, то можно вообразить себя блуждающим среди высоких колышущихся стеблей папируса, заходящим в гости то к одной, то к другой нарисованной птице, которые сидели в гнёздах или порхали среди зарослей, — трепещущей куропатке, жирной важной утке, изящному удоду. Куропатка была его любимицей. В её небольшом плетёном домике было три крохотных птенчика. Он вежливо приветствовал пятнистого жука, который карабкался по тростинке рядом, стучался в дверь куропатки, и его приглашали войти и поиграть с птенчиками. Он рассказывал им сказку, которую слышал от госпожи Шесу, о далёкой Стране Богов, где росли мирровые деревья, и не заметил, как уснул.

        ГЛАВА 2

        Свежий утренний ветер нежно веял над лачугами, мастерскими и виллами западных Фив. В спальне на женской половине царского дворца Царская Дочь, Божественная Правительница, Великая Царская Супруга и Владычица Двух Земель Хемит-Амон-Хатшепсут беспокойно заворочалась на великолепном золотом ложе, ищущим движением протянула руку, затем вдруг резко отбросила покрывало и вцепилась пальцами в своё обнажённое бедро. Её глаза всё ещё оставались закрытыми, движения пальцев вскоре превратились в мягкое поглаживание, на сонном лице была удовлетворённая улыбка. Некоторое время рука неподвижно лежала на розовом пятнышке разыгравшейся плоти, затем легко скользнула вверх по шелковистому, чуть впалому животу, по крепким высоким грудям и раскрасневшейся от сна щеке. Высвободив вторую руку из спутанных волос, она закинула обе руки за голову, зевнула во весь рот и, изогнувшись всем телом, как кошка, чувственно потянулась. Затем наконец открыла глаза и прищурилась, ожидая нового дня.
        Голубые лотосы свешивались из чаши на столике около её постели. За ними привычные нарисованные гуси простирали крылья на бледно-серой стене; на туалетном столике под ними в беспорядке стояли и валялись серебряные флаконы и горшочки с помадой, сверкавшие как звёзды в утреннем свете. Взгляд Хатшепсут сонно скользнул по сундукам с одеждой. На одном из стульев облачком дыма лежало платье из тонкого как паутина белейшего полотна; алые сандалии, брошенные одна на другую, валялись на полированном полу. Затем её глаза вновь поднялись к полосе утреннего неба, прорезанной лишь изящными колоннами, которыми завершалась сплошная стена комнаты. В безграничном синем пространстве медленно кружил ястреб.
        По телу царицы пробежала лёгкая дрожь восхищения. Обхватив руками колени, она прижала их к груди. Если бы только сегодня случилось что-нибудь захватывающее, что-нибудь совершенно новое!..
        Некоторое время она лежала неподвижно, обхватив колени и пытаясь сохранить свежесть восприятия. Затем неохотно разжала стиснутые пальцы и со вздохом вытянула ноги поверх покрывала.
        Что-нибудь могло случиться... да, могло, но ничего никогда не случалось. С Великой Царской Женой и Царицей Египта ничего не должно было случаться. Что-то когда-то случалось, но это было давно, до смерти Аменмоса и до того, как Нении стал для неё не просто застенчивым худеньким мальчишкой, которого вечно отсылали прочь, чтобы он отдохнул или выпил козьего молока...
        Козье молоко, без сомнения, должно прибавить тяжести хрупким костям Нефер. Нужно чем-нибудь подкормить ребёнка! Она такая худая. Конечно, она быстро растёт...
        Вдруг в проем второго света влетела пчела и принялась жужжать около цветов лотоса. Как неуклюже она крутится, подумала Хатшепсут. Вот бы Тоту посмотреть на неё.
        Она поправила подголовник из слоновой кости и улыбнулась, вспомнив, как мальчик вчера восхищался маленькой галерой. Она живо представила его подвижное энергичное лицо, детский локон, с которого всегда капала вода после очередного падения в пруд, полоска шенти, сбившейся или перекошенной на крепком подвижном тельце. Странно, он выглядел именно таким, каким должен был быть её собственный сын. Он так был похож на деда. Конечно, он не был её сыном, у неё не было сыновей... Эта мысль стёрла улыбку с лица Хатшепсут. «Во всём виноват Ненни, — с горечью подумала она. — Ненни виноват в том, что у меня родился не сын, а хилая маленькая девчонка. У меня, такой сильной и полной жизни. Я в жизни не болела! Это Ненни виноват в том, что дочь уродилась болезненная, я здесь ни при чём. Только Ненни. Ненни!»
        Внезапно она выдернула из-под шеи подголовник и запустила его в дальний угол комнаты. Ну на что ей тратить свою силу! О, если бы Аменмос был жив, всё было бы по-другому! Он умел веселиться, любил развлекаться. При нём всегда были вечеринки и речные прогулки. А теперь... Торжественные, напыщенные беседы с главным поваром, с надсмотрщиком за винами, начальником садовников — со всеми, кому Аахмес уже дала распоряжения. Долгие часы приходится высиживать рядом с Ненни в Палате приёмов, не говоря ни слова. Еженедельный приём придворных дам с их старомодными манерами, их чопорной болтовнёй ни о чём и удушливым запахом их гелиотроповых духов.
        «О, борода великого Птаха! Если бы я была фараоном, то вышвырнула бы их всех из дворца! — подумала Хатшепсут. — Если бы я была фараоном, то заставила бы события случаться, я устроила бы большой праздник, может быть, построила бы огромный памятник себе, чтобы все пялили глаза и удивлялись, проплывая вверх и вниз по Нилу... Да, но прежде всего мне нужно было бы вызвать художников, чтобы расписать заново Колонный зал, потому что эти надоевшие тростники украшают стены с того самого дня, когда Атум встал на Первобытный Холм и изблевал всех богов изо рта! Ничего никогда, никогда не меняется...»
        Вода в реке поднималась и спадала, поля скрывались под паводком, а потом порождали зерно и в должное время превращались в растрескавшуюся корку высохшей земли, но она не могла поверить, что время движется. Её всегда окружали одни и те же лица, одни и те же голоса, даже напыщенные приветствия повторялись неизменно... Всё это было лишь условностями — приветствия, фразы, пронесённые неизменными через тысячелетия, вечные почести царице, но эти слова никогда не относились лично к ней. Хатшепсут сама употребляла их всю жизнь, зная, насколько они лицемерны: «Да будет Великая Царская Жена плодовита. Пусть у Вашего Сиятельства будет много сыновей. Да будете вы Матерью Царя...» Тайные хлысты, бьющие по самому больному месту. Это продолжается уже пять лет!
        Пять лет. Они простирались за ней подобно пустыне, и лишь несколько событий различной значимости виднелись в этом пространстве подобно одиноким холмам. Замужество и коронация были первым холмом. Смерть Мутнофрет — вторым. Затем наступил памятный день, когда она, не находя себе места от скуки, сбежала, чтобы, как обычно, покататься на колеснице. Этот день закончился выкидышем. Взаимные обвинения, раскаяние; проказы закончились навсегда. Позднее, после бесконечных месяцев осторожности, родилась маленькая Нефер и жизнь потекла совсем монотонно. И это всё, что случилось с того дня, когда она стала египетской царицей.
        Царица? Глаза Хатшепсут следили за неровным полётом пчелы, пока та не нашла проем верхнего света и не растворилась в синеве. Она слышала, что у пчёл есть царицы, которые живут в ульях, как в тюрьме, чтобы рожать малышей. А разве её участь была иной? Владычица Двух Земель... она даже не управляла собственным домом. Аахмес заказывала еду, давала указания садовникам и заправляла всеми делами. Когда Ненни выезжал, носилки Аахмес следовали в процессии вторыми. Когда он проводил приём, Аахмес стояла рядом с ним на Балконе Царских Появлений и бросала золото тем, кого он хотел наградить. И на Еженедельных приёмах были только гости Аахмес, опускающие головы, как положено, и бросавшие острые взгляды на талию Божественной Правительницы...
        О, Амон! Сегодня был день приёма. Хатшепсут села в кровати и схватилась за голову. Да будет Великая Царская Супруга плодовита. Да будете вы Матерью Царя... А как сегодня чувствует себя маленькая царевна, наш дорогой ребёнок, так похожая на отца...
        Может быть, с ней что-то не так, подумала она, или эти люди действительно непроходимо скучны? Возможно, такими были только высокородные, изящные и знатные. Низкорождённые не скучали. Стоит, например, вспомнить конюхов и кухарок, всё время шутящих во время работы, и лодочников на Ниле, поющих и перебрасывающихся насмешками и остротами. Ну, скажем, тот архитектор по имени Сенмут...
        Перекатившись на живот, Великая Царская Жена выдернула лотос из чаши, стоявшей рядом с кроватью, и рассеянно помахала им перед носом. Опираясь на локоть, она взглянула на себя в медное зеркало, висевшее над туалетным столиком. Золотистое изящное тело, резко выделяющееся на белейшем покрывале, чернильно-чёрные волосы и ярко-синее пятно лотоса. Она бездумно передвинула руку, прикрывавшую её левую грудь, чуть-чуть подвинула одну ногу... Какое-то время Хатшепсут с неподдельным интересом рассматривала своё отражение, вяло поднимая кисть руки и расслабленно роняя её, рисуя пальцем узоры на изгибах боков и бёдер. Но вскоре её взгляд переместился, задумчиво уставившись в никуда. Затем она, крепко зажмурившись, перевернулась на спину, широко раскинула вытянутые руки и обняла пустоту. После этого женщина на несколько секунд замерла в напряжённой позе, а затем вздохнула и расслабилась.
        «Почему я должна вставать? — подумала она. — На самом деле это абсолютно никому не нужно. Я могу бездельничать здесь с тем же успехом, что и в любом другом месте. Здесь даже будет не так скучно».
        И всё же... Она приподнялась на локте, ударила в гонг, висевший рядом с дожем, затем опять легла на спину, засунула руки под голову и принялась болтать ступней из стороны в сторону.
        «Надо попробовать давать малышке Нефер козье молоко», — подумала она.
        Раздался лёгкий стук в дверь.
        — Входи, входи, — резко бросила царица. — Ты не должна стучать, когда я тебя призываю. Поставь поднос... — Она вдруг умолкла. В комнату вошёл Ненни. Он закрыл за собой дверь и стоял, глядя на жену.
            — Ты поздно встаёшь, — сказал он. В хорошо знакомом голосе слышалась скованность.
            — А разве есть для чего вставать? — возразила она, нарочно принимаясь вновь болтать ногой.
        Ненни ничего не ответил, но его лицо стало ещё больше похожим на маску, и лишь взгляд перемещался от её болтавшейся босой ступни вдоль всего тела. Подчинившись порыву, она закинула руки за голову и потянулась медленным чувственным движением.
        Он отвёл глаза, прошёл через комнату и мимоходом бросил царице лежавшее на стуле платье.
            — Ты уже вызвала рабыню?
            — Да, вызвала, — пропела Хатшепсут. «Почему он не подойдёт и не овладеет мной, раз так меня хочет? — презрительно подумала она. — Нет, он всегда ждёт моего позволения, никогда не требует моей благосклонности, но просит о ней, как бы плохо я себя ни вела. Клянусь богами, он должен брать меня силой, раз называет себя мужчиной!»
        Она снова вспомнила грубые сильные руки простолюдина по имени Сенмут и резко села, держа платье в руках.
            — Рабыня сейчас придёт. Когда ты мгновение назад вошёл, постучавшись, я подумала, что это она. Я уверена, что сегодня будет спелый виноград. Ты не хочешь освежить рот вместе со мной?
            — Нет, я ничего не хочу, — пробормотал он.
        Она поднялась, завернулась в кусок чистого полотна и бросила на мужа нетерпеливый взгляд.
            — Ну садись, садись. — Когда Ненни опустился на стул, она повернулась к туалетному столику и начала расчёсывать свои густые волосы. — Что привело тебя сюда в этот час? Разве Нехси опоздал на утреннее совещание?
            — Он пришёл рано. Я уже видел его. — Нечто в его тоне заставило Хатшепсут попристальней вглядеться в его зеркальное отражение. — Что-нибудь не так?
            — Какие-то беспорядки в храме. Я не знаю что это. Вероятно, ничего серьёзного.
            — Ты должен был поговорить с этим жрецом вчера. Или с одним из тех, кто приходил раньше.
            — Они приходили лишь с просьбой об аудиенции для Акхема, Верховного жреца. Так мне сказал Нехси. Зачем мне нужно было видеть этих людей? Я очень мало знаю о храмовых делах — лишь то, что касается моих собственных обязанностей. Я рассчитываю, что Акхем управляется с делами жрецов. Но всё же мне говорили, что какие-то жрицы вызывают переполох своими видениями и прорицаниями, призывают к разладу, беспорядкам, открытому сопротивлению и неподчинению высшим...
            — Милосердный Осирис! В храме Амона? — Хатшепсут бросила гребень и повернулась к нему лицом. — Но ведь это серьёзно, Ненни!
            — Возможно, возможно! — Он нетерпеливо взмахнул тощими руками. — Если так, то это дело Верховного жреца и раба Амона. У меня достаточно забот, которые занимают всё время и силы. На моих плечах управление всем Египтом.
        «Скорее на плечах Нехси! — подумала Хатшепсут. — На плечах старого Футайи и других министров, которые требуют указаний и не получают их, ожидают решения, пока могут, и оказываются вынужденными принимать их сами. Спасибо Амону, у них широкие плечи, и господин мой отец хорошо их обучил! О боги, если бы я родилась царевичем...»
        Она поднялась из-за туалетного столика, подошла к стулу Ненни и со всё возрастающей досадой поглядела на его тонкую сутулую шею, напряжённое лицо, обрамленное полосатым немесом[80 - Немес — специальный царский головной платок, белый с красными полосами.], и гордую кобру Египта, свисавшую перед его запавшими ускользающими глазами.
            — Ненни, ты не можешь отказать во встрече Верховному жрецу Амона!
            — Я увижусь с ним. Нехси предлагает, чтобы я дал ему аудиенцию в храме сегодня утром. Это — День жертвоприношения, я буду там в любом случае. Не могу представить себе, что хорошего может получиться, но Нехси настаивает.
            — О, ради сладкого имени Мут! Нехси предлагает, Нехси настаивает. Ты — фараон! Почему ты не можешь выпрямиться, дать указания, стать подобным богу и царю? Ты должен только приказать, и весь Египет подчинится. Ты не можешь всегда сидеть, избегая то одного дела, а то другого, ты должен действовать!
            — А если моё действие окажется неверным?
            — Ты снова беспокоишься об этом?
            — Да, снова. Как обычно. Всегда! — Он поднялся и стоя посмотрел на неё с такой горечью, что она умолкла. — Ты не знаешь этого беспокойства, моя милая Шесу, — сухо сказал он. — Ты не спрашиваешь себя: «Верно это или неверно?», но лишь: «Каким я желаю это видеть?» Так лучше. Значительно лучше, поверь мне. Ты счастливая.
            — Так уж и лучше! — возразила Хатшепсут. Она чувствовала, что не ответила по существу, но не могла придумать ничего другого. «Что он имеет в виду?» — возмущённо думала она. Действительно, царица спрашивала себя только о том, какими бы она хотела видеть вещи и события. Если они были такими, то, значит, были верными. Разве она не дочь Солнца? Она никогда не знала, как обходиться с Ненни, когда он был в таком настроении. Он становился загадкой для неё. — Я не вижу нужды в этих вопросах, — холодно сказала она. — Если у жрецов разброд, то они должны быть наказаны — или их должен объединить новый Верховный жрец.
            — Верно. Но кто им станет?
            — Это должен сказать ты.
            — А я хотел бы, чтобы было не так! Кто я такой, чтобы судить людей, чтобы решать их судьбу?
            — Ты — фараон, ты — бог!
        Ненни начал было отвечать, но затем на его лицо легла тень невыносимой усталости. Замолчав на полуслове, он отвернулся.
        К облегчению Хатшепсут, в этот момент в комнату вошла рабыня с подносом, на котором были фрукты и сыр. При виде фараона она резко остановилась и посмотрела на него с любопытством.
            — Пусть будет радостна Великая Царская Супруга, — негромко проговорила она, устанавливая поднос на низком столике и бросая взволнованные взгляды на Ненни.
            — Скажи Иене, пусть она приготовит мне ванну, — пробормотала Хатшепсут.
            — Немедленно, Сиятельная. Пусть у Божественной Правительницы будет много сыновей.
        Девушка вышла, провожаемая свирепым взглядом Божественной Правительницы. Упав на стул, Хатшепсут выбрала на подносе фигу, раздражённо глядя в спину мужа. Как всегда, всё пошло не так. Они снова поссорились. Ей хотелось заговорить о переделке Колонного зала или даже об отмене Еженедельного приёма, но эти разговоры были не ко времени. И всё же надо было сегодня как-то скрыться от высокородных дам.
            — Ненни, — вдруг сказала она. — Позволь мне пойти с тобой в храм сегодня утром.
            — Конечно, если хочешь. — Он помолчал, а затем повернулся к ней со слабой иронической улыбкой. — Возможно ли, что ты захотела побыть в моём обществе?
        Она взглянула на мужа, и небрежный ответ замер на её губах. «Ах боги, как он одинок», — подумала она. И после паузы сказала:
            — Я хотела бы этого чаще, Ненни, если бы ты был не такой угрюмый! Приходи, посиди со мной, и давай говорить о чём-нибудь, кроме храма! Разве мы не можем разок повеселиться? Мы не должны кидаться друг на друга, как кошка с собакой, из-за каждого разногласия...
            — Пока не станем мужем и женой.
            — Ну какая разница? Разве мы не можем жить по-дружески, как сестра и брат, если не как жена и муж? Ведь в браке есть ещё что-то, кроме... — Она умолкла, зная, что не должна говорить этого.
            — Кроме супружеского ложа? — закончил он с принуждённой лёгкостью. — Ты так легко могла бы забыть о нём, не так ли, моя Шесу? Это становится важно только для отвергнутого.
            — Ненни, — глухо произнесла она. — Я не отвергаю тебя.
            — Нет, не словами. — Он посмотрел в сторону и быстро проговорил: — Я ни в чём не обвиняю тебя, милая. Ты такая, какая есть, и не можешь стать другой, и никто не может. Ты исполняешь свой долг и достойна всяческих похвал. Давай поговорим о чём-нибудь повеселее, если хочешь.
        Она поспешно пыталась сообразить, как сменить разговор, ей хотелось этого так же, как и мужу, но вдруг поняла тщетность собственных усилий.
            — Ненни, — мягко сказала она, — ты даже наслаждение превращаешь в труд! Если говорить честно, попытка поговорить о чём-нибудь весёлом будет означать, что мы захлопнули дверь перед весельем. Ну, осмотрись, подумай о чём-нибудь другом. Разве мы не можем устроить праздник, ну, скажем, отправиться на речную прогулку! Нет, без сомнения, ты не можешь оставить всё как есть. Но ты и не хочешь перемен! Ты предпочитаешь сидеть и скорбеть!
            — Нет, я не предпочитаю, это — просто... Я не одарён таким здоровьем, моя Шесу.
            — Я знаю.
        Она вздохнула, склонив голову на подушку. Несколько мгновений они в молчании смотрели друг на друга. «Если бы только, если бы только...» — думала она, но не знала наверняка, чего же ожидает и почему ей кажется, что это ожидаемое никогда не сбудется.
            — Ты очень красивая, — прошептал Ненни. Её настроение моментально сменилось. Она села прямо и поспешно прикрылась платьем.
            — Ерунда. Я, наверно, похожа на жену Сета! У меня даже волосы не убраны.
            — Ты была бы красавицей, даже если бы они у тебя завивались, как у крестьянки.
        Она знала, чего стоила Ненни эта фраза. Ему пришлось отбросить вечную броню своей иронии, сделать себя уязвимым. Но он всё ещё не научился этому. Стоило сказать ему лишь несколько спокойных слов, и он сразу же протянул руку за игрушкой... Деловитым повседневным движением, не глядя на него, она выбрала вторую фигу. Сандалии фараона прошлёпали по полированному полу, и она почувствовала, что Ненни стоит совсем рядом. Вдруг он стал чужим, отталкивающим, воспоминание о его прикосновениях и тяжёлом дыхании по ночам наполнили её отвращением. «Колонный зал, — цинично подумала она. — Слегка подольститься, приласкать разок-другой... Нет уж, пусть эти тростники останутся там навсегда! Они того не стоят».
            — Ненни, сядь, умоляю, — быстро проговорила она — Раздели со мной зга фрукты.
            — Нет, я уже должен идти. — Фараон поколебался и добавил с деланной непринуждённостью, хотя видно было, как он выдавливает из себя слова: — Тем не менее я охотно поужинаю с тобой сегодня вечером, если хочешь...
        О боги, и после ужина он, застенчивый, с блеском желания в глазах, молча будет ожидать от неё знака, что она тоже хочет его. А она не будет его хотеть, никогда не хотела и не захочет, и он будет это осознавать, будет униженно пытаться возбудить в ней желание, потерпит неудачу, но это не разгневает его, а лишь глубже укоренит глубокое и безнадёжное желание. Борода Птаха! Свадебный обряд вручил ему её тело, так почему он не использует его, как любой другой, чтобы получать удовлетворение? Нет, ему нужно больше, он должен надеяться, он должен ждать... Тогда пусть ждёт дальше! — сердито подумала она. Но, конечно, это была глупость. Она должна иметь сыновей для Египта.
            — Как хочешь, — буркнула она.
        Ответом ей было молчание. Затем Ненни резко отвернулся.
            — Нет, подождём, пока ты сама этого не захочешь. — Сандалии простучали по комнате, и напряжённый голос сказал: — Мы уедем в храм через два часа, прошу присоединиться ко мне во дворе. — Дверь за ним закрылась.
        Хатшепсут сидела неподвижно, всё ещё держа в руках половинки разломленной фиги. Неожиданно царица швырнула их на поднос. Теперь уже она совершила промах, разве не так? Теперь она должна чувствовать себя чудовищем...
        Её гнев прекратился так же быстро, как и возник. «Боги, — подумала она, — бедный Ненни, бедный Ненни, он не может справиться с этим, а теперь я снова нанесла ему рану. Но я тоже не могу с этим справиться».
        Она вновь откинулась на подушки и, безразлично протянув руку, взяла фигу и вонзила в неё зубы.
        Раздался торопливый стук, и дверь снова открылась. Старая Иена, ставшая ещё более седой и толстой, чем прежде, как и подобало носительнице звания няньки Божественной Правительницы и Великой Царской Супруги, суетливо вбежала в комнату.
            — Да возрадуется Ка Сиятельнейшей, — провозгласила она, глядя на свою царственную госпожу довольным любопытным взглядом. — Представьте моё смущение — я, как обычно, иду по коридору и лицом к лицу встречаю самого фараона, выходящего от моей госпожи.
            — Он лишь сказал мне несколько слов, — резким голосом сообщила ей Хатшепсут.
            — О... — упавшим голосом сказала Иена.
            — Мы говорили о храме.
            — Я уверена, что знать, о чём моя госпожа говорит с Его Величеством, совершенно не моё дело. — С выражением огромного достоинства старая нянька повернулась и принялась доставать одежду из сундука.
            — Да, это не твоё дело, моя любимая старушка, но всё же это касается тебя больше, чем главного дворецкого или старшего садовника, трёх дюжин престарелых высокородных дам или пяти дюжин рабов и прислужников в этом дворце! Они все собрались бы в этом коридоре, если бы посмели, чтобы записывать каждый раз, когда фараон посещает меня! Боги Египта! Как бы я хотела, чтобы они прекратили пялиться на мою сердцевину!
            — Ну-ну, моя госпожа, это же естественно. Помимо всего прочего Ваше Сиятельство — чрезвычайно важная особа, от чьей... сердцевины, как Ваше Сиятельство изволили выразиться, зависит будущее царского рода... Но я всё понимаю, моя Шесу.
        Преданная маленькая толстуха стояла, держа в охапке гору накрахмаленного полотна, волосы её, как обычно, были растрёпаны, а лицо сморщилось в доброй улыбке. Хатшепсут отбросила плод, который держала в руке, соскочила с места и схватила её в объятия.
            — Ты всегда всё понимаешь, не так ли, Старая Никто, Старая Ну-Ну-Моя-Госпожа!
            — Да сохранит нас благословенная Исида, смотрите, что вы делаете — вы помнёте эти чудесные складки! — Высвободившись из объятий своей экспансивной госпожи, Иена оглядела одежды и бросила их на кровать. — Ну да, всё это нужно заново гладить, но это буду делать уже не я. Спасибо моей госпоже, которая всегда посылает одну-двух рабынь, чтобы помочь старой Иене справиться с её работой... а уж если я увижу, как одна из этих бездельниц рассматривает сердцевину моей госпожи!.. Ах, чувствуете, как прохладное дыхание северного ветра обвевает нас, просто блаженство, не так ли? Пойдёмте в ванную, нынче утренний приём, нужно наилучшим образом вымыть вас...

        «По крайней мере, — рассуждала Хатшепсут, когда Иена через полчаса позволила ей сойти с массажного стола, — я сегодня проведу совсем немного времени в компании придворных дам. Скоро мы уезжаем в храм».
        Царица знала, что возбуждение было беспричинным; ей предстояла хорошо знакомая поездка в носилках и царской барке, торжественные приветствия жрецов, необходимость долго стоять в набожной позе за спиной Ненни, пока будет гореть ладан... Всё же по сравнению с её обычными утренними занятиями казалось, что ей предстояло головокружительное приключение.
        Хатшепсут сдержала вздох, вернулась в спальню и велела рабыне убрать её волосы.

        ГЛАВА 3

        Следуя за Ненни в неторопливой процессии, выходившей из пропитанной запахом ладана Святыни Святынь, Хатшепсут с раздражением размышляла о том, почему же она решила этим утром отправиться в храм вместо того, чтобы вытерпеть один-единственный томительный час Еженедельного приёма. Предстояла ещё аудиенция Верховному жрецу, и один лишь Амон знал, как долго Ненни придётся там проторчать в волнении и спорах...
        В дверях она обернулась и окинула взглядом огромную золотую статую в освещённой факелом нише, перед которой жрец медленно поднимал алую завесу. Величественный и вызывающий благоговение, прекраснее любого смертного — Амон, её отец.
        «Действительно мой отец, — подумала она со странным внутренним содроганием. — Он вошёл к госпоже моей матери в облике фараона и возлёг с ней на всю долгую ночь — о боги, если бы он так же пришёл ко мне!»
        Она пересекла выложенную яшмой мостовую, миновала деревянную дверь, оказалась в передней, которая была чуть побольше и чуть посветлее, чем Святыня Святынь, где было темно как в гробу, оттуда попала в другую комнату с шестью высокими колоннами, ещё больше и ещё светлее. За ней раскрылся просторный пышный зал, в котором лес кедровых колонн, столь же толстых, как стволы деревьев с холмов Ливана, откуда они прибыли, в полумраке вздымался ввысь, пересекая стрелы солнечных лучей, высоко, под самым потолком, врывавшихся в ряд окон.
        Хатшепсут любила этот зал, давным-давно построенный её отцом Тутмосом к вящей славе Египта и бога Амона. Здесь она чувствовала свою близость к отцу. Всё окружающее было делом его рук, ставшим видимым и осязаемым благодаря искусству Инени, его архитектора. Он был великим царём — это лишь одно из множества строений, которые фараон повелел воздвигнуть на Черной Земле своего царства, чтобы запечатлеть своё долгое и деятельное правление. А за те пять лет, которые минули с тех пор, как сын Мутнофрет возложил на себя корону, ни один камень не лёг поверх другого, не был воздвигнут ни один памятник, их и не собирались строить.
        Верховный жрец Акхем, маленький толстый человечек с холодными глазами, сопровождаемый рабом Амона и надсмотрщиком за полями и работами, вышел, чтобы встретить царскую чету в дверях и препроводить в свои покои. Раз и навсегда заведённым порядком механически свершился торжественный тягучий ритуал, состоявший из поклонов, простирания рук, восхваления фараона и пожелания множества сыновей Великой Царской Жене.
        Медленный и торжественный танец, подумала Хатшепсут. За тысячелетие в нём не изменился ни один жест...
        Без интереса она смотрела на Нахта, надсмотрщика за работами — костлявого угрюмого типа, который переводил подозрительный взгляд с Акхема на Сехведа, раба Амона, которого она хорошо помнила по регулярным ежемесячным визитам во дворец. Это был дрожащий любезный старичок, очень достойный и сонный, который, по её мнению, уже на несколько лет пережил свою способность приносить какую-нибудь пользу.
            — Я умоляю Ваши Величества без неудовольствия принять моё недостойное гостеприимство, — провозглашал Акхем, одновременно подзывая рабов и носителей опахал. — Если Ваши Величества соизволят сесть... Боюсь, что могу предложить вам только мёд и воду. Ваши Величества, конечно, понимают, что мы, жрецы, ведём скромную и ограниченную жизнь и не наслаждаемся той роскошью, к которой привыкли Ваши Величества...
        Хатшепсут иронически взглянула на увесистое брюшко и лоснящуюся кожу маленького человечка, тончайшее полотно, в которое было облечено жирное тело, но воздержалась от комментариев.
        Ненни вежливо пригубил безвкусный напиток. Фараон был бледнее, чем обычно, шея напрягалась под тяжестью короны.
            — Вы можете рассказать Моему Величеству о ваших обидах, — произнёс он.
            — Я благодарю вас, Великий Гор. Я не знаю, с чего начать. Это очень деликатное дело.
            — Это касается заявлений некой жрицы?
            — В значительной степени, Ваше Великолепие.
            — В них заключено всё, — с неожиданной страстью включился в разговор Нахт. Хатшепсут заметила, что он смотрел на Акхема, как кошка могла бы смотреть на очень большую и опасную крысу.
        Верховный жрец не обратил внимания на реплику.
            — В храме есть жрица в ранге божественной служанки, некая Нофрет-Гор. В прошлом она проявила незаурядные способности в провидении и предсказании, но теперь, боюсь, совершенно обезумела.
            — Возможно. А может быть, и нет, — огрызнулся Нахт.
        Акхем стрельнул в него ледяным взглядом:
            — Если надсмотрщик будет любезен не прерывать меня...
        Ненни прокашлялся:
            — Какое же пророчество так беспокоит вас?
            — Она говорит... Конечно, Ваше Величество понимает, что это не может называться пророчеством, пусть Сильный Бык простит... недостойного, если тот поправит его божественные слова. Это ложь, это просто бред расстроенного сознания... — Акхем несколько минут распространялся в том же духе, его ровный убедительный голос не менялся, но верхняя губа предательски вспотела, и он вытирал её тонким как паутинка шатком.
            — Но что же говорит эта женщина? — наконец прервал его Ненни.
        Неожиданно старый раб Амона заговорил невинным голосом весёлого ребёнка:
            — Она говорит, что Верховный жрец недостоин своего служения.
            — Вот как! — пробормотал фараон. Хатшепсут рассматривала свои перстни. Когда шаток Верховного жреца вновь пришёл в действие, её вдруг наполнила радость. Конечно, фараону как бы между делом пояснили, что женщина безумна; на её гнусное высказывание, которое, как она утверждала, было словом Амона, сошедшего к ней в её провидении, не следовало обращать внимания, оно лишь подчёркивало её безумие. Акхем сожалел даже о том, что ему пришлось рассказать о ней фараону; но он был уверен, что фараон теперь согласится: нужно что-то сделать, чтобы немедленно устранить женщину из храма.
            — Неужели это действительно невозможно? — спросил Ненни. — Прогоните эту женщину. Обратитесь к колдуну, чтобы он изгнал хефт. Я уверен, что вам не потребуется помощь фараона.
            — Ваше Величество не полностью постигает ситуацию, — произнёс Нахт тоном, прямо указывавшим на то, что он решил сказать своё слово. Ядовито взглянув на Акхема, он встал прямо перед фараоном. — Нофрет-Гор — жена начальника кладовых, превосходного человека, необходимого предстоящим храма! Я уверен, что Верховный жрец согласится со мной. Если бы не начальник кладовых, учёт в сокровищницах давно бы оказался ввергнутым в хаос. Думаю, что я не преувеличиваю, не так ли, достойный Акхем?
        Он ехидно ухмыльнулся, Акхем в ответ слишком небрежно пожал плечами.
            — Да, он принёс много пользы. Но я думаю, что не следует обременять Доброго Бога этими мелочами.
            — Не всё это мелочи, — прервал Нахт. — Например, ошибки, которые он нашёл в записях сокровищницы...
            — Да, какой-то враг подделал записи, — объяснил Акхем. Теперь он говорил уже настолько беззаботно, что трудно было разобрать слова. — Получалось так, будто я... будто некоторые богатейшие пожертвования уходили в мою собственную казну, это...
            — Козни... врагов... несомненно, — подтвердил Нахт, наблюдая за Акхемом, — храм заполнен ими. Сможет ли Ваше Величество поверить, что некоторые жрецы — люди, которым Верховный жрец абсолютно доверял, фактически его любимцы — на деле забирали себе пожертвования от самых состоятельных прихожан? Причём они не только получали, но и требовали богатых личных даров для пожертвования богу.
        Акхем напряг голос и перекричал Нахта:
            — Конечно, когда начальник кладовых показал мне то, что обнаружил, этих людей изгнали из храма. Всё это закончилось, надсмотрщик, и хватит об этом.
        И всё же, думала Хатшепсут, он ещё выглядит слишком обеспокоенным исходом этой небольшой игры, в которой наверняка участвовал не без выгоды!
        Ей казалось, что этот начальник кладовых возникал в разговоре с интригующей периодичностью, будто некое небесное светило. Пока Верховный жрец говорил с Ненни о безумной прорицательнице, она негромко сказала Нахту:
            — Я правильно поняла ваши слова, будто эта Нофрет-Гор — жена начальника кладовых?
            — Да, Сиятельнейшая.
            — Вот как! Неудачное совпадение.
            — Да, неудачное, чудовищно неудачное! — В глазах надсмотрщика мелькнул испуг, более того — подобие паники. — В этом вся загвоздка. Если её изгонят, то, по законам храма, нужно изгнать и его.
            — А вы считаете его необходимым? — спросила она. Ненни услышал вопрос и повернулся, чтобы расслышать ответ.
            — Ваше Сиятельство, я не представляю себе, как бы я мог выполнить значительную часть обязанностей моего ведомства без него! Да ведь в этот момент я даже не знаю, где... — Нахт запнулся. — Я имею в виду, что он не только необходим, он незаменим. Знаток чисел, превосходный устроитель, да и может при необходимости взвалить ответственность на свои плечи: это самое главное, если вспомнить, как часто я должен отсутствовать по делам храма, путешествуя каждый месяц в Абидос и Мемфис...
        Его вновь заглушил голос Акхема:
            — Никакой мелкий чиновник не может быть незаменимым. Действительно, он сделал себя чрезвычайно полезным, боюсь, что наш надсмотрщик слишком сильно зависит от него. Однако безумие его жены сделало совершенно невозможным его дальнейшее пребывание в храме. Ваше Величество, её ядом пропитано всё жречество! Невозможно описать сумятицу, которую она создаёт этой ложью.
            — Дело Его Величества, — отчётливо произнёс Нахт, — решить, ложь это или нет.
        Ненни вздохнул, несколько мгновений смотрел на двоих разъярённых людей, а затем повернулся к старому рабу Амона, который, довольно мигая, наслаждался прохладой, создаваемой опахалами.
            — Как могло получиться, Сехвед, что ни в одном из ваших ежемесячных отчётов вы не сообщили ни о подделанных записях, ни даже о распространении этих ядовитых слов?
            — Что? Неужели не сообщил? — обернувшись, переспросил раб Амона.
            — Вы не знаете, что пишете в своих собственных отчётах?
            — Ваше Величество, скоро семьдесят лет, как я постигаю мудрость, — с укором в голосе возразил раб Амона. — Я не в состоянии быть таким же деятельным как в молодые годы. Конечно, я участвую лично в важнейших делах храма, но начальник кладовых, человек со множеством достоинств, помог мне освободиться от таких мелких обязанностей, как писание отчётов...
        Хатшепсут с каждой минутой становились понятнее достоинства начальника кладовых. Конечно же, этот негодяй держал в руке весь храм Амона и сейчас понемногу сжимал кулак. Возможно, он сам хотел стать Верховным жрецом.
        О, борода Птаха! Ну и пройдоха, думала она. И насколько толковый пройдоха!
        Больше того, он пытается остаться в стороне от всех этих проделок, поняла царица мгновением позже, и ему это удастся, если она не воспрепятствует этому. Вопросы Ненни вернулись к пророчице; он говорил о правосудии и несправедливости и с тревогой слушал Акхема и Нахта, которые с трудом скрывали обоюдную ненависть под покровом привычных манер. Два попавших в капкан рычащих шакала — и фараон, который снова и снова искренне взвешивал доказательства против пророчицы и был так поглощён изучением ядовитой приманки, что не видел, кто установил ловушку.
        «Милосердный Осирис, мы пробудем здесь до темноты! — думала Хатшепсут. — Пять минут разговора с этим драгоценным начальником кладовых, и я покончу с этим делом...»
        Почему бы и нет? Было бы забавно встретиться с ним, спокойно выложить ему все его планы и раз и навсегда внушить, что какой-то пройдоха-простолюдин не способен обвести вокруг пальца дочь Солнца. Да, ей во что бы то ни стало нужно увидеть этого человека прежде, чем его за грехи бросят собакам. Конечно, он может быть пройдохой, но, может быть, он не скучен.
        Царица поднялась, прикрывая рукой зевоту, и трое иерархов замерли, обратившись во внимание.
            — Господин мой муж, я устала сидеть. Молю вас, позвольте мне пойти прогуляться по храму и подождать вашего прибытия.
            — Как вам будет угодно, моя госпожа...
        Она вышла за дверь и торопливо пошла по коридору, прежде чем ей успели предложить сопровождение. Если память ей не изменяла, в храме имелась небольшая часовня, буквально рядом с уставленным колоннами Молитвенным залом. Увидев храмового служителя, размахивавшего метлой в одной из комнат жрецов, она подозвала его.
        — Быстро пришли ко мне начальника кладовых — вон в ту часовню.
        Улыбнувшись благоговейному испугу, появившемуся в глазах человека, который, бросив свою метлу, поспешно умчался по коридору, она нашла часовню, обнаружила, что первый из маленьких вестибюлей прекрасно подходит для её цели, и неторопливо прошла в его дальний конец, рассеянно поглаживая кончиками пальцев одну из пары высоких алебастровых ваз и обдумывая предстоящий разговор. Она была совершенно поглощена своими мыслями, когда в дверях послышались шаги и кто-то откашлялся.
            — Ваше Сиятельство посылали за мной? — спросил голос Сенмута из Гермонтиса.
        Хатшепсут остолбенела. Её пальцы замерли на краю вазы, волосы зашевелились на голове. Этого просто не могло быть. Несомненно, она ошибалась.
        Царица заставила руку небрежно скользнуть по краю вазы и выдавила:
            — Да. Войдите, прошу вас.
            — Как пожелает Божественная Правительница.
        Не было никакой ошибки. Невозможно забыть этот резкий глубокий голос, невозможно перепутать интонацию подавленного волнения. Это был тот самый человек. Мысли Хатшепсут вернулись к тому дню Хеб-Седа, когда носилки царевны прошли рядом с ним и она увидела в глазах Сенмута потрясённое узнавание.
        «О, Амон, он прекрасно знал, кто я такая! — подумала она. — Как я могу посмотреть ему в лицо? Он знает, что это была я. Знает, что целовал дочь Солнца!»
        Затем её волнение внезапно прошло, сменившись внутренним смехом, смешанным с необузданным восторгом. Где-то в глубине души она даже не удивлялась.
        Хатшепсут медленно повернулась к Сенмуту.

        ГЛАВА 4

        Ненни знал, что пришло время вставать с ложа и одеваться для вечерней трапезы. Последние лучи солнца, косо проникая через двери сада, мягко освещали один из ковриков. Скоро вся спальня, а не только альков, в котором он пребывал, должна была оказаться в тени.
        Однако он ещё помедлил, поудобней пристроился на эбеновом подголовнике и снова устремил взгляд на звёздную карту на потолке алькова Утром он вернулся из храма раздражённым и почти обезумевшим. Ненни заранее знал, что так и будет. Как, во имя неба, кто-то мог решить, были ли видения жрицы истинными или ложными, являлись они пророчеством или политиканством? Как решил бы это дело отец?
        Он постоянно задавал себе этот вопрос. Беда заключалась лишь в том, что ответа на него не было. Он не имел счастья пользоваться отцовским доверием, с иронией подумал Ненни. Их мысли двигались совершенно разными путями, как солнце и звёзды в высоте, так что даже строить догадки было невозможно. Вот Хатшепсут могла бы угадать, причём угадать правильно. Но она и пытаться не станет. Какое ей дело до того, что отец в таком-то случае поступил бы так, а в таком-то — этак? Для неё важнее был собственный выбор. Именно этим она больше всего походила на отца. Таким же был Аменмос... О, если бы фараоном был Аменмос! Но фараоном был не Аменмос.
        Правда или ложь, правда или ложь? Сразу пришло в голову лишь одно — эти необычные видения казались слишком точно адресованными для того, чтобы быть подлинными словами небес. Обычно пророчества содержали таинственные высказывания, полные неоднозначных и, казалось бы, бессмысленных слов, требовали изучения и сложного толкования в коллегиях учёных жрецов. На самом деле эти жрецы были не столь учёными, сколь важными и изобретательными во всём, что касалось толкования божественных глаголов. Вряд ли следовало воспринимать их всерьёз. Странно, что боги, чьи мысли точны и слова правдивы, выбирают настолько искажённую форму для своих посланий людям.
        Значит, подозрительным это сообщение было из-за чрезмерной ясности. «Верховный жрец недостоин своего служения». В этой фразе была резкая откровенность человеческих высказываний, а не возвышенная божественная косноязычность. Возможно, и видение также имело человеческую природу. Даже в таком случае это необязательно значило, что жрица лгала, не считая утверждения, что она передаёт слово Амона. Ненни был склонен полагать, что в целом высказывание соответствовало истине. Сегодня утром, как и раньше, Акхем упрекал его в недостатке ума, чрезмерной любви к роскоши и самовлюблённости. И всё же... Акхем был Верховным жрецом при первом Тутмосе. Ненни инстинктивно избегал изменения всего, что было создано его отцом, если оно было ещё способно существовать. Предположим, что Акхем был не идеальным Верховным жрецом. А знал ли Ненни кого-то лучше? Нет, не знал. Кроме того, он опасался худшей беды от попытки найти замену. Пусть дела идут своим чередом. В конце концов, разве это имеет какое-нибудь значение?
        Да, была ещё одна большая трудность — он не мог убедить себя в важности событий в храме. Ему это напоминало взволнованную суету муравьёв на руинах своего муравейника — и нисколько не беспокоило, лишь вызывало ощущение скуки. Почему он должен влезать в это дело? Вопрос не имел смысла. Он обязан заняться этим, обязан проявить все свои лучшие качества и добросовестно постараться решить проблему законным путём. Она имела значение для Акхема, для жрицы и для всех других, замешанных в этом деле. Даже Нехси был серьёзно встревожен событиями в храме, Шесу почти испугана. Без сомнения, весь Египет — кроме него — считал необыкновенно важным, кто служит богу Амону как высочайший из его жрецов. А если предположить, что Амон на самом деле не существует? Тогда и обезьяна могла бы надевать облачение, курить ладан, и всё было бы точно так же...
        «Я теряю связь с Египтом, — подумал Ненни. — С каждым днём всё сильнее и сильнее. Меня больше не пугают эти мои размышления. Даже самые кощунственные из них».
        Он чуть повернул голову, чтобы посмотреть на золотую статуэтку Амона, полускрытую быстро сгущавшейся темнотой. Когда-то в его сердце должно было взрасти поклонение ему — много-много лет назад. Амон Сокрытый, живущий в ветре, говорящий из ветра, который, возможно, в начале начал, когда мир был нов и умы людей уподоблялись детским, — был просто ветром. Амон, который в другой своей ипостаси являлся Великим Быком с ужасными рогами и гениталиями устрашающей мощи, в третьей ипостаси был вот этим красивым юношей со спокойным непроницаемым ликом. (Непроницаемым? Или просто пустым?) Амон — удивительная и потому особенно неубедительная фигура... Когда логика хромает, люди начинают сомневаться. Кому кланяется человек: Большому Быку, изображению человека или невидимому ветру? Что люди имеют в виду, когда говорят «могущественный Амон»?
        «Нет, — подумал Ненни, — это мой порок и мой камень преткновения. Когда люди говорят «могущественный Амон», они подразумевают все его ипостаси. Для поклонения не нужны причины. Разве мой слуга нарушает свой долг, когда ему приходится думать об Исиде не только как о Божественной Матери Гора, но и как о Собачьей звезде[81 - Собачья звезда (Сотис) — Сириус.], о плодородной почве Египта и о царском троне? Ошибается ли он, когда полагает, что Тот — Луна, Божественный Писец, ибис и бабуин или что Уаджет является одновременно короной, коброй на короне, богиней, живущей на юге, и таинственным языком пламени? Нет, он ничего не путает; напротив, каждый новый образ прибавляет ещё одно значение к его пониманию бога; слуга — он не обеспокоен недостатком логики, потому что он не думает, а чувствует. Я же не чувствую, а думаю — следовательно, мешаю. Это мой собственный порок».
        Но Ненни мучил и другой вопрос: не были ли боги ненужными просто потому, что он не мог найти им места в картине мира? Возможно, причина того, что Египет поклоняется богам, кроется далеко за вереницей бесчисленных божеств и их воплощений, за их вездесущими изображениями и символами, каждый из которых загадочным образом усиливается, хотя и кажется, что они противоречат друг другу. Эта причина имела в конце концов собственную удивительную логику и некое триединство. Создание, рождение, воскрешение — всё это были они. Что ещё существовало в человеческих мыслях? Бог, который представлял собой эту всеобъемлющую троицу, мог быть способен к бесконечному делению и многообразию, и всё же был Единственным. В сущности Амона можно было обнаружить всех троих. В ипостаси Сокрытого, Дыхания Жизни, он был Создателем. Он был Прародителем, когда назывался Сильным Быком. Он был Воскрешающим, когда его называли Камутеф, Бык-Своей-Матери. В этой ипостаси он был способен снова и снова порождать себя от неё, породившей его, и таким образом пребывал неизменным и бессмертным. Амон был собственным порождением, и это было
высшим его качеством. К тому же, размышлял Ненни, он был отцом сына, загадочного бога-ребёнка Хонсу[82 - Хонсу — бог Луны, сын Амона и богини неба Мут.], который носил юношеский локон, держал в руках синий лотос, был одет в саван мертвеца и не имел никаких других качеств или бытия, кроме воплощения Царской Плаценты, что делало его мертворождённым близнецом фараона. Следовательно, из неявной, но вдохновенной логики верующего человеческого сердца следовало, что Хонсу, близнец фараона, был также луной, призрачным близнецом царского солнца. Луной был и бог Тот, но это было не важно.
        Так же было и со всеми остальными. Богов насчитывались сотни, каждый имел множество ипостасей, которые смешивались между собой, накладывались одна на другую, посягали на сущности других богов — и, возможно, все в своей сути были Единым. Создание, рождение, воскрешение: жизнь.
        Ненни ощутил удовлетворение. Его мысли ощупывали сделанное открытие подобно путешественникам, удивлённо столпившимся вокруг красивого и непонятного предмета, найденного в песках пустыни. Тогда, подумал Ненни, один из путешественников должен осторожно пощупать находку.
        Люди поклоняются жизни? Ну, не совсем так. Они обладают жизнью, но не знают, откуда она исходит, следовательно, благоговейно простираются перед ней ниц... Не жизни они поклоняются, а неведомому.
        Другое прикосновение — на сей раз с высокомерием узнавания. Люди поклоняются неведомому лишь по той причине, что оно непознаваемо.
        Конечно, с иронией подумал Ненни. Эта неразгаданная тайна по сути своей необъяснима. Человек не может вынести невыразимого, которое показывает ему его собственную ужасающую несоразмерность; следовательно, он должен сразу же найти для него выражение. Амон Сокрытый вначале становится Духом, затем Дыханием Жизни, затем ещё более осязаемым — Ветром, а затем — существующим в ветре. Сущий становится Воскрешающим и Камутефом, после этого приобретает куда более понятную сущность Сильного Быка и образ человека с прекрасным непроницаемым лицом, а в конце концов, к глубокому сожалению, становится ревущим смертным быком в храмовом стойле, с рогами и шерстью — и маленькой золотой статуэткой в нише. Этим человек возвеличивает себя, поскольку преуменьшает своего бога; он соглашается поклоняться кровавой плоти, вышедшей из матки, лишь бы швырнуть промелькнувшее ужасное видение в пропасть правды.
        Удар... удар... ещё удар. Красивый, но непонятый предмет в пустыне превратился в кучу камней — каким он и был всегда, без всякого сомнения. Ненни вздохнул и закрыл глаза.
        Когда фараон через несколько минут открыл их, его взгляд вернулся к звёздному узору на потолке и, в конце концов, остановился на звёздном изображении Исиды, вечно следующей по небу за Осирисом. Изящная живая фигура богини, как всегда, заставила его вспомнить Хатшепсут.
        «Фигуры нужно поменять местами, — думал Ненни. — Эго она — та, что убегает, та, что всегда ускользает, и я, тщетно хватающий воздух позади неё. Нет, не всегда... — Ирония постепенно уходила из его размышлений. — Часто она тянется ко мне, пытаясь на свой собственный манер разорвать разделяющее нас, пытается дотронуться до меня и ввести в тот яркий мир, который Шесу знает так, будто она сама жизнь, простирающая ко мне руку... Да, именно таково значение этих рисунков, если в них можно найти значение: жизнь, подманивающая того, кто несёт семя смерти и поэтому не может свернуть с пути, его ноги должны идти, даже против желания. А есть ли у меня желание? Возможно, и нет. Возможно, она права, я предпочитаю сидеть и ныть. Я потерял связь с Египтом, с самой жизнью. Но для неё я повернул бы обратно, если бы смог. Я ответил бы на её прикосновение, если бы знал, как...»
        Уже почти совсем стемнело. Он видел лишь линии на звёздной карте. Ненни нехотя свесил ноги с ложа и сел. Он не желал надевать свою диадему и вновь становиться фараоном, но бороться против заключения, в котором он постоянно пребывал как царь, было глупо. А кто был свободен?
        Он хлопнул в ладоши. Из передней тихо вошёл раб и зажёг лампы. Ненни заморгал, ослеплённый внезапным светом. Тени спрятались по углам, комната вернулась в обыденный мир. И на него сразу же обрушился град проблем муравейника. Видения... жрица... он должен решить всё это.
        Ненни устало поднялся.
            — Скажи, пусть мне приготовят ванну, — сказал он и вдруг остановился, поскольку в дверь постучали.
            — Ненни! — раздался голос Хатшепсут.
            — Открой, — быстро приказал фараон.
        Раб широко распахнул дверь, и в ней, как прекрасное видение, показалась Хатшепсут. На царице была гофрированная накидка, сквозь которую виднелась бледная бронза её тёплого и чистого тела. Волосы Хатшепсут были свободно распущены, на ней не было никаких украшений, кроме ожерелья из свежесорванных лотосов, заполнивших ароматом всю комнату.
        Сердце Ненни часто забилось — то был предмет его собственного поклонения. Он вполголоса велел рабу уйти.
        Она ступила за порог и остановилась, заколебавшись. Чересчур растерянна, подумал Ненни.
            — Ненни... я хочу поговорить с тобой.
            — Конечно, моя дорогая. — Он быстро подошёл к жене и ввёл её в комнату. — Какая у тебя холодная рука! — удивлённо добавил он.
            — Нет, нет, мне нисколько не холодно...
        Она высвободила руку и пошла к двери сада, вглядываясь в прозрачный полумрак.
            — Дело в том, — торопливо начала она, — что я хочу поговорить с тобой, но не знаю, станешь ли ты меня слушать. Ты должен выслушать, Ненни... Должен выслушать!
            — Конечно, выслушаю, — мягко сказал он. — Что случилось, моя Шесу?
            — Я насчёт этого утра, всех этих храмовых волнений. Я думаю, что пророчица права. Мне кажется, что Акхема нужно отрешить от его должности. Это развращённый ничтожный человечек, который в течение многих лет строил своё гнездо за счёт величайшего из египетских богов, моего отца Амона. Он позор для храма, для Египта, для тебя, Ненни! Разве ты не видел этого нынешним утром? Для этого не нужно никаких прорицательниц, достаточно иметь глаза.
            — Да, да, я согласен с тобой, — вздохнул Ненни. Так вот, значит, ради чего она пришла. — Вопрос в том, чтобы его кем-то заменить. Кем-то, кто был бы не хуже Акхема.
            — Это вообще не вопрос, — неожиданно объявила она. — Я знаю подходящего человека — это Хапусенеб из Фив, Первый пророк храма. У него есть достоинство и характер — господин мой отец знал его и хватил, когда тот был всего лишь сем-жрецом. Он мог бы уже завтра вступить в должность и за месяц распутать все беспорядки, прекратить волнения и всё успокоить...
            — Тогда пусть он так и поступит! — негромко воскликнул Ненни.
        Фараон обращался скорее сам к себе, но Хатшепсут обернулась. На её лицо упал свет.
            — Ты так думаешь, Ненни? О, ты совершенно прав! Ты на самом деле так решил? Неужели всё так просто?
        «О боги, я решил бы что угодно, лишь бы только ты смотрела на меня, — подумал Ненни. И ещё одна странная мысль пришла ему в голову: — Неужели всё так просто?»
            — Да, я решил, — медленно выговорил он. — Завтра я отдам приказ. Я помню Хапусенеба, он участвовал в Хеб-Седе. Но я никогда не думал о нём. Забавно, что ты вдруг его вспомнила. Почему он пришёл тебе на ум?
            — Я видела его — всего мгновение — этим утром, когда ушла из комнат Акхема, гуляла и ждала тебя. — Она слегка замялась, тоже пытаясь принять какое-то решение, а затем резко сказала: — Я видела ещё и начальника кладовых.
            — Ах да, этого незаменимого...
            — Он действительно незаменимый. Именно такой, как думают о нём Акхем и прочие, — проговорила Хатшепсут, вновь отвернулась к тёмному саду и добавила: — Хапусенеб тоже считает его таким. Да и у меня самой создалось такое впечатление. Знаешь, Ненни, я не удивлюсь, если вскоре увижу, что он станет рабом Амона.
            — Вот как? — Ненни почувствовал странное беспокойство, для которого не было никакой видимой причины.
        Разве что деланная непринуждённость тона там, где уместно было ожидать непринуждённости более естественной. И это заставило фараона понять, что он совсем не знает мыслей жены.
            — По крайней мере выбор раба Амона — не моё дело, — заметил он с облегчением. — Пусть с этим разбирается Хапусенеб.
            — Я думаю, для Хапусенеба это не будет трудной задачей, — довольно сказала она.
        Причина этого довольства была столь же неясна Ненни, как и напряжение, которое она испытывала минутой раньше. Снова повернувшись к нему лицом, Хатшепсут одарила его такой неожиданно сердечной и дружелюбной улыбкой, что все сомнения фараона улетучились.
            — Ненни, ты ищешь трудности там, где их вовсе нет. Я могла бы помочь тебе... если, конечно, я вижу ответ, а ты не можешь его найти. Я не думала, что ты будешь меня слушать. Но я смогу тебе помочь. — Внезапно она пробежала через комнату и, взметнув свою тончайшую гофрированную накидку, опустилась на табурет близ его кресла. — Я не хочу сегодня вечером переодеваться и идти в этот огромный торжественный зал! Разве мы не можем пообедать здесь вдвоём, как ты предложил утром — хотя бы в саду, около пруда?
        Ненни вспомнил утро и внутренне напрягся. Он понимал, что должен отказаться от предложения и сохранить остатки гордости. Он также знал, что гордость означает для него меньше, чем ничего, если приходится выбирать между ней и часом в обществе Хатшепсут.
        На какое-то мгновение он всем сердцем пожелал, чтобы его любовь была столь же слепой, сколь и неодолимой, однако услышал собственные слова:
            — Ничто не доставит мне большего удовольствия. Если ты действительно этого хочешь.
            — Я хочу этого. Ты не так меня понял нынче утром. Я хочу этого, Ненни.
        Смущённый собственной радостью, он встал, вызвал раба и велел ему поторопиться на кухню. Когда фараон вернулся, Хатшепсут стояла в дверях сада и смотрела на луну, всходившую над веерами пальмовых крон. Пройдя через комнату, он остановился за её спиной, борясь с порывом схватить её тёплые золотистые плечи, прижаться к её спине. Он боялся почувствовать знакомое сопротивление тела. Пока Ненни не касался её, он мог рассчитывать, что этот миг тишины будет мигом близости, что она пришла к нему, лишь желая побыть с ним, разделить с ним постель, любовь, жизнь, так же, как приходят жёна к другим мужчинам. Быть может, она хотела преодолеть разделявшую их преграду, но не знала, как это сделать.
            — Шесу, — сказал он, заставив свой голос звучать твёрдо, — ты останешься со мной ночью?
            — Конечно.
            — Почему? — тихо спросил он после краткой паузы.
            — Почему? Потому что ты хочешь этого — а я обещала тебе. К тому же... — Она тоже помолчала. Ненни затаил дыхание, но Хатшепсут продолжила резким страстным голосом, которого он никогда не слышал: — К тому же я тоже хочу этого. У меня должен быть сын, Ненни. Должен быть. Должен!
            — Я понимаю, — прошептал он. «Не важно, — сказал он себе. — Она хочет сына от тебя. Эго почти то же самое. Почти то же самое, как если бы она хотела тебя».
        Это было не то же самое, но он не позволял себе думать, насколько это было другим. Он поднял руки, позволил им стиснуть гладкие тёплые плечи. И почувствовал, как слегка напряглось всё её тело.
        Ненни почти грубо прижался к её спине и уткнулся лицом в волосы Хатшепсут.

        ГЛАВА 5

            — Если Добрый Бог соизволит... — прошелестел почтительный голос.
        Ненни, с улыбкой смотревший, как Тот и Нефер играют с расписными яйцами, неохотно повернулся к склонившемуся слуге.
        Это было утро праздника Ун, Великого Зайца. С самого рассвета переулки Фив были заполнены толпами людей, танцующих, пьющих вино, с несдерживаемым азартом празднующих плодовитость тучных нив и своих собственных тел. Пока луна, висевшая в небе словно огромный глаз, медленно блекла с приближением рассвета, многие юнцы и девчонки, которым только-только перевалило за тринадцать, впервые познали радости любви — и впервые поняли значение весело раскрашенных яиц, которые они получали в день Великого Зайца, когда ещё были младенцами. Но вот настало утро. Землепашцы уже возвращались на поля, где из чёрного ила показались тоненькие зелёные ростки; царское семейство, как и городское простонародье, собралось в саду, чтобы смотреть за малышами, играющими с яйцами.
        Ненни соизволил заметить слугу.
            — Нет, Ваше Величество, до совета с приближёнными Вашего Величества осталось ещё полчаса, но благородный Сенмут, надсмотрщик за полями и работами храма Амона, надеется, что вы удостоите его краткой аудиенции до того, как изволите принять своих приближённых...
            — Ненни, мне следует его увидеть. Я знаю, что ему нужно, — быстро сказала Хатшепсут.
        С противоположной стороны беседки раздался негромкий звук: вдовствующая царица Аахмес пошевелилась в кресле. Она не промолвила ни слова, но Ненни ощутил её неодобрение, как будто оно было высказано. Он вздохнул. Сложилась одна из обычных семейных ситуаций.
            — Проводите его превосходительство к Южному саду.
        Он посмотрел вслед слуге, а затем перевёл взгляд на Хатшепсут. Та уже спускалась по ступеням беседки, деловито оправляя платье и приглаживая волосы. Не глядя на Ненни, она улыбнулась детям:
            — Будьте хорошими зайчатами и не ссорьтесь из-за яиц.
            — Вы уходите? О, пожалуйста, не уходите! — закричал Тот, вскакивая.
            — Мне нужно. Осторожно, ты перевернёшь свою корзину! — Тот поспешно отступил, с тревогой поглядел на раскрашенные яйца и переставил корзинку в безопасное место под лестницей. Нефер обхватила колени Хатшепсут, ритмично повторяя:
            — Не ходи, не ходи, не ходи.
            — Моя любимая, я должна уйти. Так что отпусти меня, маленькая липучка, а я тебя подниму... Ой-ой-ой, какая большая и тяжёлая девочка выросла! — Хатшепсут подняла её, улыбаясь и хмурясь одновременно, поставила на пол и порхнула к лестнице.
            — Госпожа Шесу, — раздался негромкий голос Тота, — вы теперь не сидите с нами, как раньше.
            — У меня совсем нет времени! Я занята весь день, очень занята. У меня множество важных дел.
        Тот улыбнулся её подчёркнуто строгому тону, но в его больших чёрных глазах мелькнула тоска.
            — Я хочу, чтобы вы снова рассказывали нам сказки. Вы уже давно ничего не рассказывали. С самого моего дня рождения, когда мне подарили кораблик.
            — Двадцать коротеньких дней — это вовсе не долго. Расскажу вам что-нибудь в другой раз, но сейчас у меня совсем нет времени. Беги обратно и играй с яйцами.
        Тот нехотя поплёлся по лестнице, а Хатшепсут поднялась на нижнюю ступеньку и встретилась взглядом с Ненни.
            — Ты, конечно, не будешь против? — небрежно бросила она.
            — Твоей встречи с этим Сенмутом? Ни в коем случае. К тому же ты знаешь, зачем он пришёл, а я нет...
            — Я совершенно не понимаю этого, — решительно заявила Аахмес.
            — Вам совершенно не нужно разбираться в этом, госпожа моя мать, — парировала Хатшепсут. — Но раз вы хотите, я в двух словах объясню, в чём дело. Вчера Ненни был нездоров. И позавчера. И за день, и ещё за день до этого. Верховным жрецам понадобилось немедленно связаться с кем-нибудь из высших. Я согласилась узнать, чего они хотят. — Она повернулась к Ненни. — Им всего-навсего была нужна царская печать на документе. Тебе незачем утруждать себя. Я быстро разделаюсь с этим и присоединюсь к тебе на совете.
            — Отлично, — буркнул Ненни.
        Аахмес не смогла промолчать.
            — На совете? Снова? — Она встала, пытаясь сохранить на лице снисходительную улыбку. — Моё возлюбленное дитя, тебе не следует занимать себя государственными делами. Это, пожалуй, даже неприлично. Твой священный дар Египту — кровь солнечного бога, которая течёт лишь в твоих жилах; твоя святая обязанность — рожать детей для короны. У тебя не должно быть других забот, кроме как иногда сопровождать фараона в храм или выезжать в праздничных процессиях. По правде говоря, мой лотос, есть нечто... не подобающее царице в том, что ты слишком много якшаешься с приближёнными, да и с прочими, и к тому же встреваешь в дела управления Обеими Землями. Боюсь, я должна напомнить, что твоё место — с дамами на Еженедельном приёме, а не с министрами на совете.
            — О, Амон, избавьте меня от этого! Я ненавижу Еженедельные приёмы!
            — Тем не менее я буду ждать тебя там через полчаса, моё сокровище. Ты пропустила целых две недели, и дамы начали сплетничать...
            — Какое это имеет значение, — холодно бросила Хатшепсут. И, обращаясь к Ненни, добавила: — Я, как и собиралась, присоединюсь к тебе на совете.
        Молодая царица резко повернулась, сбежала по лестнице в вихре взметнувшихся гофрированных накидок и умчалась по дорожке своей лёгкой торопливой походкой. В её вызывающе покачивающихся иссиня-чёрных волосах играли солнечные блики, на лбу сверкала кобра.
        Ненни с состраданием взглянул на вдовствующую царицу, застывшую в той же позе, в какой она пребывала, когда Хатшепсут покинула их. На постаревшем, но всё ещё красивом лице Аахмес было обычное выражение царственной безмятежности, голова на высохшей шее держалась также горделиво, но её власть закончилась. Конечно, она всё понимала; если же нет, то она окажется последним человеком во дворце, который об этом узнает. «Это трудно, моя госпожа, — хотел он сказать. — Но любая власть проходит с возрастом и временем. Она столь же смертна, как и мы сами. Молодые и сильные, должно быть, всегда беспощадны к старым и слабым...» Он не сказал этого. Аахмес не приняла бы утешения от сына Мутнофрет. Он промолчал, а царица с подчёркнутым достоинством спустилась по лестнице и удалилась в сторону Большого зала на Еженедельный приём.
        Ненни вновь повернулся к детям. Тот стоял на нижней ступеньке и так же, как и он сам, смотрел вслед вдовствующей королеве.
            — Госпожа Аахмес очень рассердилась, господин мой отец?
        Ненни, удивлённый и растроганный, ответил:
            — Да, боюсь, что госпожа Аахмес действительно рассердилась. Её самообладание дало трещину. Но не бойся, она, так или иначе, справится с этим. Она должна. Эго щит, которым она защищается от ударов жизни.
        Тот медленно поднимался по лестнице. Мальчик с трудом разбирался в высоких словах, но смысл последней фразы явно понял, и она заинтересовала его.
            — А какой У ВАС щит, господин Мой отец?
            — Вероятно, безразличие, — сухо сообщил Ненни, помолчав секунду. — Или штука под названием «лихорадка». Вот такие у меня щиты. Но они не очень надёжны.
            — А какой у меня?
        Ненни улыбнулся, чувствуя, как у него сжалось сердце:
            — У тебя ещё нет щита, мой маленький.
            — A-а... А что есть у госпожи Шесу?
            — Ну, госпоже Шесу он не нужен. Боги всегда с ней.
        Его ирония ускользнула от Тота. Мальчик серьёзно спросил:
            — А с вами их разве нет?
        Как должен был фараон ответить на такой вопрос? Честно, как же иначе, подсказал Ненни внутренний голос. Он повернулся и посмотрел в глаза мальчику.
            — Я не знаю, Тот. И скажу тебе ещё кое-что. Когда бы ты ни спросил меня о богах, я отвечу тебе так же: «Я не знаю».
        Некоторое время мальчик рассматривал лицо отца серьёзными глазами, а затем озорно спросил:
            — А вообще они есть?
            — Не знаю, — с улыбкой ответил Ненни.
            — Вы ответили так, как обещали, — задумчиво ответил Тот и с важным видом заявил: — А Яхмос знает.
            — Да, многие знают. Я завидую им. Но я не знаю.
        Воцарилась тишина Тот прижался к отцовскому колену, уставившись в сад, а Ненни пытался понять, что происходит в этой маленькой задумчивой голове, и добрым или жестоким оказался он, заронив в неё семена сомнения.
        Вероятно, жестоким, подумал он. Правда всегда жестока, как яркий ослепляющий свет. Но всё же это свет, пусть и причиняющий боль. Свет, а не тьма. Что за дело, если свет показывает нам безжизненную пустыню там, где, по нашему представлению, высились деревья, стояли удобные жилища, куда стремились земные существа? Правда остаётся правдой независимо от того, воспринимают её люди или нет. И если правда показывает нам пустоту, жилища оказываются ложью и обманом. Не лучше ли раз и навсегда ясно разглядеть пустыню, чем год за годом бродить во тьме и искать то, чего там никогда не было? Да, это лучше. Больнее, но лучше.
        Он смотрел на чистый мальчишеский профиль, ещё не сформировавшийся, хотя в профиле уже угадывалась присущая Тутмосидам твёрдость. Жизнь ещё не тронула его, не успела причинить ему боль, он ещё проходил мимо темноты и обмана. Двадцать лет сгладят детскую пухлость щеки, на которую свисает юношеский локон, изогнут губы выражением бодрости или слабости, грубости, жестокости или смирения, соединят плоть и дух мальчика воедино, отольют его в неизвестную пока ещё форму человека, которую сделает жизнь. Рука Ненни мягко коснулась курчавого юношеского локона. На этот раз с него не капала вода после купания в пруду, потому что его маленький обладатель был занят цветными яйцами. Эта прядь волос, которая позволяет ему именоваться царевичем, тоже повлияет на создание формы — и, возможно, более жестоко, чем всё остальное вместе взятое. Ненни вздохнул и опустил руку. Он всей душой желал защитить Тота. Но даже фараон не мог сделать этого для своего сына. Мальчик должен будет, так или иначе, создать свой собственный щит из мужества или отчаяния.
        Глаза Ненни встретились с большими тёмными глазами сына.
            — Ты что-то сказал, сынок? — смущённо спросил он.
            — Нет.
            — Тогда о чём ты думаешь?
            — Я думал, что я не очень хорошо вас знаю, — застенчиво сказал мальчик.
            — Так же, как и я тебя, малыш. Это плохо. Но дело в том, что ни один человек никогда не знает другого.
            — Никогда?
            — Да, мы секрет друг для друга, мы живём поодиночке, каждый в своей собственной коробке. Кажется, не можем покинуть их. Это странно, не так ли?
            — Да, — неуверенно подтвердил Тот и крепче прижался к колену Ненни. — Коробки — как мои коробки для игрушек?
            — Нет, у наших коробок есть глаза, а у твоих нет. — Ненни улыбнулся и рассеянно продолжил метафору: — Они запечатаны навечно, как гробы, они подобны людям и имеют золотую маску там, где должна быть голова. Никто не может точно знать, что скрывается за маской другого, и никто не может разорвать свою собственную оболочку. Вся мощь человека не в состоянии поколебать её, твёрдую, деревянную и бесчувственную... Когда мы соприкасаемся друг с другом, то трогаем лишь дерево или золото. Мы всматриваемся до боли в глазах, но видим лишь внешний контур того, что скрыто внутри. Мы не можем угадать истинную форму и цвет, как ни стараемся. Подчас мы вкладываем в эти попытки все силы. — Взгляд Ненни устало упёрся в дорожку. Он снова забыл о сыне, прижавшемся к его колену. Мягкий доверчивый голос Тота коснулся лишь края его сознания.
            — Вы бываете иногда одиноким, да?
            — Да, сын. Я человек. Быть человеком — значит быть одиноким.
            — Яхмос говорил, что быть царём значит быть самым одиноким.
        Ненни медленно повернулся. Ребёнок просто повторил услышанное, не понимая того, что сказал, он лишь пытался разобраться в загадочных рассеянных афоризмах взрослого. Да, но Яхмос знал, что говорил! Откуда? Он же никогда не был царём.
        «Однако он знал даря, — подумал Ненни. — Он знал моего отца — возможно, настолько хорошо, насколько один человек способен узнать другого».
        Странно тронутый, он смотрел на мальчика. Несколько слов из уст неосведомлённого ребёнка, и самая непроницаемая из всех масок, маска его отца, сдвинулась, позволив Ненни мельком увидеть душу, столь же одинокую, как и его собственная.
        — Яхмос — мудрый старик, — пробормотал он. — И он прав, совершенно прав...

        Несколькими минутами позже, направляясь по коридорам на совет приближённых, он всё ещё думал о том, что сказал Тот (вернее, Яхмос). Сопровождавшие, шедшие на почтительном расстоянии впереди, сзади, по бокам, образовали вокруг фараона круг почёта. Нет, круг одиночества. Они не подойдут к нему близко, как к своим товарищам, — не осмелятся. Фараон ужаснулся, когда понял, что и он не осмелится подойти к ним вплотную. Что за странное пространство отделяло его от других людей? Царственность? Страх? Возможно, пугающая царственность. В голове вновь мелькнули возникшие из его собственной метафоры гробы с золотыми масками, и он увидел похороны своего отца — освещённую факелами процессию, спускавшуюся по высеченной в скале бесконечной лестнице к последней камере, скрытой глубоко в земле, жрецов в леопардовых накидках, блестящих сановников, цариц, плачущих с подобающим сану достоинством... и старого Яхмоса на заднем плане, плачущего по-настоящему. Прекрасное лицо Хатшепсут никогда не было так похоже на маску, хотя это была маска горя и возмущения. А он сам? Не может быть сомнения, на нём, как положено, тоже
была маска... Да, и жрецы, и все прочие сохраняли круг почёта поодаль большого саркофага. А в саркофаге, Мучительно думал Ненни, был гроб, инкрустированный деревянный гроб, внутри которого скрывался гроб чёрного дерева в виде человека с золотой маской, в нём ещё один, золотой, наконец, в том — саваны, натрон и амулеты, замыкающие ужасный круг даже в смерти, пока отец не затерялся, затерялся во всём этом, ещё более одинокий, чем когда-либо при жизни.
        О боги, думал Ненни, насколько счастливы те, кто слишком беден, чтобы рыть могилу, кого просто опускают в мелкие ямы в пустыне, чтобы они постепенно слились с безжизненными песками...
            — Внемлите, шествует Добрый Бог! — провозгласил придворный глашатай.
        Ненни, вздрогнув, вернулся к действительности и понял, что он находится прямо перед входом в Зал совета. Без напоминания глашатая он вполне мог бы пройти мимо. Смущённый своей ошибкой и довольный, что никто о ней не догадался, он вошёл в зал. Низко склонились снежно-белые головные уборы и чернильно-чёрные парики, послышалось шарканье сандалий и воркующие церемонные приветствия.
            — Да живёт Сильный Бык вечно.
            — Много радостей Великому Гору.
            — Пусть Ка Вашего Величества будет могучим, подобно Ра.
        В противоположном конце комнаты Нехси выпрямился и отошёл от кресла Хатшепсут, приветствуя фараона глубоким, мягким голосом.
            — Да живёт Ка господина моего мужа, — сказала Хатшепсут, поднимаясь с места и жестом отсылая прочь писца.
        Значит, она и Нехси уже наметили порядок рассмотрения дел. В воздухе чувствовалось некоторое напряжение; министры думали, что он не знает о постепенных, но неуклонных переменах, начавшихся с тех пор, когда Божественная Правительница стала посещать заседания совета. Они были не правы. Он всё прекрасно знал.
        Ненни пересёк комнату и неловко уселся в красивое кресло у стены, над которым висел на стене большой золотой щит.
            — Пусть Ка моих приближённых радуются, Гор с вами, — пробормотал он. — Можете обращаться к Моему Величеству.
        Вперёд вышел Уах, управитель арсенала, в сопровождении писца, и в зале тут же поднялся деловой гул. Ненни не удивился тому, что дела армии и вооружения обсуждались первыми: лишь первые несколько докладов не вызывали у Божественной Правительницы никакого интереса. Позже, когда они перейдут к дворцовым делам, торговым путешествиям по реке, продукции далёких южных каменоломен и восточных золотых рудников, прогнозам урожая, составленным математиками, которые исследовали подъем воды, к годовому обложению налогами, определённому по прогнозам, — да, когда они перейдут к этим вопросам, она поднимет голову и будет внимательно слушать, здесь вставляя вопрос, там вдумчивую реплику, и закончит таким дельным и точным предложением, что он позволит пустить дело по выбранному ею пути. Затем он поймёт, что поспешил, что его решение скороспелое и он должен ещё раз подумать, и когда начнётся обсуждение следующего вопроса, станет возражать царице независимо от её правоты или неправоты. И это собьёт его с толку так, что он заболеет снова...
        А закончится совет тем, что он позволит всё решить по её предложениям, глядя в непроницаемые лица министров и ощущая на себе их косые взгляды.
        Поскольку совет шёл именно так, как он предвидел, Ненни рассматривал лица министров, пытаясь разобраться, как каждый из них станет воспринимать вмешательство Божественной Правительницы в дела управления и его собственную неспособность к этим делам. Нехси, серьёзный и красивый, абсолютно чёрный на фоне украшавших комнату бледных золотых драпировок, будет хранить мысли при себе, пока они не созреют в потайных закоулках его мозга; но Ненни не казалось, что Нехси так уж неудовлетворён сложившимся положением. Футайи, царский казначей, тощий и смуглый, быстрый в движениях, как песчаная ящерица пустыни, с головой, полной раздумий и внезапных озарений, был явно неспокоен. Его морщинистые руки, через которые проходил золотой поток Египта, без устали барабанили по крышке деревянного резного поставца, на который он облокачивался, затем неожиданно прерывали это занятие и прятались за пояс, чтобы позже так же внезапно вырваться на свободу и вновь застучать по многострадальной крышке.
        Но в конце концов, думал Ненни, Футайи будет думать так же, как и Нехси.
        А Инени? В глазах Инени светилась надежда. Единственный из всех он смотрел прямо на Хатшепсут. Он стоял между Уахом и царским ловчим Кенукой, которые с явным неодобрением смотрели поверх золотой кобры на диадеме царицы. Инени, худощавый тихий человек на голову ниже остальных, с выражением детской искренности, которое не смогли истребить прожитые годы. Он походил на одного из тех птицеловов с мягким взглядом, которых любят воспевать поэты, или же на самого поэта. Но он был надсмотрщиком за надсмотрщиками всех царских работ, строил памятники и храмы для первого Тутмоса и в заключение построил ему гробницу.
        А для второго Тутмоса — ничего, подумал Ненни со слабой улыбкой. Неудивительно, что он смотрит на царицу; в его глазах недовольство пятью прошедшими годами.
        Не важно. Инени предстояло оставаться недовольным. Имелись дела, в которых даже Немощный мог оказаться сильным: убеждения, за которые человек должен упрямо цепляться. Даже если это всего-навсего убеждение, что никто не должен верить ни во что. При втором Тутмосе не будут строить никаких храмов.
        Нехси задал какой-то вопрос, и Ненни с трудом вступил в развернувшийся тем временем диспут. Он действительно стал очень рассеянным. Да и голова разболелась непонятно от чего — то ли от громкого энергичного голоса Хатшепсут, то ли от собственной усталости, то ли от начинающейся лихорадки. Любопытно, что будет, если он просто-напросто встанет и выйдет из комнаты? Вряд ли его отсутствие кто-нибудь заметит.
        Он неловко подвинулся в кресле, сел попрямее и попытался сосредоточиться на обсуждаемом вопросе.

        ГЛАВА 6

        Слабенькая зелень, покрывшая чёрные поля во время праздника Ун, успела превратиться в твёрдое золото, когда через четыре месяца весенним вечером трое ближайших сановников фараона — Нехси, Футайи и Инени с глазами поэта — собрались в комнатке на первом этаже дворца, чтобы выслушать первый в этом сезоне отчёт об урожае. Всё утро они потягивали пиво из глиняного кувшина, тут и там стояли рабы, плавно взмахивавшие огромные опахалами из перьев. Наверху, на крыше дворца, большие воздухозаборники улавливали дыхание ветра и рассылали его через хитро сконструированные продухи в нижние комнаты, в том числе и в эту. Однако ни воздухозаборники, ни пиво, ни опахала не помогали. День был жарким. Настолько жарким, что мощный чёрный торс Нехси лоснился от пота. Все трое сняли свои драгоценные нагрудные ожерелья, сложив их в сверкающую кучу на столике поодаль.
        Монотонный голос писца наконец смолк. Он свернул лист папируса и вопросительно посмотрел на Нехси.
            — Всё в порядке. По правде говоря, даже лучше, чем я ожидал... Оставь документ на столе, я попробую до вечера скрепить его печатью фараона.
        Нехси отпил ещё глоток пива, и писец поспешно удалился, чтобы сделать то же самое. Футайи налил свой кубок до краёв.
            — Вы действительно надеетесь сегодня утвердить этот документ? Фараон всё ещё болен.
            — Я думаю попросить Божественную Правительницу...
            — Как, опять?
        Собеседники обменялись взглядами, но Нехси промолчал.
        Футайи вновь уселся, и, как всегда, забарабанил костлявыми пальцами по подлокотнику кресла. Большие карие глаза Инени остановились на нём.
            — Это всего-навсего рутина, превосходнейший. Вопрос лишь в целесообразности.
            — Да. — Но Футайи помотал головой и нахмурился. Мне это не нравится, совершенно не нравится! — проворчал он. — В общем-то, вполне нормально, что она ставит печать на несколько папирусов, когда Добрый Бог нездоров, и даже проявляет некоторый интерес к слушаниям совета. Но дело заходит слишком далеко. Нами больше никто не управляет! С тех пор как Хапусенеб стал Верховным жрецом... — Он умолк, задумчиво глядя в пространство. — Да, теперь я понимаю, что это началось именно тогда. Каких-то четыре месяца назад. За эти четыре коротких месяца, друзья мои, мы стали считать почти естественными обращения к Её Сиятельству вместо фараона по всем большим и малым вопросам.
            — Вы преувеличиваете, превосходнейший, — негромко сказал Инени. — За это время не потребовалось никаких действительно важных решений.
            — Вы считаете назначение нового раба Амона на прошлой неделе маловажным событием?
            — Интересно, решение принял фараон или Хапусенеб? — спросил Инени.
        Футайи некоторое время смотрел в прозрачные глаза архитектора, а затем твёрдо сказал:
            — Это решение приняла царица. — Не получив никакого ответа, он положил тонкие руки на стол, склонился к молчаливому Нехси и ещё понизил голос. — Во имя Амона, кто такой этот Сенмут? Никто ничего не слышал о нём до его неожиданного возвышения в сан надсмотрщика за полями, когда выгнали Нахта. Теперь, через каких-то четыре месяца, он поднимается на высшую должность во всём храме, получает власть, такую же, как и у Верховного жреца, и почти такую же, как наша! Хапусенеба я знаю давно. Как и каждый из нас, я одобрил это назначение. Но этот пришелец, этот выскочка...
            — Это очень способный выскочка, — снова негромко сказал Инени. — Пришелец — одарённый администратор. Хапусенеб убедил фараона назначить его — а Хапусенеб не разбрасывается похвалами. Он трезвый человек, не падкий на новизну и взвешивает каждое своё слово.
            — На весах мог оказаться чей-то палец, мой друг, — бросил Футайи.
        Нехси, рисовавший на столе ровные круги своим запотевшим кубком, не поднимая глаз, негромко сказал:
            — Припомните, обо мне тоже никто ничего не слышал, когда фараон впервые возвысил меня.
            — Это совсем другое дело! — резко бросил Футайи. — Вас выбрал и возвысил Великий Тутмос, а он никогда не ошибался в своём выборе.
            — Но возможно, что этот новый выбор также не окажется ошибочным. Отвлекитесь на мгновение от того, кто выбирает, и посмотрите на того, кого выбрали. Давайте взглянем, как он переустроил хозяйство Амона. Одно это говорит, что он окажется превосходным рабом Амона. Есть ли у нас весомые причины не доверять ему?
            — Вот! — Футайи ткнул в него длинным и тонким указательным пальцем. — Вы сказали это слово, мой друг, а не я. Недоверие. Признайтесь, вы тоже ощущаете его, обоснованно или нет.
            — Признаюсь, — медленно сказал Нехси. — Я не доверяю ему. Но я не доверяю моему недоверию. Может быть, причина его — всего лишь обида на неизвестные обстоятельства. А может быть, я смотрю на него глазами ревности.
            — Вопрос не в том, каким вы видите его, а в том, каким его видит царица! Клянусь Правдивой Маат[83 - Маат — богиня истины и порядка.], я уверен, что она смотрит на него пристрастно и закрывает глаза на его ошибки. Никогда ещё я не видел, чтобы человек за столь малое время обрёл такое благоволение. Не было и случая, чтобы мне так часто цитировали чьё-нибудь мнение! Редкая неделя проходит без того, чтобы его два-три раза, а то и чаще не увидели во дворце: он совещается с царицей! А если она, а не фараон, призвана управлять делами Обеих Земель...
        Нехси молча посмотрел на него, затем наклонился вперёд и упёрся руками в стол.
            — Мой друг, давайте ясно видеть вещи. Она должна управлять Землями. Лихорадка всё чаще и чаще посещает фараона — гораздо чаще, чем раньше. Он не из тех, кого боги одаривают долгой жизнью, вы знаете это не хуже меня.
            — Да, это известно всем.
            — И что из этого следует? Кто-то должен управлять Египтом, когда фараон остаётся в постели, — и после того, как он уйдёт к богам. Можете ли этим человеком быть вы или я?
            — Нет, но царские дети...
            — ...могут оставаться детьми, когда Гор станет Осирисом[84 - ...когда Гор станет Осирисом — см. прим. 16.]. Её Сиятельство станет регентом, будет она готова к этому или нет. Неужели нам не хватит мудрости смело заглянуть в будущее? Я полагаю, что именно таким оно и будет. Нужно и уже сейчас помочь ей приготовиться к этому будущему, подсказывать ей, вести её, насколько это сможем сделать мы — те, кому она действительно может доверять. Осторожно и тактично мы могли бы предупредить грозящее Египту бедствие.
        Футайи в затруднении потёр подбородок. Некоторое время в комнате ничего не было слышно, кроме монотонного поскрипывания опахал. Инени, глядя в лицо Футайи, подошёл к столу.
            — Нехси прав, друг мой, — спокойно сказал он.
            — Да, он прав, — наконец вздохнул Футайи. — Это мудрый план — если, конечно, он выполним.
            — Если он «выполним»? — переспросил негр.
            — Если Её Сиятельство допустит, чтобы ею руководили. И если она позволит, чтобы ею руководили мы.
            — Она будет слушать старых друзей.
            — Она будет слушаться голоса, который предложит ей власть, Нехси, — склонился вперёд Инени.
            — Тогда сделаем так, чтобы этим голосом был наш! У неё царская кровь, царские манеры...
        Нехси улыбнулся и сухо сказал:
            — Это уже не в наших силах. Она будет делать то, что захочет, — с нашей помощью или без неё. Не так ли, друзья мои? — Слова Нехси прозвучали жалко, но когда негр встал, выражение его лица потеплело. — Она очень похожа на своего отца, — добавил он.
            — Да, — подтвердил Футайи. Постепенно его морщинистое нервное лицо приобрело более мирное выражение. — Да, действительно, — с надеждой повторил он.
        Несколькими минутами позже, когда трое министров уже выходили из дворца, в Большом дворе остановились красивые носилки с храмовыми эмблемами. Из них вышел Сенмут, новый раб Амона, под мышкой он держал свёрток. Его угловатое мощное тело было облачено в изящные одежды; плат из золотой парчи подчёркивал мрачные сардонические черты его лица. Он сердечно приветствовал министров, услышал в ответ вежливое бормотание, шагнул к маленькому садику, где Божественная Правительница любила проводить полуденные часы, вошёл и закрыл за собой дверь.
        Нехси откашлялся.
            — Вероятно, какие-то срочные дела храма, которые не могут подождать выздоровления фараона. — Он взглянул на свиток, который держал в руке, и раз-другой рассеянно хлопнул им себя по ноге. — Не важно. Я получу печать позже.
        Стараясь не глядеть друг на друга, трое мужчин вернулись во дворец.
        Сенмут улыбнулся про себя, когда захлопнувшаяся за его спиной дверь оградила его от трёх вонзившихся ему в спину взглядов. Пусть себе смотрят Великие. Им предстоит узнать его хорошо и надолго.
        Он энергичным шагом прошёл к беседке, увитой со всех сторон зеленеющими виноградными лозами, и, лишь взойдя на лестницу, понял, что там пусто. Сенмут остановился и огляделся. На изумрудном газоне у края пруда играли двое царских детей, обильно брызгая водой друг на друга и на траву, где она сверкала алмазным блеском. Их звонкие голоса разрывали тишину. Видимо, в саду были лишь они да он сам. Хатшепсут ещё не пришла.
        Положив свой свёрток в углу беседки, Сенмут спустился на траву и принялся прохаживаться в ожидании. На несколько секунд он остановился над прудом, рассматривая играющих детей. Между ними бегал полосатый котёнок; маленькая царевна пыталась схватить его и посадить в корзину. Бросалось в глаза её внешнее сходство с отцом, её тонкие как тростинки ножки и мелкие нервные черты лица. По сравнению с ней Тот казался пышущим здоровьем. Его смуглое тельце напоминало молодого крепкого бычка. Бычка? Скорее жеребёнка или козлёнка, подумал Сенмут, разозлившись на себя за то, что ему в голову пришёл образ, неотделимый от царского титула. Мальчик не был настоящим царевичем, и это факт огромной важности, с которым теснейшим образом связана будущность множества людей. Единственным доводом в пользу мальчика могло послужить только его потрясающее сходство с Божественной Хатшепсут. «Клянусь Кровью Расчленённого[85 - ...Кровью Расчленённого... — Имеется в виду Осирис, тело которого было изрублено Сетом на четырнадцать кусков.], — думал Сенмут, — он так похож на неё, что мог бы быть её родным сыном».
        В памяти всплыло её лицо. Сенмут знал его теперь так же хорошо, как своё собственное. В первые недели своего пребывания рабом Амона он, перестраивая всю многочисленную армию служителей храма, обнаружил, что быстрее всего можно получить царское одобрение, если приносить свои планы Хатшепсут. Выбрав удобный момент, нужно было появиться в маленькой садовой беседке, почтительно поглядеть в сторону пустого кресла, сделанного из позолоченной древесины драгоценного кедра, а затем с подчёркнутой неловкостью протянуть ей принесённые документы.
            — Поскольку Добрый Бог сегодня нездоров, то боюсь, что должен ещё раз обеспокоить Ваше Сиятельство делами храма.
            — В чём же дело сегодня?
        Хотя в голосе слышалась скука, лицо её выражало неподдельный интерес. Сенмут был уверен, что она больше всего хотела делать то, что положено фараону. Он разворачивал свиток, объяснял свой план и с удовольствием наблюдал, как быстро она схватывает суть дела Вопросы Хатшепсут были проницательными и умными. После этого он сидел с ней за чашей вина, и разговор частенько уходил далеко в сторону от дела.
        Сенмут стоял на солнцепёке, вспоминая их многочисленные беседы. С каждой новой встречей официозность между ними таяла всё сильнее, а он становился чуть более дерзким. Если бы кто-нибудь понял подтекст этих ранних бесед... Одна из них явственно всплыла в его памяти.
            — ...Замечательный план, архитектор, — сказала она, бросив на стол последний документ. — Постройка пропорциональная, просторная и в то же время несложная по конструкции. Это... — она слегка улыбнулась, — это архитектурно. Я разрешаю. То есть, — поспешно поправилась она, — я представлю план на утверждение фараону. Приказать Акхи наполнить твою чашу?
        Сенмут собрал листы и со вздохом свернул их в один силок.
            — Да, Сиятельнейшая, раз вы предлагаете — одну чашу для защиты от жары, в которую я должен окунуться через мгновение. Этот сад восхитительно прохладен. Если бы я мог пробыть весь день в лучах сияния моей госпожи, которое сегодня не омрачает ни одно облако. — Его взгляд скользнул к пустому креслу фараона.
        Как он и ожидал, Хатшепсут не обратила внимания на намёк. Если бы царица показала, что поняла его, он должен был бы лишиться головы.
            — Значит, ты не можешь задержаться? — переспросила она.
            — Хоть навсегда, если таково желание моей госпожи! — Он положил свиток на стол.
            — Превосходнейший, у меня нет на этот счёт никакого желания! Я всего-навсего спросила...
            — И что же может помешать мне задержаться? — любезно спросил он. — Я восхищен тем интересом, который Ваше Сиятельство проявляет к моим делам.
        Она поставила кубок и посмотрела на Сенмута.
            — Твои дела меня мало волнуют, раб Амона! Ты когда-нибудь перестанешь искать тайный смысл в каждом моём слове?
            — Как будет угодно Сиятельнейшей, — усмехнулся он. — Я буду считать все ваши замечания бессмысленными, а ваш интерес несуществующим. Но тогда зачем вы обращаетесь ко мне как к «превосходнейшему» и «рабу Амона»? Ведь именно интерес Вашего Сиятельства сделал меня таким.
        На миг Сенмуту показалось, что он зашёл слишком далеко: в глазах Хатшепсут мелькнул опасный блеск, однако сразу же сменившийся выражением довольного любопытства. Она подозвала раба, чтобы тот наполнил его чашу.
            — Я буду обращаться к тебе «ваша дерзость», — сухо произнесла она.
        Его дерзость нравилась ей, он был уверен в этом. В тот раз, когда они расстались, царица была довольна его поведением. Зато Хапусенеб, встретив его позднее в храме, изумлённо поднял брови.
            — Ты не разочаровался в своих ожиданиях относительно Божественной Правительницы? — сухо спросил Верховный жрец.
        Сенмут торжествующе бросил свиток на стол и щедро налил себе вина.
            — План одобрен. На следующей неделе я узнаю, что она думает о том, чтобы вдвое увеличить стада Амона. Скот приносит куда больше золота, чем зерно.
            — Дай сначала высохнуть чернилам на этих документах, мой порывистый друг. Как бы ты не перестарался.
        Сенмут посмеивался, слушая Хапусенеба, и пил его вино. Он уже чувствовал, что перестараться в отношениях с Божественной Правительницей невозможно...
        Одна картина сменилась другой. Улыбнувшись воспоминаниям, Сенмут сравнил этот разговор с тем, который состоялся всего неделю назад. На сей раз она не сидела в кресле, а полулежала на ложе...
            — Ладно, Сенмут! Похоже, ты не просто хвастался. За последние два месяца доходы удвоились. Амон богатеет, а твоя известность растёт с каждым днём. — Она откинулась на подушки. — Твоя жена, пророчица, должна очень гордиться тобой.
            — Моя жена больше склонна к ревности, — возразил Сенмут. — С того дня, когда я ушёл из начальников кладовых, она мне не доверяет. Не знаю, почему так — очевидно, это один из её недостатков.
            — Но не из твоих, — заметила Хатшепсут.
            — Да, не из моих. — Он взглянул на царицу и решил не отшучиваться. — К чему мне скромничать? Скромность не подобает тому, кто в глубине души знает, что ему предстоят великие дела. Вы должны лучше всех знать это — не может быть, чтобы не знали.
            — А если я скажу, что не знаю?
            — Я вам не поверю. — Сенмут понизил голос и наклонился к ней: — Если нет, то почему же вы так уверенно берёте на себя бремя фараона, когда он болеет?
        Она не промолвила ни слова и не изменилась в лице. Сенмут наклонился ближе.
            — Сказать вам? Вы вполне можете сами управлять Египтом... и знаете это.
        На сей раз её ноздри дрогнули. Она отвернулась. Сенмут не знал, порадовал или разгневал её, но щёки царицы вспыхнули. Он как зачарованный следил за румянцем, растекавшимся по гладким, как слоновая кость, щекам совсем близко от его лица. Внезапно Сенмут осознал, что находится вплотную к ней, а она даже намёком не показывает, что он слишком приблизился. Осторожно, не спеша, он обвёл взглядом полуприкрытые веки, контур лица, красиво изогнутую шею, округлые груди, едва прикрытые венком из свежесорванных цветов лотоса. Мощная вспышка желания заставила его позабыть об осторожности. Он опустился на ложе рядом с ней. В сознании прозвучал сигнал тревоги, но раб Амона проигнорировал его.
            — Сенмут... — прозвучал голос Хатшепсут.
        Взгляд взлетел к её лицу, а по телу прошла волна жара.
            — Я думаю, тебе лучше встать, — небрежно бросила она.
        Затаив дыхание, он неохотно повиновался. Хатшепсут глядела на него тёмными насмешливыми глазами, но Сенмут заметил, что цветы на её груди торопливо поднимаются и опускаются. Она резко встала.
            — Давай пройдём к пруду...
        Мысленная картинка вновь сменилась, и Сенмут испустил долгий прерывистый вздох. Её Сиятельство любила играть с огнём. Но и он — тоже.
            — Дурак! Она уничтожит тебя, стоит ей лишь захотеть! — кричала вчера Нофрет-Гор, его жена, во время одной из их частых ссор. — Ты окончишь жизнь в петле. И с помощью Амона я своими руками надену её на тебя, клянусь богами!
        Сенмут только посмеялся вчера над её словами, а сегодня, стоя на травянистом откосе над прудом и глядя на царских детей, улыбнулся снова. Все яростно стремились предупредить, его о возможных потерях, но забывали о том, что он может обрести.
        Улыбка превратилась в задумчивый прищур, когда он посмотрел на мальчика на берегу пруда — единственное тёмное облачко на горизонте дочери Солнца. Он представил себе блеск будущего без этого облачка — когда Немощный будет лежать в могиле, Хатшепсут будет сидеть на троне, и угрозу её власти будет представлять лишь маленькая девочка, всецело находящаяся под её влиянием... И, конечно, у правой руки царицы будет находиться Сенмут из Гермонтиса. Ещё раз глубоко вздохнув, он отвернулся и совсем уже собрался продолжить прогулку, когда услышал высокий скрипучий старческий голос, назвавший его имя.
            — Вы не хотите присесть со мной в тени, превосходнейший?
        На скамье под большим тамарисковым деревом сидел Яхмос-из-Нехеба, воспитатель-кормилец[86 - Воспитатель-кормилец — одна из самых почётных должностей при дворе фараона.] маленькой царевны. При виде его настроение Сенмута сразу испортилось. Он проклинал себя за то, что пренебрёг вероятностью наткнуться здесь на Яхмоса. Лишь один человек при дворе мог поколебать его самообладание, и это был не высокородный аристократ, как можно было ожидать, а какой-то грубый старикан. Сенмут не мог понять причины этого, но в старых слезящихся глазах Яхмоса было что-то, вызывавшее неловкость, будто на нарядах раба Амона до сих пор висели тухлые рыбьи внутренности. Он никак не мог забыть, что Яхмос всю жизнь был приближённым великого Тутмоса — прикасался к нему, разговаривал с ним, сражался вместе с ним и, наконец, был его другом. Жрецу было страшно в присутствии Яхмоса. Он прилагал яростные усилия, чтобы противостоять этому, но страх лишь становился сильнее.
        Сенмут нетерпеливо взглянул в сторону ворот и весьма нелюбезно подошёл к скамье. Он был скуп на поклоны и не склонялся ни на волос ниже, чем требовали приличия.
            — Приятный день, но слишком жаркий, — заметил Яхмос, гостеприимно подвинувшись и освобождая место для Сенмута.
            — Вы правы, Достойнейший.
            — Хотя дети так не считают. — Старик, хихикая, указал посохом в сторону пруда. — Весь день то в воду, то из воды — что им до жары? Хотя маленькая царевна иногда жалуется на неё.
            — Но не мальчик? — спросил Сенмут, механически включаясь в разговор.
            — Нет, он слишком занят своими играми и фантазиями. Ах какой у него быстрый светлый ум! Вы можете выдернуть из-под него весь мир... а назавтра у него будет новый, куда лучше прежнего.
        Какое счастье, подумал Сенмут. Это может ему очень понадобиться. Он улыбнулся и взглянул на старика:
            — Похоже, что вы очень привязаны к нему, — многозначительно отметил он.
            — Да, — согласился Яхмос. — Я люблю его как родного! Другого такого, как Тот, нет.
            — Очень интересно. Если не ошибаюсь, вашему попечению была поручена маленькая царевна, не так ли?
        Яхмос не спеша повернулся и взглянул на него.
            — Да, превосходнейший, — сказал он. — Её я тоже люблю. И я очень далёк от того, чтобы проявлять какую-нибудь небрежность. Или нуждаться в напоминаниях о моих обязанностях.
        Сенмут выдавил улыбку, но внутренне пришёл в ярость, понимая, что Яхмос очень легко смог поставить его на место. Они продолжали смотреть на детей, старик — с безмятежным спокойствием, а Сенмут — стиснув зубы от бессильного гнева.
        Однако даже раб Амона не мог позволить себе оскорблять воспитателя царских детей. Когда Яхмос начал рассуждать о видах на урожай, Сенмут заставил себя отвечать достаточно вежливо, хотя и холодно.
        Через несколько минут в воротах наконец появилась Хатшепсут. Сразу забыв о Яхмосе, Сенмут спрыгнул со скамьи и зашагал по траве к царице, уставившись на неё во все глаза.
        Приветствия, которыми они обменялись, стоя на солнцепёке перед Яхмосом, детьми и служанками, всё ещё сгибавшимися в поклонах, были официальными и даже чрезмерно высокопарными. Но когда они вступили в беседку, защищённую виноградными лозами от посторонних взглядов, началась беседа, свободная от установленных правил дворцового этикета.
            — Ты принёс?.. — сразу же спросила Хатшепсут.
            — Да, как и обещал. Но это было опрометчивое обещание, — усмехнувшись, добавил он. — Мне с трудом удалось закончить вовремя. По правде говоря, на это нужно куда больше времени, чем я успел потратить.
            — Не важно, дай мне взглянуть!
        Он с готовностью развернул узел и поставил на стол маленькую деревянную модель пустынного храма Небхепет-Ра, сделанную в масштабе и отличавшуюся от настоящего только тем, что разрушенные колонны и галереи были восстановлены так, как, по его мнению, их должен был создать древний зодчий. Модель была покрыта тонким слоем белого алебастра и передавала все детали оформления, даже крошечные изваяния Хатор на верхней террасе.
        Её лицо осветилось восхищением.
            — Аст! Как красиво! — выдохнула она. — А теперь объясни ещё раз, как обещал. Насчёт использования пространства в качестве строительного материала. Может быть, я лучше пойму, когда перед глазами будет модель.
        Подробно, чувствуя, что, как обычно, увлекается, он объяснил тонкое и изящное соотношение, которое ему удалось обнаружить в пропорциях этого храма. Она слушала внимательно, проявляя глубокий ум, которым Сенмут никогда не уставал восхищаться. Время от времени Хатшепсут прерывала его речь, чтобы задать вопрос, который указывал, что она не упускала ничего из его рассуждений. Наконец она кивнула:
            — Так вот в чём этот секрет. Этот аромат, о котором ты говорил когда-то... пожалуй, он кроется именно в этом изяществе. Но что происходит, когда тени движутся? — вдруг спросила она. — Ведь есть разница между утренним и вечерним освещением колонн.
            — Совершенно правильно. Я думал об этом. Я долго возился с макетом, крутил её так и этак перед факелом...
            — Факел — это не солнце. Ты должен был отнести его в пустыню. Там пески дают дополнительный отблеск.
            — Я сделал это. — Он бросил на Хатшепсут восхищенный взгляд. — Вам следовало бы быть архитектором, моя госпожа.
        Она посмотрела на Сенмута с рассеянной улыбкой, но в её глазах виднелся проблеск недовольства.
            — Можешь быть уверен, если дела пойдут так, как я ожидаю, то я завалю работой всех архитекторов Египта! Она повернулась и посмотрела в сад. — Ненни ощущает всё это по-другому. Сенмут, я не понимаю его, ради Амона живущего, не могу его понять! Ты знаешь, что он даже не заказал Инени гробницу для себя?
        «Священная Мать Богов!» — подумал Сенмут. Эта фраза потрясла жреца значительно сильнее, чем он позволил себе показать. Было невозможно представить себе, чтобы человек, способный построить и оборудовать себе жильё для следующих Трёх Тысяч Лет в другой жизни, отказался сделать это.
            — Разве он не послушает вас, моя госпожа? — негромко спросил он.
            — Не в этом деле. Ему всё безразлично. Он откладывает, пренебрегает... О, не будем говорить об этом! Во имя бороды Птаха, как жарко сегодня! Надеюсь, ты освежился, пока ждал меня? — Откинувшись в кресле, она потянулась к запотевшему кувшину пива, ожидавшему на столе в компании с двумя синими кубками.
            — Нет, я имел лишь сухую беседу.
            — Тогда ты должен был иссохнуть дочерна — ты ведь всегда испытываешь такую жажду! Налей нам обоим, да побыстрее. — Когда Сенмут встал, чтобы исполнить приказ, она оглядела сад. — С кем же ты имел эту сухую беседу? Я не вижу никого, кроме детей.
            — С благородным Яхмосом.
            — О, ты говоришь так, будто он тебе очень не нравится. Не правда ли?
            — Нет, нет, он мне совершенно безразличен, — сообщил Сенмут, улыбнулся, вручил ей кубок и небрежно добавил: — Тем не менее мне кажется очень интересным его отношение к маленькой госпоже Нефер. Возможно, вам следует побеспокоиться о ней.
            — Побеспокоиться? Почему?
            — Потому что он явно пристрастен к мальчику.
            — К Тоту? Он предан им обоим! — Она быстро взглянула на детей, которые принесли котёнка на дорожку и заставляли его гоняться за пером. Хатшепсут сдвинула брови, морщины прорезали её лоб. — Ты не прав, Сенмут. Я уверена, что он одинаково любит и мальчика, и девочку.
            — Возможно. С меня достаточно и того, что он может быть так же предан сыну Исет, как и царевне. — Сенмут допил пиво, поставил кубок и подвинулся поближе к креслу царицы. — Вам когда-нибудь приходило в голову, что этот мальчик — угроза вашему будущему? Единственная угроза?
        Хатшепсут поглядела на него, затем уставилась в пространство:
            — Не понимаю.
        Она всё прекрасно понимала. Зная это, Сенмут решил взять быка за рога.
            — Если фараон умрёт после одного из приступов лихорадки, кто придёт ему на смену? Этот ребёнок, не являющийся вашей собственной плотью и кровью. То ли это, чего вы на самом деле хотите?
            — Конечно, нет, но такой опасности не существует, Сенмут.
            — Нет, существует! — Жрец склонился к се креслу. — Естественно, вы предполагаете быть регентом при вашей царственной дочери. Но сколь долго это продлится? Если она выйдет замуж за какого-нибудь знатного юношу по вашему выбору, за какого-нибудь уступчивого слабовольного мальчишку вроде сына благородного Имхотепа — тогда всё будет в порядке. Но обычай потребует выдать её за сводного брата, а этот мальчик — не угодливое высокородное ничтожество, он царевич — или самый близкий во всём Египте к этому титулу. Он потребует всей царской власти, предупреждаю вас, и не будет слушать никакую женщину, даже дочь Солнца. Во имя Амона, моя госпожа, Египтом должны управлять вы, а не сын наложницы из гарема! Если бы его не было, регентство могло бы продолжаться столько, сколько вы захотите, вы могли бы решать всё по собственному разумению, могли бы строить, могли бы носить Обе Земли, как ожерелье! И этому ничто не может помешать, кроме одного маленького мальчика.
        С дорожки раздался пронзительный крик. Сенмут вздрогнул и выпрямился. В следующий миг он молча проклял несвоевременную помеху. Дети всего-навсего поссорились из-за котёнка. Они вырывали его друг у друга, а он жалобно мяукал. Но Нефер завизжала; Хатшепсут сорвалась с кресла и бросилась вниз по лестнице, тут же позабыв обо всём на свете. Сенмуту не оставалось ничего другого, как последовать за ней.
            — Тот! Осторожнее! Бедное создание, вы убьёте его! Нефер, что на сей раз случилось? — сердито воскликнула Хатшепсут. Тот вырвал котёнка из объятий Нефер, молча прижал его к груди и отбежал на несколько шагов.
            — Он не её, он мой, госпожа Шесу! Он мой!
            — Так и будет, — Сенмут шепнул Хатшепсут. — Он вырвет и Египет из её рук.
        Хатшепсут вспыхнула и стиснула зубы крепче, чем мальчик.
            — Тот, сейчас же отдай котёнка Нефер.
        Тот поднял широко раскрытые глаза, а затем бросил котёнка, будто обжёгся об него. Хатшепсут повернулась, чтобы успокоить дочь, а взгляд мальчика упёрся в глаза Сенмута. Сенмут встретил его холодно. «Амон проклял этого мальчишку, — подумал он. — Да, и фараона — за то, что он породил его!» — быстро добавил он про себя, словно опасаясь, что боги услышат его мысли. Из-за этого ублюдка рабыни его мечта о строительстве прекраснейшего в мире храма останется всего лишь мечтой...
        Мальчик неожиданно повернулся и побежал через лужайку к большому тамариску. Умиротворённая маленькая царевна не спеша последовала за ним, довольная тем, что котёнок оказался у неё. Сенмут взглянул в лицо Хатшепсут и сказал, чрезвычайно осторожно подбирая слова:
            — Отошлите мальчика прочь! В Вавилонию, на Острова, куда-нибудь, чтобы он был подальше от Египта! Разве вы не понимаете...
            — Сенмут, замолчи! — Тон царицы остановил его доводы. Оба беспокойно вглядывались в глаза друг другу. — Вавилония... во имя Амона! Я даже не знаю, где это, — вздохнув, сказала она. — Как ты можешь быть настолько безжалостным?
            — Когда это касается ваших интересов... — пробормотал он.
            — Здесь им ничто не угрожает. — Глаза Хатшепсут сверкнули и упёрлись в пространство. Затем она решительно повернулась и заявила: — Сенмут, я хочу тебе что-то сказать. Тот никогда не будет фараоном. Мой родной сын опередит его.
            — Ваш родной сын?
            — Да. Я беременна уже несколько недель.
        Язык присох к гортани Сенмута. Он почувствовал, как кровь прихлынула к его голове и застучала в ней. Невозможно было поверить, что вот таким образом, без видимых причин, вопреки всякой логике рухнуло основание всех его построений. Прямой наследник так же мешал его планам, как и побочный, даже больше. Хатшепсут одним жестом переодела его из роскошных одеяний в ветошь, оставила с пустыми руками. На мгновение он испытал неодолимое желание грубо схватить её, потрясти и заставить признаться в обмане.
            — Да, помилует тебя Амон, Сенмут... Ты что, увидел хефт? Скажи хоть что-нибудь.
            — Я поздравляю вас. — Голос, которым он произнёс эти слова, был совсем не похож на его собственный.
        Она улыбнулась и продолжала со странным выражением рассматривать жреца. Сенмуту казалось, что он увяз в болоте и не чувствует под ногами твёрдой земли.
            — И когда вы рассчитываете родить этого ребёнка? — выпалил он.
            — Во время следующего разлива Нила. Не говори «ребёнка». Это будет мальчик.
        Сенмут наконец нащупал ногой твёрдую землю.
            — А если будет девочка?
            — Это не будет девочка, Сенмут! Это будет мой сын, которого я ждала все эти годы. Сын бога Амона, моего отца.
        На последних словах она сделала несильное, но отчётливое ударение. Царица пыталась убедить себя, что это действительно будет сын? Или сделала это бессознательно, стараясь отказать фараону в родстве с её сыном? Но чем бы ни была порождена эта реакция, она подкрепляла положение Сенмута. Он медленно выдохнул и овладел собой.
            — Да защитит вас Великая Матерь Нут в ваш час, — сказал он, старательно имитируя свой обычный тон.
        Стандартная реплика помогла без неловкости прервать обсуждение темы, и они больше не возвращались к ней. Они ещё прошлись по саду, болтая о всякой всячине, но Сенмут при первой же возможности расстался с царицей. Ему было крайне необходимо остаться в одиночестве, чтобы осмыслить положение и попытаться найти более убедительные доводы. Никогда ещё он не получал более яркого доказательства, что человек — всего-навсего игрушка в руках богов.

        Тот смотрел, как он уходит, из безопасного убежища на костлявых, но уютных старых коленях Яхмоса. Его руки всё ещё ощущали мягкую шкурку котёнка, а сердце — пустоту его потери. Он провожал глазами высокого человека, пока тот не скрылся за воротами. Затем мальчик отвернулся, чувствуя себя странно несчастным то ли из-за котёнка, то ли из-за холодных чёрных глаз человека и его неискренней улыбки. Этот человек был виноват в том, что Тот лишился котёнка. Он что-то сказал, и госпожа Шесу разгневалась, очень разгневалась — не на этого человека, а на него.
        Он смотрел на колени Яхмоса и ощущал руками складки прикрывавшего их грубого полотна.
            — Яхмос, — тихо сказал Тот.
            — Слушаю тебя.
        Он чувствовал, как руки старика успокаивающе похлопывают его по спине, но тем не менее продолжил:
            — Яхмос, я не люблю этого человека.
            — Не любишь, маленький?
            — Да.
        Яхмос откашлялся, глядя в пространство поверх пруда.
            — Многие люди являются сюда, а когда поговоришь с ними всего разок, кажутся совсем не такими, как на первый взгляд.
            — Он взял моего котёнка. Он был мой, а не Нефер. Его дал мне Нехси, дал мне одному, а этот человек отнял его у меня. Я скажу госпоже Шесу.
            — Я не стал бы говорить госпоже Шесу, — быстро ответил Яхмос. Тот поднял глаза и вгляделся в любимое морщинистое старческое лицо.
            — Госпожа Шесу любит его? — негромко спросил Тот.
            — Это очень умный человек, — сказал Яхмос. — Он занимается очень важными делами в храме.
        Подумав несколько секунд, Тот сказал:
            — Яхмос, он мне всё равно не нравится.
        Старик оторвал наконец взгляд от горизонта и посмотрел в глаза мальчику, как всегда прямо и серьёзно.
            — Мне тоже, малыш, — сказал Яхмос, — мне тоже.

        Хатшепсут проводила Сенмута взглядом и ещё некоторое время просидела в беседке одна, глядя на густые виноградные лозы, видя, но не замечая, как меняются их очертания в лучах солнца, опускавшегося в холмы за Городом Мёртвых. Как всегда после общения с Сенмутом, её мысль работала вдвое напряжённее. Затем её взгляд переместился к столу, где около забытого пивного кувшина и кубков всё ещё стояла изумительная маленькая копия древнего храма. Пожалуй, это была самая красивая вещь в беседке.
        Но боги! Этот разговор о Вавилонии...
        Обеспокоенная, она встала и сошла с лестницы. Пришла пора переодеться для вечерней трапезы; Исет уже стояла в воротах и звала Тота. Нефер унесла нянька. Ненни будет ждать её. К вечеру ему стало лучше, настолько лучше, что он смог пообедать с ней в саду близ своей спальни.
        Она медленно шла по дорожке, но, увидев Тота, с тревогой в глазах бежавшего к ней по лужайке, отвлеклась от своих раздумий.
            — Подойди ко мне, малыш, — сказала она.
        Он радостно подбежал к царице, и та против воли рассмеялась.
            — Ах в каком жалком виде оказывается к вечеру твоя чистая шенти. — Она покачала головой, глядя на испачканную прудовым илом набедренную повязку, намотанную на его крепкие бедра, затем, поддавшись внезапному порыву, склонилась и обняла его. Мальчик тоже обнял её с любовью, которая согрела ей сердце.
            — Госпожа Шесу, вы больше не сердитесь? — прошептал он.
            — Конечно, нет. Я и не сердилась.
        «Так будет обнимать меня мой собственный маленький сын», — подумала она, улыбаясь в преданные глаза мальчика.
            — Теперь иди и будь хорошим мальчиком.
        С удовольствием глядя на сияющее лицо Тота, она следила, как он вприпрыжку мчался к поджидавшей его в воротах фигуре, и с полным безразличием встретила исполненный вечной враждебности взгляд Исет. Впервые после того, как она увидела крошечного новорождённого младенца, прижимавшегося к материнской груди, её симпатия к нему не боролась с ненавистью.
        Вавилония... В этой земле была река, текущая в неправильную сторону[87 - ...река, текущая в неправильную сторону... — Египтяне считали единственно правильным направлением течения реки строго меридиональное, с юга на север, течение Нила. Евфрат протекает в направлении, близком к противоположному.]. Об этом когда-то рассказывал её отец. Преследуя гиксосов, он пришёл на её берег... но ведь все знали, что он стёр гиксосов с лица земли. Она не знала наверняка, существовала ли на самом деле такая земля; возможно, это было другое название далёкого края мира.
        Вслед за Тотом и его матерью она вышла из ворот во внутренний двор, радуясь, что об ужасном плане Сенмута можно не думать.

        ГЛАВА 7

        В Египте заканчивалась весна. Река неторопливо вошла в берега, жара усилилась. Начался пятидесятидневный период хамсина — горячий, сухой и резкий южный ветер, прилетавший из нубийских пустынь, поднимал в воздух песчаные вихри, сёк лица, шеи и сощуренные веки. Остатки урожая были собраны, поля лежали выжженные и безжизненные, по ним во все стороны разбегались огромные трещины глубиной в десять футов, настолько широкие, что в них мог провалиться человек. Пятьдесят дней бушевали ветры; пришедшая им на смену безветренная жара навалилась на землю; людей при взгляде на реку охватывала тревога. День за днём вода спадала, день за днём острова, как спины бегемотов, всё выше поднимались над водой. В конце концов движение судов прекратилось, недоступные пристани нелепо возвышались над бурлящим глинистым потоком; могучая река обратилась в красно-коричневую струйку. Последние капли крови медленно вытекали из изрубленного тела бога. Осирис был мёртв.
        За время его отсутствия Египет согнулся от тягот. Женщины в горе обрезали волосы, пересохшие лодки лежали на обнажившихся отмелях; ничего нельзя было сделать. Рыбаки собирались у затонов и бесцельно стояли, громко разговаривая друг с другом и поглядывая на глинистый поток. Осирис умирал ежегодно, и память подсказывала им, что каждый год он восставал из мёртвых в животворящем торжествующем наводнении, чтобы напитать заждавшуюся землю; но воспоминаниям противоречила ежедневно стоявшая перед их глазами картина. Они хотели, чтобы ожидание закончилось и чтобы бог поскорее восстал из мёртвых.
        На рынках происходило больше скандалов, чем обычно. Ссоры возникали в винных лавках и в кривых улочках, моментально вспыхивая из беспокойства, подспудно тлевшего в каждой груди. Часть беспокойства вызывалась слухами, просачивавшимися из дворца, — тревожными слухами, что с Добрым Богом всё происходит не так, как следует. Говорили, что в этом году он очень плохо переносил жару, что лихорадка на долгие дни приковывает его к ложу; тихими взволнованными голосами говорили, что даже между приступами лихорадки он ведёт себя очень непонятно.
        Сможет ли река вернуться к жизни, если Ка фараона ослабло? Будут ли земли напитаны водой, прорастут ли зерна? Люди были перепуганы насмерть.
        И вдруг однажды всё изменилось. Причиной тому явились царские курьеры, высыпавшие из ворот дворца в путаницу улиц, чтобы объявить о беременности Великой Царской Супруги. Это было подобно прикосновению прохладной руки к горящей в лихорадке щеке. За какой-нибудь час слух разошёлся по всем Фивам: раз фараон мог зачать ребёнка, значит, в его состоянии не было ничего слишком страшного. Люди взирали на сузившуюся реку уже спокойнее. «Может быть, мы впали в панику? — спрашивали они друг друга. — Нужно было терпеливо ждать воскресения Осириса, чтобы от его могилы пойти дальше. Просто он задерживается дольше, чем обычно. Но разве это значит, что он не вернётся? Конечно, нет. Ничего подобного».
        Вскоре после этого ободряющего происшествия умы обратились на другое событие. В небольшом стаде близ Фив благодаря небольшой, но своевременной помощи Сенмута, раба Амона, был обнаружен настоящий бык Аписа — наследник священного животного, недавно умершего в Мемфисе. Известие об этом привело всех фиванцев в состояние неописуемой гордости; владелец избранного стада неожиданно стал важным и почитаемым человеком. Целую неделю после того, как новоявленное божество за кольцо в носу увели в Мемфис, весь город ликовал на улицах. И как раз в то время, когда люди радостно вздымали наполненные до краёв чаши, вода стала прибывать.
        С этого момента всё пришло в порядок. Позднее, оглядываясь на страхи того времени, люди поняли, что произошли куда большие изменения, чем они предполагали. Конечно, вода начала прибывать, и даже быстрее, чем в прошлом году; в воздухе разлилась живительная свежесть. И всё же что-то отличалось от былых времён. Что-то было совсем не так, как при Великом Тутмосе. Этому нельзя было найти имени, но всё это ощущали подобно тому, как человек, сидящий с завязанными глазами в мчащейся колеснице, ощущает разницу между повадками разных возниц.
        Во дворце это тоже ощущали, но там все — министры, придворные, слуги, даже рабы — могли назвать причину различия. Они знали, чья рука держала поводья: рука Великой Царской Супруги. Ничего подобного Египет ещё не знал, но они-то видели, как это началось, развивалось и, наконец, стало необходимым в связи со странными изменениями, происшедшими с Немощным за время засухи.
        Хатшепсут первая заметила происходящее с Ненни. Сначала, в конце весны, казалось, что в нём стали сильнее проявляться те качества, которые всегда затрудняли их общение. Снова и снова она безуспешно пыталась увлечь его каким-либо строительством.
            — Ненни, ты совершенно не используешь свою власть! — сказала она как-то вечером, когда супруги сидели вдвоём в освещённом лунным светом садике, примыкавшем к его спальне. — Не хочешь ли ты, чтобы Египет помнил тебя как фараона, не воздвигшего себе ни одного памятника?
            — Милая Шесу, памятники себе ставят или сильные люди, или дураки, а я не тот и не другой.
            — Тогда можно строить памятники богам! Тем более что это твой прямой долг. Подумай, что вдоль всего Нила лежат в развалинах храмы, разрушенные во времена гиксосов, — и продолжают разрушаться сами собой! Почему ты не восстанавливаешь их?
            — Мне кажется, что им хорошо лежать в развалинах, — невразумительно пробормотал Ненни.
            — Ну до чего же ты несносен! — Она соскочила с кресла и сердито подошла к краю пруда. — Руины храмов — позор Египта. Не говори мне, что это хорошо!
        Ненни откинул голову на спинку кресла и устало посмотрел ей в лицо.
            — Тогда позволь, я расскажу тебе кое-что, что ты ещё плохо знаешь, моя Шесу. Строительство требует золота, много золота. Откуда оно возьмётся? Из египетской сокровищницы? Да, можно восстановить один храм, может быть, два или три, если тем временем не появится других надобностей. А что потом?
            — Но ведь сокровищница всё время пополняется! — удивлённо воскликнула Хатшепсут.
            — Да... но её содержимое уменьшается ещё быстрее из-за повседневных расходов огромного царства. Строительство храмов — не повседневные расходы, а излишества. Придётся обложить народ новыми налогами...
            — Ну и обложи.
            — Он и так уже задавлен налогами. Ты хочешь, чтобы я давил на людей до тех пор, пока они не превратятся в рабочий скот? Эго всё равно что строить храмы не из камня, а из их плоти и крови. К тому же кто будет строить? Рабочие не растут как тростники на болоте, им придётся бросить свои поля и семьи, чтобы трудиться на фараона.
            — Я не желаю больше слышать об этом! Я не собираюсь беспокоиться о толпах рабочих, они меня не касаются. Как, впрочем, и тебя! Ты — фараон, ты должен восстанавливать храмы. Это единственное, что заслуживает внимания.
        Ненни улыбнулся ей и покачал головой.
            — Ты можешь заткнуть уши, но от этого ничего не изменится. Даже фараон не может творить великие дела, вздымая свой скипетр.
            — Ты не прав, — твёрдо сказала Хатшепсут, глядя ему в лицо. — Всё дело в том, как это будет сделано. И ты мог бы увидеть это, если бы хоть раз воздел скипетр. — Царица резко повернулась и сердито вышла из сада. Она и не ожидала другого ответа. Такое упрямство было свойственно его природе, но в эти дни оно проявлялось сильнее обычного.
        Он не был безразличен к происходящему. Однако с усилением весенней жары в Египте эта странная черта Ненни стала заметнее. Рутина всегда тяготила его; но если раньше он терпеливо, не выказывая отвращения, делал свои дела, то теперь старательно избегал их. Вследствие этого вялый ручеёк мелких вопросов, разбиравшихся на Еженедельных приёмах, полностью иссяк, и список, который вёл писец, переполнился прошениями, представлявшимися снова и снова. Хатшепсут всё время то лестью, то настойчивостью пыталась воздействовать на фараона.
            — Ненни, хорошо бы тебе наконец как-нибудь покончить с делом этих двоих торговцев с юга. Ты уже целый месяц говоришь «завтра, завтра»!
            — Моя Шесу, я уверен, что исход их спора не имеет никакого значения. Что от него зависит? Несколько мешков зерна и жалкий осёл, которого каждый из тяжущихся постарается поскорее сжить работой со света.
            — Осёл? Мешки зерна? Ради бороды Птаха, опомнись, Ненни! Они судятся об огромном состоянии и торговом флоте с четырьмя десятками рабов на каждом корабле!
            — В конце концов, это одно и то же, — пожав плечами, ответил Ненни.
        «Никакого другого ответа я не получу, — подумала Хатшепсут. — Ну и ладно. Я сама займусь этим делом».
        Она стала самостоятельно решать множество вопросов. Ранним утром царица приходила к ложу фараона со списком прошений, которые уже решила для себя, и торопливо получала от него подтверждение. Таким образом удавалось сделать многое. Министры тоже не возражали — тем более что им становилось всё труднее и труднее получить от фараона хоть какой-нибудь ответ. Настойчивость приводила его в уныние, его ответы становились всё более и более уклончивыми, так что собеседники через некоторое время замечали, что царь говорит уже на совершенно постороннюю тему и при этом ещё и спорит сам с собой.
        Взять, например, скандал, разразившийся в Фивах неделю назад, одновременно с приходом летних ветров. Было ограблено нескольких царских гробниц. Загадочным образом древние золотые чаши и шкатулки объявились в нескольких фиванских лавках. Со временем тайну удалось разгадать и найти грабителей, которыми оказались трое стражников некрополя, жрец Хатор, двое ткачей и известный судья.
            — Этих людей необходимо сурово покарать, и как можно быстрее, — доказывал Футайи фараону на собрании министров, — причём обязательно публично. Хапусенеб удвоил стражу некрополя, но ведь именно стражники в этом случае оказались предателями...
            — Трое стражников, жрец, двое прекрасных ремесленников и судья, — пробормотал фараон. — О боги, несчастные люди из-за какого-то золота подвергнутся ужасным страданиям.
        В дальнем конце комнаты Нехси с беспокойством взглянул на Инени, который пристально разглядывал пол под ногами, а затем перешёл к внимательному исследованию ногтей. Взгляд Футайи обежал озадаченные лица. Похлопывая свитком себя по колену, он вновь повернулся к фараону.
            — Ваше Величество, им нужно было только золото. В этом не может быть никаких сомнений. Дело лишь в том, как их наказать.
            — Мне кажется, достаточным наказанием явится то, что они войдут из ада в загробную жизнь, имея в руках одно лишь золото.
            — Ненни, во имя Амона! — вскричала Хатшепсут. — Ты согласен хотя бы с тем, что за такие преступления следует карать?
        Фараон медленно повернулся и посмотрел на неё.
            — Ты думаешь, что смерть вернёт им души?
            — Я говорила совсем не об этом. Я и не думала о казни, я имела в виду обычное для таких случаев публичное наказание — сотню ударов кнутом по пяткам.
            — А, уловка, — слабо улыбнулся фараон. — То, что позволяет решить всё, кроме главного вопроса.
            — Значит, ты считаешь, что их следует казнить?
        Ненни не отвечал, его взгляд упирался в какую-то точку рядом с её правым глазом.
            — Ненни! Скажи наконец что-нибудь!
        В ответ он с глубокомысленным видом пробормотал:
            — Почему же нет? Их жизни теперь лишены смысла. Все жизни, я уверен, лишены смысла.
        Хатшепсут не могла понять, отвечал он на её вопрос или беседовал сам с собой.
        Наступила тишина. В конце концов Хатшепсут отвела взгляд от его лица и встала, крепко сжав руки и ни на кого не глядя.
            — Его Величество приговорил этих людей к смерти, — провозгласила она.
        Никто ей не возразил. Она правильно истолковала его слова — конечно, если считать, что он дал ответ.
        Значение Хатшепсут как толкователя и глашатая слов Ненни всё возрастало. Что ни говори, она была дочерью Амона и содержала будущее в своём чреве. Её права были неоспоримы, а обязанности ясны. Лишь она одна знала, как подвести Ненни к решению того или иного вопроса. Иногда, когда фараона мучила лихорадка, его было легче убедить, чем в другое время; она научилась использовать эту закономерность, когда речь шла о достаточно важных делах.
        Совершенно случайно она обнаружила волшебный ключ, при помощи которого удавалось проникнуть в закрытую наглухо оболочку упрямства Ненни. Однажды она произнесла слова: «Именно так поступил бы господин мой отец». Эта фраза заставила Ненни умолкнуть и посмотреть на неё со странным выражением, будто он прозрел. Когда фараон возобновил разговор, то без всяких споров согласился с её предложениями. Событие поразило её, а затем заставило задуматься. И с этой фразы бразды правления Египтом незаметно перешли в другие руки.

        В один из дней половодья, утром, после того, как шлюзы на каналах раскрылись, чтобы позволить Нилу протянуть в поля сверкающие пальцы, фараон впервые за двадцать дней вышел из своих покоев — измождённый, худой, но полностью одетый, свободный от лихорадки, с нормальными, хотя и усталыми глазами — и пошёл прямо в покои царицы.
        Хатшепсут сидела с распущенными по плечам волосами за завтраком, состоявшим из фруктов и сыра. Восхитительный ветерок раннего утра овевал её располневшее от беременности тело. Появление супруга привело её в чрезвычайное удивление.
            — Ненни! Ты уверен, что достаточно здоров для таких прогулок?.. Да, я вижу, что тебе намного лучше, не так ли?
        Коротко кивнув, он закрыл за собой дверь и знаком велел Иене и маленькой рабыне удалиться. Когда они исчезли, фараон подошёл и опустился в кресло около Хатшепсут.
            — Шесу, я хочу поговорить с тобой.
            — Прекрасно, — осторожно сказала она. Ненни не ответил, но выражение его глаз заставило её забеспокоиться. — Ты не хочешь подкрепиться вместе со мной? Вот персики и фиги, я пошлю за свежим сыром...
        Он заговорил, как будто не слышал её слов:
            — Шесу, я был очень плох. Наверно, неделю или даже больше. Время пролетело совершенно незаметно.
            — Ты болел всё лето, Ненни.
            — Я волнуюсь за людей Египта. Не думаю, что скоро умру — возможно, я проживу ещё годы. Но если это произойдёт, я не могу оставить правление никому, кроме тебя...
        «А кто, по твоему мнению, управлял Египтом все эти месяцы?» — подумала она.
            — Я обдумал всё это. Люди не примут такого положения. — Внезапно он встал и прошёлся по комнате. — Я желаю немедленно провести церемонию, назвать моего сына наследником и соправителем и усадить его на трон рядом с собой, чтобы это было бесспорным.
            — Твоего сына? — откликнулась Хатшепсут. — Ты имеешь в виду Тота?
            — Ну да. Разве Тот — не мой единственный сын?
        Несколько секунд царица, открыв рот, смотрела в его сутулую спину. Сначала она недоверчиво повторила про себя его слова, а затем её охватила ярость.
            — Ты сошёл с ума или ослеп? — вспыхнула она. — Разве не видишь, что всего через месяц родится мой сын? Что ты задумал? Какие козни ты замышляешь против меня с этой дочерью возницы?
            — Шесу! Успокойся ради Амона! — Ненни поспешил к ней и, взяв за руку, толкнул на подушки. — Как ты можешь говорить такое? Никаких козней и быть не может — я несколько месяцев, если не лет, не видел Исет.
            — Тогда что это за безумный разговор о её сыне, когда скоро появится мой!
            — Мой лотос, — очень мягко сказал он, — если твой ребёнок действительно окажется сыном, мы сразу же проведём другую церемонию, которая отменит первую. Я и в мыслях не имел Поставить Тота выше его. Но он ещё не родился — если он будет сыном, — а тем временем...
            — Ты, как всегда, говоришь глупости! — закричала она. — О, будь ты проклят! Ну зачем тебе нужно было говорить об этом, ты ничего худшего не мог сделать — такое ужасное предзнаменование! — Она закрыла лицо руками и разразилась плачем, с безумной настойчивостью повторяя про себя: «Это должен быть мальчик, это должен быть мальчик, я не допущу иного; пусть боги поразят его за такие слова!»
            — Неужели от этого что-то изменится? — воскликнул он. — Любимая, умоляю тебя, успокойся! Если твой ребёнок будет мальчиком, то наследником станет он, и никто не сможет этому противодействовать. Я просто предлагаю временно объявить наследником Тота.
            — Замолчи, не повторяй этого, я не слушаю тебя! — воскликнула Хатшепсут, свирепо глядя на Ненни и стиснув подлокотники. — Может быть, твои слова не причинят вреда. Но возложить урей[88 - Урей — см. прим. 19.] на голову другого ребёнка значит восстать против богов, посеять раздор между нами... Конечно, ты не веришь в это, ты ни во что не веришь; но я знаю!
        Наступило недолгое молчание. Ненни медленно выпрямился, глядя на неё со странным выражением, как будто заглядывал в пропасть.
            — Да поможет мне Амон не сделать ночь Египта ещё темнее, — проговорил он. — Ты можешь не волноваться, моя Шесу, я забыл об этом замысле. — Он повернулся и вышел из комнаты.

        В последний день месяца Фаофи[89 - Фаофи — второй месяц сезона Ахет — Половодья (26 августа — 25 сентября).], через пятнадцать дней после праздника Высокого Нила, Хатшепсут родила ребёнка. Роды прошли хорошо, но не были ни лёгкими, ни быстрыми. Приведённая в бессознательное состояние благодетельным маком, Великая Царская Супруга некоторое время лежала без сил после того, как старая Иена и другие женщины осторожно перенесли её на чистую постель и оставили отдохнуть. Уже упала темнота, и в углу комнаты мерцал светильник. Через некоторое время царица шевельнулась, повернула голову на костяном изголовье и разлепила отяжелевшие веки.
            — Иена, — позвала она.
            — Я здесь, моя госпожа.
        Иена, сидевшая над маленькой золотой колыбелью, торопливо подошла и улыбнулась царице. Хатшепсут улыбнулась в ответ, и её глаза распахнулись шире.
            — Дай мне поглядеть на моего сына, — прошептала она.
            — Моя Шесу, это дочка, самая красивая девочка из всех, которых мне довелось видеть, не считая, конечно, вас, когда вы были... Моя госпожа! В чём дело?
            — Иена, дай мне поглядеть на сына! — раздался хриплый неестественный голос.
            — Ложитесь на место, моя дорогая! Младенец — крохотная дочка, разве вам не понятно? Прекрасная, как день... Она ваша копия. Вы ведь никогда не видели себя ребёнком, но видели маленького Тота. Эта крошка очень похожа на Тота... Госпожа, во имя Амона, что вас взволновало? О, Хатор, помоги нам! Баба! Нивейр! Быстро сюда, царице плохо! Достаньте там полотно, кто-нибудь, принесите вина и воды! Шесу, скажите, что вас беспокоит? Вы не хотите говорить со мной?
        С ложа не раздалось ни звука. Три прислужницы суетились вокруг царицы, обтирая её губкой, предлагая вино, делая бестолковые движения.
            — Она не в обмороке, — прошептала одна из служанок. — Её глаза открыты.
            — Принесите младенца, это успокоит её. Дайте ей его подержать. — Иена, переваливаясь, пересекла комнату, подхватила на руки крошечную голую царевну и сунула её в руки Хатшепсут. Это действительно произвело воздействие. Царица отскочила, будто ей в кровать сунули змею.
            — Уберите её, — прошептала она.
            — Но ведь это ваше собственное дитя, наша дорогая маленькая царевна.
            — Уберите её, я сказала! — вскричала Хатшепсут. — Я не хочу её видеть, вы можете это понять? Ни сейчас, ни когда-либо!
        Иена схватила младенца и прижала к груди, оберегая от бешено метавшихся рук матери. Заслоняя младенца своим широким кряжистым телом, она положила его в колыбель. Ребёнок начал хныкать, а затем заплакал тонким, но громким голосом.
        — Бедная деточка, бедная деточка, — шептала Иена. Она сердито подозвала двух служанок, остолбенело взиравших на разыгравшуюся сцену. — Идите сюда, дуры! Берите с двух сторон колыбель и несите в мою комнату. Сразу же найдите кормилицу, спросите в доме рабов. Быстрее заберите дитя отсюда, царица всё ещё не в себе, к утру всё наладится.
        Когда дверь закрылась за плачущей новорождённой царевной, Иена тревожно посмотрела на ложе. Оттуда не доносилось ни звука, но Хатшепсут не спала. Она лежала и смотрела прямо перед собой широко открытыми глазами. Её лицо было спокойным, но жёстким.
        Ничто не наладилось ни утром, ни на следующий день, ни через день. Один за другим придворные, по традиции собранные фараоном, проходили мимо колыбели, чтобы поднести дары и отдать дань уважения новому представителю царствующей династии. Их встречала одна встревоженная Иена. Старшая царевна, Нефер, сопровождаемая старым Яхмосом, бросила безразличный взгляд на младенца и вышла, нетерпеливо требуя своего котёнка. Царевич Тот вошёл на цыпочках вместе с безразличной Ахби, долго смотрел в колыбель и вышел с лицом, настолько исполненным благоговения и нежности, что Иена обняла его и благодарно зарыдала.
        Царица-мать Аахмес не появлялась и не возражала против странного поведения своей дочери. Расстроенная вконец тем, что с её мнением не считались, она прекратила возражать против чего-либо вообще, но больше не выходила из Покоев Царицы. Безмятежно и красиво, как и всё, что она делала, Аахмес спокойно повернулась спиной к действительности, которая стала ей чужой.
        Всё это время Хатшепсут лежала на своём ложе, молчаливая и неестественно спокойная, без малейшего недовольства и жалоб терпеливо перенося боль в переполненных молоком грудях и категорически запрещая приносить маленькую царевну в комнату. Она отказалась видеть фараона, и тот наконец перестал настаивать на этом. Ей сказали, что он дал девочке имя Мериет-Ра Хатшепсут, Возлюбленная-Солнца, Первейшая-из-Благородных-Дам; что младенец живёт в комнате Иены, что нашли кормилицу и что дитя прекрасно себя чувствует. Она не проявила никакого интереса ни к одному из этих сообщений. Казалось, царица непрерывно и спокойно думала и чего-то ждала.
        Когда она смогла вставать и передвигаться по комнате, то начала каждое утро осведомляться о здоровье фараона.
            — С ним всё в порядке, — отвечали ей. — Лихорадка куда-то ушла, и его Ка радуется.
        Она кивала, переводила разговор на другую тему, но на следующее утро всё повторялось.
        Однажды утром, через двенадцать дней после рождения Мериет-Ра, ей сказали:
            — Лихорадка вернулась к нему.
        Несколько мгновений она сидела и молча глядела на свои сжатые руки. Затем резко поднялась.
            — Я желаю говорить с ним. Оденьте меня и уберите волосы.
            — Но, моя госпожа, — возразила Иена, — разве вы не слышали меня? Он болен сегодня. Лучше бы вам подождать до...
            — Я же сказала, что желаю говорить с ним! Достаньте мои одежды.
        Через несколько минут она в одиночестве вошла в комнату фараона и закрыла за собой дверь.

        ГЛАВА 8

        Где-то вдалеке слышались невнятные речи, постепенно становившиеся громче и яснее:
        — ...Воздадим хвалу Амону Могущественному, Царю богов, подобному восходящему солнцу и заходящему солнцу...
        Ненни почувствовал, что его душа возвращается из непроглядно тёмного пространства, подобная катящемуся сверкающему колесу с двумя спицами, и ощутил знакомый лёгкий шок и головокружение, когда она воссоединилась с телом. Затем он моргнул, открыл глаза, хотя и спросил себя, а были ли они действительно закрыты, почуял заполнявший помещение густой тяжёлый аромат и увидел перед собой какое-то огромное призрачное видение, отбрасывавшее неясные блики сквозь колеблющиеся завесы испарений. Он разглядывал его, терпеливо ожидая возврата понимания, и когда его зрение наконец прояснилось, рассмотрел белые клубы дыма, поднимавшиеся меж передних ног огромного золотого быка, чьи могучие плечи и голова мерцали, возвышаясь над ним. В тот же миг он вспомнил, почему гудели голоса, вызвавшие его обратно, и почему звякали систры в этом огромном пространстве, окружённом стенами, изукрашенными резной костью.
        Он находился в Святая Святых, совершая еженедельное жертвоприношение.
        Быстро и незаметно он изучил своё состояние. Ощутив тяжесть, давящую на ступни, он понял, что стоит; руки, скрещённые на груди, что-то держали. Осторожно погладив пальцем увесистое гладкое сооружение, он с большой долей уверенности опознал отделанную золотом и эмалью рукоятку цепа. В другой руке, следовательно, был скипетр. Всё шло как положено, с обеих сторон от него двигались жрецы, дымил горящий ладан. Никто не заметил, что душа фараона отсутствовала. Долго ли это продолжалось? — спросил он себя. Это было очень занимательно: он всегда сознавал, как Ка возвращается в тело, но никогда — как оно его покидает.
        Он услышал подле себя шелест накрахмаленных одежд и хриплое дыхание Хапусенеба, а вслед за этим ощутил прикосновение чего-то маслянистого к тыльным сторонам рук. Верховный жрец двинулся обратно; Ненни повернулся, двигаясь легко и естественно, и прошёл по яшмовому полу к двери. Она распахнулась, и фараон вышел, услышав позади себя тихий шорох завес: жрец закрывал нишу, в которой пребывал Золотой Бык.
        Пока Ненни шёл через три неестественно огромных и более светлых, чем обычно, вестибюля к высокому Молитвенном залу, в котором вздымался лес кедровых колонн, открытия продолжали потрясать его. Всё казалось необычайно ярким; будто впервые он обонял пронизывающесладкий аромат лотоса, обнаруживал детали резьбы на колоннах, прежде не виденные цветные узоры на ковре. При этом он ощущал такую ясность мысли, что мог воспринимать эти ощущения даже в то время, когда стоял, отстранённый от своего существа, и мог сопоставить явь с только что произошедшим странным расставанием сознания с телом.
        «Должно быть, — подумал он, задержавшись в Молитвенном зале, — Ка и вправду самостоятельный дух, независимый от тела и способный по собственной воле оставлять его. Наверно, по ночам Ка покидают всех, улетают, когда люди спят. А моё собственное Ка любит свободу сильнее, чем у большинства людей, или я связан с ним не так крепко, поэтому оно не ждёт, пока я засну, чтобы оставить моё тело».
        Он взглянул на перепутанные узловатые льняные шнурки, крепившие к его запястью золотой амулет-анкх, — они должны были привязать к телу его рвущееся на волю Ка. Очевидно, от амулета не было никакой пользы, он всегда так считал. Или этим утром Ка удалось проскользнуть где-нибудь ещё? А вдруг оно могло проходить через ноздри или другие части тела, а колдуны, которые с такой торжественностью запутывали эти шнурки, об этом не знали.
        Ненни понял, что Верховный жрец обращается к нему, и перевёл внимание на исполнение формальностей расставания. Покончив с ними, он вышел из храма во внутренний двор, где ожидали носилки, и отметил красоту освещённых утренним светом каменных плит и чистые тёмно-синие тени, всё ещё прятавшиеся в углах под стенами. Через час двор заполнится пылью, жарой, обжигающим светом жёлтого солнца и скрипучими голосами разносчиков, торгующих лотосами, домашней птицей для жертвоприношений, маслом и освящённым хлебом. Но пока что здесь не было никого, кроме молчаливой стайки носильщиков и храмовых служителей, двигавшихся кольцом в трёх шагах от фараона — на расстоянии круга почёта. В круге был разрыв с западной стороны, куда падала длинная утренняя тень Ненни. Служители, шедшие с запада, с тревогой глядели под ноги и тщательно старались держаться от неё подальше.
        Поскольку внезапно возникшее осознание круга и тени усиливало уже давно возникшее у Ненни раздражение от затянувшегося неприятного общения с людьми, он держался сурово, напряжённо и шёл своей обычной усталой походкой.
        «Нет, я не стану думать об этом, — приказал он себе. — Почему я не могу просто принимать это как данность, почему я должен постоянно чувствовать двусмысленную символичность этого явления?»
        Это не имеет никакого значения, решил он и выкинул мысли о круге из головы.
        Он быстро уселся в носилки, надеясь сохранить в уме простую видимую красоту утра, и пытался не думать ни о чём вообще, пока его проносили сквозь гигантский пилон в освежённые рассветом улицы Фив. Первые солнечные лучи озарили западные утёсы на противоположном берегу реки; воздух был ясен и чист, пальмы тихонько шелестели. Улицы были почти так же пусты, как и двор храма, но порой на глаза Ненни попадались крестьяне, спешившие к рынкам с полными корзинами на головах. Тут и там распахивались Двери, из каких-то закоулков появлялись женщины; было видно, как город оживает после ночного сна.
        «В каких тёмных безднах странствовали их Ка этой ночью? — размышлял Ненни, позабыв, что твёрдо решил ни о чём не думать. — Каким образом им удаётся так легко и в то же время строго и непреклонно призывать их обратно в момент пробуждения, и почему моё Ка постоянно задерживается в каких-то других местах? Почему я не только ничего не знаю о том, где оно странствует или пребывает, но даже не помню своих снов?»
        Он нахмурил брови, пытаясь извлечь хоть что-нибудь из той тьмы, в которой Пребывал, когда ощутил возвращение своей души. Безуспешно. Лишь ощущение чего-то вращающегося, видение колеса со сверкающими спицами, затем лёгкое головокружение и чувство возвращения к нормальному состоянию. После этого к нему постепенно пришло чувство времени и пространства, а затем и телесные ощущения. Могло ли это нечто, напоминающее колесо, быть Ка, если люди в течение тысячи лет изображали его в виде человека, своего неясного подобия? Или человека в нём усмотрели из-за бешеного мелькания подобия спиц и очертания обода, а всё это на самом деле было одной лишь скоростью движения? Что в таком случае было его сущностью, что же сверкало?
        Нет, всё это мерцание — ерунда, игра его собственного воображения. Таким он видел таинственный процесс возвращения сознания, который происходил у него медленнее, чем у других людей, и поэтому он мог ощущать его. Другие, должно быть, воспринимали это совершенно по-другому; возможно, не воспринимали вообще. У них с возвращением Ка просто-напросто открывались глаза... Да, но при этом они пребывали во сне или обмороке; а его глаза могли оставаться открытыми, он мог двигаться, говорить и вести себя, судя по всему, вполне естественным образом. (Наверное, так оно и было. Разве он не стоял спокойно в Святая Святых, правильно держа то, что нужно было держать, и глядя в нужную сторону? Жрецы ничего не заметили.) Очевидно, он мог совершать все действия бодрствующего человека вообще в отсутствие Ка. Интересно, при опьянении бывает именно так? Да, похоже, но не совсем.
        А при безумии?
        «Ерунда, — быстро сказал он себе. — Это всё лихорадка, это из-за неё я не похож на других людей... Только лихорадка, слишком много размышлений и то, что я — фараон...»
        Мысль о круге потревожила кровоточащую рану в его душе. Он вздрогнул и с тревогой попытался вновь почувствовать красоту утра, снова принялся разглядывать качающуюся под ветром пальму, каменного овна близ дороги, кровлю, окрашенную восходящим солнцем в розовый цвет. Но его глаза не видели всего этого — мысли отгородили фараона от окружающего, и хотя он мог отметить про себя, даже несмотря на всё сильнее охватывавшую тревогу, то, что видит крышу и что она розовая от солнца, он всё время думал не о крыше, а о своих глазах и гадал, что же могло закрывать от них действительность.
        Было ли это его Ка? Ка, как считают, можно увидеть человеческими глазами — это маленькая и прямая человеческая фигурка в зрачке. Вспомнить, например, маленькие амулеты Глаз Гора, которые выглядели именно так — распахнутое черно-белое эмалевое око с широким веком, красиво изгибающимся до соприкосновения с бровью, а внутри зрачка твёрдо и спокойно стоит крошечная непостижимая фигурка. Непостижимая, подобно лику Амона. «Должны ли все явления быть непостижимыми?» — с неожиданным отчаянием подумал Ненни.
        «Спокойно, спокойно, — твердил он про себя. — Ну-ка посмотрим на тот флагшток, сверкающий на солнце... Что же там сверкало? Было ли это собственно Ка в его сущности? Нет, ведь Ка не имеет никакой сущности, не так, как дерево, металл или камень. Тем не менее оно реально существует, возможно, столь же реально, как любая из окружающих вещей; раз оно может явно присутствовать и точно так же явно отсутствовать — что, несомненно, правда, — оно смотрит на людей, выглядывая из человеческих глаз. Нет, возможно, в форме маленького человеческого образа, если вглядеться с очень близкого расстояния...»
        Носилки наклонились, и мимо быстро промелькнули тюки кож и глиняные стены склада, резко вернув его к действительности. Всё вокруг пахло Нилом. Волны плескались о царскую барку с особым утренним резким звуком. Ненни выкарабкался из носилок, ощущая слабость и онемение в ногах, и медленно прошёл к тенистому навесу, что возвышался посреди судна. Носильщики и корабельщики по обеим сторонам сгибались в поклонах в трёх шагах от него, а капитан ожидал стоя, прижав правую руку к левому плечу. Ненни в раздумье остановился перед ним. Голова капитана была опущена — весьма досадно, ведь всегда бывает так трудно что-нибудь выяснить.
        Так же нагнув голову, Ненни в упор пристально взглянул в глаза капитану; но хотя он напряг зрение так, чтобы видеть только зрачок, только чёрное пространство внутри круга зрачка, он не смог разглядеть в нём стоящего маленького человечка. Всё равно людские Ка выглядывают из их глаз — весёлых, мрачных, уверенных, боязливых, пристыженных... и порой непроницаемых. Однако чтобы их разглядеть, нужно рассмотреть не только зрачок, но и весь глаз, возможно, и всё лицо, потому что рот тоже очень много выражает, даже без всяких слов. Он должен лишь отвердеть в очертаниях, или слегка искривиться, или дёрнуться и задрожать, как вот этот...
        Увидев всё лицо капитана, Ненни испытал шок. Этот человек был испуган, изумлён до отчаяния. О боги Египта, это неудивительно, подумал Ненни. Вот он стоит здесь, ни в чём не виновный, насколько это возможно для человека, и вдруг перед ним останавливается фараон, наклоняется и зачем-то разглядывает его лицо.
        — Всё в порядке, я не причиню тебе никакого вреда. Ты хорошо делаешь своё дело, даже прекрасно, превосходно, я просто...
        Бесполезно. Да и чем можно было воздать за эти ужасные мгновения рассматривания, когда все они стремились остаться незамеченными? Он лишь усугубил положение. Оборвав речь на полуслове, Ненни повернулся и вошёл под навес, а круг почёта бесшумно расположился вокруг, каждый человек в трёх шагах от навеса, внимательно следя за тенью, если она вдруг ляжет на палубу.
        Ненни почувствовал, что у него закружилась голова, и все вопросы, о которых он запретил себе думать, полезли в сознание. Почему они должны вот так отторгать его от себя, от мира, лежащего за этим кругом, от самой жизни? А они его отторгали? Предположим, что они, наоборот, принимали его. Иногда казалось, что круг включает его в себя, безмолвно, но непреклонно давит на него; передвигаются не люди, а сама пустота подползает ближе, расширяясь в его, а не в их сторону, просачивается, незаметно отгрызая кусок за куском от его жизненного пространства, словно намеревается в конце концов поглотить его надоевшую персону и оставить только себя самое: ритуальный круг пустоты. Разве не будут счастливы эти миллионы египтян, создавшие вокруг него этот круг, если круг окажется пустым? Они могли бы поместить туда какое-нибудь изображение, например, корону или кобру, всё равно. Они отчаянно препятствовали его стремлению быть человеком. Им не нужен человек — они сами люди. «Тебе не пристало, — говорят они. — Ты бог, ты фараон. Оставайся в своём круге, к которому принадлежишь, где мы можем держать тебя в клетке;
защити нас, как подобает божеству, но не беспокой нас, не гляди в наши лица, не веди себя подобно человеку. Ты не человек, ты не живёшь на самом деле, ты просто одно из наших верований. Держись подальше, за три шага от наших жизней, в своём круге пустоты. Мы скажем тебе, когда ты нам потребуешься, и тогда, оставаясь в своём круге, ты будешь делать жесты, которым мы тебя обучили, и выполнять положенные тебе действия. После этого успокойся, держись от нас подальше и будь непроницаемым, как положено богу, пока снова не потребуешься нам...»
        Отторгали его или включали, это было всё равно. Так или иначе, они разрушили его одиночеством, они соорудили вокруг него пузырь, куда более крепкий и непроницаемый, чем могла когда-либо создать его лихорадка. Они ввели его в клетку его собственных мыслей и оставили сходить с ума или умирать. А он не мог умереть. Он совершил множество попыток. Возможно, боги ещё не пресытились игрой с ним. Не могло быть сомнений, боги были демонами, а не вымышленными существами, как он предполагал раньше. Да, такими они и должны быть. Собравшиеся в круг демоны по очереди толкали и дёргали его, разражаясь хохотом при взгляде на крошечную корчащуюся фигурку в клетке из Ничто...
        Нет, нет, ни у одного из них не было каких-то особых намерений. Если боги сидят на корточках в кругу и пинают его, то скорее всего они делают это не задумываясь, как маленькие мальчишки пинают жабу, нисколько не думая ни о том, чтобы причинить ей вред, ни о том, чтобы не повредить.
            — Великий, не сядете ли вы в носилки, чтобы сойти с барки?
        Как же долго, во имя Амона, ошвартованное судно качалось у причала, носилки стояли перед навесом, расстроенный капитан в тревоге ожидал, пока фараон пошевелится, даст какой-нибудь знак, что он собирается сделать ещё что-нибудь, а не сидеть здесь весь день, глядя перед собой?
        Ненни встал, крепко сжав губы, испытывая недоброе предчувствие из-за сделанного им открытия. Казалось, будто его голову прямо над бровями сковали металлическим обручем. Его Ка опять уходило? Нет, ведь он не чувствовал его возвращения, да и сейчас оно было с ним: он видел носилки и чувствовал, как сам идёт к ним, и знал, что под его ногами доски палубы.
        Всё же он уловил на лицах людей то самое странное выражение, с которым они поглядывали друг на друга, — хорошо знакомое ему выражение, из которого он мог понять, что опять сделал что-то не так. Было ли его Ка с ним или нет в ту минуту, когда он садился в носилки? Возможно, через некоторое время он почувствует, как оно, сверкая, катится обратно, а потом уже не вспомнит ни носилки, ни капитана, ни склады... Если так, то когда же оно отлетело? Нет, оно, без сомнения, оставалось с телом.
            — Кровь Расчленённого! — прошептал Ненни.
        Эта зыбкая неопределённость так мучила его! Незнание, неспособность предопределить...

        Всё было так же, как в то, другое утро (было ли это утро, пробудился ли он ото сна, или это было какое-то другое время, и он всего-навсего очнулся от забытья, от приступа лихорадки?), в то ужасное утро, которое он не мог припомнить, когда она вошла, красивая, со свежерасчёсанными волосами, её талия вновь была стройна, правда, ещё не так, как прежде, ведь роды прошли совсем недавно и младенец был ещё совсем крохотный. Её груди всё ещё были налиты молоком, а он встревоженно осознал, что его постель пропитана потом, простыни смяты и в комнате пахнет болезнью. Может быть, поэтому он не слушал, не мог вспомнить...

        Металлический обруч крепче стягивал лоб Ненни, руки сильнее сжимали ручки носилок, но это не помогало ему. Он прятался от этого сколько мог, а теперь ему снова предстоит барахтаться в трясине памяти о том утре и пытаться вспомнить.
        Она присела к его ложу. Он видел это ясно, так же, как её сверкающие волосы и набухшие соски. Она говорила. Её голос был ровным и спокойным. Хоть он и не помнил её лица, но голос помнил. Но, во имя бога, не мог вспомнить, что этот голос говорил.
        Только одну фразу: «Так, как поступил бы мой господин отец». Эта фраза успокоила его. Она проникла через туман лихорадки и неловкость от того, что он плохо видел её и не знал точно, что она говорила, — и на эту фразу он ответил: «Да». Вот что он помнил.
        Он не помнил, когда она оставила его. Лихорадка надолго схватила его: на часы, а вернее, на долгие дни. Он никогда не знал этого и всегда стеснялся спросить — ведь это показало бы, что его Ка отсутствовало, а он не знал об этом. Затем однажды он очнулся, когда его Ка, сверкая, прикатилось обратно.
        Он стоял в маленькой комнатке, в которой прежде не бывал, рядом с ним была старая Иена, а он склонялся над колыбелью, в которой лежала его крошечная дочь. Он ясно видел её, она была красивая, играла пальчиками ног; при её виде Ненни охватила радость. Он выпрямился, улыбнулся Иене, которая выглядела старше и утомлённее, чем он привык её видеть, и сразу ушёл в сад, примыкавший к Большому двору, торопясь увидеть Тота, поскольку он мог ясно видеть его, разговаривать с ним и слушать его, а такие моменты были редки и драгоценны.
        Тота не было в саду. Там был старый Яхмос, внимательно наблюдавший за маленькой Нефер, но Тота нигде не было видно. Он направился было к Яхмосу, чтобы спросить, где Тот, но внезапно остановился.
        И с того момента, уже целых два месяца — шестьдесят мучительных дней — он не мог решиться спросить, где Тот.
        Он пытался. Очень тонко и аккуратно он упомянул Тота в присутствии Нехси, Футайи, нескольких слуг; они только посмотрели на него с тем странным выражением, которого он боялся, и ему пришлось быстро сменить тему. Позднее он попробовал снова найти Яхмоса, но Яхмос исчез. Воспитателем царевны Нефер теперь был Сенмут, раб Амона Наконец он заставил себя произнести имя Тота при Хатшепсут, стараясь управлять голосом и следить за тем, чтобы руки не тряслись. Она же прятала от него глаза.
        — Ненни, ты знаешь, где Тот, — сказала она. — Ведь это ты приказал.

        Ненни в изнеможении откинулся на подушки своих носилок. Он снова попытался восстановить в памяти последние события, и теперь мог на несколько дней загнать это в дальние закоулки души.
        Носилки наконец прибыли в Большой двор. Ненни медленно выбрался из них, постоял какое-то время в немедленно образовавшемся вокруг него кольце, пытаясь разглядеть зелёную пальму, растущую около больших колонн у входа во дворец. Это было красивое дерево, склонявшееся, как женщина над ребёнком.
        Он видел его глазами, но не воспринимал как реальное, дерево ускользало из его сознания. Войдя во дворец, фараон остановился в широком переднем зале.
        — Оставьте меня, — велел он кругу.
        Люди рассыпались по сторонам.
        Он никогда прежде не пробовал так делать. В конце концов, он был фараоном. Его никто не мог обязать выносить круг и его двусмысленность. Он мог одним лишь своим словом рассеять его и освободиться.
        Ненни посмотрел на пустой зал и колонны вокруг себя. Он был всё так же одинок. Круг всего-навсего расширился, его пустота была такой же пустой, такой же агрессивной, такой же разрушительной.
        Почти наугад он побрёл по коридору в огромный Тронный зал, в пустоте которого гулко отдавались его шаги. Он думал о Хатшепсут. Она тоже должна была чувствовать это, она тоже царственная и неприкосновенная, у неё не было никого, кроме него, — и несмотря на все их разногласия, на расстояние, отделявшее их друг от друга, она могла проникать через его круг, а он — через её. Они были связаны между собой независимо от того, какие им приходилось испытывать трудности, связаны неразрывной божественной связью...
        У его шагов появились цель и направление. Южный сад. Возможно, она там. Или в вестибюле Зала приёмов, слушает утренний отчёт Нехси. Его болезнь обрушила не неё множество трудностей, он сознавал это — всё невыносимое однообразие и одиночество управления, — и только Нехси с министрами и раб Амона могли что-то посоветовать и помочь пройти через все лабиринты. Раб Амона.
        «У меня нет никаких причин ненавидеть этого человека, — сказал себе Ненни. — Он прекрасный жрец; если он кажется слишком заметным, то лишь по контрасту с прежним; тот, конечно, был заметен вдвое меньше, чем должен был, и сместили его совершенно обоснованно. Так говорит Нехси. А Нехси, который всегда с полным знанием дела выполняет собственные обязанности, является в этих делах куда лучшим судьёй, чем я, который ничего не делает... Нет, этот Сенмут не грабитель, не хищник. Это моё собственное беспричинное мнение, основанное всего лишь на каких-то внешних признаках его натуры, которые могут быть вполне случайны. Вспомнить, например, старого сторожа из наших детских лет, того, что охранял садовые ворота, когда мы спали, — настоящий жестокий людоед, а он был добрейшим из людей. И витой был старый шрам, который рассекал его рот. Он точно так же не мог ничего с этим поделать, как и я со своими скачущими мыслями... С руками Сенмута тоже всё в порядке. Да, они большие, жилистые, сильные. Почему бы нет? Нет никакого основания испытывать к ним отвращение, будто они несут какую-то угрозу. Кому угроза, от
кого? Это бессмыслица. Лучше сказать — это зависть. Разве я не _завидую всем здоровым людям из-за их силы, я с моими бессильными клешнями, пригодными только для пустых жестов...»
        Ненни поглядел на свои руки, остановился, поднял их и внимательно рассмотрел. Не сделали ли они тем утром жеста, в котором был смысл?
        « Что я сказал ей тем утром ? Что приказал ?»
        Руки начали трястись. Он опустил их, прижал ладони к бёдрам и через мгновение торопливо вышел из Тронного зала под сверкающее утреннее солнце, чувствуя, как обруч всё туже стягивает лоб. Могла она быть в Южном саду, или ещё слишком рано? Он не мог думать о том, который час. Не важно, всё равно он найдёт её. Будет лучше, если она окажется рядом с ним.
        Ненни достиг прямоугольного портала входа в Южный сад, но дальше не пошёл. Хатшепсут была там, стояла над сверкающими водами пруда, солнце ярко светилось в её волосах, а на лице было такое выражение, которого ему ещё не довелось видеть. Около неё стоял раб Амона и подносил её запястье к своим губам.
        Обруч затягивалась всё туже, сокрушив наконец все впечатления, все эмоции.
        Действительно, она мягко высвободила кисть из руки Сенмута. Но она не вызвала стражу, не запретила ему приближаться к ней, даже не отодвинулась. Наоборот, она рассмеялась и что-то сказала, судя по тону, не предназначенное для посторонних ушей. Так же как выражение её лица не предназначалось для посторонних глаз. И он стоял там, этот Сенмут, с его улыбкой, резкими чертами лица, страшными руками, и смотрел на неё.
        «Я фараон, — подумал Ненни. — Я могу вызвать стражу. Я могу уничтожить его улыбку, его руки, его тело и жизнь. Стоит только приказать».
        Он не сделал ничего. Он молча стоял под аркой, надеясь, что они не видят его, как будто он невидим. И к нему пришло знание, которого он не мог перенести. Конечно, он был невидим. Он хотел умереть, но не понимал, что уже был мёртв в умах окружающих, и, возможно, уже несколько месяцев. Теперь фараон мог чувствовать свою невидимость, окружавшую его подобно занавеске, пока он наблюдал за этими двоими в саду, и спрашивал себя, что же делать с Тотом, совершенно точно зная, что нужно сделать со всем на свете.
        «Она не была одинокой — нет, никогда. Какой же это оказалось ошибкой! С ней был Сенмут. Она не чувствовала неощутимого разъедающего давления круга; она никогда не была одинока, и одиночество не могло притянуть её ко мне. Я могу уничтожить Сенмута, — снова подумал он. - И что это даст?» Невидимый жест невесомой руки. Все жесты, которые он совершал за свою жизнь, были невидимыми — даже тот единственный, которого он так боялся. Его руки наконец перестали быть незнакомыми, они никогда не отклонялись от предписанной окружающими торжественной и бессмысленной жестикуляции.
        Ненни стоял несколько секунд в раздумье, чувствуя, что круг стремительно и уверенно поглощает и проглатывает его, как будто только и ждал этого момента и он наконец пришёл. Он видел теперь из своей светлой пустоты, что в саду уже образовался другой круг; возможно, он всё время был там. Но в этом одном круге было двое. Двое.
        Возможно, это было наилучшее решение. Он никогда не хотел управлять Египтом или быть богом. Он хотел только получить какой-то ответ, какое-то, пусть неполное, подтверждение, намёк на значение этого странного ритуала — жизни. Было очень плохо, что он хотел этого, это просто никуда не годилось, потому что получить его не мог ни один человек. Ритуал был совершенно бессмысленным.
        Ненни отвернулся, сжав руками голову, которую пронзил резкий приступ острой боли. Боли он тоже не придал значения, и та постепенно утихла. Не оглядываясь на сад, он вернулся во дворец, прошёл по длинным коридорам и нашёл свои собственные покои.
        Теперь без мучений, поскольку уже прошёл через них, он задавался вопросом: что они сделали с его сыном?

        ГЛАВА 9

        Из-за ослиных ушей Тот видел бескрайние просторы серой холмистой земли, раскинувшейся, как волны неподвижного песчаного моря. Далеко-далеко слева, словно на краю мира, виднелось какое-то пятнышко, которое должно было быть пальмовой рощей. Он смотрел на него всё утро, всякий раз, когда волнистые барханы не заслоняли его — не потому, что направлялся туда, а потому, что, кроме пятна, в этом беспредметном мире больше не на чем было остановить взгляд.
        Когда он смотрел туда, то пытался вообразить, будто идёт под теми пальмами и что это место совсем не похоже на всё окружающее, что оно зелёное, как Египет, что там чёрная прохладная грязь и Нил. Через мгновение пятнышко скрывалось за серым раскалённым горбом бархана, видение тоже исчезало, и он вновь оказывался здесь, на мерно покачивающейся спине ослика, в его ушах негромко раздавалось «динь-динь-динь» маленького колокольчика, пыль забивала глаза и ноздри, клубилась вокруг; рядом с ним и позади него сквозь пыль смутно виднелись контуры других ослов и их сгорбившихся безмолвных наездников. И тогда он уже не мог отчётливо видеть Египет, не мог перенестись туда.
        Домой.
        «Яхмос!» — попытался позвать Тот.
            — Яхмос, — выдохнул он уже вслух.
        Перед ним возникло лицо в слезах, но это было неправдой. Яхмос не плакал, он улыбался, когда корабль в тот день отходил от причала, но Тоту показалось, что за этой улыбкой действительно были слёзы. И теперь он не мог представить себе лицо Яхмоса ясным — только в слезах.
            — Яхмос, — произнёс он громче.
        Ближайший всадник повернул голову, и в разрезе капюшона, закрывавшего его лицо, на Тота посмотрела пара безразлично-любопытных чёрных глаз. Мальчик съёжился и отвернулся, пожалев, что заговорил вслух. Он уже знал, что человек не причинил бы ему вреда. Он глянул бы на него и отвёл глаза. Его голова и лицо были спрятаны за красной повязкой, а около глаза виднелся небольшой шрам. Из-под повязки развевалась большая курчавая борода, больше и курчавее, чем у всех остальных. Тот уже почти привык к бородам, хотя каждый вечер, когда люди снимали с лиц повязки, он всякий раз ненадолго пугался.
        Человек привстал в стременах и произнёс какие-то быстрые шипящие слова, в которых угадывался вопрос. Тот съёжился ещё сильнее и мотнул головой, желая только одного — чтобы он снова отвернулся. Глаза ещё несколько мгновений изучали его, быстро оглядели седло, седельные сумки, уздечку, ноги ослика и отвернулись.
        Напряжение в душе Тота постепенно ослабло и сменилось странным разочарованием. Он не хотел от этих людей ничего, лишь бы они отворачивались от него. Но когда они так поступали, мальчик становился ещё более одиноким, чем прежде.
        Он посмотрел налево, пытаясь найти крошечное пятнышко, которое могло бы быть пальмовой рощицей, но увидел только высокие барханы, покрытые рябью. Пятнышко спряталось за ними; теперь он должен ждать, когда это маленькое зелёное воспоминание о Египте возникнет вновь.
        Первые отличия появились давным-давно, когда он ещё был на корабле, а вокруг него вздымались настоящие волны, высокие и страшные после спокойного Нила, и всё было не похоже, настолько не похоже на то, что он когда-либо знал, и бороды повсюду, и мать, вопившая и сетовавшая в своём гамаке, отталкивавшая его, когда он в испуге стоял около неё на коленях и хотел уткнуться лицом в её плечо, — всё тогда было странно и страшно, но он помнил Египет. Тогда он помнил его постоянно. Он мог закрыть глаза, чтобы не видеть бушующую воду, бороды и испуганное лицо матери, и сразу же перед ним возникали спокойные зелёные поля, чёрный ил, и садик с прудом, и Яхмос, и Нефер, и госпожа Шесу, такие реальные и близкие, что всё его существо от сладости этого видения и тоски пронзила невыносимая боль.
        Он не знал, когда потерял способность вспоминать. Возможно, ночью на корабле, когда Ахби, как всегда молчаливая и бесстрастная, разбудила его, спавшего в болтающемся гамаке, взяла его руку в свою большую розовую ладонь и, держа в другой руке факел, повела по качающейся мокрой палубе туда, где лежала его мать, завёрнутая в кусок паруса, уже не кричащая, а неподвижная, белая и неузнаваемая. Люди взглянули на него, потом на Ахби. Она кивнула, и люди накрыли парусом незнакомое белое лицо, подняли свёрток и опустили его за борт. Что это была его мать, он понял лишь утром, когда обнаружил вместо неё качающийся взад-вперёд пустой гамак.
        А может быть, это произошло позже, когда они пришвартовались в незнакомой стране, в городе, заполненном непривычно одетыми смуглыми бородатыми людьми со странными жирными телами; и Ахби минутку подержала его за руку, а в следующую минуту ушла, исчезла в людной улице и навсегда пропала из его жизни.
        Тот вздыхал и пытался поудобнее устроиться на ослике, вновь разыскивая взглядом кучку пальм и вновь не находя её. Он думал, куда ушла Ахби, как она могла покинуть его. Но эти мысли уже нечасто посещали его. Ахби осталась очень далеко, а он даже не мог вспомнить охватившего его ужаса, мучительных попыток объясниться с окружающими или страшного ощущения одиночества, когда понял, что никто вокруг не понимает его слов. Он знал, что плакал, когда его впервые запихивали в шатёр, и что был напуган возвышающимися вокруг него полотняными стенками, что тогда он боялся всего. Он не помнил почти ничего, он задыхался от рыданий, но в конце концов успокоился, потому что ему не оставалось ничего другого. Он смог успокоиться, думая о госпоже Шесу, которая, конечно, пошлёт кого-нибудь, чтобы найти его, когда узнает, что его привезли к гиксосам. Он был уверен, что это гиксосы. Яхмос рассказывал ему, что гиксосы носили бороды.
        На корабле его мать, рыдавшая в гамаке, часто кричала, что это дело рук госпожи Шесу, но ведь это была неправда. Госпожа Шесу даже не знала об этом, её не было на причале, когда они покидали Фивы. Там был только Яхмос, державший под мышкой маленький кораблик Тота, тщательно завёрнутый в холст.
        Тот резко выпрямился, быстро наклонился в седле и ощупал неровную поверхность правой седельной сумки — да, лодка была там, целая и невредимая. Сердце забилось быстрее, и он уселся в прежнюю позу.
        — Яхмос, — прошептал он, но очень тихо, так, чтобы человек в красном капюшоне не услышал его.
        Любимое лицо не появилось. Он попробует ещё раз сегодня вечером, он будет прижимать кораблик к себе в темноте шатра, ощупывая пальцами маленькие вёсла и резные лица крошечных людей. Иногда ему очень хорошо удавалось вспоминать по ночам. После того, как заканчивалась суматоха остановки, разгрузки, установки шатров и приготовления чёрного мяса, после того, как над лагерем распространялся запах еды и экскрементов, после ночной мучительной тоски от того, что его не понимают, и боязни, что поймут, вслушиваясь в молчаливом одиночестве в звук незнакомого языка, после того, как всё это наконец стихало и он мог улечься один в темноте со своим корабликом, ему часто удавалось отчётливо видеть Яхмоса и слышать его скрипучий голос, говоривший: «Я здесь».
        На самом деле его здесь не было. Здесь не было никого, и Тот всегда, всегда знал это.
        Мальчик с тоской воздел глаза к солнцу. Яхмос как-то раз сказал ему, что если бы он смог вглядеться в солнце достаточно пристально, то увидел бы своего дедушку, который прежде был фараоном, а теперь стал Осирисом и ездит по небу в барке Ра. Управлял ли Ра баркой Солнца здесь так же, как и в Египте? Или здесь был какой-то другой бог? Ведь это был не Египет. Он не знал, какая это была земля, но это не был Египет. Он ощущал это всей своей одинокой, тоскующей по дому душой. На его глаза навернулись слёзы от яркого жестокого слепящего солнца, и их пришлось вытереть. Возможно, там, наверху, вовсе не было Ра. В стране, где люди носили бороды и не было Нила, должны были быть другие боги. Там, наверху, не было его дедушки. Там не было никого, кроме странного палящего бога, которого он не знал.
        Слёзы обожгли глаза Тота, и сильный спазм перехватил горло. Он почувствовал, как уголки его рта поползли вниз, и не смог справиться с этим, не смог преодолеть разраставшуюся в нём, охватывающую всё его существо пустоту.
            — Яхмос! — зарыдал он. — Яхмос...
        Человек в красном капюшоне быстро обернулся, посмотрел на него, что-то сказал, но Тот не понял.
            — Куда мы едем? — крикнул Тот человеку. Он знал, что это бесполезно, человек не поймёт его, но он снова выкрикнул сквозь рыдания эти слова, отчаянно пытаясь выразить свой вопрос ещё глазами. Куда мы едем?
        Всадник коротко взглянул на него безразлично-любопытными чёрными глазами, затем оглядел седло, седельные сумки, уздечку и ноги ослика. Не обнаружив непорядка, он опять взглянул на Тота и отвернулся.
        Тот тоже отвернулся, решительно подавив рыдания, потому что плакать было бесполезно, совершенно бесполезно. Он опять высматривал пальмовую рощицу и опять не находил. Может быть, они были уже слишком далеко, и он никогда больше её не увидит. Но он всё же продолжал искать её там, слева, среди барханов, а в сердце снова и снова отдавался всё тот же единственный, непрестанный, назойливый вопрос: «Куда мы едем? Ну скажите, пожалуйста, скажите, куда мы едем?»
        Ослик брёл вперёд, мерно покачивая головой, его колокольчик позвякивал, пыль клубилась вокруг него и вокруг остальных ослов с их молчаливыми закутанными седоками. Караван медленно тащился вверх и вниз по склонам барханов — по старинной дороге в Вавилон.

        Часть III
        ИЗГНАНИЕ

        ГЛАВА 1

        Аму[90 - Аму (Ану, Ан) — одно из центральных шумерских божеств, бог неба. Постоянный титул — отец богов.], владыка неба, подобно огромной крышке, высоким тёмным куполом изгибался над блюдечком земли, окружённым горами. Звёзды медленно двигались по прозрачному своду своими замысловатыми путями; для некоторых наблюдателей в Вавилоне каждая из них была полна значения. Для непосвящённых звёзды были всего-навсего роем драгоценных пчёл, летающих пред лицом ночи; но для бару[91 - Бару — в Вавилоне — звездочёт.] они были пальцами бога, неторопливо записывающего ответы на все вопросы.
        В их призрачном свете, на обширной равнине раскинулся спящий Вавилон — плоский протяжённый город, в сердце которого, громоздя ярус на ярус, вздымалась тяжёлая семиярусная башня. Подобно рукотворной горе, возвышалась она над изрезанной каналами землёй. Её было видно отовсюду.
        Вокруг башни теснилось море угловатых крыш, над которыми тут и там виднелись купы пальм; с запада их обрамляла широкая серо-стальная полоса Евфрата, реки, которая была то другом людей, то их врагом — непредсказуемая, задумчивая и непостижимая, как её создатель Энки[92 - Энки — одно из главных шумеро-аккадских божеств, хозяин Абзу, подземного океана пресных вод, а также поверхностных земных вод, бог мудрости и заклинаний, создатель людей, скота и зерна.], владыка земли и воды. Несколько красивых прямых улиц, пересекающихся между собой под острыми углами, разделяли город на обособленные, хорошо разбитые кварталы, в которых не побрезговали бы жить даже боги. Но там жили смертные; постепенно эти кварталы переходили в беспорядочный лабиринт кривых запутанных уютных закоулков, заполненных домами, лавками и людьми, которые боролись за крошку тепла для своих одиноких сердец, и настолько узких, что женщины, сидящие за шитьём или мелющие зерно на плоских крышах, могли переговариваться друг с другом. И теперь, когда звёзды освещали безлюдные улочки и пустые крыши, дома, казалось, теснились в долгой неясной
ночи, прижимаясь, буквально вдавливаясь один в другой, и в конце концов упирались в высокую стену, ограждавшую храм.
        Стена опоясывала центр города между рекой и широкой Дорогой Процессий. Здесь, за несокрушимыми стенами, которые были отгорожены от докучливого человечества прилегающими валами, безмятежно раскинулся просторный округ, где служили богам. В южном внутреннем дворе, который занимал добрую треть ограждённого пространства, одиноко стоял Эсагила, храм Мардука[93 - Мардук — центральное божество вавилонского пантеона, главный бог города Вавилона.]. На севере от него находились кладовые и службы — похожие друг на друга невысокие здания со ступенчатыми крышами, выстроившиеся вокруг огромного внутреннего двора. В дальнем его конце возвышался зиккурат, храм-гора, который в Вавилоне именовался Этеменанки, краеугольный камень неба и земли. Гигантское скопление тьмы уходящей ночи, эта колоссальная пирамида возносила к небу свои ступени. Рядом с ней и люди, и стены казались одинаково крошечными. Достаточно было только оторвать взгляд от земли в любой точке Вавилона или окрестных равнин, чтобы увидеть Этеменанки и убедиться, что есть на свете единственная вещь, которая пребудет вовеки среди опасностей, неизвестности
и непрерывных перемен, происходящих на земле.
        Без сомнения, эта вечная вещь была в некотором роде истинным символом священного ужаса. Этеменанки в обычные дни была Краеугольным камнем неба и земли, но на двенадцать главных дней года, дней весеннего месяца Нисанну[94 - Нисанну — первый месяц года по вавилонскому календарю. Год в Вавилоне исчислялся со дня весеннего равноденствия, которое в описываемый период приходилось на 15 марта.], когда проходил Акиту, праздник наступления нового года, она становилась горой Нижнего мира, а её дверь — воротами, ведущими к смерти. Эго туда, в комнату, упрятанную в толщу кирпича, ужасная богиня Тиамат[95 - Тиамат — море, в шумеро-аккадской мифологии персонификация первозданной стихии, воплощение мирового хаоса. В космической битве между поколениями старших богов под её предводительством и младших богов, возглавляемых Мардуком, убита Мардуком. Он рассёк тело Тиамат на две части, сделав из первой небо, а из второй — землю.], являвшая собой Хаос, ежегодно заточала бога Мардука. Страшно и больно было знать, что могущественный владыка Мардук становился лиллу, «ослабшим», что он, схваченный и связанный, находится в
недрах тёмной горы и пыль забивает его ноздри и невидящие глаза, но достаточно было посмотреть на пустые поля, пыльные бури, голодный скот, лишённый пастбищ, чтобы убедиться в этом. И достаточно было увидеть, как лишённую возницы колесницу Мардука в первый день Нисанну влекут к Дому Акиту, загородному праздничному строению, чтобы понять, что владыка Вавилона вновь исчез.
        Чтобы освободить его, нужно было совершить множество всяких опасных дел — каждый год одних и тех же, ведь если они уже однажды помогли, то могут помочь ещё и ещё раз. Некто, именуемый Чародеем, сообщал новости сестре Мардука, богине Белтис, и она, ошеломлённая, брела к Этеменанки с воплями: «О, мой брат! О, мой брат!», за ней в неистовстве устремлялись люди, вопрошавшие: «Где же он заключён?» Царь, подобно Мардуку, лишался своей короны и скипетра, дважды ударял себя по лицу и признавался в своих грехах, обеспокоенные боги собирались вместе, и Набу, сын Мардука, спешил в храм; в это время на улицах была суматоха. В конце концов Белтис находила брата в страшной темнице в Этеменанки — и Набу выпускал его, чтобы он опять мог бороться с силами Хаоса и побеждать их, как и в начале мира.
        Затем, пока в Доме Акиту продолжались праздники и собравшиеся боги праздновали и решали будущие судьбы всего живого на наступающий год, назначение Этеменанки вновь изменялось. Она становилась символом надежды, как прежде была символом страха, за её ужасными дверями от яруса к ярусу стремились вверх длинные лестничные марши, пересекавшие её грани и становившиеся почти что невидимыми вблизи вершины. Там, высоко над землёй и всеми смертными существами, стояло золотое святилище, гигуну, в котором было большое богатое ложе, золотой стол и ничего больше. Каждый год в одну из ночей — в последнюю ночь праздника Акиту — женщина, избранная из всех других самим богом, с песнями поднималась по колеблющимся лестницам к ложу Мардука; ни один другой человек никогда не бывал там. И именно туда, люди знали это, к ней приходил бог, подобный ревущему урагану, и обнимал её чёрными руками; там совершался священный брак, и оплодотворяющие силы бога вновь просыпались. Затем проливался сладостный весенний дождь, и в Вавилон возвращались растения. Такова была ночь славы Этеменанки.
        Но нынешняя ночь была самой обычной. В эту ночь никакая процессия не поднималась по наклонной лестнице, на высоком ветреном плече Этеменанки не было никого, кроме одинокого старика, который наблюдал за звёздами, стоя в темноте на шестом ярусе. Он был высок, худ и одет в длинную мантию. Хрупкие руки опирались на балюстраду; он стоял совершенно неподвижно, голова была поднята вверх, редкая белая борода развевалась на ветру.
        Его глаза устали; он уже много часов был на своём посту, ночь почти закончилась. Палец что-то медленно писал, потом он должен будет прочитать записанное, а тем, что он прочтёт, будет руководствоваться царь и огромный город, который называют Вратами Бога. Тихонько разговаривая сам с собой и слегка кивая, будто что-то услышав, он смотрел в небо, пока звёзды не начали постепенно блекнуть и исчезать одна за другой, а небесный купол не стал сначала бесцветным, а потом и прозрачным. Когда наконец он моргнул своими уставшими от звёзд глазами, с усилием согнул голову и начал растирать шею, контуры башни и балюстрады уже можно было рассмотреть в сером предрассветном полумраке.
        Откуда-то из-за стен, из города, донёсся петушиный крик. Как будто по сигналу далеко внизу из двери в основании башни показалась крошечная фигурка писца, который нёс светящую оранжевым лампу, влажную глиняную табличку и стило — заострённую тростинку, и начала карабкаться по лестнице вдоль фасада башни к своему господину. Звездочёт начал медленно спускаться.
        Они встретились на втором ярусе. Писец, устремившись вперёд, уселся на одной из скамеек, стоявших на площадке для отдыха, тут и там размещённых на протяжении длинного пути к вершине башни, поставил около себя лампу и взял на изготовку стило. Прислонившись к балюстраде, бару начал диктовать свой отчёт:
        — «Моему господину царю от его слуги Беласи. Приветствую моего господина царя. Пусть Набу и Мардук благословят моего господина царя. В ответ на то, что царь написал: «В небесах что-то происходит, разве ты не видишь?», я говорю: «Что же я мог не увидеть или не сообщить царю? Кому, считает царь, грозит несчастье? Я не знаю ни о чём подобном. Пусть царь возрадуется. Все признаки хороши. А что касается того затмения солнца, о котором говорил царь...»
        Писец царапал на своей глиняной табличке. Когда отчёт был закончен, он собрал принадлежности и с почтительным поклоном направился по длинной наклонной лестнице вниз.
        Звездочёт вздохнул, наклонился и оперся на балюстраду, ожидая появления над Вавилоном сверкающего Шамаша, владыки Солнца, и задаваясь вопросом, кто же стоял за этими внезапными беспочвенными волнениями царя. «Что-то происходит, разве ты не видишь?» Нет, он не видит, потому что видеть нечего. Раз царь не говорил точнее, значит, он даже не знал, чего опасается.
        Это было естественно.
        Бару знал это. Тревога, беспокойство, отчаяние — таково было настроение, преобладавшее в мыслях царя. В Египте, как приходилось слышать звездочёту, царь был богом, советовался с другими богами, пользовался их поддержкой и был допущен ко всем их тайным планам. Было бы удивительно, с сомнением подумал старик, если бы это оказалось правдой. В Вавилоне царь был всего лишь жалким несчастным смертным, подобным остальным людям, и отличался от них только тем, что должен был нести непосильное для смертных бремя. Неудивительно, что его мучили беспричинные опасения...
        В последнее время царя терзало невероятное множество подобных опасений, и бару не мог развеять их. Кто-то вкладывал эти мысли в его голову, и царь каждый раз верил, посылал панические сообщения придворному звездочёту и в ответ получал только правду — что всё учтено и знаки благоприятны. Сколько времени пройдёт, прежде чем он перестанет верить правдивым донесениям и в гневе прогонит своего звездочёта? Ровно столько, сколько потребуется для того, чтобы произошла хоть небольшая неприятность, которую бару не сможет предсказать.
        По телу старика пробежала дрожь, как будто холодные пальцы притронулись к его шее. Мелкие неприятности случались всё время, непредсказанные и непредсказуемые. Ни один человек не смог бы прочесть каждое намерение богов, хоть бы все глаза проглядел, рассматривая звёзды. Боги делали то, что хотели; люди, будь они звездочёты или цари, могли только пытаться разгадывать их загадки. «А что, если я ошибся?» — думал бару.
        Те, кого царь изгонял, приговаривались к смерти без погребения; а тени непогребённых обречены навсегда скитаться без отдыха, терзая всё живое. Но разве станет царь, а тем более боги, думать об этом? Почему кто-то должен беспокоиться о жалком призраке старика, который все свои годы пытался прожить в послушании и избежать такого исхода?
        Плечи звездочёта ссутулились; он вздохнул, тяжело опершись на балюстраду. Человек мог бороться, если хотел, но каков же его удел? Не небеса, которые принадлежат богам. Земля с её наводнениями, бедствиями, роящимися демонами и одинаково предающими смертными и богами — таков жребий человека, пока он живёт. А когда умирает — стенания во мраке подземного мира под охраной демонов болезни и мора, одежда из перьев, для еды — пыль, для питья — грязь. В конце жизни и звездочёта, и царя ждёт одно и то же мрачное крушение.
        «...Дни простого человека сосчитаны, что бы он ни сделал, он — всего лишь ветер...»
        Звездочёт медленно кивнул, когда на ум пришли знакомые слова. Так давным-давно говорил великий герой Гильгамеш[96 - Гильгамеш — шумерский и аккадский мифоэпический герой. Возможно, имел реальный прообраз — пятого правителя I династии города Урука в Шумере (конец XXVII — начало XXVI в. до н.э.). Считался судьёй в загробном мире, защитником людей от демонов. Представлялся также создателем градостроения. Сохранился обширный эпос о Гильгамеше, в частности, поэма «О всё видавшем» — одно из самых выдающихся поэтических произведений древневосточной литературы. Сохранившиеся записи датируются длительным периодом от первой четверти второго тысячелетия до VI в. до н.э.]... и каждый смертный приходил к таким же мыслям, находил их в своём сердце прежде, чем расстаться с жизнью, будь он царевич или раб.
        Старик выпрямился. Стоя на втором ярусе Этеменанки, он видел, как далеко внизу к алтарю перед основанием башни сползаются фигурки. Жрец, подгоняемый какими-то нетерпеливыми обеспокоенными смертными, торопился совершить жертвоприношение, чтобы прочесть предзнаменования по печени животного. Звездочёт видел овцу, вырывавшуюся из рук прислужников. Всем своим сердцем он желал предсказателю хороших предзнаменований, которые позволят получить хотя бы короткую передышку в том отчаянии, которое было их общим уделом.
        Бросив короткий взгляд на одинокую планету, всё ещё висевшую в розовом небе, он продолжил долгий спуск к земле.
        Внизу, во дворе, жрец ставил перед алтарём жаровню, тревожно поглядывая на разгорающийся восток. Торопливым жестом он указывал, чтобы позади жаровни поставили стол, на него — четыре фляги сезамового вина[97 - ...сезамового вина... — Авторская неточность. Сезам (кунжут) — распространённое в южных странах масличное растение.], три дюжины лепёшек и два блюда, одно из которых было заполнено маслом и мёдом, а другое солью. Около него стоял дергавшийся от волнения жертвователь; его глаза тоже были устремлены на небо, пылающее рассветным огнём, где в любой миг мог появиться владыка Шамаш. Прислужники быстро положили в жаровню несколько поленьев, укрепили рядом факел и отступили назад. Наступил краткий миг, когда все смотрели на восток.
        Над горизонтом появилось солнце.
        Взмахнув рукой, жрец посыпал жаровню солью и схватился за дрожащего жертвователя.
            — Позволь твоему слуге в этот утренний час принести жертву твоему высочайшему величеству! — выкрикнул он высоким ясным голосом.
        Брыкающуюся и блеющую овцу подтащили к алтарю; нож вонзился, овца дёрнулась один раз и замерла. Жертвователь-торговец упал на колени; он не решался обращаться к богу, но беззвучно бормотал обещания осыпать храм дарами, если предзнаменования окажутся благоприятными. Жрец и его прислужники в молчании разделывали овцу, залах крови заполнил окружающий воздух.
        Сочащуюся кровью тушу унесли к храмовым кухням, оставив на алтаре только печень. Жрец скрупулёзно изучал её, иногда сравнивая с глиняной моделью, разделённой на пятьдесят надписанных частей. Наконец он обернулся к торговцу.
            — Знаки в общем благоприятны, — заявил он, презрительно глядя на дрожащего человека. — Но всё же ты сделал нечто, вызвавшее неудовольствие бога. Я вижу, что в твоём доме ещё до полнолуния случится смерть.
        Вытирая залитые кровью руки полотном, он повернулся и направился вглубь двора. Остолбеневший было торговец вскрикнул и бросился за ним, пытаясь схватить его за руку.
            — Смерть? Чья смерть? Ведь не моей маленькой дочери? В последнее время она болела, это верно, но теперь ей лучше, моя жена поклялась мне, что ей лучше.
        Жрец высвободился, быстро пошёл к основанию башни и скрылся в одной из многочисленных часовен. Торговец остановился, уставившись вслед; лицо мужчины перекосилось от горя. Внезапное прикосновение к плечу заставило его резко обернуться. За его спиной стоял второй жрец, по одежде можно было узнать абкаллу, читающего волю богов по каплям масла на воде.
            — Успокой своё сердце, — негромко сказал он. — Быть может, умрёт только раб. Кто бог твоих предков и твоего очага?
            — Божественная госпожа Гула[98 - Гула — Великая, Большая, Матерь Гула, богиня-врачевательница. Священное животное — собака.], абкаллу, — прошептал торговец.
            — А, та, которая перевязывает раны, нанесённые богами. Это улучшает положение. Иди домой, принеси ей жертву, вызови писца, чтобы написать письмо, на которое она, конечно, обратит внимание, хотя и не услышит твой голос. Когда сделаешь это, придёшь ко мне сюда. Ты должен будешь принести пять сиклей[99 - Сикл (шекл) — денежно-весовая единица, равная 8,4 г, позднее — серебряная монета.] для царя, один для визиря и один для меня. Тогда я налью масло на воду и благодаря известным мне таинствам сразу скажу тебе, выживет ли твоё дитя.
        Опять вздрогнув, на сей раз от возникшей надежды, торговец поспешно удалился через двор. «Пять сиклей для царя, один для визиря, один для абкаллу. Пять сиклей для царя, один для визиря...»
        Он вышел из-за храмовых стен в Вавилон, уже пришедший в движение под яркими ранними лучами Шамаша, который позже обрушит на него жестокий яркий палящий свет. Рабы, шедшие к реке, несли на головах огромные кувшины для воды, крестьяне вели на рынок нагруженных провизией ослов, писцы собирались перед воротами храма, поджидая толпу желающих написать какие-нибудь документы, засвидетельствовать соглашения, скрепить печатью сделки, утвердить межи, разрешить ссоры. Пока торговец углублялся в одну из извилистых улочек, пекари и продавцы сластей высыпали из других, крича о своём ароматном товаре. Цирюльники занимали свои обычные посты в тени домов, на крыши выбрались женщины со спицами и клубками шерсти, громко приветствуя друг друга, из тысячи труб в сияющее небо поднимался дым утренних трапез.

        Мальчик лет одиннадцати вышел из красной двери дома Ибхи-Адада, гончара, жившего на улице Золотых Пчёл, и направился в школу. Он был невысок для своею возраста, но коренаст, крепко сложен, с грудью, которая в будущем должна была стать мощной. На сильном, но в то же время задумчивом лице выделялись большой изогнутый нос и нерешительный рот; любой вавилонянин обратил бы внимание на ею уши: их величина твёрдо указывала, что ум их обладателя куда сильнее обычного. На нём была короткая, ярко вышитая туника, оставлявшая открытыми бронзовые от здоровья руки и ноги; из-под чёрных как сажа волос, схваченных ремешком надо лбом и падавших на плечи, смотрели тёмные глаза, продолговатые, как у египтянина.
        Он повернул на широкую Дорогу Энлиля и большими упругими шагами пошёл в сторону огромного зиккурата, иногда останавливаясь, чтобы подобрать комок сухой глины, выбитый из дорожного покрытия, и швырнуть его в дверную притолоку или в пальму. У мальчика был прекрасный глазомер, что, казалось, удовлетворяло, но не удивляло его. Пройдя немного по улице, он остановился перед дверью, швырнул ещё один ком, сбив побелку на краю окна и заставив собаку разразиться из-за стены неистовым лаем, и крикнул:
            — Калба!
        Никакого ответа, только новый приступ яростного лая. Мальчик пошёл дальше, искоса поглядывая на солнце, сначала беззаботно, а затем с задумчивостью, отражавшейся на его лице, какое-то старое воспоминание промелькнуло в его странных для вавилонянина глазах.
        Мгновением позже дверь позади распахнулась.
            — Эй, Тот! Я иду! — На улицу выскочил мальчик того же возраста, но вдвое толще первого. В руке он держал половину краюхи хлеба, намазанной мёдом, местонахождение второй половины выдавала раздутая щека.
            — Давай быстрее! Мы опаздываем. Старик Собачья Морда встретит нас палкой, если мы не поспешим!
            — Человек должен есть, — пропыхтел спешивший следом Калба. — Да и разве можно спешить ещё сильнее, чем сейчас?
            — Нет, но мы всё же попробуем. Спорим на подзатыльник, что я раньше тебя дотронусь вон до той арки?!
            — Идёт!
        Оба мальчика понеслись по улице, которая, несмотря на ширину, уже начала переполняться народом, двигавшимся к центру города. Калба влетел в проход под аркой на мгновение позже, услышал смех Тота, стойко перенёс подзатыльник и тут же вызвал победителя на соревнования в прыжках в длину. На сей раз длина ног оказалась важнее толщины. Теперь уже Тот, заработав увесистую оплеуху, завопил от деланного огорчения и предложил ещё один забег. Получив немедленное согласие, он рванулся через толпу, преследуемый по пятам Калбой. Слишком быстро огибая угол, он толкнул под локоть хирурга, вырезавшего клеймо на правой руке раба. Раб застонал, хирург взревел в гневе. Когда Тот обернулся, чтобы попросить извинения, Калба обогнал его. Спустя миг он был уже далеко, оставив хирурга, бормотавшего проклятия, и хозяина раба, богатого винодела, который держался за живот от смеха, глядя вслед двоим мальчишкам, которые бегут, прыгают, дерутся, перебрасываются друг с другом насмешками через головы мрачного народа — и скрываются из вида на своём весёлом пути к Этеменанки.
            — Проклятые мальчишки, — проворчал хирург, доставая бинт. — Они испортили мою работу.
            — Хорошее настроение — это главное, — миролюбиво сказал винодел. — Ну ладно... А ты, — повернулся он к рабу, — иди в мой дом и захвати с собой эти свёртки. Сколько я тебе должен, хирург?
            — Двадцать сиклей серебра.
            — Грабитель! — взвизгнул винодел. — Ради ушей Мардука, ты что, считаешь меня сумасшедшим?
            — Тогда пятнадцать, — пожав плечами, сказал хирург. — Хотя я граблю сам себя этой ценой, тогда как для такого богача, как ваша честь, эти деньги всё равно что волосок из густой бороды.
            — А как, по твоему мнению, я смог разбогатеть? — уже более спокойным голосом парировал винодел. При этом он гордо усмехнулся и запустил пальцы в бороду. — Ведь не потому, что соглашался с грабительскими ценами. Я дам тебе пять, и дело с концом.
        Серебро было отвешено — причём хирург положил при этом палец на весы, — и винодел пошёл прочь. Женщина в одежде с жёлтой каймой — хари, священная проститутка низшего ранга — вышла из двери на противоположной стороне улицы и подошла к нему. Когда винодел остановился, она осторожно провела ладонью по его руке, дотронулась до бороды и, задрав непокрытую голову, что-то прошептала ему в ухо. Он засмеялся и жестом велел следовать за ним.
        Хирург фыркнул; старый уличный певец, сидевший рядом под аркой, ударил в маленький медный барабан и высоким пронзительным голосом одарил окружающих мудрым песнопением:

        Ты не вздумай жениться на хари,
        Нет числа её мужьям.
        Коли вдруг не повезёт, не поможет она тебе...

        — Побереги силы, приятель, — заметил хирург, когда пара затерялась в толпе. — Она один за другим выдерет волосы из его прекрасной бороды, а вместе с ними и его серебро. Да, таких дураков, как богачи, ещё поискать...
        Он подышал на лезвия, стёр кровь раба со своих острых скальпелей и устроился поудобнее, ожидая следующего клиента.
        Утро медленно двигалось к полудню. Сияющий Шамаш всё выше поднимался над людной улицей, заливая её своими жгучими лучами.

        ГЛАВА 2

        В школе писцов, уютно устроившейся в тени Этеменанки, совсем рядом со стеной храма, Тот, закусив язык, наклонился над своей работой; его пальцы крепко держали тростниковое слило.
        Врывавшийся снаружи лёгкий горячий ветерок овевал стены внутреннего двора и качал засыхающие ветви пальм, осенявших неверной тенью угол двора. Смесь привычных звуков и ароматов указывала на го, что там находилась школа, где на глиняных скамьях сидела, согнувшись над влажными глиняными табличками, добрая дюжина беспокойных мальчишек. Запахи пыли, сохнущих на солнце рыбьих внутренностей, воды из заросшего канала и земли смешались в сонной жаре полуденного Вавилона. Ничто не могло отвлечь углублённого в работу Тота.
        Он писал: «Внимай речам матери твоей, как речам бога». В его сознании возник образ Нанаи, его приёмной матери, зазвучал её насмешливый голос. Когда он написал: «Чти старшего брата твоего. Не гневи сердца старшей сестры твоей», Нанаи сменило высокомерное лицо брата Эгиби, затем появилась сонно моргающая замужняя сестра Или-имди; оба смотрели на него свысока и грозили пальцем. Он состроил им озабоченную гримасу и продолжил свои труды. Эти призывы к повиновению были совсем не новы для него; он так часто слышал их от каждого члена усыновившей его семьи, что мог, не переводя дыхания, отбарабанить с дюжину однообразных фраз. Но запись на табличку была достаточно новой задачей, требовавшей всего его внимания, и поэтому он покусывал кончик языка в надежде, что это поможет лучше справиться с делом.
        Завершив третью фразу, он со вздохом выпрямился и потряс сжимавшей стало рукой, сравнивая мелкие клиновидные значки на поверхности глиняной таблички с образцом, который написал на её обороте учитель. Написанное его рукой выглядело несколько неопрятно, но на этот раз он всё сделал правильно... Нет, вот тут, в слове «брат», он немножко соврал в маленьком клинышке последнего слога. Осторожно счистив ошибку кончиком стала, он начал было исправлять слово, но вдруг остановился и, нахмурившись, посмотрел на острие тростинки. Сняв с широкого ремня нож, он тщательно заострил конец стала и снова попробовал его на глине. Да, заметно лучше! Теперь клинья стали ясными и точными, почти такими же, как пропись писца Инацила. Вдохновлённый успехом, Тот опять склонился над табличкой.
        «Рабочие без старшего — что воды без надсмотрщика канала... Посему довлеет тебе быть послушным поучающему и следовать его воле».
        На табличку легла тень, и, подняв глаза, он увидел склонившегося над ним писца Инацила.
            — Очень хорошо, — одобрительно кивнул учитель, и Тот зарделся от удовольствия. — Ты очень тесно насажал клинья здесь, — длинный указательный палец коснулся глины, — и неправильно написал значок для «говорить» — в нём три наклонных клинышка, а не два... но в общем очень хорошо. Когда ты станешь постарше, я скажу, что ты готов изучать историю о Гильгамеше, но она трудная.
            — Я большой, господин, — выпалил Тот. — Мне уже одиннадцать.
            — Одиннадцать? — Инацил удивлённо вздёрнул брови и взглянул на Тота. — На вид тебе не больше девяти.
        Удовольствие оказалось испорченным; Тот сделал постное лицо. Он отлично знал, как отвечать на такие замечания, но, к сожалению, нельзя было ткнуть учителя носом в пыль, как он поступал со школьными товарищами. Очевидно, писец почувствовал, что наступил мальчику на больную мозоль, и быстро продолжил:
            — Не важно, мы, так или иначе, можем завтра попробовать заняться Гильгамешем. Можно быть ростом с Этеменанки, а ума не иметь вовсе. К тому же хвои уши говорят в твою пользу. Напомни мне твоё имя, мальчик. Тот? Дот?
            — Тот, — привычно ответил мальчик. Учитель не мог запомнить имени ни одного из своих учеников, как бы часто ему ни напоминали.
            — Ах да. Ты сын гончара Ибхи-Адада, не так ли?
            — Да, господин. — Как обычно, Тот счёл нужным добавить: — Его приёмный сын, — и, как обычно, удивился, почему он единственный во всём Вавилоне должен стыдиться того, что не знал ни отца, ни матери.
        Брови Инацила снова взлетели.
            — Приёмный? И всё-таки ты учишься на писца, а не на гончара?
            — Меня взяли не в ученики, господин, — не без гордости объяснил Тот, ожидавший этого вопроса.
        «Хоть это, по крайней мере, у меня есть», — подумал он, когда писец кивнул и пошёл дальше, оставив его наедине с работой. Усыновление было распространено в Вавилоне; чаще всего детей брали для того, чтобы они в дальнейшем помогали отчиму в торговле. Тот был пасынком совершенно иного сорта, как ему ясно дала понять его мачеха Нанаи. Давным-давно, когда караванщики привели его к дому гончара, они дали в придачу к нему изрядное количество серебра для того, чтобы его включили в число наследников, словно законного сына Ибхи-Адада.
            — Тебя мне послал мудрый владыка Эа[100 - Эа — одно из имён Энки (см. прим. 92.).], — частенько говорил ему гончар, и Тот готов был с этим согласиться: настолько всё хорошо складывалось, как кусочки головоломки. До его появления Ибхи-Адад безвылазно сидел в долгах. В отчаянии он написал послание своей покровительнице — богине Нисабе[101 - Нисаба — Богиня урожая, а также (позднее) писцового искусства, астрономии, чисел.], умоляя её пойти к великому богу Мардуку, чтобы тот ради её просьбы пошёл к своему ещё более великому отцу — Эа Удалённому и Мудрому. И смотрите, всего через пять дней пришли караванщики с Тотом и серебром, которого хватило, чтобы оплатить все долги Ибхи-Адада. Наверно, так богиня Нисаба ответила на его мольбу о помощи.
            — Отсюда видно, — говаривал гончар Тоту, — насколько мудр человек, который всегда преданно и верно служит своему богу — ведь когда случается беда, у него оказывается защитник.
        Тот хорошо понимал, что это правда. Ещё он понимал, что сам по себе был не чем иным, как средством, с помощью которого проявилось великое милосердие Эа. Никак иначе нельзя было объяснить всё происшедшее, особенно серебро. Тот знал, что у него никогда не было столько серебра, однако когда люди предложили Ибхи-Ададу его усыновить, они преподнесли серебро как принадлежащее ему. Очевидно, серебро было сутью плана Эа. Вне всякого сомнения, он склонился с небес и выхватил его из-под носа ошарашенной стражи какой-нибудь сокровищницы, другим движением выхватил Тота из-под носа у тех полузабытых любимых фигур из другой жизни — Яхмоса, госпожи Шесу — и послал в долгое путешествие через пустыню. Немногочисленные обрывки воспоминаний, которые сохранились у Тота о том путешествии, были спутанными и отрывочными, словно части кошмара, но иногда благодаря случайному звуку или запаху они внезапно возвращались к нему. Когда в Вавилон входил караван, «динь-динь-динь» колокольчика, висевшего на шее у осла, заставляло всё внутри холодеть и гнало его куда-нибудь подальше от этого безобидного звука. Оно казалось ему
самым одиноким звуком в мире, это негромкое позвякивание, оно заполняло его сознание эхом старого безответного вопроса: «Куда мы едем? Ну скажите, пожалуйста, куда мы едем?» Ладно, теперь он знал, куда ехал — сюда, в Город Бога на берегах Евфрата, велением Эа Мудрого, чтобы Ибхи-Адад мог расплатиться с долгами. Похищение ребёнка из Египта и серебра из сокровищницы, ужасное путешествие — всё это было содеяно ради скромного гончара из Вавилона.
        Тот жевал кончик стила, а его глаза туманились от мыслей. Он не мог понять одного — почему всё это было сделано для Ибхи-Адада. Почему счастье Ибхи-Адада было настолько важнее, чем счастье похищенного ребёнка или неведомых родителей, потерявших его. Конечно, его египетские отец и мать должны были сильно убиваться из-за него. Он даже теперь горевал о них, хотя совершенно не помнил, какими они были. Сначала, после приезда в Вавилон, ему по-детски казалось, что его настоящий отец был царём, что он некогда играл в саду прекрасного дворца и ел на золотых блюдах. Он был полон подобных воспоминаний. Как же быстро и грубо насмешки, которыми его осыпали со всех сторон, заставили его освободиться от них! Теперь, конечно, он понимал, насколько это было смешно, но сначала он сам в это искренне верил, и насмешки ранили его как острые ножи. Прошли месяцы, и когда он достаточно овладел странным шипением и бормотанием вавилонского языка, Нанаи, чей звонкий смех поначалу присоединялся ко всем остальным, мягко разъяснила ему его заблуждение.
            — Вполне естественно, что тебе казалось нечто в этом роде, — со слабой доброй улыбкой сказала она. — Для счастливого ребёнка отец — всегда царь, мать — царица и даже лачуга — дворец. Наверняка твои родители были хорошими и добрыми людьми, уважающими закон и почитающими бога — покровителя их очага. А это не менее прекрасно, чем быть Верховным жрецом или царём.
        Почему же тогда, спросил он, раз его родители были такими хорошими, такими послушными, у них отобрали маленького сына для того, чтобы в чужой земле некий незнакомец по имени Ибхи-Адад смог заплатить свои долги? Разве это справедливо?
            — А ты ожидаешь от жизни справедливости? — вновь иронически усмехнулась Нанаи. — Что добродетель будет вознаграждена? Ай, это речи не знающего жизни ребёнка! Конечно, грустно, что мы все не можем быть детьми, которые верят, что мир - это светлое место, в котором царствуют наши отцы! Когда я стану эдимму[102 - Эдимму — тень умершего, злой дух.], то, помня об этом разговоре, постараюсь не слишком часто являться тебе, мой Тот!
        Засмеявшись громче обычного, она быстро ушла в свою комнату, оставив удручённого Тота наедине с угрызениями совести. Он считал себя виноватым в том, что неуклюже напомнил о её несчастьях. Жизнь была безжалостна к Нанаи, ещё безжалостней будет смерть, но она не была виновата в этом. Она была мудрой, доброй и хорошей женщиной, но бесплодной, поэтому когда её заберёт смерть, она наверняка окажется одной из злокозненных эдимму, обречённых вечно творить зло живущим и являться к ним днём и ночью.
        У неё было лишь одно слабое утешение. Когда Нанаи вышла замуж за Ибхи-Адада, у неё была собственная рабыня по имени Ахата, которая вместо своей хозяйки родила гончару двоих детей и тем самым спасла Нанаи от позора: ведь муж имел право выгнать её, взять себе другую жену. По закону Эгиби и Или-имди считались детьми Нанаи, а не Ахаты. Но для Нанаи это было не так; Тот видел это в каждом её взгляде и жесте, слышал в слишком частом смехе и интонациях голоса. Кроме того, законное решение проблемы не могло изменить её посмертную участь, которой она боялась больше всего и потому постоянно смеялась над ней.
        Тот, вздыхая, грыз тростниковое стило. Теперь, став старше, он знал, что Нанаи была лишь одной из бесчисленного множества людей, к кому жизнь была жестока и несправедлива. Взять хотя бы наводнения и смерчи, которые за один страшный час уничтожают людей, посевы, дома и даже целые города, или же бесчисленные возможности навлечь беду на себя и своих детей, по незнанию причинив неудовольствие кому-нибудь из богов. И тут человеку не поможет даже то, что всю жизнь он старательно избегал действий, могущих нарушить известные ему запреты.
        Трудно, очень трудно было постигать промыслы богов. Может быть, им всё это казалось справедливым, как сказал Ибхи-Адад, но Тот не мог этого постичь, как, впрочем, и сам Ибхи-Адад. Он думал так же. Верны были слова Гильгамеша: человек — презренное существо, его дни сочтены, и что бы он ни делал, всё преходяще подобно ветру.
        Негромкий смешок учителя заставил Тота вернуться к действительности. Он с огорчением понял, что прослушал, как к нему обращаются.
            — Господин, умоляю, простите меня, я не слышал...
            — Это неудивительно. — Инацил, продолжая смеяться, взмахнул длиннопалой рукой. — Ты сумел так сосредоточиться; это указывает, что ты сможешь стать хорошим писцом, мой мальчик, если, конечно, твои мысли имели отношение к уроку. О чём ты так усиленно думал?
            — Ну, о разных вещах, — под хихиканье товарищей пробормотал Тот. — О сказании Гильгамеша, которое я должен завтра переписывать...
        Инацил посмотрел на множество табличек, сложенных у стены, а потом с любопытством покосился на Тота.
            — Значит, ты принял к сердцу слова героя? «Человек всё равно что ветер». Ты ещё слишком молод, чтобы понять эту трагическую мудрость; тем не менее это всё равно мудрость, и человек рано или поздно постигает её. «Ты, кто жив сегодня, умираешь, не дожив до завтра» - жестокая, но всё же истина. Ну ладно, мой юный мудрец, не доставит ли тебе удовольствия записать это на глине? Так что приготовься к диктовке.
        Именно это и был приказ, который он прослушал; теперь он увидел, что остальные отложили свои таблички и ожидали команды учителя. Тот поспешно стёр свои записи с одной стороны гладкой глиняной таблички, оставляя пропись учителя тому, кто назавтра будет её переписывать, и встал вместе с другими мальчиками, чтобы положить табличку на скамью, стоявшую в самом тенистом углу маленького дворика. Мальчики складывали таблички одну на другую, прокладывая их влажным полотном — оно должно было спасти поверхность от высыхания, — а потом каждый шёл к специальному ящику за свежей глиной. Тот взял хорошую большую пригоршню и успел тщательно перемешать её, пока возвращался к своему месту.
            — Подожди меня, пойдём домой вместе, — шепнул Калба, когда они поравнялись друг с другом в проходе.
        Тот кивнул, положил кусок глины на скамью и, крепко держа его левой рукой, принялся колотить по нему, пока одна сторона не стала плоской и гладкой. Затем он снова взял стило. Осталась небольшая диктовка, и с сегодняшними занятиями будет покончено.
            — Мы будем писать пословицы, — провозгласил Инацил, возвысив голос, чтобы заглушить шлепки. — Приготовьте наши тростинки, сегодня мы будем писать быстро. Первая пословица! «Ты, кто жив сегодня, умираешь, не дожив до завтра». Дальше! «Человеку довлеет всем сердцем повиноваться велению своего бога». Эй ты, на первой скамье! Ты написал «повиноваться» неправильно. Два наклонных клина, ты разве забыл? Все слышали? «Повинуйся, повиновение» — два самых важных слова в человеческом языке...
        Голос учителя продолжал жужжать, как обычно, хаотически мешая диктуемые слова, указания, замечания и риторические вопросы. Через полчаса он хлопнул в ладоши, отпуская учеников, и те, построившись один за другим, торопливо пошли из глиняных классных стен к воротам, отделявшим храмовый двор от улицы. Тот прицелился было вслед за другими бросить свою глиняную лепёшку в яму, но Инацил остановил его:
            — Постой, я хочу посмотреть, что ты написал.
        Выйдя из строя, Тот протянул свой комок, гладкая сторона которого была испещрена резкими клиньями вавилонского письма. Учитель внимательно прочёл записанное и кивнул:
            — Ты сказал, одиннадцать? Отлично. Завтра ты будешь переписывать сказание о Гильгамеше, мальчик. Напомни ещё раз, как тебя зовут?
        Тот привычно назвался, бросив страждущий взгляд на ворота большого двора, через которые уже вырвались на свободу все его товарищи. Он надеялся, что Калба подождёт его; в животе у него урчало от голода, а у толстяка Калбы в широком кушаке всегда был припрятан кусок хлеба или финиковый пряник.
            — Ах да. Тот. Странное имя.
            — Египетское, господин.
            — Ну конечно! — Писец, вздёрнув густые брови, схватил Тота за плечо и вопросительно заглянул ему в глаза: — Значит, ты египтянин?
            — Да.
            — Клянусь ушами Мардука! Подумать только! Как ты попал сюда, мальчик? Не важно, не важно, скажи мне только одно! Ты можешь писать по-египетски?
            — Нет, не могу. — Тот запнулся, поражённый волнением учителя. — Я был маленький и не учился писать. Это было очень давно.
            — Да, конечно. — Инацил вздохнул и, сокрушённо всплеснув руками, вновь уселся на ящик с глиной. — И так всегда. Ах, если бы только Великий Владыка Мардук когда-нибудь пожелал прислать мне хотя бы одного египетского писца, пусть самого глупого, я не прошу об учёном. Сгодился бы и простой школьник, он мог научить меня писать и читать эти маленькие картинки, которыми пишут египтяне, может быть, ты знаешь эти строчки очаровательных крошечных картинок на свитках и камнях.
        Эти слова внезапно пробудили в мыслях Тота яркое и отчётливое воспоминание. Он увидел освещённую солнцем колонну, которую опоясывали ряды маленьких вырезанных картинок; три из них — женщина, теленок и сокол — всегда казались сломанными посередине углом колонны. Где же эта колонна? Он точно знал, что когда-то давным-давно... там всегда стоял одетый в странную одежду человек, в руках он неподвижно держал копьё — так же, как часовые у ворот царского дворца здесь, в Вавилоне.
            — Да, я помню эти картинки, — медленно проговорил он. — Хотя помню очень мало. Я даже не уверен, что смогу теперь говорить на этом языке, это было так давно... А почему вы хотите читать эти картинки-письмена, господин?
            — Как почему? Да потому что не умею этого! — ответил Инацил, словно это была самая очевидная причина в мире. — Потому что эти картинки говорят, а я не слышу их речей. Для умеющего читать открыты все двери, а я не люблю видеть перед собой закрытые двери.
            — Да, понимаю, — негромко сказал Тот. Он решил, что очень любит учителя. Он хотел бы знать хотя бы несколько этих маленьких картинок, чтобы объяснить их Инацилу. Внезапное озарение показало ему, что делать. — Господин! — выпалил он. — Мне кажется, что я мог бы показать вам несколько этих картинок, даже коротенькую фразу.
            — Ты можешь? Тогда покажи, покажи быстрее. Ну-ка бери глину и стило!
        Тот повиновался, вдруг засмущавшись, потому что не был до конца уверен, что сможет это сделать. Тростинка с треугольным остриём могла изображать только клинья; он должен был остро заточить её, чтобы изображать изящные штрихи египетских иероглифов, и когда через минуту взялся за работу, то застеснялся своей неловкости. То, что выходило из-под его рук, более или менее напоминало надпись на носу его маленькой галеры, надпись, которую он тысячу раз видел и трогал пальцами, до сих пор не понимая, что они изображали имя талеры.
            — Я думаю, я даже уверен, что эти значки означают «ка сувай», что значит «дикий бык», — сказал он.
            — Дикий бык! — восхищённо откликнулся писец. — Давай подумаем об этом! Где ты это узнал? Как смог запомнить?
            — Ну, я просто...
        Инацил не слушал, он копался в ящике, набирая глину для упражнений. Тот с облегчением прервал свой ответ. Он действительно очень любил Инацила, но существовали вещи, о которых можно было говорить только с очень немногими, и маленькая галера была именно такой вещью. Только ночами, оставаясь в одиночестве за плотно закрытой дверью, он доставал её, поднимал и опускал маленькие паруса, гладил одного за другим деревянных моряков, тоскуя по Египту, которого даже не помнил. Затем опять прятал в сундучок с одеждой, где она жила среди туник и рубах, и только потом отпирал свою дверь. Мысль о том, что Эгиби мог бы как-то ночью случайно войти и увидеть её, была невыносимой. Он не подумал, показывая Инацилу слова «ка сувай», не сообразил заранее, как объяснить, откуда он их знает. Это было имя галеры «Дикий бык» — Тот никогда, никогда не сможет этого забыть, потому что эти слова назвал ему Яхмос. Яхмос был капитаном такого корабля, когда был молодым.
        Писец согнулся над своим столом, весь поглощённый копированием иероглифов, его бородатое лицо было счастливым, как у ребёнка. Поняв, что Инацил совершенно забыл о нём, Тот тихонько пошёл к воротам. Он хотел вспомнить побольше о Египте, о красивом садике, который когда-то знал, о Яхмосе и госпоже Шесу, о том, кем они могли быть. Иногда он спрашивал себя, не могли ли они быть его родителями, но думал, что это не так — ведь Яхмос был очень-очень старым, а госпожа Шесу — красивой и молодой, самой красивой в мире. Он был почти уверен, что госпожа Шесу к тому же носила диадему, как царица или царевна... Ну вот, опять эта дурацкая мысль о его происхождении! Каждый раз из глубины его сознания всплывало нечто подкреплявшее её — вроде колонны со стражником, о которой он вспомнил несколько минут назад. Но разве стражники могли быть только во дворцах, разве только царицы носили короны? До чего же плохо было не помнить. Эгиби без труда вспоминал события, случавшиеся, когда ему было пять-шесть лет, и Калба, и другие. Тоту удавалось вспоминать лишь клочки из лет, предшествовавших его путешествию через пустыню по
дороге в Вавилон; даже лица караванщиков затерялись в спутанных воспоминаниях о страхе и одиночестве. Словно это долгое ужасное странствие прорвало ткань его жизни, которую невозможно залатать, и это отделило его от ранних лет, пропавших, как будто и не бывших. У него была только игрушечная галера, доказывавшая, что не вся его жизнь прошла в Вавилоне.

        Выйдя из внутреннего двора на залитую ослепительным светом улицу, Тот обнаружил терпеливо ожидавшего Калбу.
            — Ну, наконец-то! — воскликнул толстячок, отвалившись от стены. — Я уж думал, что ты проболтаешь со стариком Собачьей Мордой весь день.
            — Я думал, что так оно и получится, — ответил Тот и задумчиво добавил: — Знаешь, не стоит называть его Собачьей Мордой. Он не такой уж плохой. По правде говоря, мне кажется, что я его даже люблю.
            — Ладно, но имя всё равно ему подходит. Вот, бери финиковый пряник. «Напомни-ка, мальчик, как тебя зовут — Тот? Дот?» — Калба так похоже передразнил наставника, что Тот не смог удержаться от смеха. Он с благодарностью схватил пряник, который, проведя полдня у мальчика в кушаке, оказался слегка помятым, но не стал от этого хуже.
            — Спасибо, дружище. Пошли отсюда. — С ловкостью, объяснявшейся большой практикой, мальчики увернулись от запряжённой осликом тележки и направились домой вдоль высоких храмовых стен. После тени внутреннего двора солнце беспощадно палило, обрушиваясь на выгоревшие добела стены, на тучи вездесущей пыли, на яркие одежды рабов, нищих, погонщиков ослов и землекопов с каналов. Через две улицы впереди в просветы между домами ослепительно засверкал Евфрат. Впереди вздымались семь гигантских ярусов Этеменанки. Нижний был окрашен белым, следующий — алым, над ним цветовым крещендо устремлялись к небу чёрный, белый, огненный, серебряный и золотой ярусы. Тот поднял глаза к вершине, но, ослеплённый солнцем, смог бросить лишь короткий взгляд на венчавшую её золотую святыню и, как всегда, изумился тому, что люди своими руками и крошечными инструментами смогли создать такую великолепную вещь. Действительно, крыша святыни там, в вышине, упиралась в небеса — по крайней мере была так близка к ним, что боги иногда опускались и прогуливались по балконам. Только представить себе, что если бы кто-нибудь вскарабкался
по всем этим лестницам и пандусам и укрылся на самой вершине, то мог бы увидеть Эа, и Энлиля[103 - Энлиль — один из главных богов Вавилона, занимает второе место после своего отца Ана. Божество плодородия и жизненных сил, а также необузданной стихийной силы. Также считалось, что он насылает стихийные бедствия и моровые поветрия.], и Ана, и серебристого Сина[104 - Син — бог луны, «гот, чей подъём — сияние», отец Иштар.], луну, с его детьми — Шамашем, солнцем, и Иштар[105 - Иштар — центральное женское божество, богиня плодородия и плотской любви, богиня войны и распри, астральное божество (олицетворение планеты Венера).], прекрасной владычицей звёзды, прогуливающихся рядом и державших между собой совет...
        В дверях показалась фигура, и рука шестнадцатилетнего брата Эгиби вернула Тота к действительности.
            — Где ты шлялся столько времени? — раздражённо спросил Эгиби, вновь отталкивая Тота. — Другие ученики давно пришли.
            — Я не мог ничего поделать. Меня задержал Инацил.
            — Он задержал тебя? Почему? Ты опозорил моего отца плохой работой?
        Тот сдержал крутившуюся на языке сердитую отповедь, вовремя вспомнив о необходимости уважать старшего брата.
            — Нет, — спокойно сказал он. — Писец похвалил мою работу и размер моих ушей.
        Эгиби, имевший очень маленькие уши, залился румянцем.
            — Это ты так говоришь, — усмехнулся он.
            — Это правда. Я там был и всё слышал, — вставил Калба.
        Эгиби надменно посмотрел на него и решил сменить тему.
            — Ну, пусть будет так. У меня для тебя поручение. — Порывшись в кушаке, он вытянул серьгу. — Вот. Моя мать послала тебя отнести это Мурашу в починку. Нужно переставить самоцвет.
        «Нанаи больше моя мать, чем твоя, сын рабыни!» — сказал Тот про себя. Вслух же он пробормотал:
            — Готов спорить, она велела это сделать тебе самому.
            — А я велел тебе. У меня есть другие дела.
            — У меня тоже! Я весь день был в школе, и в моём животе пусто, как в голове новичка.
            — Ничем не могу помочь. Бери и проваливай. — Бросив безделушку так небрежно, что Тот еле-еле смог её поймать, Эгиби скрылся между домами, оставив младшего брата препираться с пустотой.
            — Братья — это бич Божий, — сочувственно заметил Калба.
        Тот пожал плечами, рассматривая серьгу, которую часто видел качающейся у гладкой щеки Нанаи, и направился в пыльный торговый переулок, спускавшийся к реке. Пламенный лик Шамаша ослепительно отражался в воде. Прищурив глаза, Тот взглянул в небо, вспомнив свою прежнюю смешную мысль, что если он достаточно пристально вглядится в этот блестящий шар, то увидит там своего деда. Его дед! Во имя Эа, где он набрался такой чуши? Это было самое странное из всех странных представлений, которые он принёс с собой из Египта. Он был рад, что ни разу никому ничего не сказал об этом: люди, конечно, подумали бы, что он притязает на родство не только с царями, но и с самими богами! А на это не могли претендовать даже цари. Боги были богами; люди были только людьми, бедняги. Каждый день, каждую минуту им напоминали об этом.
            — Вон там квартал кузнецов, — показал Калба. — А Мурашу должен быть где-то поблизости.
        Вновь обратившись к насущным делам, Тот огляделся. Они уже прошли рынок ткачей и вышивальщиков; сплошной ряд прилавков, завешанных великолепными вавилонскими тканями, уступил место ряду речных пристаней, за которыми располагался следующий рынок и кузницы. На ближайшей пристани мальчики остановились посмотреть на разгрузку двух каменных плит — редкости для Вавилона. Стража из двенадцати касситских[106 - Касситы — народ, проживающий к востоку от Вавилона. В 1518 г. до н.э., незадолго до описываемых событий, касситы завладели Вавилонией и реально управляли ею; во главе государства в течение трёх веков стояла касситская династия.] солдат собралась вокруг большой повозки, чтобы обеспечить доставку дорого материала к месту назначения.
        Тот с любопытством смотрел на солдат, одетых в эламские[107 - Элам — государство, находившееся к юго-востоку от Вавилонии (третье тыс. — середина VI в. до н.э.). Одновременно с Вавилоном было захвачено касситами.] туники с длинными рукавами и разноцветные накидки, так отличающиеся от одежд столпившихся вавилонян. Касситы управляли Вавилоном двести лет, а то и больше, и во всём, кроме платья, «пришельцы» стали к этому времени большими вавилонянами, чем сами вавилоняне.
        Всё равно, подумал Тот, позор стране, которой могут управлять иноземцы. Затем он задумался, почему он так уверен в этом. Может быть, ему об этом сказал Яхмос? А быть может, тот, другой человек, чей облик смутно проглядывал из прошлого, чей усталый голос иногда звучал в его ушах, а лицо не давалось памяти — тот, о котором он всегда думал как об Одиноком.
        Отвернувшись от солдат и телеги, он поискал взглядом Калбу. Вскоре он заметил, что толстяк торопливо пробирается к нему через толпу зевак, возвращавшихся к своим обычным занятиям.
            — Эй, Тот! Знаешь, что мне только что сказали? Здесь вчера были египтяне.
            — Египтяне? Где?
            — Здесь, на рынке! Большая толпа, два десятка, а то и больше. Так сказал человек из того жёлтого шатра, и не торговцы, а какие-то важные, с большими воротниками, усыпанными драгоценностями, держались надменно, и солдаты с ними... всего несколько солдат, вроде стражи, и ещё люди, несущие замечательную шкатулку из дерева и слоновой кости, такую красивую... никто никогда такой не видел... и ещё какие-то штуки, завёрнутые в полотно... и множество носильщиков, каждый что-то нёс, вроде как привезли подарки царю. Там был огромный чёрный человек, шёл впереди, нёс жезл из чистого золота с золотым соколом наверху.
        Тот уже отчаянно оглядывался, пытаясь хоть мельком глянуть на настоящих египтян.
            — Калба, они уже ушли? Куда они пошли, к царскому дворцу?
            — Наверняка. Он не сказал, куда они пошли или откуда приехали, только сказал, что они были здесь.
            — Давай найдём Мурашу. Возможно, он видел их.
        Тот, как комар, устремился сквозь толпу, Калба пыхтел следом. Через несколько минут они ворвались в крошечную мастерскую Мурашу, с порога засыпав его вопросами.
            — Постой, постой, господин Тот, твои слова, как роящиеся пчелы, сбились в кучу... Ах, египтяне? Да, я видел их. — Мурашу отложил работу, улыбаясь следующему потоку взволнованных вопросов. — Да, я хорошо разглядел их, если это были египтяне, — продолжал он негромким низким голосом. — А я думаю, что они не могли быть никем другим, потому что они были безбородые, а их глаза были раскрашены. Их было много, человек тридцать, а может, сорок. А их драгоценности... Ай, мы здесь ничего не знаем о том, как обрабатывать драгоценные камни. Мы как младенцы, как самые тупые ученики! Ими командовал огромный негр в ожерелье из серебра и нефрита, в нём каждое колечко — шедевр и по задумке, и по работе... А ещё золотые браслеты — в виде змей, в виде плетёных канатов...
            — Куда они пошли? — нетерпеливо прервал Тот. — Где они?
            — Кто знает? — сказал Мурашу, пожимая плечами и продолжая улыбаться. — Думаю, они пошли во дворец к царю. Может быть, они и сейчас там.
            — Что им там делать? — спросил Калба.
        Тот посмотрел в сторону дворца. Возможно, если он пойдёт туда и будет шататься перед воротами, то увидит их выход. Но дома его ждёт Нанаи... Он вспомнил о серьге и вынул её из кушака.
            — Моя мать хочет, чтобы ты заменил этот драгоценный камень, Мурашу. Ты можешь сделать это сейчас или...
            — Дай-ка я посмотрю. — Раб взял безделушку большой ловкой рукой и принялся невозможно долго её рассматривать.
            — Я могу вернуться за ней, — немного подумав, нетерпеливо предложил Тот. — Я очень быстро сбегаю к дворцу и ещё быстрее вернусь...
        Но Мурашу уже взял свои маленькие щипцы.
            — Нет никакой надобности. Это займёт всего мгновение.
        Мастер принялся за дело. Он работал спокойно, неторопливо, но быстро, не делая ни одного лишнего движения. Отказавшись от надежды посмотреть на египтян, Тот печально слонялся по мастерской.
        Наткнувшись на небольшой металлический бочонок, проткнутый в длину стержнем, к одному концу которого была прикреплена ручка, связанная с педалью, он подозвал Калбу.
            — Смотри, Мурашу может подтянуть её к себе и крутить во время работы, — сказал Тот, нажав ногой на педаль и заставив бочку крутиться. Раздался шорох и дробное постукивание.
            — А что там? Что-то стучит внутри?
            — Драгоценные камни.
        Тот остановил бочку, открыл маленькую дверку и извлёк горстку полудрагоценных камней, которые обычно использовал ювелир; среди них было также несколько рубинов и кораллов. Часть из них была неправильной формы, с острыми углами — такими они вышли из карьеров, но те, что уже давно лежали в бочке, обкатались и отполировались непрерывным трением друг о друга и сияли в ладони Тота, гладкие и блестящие.
            — Ох! — в восторге воскликнул Калба. — Клянусь богом моего детства, они такие красивые, что хочется их съесть!
        Смех Тота прервал негромкий голос Мурашу:
            — Ну вот, можно вставлять камень. Тот, выбери мне нефрит, подходящий к тому, что стоит в другой серьге.
        Тот снова сунул руку в бочку, выбрал несколько кусочков бирюзы и прищурился, пытаясь поточнее вспомнить цвет второй серьги, и в конце концов выбрал круглый голубоватый камень. Через мгновение починенная серьга уже лежала в кушаке, и два мальчика сразу же направились домой.
        Тот распрощался с Калбой около его дома и стремглав бросился за угол в свой переулок. Он был ещё уже, чем улица, на которой жил Калба; дома так тесно прижимались один к другому, что их сплошные фасады, прорезанные только дверями, напоминали белое ущелье.
        Восьмая дверь вела в дом Ибхи-Адада. Она была окрашена в красный цвет, как и у большинства других, чтобы уберечься от дьяволов, но на ней были ещё незаметные зелёные и синие узоры и изображение кувшина — знак профессии гончара. Тот открыл дверь, миновал полутёмную прихожую и вышел во внутренний двор, вокруг которого и располагался дом. Киаг, старый пёс Ибхи-Адада, с видимым усилием выбрался из прохладного уголка за водяным кувшином и побрёл на середину двора, чтобы встретить его; от жары мастиф высунул язык из пасти на всю длину, огромная морда сморщилась. Тот всегда считал это выражение улыбкой.
            — Ай, тебя совершенно правильно назвали Верным, старина, — сказал Тот, ласково почёсывая собаку за ухом. — Иди спи. На сегодня ты отработал своё.
            — Это ты, Тот? — послышался откуда-то с верхнего этажа голос Нанаи.
            — Да, мать. Я принёс твою серьгу, Мурашу починил её. — Тот принялся копаться в кушаке, а его глаза тем временем обежали балкон, со всех четырёх сторон опоясывавший внутренний двор. Нанаи немедленно возникла из одной из верхних комнат и облокотилась на перила.
            — Ты принёс серьгу? Но я же велела Эгиби отнести её.
            — Да, а он велел мне. — Тот достал серьгу и помахал ею. — Принести её тебе?
            — Нет, я иду вниз. Ну и мальчишка! — сердито проворчала Нанаи, быстрыми лёгкими шагами спускаясь по лестнице в углу двора. — Ты уже час тому назад должен был съесть свой хлеб и сыр. Я могу поспорить с кем угодно — твой живот уже прилип к позвоночнику!
            — Нет, я же был с Калбой, — улыбнулся Тот и, вручив серьгу, подошёл к огромному водяному кувшину, наполовину врытому в утрамбованное глиняное покрытие внутреннего двора. Позади него раздался смех Нанаи.
            — А, вот что тебя спасло! Этот Калба — он что, всегда носит с собой столько еды? Хорошо, что его пояс достаточно широк. Да, он очень хорошо починил, точь-в-точь похожа на другую. Мурашу — прекрасный мастер. Ахата! Ахата! Младший сын вернулся из школы, принеси ему хлеба... Сейчас иди, маленький, поздоровайся с отцом, а потом вернёшься сюда и поешь. Я посижу с тобой, пока ты будешь есть.
            — Сейчас пойду, но сначала я должен кое-что тебе сказать! Мы, я и Калба, слышали на рынке, что в Вавилон приехал целый отряд египтян. Мурашу сам видел их вчера, когда они проходили мимо его мастерской.
            — Египтяне! Отряд? Солдаты, ты хочешь сказать? — воскликнула Нанаи.
            — Нет, нет, матушка, с ними было только несколько солдат, наверно, стража. Это были мирные люди, а главным был гигантский чёрный человек в замечательном ожерелье...
        Тот рассказывал, захлёбываясь от вновь охватившего его волнения. Когда он рассказал всё, что знал, обескураженная Нанаи застыла, поддерживая тонкой рукой локоть другой и теребя пальцем нижнюю губу. До чего же у неё красивые светло-карие глаза, подумал Тот. Как мёд, но в них всегда тень беды.
            — Ты говоришь, не солдаты? И не торговцы? Тогда что же их сюда принесло? — спросила она.
            — Никто не знает.
        Довольный эффектом, который произвели его новости, гордый тем, что смог поразить ими хоть кого-то, Тот ещё раз жадно глотнул из терракотового ковша с длинной ручкой, повесил его на колышек на стенке кувшина и устремился со двора в дом. Через общую комнату с небольшим алтарём, посвящённым Нибаде, он прошёл на вторую половину дома. Здесь был только один высокий этаж, и всё было полностью посвящено ремеслу Ибхи-Адада. В одном конце располагались печи для обжига, повсюду стояли подсыхающие изделия. Посреди сидел над своим крутом Ибхи-Адад, терпеливо склонив тяжёлое задумчивое бородатое лицо с бесшабашными, но добрыми глазами над новой кружкой, которая, вращаясь на круге, принимала форму под его измазанными глиной пальцами.
            — Да сохранит Нисаба твоё здоровье, отец, — застенчиво сказал Тот. Он никак не мог избавиться от стеснения, общаясь с этим замкнутым неулыбчивым человеком.
            — И твоё, Подарок Эа, — серьёзно ответил гончар. Он поднял голову и задал Тоту обычный вопрос: — Ты старался в школе сегодня?
            — Да, отец. Инацил похвалил мою работу.
            — Это хорошо, мой мальчик. Но похвала может оказаться ловушкой демона для легкомысленного. Смотри, чтобы это не сделало тебя завтра менее прилежным.
            — Нет, отец. — Изнывая от нетерпения, Тот с трудом дождался, пока Ибхи-Адад закончит ежедневный ритуал сомнений в его школьных успехах, а затем торопливо сообщил свои новости.
        Реакция Ибхи-Адада оказалась именно такой, какой он ожидал. Пока Тот говорил, густые брови над мрачными глазами отца сходились всё ближе и ближе. Наконец он встал, потёр руки одну о другую, счищая глину, и направился в общую комнату, к алтарю.
            — Иди поешь, малыш, — велел он. — А я пойду помолюсь Нибаде, чтобы быть уверенным, что эти египтяне не принесут нашему дому никакого вреда.
        Оставив отца, который что-то бормотал, готовясь к молитве, Тот вернулся во двор. Нанаи принесла своё вышивание и сидела в кресле около циновки, которую постелила для него.
            — Ахата, — позвала она, — он пришёл.
        Тот шлёпнулся на циновку, без разговоров ожидая, пока Ахата поставит перед ним низенький столик, на котором были сыр, лук и маленькие толстенькие лепёшки, испечённые на горячем печном своде. Тоту больше нравились большие и тонкие лепёшки, он знал, что Ахата помнит это, но промолчал. Это был всего-навсего один из способов показать, что её раздражает Тот и его присутствие в этом доме, где её дети прежде были единственными наследниками.
            — Ты что, не будешь есть, сынок? — спросила Нанаи. Он повернулся, увидев, что она смотрит на него с кривой полуулыбкой. — Тебе ведь не нравится такой хлеб, не так ли? — добавила она.
            — Нет.
        Её взгляд метнулся вслед удаляющейся фигуре Ахаты, потом она пожала плечами и негромко засмеялась.
            — Поешь хоть немного. Эго лучше, чем пыль и грязь, которые тебе придётся есть и пить в другом мире — в Стране, откуда не возвращаются: — Она резко расправила худые плечи и, вернувшись к вышиванию, стала торопливо работать, как обычно, посмеиваясь. — Конечно, жизнь иногда хороша, а иногда — не очень. Куда провалился этот Эгиби? Ему уже пора собирать кувшины для завтрашней торговли. Где он тебя встретил? Пришёл в твою школу?
            — Нет, он ждал недалеко от Этеменанки... — Тот с набитым ртом рассказал ей о встрече, о том, почему он так поздно пришёл из школы, о том, как Инацил похвалил его работу, и ещё о всякой всячине, которая только сейчас пришла ему в голову, лишь бы болтать подольше и отвлечь её от вечно преследовавшего страха.
        Он уже съел половину, когда в дом влетел Эгиби, полный новостей о пребывании в городе египтян.
            — Я уже всё о них рассказал, — невозмутимо сообщил Тот, наслаждаясь огорчённым выражением, появившемся на лиде сводного брата.
            — Ты уже знаешь? — воскликнул Эшби.
            — Целый час. Я слышал о них на рынке.
            — Он слышал о них! Ну и что! А я их видел.
            — Видел их? Где? Когда? — Тот, забыв о еде, вскочил на ноги.
            — Только что! Они идут по Дороге Энлиля, идут длинной вереницей по двое, несут какую-то странную коробку и ведут белого осла, накрытого золотой парчой.
        Тот впервые услышал об осле. Дорога Энлиля — на ней жил Калба — находилась всего за два перекрёстка!
        Во двор вышел Ибхи-Адад и недовольно спросил о причине таких громких разговоров. Предоставив Эшби объяснять, Тот повернулся к Нанаи:
            — Матушка, пожалуйста, я на минуточку сбегаю туда, только взгляну, как они идут!
            — Да, конечно, иди, маленький, тебе нужно пойти!
        Тот не нуждался в её нежном подбадривании: ноги сами опрометью вынесли его со двора на улицу и понесли к Дороге Энлиля. Он не успел одолеть и четверти пути, когда увидел знакомую круглую фигуру Калбы, со всех ног бежавшего навстречу. Столкнувшись, мальчики молча потянули друг друга каждый в свою сторону.
            — Нет, сюда, сюда! — повторял запыхавшийся Тот. — По дороге идут египтяне...
            — Потому я и бежал! Они уже свернули в этот переулок! Посмотри, там, за мной — сейчас увидишь... Я думал посмотреть с вашей крыши...
        Тот в страшном волнении взглянул туда. Действительно, далеко в глубине улицы, там, куда показывал пыхтящий Калба, он увидел одетые в белое фигуры и что-то сверкавшее в лучах полуденного солнца.
            — Тогда быстро! На крышу, с крыши мы всё увидим!
        Они промчались назад по улице, выпаливая свежие новости, вбежали в дом и, перепрыгивая через две ступеньки, взлетели на крышу. За ними бежали Нанаи и Эгиби. Ибхи-Адад тоже последовал за ними, хотя и не так поспешно. Ой бормотал на бегу:
            — Должно быть, это знамение — то, что они завернули в наш переулок?! Конечно, не плохое, египтяне приносят удачу нашему дому, наш маленький Тот был даром самого Эа. Может быть, они принесут к нашему порогу ещё больше удачи.
        Они не прошли мимо. Тот, опасно перегнувшись через перила, видел, что череда людей, одетых в белое, подвигалась всё ближе по переулку. Он уже мог различить золотые ожерелья и браслеты, блестевшие на идущих впереди, и белого осла, бредущего посреди второй группы, и замечательную коробку, которую несли перед третьей группой. Возглавлял шествие огромный чёрный человек с ожерельем из серебра с нефритами, с обеих сторон от него шли по семеро стражников. В стороне от процессии, но, очевидно, принадлежа к ней, шёл одинокий вавилонянин, которого Тот иногда встречал на рынке в квартале гончаров, примыкавшем к пристани.
            — Это же Лугалдурдуг! — воскликнул Эгиби. Его голос прорезал возбуждённый гул голосов, слышавшихся с каждой крыши.
        Огромный негр повернул голову в сторону, откуда раздался крик, и у Тота, собравшегося было крикнуть, что он тоже узнал торговца посудой, перехватило горло. Он только мельком увидел лицо чёрного гиганта, сразу же повернувшегося к противоположной крыше. Но и этого мгновения было достаточно, чтобы Тот как зачарованный уставился на него.
        Калба, обернувшийся, чтобы сообщить о своих новых волнующих наблюдениях, с любопытством поглядел на друга.
            — Что случилось? Ты увидел демона?
        Тот не шевельнулся, он на какое-то время лишился дара речи. Преодолев минутное оцепенение, он прошептал:
            — Знаешь, кажется, я когда-то видел этого человека.
            — Я тоже его знаю! Это Лугалдурдуг.
            — Нет, я говорю о негре. О том, высоком, что идёт впереди. — Калба вновь отвернулся от Тота к чёрному человеку и вдруг затих, так же, как Тот. На их крыше и на соседних резко смолкли разговоры. Процессия остановилась у двери дома Ибхи-Адада.
        В наступившей тишине пыльного переулка громко раздались шаги Лугалдурдуга, а его стук в дверь прогремел как барабан.
            — Муж мой... — прошептала Нанаи, отшатнувшись от перил.
        Ибхи-Адад уже спускался по узкой лестнице. Мальчики прижались к Нанаи, которая отвечала на их ошеломлённые взгляды своими, не менее удивлёнными.
            — Матушка, давай спустимся на балкон! — прошептал Тот.
            — Да! — подхватил Калба. — Мы оттуда всё услышим.
            — И что-нибудь увидим...
        — Пойдут моя мать и я, — вмешался Эгиби, втискиваясь между Нанаи и младшими мальчиками.
            — Нет, Тот пойдёт, если захочет! — возразила Нанаи. — Они — его соотечественники, не важно, что незнакомые... О боги, молю вас, чтобы это не имело отношения к нему!
        Тот едва слышат её и лишь смутно сознавал, что она прижала его к себе, спускаясь по лестнице. Он шёл, ничего не соображая от волнения. Калба наступает ему на пятки и тяжело дышат прямо в шею.
            — Где ты видел его? — прошептал толстячок.
            — Не знаю... может быть, мне удастся вспомнить побольше...
            — Тссс! Тише! — одёрнула их Нанаи. — Пойдёмте здесь.
        Дверь открыла Ахата, рабыня. Она сбежала с галереи как раз тогда, когда Тот вышел на балкон. На сей раз она не потупляла глаз, как обычно: они были выпучены от удивления. За ней, непрерывно оглядываясь, вошёл Лугалдурдуг, маленький костлявый нервный человечек. Он поспешил к Ибхи-Ададу, который неподвижно стоял посреди двора. Они о чём-то переговорили шёпотом, затем Лугалдурдуг шагнул в сторону, а Ибхи-Адад повернулся к двери — бородатый, мрачный, испачканный глиной, но исполненный достоинства. Оно передалось Тоту, и мальчик внезапно почувствовал себя гордым и довольным.
        Двор начал заполняться людьми. Сначала вошёл высокий негр, затем один за другим — люди в широких золотых воротниках и сверкающих браслетах. За ними внесли замечательную шкатулку. Тот забыл об осторожности и перегнулся через перила балкона. Какими странными казались здесь эти безбородые! Словно толпа мальчишек, если не видеть изборождённых морщинами лбов, дряблых ног. Их окрашенные глаза сияли, словно эмалевые; входя во двор, они с любопытством оглядывали окружающее, хотя их головы оставались высокомерно неподвижными. Какими же чёрными были их волосы! Каждая сверкающая на солнце голова была черна как эбеновое дерево... Или они носили парики? Ну да, конечно! Он видел теперь отдельные пряди, сшитые, расчёсанные на пробор, коротко подстриженные над бровями и закрывающие всю шею... должно быть, ходить в них было жарко! Нужно было признать, что они делали людей красивыми и изящными, очень непохожими на вавилонян с их пышными бородами и волосами, закрывающими плечи, чьи отделанные пышной бахромой яркие одежды казались немного безвкусными рядом со строгими белыми одеяниями приезжих.
            — Как ты думаешь, кто вот этот? — прошептал Калба, когда человек, несущий небольшую доску странного вида, вышел вперёд и встал рядом с негром.
        Тот молча потряс головой. Он смотрел, как новоприбывший, скрестив ноги, уселся на пол, стремительным движением снял крышки с двух сосудов для краски, прикреплённых к доске, вынул из-за уха тростинку, развернул свиток тонкой кожи, и внезапно понял.
            — Калба, это писец!
            — Ты что, не может быть! Где его глина?
            — Они не пользуются глиной, а пишут по-другому, они рисуют такие маленькие картинки...
            — Тссс! Тише, мальчики! — прошипела Нанаи.
        Они и так замолчали бы, без её предупреждения, так как поняли, что все, кто должен был войти в дом, уже вошли. Тот с разочарованием увидел, что и воины, и осел остались дожидаться на улице, но сразу же забыл о них, поскольку огромный негр подошёл к Ибхи-Ададу, склонил свой блестящий парик в полном достоинства поклоне и произнёс первые слова на резком и гортанном языке.
        Звуки отдались в ушах Тота, как слова давным-давно позабытой песни — пока ещё путающиеся и странные, но вызывающие отклик в каком-то далёком, давно не посещавшемся полутёмном углу памяти. Слёзы заполнили его глаза; он почувствовал, что задрожал от того же ощущения, какое посетило его при первом взгляде на лицо негра.
            — Я не понимаю вас, господин, — сказал Ибхи-Адад дрожащим от волнения голосом, хотя его лицо было, как всегда, неподвижным и спокойным. — Но я полагаю, что вы окажете мне честь, приняв угощение. Нанаи, принеси, быстро.
        Очевидно, гончар пытался схватиться за любую знакомую нить, которая помогла бы ему пройти через лабиринты незнакомой ситуации. В чём бы эти иноземцы ни нуждались, он обязан был попытаться понять их и, конечно, не мог ошибиться, предложив им вина.
        «Бедный отец!» — подумал мальчик, внезапно почувствовав, как душу заполнила такая сильная и горячая преданность, что египтяне показались ему чуть ли не врагами.
        Было видно, что они подготовились к встрече. Пока Нанаи торопливо спускалась по лестнице на зов мужа, писец снова засунул свою тростинку за ухо, встал и поклонился Ибхи-Ададу.
            — Я буду переводчиком для вас, — сказал он по-вавилонски с сильным акцентом. — Ваши гости прибыли из Города Бога в земле Египта, они являются послами Великого Гора, который с высокого трона правит Обеими Землями, да будет он всегда жив, здоров и могуч. А сей человек, для которого я буду говорить, как уста, знающие ваш язык, — он поклонился негру, — вельможа, урождённый князь[108 - Князь — использование титула «князь» традиционно для русской египтологии.], хранитель царской печати, единственный собеседник, возлюбленный Гором, правитель дворца, визирь и первый министр царя, почтеннейший Нехси, который говорит с вами, да процветает ваш дом.
        Воцарилась полная тишина. Писец вновь уселся, скрестив ноги. Несколько секунд никто не шевелился. Затем к Нанаи, замершей на лестнице от потрясения, вызванного пугающим перечнем титулов чёрного человека, вернулась способность двигаться, и она поспешила вниз. Ибхи-Адад сглотнул, удостоверился, что голос вернулся к нему, и пробормотал:
            — Это честь для моего дома.
        Калба и Тот одновременно повернулись и посмотрели друг на друга широко раскрытыми глазами.
            — Ты знал этого великого вельможу? — недоверчиво прошептал Калба.
            — Должно быть, я ошибся, — выдохнул Тот. Он опять наклонился и уставился на макушку египтянина — единственное, что ему было хорошо видно. «Нехси, Нехси, — повторил он про себя. — Это его имя? Или это просто означает «негр»?» В этот момент он вздрогнул, поняв, что знал значение египетского слова. Он стал вслушиваться в слова Нехси и понял общий смысл его речи — что-то насчёт радости, вина и дома — ещё до того, как успел заговорить переводчик...
            — Мой господин хочет, чтобы я сказал вам, — перевёл писец, обращаясь к Ибхи-Ададу, — что ему доставит радость вкусить вино и воспользоваться гостеприимством вашего дома.
            — Я начинаю понимать! — возбуждённо шептал Тот на ухо Калбе. — Ну-ка давай сползём на несколько ступенек по лестнице. Мне нужно быть поближе.
        Двое мальчиков спустились до половины лестницы и устроились там, стараясь быть незаметными. Они могли бы дотянуться до плеч, отливающих медью, и блестящих париков. Взгляд Тота метался от одной фигуры к другой; он напряг слух, стараясь разобрать отдельные слова в негромких разговорах. Его обоняние ощутило веяние аромата, лёгкого и свежего, дразняще знакомого, который он не мог назвать.
        К нему стали возвращаться всё новые и новые слова. В одной фразе ему внезапно оказывалось понятным одно слово, в другой — два, он ощущал их звучание в горле и шёпотом повторял про себя. Он услышал, как один из египтян сказал другому: «Кислая дрянь», — и с негодованием понял, что они оскорбляли их вино. «А неужели ваше собственное такое уж замечательное, господин гордец?» — со внезапной воинственностью подумал он. Он вызывающе оглядывался и с подозрением вслушивался во все разговоры, пытаясь наблюдать 5а всеми одновременно и следить за направлением каждого взгляда. Все они делали иронические замечания насчёт вина Ибхи-Адада и, возможно, насчёт его дома и одежды... о, неужели и о любимой, взволнованной Нанаи, которая, бледная и возбуждённая, наполняла их чаши? Они не понимали, кто она такая... Проклятые чужеземцы! Их манеры куда хуже их драгоценностей! Ну и пусть они убираются прочь из Вавилона подальше, в свою страну!
        Встревоженный Тот одёрнул себя. Это была и его страна, вернее, когда-то была Да, когда-то была. Но с тех пор он стал другим, и их страна перестала быть его страной, они превратились для него в иноземцев. Они глумились над его семьёй и его домом, и он внезапно возненавидел их. Он хотел бы, чтобы они никогда не приходили.
        Ничего не видя перед собой, он повернулся к Калбе.
            — Давай вернёмся наверх.
            — Зачем, не надо, я хочу послушать... Тссс! Теперь уже поздно.
        Он был прав. Вино уже было преподнесено всем гостям, негр устами писца начал говорить с Ибхи-Ададом, и все во дворе притихли. С отвратительным лицемерием, как казалось Тоту, Ибхи-Адада благодарили за гостеприимство, превосходное вино, любезное приветствие и просили принять несколько даров в знак признательности от князя Нехси и Великого Гора, после чего Нехси умоляет почтеннейшего гончара позволить задать ему один-два вопроса...
        Переводчик ещё говорил, а носильщики поспешно вышли вперёд и распахнули перед Ибхи-Ададом дверцу замечательной шкатулки. Вавилоняне с разинутыми от восторга ртами уставились внутрь, а египтяне, сощурив глаза от удовольствия при виде произведённого впечатления, наблюдали за ними. В шкатулке были три изящные алебастровые вазы, золотая чаша, широкий золотой воротник, украшенный сердоликами, шесть сосудов с сильно пахнущей мазью и штука полотна, настолько тонкого, что сквозь него можно было увидеть свою руку.
            — Клянусь ногтями Великого Энлиля! — сдавленным шёпотом заметил Калба. — Они принесли твоему отцу богатство!
        Тот продолжал вызывающе молчать. Он толк смотрел на дары, не в состоянии справиться с любопытством. Конечно, никто никогда ещё не видел таких вещей, кроме этих надменных и снисходительных богачей. Всё равно он ненавидел их; само богатство их даров было тайным глумлением, настолько оно затмило всё достояние Ибхи-Адада и его дом; эти дары наверняка нужны были для того, чтобы унизить его и вызвать почтение к пришельцам.
        Так и получилось. Тот видел, что в глазах Ибхи-Адада, когда он поднял их к лицу негра, появилось выражение слуги.
            — И что это за вопросы? — почти неслышно спросил гончар.
        Негр помолчал, глядя на него, а затем сказал через переводчика:
            — Несколько лет назад вам привели мальчика, которого вы усыновили. Находится ли он всё ещё при вас?
            — Да, — ответил Ибхи-Адад ещё тише.
            — Я прошу вас позвать его.
        Ибхи-Адад смущённо оглядел двор, балкон и обнаружил двоих мальчиков на лестнице. Все головы повернулись вслед его взгляду; Тот, прижавшийся к Калбе на узкой ступеньке, внезапно заметил, что на него устремились пронзительные, как стрелы, взгляды дюжины пар окрашенных глаз.
            — Иди сюда, Тот, — негромко приказал гончар.
        Тот почувствовал, что у него перехватило горло; он не мог пошевелиться. Но всё же заставил колени выпрямиться и нащупал ступеньку перед собой.
        Затем произошло страшное. Все египтяне, включая величественного князя Нехси, согнулись перед ним в глубоком почтительном поклоне. Он стоял, не в силах пошевелиться, дико глядя на Ибхи-Адада, не зная, что делать, и ожидая совета. Гончар, казалось, окаменел, глядя выпученными глазами на согнутые коричневые спины. Последнее, что он смог сказать, было: «Иди сюда». Не дождавшись другого приказа, Тот должен был повиноваться тому, который услышал, пусть бы даже небо рухнуло на землю. Поэтому он спустился с лестницы, прошёл, как ему показалось, сотню лиг по двору между гладкими чёрными париками, слушая слабый шелест одежд, когда люди выпрямлялись за его спиной, ощущая спиной их острые взгляды и до боли стесняясь своих пыльных ног, мятой одежды и спутанных, не чесанных с утра волос. Достигнув наконец убежища близ Ибхи-Адада, он повернулся, чтобы взглянуть на Нехси. Немыслимо долгое мгновение они в молчании рассматривали друг друга. Тот отчаянно желал стать повыше ростом. На красивом лице высокого негра не было никакого выражения, а когда он заговорил, голос также звучал ровно.
            — Ты понимаешь то, что я говорю?
            — Немного, — прошептал Тот, но по-вавилонски.
        Нехси подождал перевода, а затем спросил:
            — Ты помнишь меня?
        Тот сглотнул. Когда он смотрел на лицо египтянина, в нём пробуждались другие воспоминания. Они казались настолько дурацкими, что ему было стыдно говорить о них, но он не мог думать больше ни о чём, и поэтому выпалил:
            — Это вы когда-то дали мне котёнка?
        Почему-то этот вопрос, казалось, смутил Нехси. Он бросил быстрый незаметный взгляд на одного из вельмож, стоявших поблизости, и переступил с ноги на ногу.
            — Наверно. Уверен, что так и было. Значит, ты помнишь свои ранние годы? Ты знаешь, кто ты?
        Тот медленно покачал головой.
            — Понятно, — угрюмо произнёс Нехси.
        «Он не собирается говорить, кто я, — вдруг сообразил мальчик. — Я не нравлюсь ему. Ему не нравится быть здесь, говорить со мной. Ну и ладно, он мне тоже не нравится! Пусть он убирается обратно в пустыню, туда, откуда пришёл! Я не буду спрашивать его ни о чём, не скажу ни слова».
        Но за эти долгие годы в его мыслях накопилось столько вопросов, и другой возможности получить на них ответы могло не представиться.
            — А там был сад? — очень тихо спросил он.
            — Ты помнишь сад?
            — Да... Там был пруд с лилиями и тенистые деревьями. Кажется, я там играл.
            — Я уверен, что так и было. Я не знаю, какой сад ты помнишь, но во дворце их много.
            — Во дворце?
            — Во дворце твоего отца, Его Величества Сильного Быка, Золотого Гора, Ак-хепер-ен-Ра Тутмоса, Владыки Обеих Земель, царя и фараона.
        Наступила полная тишина, и лишь слова переводчика, казалось, эхом повторяли произнесённый титул.
            — Мой отец — царь? — прошептал Тот.
            — Да. Вы — Его Высочество Мен-хепер-Ра Тутмос, царевич Египта. — Нехси испустил глубокий вздох и прокашлялся; писец тем временем переводил его слова вавилонянам.
        Тот желал лишь одного — чтобы хоть что-нибудь помогло ему понять, во сне или наяву всё это происходит. Он чувствовал, что должен что-то сказать. Нехси выжидающе смотрел на него, все смотрели на него.
            — Сначала, — сказал он странным дрожащим голосом, совершенно непохожим на его собственный, — давно, когда я только-только попал сюда, я вспоминал, что мой отец царь.
        Он почувствовал, что покраснел, как только произнёс эти слова — во-первых, потому, что его голос звучал так подозрительно, и во-вторых, потому, что он, как казалось, сказал глупость. Пока писец переводил его слова, он ощутил настороженное любопытство, исходившее от стоявших поблизости египтян. Из-за чего-то, что он сказал? Он заставил себя снова стать осторожным. Подняв глаза на негра, он увидел, что его лицо стало ещё более непроницаемым.
            — Ты знаешь, как попал сюда? — так же негромко спросил Нехси.
            — Да. Меня привели караванщики. — По правде говоря, его принёс сюда Эа. Тот знал это совершенно точно, но не собирался ничего говорить об этом чужеземцам, которые могли даже не знать, кто такой Эа.
        Нехси кивал, когда заговорил переводчик, и напряжение, заполнившее было двор, заметно ослабело.
            — Ваше Высочество увезли из Египта неизвестные враги, — быстро сказал негр. — Мы очень долго искали вас, но напрасно. За эти годы в Египте произошло много изменений; ваш отец — фараон лежит больной, он очень плох. Он приказал мне ещё раз отправиться на поиски Вашего Высочества и доставить вас обратно в Египет. Теперь благодаря помощи Амона Сокрытого всё свершилось по слову Его Величества.
        Нехси умолк, спокойно подождал, пока переведут его слова, и хлопнул в ладоши. Четверо людей, одетых в простое полотно, вышли из глубины двора и стали на колени перед Тотом.
            — Это ваши рабы, которых Его Величество ваш отец послал вам. Если вы желаете взять что-нибудь из этой земли, прикажите, и они всё доставят. Мы должны отправиться, как только вы, Ваше Высочество, будете готовы.
            — Я должен покинуть Вавилон? — сдавленным голосом переспросил Тот.
            — Конечно. И немедленно.
            — Но я не хочу уезжать отсюда.
        Переводчик уставился на него, словно не мог заставить себя выговорить подобные слова. Когда он наконец перевёл их, все окрашенные глаза во дворе удивлённо распахнулись, послышался негромкий негодующий ропот. Нехси, подняв руку, заставил всех замолчать. Холодно посмотрев на Тота, он сказал:
            — Это повеление фараона.
        Тот стиснул зубы. Этот Нехси был врагом; нельзя было и подумать о том, чтобы показать ему свой гнев или проявить слабость: заплакать, проявить испуг или растерянность. Но он хотел попробовать сделать одну вещь; из хаоса, который, казалось, заполнил его мозг, отчётливо выделился единственный, совершенно неправдоподобный способ проверить, происходит ли всё это наяву.
        Он глубоко вздохнул и заговорил, словно нырнул в глубокую воду:
            — Ты говоришь... я царевич?
            — Да.
            — И я... твой царевич? Ты должен повиноваться мне? — Во дворе вновь произошло движение. Тот не отрываясь твёрдо смотрел негру в лицо. Оно оставалось непроницаемым, но на нём появилась слабая улыбка.
            — Если только вы не попросите, чтобы я ослушался повеления моего фараона. У Вашего Высочества есть какие-нибудь приказания?
        В словах прозвучали чуть заметная ирония и скрытый гнев; Тот слышал это, но не обратил внимания. Он собрал всё своё мужество и постарался ответить так же спокойно:
            — Да, есть. — Расстроившись оттого, что при этих словах его голос сорвался, он неистово закричал: — Я желаю, чтобы все вышли на улицу, все, и ждали, пока я не позову!
        «Они не послушаются, — думал он. — Я сам сделал себя смешным, они никогда не послушаются...»
        После короткого колебания Нехси поклонился и направился к двери. За ним последовали другие. Было очевидно, что они делали это против воли, но делали.
        Через мгновение двор вокруг Тота опустел. В нём оставались Калба, съёжившийся на лестнице, Эгиби, замерший у него над головой на балконе, Ахата и Нанаи, обратившиеся в статуи около опустевших кувшинов, и Ибхи-Адад, всё так же неподвижно стоявший перед своей шкатулкой, забитой сокровищами.
        Тот обернулся к нему. Его глаза горели от старательно сдерживаемых слёз.
            — Отец, разве я должен уезжать?
        Какое-то мгновение гончар, не отвечая, стоял, глядя на Тота, будто не понял его слов. Наконец он прошептал:
            — Твой отец приказал... Ваше Высочество.
        Ничто не могло бы ни намеренно, ни случайно ранить Тота больнее, чем услышать из уст своего отца слова «твой отец...» — и странный титул, который он сам впервые услышал только сегодня. Эти слова превратили его в чужака в родном дворе. Он медленно повернулся к Нанаи, на её лице была несколько принуждённая успокаивающая улыбка, которая, однако, не вязалась с обеспокоенными глазами.
        Значит, это конец. Не имело значения, кого он считал своим отцом — оба отца приказали ему одно и то же. И он должен был повиноваться.
        Собравшись с силами, он заставил себя двигаться — через двор, по лестнице. Когда он проходил мимо, Калба посмотрел на него с уважением, а Эгиби — с явным благоговением. Даже если он останется, всё будет уже не так, как прежде. Он навсегда стал чужим для них всех, а они — для него. Он шёл по балкону, всем сердцем стремясь во вчерашний день как в потерянный прекрасный сон, где была школа, пыльная улица, Калба, который шутил и угощал его финиковыми пряниками, с которым можно было подраться, побегать наперегонки и посмеяться, Инацил, который монотонно диктовал пословицы и забывал имена, — всё это теперь казалось прекрасным, даже Эгиби, гонявший его с поручениями, и Ахата, которая из вредности готовила ему не тот хлеб, и Нанаи, о, Нанаи...
        Он вбежал в свою комнату, захлопнув за собой дверь, и замер, несчастный и одинокий. Никогда больше Ибхи-Адад не отвернётся неспешно от своей работы, обтирая измазанные глиной руки, и не начнёт, сомневаясь, спрашивать о его учёбе и его поведении в школе, никогда больше ему не удастся посидеть, болтая с Нанаи, и увидеть, как тревога уходит из её прекрасных глаз...
        Тот выпрямился и подошёл к сундуку с одеждой. Порывшись среди чистых нарядов, он нашёл галеру и осторожно достал её. Вот он держит её в ладонях, как всегда красивую и быстроходную, с замечательными маленькими деревянными людьми, с мачтами и парусами, с картинками на борту, которые читаются: «Дикий бык». Когда он взглянул на надпись, ожило старое видение и перед ним смутно возникли любимые черты улыбающегося Яхмоса.
        «Я дурак! — подумал он. — Что меня гнетёт, почему я так тяжело воспринимаю всё это? Я возвращаюсь в Египет, я увижу Яхмоса, и госпожу Шесу, и сад... Я — царевич, мой отец — царь, точно так, как я говорил им!»
        В нём пробудилась нечаянная радость и охватила его. «Я увижу Яхмоса! — повторял он про себя. — Я увижу моего отца! Я еду домой!»
        Затем снизу, со двора, он услышал сдавленный, разрывающий душу плач Нанаи и бас Ибхи-Адада, пытавшегося успокоить её. Это был его дом.
        Тот прижался лбом к деревянному борту маленькой галеры и позволил наконец пролиться слезам, которые так долго сдерживал. Он не знал, где был его дом, какой семье он принадлежал или кого любил сильнее. Лишь чувствовал, что разрывается надвое.

        ГЛАВА 3

        Это случилось на десятый день третьего месяца сезона перет — Прорастания всходов по египетскому счету времени. Тот сбился с вавилонского счета времени много недель назад. «Звезда Обеих Земель» в последний раз выбрала канаты, которыми каждую ночь швартовалась к пристаням, и направилась на юг по розовым в рассветном свете водам Нила. Сегодня к полудню они будут в Фивах. Так сказал капитан. Тот не верил своим ушам.
        Как обычно, он устроился на самом высоком месте кормовой надстройки, рядом с огромным веслом, наблюдая, как на мачту медленно вползает парус. Он поднимался, как гигантский плавник, как огромное белое крыло, разворачивающееся в утреннем свете. Кучка напряжённых коричневых тел внизу на палубе, казалось, не имела никакого отношения к этому величественному зрелищу. Когда парус раздулся, поймав северный ветер, который, налетая от моря, день за днём заполнял его, «Звезда», поскрипывая деревянными скрепами, устремилась вперёд.
        Тот стремительно обернулся, чтобы посмотреть, как поднимают другие паруса. Вслед за «Звездой» по сверкающей воде двигался «Золотой сокол», за ним — «Северный ветер»; замыкала строй плывущая далеко позади кухонная барка. Один за другим вздымались и раздувались квадратные паруса, один за другим корабли устремлялись на середину реки, образуя знакомый строй, который в течение последних недель был для Тота единственной неизменной вещью среди непрерывно менявшихся ландшафтов, чётким ориентиром в остальном мире.
        Конечно, на самом деле ничто не оставалось неизменным, он понял это — даже вздымавшийся над крышами Вавилона зиккурат, который он видел несколько лет ежедневно и ежечасно и без которого не мог представить себе мир. Везде, куда бы кто бы ни пошёл, что бы ни делал, всегда были видны семь могучих ступеней Этеменанки на фоне неба — сама неизменность. Однако Этеменанки исчезла теперь из его жизни; небо было пусто. А сегодня к полудню распадётся и этот устойчивый образ, исчезнет строй трёх белых парусов, как раньше исчез зиккурат, как исчезли барханы пустыни, как давным-давно исчезло лицо Яхмоса, отчего мир оказался повергнутым в хаос.
        — ...Глубина — тростник и четыре локтя!.. Глубина — тростник и пять локтей!..
        Мелодичные крики вперёдсмотрящих, доносившиеся с носа, звучали как лейтмотив знакомой музыки корабля, идущего под парусом. Поскрипывали доски, пели натянутые канаты, у бортов мягко шипела вода. Прямо около его локтя ритмично взвизгивали крепления огромного руля; высоко над головой торчал рудерпост[109 - Рудерпост — деталь кормовой оконечности судна, служащая для навешивания руля. Все использованные в романе морские термины относятся к значительно более поздним временам, чем время действия романа.], рулевые тяги со скрипом тёрлись о коровьи рога, заменявшие блоки. Около румпеля спиной к Тоту сидел на корточках рулевой и негромко насвистывал.
        Это был последний этап долгого странного путешествия. Оно длилось столько, что казалось бесконечным, и даже думать о его завершении было дико. Трудно было припомнить время, предшествовавшее этому странствию. Белый осел, верхом на котором он покинул Вавилон, теперь казался Тоту видением из давнего сна. Действительно, не месяцы — годы прошли с тех пор, когда он рассматривал из-за дергающихся белых ушей однообразные просторы пустыни, где наутро взгляду открывались те же пейзажи, что и накануне: барханы, камни, небо и летящий песок — где при виде голого камня или отдалённой пальмы с ужасающей ясностью оживали старые потускневшие воспоминания о страхе и бородатых наездниках. Но пустыня всё же закончилась и сменилась горами, а горы сменил город, именовавшийся Кадеш[110 - Кадеш (Кинза) — в древности город в Сирии. В XV в. до н.э. был завоёван Египтом.], стоявший на реке Оронт; вдруг на пути стали попадаться телеги, люди, дома и женщины в странных подпоясанных рубахах с капюшонами, с волосами, светлыми прядями ниспадающими на спины.
        Кадеш пребывал под властью Египта, сказал Нехси. Давным-давно Великий Тутмос, дедушка Тота, завоевал его жителей. Они познали мощь фараона, согнули свои выи и вознесли хвалу Черной Земле, радуясь удаче, сделавшей их слугами Сильного Быка.
        Тот не видел никаких склонённых вый и не слышал никакой хвалы. Он видел только непроницаемые глаза под капюшонами и чувствовал взгляды, упиравшиеся ему в спину. Эго было очень неприятно.
        Однако он не говорил об этом с Нехси — и ни о чём другом тоже. Однажды, ещё в начале путешествия, он, волнуясь, собрал все свои отрывочные воспоминания об этом египтянине и задал Нехси вопрос, который неизменно пребывал в его мыслях и тревожил сердце:
            — Вы знаете Яхмоса?
        Сначала Нехси не мог вспомнить о нём, а может быть, только говорил, что не может.
            — Это старик, — с тревогой сказал Тот, — очень старый, он воин.
            — Ах, этот Яхмос, — в конце концов сказал Нехси. — Он был воспитателем царевны, когда та была маленькой. Сейчас это звание у благородного Сенмута. Я уже несколько лет не видел старого Яхмоса.
            — Но он ещё жив? — волнуясь, продолжил свои расспросы Тот.
            — Я действительно не могу ничего вам сказать, Ваше Высочество, — отрезал Нехси.
        Тот молча рассматривал его, пытаясь догадаться, не солгал ли он ему, и чувствуя, как у его ног разверзается новая ужасная пропасть. Он отвернулся от вежливого непроницаемого лица вельможи и ушёл в свой шатёр. С тех пор он никого ни о чём не спрашивал.
        После Кадеша им опять пришлось карабкаться по высоким суровым горам. Дорога, извиваясь, вела их через безмолвные кедровые леса, поднималась наверх, где люди жадно хватали ртами воздух, опускалась в глубокие скалистые ущелья, на дне которых шумели холодные ручейки. Наконец местность стала ровной, они вышли на широкую коричневую равнину и попали в Арвад[111 - Арвад — город-государство в Северной Финикии (совр. Сирия).], лежавший на берегу Средиземного моря в земле Дахи.
        В Арваде с Тотом случилась странная вещь. Следуя за Нехси по кишащему народом рынку, он увидел табунок ослов и гору клади, сваленную близ кучки людей пустыни с завязанными лицами. Они готовили караван к отправлению. И вдруг в его памяти возник чёткий образ рослой молчаливой чёрной женщины, выпускающей его руку из своей большой розовой, как древесина пальмы, ладони и торопливо уходящей от него через толпу прохожих, торговцев и ослов, скрывающейся с его глаз, оставляющей его в слезах и в одиночестве. Её звали Ахби — ненавистное имя тоже сразу выплыло из глубин памяти.
        Но за всё время путешествия через пустыню, горы и долины по следам другого, маленького Тота, он не наткнулся больше ни на одну из многочисленных нитей памяти, которые были разбросаны в те давние времена. Нити распались, изорвались, затерялись навсегда. И наверно, большую прореху, образовавшуюся в ткани его жизни, было уже невозможно залатать.
        Они провели беспокойную неделю в Арваде, дожидаясь, пока подготовят корабль. Когда наконец поутру египтяне спустились к пристани, Тот был поражён видом огромной галеры, вздымавшей свой высокий нос, как гусиную шею, которая должна была перенести их через море от финикийского побережья до дельты. Он нетерпеливо поднялся на борт, стремясь поскорее исследовать каждый закоулок на палубах и в трюме, увидеть, как поднимают парус.
        То, что египтяне совершенно по-другому воспринимали предстоящее плавание, было видно сразу. Их уныние озадачило Тота. Ведь веяние солёного ветра, хлопки парусины являли собой такие потрясающие новые впечатления после пыльной монотонности караванного пути. Конечно, пускаться в путь по изменчивым водам было рискованно, но для того, кто вырос на берегу предательского Евфрата, в них не скрывалось никаких новых опасностей.
        Для жителей берегов Нила, реки, чей удивительно постоянный и благотворный для людей нрав казался Тоту непостижимым, морское плавание было самым страшным отрезком пути. Они взошли на борт с вытянувшимися лицами и тёмными предчувствиями, каждый цеплялся за самый мощный амулет и, взывая к Амону, бормотал мольбы и клятвы. Не успел берег скрыться из вида, как большинство из них одолела морская болезнь. Вельможи скрывались в наскоро собранные на палубе каюты, оставляя страдающих рабов и носильщиков валяться в жалких позах на палубе и блевать. Воины эскорта, более крепкие, но не менее напуганные, сидели на корточках на палубе, непрерывно воскуривая ладан богам и напрягая зрение, чтобы поскорее увидеть землю. Тота оставили наедине с самим собой; всё время было в его распоряжении, у него не оставалось никаких занятий, кроме как уворачиваться с пути занятых делом корабельщиков и завязывать более короткие отношения со своими несчастными попутчиками.
        Ему впервые выпал случай поближе познакомиться с воинами, которые во время сухопутного странствия всегда шагали в некотором отдалении впереди или позади него. Тот осторожно изучал их. Особенно его заинтересовало вооружение. Большую его часть он узнал: так были вооружены люди на его маленькой галере. Ещё его озадачило, что они, похоже, взывали к одним и тем же богам. В Вавилоне у каждого был свой собственный бог. Неужели у этих воинов был только один бог или два, и их пришлось разделить между всеми? Он смотрел на них со всё большим любопытством, желая набраться смелости и задать вопрос.
        Его взгляд чаще всего возвращался к одному из воинов — красивому мальчику немногим старше Тота, с живыми тёмными глазами и красиво очерченным широким ртом. Казалось, он боялся не так сильно, как остальные; как и все, он возжигал ладан и бормотал молитвы, но во взглядах, которыми мальчик окидывал пугающее море, было много живого интереса. На второе утро, когда любопытство Тота наконец превозмогло его застенчивость, он остановил этого юного воина и попытался завязать с ним разговор на своём ломаном египетском языке.
        Сначала он потерпел неудачу; мальчик повалился ему в ноги, потрясённый обращением, и неуверенно поглядел за спину Тота, на каюты вельмож.
        Как можно холоднее, чтобы прикрыть свою растерянность, Тот спросил:
            — Ты не понимаешь меня?
            — Нет, Ваше Высочество, я понимаю.
            — Тогда почему не отвечаешь? Мы могли бы немного поговорить, провести время.
        Воин заколебался, облизал губы и покраснел до корней волос.
            — Ну, раз ты не хочешь разговаривать... — как можно высокомернее произнёс Тот и собрался было отвернуться.
        Под влиянием уязвлённой гордости и непонимания встреча могла бы оборваться тут же, если бы он не обернулся и не увидел прямо за своей спиной Нехси, несколько изменившегося, с искажённым лицом, опиравшегося на бледного раба, но такого же огромного и такого же властного. Он остановился около Тота, приветствовав его почти незаметным формальным кивком.
            — Если Ваше Высочество нуждается в компаньоне, я буду рад призвать одного из молодых вельмож. Я полагаю, что господину Венамону сегодня немного лучше...
            — Мне не нужен господин Венамон, — пробормотал Тот.
            — Как пожелаете. — Голос Нехси был вежлив и равнодушен. Он прокашлялся, перевёл взгляд на юного воина, затем обратно на Тота и добавил: — Однако я должен напомнить Вашему Высочеству о вашем положении, к которому вы, возможно, пока ещё не привыкли, и предостеречь вас против разговоров с низкорождёнными, даже в необычных обстоятельствах. На этом никчёмном корабле или где-либо ещё Ваше Высочество остаётся царевичем, а этот парень — лучником из охраны.
        Тот моментально пришёл в ярость, скорее из инстинкта самосохранения, и потому что опять поступил неправильно, но больше из-за оскорбления, которое ему нанёс Нехси своим снисходительным тоном. Сердито нахмурясь, чтобы скрыть подступающие слёзы, он громко сказал, почти закричал:
            — Раз я царевич, значит, могу сам выбирать, с кем говорить!
            — Без всякого сомнения, — холодно ответил Нехси. Он постоял мгновение, о чём-то раздумывая, затем пожал плечами и пошёл дальше, не глядя на мальчиков. Удивлённый и немного растерянный от своей внезапной победы, Тот вновь повернулся к воину.
            — Ты хочешь поговорить со мной? — спросил он прямо.
            — Да, — выдохнул мальчик. Он тоже казался удивлённым, а его глаза почтительно, даже влюблённо, рассматривали Тота Уголки его рта медленно изогнулись в очаровательной застенчивой улыбке. — Я бы очень хотел поговорить с Вашим Высочеством.
        Рассерженное выражение сбежало с лица Тота. Он улыбнулся в ответ, но, когда шёл на корму к своей любимой скамье, почувствовал, что трусит даже больше, чем его спутник. Он одержал победу, но не знал, что с ней делать. Оба застенчиво молчали, пока Тот наконец не выпалил:
            — Покажи мне свой лук.
        Мальчик с готовностью протянул ему лук и стрелу. Затем рискнул пояснить, как он устроен и как нужно целиться. Вскоре Тот уже попробовал натянуть тетиву и хотел заодно осмотреть и меч. Незаметно их обоюдная неловкость исчезла, молодой воин оказался живым и разговорчивым собеседником. Он сказал Тоту, что его имя Аменемхеб[112 - Аменемхеб — выдающийся военачальник в войске Тутмоса III. Сохранились упоминания о его боевых подвигах.], но все называли его Тиах, что значит «неоперившийся юнец», потому что он был моложе всех в полку. Ему было пятнадцать лет, он приходился сыном младшему судье из Фив и горел желанием стать командиром лучников и завоевать себе в сражениях громкое имя.
            — Это единственный путь в жизни, на который я согласен, — доверительно сообщил он, — хотя мой отец желал, чтобы я стал писцом. Он говорит, что сейчас неподходящее время, чтобы быть солдатом, если я хочу достичь чего-то в жизни. Он, конечно, прав, сейчас, когда Египтом управляет женщина, трудно добыть славу героя. Армия неделями гниёт в казармах, за тринадцать лет ни единого похода, когда можно было бы снять путы с ног. Иногда мне хочется вытянуть жребий и отправиться в Нубию[113 - Нубия — см. прим. 35.]. Там было несколько восстаний, а командует старый Туро. Вот это герой! Он служил при Великом Туш осе и участвовал в стольких сражениях, сколько у меня пальцев...
            — Египтом управляет женщина? — повторил Тот. Не уверенный в своём знании египетского языка, он подумал, что неправильно понял. — Я думал, что мой отец — фараон.
            — Да, он, он, Ваше Высочество! — быстро заговорил Тиах. — Фараон и Владыка Обеих Земель, сам Великий Гор. Я... мой дурацкий язык болтает невесть что, я имел в виду...
            — Ты сказал, что Египтом управляет женщина, — настаивал Тот.
            — Ну, в общем... то есть на самом деле она... — Тиах сглотнул и, волнуясь, продолжил: — Отец Вашего Высочества, Его Величество Сильный Бык, он... он болен. А Божественная Правительница Хатшепсут сообщает Обеим Землям его волю.
            — О, — без выражения сказал Тот. Он не совсем понимал всё услышанное, но не хотел этого показывать, чтобы не показаться глупым. — Повтори мне её имя, — велел он, — этой женщины. Царицы.
            — Её зовут Ма-ке-Ра Хатшепсут, Царская Дочь, Царская Сестра, Царская Супруга, Владычица Обеих Земель, да живёт она вечно.
            — Хатшепсут, — прошептал Тот про себя. Могла ли она быть той женщиной, которую он знал как госпожу Шесу?
            — Она красива? — спросил он Тиаха.
            — Говорят, она красива как сама Хатор. Я никогда не видел её, Ваше Высочество. Только издали.
        Должно быть, это она. В сознании Тота возникли обрывки потускневших радостных воспоминаний — о смехе, о солнечном свете, о каплях воды на его разогретых солнцем плечах и прекрасной даме, подбрасывающей в воздух маленькую девочку и качающей её на вытянутых руках... Может быть, у него была сестра?
            — Я плохо помню Египет, — сказал Тот, вновь ощутивший смущение. — Но я помню сад. Нехси сказал, что это было во дворце моего отца. И там была маленькая девочка. Кажется, я с ней играл...
            — Возможно, это была двоюродная сестра Вашего Высочества, царевна Неферур, старшая дочь Божественной Правительницы.
            — Нефер! — Как вспышка света это имя сверкнуло в воспоминаниях Тота... — Я называл её Нефер, а она всё время пыталась стукнуть меня. Значит, она мне не родная, а двоюродная сестра...
        Ещё один вопрос озадачил его. Если госпожа Шесу была матерью Нефер, а Нефер — его двоюродная сестра, значит, госпожа Шесу была его тёткой. А кто же тогда был его матерью? Тиах, хотя и с очевидной неохотой, просветил его и на этот счёт. Скорее всего его мать умерла. Рассчитывали, что она вместе с Тотом будет в Вавилоне, но там никто ничего не знал о ней. Её звали Исет, женщина из Покоев Красоты.
            — Значит, я царевич только наполовину, — озадаченно сказал Тот.
            — Нет, Ваше Высочество, ни в коем случае! — воскликнул потрясённый Тиах. — Ваше Высочество — сын фараона, единственный царевич Египта. Действительно, у Божественной Правительницы две дочери, но это же не влияет на положение наследника, ведь женщина не может... — Он сделал паузу, казалось, удивляясь сам себе, а затем осторожно продолжил: — Ваше Высочество — единственный сын фараона. Когда фараон присоединится к богам, Ваше Высочество обязательно станет фараоном вместо него.
            — Я буду фараоном? — задохнулся Тот.
            — Да, когда Его Величество — да будет он жив, здоров и могуч — отбудет в Западные Земли.
        Некоторое время Тот сидел с разинутым ртом, уставясь перед собой. Трудно поверить в то, что он — царский сын. А уж то, что он сам когда-нибудь должен стать царём, Тоту не могло представиться в самом невероятном сне. Это нужно было обдумать в одиночестве. Он закрыл рот и быстро отвернулся посмотреть на море, инстинктивно превратив лицо в непроницаемую маску.
            — Западные Земли, — повторил он. — Ты имеешь в виду его смерть?
            — Если Вашему Высочеству угодно так понять это. — Его вопрос оказался для Тиаха новым потрясением.
            — А как ещё я могу понять это? Разве не все люди умирают?
            — Да, но разве можно назвать фараона человеком!
            — А кто же он такой?
            — Как кто? Он Гор! Он фараон!
        Удивлённый Тот повернулся обратно и с любопытством посмотрел на друга. Видимо, того, о чём шла речь, он ещё не понимал. Тиах сразу заметил это, но был не в силах что-нибудь объяснить. К тому же что-то в расспросах Тота очень волновало его.
        Тот тактично прервал обсуждение этой темы и вновь уставился на море. Он собирался задать другой вопрос, намного, намного более важный.
            — Ещё... ещё один... я думал о нём. Я когда-то знал одного старого воина. Его звали... — Тот сглотнул и почти беззвучно договорил: — Яхмос.
            — А, Яхмос-из-Нехеба! — сразу же воскликнул Тиах.
            — Так ты знаешь его? — вскричал Тот.
            — Нет, я не знаю. Я уже говорил Вашему Высочеству, что я всего лишь самый молодой лучник в моём полку, как же я могу быть с ним знакомым? Но во всех казармах знают его имя и славу, которую он завоевал в старые-старые времена; Этот старик служил троим фараонам — никогда ещё не было такого воина! Ведь он помогал выгнать гиксосов из Египта, он сражался плечом к плечу с великим Гором, который был дедушкой Вашего Высочества, осаждал проклятый Аварис и плавал по этому самому морю в погоне за нечистыми отродьями. Говорят, он выгнал их за пределы мира...
            — Но он всё ещё жив? — прошептал Тот. Тиах замигал и задумчиво ответил:
            — Уверен, что жив. Я не слышал о его смерти, и в Обеих Землях не было дня траура Но наверняка я не знаю. Я его никогда не видел.
            — И Нехси тоже не знает. Я спросил его однажды. Он не понял сначала, о каком Яхмосе я говорил, — а может быть, сделал вид, что не понял. Тебе не кажется это подозрительным?
        Взволнованный, он пристально уставился на Тиаха, который так же тревожно, молча встретил его взгляд. В конце концов воин проговорил, понизив голос:
            — В эти дни происходит много подозрительного — так говорит мой отец. Но ни один воин никогда не забудет Яхмоса-из-Нехеба.
        Значит, Нехси забыл о нём или хотел забыть, как и другие вельможи. И даже вспомнив, они не сказали ничего о его славе или его великих подвигах. Они говорили о нём только как о бывшем воспитателе-кормильце царевны, которого несколько лет назад сменил некий благородный по имени Сенмут.
            — Кто такой благородный Сенмут? — обиженным тоном спросил Тот.
            — Раб Амона, надсмотрщик за полями и работами Амона, воспитатель-кормилец царевны, первейший из семеров — друзей царицы.
        Тот сердцем ощутил успокоительное тепло. Даже не глядя на Тиаха, он мог сказать, что его новый друг ненавидел этого Сенмута так же, как и он, хотя возможно, что тоже никогда его не видел. Было приятно знать, что кто-то находится на твоей стороне, хоть и непонятно, почему он на ней оказался.
            — Пойдём, — неожиданно сказал он. — Давай поднимемся на мачту и будем рассматривать всё, что увидим.
        Это был первый из многих часов, которые мальчики провели в разговорах и буйных играх, настолько шумных, что корабельщики, оборачиваясь, смотрели на них, а бледные недовольные вельможи высовывались из своих кают. Они осторожно изучали новые для обоих иноземные привычки друг друга и слушали рассказы об их странах. Дни проходили, большая галера всё дальше уходила в изменчивый морской простор, и в сознании Тота обрисовалась довольно ясная картина Египта — обширной зелёной земли с городами, храмами и людьми, где великий Нил разливался и заливал долины, даруя земле плодородие, возвращался в своё русло, а затем умирал только для того, чтобы с великолепной и незыблемой регулярностью вновь разлиться и затопить страну.
        Что касается самих египтян, то, если верить Тиаху, они были счастливейшими из людей. Даже после смерти их души не ожидала трапеза из пыли и грязи в мрачном аду; они удалялись в тростниковые поля в Западных Землях и там вечно жили в прекрасных домах, ели лучшее мясо, пили лучшие напитки и развлекались самыми весёлыми забавами. Чтобы наверняка попасть в этот будущий рай, человеку нужно было всего-навсего следовать законам и жить по справедливости, чтобы после смерти, когда Осирис в присутствии сорока судей поместит его сердце на чашу весов, а на другую положит Перо Правды, весы уравновесились и он оказался достоин приглашения в общество богов.
        На Тота это производило впечатление чистейшего вымысла, хотя Тиах явно верил во всё, что говорил. Всё же Тот косвенными способами удостоверился, что молодой солдат был таким же твёрдым реалистом, как и он сам. Тиах тоже заметил в Кадеше явное отсутствие согнутых вый и радости, присущей слугам могущественного фараона.
            — Непокорные! — уныло сказал Тиах. — Сейчас они выказывают непочтительность, а потом начнутся волнения и восстания.
            — Тогда ты должен рассказать об этом моему отцу! — воскликнул Тот. — Наверняка он не знает об этом! Я сам расскажу ему!
        Тиах быстро взглянул на него и перевёл взгляд в пространство.
            — Отец Вашего Высочества болен. Ему завоевания ни к чему.
        В его тоне слышалась какая-то странная мягкость, словно он разговаривал с маленьким ребёнком. И от этого Тот неожиданно вновь почувствовал себя одиноким и неуверенным в себе. Этот вновь обретённый отец, о котором он не знал почти ничего, кроме того, что тот был болен... Тиах всегда говорил о нём с каким-то странным видом. Вероятно, он был действительно очень плох. Может быть, он даже не захочет увидеть сына и приветствовать его.
            — Госпожа Шесу будет мне рада, — убедил себя Тот. — И Яхмос... О, Яхмос обрадуется мне, если только я смогу найти его...
        В этот день, последний день их морского плавания, воды были немилостивыми. Из кают опять раздались стоны жертв морской болезни, в воздух поднялся дымок от ладана, который воскуривали воины.
            — Кому ты молишься? — спросил Тот, увидев, что Тиах, как и все остальные, цепляется за свой амулет и что-то бормочет сквозь зубы.
            — Амону Сокрытому, — ответил Тиах. — А ещё Исиде, Птаху и всем остальным, о ком вспомнишь. Оттого, что тебе будут помогать сразу все великие, никому не будет хуже.
            — Вы прямо молитесь вашим великим? И сами произносите их имена?
            — Конечно, — сказал Тиах. Было ясно, что он озадачен вопросом.
            — И они слышат вас?
        Юный солдат пожал плечами и жестом указал на каюты, на своих товарищей-воинов и весь переваливавшийся с боку на бок корабль.
            — Должно быть. Ведь мы проделали весь наш долгий путь в благополучии... — Он с любопытством изучил лицо Тота и спросил: — А разве вы, Ваше Высочество, не обращаетесь к богам?
            — Обращался, но в Вавилоне, а теперь... — Тот подумал о Нибаде и знакомом маленьком алтаре в доме Ибхи-Адада. Оба остались далеко позади, его отделяла от них тысяча лиг чужеземных пустынь, гор, моря. Ощутив ужасающую слабость от сделанного открытия, он выговорил:
            — У меня теперь нет бога.
            — Как это — нет бога! — вспыхнул Тиах. — Почему, во имя Амона? Ведь собственный отец Вашего Высочества — бог! Он Гор, и он же Упуат — Открыватель путей. Вы сами станете богом, когда станете царём!
            — Я стану богом? Нет, этого не может быть! Это... это же чепуха... — «Это опасно, — с трепетом подумал Тот, — говорить такие вещи!» — Люди это люди, а боги это боги!
            — Фараон — тоже бог, — твёрдо сказал Тиах. — И вы станете богом, когда над вашей головой свяжут Два Пера. Ваш предок — сам Осирис. Посмотрите, вон там в небе, если бы наши глаза могли выдержать сияние, мы бы на мгновение увидели его лик.
            — Мой предок? Но ведь это Шамаш, владыка Солнца, — прошептал Тот.
            — Я не знаю никакого Шамаша. Это Ра в своей золотой барке, а Осирис днём и ночью плавает с ним, над землёй и под ней — над Западными Землями, в которых он царствует.
        Тот посмотрел на солнце ослеплёнными, полными слёз глазами, чувствуя внутри странное волнующее покалывание. Он знал, что это был Шамаш. Однако когда-то давным-давно у него было то же самое невероятное желание — пристально посмотреть на солнце и увидеть там своего дедушку. Он привык смеяться над такими мыслями. Но ведь он привык смеяться над старой мыслью о том, что его отец царь, а это оказалось совершенной правдой.
        Тиах продолжал говорить, но Тот не улавливал смысла. Что-то о годах, которые должны будут пройти, прежде чем Тот станет Гором, а его отец — Осирисом...
            — Я думал, что мой дедушка был Осирисом, — в замешательстве прервал его Тот.
            — Сейчас он — Осирис, — терпеливо объяснил Тиах. — А ваш отец — Гор. Но Гор становится Осирисом, когда присоединяется к богам. Египтом начинает управлять новый Гор, а Осирис поднимается в барку Ра и плавает по небу...
            — Подожди, подожди! Ты говоришь, мой отец станет этим Осирисом? А кем тогда станет мой дедушка?
        Ответ Тиаха прозвучал раздражающе неопределённо:
            — Царские Предки — души Пе и Нехен, Следующих за Гором. Они очень, очень великие.
            — И они все — Осирисы?
            — Существует только один Осирис! — воскликнул потрясённый Тиах.
            — Тогда кто же он? — рассердившись, вспыхнул Тот.
            — Как кто? Осирис! — Тиах говорил еле слышно; его глаза были очень серьёзны, в них светилось и возбуждение, и благоговение. — Осирис Возлюбленный, который умирает каждую весну и с наводнением вновь возвращается к жизни, а это даёт жизнь вам и мне.
        У Тота разболелась голова. Он ушёл от Тиаха, постелил свою циновку на качающейся палубе как можно ближе к середине корабля, лёг на спину и принялся до головокружения смотреть на огромные дуги, описываемые вершиной мачты в ярком небе. Он обдумает всё это когда-нибудь в другой раз, когда море не будет так швырять корабль.
        С наступлением ночи волны утихли; на рассвете седьмого дня плавания финикийская галера на вёслах вошла в широкую заболоченную дельту Нила и уже через час покачивалась на швартовах у причала шумной городской гавани. Египтяне подали трап, восхваляли Амона, падали на колени, чтобы поцеловать чёрный ил родной земли, набирали в кубки нильскую воду. Нехси и другие сановники, вновь обретшие власть над собой, вызвали начальников гавани, чтобы их снабдили едой, устроили на отдых и приготовили египетское судно для плавания по Нилу.
        Вместо приветствия им сообщили, что фараон умер два месяца назад.
        Ошеломлённый, мало что понимающий, разлучённый с Тиахом и попавший в самый центр сумятицы, изменившихся планов и торопливых приказаний, дрожащий Тот молча стоял на незнакомом причале, пока его не запихнули в крошечную комнатушку службы при гавани. Ощущая всем телом взгляды любопытных мальчишек и прохожих, разглядывавших в открытую дверь его свисающие на плечи волосы и вавилонскую одежду, он грыз чужеземную еду, потягивал вино непривычного вкуса и пытался осознать, что отец потерян для него навсегда.

        Теперь, двадцатью днями позже, Тот стоял около кормового весла «Звезды», а три паруса, в последний раз видневшиеся в кильватере корабля, вплывали в его память, чтобы навсегда остаться в ней. Сегодня, когда они достигли Фив, погребение его отца уже принадлежало прошлому, начало затягиваться туманом, вытесняясь более насущными делами. Теперь он уже никогда не сможет с ним познакомиться, отец ушёл навсегда, он был мёртв. Неужели всю жизнь, думал Тот, ему придётся испытывать это странное чувство, когда не хватает человека, которого он никогда не знал.
        Он думал о словах Тиаха, и сердце больно колотилось от волнения и страха. Неужели его действительно ждали там, в Фивах, чтобы приветствовать как своего нового фараона, препроводить во дворец, возложить на голову корону Египта и каким-то образом преобразить его в бога? Нехси ничего не говорил об этом, вообще ничего.
        А может быть, Тиах был не прав. Тот не знал, на что лучше надеяться — на его правоту или неправоту. Конечно, весьма возвышенно было бы оказаться царём — но в Вавилоне; он знал, что там положено делать царю и как люди воспринимают положение дел. Но стать царём-богом... Сердцем Тот не мог принять такую возможность, пусть даже для этого будут использоваться тайное волшебство и могучие заклинания. Да и вообще: быть царём этой большой странной земли, где всё было для него ново и незнакомо, где на его любое, самое простое замечание реагировали с таким удивлением, что он уже привык остерегаться говорить что-либо, — нет, это значило нечто совсем другое. Он не мог бы ощутить величия. Он ощущал бы только неловкость и неправоту. Он уже ощущал их, всё время своего долгого плавания вверх по реке, когда каждый рыбак, каждая девчонка, пасущая гусей, встречная толпа селян пялили на него глаза, как будто он был какой-то диковинкой, а не их царевичем.
        Тот отвернулся от борта, ощупывая воротник своей туники.
        «Это всё моя одежда и мои волосы, — печально подумал он. — Если бы у меня была египетская одежда, я надел бы её — но ведь Нехси не предложил её мне.
        А я лучше умру, чем спрошу! С моими одеждами всё в порядке, — воинственно думал он. — Это моя самая лучшая туника, на ней три ряда бахромы, и всё это сделано руками Нанаи...»
        Но египтяне, казалось, судили о красоте одежды не по обилию бахромы по краям. Бахрома не производила на них впечатления, они смотрели на неё просто как на прихоть чужеземца. Тот читал это в их глазах. И это было лишь одним из многочисленных различий.
        Тоска по дому комом встала в горле Тота. Он проглотил этот комок и вновь повернулся спиной к искрящемуся пути на юг. Если бы не Яхмос и госпожа Шесу, он вовсе не хотел бы попасть в Фивы.

        К тому времени, когда горячее полуденное солнце обрушило свой жар на палубы, четыре корабля достигли северных предместий Фив. По обоим берегам зелёные поля сменились лугами, полными цветов, лодочными пристанями и постепенно разрастающимися скоплениями домов; движение на реке всё увеличивалось, пока сверкающая поверхность воды не стала казаться живой из-за обилия судов. Связанные вместе огромные баржи, нагруженные гранитными блоками, тяжеловесно дрейфовали вниз по течению. Мимо них проносились изящные лодки знатных людей — высокие, с гордо поднятыми носами, сияющие позолотой. Их вёсла мелькали в воздухе словно ноги водяных жуков. Царственные владельцы, высокомерные и безразличные, сидели под навесами посреди судна, устремив глаза прямо перед собой и согласно этикету неподвижно сложив руки на коленях. Храмовая барка настигла «Звезду» и с попутным ветром легко ускользнула вперёд; перевозчики пересекали её путь. Неряшливые и загромождённые грузовые суда уступали дорогу. Крошечные рыбацкие плоскодонки, размерами чуть превосходившие связки папируса, сновали туда-сюда, как пауки-водомерки. А по обеим
сторонам этой пульсирующей артерии возвышались огромные Фивы, Но-Амон, Город Бога.
        Нехси отправил из дельты посыльного, который прибыл Во дворец накануне вечером. Когда перед медленно плывущими с севера кораблями появилась громада храма Амона, все причалы и пристани уже были заполнены фиванцами. Они вытягивали шеи, чтобы поскорее увидеть ребёнка, о котором им сказали, что это царевич.
        Только кто он, этот царевич, откуда он столь внезапно прибыл и почему о нём никто никогда прежде не слышал? Никто, казалось, не мог этого объяснить. Многие открыто сомневались в том, что такой ребёнок вообще был, а когда «Звезда» приблизилась настолько, что можно было ясно разглядеть мальчика, стоявшего около рулевого весла, раздались уверения в том, что он не может быть царевичем.
        — Посмотри на него, — сказал молодой парусный мастер своему отцу те же слова, которые многие другие зрители в этот момент говорили своим соседям, — этот парень никакой не царевич! Он и не египтянин вовсе! Ты видишь его, старик? Как же, царевич, да ноги в рот нужно засунуть тому, кто тебе сказал такое! Это какой-то молодой дикарь, визирь привёз его, чтобы развлекать царицу...
        Были и куда более зловещие предположения об увиденном. Один острый на язык гончар, возвращаясь с несколькими товарищами к своему прилавку на рынке, выдвинул идею о том, что этот ребёнок вообще не из мира живых — он хефт, злой дух, посланный мятущейся душой последнего фараона (а ведь всем известно, что фараон был одержим злыми духами), чтобы тревожить Божественную Хатшепсут, как он тревожил её при жизни.
        — Пошли, нечего там смотреть и поражаться. Нужно смотреть действительности в лицо: фараон уплыл к богам. Уже целых пять лет Её Сиятельство и никто другой управляет чередованием наводнений, прорастанием зёрен и направляет жизнь людей по должному пути. Она сохранила Египет от крушения, которое ждало его в руках Немощного.
        Так недвусмысленно заявлял гончар, и его слушатели были вынуждены согласиться с ним — по крайней мере в отношении божественности царицы и злых духов фараона; тем более что все видели убедительное подтверждение его слов. Однако насчёт того, что мальчик был на самом деле хефт... Ну нет, корзинщик считал, что это, пожалуй, слишком сильно сказано. Ребёнок как ребёнок, наверняка какой-нибудь дикарь, но не хефт — в нём нет ничего пугающего. С одной стороны, злые духи не похожи на детей, они обычно похожи на огромных летучих мышей; ну да, иногда они бывают похожи на женщин со свёрнутыми назад головами, но никогда корзинщик не слышал, чтобы они были похожи на мальчиков-подростков.
        Некоторое время они увлечённо обсуждали формы, в которых могут являться хефт, пока торговец луком не вернул разговор к первоначальной теме, заявив, что ребёнок настоящий и даже, может быть, в какой-то степени царевич, раз уж все так говорят.
        Споры продолжались, и различные соображения о том, кем же был мальчик, приплывший на «Звезде», высказывались по всему рынку. Все были согласны лишь в одном: если этот ребёнок представляет опасность для благодетельной Божественной Хатшепсут, благодаря которой процветал Египет, то он никому не нужен. Хватит с них странных царей.
        А виновник всех этих споров тем временем сошёл с корабля и стоял около Нехси на увитой лентами царской пристани, слушая высокопарную приветственную речь раба Амона, главного воспитателя-кормильца царевны князя Сенмута. Позади своего угрюмого, хмурого предводителя стояла официальная делегация придворных, увешанных всеми своими драгоценностями. Поодаль, вдоль всей дороги от причала до дворца, выстроились молчаливые наблюдатели — ремесленники, домохозяйки, ювелиры, жрецы из некрополя, скульпторы, слуги богачей. Над нечистым людом плавали паланкины и носилки вельмож и их жён, которые держали на плечах рабы; восседавшие в носилках сверкали золотом, но тоже настороженно молчали.
        Люди, восседавшие в паланкинах, достаточно хорошо знали, кем был юный подопечный Нехси и откуда он прибыл. Никто не догадывался, почему фараон-отец шесть лет назад внезапно послал его на край света. Зато они были убеждены, что отправленный когда-то на край света ребёнок должен был остаться там. Привезти его обратно было безумием. Они были твёрдо убеждены в этом ещё несколько месяцев назад, когда Нехси уплыл в море. Теперь, когда молодой царевич вскарабкался в дожидавшиеся его носилки и двигался мимо них по Великой дороге ко дворцу, они смогли рассмотреть его и получить подтверждение всем своим предчувствиям.
        На носилках должен был сидеть отпрыск египетского царского рода. Но они видели маленького чужеземца, похожего на дикаря; он был широкоплечим и коренастым, как сын какого-нибудь крестьянина, с дикой копной волос, из-под которых удивлённо смотрели огромные, застенчивые тёмные глаза. Туника на нём была иноземного покроя, окрашенная и безвкусно вышитая алыми, шафрановыми и зелёными узорами и к тому же отделанная бахромой. Однако можно было бы простить его облик — волосы можно обрезать, одежду сменить, вкусы воспитать, — если бы в его облике видна была царственность. Люди тщетно искали её, и их сомнения медленно переходили в уверенность. Даже царевичи дикарей держались высокомерно и отчуждённо, а этот ребёнок съёжился в своём кресле, обеими руками цепляясь за резные подлокотники при виде рассматривавшей его толпы. Очевидно, он был невысокого мнения о своей персоне, неуверен в себе и подавлен всем увиденным.
        Как оскорбление восприняли разочарованные вельможи собственное наблюдение: среди простонародных черт его лица бросался в глаза безошибочно узнаваемый изогнутый нос Тутмосидов.

        ГЛАВА 4

        Хатшепсут долго спала тем утром. Перед тем как проснуться, она почувствовала, что солнце светит ей прямо в глаза сквозь сомкнутые веки. Она завертела головой на подголовнике из слоновой кости, спрашивая себя, почему Иена не закрыла ставни. Но потом вспомнила, что Иены здесь не было. Иены не было здесь почти шесть лет.
        «Эго же смешно, — с сонным раздражением подумала царица, — каждое утро жду её появления».
        Может быть, она поступила опрометчиво, отстранив от себя Иену только из-за натянутых отношений, которые возникли между ними в то короткое время после рождения царевны Мериет?
        «Но это была ошибка Иены, — как всегда, подумала Хатшепсут. — Не моя, уж ни в коем случае не моя. Иена была очарована этим младенцем. Я же не могла держать её при себе, раз она так смотрела на меня — будто я хочу вреда малышке, дурно обращаюсь с ней! Какая ерунда Я ведь не желала ей ничего плохого. Я только не могла видеть её лицо».
        Да и никто не смог бы изо дня в день смотреть на доказательство немилости богов, а ведь Мериет и была таким доказательством. Хатшепсут давно поняла, что неправильно истолковала волю Амона, желая зачать сына Он решил, что у неё не должно быть сына — потому что с самого начала предназначил ей быть его сыном в Египте, ей и никому другому.
        Привычные утренние звуки из мира, отгороженного от неё сомкнутыми веками, начали проникать в сознание Хатшепсут — воркование голубей, которые всегда собирались на крыше, крик удода, вечный скрип водоподъёмной машины, доносившийся откуда-то из-за стен дворца. Её мысли постепенно возвращались к действительности; с наслаждением потянувшись, она открыла глаза и заморгала от дневного света.
        Внезапно она вспомнила гонца с его новостями и резко села, раздосадованная. Наступил тот самый день. Сегодня должны прибыть корабли из Вавилона; сегодня должны закончиться два благословенных месяца свободы, прошедшие со дня смерти Ненни. Сегодня кончалось всё.
        На несколько секунд мысль об этом сломила её. Бросившись обратно на ложе, она крепко зажмурилась, пытаясь выбросить её из головы. Сон отлетел, каждый нерв и каждая мышца её тела пробудились. Её сознание, словно животное, попавшее в капкан, боролось с неизбежностью, сто раз оно возвращалось к предстоящему событию, пытаясь найти хоть одну лазейку, которая могла бы оказаться спасительными выходом. И в сотый раз не находило его.
        Она не могла ничего поделать с этим. Невероятно, но всё шло именно так, как хотел Ненни. Тот, живой и невредимый, действительно обнаружился в затерянном за тридевять земель Вавилоне. Корабли действительно доставили его в Египет, преодолев бессчётные опасности, которыми должно сопровождаться такое путешествие. Всё это было реальностью, но походило на сбывшийся кошмар. Сенмут наверняка уже организовал официальный кортеж, чтобы встретить корабли — и через несколько часов она лицом к лицу встретится с ребёнком, которого никогда больше не чаяла увидеть.
        Лицо Тота, незваное, явственно возникло перед нею — свежее невинное лицо пятилетнего мальчика; большие тёмные глаза, в которых читались печаль и вопрос, искали её взгляд.
        Она вздрогнула и села на ложе, широко раскрыв глаза, чтобы остановить это повторяющееся мучительное погружение в трясину памяти. Конечно же, было вовсе ни к чему снова повторять это — рассматривать его лицо, крепенькие детские ножки, которые сначала бегут к ней, а затем отсчитывают лигу за лигой на пути к неведомому Вавилону. Она не должна! Она преодолела всё это раз и навсегда, когда удалила старого Яхмоса из сада и вообще с глаз долой.
        «Я слишком чувствительна, — думала она, — Сенмут прав, чересчур чувствительна! Й какая мне нужда мучиться из-за чужих дел, брать на себя чужую вину! Просто глупость — страдать из-за всего этого. Ведь не я приказала отправить Тота в изгнание, а Ненни, Ненни, Ненни!»
        И это Ненни приказал сегодня привезти его обратно. Какая злорадная ирония сокрыта в этом! Ненни, который никогда не желал использовать свою власть, всегда упрямо отказывался от мощи фараона.
        «...Кто я такой, чтобы судить людей, решать их судьбы? ...Нет, я не стану махать руками, мне надоело забавлять богов».
        В бессильном гневе Хатшепсут заколотила кулаками по покрывалу. Недели, месяцы, годы она терпела, и министры вместе с ней. И когда Ненни был прикован к постели столь долго, что никто и не думал, что он сможет ещё раз встать, когда, наконец, он перестал надоедать ей своим вмешательством и запутанные дела Египта начали было приходить в порядок в её осторожных руках — именно тогда, три месяца назад, он появился утром в Зале совета.
        Она до сих пор не могла понять, как он смог прийти, но, несмотря на это, каждая деталь того утра возникла в её памяти настолько ясно, словно всё произошло только что. Она вспомнила даже ощущение, вызванное кожей свитков, которые держала в руках, замершие лица министров, повернувшихся к дверям при виде Ненни, стоявшего там после стольких недель отсутствия. Это было невероятно — как будто он восстал из мёртвых. Однако он стоял там, высохший, как труп, измученный, но в его глазах светилось ужасное непреоборимое намерение. Не глядя по сторонам, он медленно прошёл через комнату и остановился перед нею. Голосом, который звучал так, словно он молчал несколько месяцев и разучился говорить, он прошептал:
            — Где мой сын?
        Она не помнила, как оказалась на ногах, как нашла в себе силы двигаться; ноги не держали её, дыхание перехватило, но она торопливо заговорила:
            — Ненни, ты болен. Тебе нельзя ходить, дай я позову твоего раба, ты же весь дрожишь... Эй, слуги! Помогите Его Величеству добраться до его покоев. Его Величество... он не в себе.
        Взмахом руки, не отрывая глаз от её лица, Ненни отослал слугу прочь. Он трясся, но яростно и тревожно повторял:
            — Где мой сын?
            — Твой сын? Ты имеешь в виду Тота? Ты что, он давно покинул нас. Ненни, ты же сам отослал его. Ты болен, ты забыл. Это случилось уже несколько лет назад. Иди, я умоляю тебя...
            — Шесу, где он!
        Она задыхалась. Он был страшен, он стоял перед ней, дрожа каждым членом, уставившись ужасными немигающими глазами, как хефт. Сейчас он действительно безумен, подумала она. Её охватил страх. Она отступила на шаг, он подошёл ближе, и тогда она выдохнула ответ:
            — Вавилон!
        Мгновенно наступила тишина. Её губы ещё несколько раз прошептали это слово, как будто она пробовала странный ядовитый плод. Постепенно его дрожь утихла, его взгляд отпустил её глаза. Теперь он смотрел на неё просто с усталым любопытством. Охвативший её ужас начал ослабевать. В конце концов, это же был Ненни. Конечно, она может управлять им, она всегда умела это делать. Гнев укрепил её смелость, когда она внезапно снова осознала присутствие министров. Нехси, Футайи, Инени — даже её хулители Уах и Кенука, чья дурацкая приверженность к старине заставляла их препятствовать каждому её шагу, — все они видели, что происходит, они слышали слова Ненни, который обвинял её, будто она совершила какое-то преступление...
            — И что же? — вскричала она. — Почему ты так смотришь на меня? Ведь это твоя вина!
            — Я не знал, насколько великий страх владеет тобой, моя Шесу. Вавилон. Вавилон. Он был так мал — и его отправили так далеко.
            — Говорю тебе, что я никуда не посылала его! Это был твой приказ, твой, твоя прихоть, твоё желание, а я не имела никакого отношения к этому...
        Он не слушал. Его озабоченный взгляд медленно оторвался от неё, внимательно осмотрел окружавшие лица и остановился на Нехси.
            — Ты, — сказал он. — Ты найдёшь моего сына и привезёшь его обратно ко мне.
        Внезапно она почувствовала, что задыхается, она была не в силах вымолвить слово, даже пошевелиться. Но вид Нехси, ошеломлённого, но готового выполнить приказ, подвигнул её к действию.
            — Ненни, это невозможно! — завопила она. Бросившись вперёд, она неистово вцепилась в его руку. — Ты что, не слышал, что я сказала? Тот находится в Вавилоне — на краю света!
            — Если даже он плывёт по Тёмной Реке, он должен быть найден — и доставлен ко мне. Поторопись. Найди корабли. Отправишься сегодня до захода солнца. Верни моего сына.
            — Да, Величайший, — прошептал Нехси.
            — Ненни, во имя Амона! — кричала она. Потянув так, что чуть не вывихнула ему руку, она заставила фараона повернуться к себе и уставилась ему в глаза. — Ты не можешь сделать этого! Никто не сможет вернуть его, тем более теперь… Ты не знаешь, что говоришь! Он за полсвета отсюда, если, конечно, жив...
            — Замолчи. Я говорю — сейчас и сразу. — Он отвернулся было от неё, но, поколебавшись, обернулся назад. Чуть заметная любопытная улыбка появилась на его губах. — В конце концов я понял, что же находится в круге, — негромко проговорил он. — Эго корона. Ей должно повиноваться, понимаешь? Это их собственная выдумка.
            — О боги, ты болен! Ты сошёл с ума!..
            — Я — фараон, — прозвучал ответ. Он стряхнул се руку и посмотрел вокруг. Его голова склонялась под тяжестью короны так, что золотая кобра, обвившаяся над его бровями, казалось, вытянулась и угрожала всем окружающим. — Я — фараон, — медленно и отчётливо повторил он.
        Она видела, как менялось выражение лиц: настороженность сменилась благоразумием, а затем — странным облегчением. Их обращённые на кобру глаза перестали воспринимать всё остальное. Нехси вышел за дверь и исчез.
            — Только не Нехси, — прошептала она. — Нет, не Нехси! Ненни, ты не можешь забрать Нехси, он необходим здесь. Умоляю тебя, если ты настаиваешь на этом безумии, пошли кого-нибудь другого, пошли Сенмута, он верный...
            — Поедет Нехси. Он неподкупен.
        Внезапно все силы покинули её. Она мягко осела в кресле, закрыв лицо руками.
            — Мне нужен писец, — потребовал Ненни.
        Сквозь ужасный дурман она слышала, как пришёл писец, слышала торопливое шуршание кисточки. Ненни медленно и веско говорил своим ржавым, отвыкшим от разговоров голосом:
            — ...И Моё Величество приказывает, что мой сын Менкефер-Ра Тутмос, сын плоти моей, взойдёт в небо Обеих Земель как Гор после меня и будет фараоном вместо меня... И что этот декрет Моего Величества должен быть запечатан моей рукой сегодня, и да будет он помещён в Золотой дом в месте архива Обеих Земель.
        Когда писец ушёл, она подняла голову и посмотрела на Ненни.
            — Разве ты не видишь, что ты безумен? — негромко сказала она, вложив в ожесточённый голос всю свою ненависть. — Ты не можешь просто взмахнуть рукой и ожидать...
            — Моя Шесу, разве не ты сказала мне однажды, что только так можно совершать великие дела? Если бы я хоть раз воздел свой скипетр, сказала ты, то я бы увидел. Ну что ж, вот я и воздел его. А теперь посмотрим.
        Он вновь отвёл от неё взгляд и осмотрел комнату. Хотя его и била дрожь, лицо было совершенно спокойным. С долгим вздохом он медленно сел в своё золотое кресло и обратился к министрам:
            — Продолжайте докладывать. Гор находится с вами — и останется с вами. Я не вернусь сегодня на своё ложе.
        Он не возвращался на ложе, кроме как для ночного сна, ещё две декады. День за днём она смотрела на него, ненавидя его, ожидая, когда же его настигнет приступ и она сможет послать скороходов вниз по реке, чтобы догнать корабли Нехси и вернуть их в Фивы. День за днём Ненни появлялся в совете министров, на приёмах, в Южном саду с семьёй. Он мало говорил и ни в чём не участвовал, но бывал везде, дрожащий и безразличный, тяжёлая корона всегда была на его голове, а глаза, казалось, уже глядели в какой-то другой мир. Двадцать дней он, как призрак, угнетал дворец своим присутствием, а сама Хатшепсут впала в такое расстройство, что не могла ни есть, ни спать.
        А затем, однажды утром, он не встал со своего ложа. К вечеру он был мёртв.
        И вот теперь Хатшепсут, потерпевшая поражение, беспомощно металась на своём собственном ложе, закрыв руками глаза. Две декады — двадцать коротких дней. О, если бы только он послал Сенмута! Или Инени, или даже Футайи — оказавшись вне поля зрения кобры, они пришли бы в чувство, они нашли бы предлог задержаться, протянуть время в Египте, дождаться неизбежного сигнала от неё. Но Нехси — неподкупный — к тому времени, когда её гонцы достигли дельты, был уже далеко в морских водах.
        И вот теперь он возвращался не один. Снова, прежде чем она смогла справиться с собой, детское лицо с мрачным вопросительным взглядом возникло перед глазами и заслонило комнату. Она спрыгнула с постели и резко ударила в гонг, стоявший на столике рядом с ложем. В дверь робко поскреблась служанка. Простая рабыня, чужая — не Иена.
        Хатшепсут беспомощно взглянула на неё и резко бросила:
        — Ванну.

        Тремя часами позже она вышла с совета министров, белая от подавляемой ярости, и направилась к Царским Покоям.
        Дураки, думала она. Ну какие дураки! Все они!
            — Боимся, что мы не можем согласиться с предложением Вашего Сиятельства. Воля фараона была совершенно ясной, она записана его собственными словами и запечатана его рукой — мы не можем нарушить её...
        Разве она просила, чтобы они нарушали её? Нет же. Она предложила самое простое, самое приемлемое, самое мудрое из решений — просто отложить коронацию этого ребёнка на несколько месяцев... До тех пор, пока они не поймут, что он собой представляет, до тех пор, пока не подойдёт подходящий праздник, до... до...
            — Боимся, что мы не можем согласиться с Вашим Сиятельством.
            — Тогда вы должны не соглашаться и быть готовыми к последствиям, — едко сказала она. — Я только надеюсь, что они будут слишком неприятными.
            — Неприятными, Сиятельнейшая?
            — Я боюсь, что они будут чрезвычайно неприятными — для вас самих и даже для меня. Мне будет крайне неприятно виден, что вельможами Египта, доверенными и приближёнными слугами господина моего отца — такими, как вы, например, господин Уах, — как крестьянами помыкает напыщенный невежественный маленький мальчишка, сын девки из гарема. Конечно, если бы в нём текла настоящая царская кровь, но...
            — Ваше Сиятельство забывает, что он сразу же женится на Её Высочестве царевне Неферур! Благодаря этому браку его кровь станет столь же королевской, как...
            — Не будет никакого брака с моей дочерью, мой господин Кенука, пока я не соглашусь на него. Даю тебе слово, что это произойдёт далеко не сразу.
            — Но, Сиятельнейшая...
            — Это не будет обсуждаться. Я не могу даже допустить возможности связать царевну браком с каким-то неведомым чужаком; несколько месяцев потребуется на то, чтобы решить эту возможность. Она — чувствительная и тонкая натура... И, как вы знаете, она не... не очень крепкого здоровья. — Даже несмотря на ярость, несмотря на то что она старательно пыталась раскачать министров, слова застряли в её горле. — Царевна... не очень крепкого здоровья. Царевна похожа на своего отца. Провозгласите мальчика наследником, если хотите, — бросила она. — Провозгласите завтра, а коронуйте хоть на следующей неделе! Без брака его притязания на трон станут насмешкой над всем, что Египет почитал со времён Ра.
            — Это правда, — нервно сказал Футайи.
            — Воля фараона недвусмысленна, он собственной рукой поставил печать, — возразил Уах.
        Через пять минут она вышла из комнаты. Она не добилась ничего, они устояли против её желаний, против всех её доводов, против самой мудрости. Даже Футайи, который нынче утром, когда она советовалась с ним, начал было соглашаться с её доводами, даже Инени, её посвящённый приверженец, — они всё ещё колебались и сомневались. Мысль о проклятом документе, спрятанном в архив, так сильно действовала на них, что они уже не могли мыслить здраво. Конечно, слепые ревнители традиций, Уах и Кенука, были заворожены коброй на короне мёртвого царя.
        Ей должно повиноваться, понимаешь, моя Шесу? Это их собственная выдумка... Что он хотел этим сказать? Выдумка! Корона — вовсе не выдумка, а самая священная из всех тайн. Но царь, который носил её, был мёртв, мёртв, мёртв! Слёзы бессильного гнева обожгли веки Хатшепсут, когда она оказалась в уединении Царских Покоев. Закрыв за собой дверь, она прислонилась к ней и какое-то время стояла, оглядывая знакомую гостиную. Это снова была комната её отца — от Ненни здесь не осталось ничего. Он ничего не менял: стены остались окрашенными в тот же бледно-лимонный цвет, с роями золотых пчёл, даже потёртое отцовское алое кресло так же стояло на своём месте около низенького столика. Даже похоронен Ненни был в могиле своего отца, упрямо отказавшись строить усыпальницу для себя. Это всё выглядело так, словно он воспринимал себя живущим по ошибке, посторонним в этом мире.
        Пожав плечами, Хатшепсут быстрыми решительными шагами прошла по комнате, через гардеробную в примыкающую к ней спальню. Что эта бесполезная побеждённая душа сделала с нею? Эфемерная жизнь и бесследный уход Ненни не для неё. Она намеревалась оставить на лике Египта такую большую отметку, чтобы ни один мужчина, ни одна женщина или ребёнок в течение тысяч лет не смогли забыть о том, что она жила, что её звали Хатшепсут.
        Но всегда какой-то мужчина стоял на её пути.
        Она остановилась в спальне, рассматривая альков с потолком, расписанным золотыми звёздами, под ними стояло ложе, украшенное львиными головами, на котором умерли два фараона и, если министры поступят по-своему, скоро будет спать новый, фальшивый фараон. Как Амон допустил такое? Её взгляд, полный отчаянного сомнения, переместился к нише в углу алькова, где золотая статуэтка Амона устремляла в пространство загадочный пристальный взгляд. Она была его ребёнком — его сыном, — она знала это. Почему же тогда он не создал её мужчиной? Ведь тогда об этом знали бы все. Каким странным, каким безнадёжно странным и мучительным для неё оказалось решение бога поместить сердце и Ка царевича в женское тело!
        Моя Шесу, боги ошибаются, так же как и люди...
        Чепуха, подумала она со внезапным страхом.
        Приблизившись к золотому изваянию, она рухнула на колени и поспешно положила горящий комочек мирры в кадильницу. Амон не мог — не был способен — ошибаться... Он не мог уготовить ей бытие просто женщины, просто царицы. Это было невозможно, это было невероятно...
        Но внезапно ею полностью овладела мысль об ошибке. Пока она смотрела на серый дымок, поднимающийся из кадильницы, в её сознании возник образ матери. Изящная, безмятежная, не задающая вопросов, Аахмес грациозной походкой шла по жизни, делая всё согласно правилам и обычаям, словно в священном храмовом танце, и так же, не задавая вопросов, сойдёт в могилу. Каждое её движение соответствовало принципу: когда фараон приносит жертву богам — стой у него за спиной, когда он бросает золото любимцу — улыбнись из-за его левого плеча, когда он приказывает — повинуйся, когда он манит пальцем — иди, когда он любит — вынашивай для него сыновей... Не думай о министрах, казначействе, налогах — это его дело, а твоё место — обонять гелиотроп и вкушать пирожки в кругу высокородных дам на Еженедельном приёме, задирать вверх подбородок и опускать веки, иметь на губах лёгкую улыбку — ходить, действовать, говорить, думать подобно изображению на стене храма. Зато министры никогда не будут противоречить тебе. Им это не потребуется: от тебя ничего не будет зависеть.
        Стремительно, так что даже серый вьющийся дымок рассеялся, Хатшепсут вскочила на ноги. Она — не её мать, и дураки-министры скоро узнают это. Дочери Солнца не требуется договариваться, спорить, что-то доказывать министрам Египта или любым другим смертным. Ей нужно только действовать. Когда она быстрыми шагами шла по саду к Покоям Царицы, её сознание уже работало с привычной быстрой точностью, не отягощённой чужими соображениями и глупыми сомнениями. Войдя в собственную спальню, она в тот же миг дважды ударила в гонг и велела немедленно вызвать Верховного жреца Амона в её личную гостиную.
            — Постой, — добавила она слуге, — корабли уже появились?
            — Они сейчас швартуются у пристани, так сказал господин Инени, который...
            — Тогда поспеши. Найди Хапусенеба — он где-нибудь в Большом зале. Торопись! Я должна немедленно поговорить с ним!
        Этот мальчишка, подумала она, скоро обнаружит, что имеет дело не с простой слабой женщиной!
        Повинуясь внезапному порыву, она подошла к туалетному столику и, сев перед ним, пристально вгляделась в полированное серебряное зеркало. С лица в отражении на неё смотрели её собственные глаза, большие тёмные искрящиеся глаза. Это было лицо не той молодой девушки, которая шесть лет назад смотрела, как поднимают парус на корабле, везущем Тота на север. Ей было двадцать семь, лицо истончилось от долгой борьбы с Ненни. Её волосы, падающие чёрным шлемом на плечи, придавали её лицу совершенные очертания, которых не было в более молодые годы; в этом лице каждая мягкая черта соответствовала другой. Скулы стали острее, маленький подбородок — тяжелее, рот — прямее и жёстче. Будто какой-то волшебник скульптор перенёс черты, вылепленные в нежном воске, в резную скульптуру из слоновой кости.
        Довольная, она отодвинулась от зеркала. В отражённом изображении Дочери Солнца не было никаких недостатков. Тот должен сразу увидеть, что она — живое порождение Амона и что он должен повиноваться ей.
        Из гостиной донеслось осторожное покашливание. Она вышла туда и обнаружила Хапусенеба, дожидающегося в дверях. Несмотря на поспешность, с которой его вызвали, он выглядел совершенно спокойным.
            — Радуйся, превосходнейший, — сказала она.
            — Пусть вечно живёт Божественная Правительница, — с привычным достоинством поклонился он.
            — Войди. Закрой за собой дверь. Я хочу тебе кое-что сказать, и это не должны слышать ничьи чужие уши. — Когда он остановился перед ней, Хатшепсут посмотрела оценивающе на его лицо, неуверенная, успокаивает или волнует её непоколебимое спокойствие этого человека. — Превосходнейший, — медленно начала она, — я поставлю перед тобой задачу, которую нужно решить. Ты — благочестивый и умный человек. Я думаю, что ты сможешь разрешить её — если согласишься.
            — Мои слабые силы в вашем распоряжении, Сиятельнейшая.
            — Эта проблема касается сына Немощного, ребёнка, который сейчас подплывает к причалу дворца. Он прибыл из Вавилона, превосходнейший. С пяти до одиннадцати лет — годы, формирующие человека, — он провёл в стране, которая не знает Ра.
        Верховный жрец несколько секунд всматривался в её лицо, а затем сказал:
            — Счастье для царевича — и для Египта, — что Ваше Сиятельство в течение первого времени будет регентом при нём...
            — Это действительно счастье, хотя вряд ли он будет так считать. Но я одна могу обучить его всем необходимым священным и государственным делам.
            — О, что касается этого, Сиятельнейшая царица может полностью положиться на меня и моих людей — мы поможем ему освоить священные правила. Я понимаю, что вас беспокоит. Умоляю, доверьтесь мне. Любые ошибки, которые он будет поначалу допускать в таких ритуалах, как, скажем, еженедельное жертвоприношение, не будут известны никому, кроме меня и нескольких доверенных помощников. Поверьте, я полностью понимаю вас
            — Нет, превосходнейший, ты не полностью меня понял, — раздражённо возразила Хатшепсут. — Я считаю, что ребёнку, воспитанному дикарями, потребуется гораздо больше, чем осторожные подсказки, прежде чем он станет пригодным для вступления на трон Гора. Я думаю, что он должен пройти полное обучение у писцов и жрецов в здравой обстановке строгой и набожной жизни — такое обучение он сможет пройти только в храме. И всё это ему нужно не после, а до того, как его провозгласят наследником.
            — Как я понял Ваше Сиятельство — возможно, опять не до конца, — это значит, что провозглашение будет отложено на несколько месяцев?
            — Несколько лет, — отчётливо произнесла Хатшепсут.
        Неподвижные черты лица жреца не изменились, но взгляд его проницательных тёмных глаз осторожно пробежал по её лицу.
            — Понимаю, — пробормотал он. — Простите моё любопытство, но согласились ли на это министры? Я, кажется, слышал, что господин Кенука говорил...
            — Превосходнейший, господин Кенука — главное препятствие для решения нашей задачи. У него большие обязанности — и малый разум. Разумный человек не станет выступать против решения дочери Солнца. Умный человек — такой, например, как ты, Халусенеб, — не совершает поступков, которые принесут ему страшный вред в будущем, но может понять, что он должен сделать сегодня для того, чтобы потом это принесло ему пользу.
            — Понимаю, — сухо сказал Халусенеб. — А теперь — в чём состоит задача?
            — В том, чтобы избавить меня от вмешательства этого ребёнка — так, чтобы я смогла отобрать у господина Кенуки его хозяйство и титулы и добавить их к твоим.
        Хапусенеб посмотрел на неё умными усталыми глазами и слабо улыбнулся.
            — Что-то такое я уже слышал, — сказал он. — Кажется, что подобную задачу я решил несколько лет тому назад.
            — Что ты выберешь? Если ты возьмёшься за неё, твой выбор будет работать на тебя ещё долгие годы.
            — Что я выберу? — задумчиво проговорил жрец. — Я думаю, что человек выбирает раз и навсегда. У него не будет второго шанса, хотя может казаться и не так. — Он снова улыбнулся и пожал плечами. — Я повторяю — мои слабые силы в распоряжении Великой Царицы.
            — Ты будешь делать то, что я скажу?
            — Конечно. Об этом не может быть никаких вопросов, не так ли?
        Прежде чем она успела ответить, раздался Стук в дверь и приглушённый голос слуги:
            — Они прибыли, Сиятельнейшая. Меня послали спросить, где вы пожелаете их встретить.
            — Их? Нет, я хочу сначала увидеть одного мальчика! — Хатшепсут стремительно подошла к двери и открыла её. — Они уже здесь? Во дворце?
            — В Большом дворе, Сиятельнейшая.
            — Тогда проводите царевича в маленький сад. Я сейчас же приду туда. Визирь Нехси и благородный Сенмут могут подождать меня здесь.
        Когда она закрыла дверь, Хапусенеб посмотрел ей в лицо.
            — Каких действий вы ждёте от меня?
            — Отказаться совершить над дикарём обряд помазания наследника.
            — А потом?
            — Потом я пошлю его в храм, чтобы начать образование. Включи его в число новичков, как любого другого парня, желающего стать жрецом. Тогда он будет принадлежать храму, а не дворцу. И держи его там.
        Через пять минут она закрыла за собой ворота Царского сада и направилась к востоку. Её путь был совсем недалёк: на южную сторону дворца и по открытой лужайке маленького садика, примыкавшего к Большому двору. Не давая себе возможности для колебаний, она открыла калитку, вошла и остановилась.
        Она вошла через боковую дверь. Усыпанная камешками аллея, бегущая под прямым углом к дорожке, на которой она стояла, вела через центр сада к беседке, находившейся поодаль от входа из внутреннего двора. Посредине этой аллеи стоял мальчик. Это должен был быть Тот — должен, так как не мог быть никем другим. Она недоверчиво смотрела на него, а слово «Вавилон» тем временем постепенно наполнялось тревожной и страшной реальностью.
        Она много говорила о дикарях Хапусенебу, но подсознательно рассчитывала увидеть складки на безупречном белье, царский локон, свисающий на щёку, и непокорное высокомерие в хмуром взгляде. Теперь же она потрясённо и недоверчиво рассматривала странную, действительно невиданную фигурку. Такого она не смогла бы вообразить, даже если бы попробовала. В нём не было ничего от Египта, ничего от царевича — кроме носа. Он стоял и медленно осматривал окружающее, без высокомерия, без хмурого вида, но с выражением такой растерянности, что её сердце рванулось было к нему, словно это был простой потерявшийся и испуганный беспризорный ребёнок. Она могла бы поверить, что это действительно был беспризорник, отставший от какого-нибудь купеческого судна, — могла бы, если бы не его нос.
        «Я должна с ним говорить? — с удивлением спросила она себя. — Он не видит меня. Я должна говорить, идти вперёд и говорить то, что собиралась, кратко и сухо...»
        Это был не тот ребёнок, которого она представляла себе, когда готовилась к встрече. Она не ожидала, что он тронет её сердце... ничего из того, что она ожидала увидеть, совсем ничего. Голосом, столь же странным, как и её собственные смятенные чувства, она, запнувшись, позвала:
            — Тот?
        Он повернулся и увидел её. На его лице появилось выражение благоговейного узнавания, отчего оно медленно изменилось.
            — Госпожа Шесу! — прошептал он.
        От звука старого имени, которым он когда-то её называл, произнесённого со странным новым акцентом, у неё перехватило горло, словно его стиснули рукой. «Бедный ребёнок, бедный ребёнок! — думала она. — Почему он любит меня так же, как тогда...» Против воли она протянула к нему руки.
        Он бросился к ней, его босые ноги замелькали, разбрасывая гравий и тихо прошуршав в траве. Через мгновение он оказался в её объятиях и вцепился в неё своими неловкими руками любящего мальчика, как ни один ребёнок, кроме него, никогда не хватался за неё, как не сможет девочка. Безмолвное страстное проявление его любви полностью обезоружило её. Слёзы обожгли её глаза, она почувствовала, что её лицо исказилось, а горло опять нестерпимо сжалось.
        «О Боги. Я должна овладеть собой, — подумала она, — что это со мной, я не должна плакать...»
        Она взяла его за крепкие маленькие плечи и отодвинула от себя, искривив рот в улыбке. Его глаза тоже были полны слёз, но он радостно улыбался.
            — Тот, — выдавила она из себя единственное слово.
            — О, я так рад, что вы здесь, я так рад! — выдохнул он.
            — И рад, что попал в Египет?
            — Да! Теперь.
        Это всё ещё был детский голос. Он не был и наполовину таким взрослым, как она себе представляла, и наполовину таким высоким; на самом деле он был ростом не выше Нефер, которой было только девять, но плечи, за которые его держала Хатшепсут, были совсем не такие хилые, как у Нефер.
            — Какой сильный мальчик вырос, — продолжила она, не понимая толком, что говорит. — Ты очень изменился с тех пор, как я видела тебя в последний раз. Ты был всего-навсего маленьким мальчишкой…
            — Я плохо помню то время...
            — Но меня ты вспомнил?
            — О, вас я помнил всегда! — Поколебавшись, он негромко добавил: — Вы тоже немного изменились.
            — Я? И как же?
            — Не... не знаю.
        Она почувствовала, что его глаза изучают её лицо — те самые тёмные вопрошающие детские глаза, которые так часто беспокоили её. Она быстро выпрямилась и, чтобы успокоиться, провела рукой по его чёлке, неаккуратно свисающей до самых бровей, отвела её в сторону, пригладила обратно, продолжая торопливо говорить:
            — Ну ладно, я вижу, как ты изменился! Ты вырос, да, тебе уже одиннадцать, правда? Это уже серьёзный возраст. И ты совсем не похож на себя. Скажем, эти волосы — нам нужно вызвать цирюльника, чтобы постричь их по-египетски. Ты увидишь, что так гораздо прохладнее и опрятнее...
        Она остановилась, переводя дыхание, а её рука замерла на месте, откинув прядь волос со лба. Открытый широкий лоб в сочетании с изогнутым носом полностью изменил всё его лицо. Хатшепсут была вновь поражена. Это было лицо её отца, только без неизбежных отметок от шестидесяти прожитых лет на гладких щеках.
            — Что-нибудь не так, госпожа Шесу? — забеспокоился мальчик.
            — Ничего. Ничего, — быстро сказала она, отдёрнув руку. — Пойдём в беседку, у нас есть много о чём поговорить.
            — Беседка. Я помню беседку! Госпожа Шесу, это тот самый сад, в котором я играл?
            — Да, думаю, тот самый.
            — Я уверен, это он. — Он остановился на пересечении дорожек и медленно осмотрелся, будто искал нечто, ускользнувшее от него. — Но... он как-то изменился?
            — Думаю, что нет. А тебе он кажется другим?
            — Не совсем... — Его голос прозвучал неуверенно. После недолгого колебания он поднял к ней озадаченные глаза. — Это совсем маленький садик. А я думал, что он был очень большим.
            — Ты же был совсем маленьким, когда играл здесь. Я думаю, что тогда тебе всё здесь казалось большим. — Его акцент начат ужасно раздражать её — каждое слово звучало незаметным ворчливым упрёком. Она не удержалась, чтобы не сказать: — Нужно говорить «садик», а не «салдик».
        Он быстро взглянул на неё и перевёл взгляд вдаль.
            — Простите, — негромко и очень тщательно выговорил он.
        «Теперь я обидела его, — подумала Хатшепсут. — Он похож на своего отца — его очень легко обидеть».
            — Пойдём, — сказала она, размышляя: я должна сказать то, что должна! Но она не знала, как начать, и они в молчании поднялись по лестнице в беседку.
            — Я думаю, что ничего не остаётся навсегда совершенно неизменным, — тихо сказал Тот, следуя за ней. Поднявшись наверх и увидев пустое кедровое позолоченное кресло, стоявшее там многие годы, он внезапно сказал: — Здесь сидел мой отец.
            — Да. — Она не хотела говорить о Ненни. Опустившись в своё собственное кресло, она добавила с улыбкой: — А я сидела здесь и рассказывала вам сказки. Ты их помнишь?
            — Я помню про Страну Богов, — застенчиво сказал он. Он снова повернулся к креслу отца. — Госпожа Шесу...
            — А помнишь, как ты играл вон в том пруду? — быстро сказала она. — И пускал свою лодочку? У тебя когда-то была лодка...
            — Она и сейчас у меня! — воскликнул он.
            — Она всё ещё у тебя? Ты смог довезти её до Вавилона и сохранить все эти годы?
            — Да Эта люди не отобрали её у меня — знаете, бородатые люди. Я думаю, что это были гикеосы, госпожа Шесу.
            — О, Тот, гиксосы ушли навсегда. Господин мой отец загнал их за край мира много лет назад.
            — Нет, я думаю, что он прогнал их только до места, которое называется Кадеш. Госпожа Шесу, — мальчик подошёл ближе к ней и искренне заглянул в лицо. — Люди Кадеша не такие, как вы думаете. Нехси говорит, что они сгибают выи и возносят хвалу славе Черной Земли, но они этого не делают! Я не видел, чтобы хоть один из них так поступал. Они хмуро и сердито смотрят на египтян и перешёптываются, закрываясь руками. Тиах сказал, что если сегодня они непочтительны, то завтра взбунтуются! Он сказал, что если бы туда послать воинов, совсем немного...
            — Ерунда, не нужно никуда посылать воинов. Тебя, как и раньше, переполняют мечты.
            — Нет, это правда! Ведь не только я видел это...
            — Тот, перестань спорить со мной! — резко сказала она. Поскольку на его лице сразу появилось беспокойство, её собственный страх ослаб. Его не будет трудно взять в руки, нужно только быть твёрдой. Уже спокойнее она продолжила: — Будет хорошо, если ты оставишь эти вопросы старшим и более знающим людям. Дети не должны вмешиваться в дела, о которых ничего не знают.
        Он молча посмотрел на неё, затем отвернулся, подошёл к лестнице и остановился, глядя на пруд и большое тамарисковое дерево.
            — Простите, — так же негромко сказал он. — Но всё именно так, как я вам сказал. Яхмос понял бы. — Внезапно он обернулся к ней с выражением такой боли, что она была поражена. — Госпожа Шесу, — сказал он. — Пожалуйста, скажите мне, где Яхмос?
            — Яхмос-из-Нехеба? Он... Я точно не знаю...
            — И вы тоже не знаете? — воскликнул мальчик.
            — Он всегда жил где-то около Южных казарм телохранителей, может быть, он всё ещё там. Я не видела его несколько лет. Он стал старым... слишком старым, чтобы... чтобы быть полезным. Когда я отпустила его со службы, то предложила ему дом и землю выше по реке, в Нехебе, откуда он родом, или даже здесь, в Фивах, рабов, чтобы ухаживать за ним, лекарей... было ясно, что он нуждался в них. Но он отказался от всего. Он проспал всю жизнь в воинском гамаке из верёвочной сети, сказал он, и заслужил право умереть в нём. Упрямый старик. Кажется, кто-то говорил мне, что он болен, — и теперь, когда у него нет лекарей...
            — Но... он не умер, правда?
            — Нет, я знала бы о этом.
        Тот испустил длинный вздох и облизал губы.
            — Можно мне увидеться с ним? Прошу вас, скоро я смогу поехать к нему?
            — Хоть сегодня, если хочешь. — Она побарабанила пальцами по подлокотнику кресла. Каждый раз, когда она глядела на мальчика, он казался ей всё больше и больше похожим на её отца. Кроме того, она не хотела говорить и о Яхмосе. Скорее для того, чтобы сменить тему, она снова поправила его произношение. — Ты, наверно, хотел сказать «скоро», а не «зугоро», Тот. Я не понимаю, почему ты совсем всё забыл! Разве мать не говорила с тобой по-египетски?
            — Моя мать? Вы имеете в виду Нанаи?
            — Нанаи? Кто это?
            — Моя мать. Моя вавилонская мать.
        Она испуганно посмотрела на него.
            — Я говорю про твою мать, Исет. Разве она была не с тобой? Разве не она заботилась о тебе в Вавилоне?
            — Нет, — после колебания ответил он. — Я не знаю её.
            — Но ведь с тобой кто-то был! Я послала... я... У тебя была рабыня-нубийка…
            — Да. Я вспомнил о ней на обратном пути, — голос мальчика внезапно стал жёстким и возмущённым. — В Арваде. Она была высокая и никогда не отвечала мне. Она отпустила мою руку — в том месте, где собирают караваны. А потом она ушла и бросила меня.
            — Она бросила тебя? Но... разве она не вернулась?
            — Нет.
        Сильная дрожь пронзила всё тело Хатшепсут, вся её уверенность вновь улетучилась, точно так же, как в миг, когда она увидела Тота стоявшим на дорожке. Исчезнувшая Исет — без сомнения, умерла в морском плавании, — неверная рабыня и пятилетний мальчик, оставшийся один среди бородатых чужеземцев за тысячи лиг от всего, что знал...
        «Я не желаю ничего знать об этом, — быстро подумала она. — Я не буду спрашивать его больше ни о чём».
        Но она услышала свой вопрос, заданный странным напряжённым голосом:
            — А где ты жил, после этого... в Вавилоне? У этой, как её... Нанаи? С жителями песков?
            — В Вавилоне нет жителей песков, — поправил Тот. — Эго большой город, там есть река — хотя и не такая, как здесь — и башня по имени Этеменанки, туда, на самый верхний ярус, иногда сходят боги... другие боги, вы понимаете...
            — Тот! Нет никаких других богов, кроме наших, египетских, — никаких настоящих богов!
            — Нет, Эа — это бог. Он должен существовать. Эго он отобрал меня у вас и Яхмоса и привёл в Вавилон, чтобы Ибхи-Адад смог заплатить свои долги.
            — Ибхи-Адад? — с усилием повторила она слабо, запинаясь на непривычных слогах.
            — Гончар, который был моим... ну, тем, кто взял меня к себе. Он был очень добр ко мне, они все были очень добрыми. Нанаи... — Он глубоко вздохнул и поспешно продолжил: — Я учился в школе писцов под стеной храма.
            — Тот, послушай! Ты должен забыть всё, чему тебя учили эти дикари. Бог — Амон-Ра, ты слышишь? А не этот... Эа... — она снова запнулась на этом слове.
        Он покачал головой с несогласием и беспокойством в серьёзных тёмных глазах.
            — Эа — тоже бог, — негромко сказал он. — Или богов нет вообще.
        Ей показалось, что у неё волосы встали дыбом: так это было похоже на какое-то высказывание Ненни.
            — Не говори так! — воскликнула она. — Ты говоришь точно как твой отец!.. — Она резко прервала речь, но заинтересованный взгляд Тота уже перескочил на большое кедровое позолоченное кресло.
            — Там сидел мой отец, да? — задумчиво спросил он.
            — Да, действительно, — пробормотала она. — Целые часы вместе с ним... дни вместе с ним... размышлял и смотрел в пространство.
            — Да, я помню это! — выдохнул Тот. Его лицо вдруг осветилось каким-то внутренним открытием. — Ну да, я знаю, кем он был — он был Одиноким Человеком.
            — Бессмыслица, — начала было Хатшепсут.
            — Он сказал мне, что был одинок, — настаивал мальчик. — Я помню это. Он сказал, что все цари одиноки.
            — Это чушь! Твой отец был полон нелепых идей. Цари не одиноки, как это может быть? Господин мой отец был величайшим из царей, и я точно знаю, что он никогда не был одинок. На самом деле это его кресло, твоего дедушки. Ты знаешь это? Это — его сад... его дворец... его кубок для вина там, на столике; он из сокровищницы побеждённого им государя Нубии. Он превосходил всех государей вместе взятых, господин мой отец... Ты родился в тот самый день, когда он отбыл в сонм богов. Как хорошо я это помню.
            — Где был дворец моего отца? — тихо спросил мальчик.
            — О, здесь живут цари. И твой отец, конечно, жил здесь некоторое время.
        Тот молча взглянул на неё, а затем сказал:
            — Госпожа Шесу, пожалуйста, расскажите мне о нём. Я помню так мало, не помню даже, как он выглядел. Нет ли здесь чего-нибудь вроде... вроде этого кресла, этого кубка, что принадлежало бы ему?
            — Нет, ничего. Я даже не знаю, что рассказать тебе о нём, Тот. Он был очень странный человек. — Она сделала паузу, затем резко закончила: — Он болел, болел много, а теперь он мёртв. Кроме этого, о нём мало что можно сказать.
            — Я думал... кто-то сказал мне, что фараоны не умирают.
            — Он... он отбыл к богам, — твёрдым голосом уточнила Хатшепсут.
            — Но он тоже был великий царь, как мой дедушка?
            — Да, он был царём.
        Неожиданно она встала и принялась ходить по беседке. «Я больше не выдержу этого, — думала она. — Я должна сказать ему то, что должна, сразу, очень кратко — просто сказать ему, что он должен делать, и уйти, расстаться с ним!»
        Она наклонилась, чтобы взглянуть ему в лицо, и её опять поразил вид его безвкусного, но трогательного наряда, и глаза, столь часто посещавшие её в видениях.
            — Госпожа Шесу, — всё так же негромко сказал он, — а я тоже буду царём?
        Теперь, подумала она. Вот теперь, быстро.
            — Нам нужно поговорить о этом, Тот, — ответила она. — Прямо сейчас. Я не могу слишком долго оставаться с тобой, меня ждут Нехси и много других дел. Лучше всего поговорить сейчас.
            — Да, — прошептал он. Она видела, что его горло судорожно задёргалось, он сглотнул. Внезапно он вспыхнул: — Госпожа Шесу, я им не нравлюсь, всем этим людям на берегу реки и на пристани, я видел, когда мы причалили. Я им не понравился. Я видел, как они смотрели на меня, — они не хотят, чтобы у них был такой царевич! Скажите, разве мне необходимо сразу, прямо сейчас становиться царём? Я не знаю, как быть царём! Я ведь даже не знаю, как быть царевичем.
        Она слушала его изумлённая, ошарашенная.
            — Ты не... не хочешь быть царём?
            — Нет, нет! Я не могу!
            — Ты... совершенно... прав, — выдохнула она, пытаясь не глядя найти кресло. Ближайшим оказалось кресло царя, и она упала в него.
            — Я... я прав? — с трудом повторил Тот, глядя ей в лицо.
            — Да. Да, ты действительно полностью прав. Я совершенно согласна с тобой. Я... очень рада, что ты так точно почувствовал и понял это. — Хатшепсут поняла, как невероятно удачно всё складывается, и к ней стала возвращаться её уверенность.
            — О, я понимаю. Я должен научиться быть царевичем.
            — Прежде всего ты должен научиться быть египтянином, — многозначительно ответила она — слишком многозначительно, она вовсе не хотела, чтобы он так покраснел от болезненного смущения, и торопливо продолжила: — Тебе много нужно узнать — больше, чем обычным мальчикам, в обычных школах для писцов тебя не смогут научить всему этому. Ты отправишься в храм, там тебе дадут полное образование.
            — В храм? В тот большой, что за рекой, по которой мы плыли этим утром?
            — Да, это храм Амона. Там много учёных людей, они смогут научить тебя всему, что ты должен знать. Полезнее всего будет, если ты начнёшь с одной из низших ступеней, как любой другой мальчик, желающий стать жрецом.
            — Но ведь я не хочу быть жрецом, — растерянно возразит мальчик.
            — Это же только для начального обучения, чтобы подготовить тебя к... к освоению других обязанностей. Ты должен научиться выполнять обязанности жреца так же хорошо, как и работу писца; постичь мудрость государственного деятеля. — Она улыбнулась, чувствуя, что очень хорошо высказала всё это, и наклонилась к нему, держась руками за головы золотых соколов, украшавших подлокотники. — У тебя будет достаточно времени, чтобы почувствовать радостную жизнь царевича и обязанности царя. Ты, конечно, понимаешь это?
            — Да, — ответил он после короткого колебания. Как будто для того, чтобы заглушить прозвучавшую неуверенность, он быстро кивнул, но в его глазах мелькнули смущение и тревога. — Я должен буду жить в храме? Но я смогу иногда видеть вас, не так ли?
            — О, ты можешь не беспокоиться об этом! Твоя первая обязанность — это очень старательно учиться. Ты должен заново выучить наших богов и наши обряды — это важнее всего.
        Он снова кивнул, на сей раз покорно, хотя продолжал слегка хмуриться.
            — А кто будет править Египтом, пока я буду учиться?
            — Не беспокойся об этом. Ведь я же — дочь Амона. Он отдал Египет под мою опеку уже несколько месяцев назад и сказал, что моё служение всё ещё не закончилось. Я буду знать, когда придёт твоё время... время править, Тот. Тебе нужно положиться на меня.
            — Я готов, — медленно проговорил он. Но его глаза настолько вопросительно изучали её лицо, что она некоторое время ждала, прежде чем поняла, что он сказал всё, что хотел.
        Она нервно поднялась.
            — Теперь мне пора идти. Если хочешь, я прикажу кому-нибудь доставить тебя к Яхмосу. Ты хочешь?
            — Да! — Очевидно, он до боли хотел этого.
            — Отлично. — Хатшепсут хлопнула в ладоши, сразу же в дверях, выходящих в Большой двор, появился раб. — Просто скажи ему, куда ты хочешь отправиться...
        Тот уже отвернулся от неё и сломя голову бросился по дорожке.
        «Действительно, — подумала она, — у него определённо нет никаких манер. Даже не попрощался, хотя, казалось, был так рад встрече со мной...» Она решительно опустилась в отцовское кресло и несколько мгновений сидела неподвижно, глядя на ворота, за которыми скрылся Тот, и ощупывая золотых соколов пальцами, которые, как она неожиданно заметила, стали холодными и непослушными. Царица потёрла ладони одну о другую, подумав: «Как бы ни поступал этот ребёнок, он может свергнуть меня».

        ГЛАВА 5

            — Этот дом? — прошептал Тот.
            — Да, господин. Командир сказал, что он живёт здесь. Открыть тебе дверь, господин?
        Тот сглотнул и постоял несколько секунд молча. Теперь, когда он действительно стоял здесь и от Яхмоса его отделяла только деревянная дверь, он чувствовал странное чувство, мешавшее ему войти. Он не обратил внимания на место, где стоял дом, в котором жил Яхмос, — старенький домишко в дальнем углу плаца Южных казарм, простая хижина из растрескавшегося сырцового кирпича, покрытая пальмовыми листьями и травой, без намёка на самый крохотный садик. Неудивительно, что Тиах не знал, кто здесь живёт. Раб расспрашивал одного военачальника за другим, пока наконец ему не указали сюда. Никто не захотел бы вторично взглянуть на это место, если не искал его намеренно. Дом выглядел необитаемым.
        Раб протянул ловкую руку к щеколде, и во рту у Тота пересохло. Он вдруг понял, почему ему трудно было решиться войти. Всё и все, кого он успел увидеть, так или иначе изменились. Даже госпожа Шесу. Он смирился с этим, но если Яхмос окажется не таким, какого он помнил, этого он не вынесет.
            — Господин, открыть дверь?
            — Нет, подожди! Давай сначала постучим.
        Раб повиновался с такой готовностью, что Тот перехватил его руку.
            — Тише! Я думаю, он болен...
        Дверь открылась. Тот увидел зевающего и потягивающегося мальчика-нубийца чуть постарше его самого, но вдвое выше ростом. Казалось, что его долговязое чёрное тело могло растянуться бесконечно. Глаза нубийца сначала моргали сонно, а потом удивлённо.
            — Прекрати зевать! — прикрикнул раб. — Это твой царевич, он пришёл по приказу Её Сиятельства, чтобы найти Яхмоса-из-Нехеба. Яхмос в доме?
            — Да, — сдавленным, похожим на карканье голосом ответил мальчик.
            — Тогда отойди, дурак. — Затем, обращаясь к Тоту, раб с поклоном произнёс: — Мне подождать вас, господин?
        Тот помотал головой, ещё раз сглотнул и шагнул в хижину.
        Он словно попал в пещеру из сияющего ослепительным солнцем дня. Сначала он вообще ничего не видел. Постепенно, когда глаза приспособились к зеленоватому свету, просачивавшемуся через пальмовые листья, прикрывавшие маленькое отверстие на одной из стен, он разглядел крохотную комнату, едва пригодную для одного человека, где на глиняном полу стояли несколько предметов грубой мебели. Его взгляд с отвращением пробежал по кухонному горшку с каким-то высохшим и растрескавшимся месивом, по неопределяемой груде отбросов в углу, по слою пыли, покрывавшему всё это, и остановился на глубокой нише в дальней стене. Там висела корабельная сетчатая койка, в которой угадывались очертания человека.
        Тот мгновенно оказался около неё и увидел неподвижную фигуру старого друга. Его ноги подкосились, он упал на колени и прошептал:
            — Яхмос...
        Старик спал, раскинув узловатые руки; измождённое лицо было обращено вверх. Тот сразу узнал его: каждая черта лица Яхмоса, каждая морщина была такой знакомой, будто он никогда с ним не расставался. Кожа на лице была сухой как бумага, но косой шрам всё так же пересекал щёку.
            — Яхмос, — повторил Тот, любовно глядя на шрам. Но любимое изуродованное лицо не обращаюсь к нему, запавшие глаза не открывались. — Яхмос! — погромче сказал Тот и вдруг в ужасе закричал: — Яхмос! Яхмос. — Вскочив на ноги, он повернулся к зевающему мальчику-рабу с криком: — Он мёртв!
            — Нет, господин, он не мёртв. Он спит.
            — Тогда почему он меня не слышит? Я не могу разбудить его! Яхмос!
        Снова упав на колени, Тот схватил руками широкие плечи старика и отчаянно попытался разбудить его. Мальчик-нубиец, стоявший за спиной, сказал:
            — Это бесполезно, господин. Этот старик спит целыми днями, а иногда — день и ночь.
            — А если он не проснётся? — воскликнул Тот.
        Мальчик ответил не сразу. Тот, полуослепший от слёз, глянул ему в лицо и увидел, что нубиец внимательно смотрит на лежащего в койке.
            — Мне кажется, господин, что он пробуждается.
        Тот повернулся обратно как раз вовремя, чтобы увидеть, как еле заметно затрепетали морщинистые веки. Он глядел, не смея дышать. Вот они снова затрепетали и медленно поднялись. Почувствовав острое, почти болезненное облегчение, он обвил Яхмоса руками. Он ощутил, что по телу старика прошла дрожь и впалая щека прикоснулась к его лицу. «Я потревожил его, — в раскаянии подумал Тот, быстро поднимая голову. — Он ведь даже не знает, что я здесь».
            — Яхмос, — очень тихо прошептал он.
        На лице Яхмоса появилось выражение непреодолимой тоски, его глаза всё ещё были устремлены в пространство, но в них медленно появились слёзы.
            — Яхмос! Посмотри на меня — это я, Тот!
            — Маленький Тот, — с тоской пробормотал старик.
            — Яхмос, я на самом деле здесь! Посмотри! Ну пожалуйста, посмотри на меня!
        На губах Яхмоса появилась слабая успокаивающая улыбка, и он прошептал:
            — Я смотрю, малыш.
        Но он не смотрел на него; он всё ещё думал, что это сон. В отчаянии Тот вскочил и, осторожно взяв его руками за обе морщинистые щёки, повернул голову Яхмоса к себе.
            — А теперь ты видишь меня? Ну пожалуйста, пожалуйста, посмотри на меня!
        Глаза старика наконец вгляделись в лицо Тота; сначала в них появилось лёгкое удивление, они ожили. Внезапно его лицо исказилось, из глаз брызнули слёзы. Он протянул руку, стараясь коснуться мальчика и пытаясь одновременно приподняться на локте. Тот схватил его за руку и крепко прижался к ней, разрываясь между радостью и страшным беспокойством. Яхмос был таким старым, таким слабым — но он не изменился. Он не мог измениться.
            — Тот? — скрипнул надтреснутый старческий голос, дрожащий от волнения, но всё ещё прежний.
            — Я здесь, Яхмос. Это действительно я. А ты думал, что спишь?
        Яхмос молча кивнул. Его губы дёргались, он провёл дрожащей рукой по лицу и плечам Тота, словно стараясь убедить себя, что они реальны.
            — Я только сегодня возвратился. Я изменился, знаю. Я был в Вавилоне. Но ты узнал меня, правда?
            — Да. Я ждал тебя.
        Голос был настолько слаб, что сердце Тота внезапно затопила жалость и ужас.
            — Яхмос, ты болен. И о тебе никто не заботится? Разреши мне позвать лекарей, разреши мне унести тебя отсюда!
            — Нет... не беспокойся, маленький. Мне теперь хорошо.
            — У них есть лечебные зелья и заклинания, они смогут помочь тебе...
            — От того, что мучит меня, нет лечения. — Тень знакомой усмешки проползла по лицу Яхмоса, шрам изогнулся, как когда-то, и Тот увидел дыру между двумя передними зубами. — Я слишком стар, малыш, вот и всё. Слишком стар, чтобы жить. И слишком упрям, чтобы умереть. Я ждал тебя.
            — О, Яхмос... Я так скучал по тебе... — Горло Тота перехватил спазм, он дважды сердито сглотнул и, сделав усилие, заставил голос подчиниться. — Яхмос, ты помнишь маленькую галеру, которую вырезал для меня? Она всё ещё у меня, я хранил её все годы, пока был в Вавилоне.
        Яхмос издал звук, отдалённо напоминавший его старое хихиканье, и медленно подмигнул одним глазом.
            — Ай, мы с тобой провели на ней несколько суровых сражений, не так ли, малыш? Суровых... сражений. Но теперь все мои войны выиграны. — В его голосе послышался намёк на удивление; он добавил, как будто говорил сам с собой: — Я победил. Я ждал тебя — и вот ты здесь.
            — Да, я здесь и больше не расстанусь с тобой, Яхмос. Никогда.
            — Я знал, что они должны будут привезти тебя обратно. Я знал. Я ждал. Упрямый. — Снова слабая улыбка мелькнула на старческих губах, а затем его лицо изменилась. — Тот, — прошептал он, — я должен рассказать тебе... кое-что...
            — Что, Яхмос? Подожди — лежи спокойно!
        Но старик вдруг задрожал и попытался подняться. Его глаза с отчаянным нетерпением искали Тота, его губы плясали, но с них не срывалось ни звука; он вновь безуспешно попытался приподняться на локте, и от этого усилия весь цвет сбежал с его лица.
            — Яхмос, подожди! Ты ослабел, тебе нельзя утомляться! Расскажешь позже, а теперь отдыхай, ты должен отдохнуть, тебе нужно...
            — Нет, нет. Ради этого я ждал!
            — О, Яхмос, лежи спокойно, прошу тебя! Лежи спокойно и рассказывай. Я слышу тебя. Вот смотри, я подойду вплотную, вот так, и ты сможешь говорить шёпотом...
        Старик рухнул на спину, не отрывая взгляда от глаз Тота. Желая успокоить больного, Тот, не успев подняться с колен, обнял его обеими руками. Койка качнулась под его тяжестью, и он на мгновение оперся на грудь Яхмоса. К его ужасу, старик задохнулся и, закрыв глаза, чуть слышно прошептал:
            — Ай, маленький, ты повредил мне.
            — О, прости меня, прости, Яхмос, я не хотел. Ведь тебе уже лучше, правда? Яхмос... Яхмос.
        Охваченный ужасом, Тот смотрел на неподвижное лицо и закрытые глаза. Торопливо положив руку на грудь старика, он старался уловить её еле ощутимое движение. «Всё в порядке, он жив, просто в обмороке. Я должен что-то сделать, — в отчаянии думал мальчик. — Как-то помочь ему...»
        Поспешно, но очень осторожно он принялся растирать в ладонях руку Яхмоса. Она казалась совершенно безжизненной, это испугало его; он выпустил руку и начал гладить выпуклый старческий лоб, отчаянно озираясь в поисках помощи. На глаза ему попалась долговязая фигура мальчика-нубийца, который неподвижно стоял посреди комнаты, с отсутствующим выражением глядя на своего хозяина.
            — Эй ты! Беги за помощью, сделай что-нибудь! Ты что, не видишь — ему плохо?! Быстрее!
            — Бесполезно, господин. Он уснул.
            — Но миг назад он ещё не спал! Что-то случилось!
        Мальчик мотнул головой.
            — Всё как обычно. Теперь он будет долго спать.
            — Но он сказал, что я повредил ему! Раньше уже было что-нибудь подобное?
            — Да.
        Чувствуя некоторое облегчение, но всё ещё беспокоясь, Тот вновь повернулся к Яхмосу. Да, было похоже, что он просто спал: грудь спокойно вздымалась, на лице появился слабый румянец, хотя ещё только что он был бледным как мука. Может быть, ему уже стало лучше, просто он потратил все силы, пытаясь подняться. Может быть, когда человек настолько стар, он засыпает всякий раз, когда ему это необходимо, и просыпается, когда пройдёт должное время.
            — И долго он будет спать? — спросил он нубийца.
            — Долго. До заката солнца, а может быть, и до ночи.
            — О... — сердце Тота сжалось от разочарования. До заката солнца оставались ещё долгие часы. Если бы только Яхмос не попытался встать... если бы он сам нашёл какой-нибудь другой способ успокоить его. Он слишком забеспокоился, слишком взволновался. Что он хотел сказать?
        Несколько мгновений Тот печально стоял, пристально глядя на любимое лицо лежавшего человека. Затем он вздохнул, отвернулся, подошёл к двери, чтобы взглянуть на пустой плац, вернулся и нерешительно постоял рядом с койкой. Внезапно нищета комнаты показалась ему невыносимой. Он обернулся к стоявшему с глупым видом мальчику-рабу, разъярённый, как никогда в жизни.
            — Эй, ты, что ты там зеваешь? Делай что-нибудь! Прибери комнату, выброси эти огрызки со стола, тряпье из угла! Ты делал когда-нибудь хоть что-нибудь, чтобы ему было удобно, ты, узкоглазый эдимму, презираемый всеми домашними богами, мойщик одежд храмовых шлюх! — В ярости Тот перешёл на вавилонский язык, и нубиец стал серым от страха, слушая ужасающе звучащие иноземные проклятия. В слезах от волнения и гнева, Тот схватил веник, валявшийся около стены, и из всех сил бросил в раба. — Шевелись, говорю тебе! Ты будешь заботиться о нём. Я тебя заставлю! Вычисти эту комнату, слышишь? А потом возьми нож и срежь вон те ветки, чтобы сюда попадало хоть немного света и воздуха! После этого приготовь ему какой-нибудь хорошей еды, налей пива в самый лучший кубок, какой сможешь найти, и постели чистое покрывало на его койку! Я... я убью тебя, если ты теперь не будешь ухаживать за ним как следует!
        Нубиец сразу же взялся за работу с таким рвением, что остатки пищи, объедки и хлам как по волшебству улетучивались из-под его рук. Тот некоторое время смотрел на него, медленно дыша и пытаясь справиться со своими чувствами. Наконец он встал на колени около койки, убедился ещё раз, что Яхмос спит глубоким сном, и вышел из хижины.
        Выйдя на свет, он опять остановился, ослеплённый полуденным солнцем. Перед ним лежало пыльное пространство залитого ярким светом пустынного плаца, замкнутого рядом казарм — низких зданий из сырцового кирпича. За казармами на фоне блестящего пустого неба мягко покачивались пальмы. Больше ничто не двигалось. Охваченный тревогой, он бесцельно направился к пальмам. В тишине громко раздавался шорох пыли под его сандалиями. Он не слышал больше ни одного звука, кроме отдалённого скрипа водоподъёмной машины — монотонного повторяющегося звука, похожего на свист флейты, да ещё иногда, совсем с другой стороны, как бы вторя ему, доносилась одинокая песенка пустынного жаворонка. Казалось, весь мир погрузился в таинственный сон.
        Тот понял, что идёт быстрее, обеспокоенный звуком собственных шагов; вскоре он побежал, опустив голову и прижав локти к бокам, будто пытался сделаться как можно меньше, слиться с этой неподвижной, залитой солнцем пустошью. Я помню дорогу, нервно сказал он себе. Мне нужно обойти эти казармы слева, немного пройти по роще, по проходу между виноградниками и высокой живой изгородью, там я выйду за кладовые в то место, где видел писцов, к Большому двору.
        Очень скоро он, запыхавшись, прибыл к цели. Большой двор в это время оставался тоже пустым и безмолвным. Там не было никого, кроме стражников, застывших около подпиравших галерею дворца больших резных колонн. Солнечный свет заполнял его, как вино заполняет чашу. Быстро и тихо он прошёл к двери в стене, которая вела в маленький сад. Там он остановился, держась рукой за засов и прижавшись лбом к гладкому дереву. «Я пришёл сюда впервые, — сказал он себе. — Буду считать, что я здесь никогда не был».
        Он поднял голову и посмотрел на серебристое дерево ворот, точно зная, что находится за ними. На деле оно не могло измениться, ему только так казалось, потому что он был расстроен, напряжён и беспокоился о том, какое впечатление произведёт на госпожу Шесу. Теперь ему следовало войти в сад будто впервые, и он будет точно таким, каким оставался в памяти — просторным, зелёным и прохладным, с дорожками, посыпанными красными камешками, яркими цветами, и тамарисковым деревом, отбрасывающим на воду длинную тень, сквозь которую прорываются солнечные лучи.
        Открыв ворота, он быстро прошёл по короткому отрезку дорожки и остановился, внимательно оглядываясь кругом. Всё, как и в первый раз, казалось маленьким — слишком, слишком маленьким, чтобы точно походить на сад, который он постоянно рисовал в памяти. Это потому что он вырос; ему следовало примириться с этим. А что касается остального — перед ним была беседка, увитая кружевными виноградными лозами; были лужайки и клумбы, глубокая тень под акациями у стены. Воздух так же был напоен запахом трав, цветов и разогретого на солнце кирпича. Он глубоко вдохнул старый незабытый аромат и медленно повернулся. Там был пруд — тоже меньше, чем он ожидал, — но тот же самый, с тростниками, плавно покачивающимися у одного берега, и с солнцем, танцующим на воде. А около пруда росло тамарисковое дерево.
        Ноги Тота помимо его воли свернули с дорожки и понесли его по траве к укромному уголку под деревом, где всегда сидел Яхмос. Каменная скамья находилась на прежнем месте, но была пуста — конечно, ведь Яхмос спал в своём гамаке в крохотном тёмном домишке в дальнем углу плаца. Вероятно, Яхмос не был в саду несколько лет. Не важно, сказал себе Тот, нервно ковыряя землю ногой. Сюда всё так же часто приходит госпожа Шесу — а она не изменилась. По крайней мере не сильно изменилась. Он уверен, что совсем не сильно. Да, уверен.
        Непреодолимое чувство заставило его взгляд вернуться к скамье. Яхмос должен был сидеть там, держа в скрюченных пальцах нож и маленькую мачту, показывая в улыбке промежуток между передними зубами. Чтобы скамья не казалась такой безнадёжно пустой, Тот сам уселся на неё.
        Сидя там, ощущая под ягодицами и ладонями прохладную зернистую поверхность камня, Тот услышал, как где-то неподалёку, во внутреннем дворе, хлопнула дверь и раздался негромкий смех. Этот звук, казалось, отпустил в нём какие-то внутренние скрепы, он стал воспринимать звуки самого сада, словно его уши, прежде стиснутые ладонями, освободились. Птицы пересвистывались негромкими переливами флейты; ветерок звучал одним голосом, пробираясь в ветвях тамариска, и совсем другим — в тростниках на пруду. Он вспомнил оба этих голоса. Звонко, отрывисто плеснула рыбка, и взгляд Тота упал на круги около листа лотоса. В то же мгновение он вновь ощутил ноздрями прежний запах. Сейчас, казалось, к нему добавился даже запах рыбы; именно так пахли его волосы, мокрые после купания в пруду. Похоже, сад ждал, пока он останется один, и только теперь обратил на него внимание.
        На краткий миг он приблизился к восприятию старого волшебства таким, каким оно было в его мечтах — новым и свежим. Он сидел, упёршись руками в каменное сиденье, но ему не хватало какой-то неуловимой детали. Что это было? Пытаясь ускорить её появление, он шептал: «Я любил играть здесь, в этом пруду. Я любил сидеть на этой скамейке с Яхмосом. Наверно, когда он дал мне галеру, я стоял где-то тут, на траве».
        Любил... любил... — не это ли беспокоило его? От этих слов по всему существу Тота прокатилась волна тоски.
        «Какая глупость, — подумал он, — как я могу тосковать по саду сейчас, когда нахожусь в нём? Этого не может быть».
        Но тайна сада начала понемногу улетучиваться из него, теперь уже он не ощущал сад так ясно, как мгновением раньше.
        — Я сидел на этой самой скамейке, — торопливо прошептал он, — и играл у этого пруда...
        И сразу умолк. От этого делалось только хуже. Он встал и медленно пошёл к пруду, мимоходом провёл ладонью по мощному стволу дерева и почувствовал под рукой грубую шершавую кору. Это оказалось кстати: ему было знакомо ощущение шершавой коры, рука вспомнила его. Но никогда прежде он не воспринимал тамарисковое дерево как вообще имеющее кору — и кору, и листву, и ветви — подобно любому другому дереву. Эго было Место, Где Сидел Яхмос. Что касалось пруда, то под не желавшим отказываться от реальности взглядом он разделился на тысячу мелких деталей: воду, лилии, солнечный свет, гладкий ил, тростники — банальные детали, которые он мог бы увидеть в любом другом пруду. А в волшебном море, качавшем его галеру, не было ничего банального.
        Когда он отвернулся, ухо резанул новый шум — незнакомый громкий шелест. Он стал искать его источник и увидел у дальнего берега пруда высокий золотой насест, наполовину скрытый окаймлявшими берег стеблями папируса. На насесте, прикованная к нему серебряной цепочкой, восседала большая белая пища с лысой чёрной головой и шеей. Тот, беспокойно нахмурившись, подошёл к ней. Он видел, как птица подняла снежно-белое крыло и принялась деловито копаться под ним длинным изогнутым клювом, стремительно, как змея, дёргая головой взад-вперёд; затем внезапно подняла голову и оба крыла, встряхнула оперением с тем самым шелестом, который Тот слышал прежде, и замерла в неподвижности, глядя перед собой с глупо негодующим выражением.
        Тот возмущённо уставился на птицу. Ибис. Что он здесь делает? В воспоминаниях о саде его не было.
        Почему-то присутствие ибиса усилило его грусть. Повернувшись обратно, он побрёл вверх по склону, шаркая сандалиями по прекрасному красному гравию и пытаясь уловить смысл предчувствия, которое не мог ни определить, ни понять. Он почти дошёл до павильона, когда заметил маленькую фигурку, очень тихо сидящую на верхней ступеньке и рассматривающую его серьёзными, но любопытными глазами.
        Он резко остановился. Это была маленькая девочка, не больше четырёх или пяти лет, судя по росту, и она была совершенно одна. Как и полагалось детям её возраста, на ней не было ничего, кроме ожерелья из крошечных золотых звёзд и на ногах — крошечных алых сандалий. Она сидела, положив обе руки на колени, в позе, исполненной неосознанного изящества и детского достоинства; её шелковистые волосы чуть касались плеч и обрамляли тонкое скуластое умное личико.
            — Я... я не видел тебя, — наконец произнёс Тот.
            — Я видела тебя, — серьёзно ответила девочка. — Я смотрю на тебя уже давно.
            — О... — Тот против воли улыбнулся её торжественной выразительной манере речи. Неожиданно она улыбнулась в ответ и, наклонившись к нему, доверительно прошептала:
            — Тебе не понравился ибис, правда?
            — Нет.
            — Мне тоже! Он хлопает на меня своими старыми крыльями. Однажды он напал на меня. Но мы не сможем избавиться от него, даже и не пытайся. Иена говорила, что госпожа моя мать хотела, чтобы ибис был в этом саду.
            — А кто твоя госпожа мать? — спросил Тот, озадаченный ворчливо-фамильярным отзывом о её возможностях.
            — Моя мать — царица. Но ты не должен говорить с ней обо мне.
            — Царица! Госпожа Шесу — твоя мать? Значит, ты Нефер?
            — Нефер? Конечно, нет! — воскликнула девочка с таким явным презрением в голосе, что он снова улыбнулся.
            — Тогда кто ты?
            — Я Мериет.
        Имя Тоту было незнакомо. Он повторил вслед за ней, слегка запнувшись на непривычном египетском сочетании «р» и «и», чем вызвал у девочки приступ звонкого смеха. Она зажала рот руками и уставилась на него искрящимися глазами.
            — Не Майет, — выговорила она сквозь смех.
        До Тота дошло, что он со своим вавилонским акцентом произнёс её имя как «кошка». Чтобы сгладить неловкость, он быстро сказал:
            — Да, Майет! Такое должно быть твоё имя. Ты похожа на маленького котёнка.
        Ещё мгновение она сидела совершенно неподвижно, глядя на Тота округлившимися от застенчивого удовольствия глазами. Потом, вновь приняв свою странную взрослую позу, она сказала любезным тоном, будто делала ему подарок:
            — Мне шесть лет. Как твоё имя?
            — Тот. Мне одиннадцать.
        Она была очень маленькая для шести лет. Мальчик заметил это, но промолчал на случай, если Мериет ненавидит такие замечания так же, как и он сам. Она действительно была похожа на котёнка острым подбородком и большими, чуть раскосыми глазами. Она также была похожа на госпожу Шесу.
            — Почему я не должен говорить о тебе с твоей матерью? — спросил он.
            — Потому что она не любит меня.
            — Почему же, ведь она должна тебя любить?!
            — Нет, не любит, — торжественно настаивала девочка. — Потому что Амон послал ей меня, а не мальчика. Так говорит Иена.
            — А кто такая Иена?
            — Моя нянька. Она любит меня. А больше никто меня не любит — им нельзя. Мне говорила Иена.
            — Кто это — другие?
            — Ты их знаешь. Князь Сенмут, и князь Нехси, и князь Футайи, и князь Инени... и господин Хапусенеб, и ещё... ты знаешь.
            — О! — слабо улыбнулся Тот. — Если ты говоришь о них всех — значит, меня тоже никто не любит.
            — Да, — согласилась она, но удивлённо взглянула на него.
            — А кого же они любят? — с некоторой горечью спросил он.
            — Нефер, — к его удивлению, ответила Майет.
        Тот какое-то время рассматривал девочку, пытаясь вспомнить её старшую сестру. Он смог восстановить в памяти только совершенно непохожего на эту малышку тощего бледного ребёнка, который всё время пытался стукнуть его.
            — Ты любишь Нефер? — спросил он.
            — Нет. — Она пожала плечиками, опять с этой странной для её возраста взрослой манерой. — Да я и не играю с Нефер.
            — А с кем ты играешь?
            — Сама с собой. И с Иеной, когда она не занята. — Она заколебалась, пристально глядя на него, и добавила: — Теперь ты будешь здесь жить?
            — Я не знаю. — Тот повернулся и посмотрел наружу, на изумрудные лужайки, на пчёл, жужжавших над клумбами, на маленький пруд. — Я жил здесь, — с тоской сказал он. — Я играл в этом саду целыми днями, каждый день. Это было так чудесно...
            — Почему же я тебя не видела?
            — Потому что я ушёл отсюда давным-давно. Я вернулся в сад только сегодня.
            — А теперь это больше не чудесно? — тихо спросила она. Он обернулся и увидел, что её маленькое личико отражает его собственную печаль.
            — Нет, — ответил Тот после короткого раздумья. — Здесь так же красиво, но всё как-то изменилось. — Внезапно он почувствовал, что не может больше смотреть на девочку, не может больше видеть её лицо, в котором как в зеркале отражалось всё происходившее в его сознании. — Мне нужно идти, — пробормотал он, поспешно отворачиваясь.
            — Но почему? — воскликнула она.
            — Мне необходимо... кое-кого увидеть... скорее. — Он уже торопливо шёл по дорожке, чувствуя такую потребность действовать, прорваться через таинственную завесу образовавшейся вокруг пустоты, которую он ощущал с такой же остротой, как чувствовал бы укусы мириад муравьёв. «Закат солнца? Почему я поверил этому глупому нубийцу? Яхмос мог проснуться намного раньше — может быть, он уже сейчас бодрствует. Я должен вернуться! — думал он. — Я должен быть там, когда он проснётся. Я должен разбудить его! Он хочет что-то сказать мне...»
        Опустив голову, он промчался через Большой двор, несколько мгновений отчаянно сражался с тяжёлыми воротами на противоположной стороне, наконец открыл их и нырнул в ограждённый стеной северный проход, через который пришёл сюда. Пронёсся узким ущельем, залитым солнцем, миновал открытые ворота Двора писцов, кладовые и толстые стены уединённого здания сокровищницы, миновал стражников, смотревших ему вслед, и дворцовых слуг, спешивших убраться с его пути, миновал огороженный проход сбоку виноградника, край рощи и, наконец, пыльную пустыню плаца. Запыхавшись, он вырвался на его бескрайний простор. Ноги двигались всё медленнее, пока ему не показалось, что они готовы ослушаться. Наконец он перебрался через груду свежесрезанных пальмовых ветвей, сваленных около маленького домика, и, увидев краем глаза нубийца, крикнул:
            — Ну что, он уже проснулся?
            — Нет, господин! — Нубиец бросил ветку и нож и заторопился за Тотом, с трудом заставившим себя сделать последние несколько шагов к двери. — Я очень хорошо всё почистил, господин. Я срезал ветки и впустил свет и всё сделал как для царицы, не убивайте меня, господин, теперь я буду очень хорошо заботиться о нём, я принёс пиво и приготовил еду...
        Тот рывком открыл дверь, запнувшись, вступил в комнату и немного постоял, пытаясь отдышаться. За его спиной топтался испуганный раб. Было видно, что он постарался — все следы хлама и пыли исчезли, комнату заполнил свежий воздух, солнце через окно вливалось в комнату, которая была образцом чистоты и порядка. Запотевший кубок с пивом стоял на столе около закрытого блюда. Но в контурах фигуры в гамаке было что-то не так, что-то совсем не так.
            — Тише! — выдохнул Тот, повелительно махнув рукой.
        Немедленно в комнате стало тихо. Чересчур тихо.
        Тот бросился по чисто выметенному полу и, не удержавшись на подкосившихся ногах, тяжело рухнул на колени. Яхмос лежал точно так же, как он оставил его: мирно закрытые глаза в глубоких впадинах, узловатые руки вытянуты по бокам — но свежее покрывало на его груди больше не поднималось и не опускалось.

        ГЛАВА 6

        Стоявший перед Тотом мальчик повесил полотенце и отошёл в сторону; обутые в сандалии ноги шаркали за спиной всё время, пока Тот не встал на своё место и не зачерпнул ложкой добрую толику мыльной глины из большого медного котла.
        Методично намыливая руки до плеч, он спросил себя, сколько раз мылся за те тринадцать месяцев, которые провёл в храме. Определённо намного больше, чем за все годы, прожитые в Вавилоне, — там за год не мылись столько, сколько здесь за две недели. Начать с того, что там люди мылись дважды в день и ещё раз на ночь. Здесь же умывались до и после еды, умывались и полоскали рот перед жертвоприношениями богам и перед тем, как наполнять светильники для проводимых в часовне обрядов или смешивать вино для возлияний. Кроме того, здесь умывались каждый раз, когда велели жрецы — а в праздничные дни они, казалось, только этого и требовали.
        «Впрочем, я вовсе не возражаю», — подумал Тот, держа руки над тазиком, пока жирный маленький прислужник поливал их водой.
        Быть чистым — всё равно что брить голову: раз попробовал, и тебе сразу понравилось. Маленьким кусачим созданиям, досаждавшим ему в Вавилоне, негде было спрятаться в завитом, обвязанном золотым шнуром локоне — больше от его шевелюры ничего не осталось. И ему нравились тонкие льняные шенти (каждое утро он надевал чистую), которые давали бёдрам приятное ощущение прохлады и свежести. По правде говоря, чистым он чувствовал себя лучше. Да и запах от него был лучше.
        Он слабо улыбнулся, припомнив полузнакомые запахи, исходившие от толпы египтян, заполнивших в тот день двор дома Ибхи-Адада. Особенно раздразнил его память один из них — слабый, но острый запах, который Тот знал, но не мог определить, хотя и искал в памяти его источник, словно женщина, роющаяся в своей туалетной шкатулке. Теперь-то он хорошо знал: это был запах мыльной глины, который и был запахом египтян. Свежее белое полотно и маслянистое коричневое тело — так они выглядели. Он действительно не мог сказать, что тоскует по тяжёлым вышивкам, грязной бахроме, потным подмышкам и необходимости вечно скрести голову.
        Всё равно эти постоянные умывания стали смертельно однообразными. Вся жизнь храма была однообразна.
        «Эго храм гнетёт меня, — думал он. — Ведь не умывания же? Храм, ежедневный храм. Пытаться стать жрецом... Почему она не позволяет мне быть царевичем? Почему она так поступает — о, если бы я успел поговорить с Яхмосом!»
        Знакомая боль пронзила Тота, когда в его сознании возник образ старика и вернулись старые вопросы, которые всё так же были в нём, всё так же мучили и всё так же оставались без ответа. Он научился жить с ними; но поначалу, когда рана ещё была свежа, каждую ночь ложился спать в страхе, напряжённо жмуря глаза, чтобы защититься от той ужасной картины. Но всё равно она всегда появлялась. В красно-зелёной темноте закрытых век медленно воплощалась обстановка крошечной хижины Яхмоса и он сам, стоящий на коленях около гамака. Затем он с мучительной чёткостью видел, как гамак качнулся, когда он выпрямился, и его собственная рука на мгновение надавила на грудь Яхмоса. «Ай, малыш, ты повредил мне».
        В отчаянии он бросался на постель, напрягая все нервы и мускулы и тщетно пытаясь изменить картину, вообразить, что его рука даже не коснулась Яхмоса — например, схватилась за стул, или дотронулась до воображаемой стены, или вообще ничего не коснулась и он упал. Ну почему, почему он не упал, не грохнулся на пол вместо того, чтобы дотронуться до Яхмоса...
        Но он дотронулся. Картина не могла измениться. Рука бесповоротно, беспощадно опускалась на грудь Яхмоса. «Малыш, ты повредил мне». «Малыш, ты убил меня».
        Тогда он выскакивал из постели и бродил спотыкаясь по тёмной комнате, а видение уступало место вопросам. «Яхмос, что ты хотел мне сказать? О, если бы я не наклонился над тобой... ты был бы жив сейчас? Ты хотел что-то сказать... Что же, что же это было?»
        Хуже всего приходилось ночью, но и днём было достаточно плохо. Как он стремился в те первые недели убежать от всех этих незнакомцев и звука их голосов, убежать назад, в Вавилон, к покинутой знакомой жизни!Вместо этого через три дня после смерти Яхмоса Тот вышел из носилок во внутреннем дворе храма (он даже сам себя не узнавал с бритой головой и в непривычной одежде), чтобы погрузиться прямо в жизнь, исполненную таких обескураживающе недружественных отношений, что несколько недель ему пришлось, словно в кошмаре, распутывать её лабиринты.
        В этой жизни он не принадлежал себе. Каждая минута его дня была заранее расписана, с того момента, когда он просыпался в похожей на казарму низкой спальне, которую делил с дюжиной других мальчиков, и до того момента, когда возвращался ночью, измученный, чтобы снова и снова засыпать на шакальей шкуре, заменявшей ему ложе. Он ел за длинным деревянным столом в общей трапезной жрецов с той же самой толпой болтливых мальчишек — не когда был голоден, как ели в Вавилоне, но в положенные часы, которые показывал стоявший посреди двора гномон[114 - Гномон — древнейший астрономический прибор, предшественник солнечных часов.]. Даже еду нормировали; количество было тщательно измерено, чтобы пресечь любое нечестивое излишество; разнообразие также не поощрялось: никаких бобов, гороха, чечевицы, баранины, свинины, лука, чеснока, черемши или рыбы не появлялось на столе жрецов, а в дни некоторых праздников исчезала даже соль. Калба голодал бы здесь, грустно думал Тот, а ему самому нисколько не угрожала опасность разжиреть. Иногда ему так хотелось солёной рыбы, что от одной мысли рот переполнялся слюной.
        Когда он не ел, не спал или не мылся — то был занят или изучением чтения, письма и счета с писцами, или обычаев богов Египта с сем-жрецами, или бесконечными проблемами кладовых, жертвоприношениями в часовнях, монотонными торжественными поездками на священных барках вверх и вниз по Нилу и за реку, в Город Мёртвых. Он ни разу не видел госпожу Шесу, только издали, когда, недоступная, как звезда, она шла через Молитвенный зал делать Еженедельное подношение богам. Он не знал, как увидеться с ней, у него не было времени разобраться, он был слишком занят обучением на жреца, но он не хотел быть жрецом... Тот вздохнул и потянулся за полотенцем. Будьте послушны, почитайте вышестоящих, выполняйте их решения.
        — Подождите, Молодое Высочество! — Жрец-прислужник прыгнул вперёд, расплылся в улыбке и выхватил полотенце из-под его руки. — Не это! Вот это. Я приготовил для вас чистое — как всегда.
        Тот, покраснев, пробормотал благодарность и механически взял чистое полотенце, не взглянув на жреца. Он и так хорошо знал облик Рехотепа — маленького жирного человечка, всегда запыхавшегося, всегда улыбавшегося, подобострастно переминавшегося с ноги на ногу и, несомненно, старавшегося быть хорошим. Но в его глазах было что-то странное. Они были любопытны, проницательны и не улыбались, когда губы растягивались в улыбке.
            — Всё в порядке, Молодое Высочество? — прошептал он, качнувшись вперёд. — Мне послышалось, что вы вздохнули.
            — Я не вздыхал.
            — Нисколько не удивился бы, если бы вы и вздохнули. Здесь унылая жизнь для молодого царевича...
            — Я не вздыхал, — нахмурившись, повторил Тот. Он быстро вышел из комнаты и двинулся по длинному коридору, чтобы начать занятия, желая при этом, чтобы Рехотеп держал свои чистые полотенца и свою заботу при себе. Что из того, чем он пробовал заняться, сделало его ещё более неудовлетворённым, чем накануне? Из-за чего ему стало тяжелее, чем прежде, быть послушным, доверять госпоже Шесу, терпеливо выносить свои утомительные жреческие обязанности? Было несколько жрецов, которые постоянно крутились около него, — Хвед, высокий и тощий главный носильщик барки бога, пара его подчинённых, и ещё этот Сата из кладовых, с длинным подбородком — все они желали знать, не надоело ли ему здесь и разве не был бы он счастливее во дворце, где мог бы общаться с сыновьями вельмож, а не с этими мальчишками из простонародья, вручали ему чистые полотенца, подсовывали самые лёгкие задачи, отталкивали с дороги других новичков, чтобы освободить для него место. Неудивительно, что мальчики не любили его. Неудивительно, что они никогда не чувствовали себя с ним непринуждённо, не пробовали заговаривать с ним, не искали его
общества.
        Конечно, для этого было много причин, устало подумал Тот.
        Он с силой потянул высокую дверь в конце коридора. «Всё дело в том, что я царевич, — думал он. — Тогда я хотел бы не быть царевичем! Или быть царевичем на деле, а не только по имени... Нет, есть кое-что ещё. Они не просто не любят меня. Со мной что-то не так».
        Он хорошо знал, что так и было. Хотя с виду он теперь был настоящим египтянином и его акцент быстро исчезал, его всё ещё считали чужеземцем. Все так думали, одни подобострастно подпрыгивая и растягивая губы в улыбках, другие не делая этого. Возможно, они были правы. Иногда он думал, что никогда не сможет понять мыслей этих египтян.
        Вне храма, в Великом дворе, его настроение слегка улучшалось. В солнце, утреннем ветерке и прозрачном воздухе не было ничего угнетающего. Пальмы апатично покачивали тяжёлыми шапками из-за высоких стен, каждый лист смотрелся как драгоценный камень на фоне блестящего неба Со стороны Нила долетали слабые, но ясно различимые крики корабельщиков и хлопки парусов; вокруг двора разрастался обычный утренний шум нищих и разносчиков, готовившихся к торговле. Они с треском раскрывали складные сиденья, толкали и тянули на место закрытые корзины, полные крякающей и квохчущей жертвенной домашней птицы. Повсюду мелькали белые шенти, размахивали коричневые руки, сверкали согнутые спины. Старики расстилали вдоль стен свои циновки и раскладывали на них товар, их жилистые руки двигались среди лука и жертвенного хлеба, сопровождаемые сплетнями и взрывами кудахчущего смеха. Часть неба упала в тенистый угол, занятый продавцами цветов; это была большая вязанка лотосов. Тот видел их — синие, с божественным ароматом; с длинных трубчатых стеблей всё ещё капала вода. Ими торговал оборванный пострел девяти-десяти лет, громко
ругавший маленькую голую девочку, которая стояла рядом, засунув палец в рот и пристально глядя вокруг огромными серьёзными глазами. На мгновение Тоту припомнилась малышка из дворца — та, похожая на котёнка. Та, которую госпожа Шесу хотела забыть.
        «Можно подумать, что она и меня хотела забыть», — сказал себе Тот.
        Он медленно шёл через огромный двор, солнце грело его голые плечи. Как всегда, первым его порывом было свернуть с пути, сделать великолепный бросок через высокие ворота и затеряться в переполненных улицах Фив. Это скучная жизнь для молодого царевича... Вместо побега он вошёл в восточное крыло храма, миновал прохладный, пропахший ладаном сумрак другого колонного зала и появился в расположенном за ним залитом солнечным светом дворе писцов. Он должен был закончить своё обучение.
        Хвед, главный носильщик барки бога, далеко высунулся из двери кладовой и смотрел, как молодой царевич вошёл в восточное крыло храма. Когда царевич скрылся, он повернулся к стоявшим у него за спиной жрецу-кладовщику Сате и пухлому маленькому надсмотрщику за умывальной Рехотепу.
            — Я думаю, уже пора, — негромко сказал он. — Вы видели, как он колебался и выглядывал за ворога, когда проходил мимо?
            — Точно так же он вёл себя вчера, — сказал Сата. — И позавчера.
            — И он вздыхает, когда моет руки, — добавил Рехотеп, бодро переминаясь с ноги на ногу и прижимая стопку чистых полотенец к своему объёмистому чреву. — Он отрицает, но я-то вижу, как он это делает.
            — Он по-прежнему не признается? — нахмурившись, спросил Хвед. — Может быть, ещё рановато?
        Сата потёр выпяченный костлявый подбородок и кивнул.
            — Здесь нельзя спешить, — пробормотал он. — В любом случае это дело очень опасно. Сенмут...
            — Что ещё он может с нами сделать? — возразил Рехотеп. — Ты надеешься в один прекрасный день снова стать сем-жрецом, как при Акхеме? Дни Акхема закончились навсегда, ущерб невосполним, и наши судьбы закончатся в умывальной и кладовой. Нам не осталось ничего, кроме этой возможности отмщения, и если мы постесняемся воспользоваться ею, если мы слишком промедлим и упустим её сквозь пальцы, то не я буду тому причиной...
            — Терпение, друг, — попытался успокоить его Хвед.
        Сата продолжал задумчиво глядеть туда, где скрылся молодой царевич.
            — Опасно, — повторил он. — Да, опасно совать руку в гнездо шершней.
            — Опасно для Сенмута, — ответил Рехотеп.
            — Для Сенмута, для нас самих, а может быть, и для всего Египта. Вы подумали об этом?
            — А разве он думал об этом, когда сам сунулся в гнездо шершней? — отрезал Рехотеп.
            — Мир, мир, нам нельзя ссориться. — Хвед обнял друзей за плечи и отвёл их подальше от двери. — Наши планы готовы, остаётся следовать им. Мы должны выбрать нужный момент, вот и всё. Думаю, что мне следует ещё раз поговорить с пророчицей.
        В коридоре, ведущем к Великому двору, показался один из помощников Верховного жреца. Троица тут же распалась: Сата исчез в ближайшем кладовом помещение, Хвед целеустремлённо зашагал к Молитвенному залу, а Рехотеп, как обычно, осклабившийся в своей сияющей улыбке, правда, чуть дрожавшей на сей раз, кивнул проходящему жрецу и, затаив дыхание, затопотал к умывальной комнате со стопкой полотенец.

            — Да, так лучше. Высочайший, ваш акцент исправляется. Теперь следующая пословица... запомните, звук рождается глубоко в вашем горле...
            — Мысль твоя пусть будет глубока, а речь твоя пусть будет коротка, — читал Тот, с неудовольствием думая, что в настоящее время у него, пожалуй, не было возможности делать что-нибудь ещё. — Тишина ценнее злата. Посему молви лишь если убеждён, что ты один способен... способен ответить.
            — ...Разрешить сомнение, — поправил старый Нефернеб. — Очень хорошо, очень хорошо. Теперь чисто перепишите всё, что мы читали этим утром из мудрости Птахотепа[115 - ...из мудрости Птахотепа... — В Египте была очень распространена дидактическая литература в жанре «поучений». Обычно «поучения» приписывались какому-либо из прошлых фараонов или существовавших или вымышленных мудрецов. Птахотеп — крупный государственный деятель, живший в Мемфисе примерно за 400 лет до описываемых событий.]. Посмотрите, чтобы утки[116 - ...чтобы утки... — Иероглифом «утка» — гб — писалось имя бога земли Геба.] были изображены правильно...
        Сложив руки на отвисшем животе, он прислонился к стволу акации и задремал.
        Тот, скрестив ноги, уселся на плетёной циновке и разложил письменные принадлежности. Вряд ли ему удалось бы придумать что-нибудь сильнее отличавшееся от школы Инацила в Вавилоне, даже если бы он очень постарался. Вместо глины и стала у него был пузырёк с водой, квадратная дощечка с отверстием для тростниковых перьев и углублениями для двух комочков чернил да покрытая гладким гипсом письменная доска, которую можно было отмыть начисто в конце каждого урока. Перо нельзя было, как стило, зажимать в ладони, его нужно было держать всеми пальцами в щепотке — очень неудобно для того, кто к этому не привык. Но Тот всё же должен был признать, что рисовать птиц и животных было куда интереснее, чем царапать остроконечные клинья в глине. «Строчки очаровательных крошечных картинок...»
        Но что ему приходилось записывать этими картинками! Чем больше он изучал египетских мудрецов, тем больше изумлялся. Нигде в этих старинных мудростях он не находил даже намёков на то, что жизнь иногда бывает жестокой, а боги несправедливыми. «Великие справедливы, — писал Птахотеп. — И было сие нерушимо со времён Осириса». Шаткое утверждение! Тот подумал о Гильгамеше и помотал головой. Он спросил себя, что сказала бы Нанаи, если бы смогла прочесть «мудрость» Птахотепа. Он почти наяву услышал её невесёлый смех: «Ты ждёшь от жизни справедливости? Что добродетель будет вознаграждена?» Она знала, что говорила.
        Однако он старательно всё переписал, пытаясь убедить себя в том, что в свитках написана правда, а он ошибается. Госпожа Шесу сказала, что он должен учиться быть египтянином.
        Тем не менее позже, когда настал час занятий математикой, старый Нефернеб, пошатываясь, удалился в архив храма, а его место занял сурово глядевший на ученика Венамон, Тот снова стал упрямым вавилонянином. Инацил обучил его извлечению квадратных и кубических корней, процентам, алгебре — вещам, неизвестным в Египте. «Алгеброй» Венамона была простая геометрия; он никогда не слышал о квадратном уравнении, а вычислить площадь правильного многоугольника было для него столь же непосильной задачей, как отрастить крылья. Что касалось дробей, то египтяне, когда хотели удвоить одну пятую, должны были писать «одна пятнадцатая и одна третья». Сегодня, когда Венамон вручил ему длинный список этих «естественных долей» и приказал, чтобы он запомнил их, Тот не смог сдержать протеста.
            — Но учитель, я могу решить любую задачу намного более лёгким способом! В Вавилоне...
            — Вы больше не в Вавилоне, Ваше Высочество, — прервал Венамон, раздражённо оттолкнув свой пергамент. — Вы находитесь в Египте, в просвещённой стране, где все задачи решают просвещённым способом. Надеюсь, что Ваше Высочество будет решать все задачи по-египетски. Мы можем продолжать?
            — Да, учитель, — пробормотал Тот, заставив себя повиноваться и приступить к заучиванию списка. Про себя же он решил, что египетские «естественные доли долей» были самым неестественным математическим методом, с которым ему когда-либо доводилось сталкиваться.
        Всё же раз его дни состояли из одних только уроков, он должен был благоразумно удовольствоваться ими. Кроме того, каждый день после завтрака он вместе с другими новичками должен был выполнять скучные обязанности служителей храма под руководством различных младших жрецов. «Почему, зачем?» — спрашивал он себя. Царевичу следовало знать, как направить в цель копьё и ответить на поклон. Несомненно, фараонам приходилось водить армии так же часто, как и храмовые процессии. И ему самому должна была скоро выпасть эта обязанность — вести армию. Он помнил Кадеш!

        Хатшепсут посмотрела, как дверь её гостиной закрылась за господином Уахом и двумя его спутниками, и ещё мгновение сидела неподвижно. В крепко сжатых руках и всем теле она ощущала напряжение и какое-то странное покалывание, которое за последнее время стало ей привычным. В её мозгу царила неразбериха, но одна часть сознания с любопытством изучала путаницу мыслей и сердитых эмоций, которыми была заполнена другая.
        «Кажется, мои нервы напряжены как струны, — сказала спокойная часть её сознания. — Натянутые до предела, бренчащие, издающие сумбур вместо музыки... Посмотри на себя, стоящую вот так, с ногтями, до боли врезавшимися в ладони... ведь это несвойственно тебе, совсем не похоже на тебя, что же происходит с тобой в последнее время?»
        Она глубоко вздохнула и прижала ладони к бокам. Волна усталости нахлынула на царицу. Когда она медленно шла через спальню в маленький садик, её ноги болели, будто от чрезмерных усилий.
        Уах. Это Уах до предела натянул струны. Уах, вечно ворчавший насчёт того документа, вечно ругающий её за невнимание к потребностям армии. На него всегда расходовалась её энергия, выплескивавшаяся вместе с ненавистью... Да, она ненавидела этого человека, почему бы не признаться в этом? Управитель арсенала — она ненавидела даже это название и должность. Ей было дико видеть золото, постоянно текущее из сокровищницы в руки Уаха, расходующееся на подачки толпе солдат, которых можно было бы использовать как рабочих — в карьерах, на строительстве.
        «Ради бороды Птаха, я должна что-то сделать с этим! — думала она. — Я так много хочу сделать. А сделать необходимо. Если бы я была мужчиной, если бы я была свободна в действиях...»
        Она была не свободнее, чем при жизни Ненни; каждое её движение ограничивал этот ненавистный документ, лежавший в архиве. Она не осмеливалась уничтожить его и не могла забыть — не только с Уахом, она всегда помнила о нём. «Можно ли как-нибудь избавиться от него? — задавала она себе вопрос. — Нет, его отец был правителем Нехеба, а наследников Нехеба никто не смел оскорбить. Они были почти независимыми владыками; их обширные владения на юге были единственным заслоном Египта от воинственных нубийцев. Слишком опрометчиво было бы действовать против господина Уаха, а ведь ей ещё может понадобиться его проклятая армия...»
        Она вздохнула, закрыла глаза и откинула голову на спинку скамьи. Как он посмел напомнить ей о её «обязанности»... как посмел упомянуть Тота! Пока Уах не сделал этого, она была более-менее спокойна.
        В воротах сада послышалось движение. Она обернулась и увидела вопрошающее лицо Сенмута.
            — Что-то не так, моя госпожа? Эго всего-навсего я. — Он закрыл ворота и не спеша направился к ней по дорожке. — Что-то не так? — повторил он.
            — Нет, Сенмут. Просто я не ожидала тебя. — Подняв глаза, она увидела, что жрец стоит за её плечом и глубокомысленно смотрит на неё сверху вниз.
            — Пошли кого-нибудь за вином. Я так устала.
        Он что-то сказал рабу, торчавшему за дверью, и вновь повернулся к ней.
            — Вас что-то расстроило, — утвердительно сказал он.
        Она кивнула, закрыла лицо руками и глубоко вздохнула.
            — Сенмут, я не могу больше выносить этого Уаха, с ним нужно что-то делать. Или с ним, или с мальчиком, или с ними обоими. Тот так смотрит на меня, когда я иду в храм совершать жертвоприношение! Он не отрывает от меня глаз. Я этого больше не вынесу! Я ненавижу выходы в храм. Я ненавижу выходы в храм! В храм моего любимого отца! — Она удивилась визгливым ноткам в собственном голосе. Когда Сенмут подошёл вплотную, она бросилась в его объятия, с удовольствием ощутив тепло и, мощь его тела. — Он хочет поговорить со мной, каждый раз его глаза умоляют об этом, а я никогда не останавливаюсь. Бедный ребёнок! — В словах царицы прозвучала щемящая тоска. — Сенмут, я была так жестока к нему.
            — Жестоки? Вы были почти до глупости милосердны. И, если уж говорить о глупости, Нехси тоже! Мальчишка не должен был покинуть Вавилон живым.
        Хатшепсут обдало волной жара.
            — Сенмут, что ты говоришь! — Она отшатнулась от него с таким чувством, будто сама произнесла эти слова. — Нехси не убийца... и я тоже. Насилие отвратительно мне, я говорила это тебе тогда и повторяю сейчас.
            — Я больше не буду говорить об этом, моя госпожа. Но иногда я думаю, что в заботах об этом найдёныше вы забываете о собственной судьбе.
            — Найдёныше? Тот — мой родной племянник, почти мой сын!
        Рука Сенмута крепко обхватила её; другой рукой он повернул её лицо к себе и принялся внимательно рассматривать.
            — Тот — никто, ничто, — сказал он, — сын дочери колесничего, ублюдок Немощного. И всё.
        Это было правдой. Её собственный отец, Тутмос, обрёл свою божественность от царственной Аахмес; дети Мутнофрет не могли претендовать на долю этого дара. Две линии были раздельны и различны, их вряд ли стоило даже считать родней. На мгновение она представила их в образе двух лотосов, растущих рядом из переплетающихся корней; один светящийся золотой кровью Ра, а другой самый обыкновенный. Сенмут прав, Тот никто и ничто.
            — Бедный ребёнок! — повторила она, но на сей раз слова произнеслись легко, с неясным чувством облегчения. Ощущая умиротворённость, она расслабилась, сидя на скамье.
        Сенмут склонился и взял обе её руки в свою жилистую ладонь.
            — Прошу вас, не мучайте больше себя этими тяжёлыми сценами. Позвольте мне проводить их за вас. Когда Уах попросит о встрече с вами, пошлите за мной.
            — Да, да, я так и сделаю.
        Наступила спокойная тишина. Затем Сенмут поднял её ладонь, тёплые и чувственные губы скользнули по сгибу её запястья. Хатшепсут охватило желание, она откинулась на спинку скамьи и встретилась с ним глазами. Через мгновение он нагнулся, прижался ртом к её губам и опустился на скамью. На некоторое время она забыла, насколько жаждала стать мужчиной. Когда в дверях появился раб с вином, они отпрянули друг от друга. Сенмут взял поднос и отослал человека прочь. Он наполнил кубок холодным ароматным вином и подал его ей. Медленная улыбка прорезала глубокие борозды на его щеках. Она улыбнулась в ответ. Глаза и мысли Хатшепсут остановились на его твёрдых губах, в рисунке которых, однако, угадывалось сладострастие. Она рассматривала их поверх края кубка.
        Они перешли к разговору о других вещах. Рассмеявшись над его непочтительным замечанием о каком-то напыщенном сановнике, царица поняла, что вновь стала самой собой. «Сенмут всегда хорошо действует на меня», — подумала она.

        Тот, недавно в очередной раз прошедший очищение мытьём рук и полосканием рта, находился в Великом святилище, завершая свою обязанность, всегда следовавшую за завтраком, — сдувать пыль со священной барки бога особым опахалом из утиного крыла. Он не дышал из-за чрезвычайной святости дела и от старания не пропустить ни одной пяди обхаживаемой барки, где могла бы остаться мельчайшая пылинка. Раздражённо повторяя себе под нос «естественная доля», он пытался поскорее покончить с делом. Когда солнце показывало вторую отметку, новички должны были присутствовать при Наклонении главы бога, если успевали вовремя сделать свои дела, и Тот не хотел пропустить его: этого оракула он ещё не видел.
        Когда он, фыркнув, отказался от попыток добраться до практически недоступного пятна под правым шестом-ручкой, до него донёсся чуть слышный звук гонга. Эго был сигнал для оракула, а он всё ещё не закончил. Тот с отвращением бросил на пол утиное крыло.
            — Я не порицаю вас, — сказал голос позади него. — Заставлять вас, царевича, заниматься этой грязной работой... Почему вы не воспротивитесь?
        Обернувшись, Тот увидел в дверях похожего на труп Хведа, главного носильщика барки.
            — Воспротивиться? — эхом отозвался он.
            — Да. Потребуйте у Её Сиятельства свои права. Если бы вы подняли шум...
            — Нет, я не могу! — Тот был ошеломлён. Все знакомые предупреждения пронеслись в его сознании: «Довлеет тебе быть покорным властям предержащим... Повинуйся... Воспротивься... Повинуйся...»
        Вдалеке прозвучал второй удар гонга.
            — Оставьте это дело, Ваше Высочество. Вполне достаточно.
            — Если вы действительно так думаете...
        Мгновением позже Тот стремительно нёсся по коридору вглубь храма, пытаясь опередил» собственные мысли.
        Оракул Наклонения главы бога всегда находился во внутреннем дворе, перед храмовыми стойлами. Другой оракул, которого видел Тот — его называли Тяжесть Великолепия Амона, — находился в первом вестибюле святыни. Если торговец, например, желал выяснить, будет ли выгодной его поездка, он вкладывал в руку жреца, совершавшего обряд, золото, зерно или прекрасное полотно. Тогда носильщики священной барки, предводительствуемые Хведом, выносили из Великого святилища золотое изваяние Амона и три раза проносили его по вестибюлю. Если купцу должно было повезти, барка всякий раз, когда её проносили мимо него, становилась тяжёлой, настолько тяжёлой, что носильщики шатались и с трудом удерживали свою ношу. Тот видел это собственными глазами и поражался тяжести руки Амона, который мог качать барку, тяжёлое золотое изваяние и восемь сильных людей словно игрушки. Он спрашивал себя, будет ли Наклонение главы чем-то похожим на этот ритуал. Он стремился увидеть его, чтобы можно было снова восхищаться.
        Когда он добежал до стойл во внутреннем дворе, жрец уже возжёг благовония, на столе лежали три богатых дара, а рядом стоял со сложенными руками первый проситель — речной капитан. Когда жрец отложил кадило, корабельщик опустился на колени в пыль, протянул руку к двери стойла и прогудел вопрос — что-то насчёт плавания в Гелиополис.
        Из стойла послышался какой-то негромкий, но мощный звук. Тот, встав на цыпочки, чтобы выглянуть из-за спин других новичков, увидел, как распахнулась дверь и появилась лоснящаяся чёрная бычья голова с обвитыми цветами рогами. Это Апис собственной персоной выступил из своего великолепного стойла. Он шёл меж двух жрецов в ранге служителей быка, которые держали золочёные верёвки, привязанные к кольцу, продетому в священный нос. Бык остановился перед просителем и стоял неподвижно, слегка помахивая хвостом. Вдруг верёвки напряглись, потянув кольцо к земле. Он опустил голову. Верёвки ослабли, и он опять поднял голову. Из груди стоявшего на коленях корабельщика вырвался крик благоговейной радости. Апис развернулся и, сопровождаемый своими служителями, поплёлся обратно в стойло.
        Бог кивнул.
        Тот, глядя на дверь, за которой скрылся бык, попытался изумиться, но не смог. Действительно, что изумительного было в быке, который опускал голову, когда его принуждали к этому верёвки? Взглянув вокруг, он увидел только заинтересованные лица новичков, безразличные — жрецов и радостное — корабельщика, освобождавшего место для следующего просителя.
        «Наверно, я ошибся, — решил Тот. — В следующий раз посмотрю повнимательнее».
        Посмотрев ещё на четверых просителей и на четыре разных ответа, он остался озадаченным и охваченным серьёзными сомнениями. Он знал, что бог Амон обитает в блестящем чёрном теле Аписа, так же, как и в золотом изваянии, стоявшем в святилище. А теперь он знал ещё, что Апис не сделал никаких движений до того, как жрецы потянули за верёвки вниз или дёрнули вбок, чтобы заставить быка помотать головой. Неужели Амон, который так легко толкал тяжеленную барку, нуждался в помощи жрецов, чтобы заставить быка кивнуть?
        Когда внутренний двор опустел, он спросил об этом Бената, главного служителя быка.
            — Да, — с готовностью согласился Бенат. — Мы помогаем досточтимому Апису подавать знак. Мы — инструменты воли Амона.
            — Но как вы узнаёте, желает ли Амон, чтобы вы дали положительный или отрицательный ответ?
            — О, это совсем просто, Молодое Высочество. Нам достаточно взглянуть на подношение. Боги одобряют тех, кто делает богатые подарки.
        Тот удивлённо вздёрнул брови. Утверждение весьма походило на хорошо знакомую ему язвительную вавилонскую пословицу, которую можно было перевести как «царский подарок гарантирует благоприятное пророчество». Тем не менее вавилоняне знали, что даже самое благоприятное пророчество не могло гарантировать обещанного божественного покровительства. В Египте же, если судить по выражениям лиц просителей, получивших в ответ «да», боги, получившие подарок, должны были выполнять свои обещания.
            — Значит, можно покупать покровительство богов, как лук на рынке? — спросил он жреца.
            — Нет, Молодое Высочество! — в голосе Бената послышалось потрясение. — Нужно прежде всего вести праведную жизнь. Вы, конечно, видели текст Заявления о Невиновности? Ка любого человека должно повторить эти слова перед весами Осириса после смерти.
        Тот глубокомысленно кивнул и отправился назад через внутренний двор. Он видел эти тексты много раз, их писали в новых гробах, сложенных для продажи в мастерских плотников. «Я не чинил зла людям. Я не был причиной слёз. Я не убивал. Я не прибавлял к мере веса и не убавлял от неё. Я не отнимал молока от уст детей...»[117 - «Я не чинил зла людям...» — 125-я глава «Книги мёртвых». Цит. по: Монтэ П. Египет Рамсесов: Повседневная жизнь египтян во времена великих фараонов./ Пер. М. А. Коростовцева. М.; Наука, 1989. — С. 303.]
        Всё это и ещё много сверх того было написано на внутренней стороне тех непроданных гробов, которые могли купить все — даже люди, в этот самый момент совершавшие любое из множества преступлений, перечисленных в списке. Неужели Осирис поверит всей этой лжи? Если бога можно подкупить золотом или одурачить словами, то что же сильнее: золото, бог или слова? От чего зависит судьба человека? Тот понял, что не знает.
        Посреди двора он внезапно остановился. В его мыслях всплыла фраза — эхо прошлого. «Когда бы ты ни спросил меня о богах, я отвечу тебе так же: «Я не знаю». Кто-то когда-то сказал это ему однажды; голос, прозвучавший в памяти, принадлежал Одинокому Человеку.
        «Мой отец, — подумал он с трепетом. — Эго сказал мой отец. И он тоже не знал».
        Он медленно прошёл через двор и вошёл в храм, чувствуя, что от этих мыслей у него холодеет в животе.

        Несмотря на то что ему удалось ненадолго унять беспокойство Хатшепсут, Сенмут возвращался на свою виллу на Дороге Мут в глубокой задумчивости. В последнее время она слишком часто волновалась из-за Тота. Что-то нужно было делать.
        Во внутреннем дворе он отослал носилки и носильщиков и медленно прошёл в дом. Брат Сенмен, который уже некоторое время был его личным помощником в должности Первого писца храма Амона, как Сенмут обещал ему несколько лет назад, ожидал в гостиной, примыкавшей к спальне.
            — Клянусь правым ухом Хнума! — прорычал Сенмен, радостно вскочив со стула. — Я уж подумал, что ты никогда не придёшь. Теперь я, может быть, избавлюсь от толпы торговцев и ловцов удачи в кухонном дворе. Утром прибыли торговцы из Куша... если ты сначала встретишься с ними...
            — Пошли их подальше, — приказал Сенмут, ударом в ладоши вызывая раба.
            — Послать? Но тебе было нужно чёрное дерево и слоновая кость...
            — Сейчас мне нужно только побыть одному. Подумать. Отнеси вино в сад, — приказал Сенмут появившемуся рабу. — И завтрак. — Он прошёл в умывальную комнату, Сенмен шёл за ним по пятам.
            — Повидайся хотя бы с ювелиром, — настаивал Сенмен, в то время как брат снял накидку и погрузил лицо в таз с водой. — Он сказал, что без примерки не сможет закончить твой новый нагрудник к празднику Солнца на следующей неделе.
            — Пошли его подальше, — повторил Сенмут сквозь полотенце. — Он может прийти завтра.
            — Но он говорит, что времени не хватит...
            — Я же сказал, пошли его подальше! — взревел Сенмут и, бросив полотенце в угол, большими шагами вышел из комнаты.
            — Будет исполнено, ваше превосходительство! — прошептал Сенмен, свирепо поглядел в распахнутую дверь и, бормоча сквозь зубы проклятия, направился на кухонный двор.
        Сенмут ел медленно и рассеянно, уставившись в пространство. Закончив есть, он посидел некоторое время за вином, затем встал и прошёл через сад в маленькую отдельную комнату. Там на полке стояла его модель храма Неб-хепет-Ра. Он нежно взял её, поставил на стол и сел рядом. За годы, прошедшие с тех пор, как он впервые сделал её, чтобы показать Хатшепсут, модель изменилась — она стала больше и значительно детальнее. Это был уже не храм Неб-хепет-Ра, а его собственный. Тот, который он хотел построить, ещё будучи простолюдином.
        Сенмут долго смотрел на модель в тишине, и в его глазах было что-то похожее на благоговение. Но постепенно они обрели сначала то же выражение мрачной озабоченности, что и в тот момент, когда жрец оставил Хатшепсут, а потом столь же мрачное решение. Он со стуком поставил кубок, вскочил со стула и зашагал по саду к спальне, на ходу громко призывая брата. Когда явился Сенмен, он торопливо напяливал на голову золотой убор.
            — Я отправляюсь в храм встретиться с Хапусенебом. Пусть принесут мои носилки.
        Сенмен высунулся за дверь и передал распоряжения рабу, затем вернулся и с подозрением вгляделся в лицо брата.
            — Что ты ещё затеял? — резко спросил он.
            — Мой дорогой Сенмен, — мягко произнёс Сенмут, вздёрнув брови, — разве я всегда должен что-нибудь затевать? Просто хочу обсудить кое-какие дела с Верховным жрецом.
            — Храмовые дела?
        После недолгою размышления Сенмут кивнул.
            — Да, храмовые дела. Небольшое дельце, которое я должен сделать для царицы. — Он насмешливо улыбнулся брату и вышел из комнаты.

        Тот напряжённо сидел в изысканном кресле, стараясь держать нош так, чтобы не были видны его изношенные и потёртые сандалии. Его глаза удивлённо бегали по роскошной обстановке собственных палат Хапусенеба. В покоях этого жреца не было и намёка на набожную строгость. Они выглядели так, будто находились во дворце, а не в храме. Тот попытался сосредоточиться на том, что говорил Хапусенеб, снова и снова спрашивая себя, о чём идёт речь. Сам по себе вызов достаточно поразил его, но он пошёл сразу, прямо с помола зерна, с испачканными мукой руками, и постучал в дверь, как ему велели. Как ни странно, его церемонно приветствовал сам Верховный жрец; два богато одетых раба заторопились к нему и так смутили царевича своим почтительным вниманием, что поначалу он был скован застенчивостью. Тот был настолько озабочен тем, как спрятать испачканные мукой руки и дыры в сандалиях, что был не в состоянии уследить за смыслом речи обращавшейся к нему величественной фигуры. Он уловил, что жрец что-то сказал о его высоком положении и несчастных строгостях храмовых порядков...
            — ...Но это странное положение вещей должно вскоре измениться. Для Вашего Высочества пришло время воспользоваться правами вашего звания.
        О чём говорил этот человек? Внезапно уловив содержание монолога, Тот сосредоточенно уставился на жреца. Он видел Хапусенеба вблизи только однажды, в день своего вступления в храм, и снова решил про себя, что никогда прежде не видел столь безмятежно и устойчиво спокойного — или столь непроницаемого — лица.
            — ...Прожили в храме уже больше года... Особе вашего ранга совершенно не нужно дольше оставаться новичком. Если вы согласитесь с изменениями...
        Изменения? Наконец-то! Из храма во дворец, из начинающего жреца в царевича?
            — Да! — нетерпеливо воскликнул Тот. — Да, ваше превосходительство! Конечно, я согласен, я больше всего беспокоюсь...
            — Я нисколько не сомневаюсь в этом и не ставлю вам в вину. — Хапусенеб покровительственно улыбнулся, затем с большим достоинством встал и поклонился.
        Тот тоже встал, с дрожью предчувствуя заявление, которого так долго ожидал.
            — В таком случае, Ваше Высочество, я считаю за честь сообщить вам, что через неделю, на следующий день после ежемесячного праздника Солнца, в полдень, в святилище Помазания состоится специальная церемония. На ней я сам введу вас в звание полного жреца в ранге служителя божественных одеяний.
            — О... — Тот запнулся, ошеломлённый и разочарованный.
        Брови Хапусенеба на безразличном лице чуть заметно приподнялись.
            — Конечно, это низший ранг, Ваше Высочество. Но даже вас нельзя сразу сделать сем-жрецом.
            — Я вообще не собираюсь становиться сем-жрецом! — вспыхнул Тот. — Или любым другим жрецом! Я ожидал... я надеялся... вернуться во дворец, где мне следует находиться!
            — О, боюсь, что это пока ещё невыполнимо. Да, Ваше Высочество, это действительно пока невозможно. Вы ещё не готовы.
        Ты должен научиться быть египтянином... ...обязанности жреца... работу писца... мудрость государственного деятеля... У тебя будет достаточно времени, чтобы почувствовать радостную жизнь царевича и обязанности царя...
        Конечно, он не был готов. Тот почувствовал, что краснеет. Он вёл себя как дурак, даже хуже, он был невоспитанным и непослушным, он опозорил воспитание, которое ему дал Ибхи-Адад. Без сомнения, Хапусенеб счёл его большим дикарём, чем когда-либо... он ещё меньше готов, чем можно было предположить. Заметив, что Хапусенеб взглянул на его измазанные мукой руки, Тот убрал их за спину и пробормотал просьбу об уходе.
        «По крайней мере, — думал он, возвращаясь к ступке, в которой толок муку, — мне предстоит делать это всего одну неделю. Когда начнётся следующий праздник Солнца, я буду спать в другом месте, есть за другим столом и не буду всё время беспокоиться, почему мальчишки смеются... А когда мне исполнится шестнадцать и я стану взрослым, всё это останется в далёком, далёком прошлом. Вряд ли я буду даже вспоминать об этом...»
        Но он вздыхал, высыпая из ступки муку и засыпая туда новую порцию зерна.

        В тот же вечер царский визирь Нехси обедал с господином Уахом, управителем арсенала. Имя молодого царевича не случайно возникло в беседе ещё до еды и всплыло сейчас, когда они уже наполовину справились с уткой, тушенной с корнями лотоса. Как и любой, кто беседовал с Нехси, разговор вёл Уах.
            — Я понимаю, — говорил он, размахивая ножкой перед носом Нехси, чтобы подчеркнуть свои слова, — в эти дни моё влияние совсем ничтожно. С тех пор как господин Кенука отбыл в дельту, у меня нет ни одного сторонника. Я очень хорошо знаю это, даже слишком хорошо. Я превратился в назойливого овода и не сомневаюсь, что Её Сиятельство с радостью избавилась бы от моего жужжания и укусов. И если бы мой отец не был правителем Нехеба, то она не задумалась бы ни на миг — это я тоже хорошо знаю.
            — Полагаю, что вы преувеличиваете, — пробормотал Нехси.
            — Вы же знаете, что нет, — ответил Уах.
        Он вздохнул, бросил ножку на тарелку и откинулся на стуле, глядя мимо Нехси на музыкантов, негромко игравших в углу его украшенного колоннами зала Уах был худым серьёзным человеком с усталым лицом, странно напоминавшим топор — широким и ровным в профиль и узким как лезвие анфас. Теперь лезвие вновь обратилось к Нехси. Глаза и кустистые брови, казалось, хотели собраться воедино на высоком мосту его носа, когда Уах с тревогой взглянул в широкое лицо негра.
            — Превосходнейший, — сказал он, — вы знаете, что я — человек совести. Я выполняю свой долг так, как понимаю его. Возможно, я старомоден, возможно, я даже не прав. Но начиная с того дня, когда я услышал, как Немощный распорядился, что царствовать после него будет его сын, я считаю своим долгом выполнять это распоряжение. Постойте, я знаю, знаю, что вы не можете сказать мне о Немощном ничего хорошего. Я тоже страдал. Я боялся за Египет, но он всё же был фараоном, превосходнейший, а во все времена воля фараона была священна...
            — Я не противился ей, — спокойно прервал его Нехси. — Я отправился в Вавилон, как приказал мне тот, кто был в то время фараоном. Я нашёл мальчика. Я привёз его домой. Я не... не одобрял этого. Однако это не было для меня поводом ослушаться или, скажем, сделать вид, что я не нашёл его. Я оказался бы лжецом перед собой и богами. — Нехси заколебался. — Да, действительно, я не придал ему внешности египтянина. Я чувствовал, что весь Египет должен понять, кого я привёз. Но, как всегда, я выполнил полученный приказ.
            — Я знаю, знаю. Раньше было лучше — вот единственное, что я могу об этом сказать. Согласен, я старомоден. Однако я служил первому Тутмосу — да будет он три тысячи лет полон радости — и в его дни...
            — Я тоже служил ему.
            — Да, — негромко сказал Уах после короткого молчания. — Да, я знаю это. Никто не служил ему лучше, никто не был ближе к нему. — Он взял с тарелки ножку, с глубокомысленным видом покрутил и снова бросил. — И поэтому не могу понять, почему вы, именно вы одобряете эту необъяснимую задержку, этот... этот опасный разрыв со старым образом действий, с традициями, с волей родного сына Тутмоса Первого, наследника его престола...
            — Его дочь — наследница его духа, — так же тихо сказал Нехси. Впервые он поднял глаза от тарелки и встретился с обескураженным взглядом Уаха. — Любой из тех, кто служит ей, явственно ощущает, что снова служит ему.
            — Пожалуй, в чём-то вы правы, — проговорил потрясённый Уах, — но это не может быть истиной. Превосходнейший! Ведь она женщина.
            — Да, она женщина. Необыкновенная женщина, живущая в необыкновенное время.
            — Вряд ли она даст мне достаточно золота для того, чтобы колесницы можно было держать в исправности, — пробормотал Уах. — Он защитил Египет, изгнал гиксосов, покарал всех врагов Амона. Гораздо безопаснее для нас было бы жить по-старому.
            — Господин Уах, ведь существуют и ещё старейшие обычаи — обычаи, которым следовали наши предки до того, как проклятые гиксосы явились, чтобы нарушить мир, который не нарушался со времён богов. Почему бы не вернуться к мирной торговле, процветанию, мудрости, равновесию? Такими были обычаи Египта более двух тысяч лет. Мы должны возвратиться к ним. Гиксосов больше нет.
            — А если они вернутся?
            — Они не вернутся, — категорически сказал Нехси. — Мой господин, Добрый Бог, позаботился об этом.
        Уах вздохнул и сделал слугам знак, чтобы убирали остатки утки. Пока меняли тарелки, приносили поднос с пирожками и фруктами, наливали финиковое вино в кубки, синие, как небо Египта, оба молчали. Наконец Уах отослал последнего из слуг за пределы слышимости и снова наклонился вперёд.
            — Превосходнейший, мы как-то ушли от темы. Египет может возвращаться к старым или к старейшим обычаям — по мне это всё едино. Но очевидно, что трон Ра пустует, что противно воле богов. Её Сиятельство не царь и не может им стать. Назначенный наследник находится здесь, в Фивах, но до сих пор не коронован. Вот это — срочное дело. — Уах глядел прямо в глаза Нехси и подчёркивал каждое слово ударом кубка об стол. — Вы можете честно сказать, мой господин Нехси, долго ли ещё мы будем пренебрегать волей фараона?
        Нехси неохотно выдержал его взгляд и тоже вздохнул.
            — Нет, — ответил он. Он поднял кубок, выпил его до дна и тщательно поставил на влажное кольцо, оставленное донышком. — Я поговорю с ней завтра, — спокойно сказал он.
        На следующий день Тот в одиночку работал в одной из малых кладовых, связывая лук в кольца, как было положено для жертвенного стола, когда знакомое покалывание в затылке дало ему знать, что на него кто-то смотрит. Даже не оборачиваясь, он понял, что в дверях стоит пророчица.
        Первым его побуждением было сразу уйти и поискать дело где-нибудь в другом месте. Обязанности не часто заставляли Тота общаться с храмовыми жрицами; иногда он видел, как они танцуют перед богом, гремя систрами, но недостаточно часто, чтобы научиться различать их. Однако эту пророчицу он выделял с первых дней своего пребывания в храме; она чем-то беспокоила его.
        Это была несколько угловатая, но привлекающая внимание высокая женщина с длинными беспокойными руками и горящими глазами. Волосы тяжёлыми пучками лежали на её плечах; часть их была искусно заплетена в спускавшиеся на спину косички, к которым были прикреплены золотые бусинки, издававшие при каждом движении слабый звон. Этот неуловимый звон вкупе с опьяняющими духами, которыми она пользовалась, окутывал жрицу гипнотической аурой. Ощущая эту ауру, Тот всякий раз испытывал острую неловкость. Кроме того, пророчица всегда рассматривала его. Когда он впервые заметил её, она неподвижно стояла среди сестёр-жриц, обтекавших её, как воды обтекают валун, и смотрела на него с каким-то особым напряжённым вниманием. И с тех пор всякий раз, когда он её видел, она смотрела на него. В конце концов один её вид стал приводить мальчика в такое смущение, что он был готов обходить её по длинным коридорам, лишь бы не встречаться с ней лицом к лицу.
        Но сегодня деться от неё было некуда: в кладовой была только одна дверь, в которой она и стояла. Пока Тот примеривался к расстоянию между ней и дверным косяком, она окинула коридор осторожным взглядом, шагнула в комнату и закрыла дверь.
        — Да будет довольно Ка Вашего Высочества, — пропела она. Её низкий и хрипловатый голос заставлял даже обычное приветствие звучать с тяжкой многозначительностью.
        Тот пробормотал: «Радуйся» — и повернулся обратно к своему луку, надеясь, что она просто возьмёт что-нибудь с полки и уйдёт. Но услышал приближающийся звон её украшений.
            — Если Ваше Высочество позволит, я немного поговорю с вами. Я забочусь о счастье Вашего Высочества. Вы пробыли в храме уже более двенадцати месяцев. Могу ли я спросить, нашли ли вы эту жизнь привлекательной?
            — Это... это познавательно, — пробормотал Тот.
            — Действительно. — Она улыбнулась, понимающе глядя ему в глаза. — Настолько познавательно, что вы хотели бы провести здесь и все оставшиеся годы вашей жизни?
            — Нет! Я не собираюсь на всю жизнь оставаться жрецом.
            — Конечно. Но разве не к этому всё идёт?
            — Почему, нисколько. Я...
            — Вы знаете моё имя? — негромко сказала она.
            — Нет.
            — Меня зовут Нофрет-Гор. — Она мгновение подождала, а затем горько улыбнулась. — Для вас это имя ничего не значит? Думаю, что нет. Теперь оно не значит ничего, а ведь было время, когда его знали все Фивы, от вельможи до последнего нищего! Они следовали за моими носилками по улицам, протягивали ко мне руки и шептали моё имя детям. Моё слово — просто слово — сокрушило одних могущественных и вознесло на их место других.
        Тот с беспокойством смотрел на неё, но и помыслить не мог что-нибудь сказать. Он задавался вопросом, была ли она с своём уме.
            — Вы не верите мне, — спокойно сказала она. — Неудивительно. Может быть, вы выслушаете, что я скажу вам: без моего дара пророчества его святость Хапусенеб всё ещё был бы сем-жрецом! Да и о его высоком превосходительстве князе Сенмуте, Первом рабе Амона, знали бы только, что он муж Нофрет-Гор.
            — Князь Сенмут — ваш муж? — удивлённо откликнулся Тот.
            — Он был моим мужем. Да! Был! Его надменность вырос чересчур высоко и стал слишком могущественным, чтобы остаться в браке с той, которая вознесла его горделивую голову! Он теперь любит царицу... а я превратилась в ком праха, который следует растоптать сандалиями, и он растоптал меня. — Она сделала паузу, глядя на Тота горящими глазами, и мягко добавила: — А она намеревается сделать то же самое с вами.
            — Что... что вы имеете в виду? — запнулся Тот. Он понял, что хотела сказать пророчица, и почувствовал, как от странного и сильного отвращения к голове прилила кровь. — Я думаю, что вы ошибаетесь! — гневно возразил он.
            — Но при этом догадываетесь, что я права, — прошептала она Тот повернулся к жрице спиной и принялся вытаскивать лук из корзины, чтобы сделать другую связку. Его руки вдруг стали грубыми и неуклюжими; луковая шелуха со слабым шорохом скользила и вываливалась из пальцев. Некоторое время это был единственный звук в комнате. Затем украшения вновь зазвенели, и когда она остановилась рядом с ним, тяжёлый аромат духов заглушил даже запах лука.
            — Ваше Высочество, его превосходительство Хапусенеб вызывал вас в свои палаты всего два дня назад, не так ли?
            — Да.
            — Разве он не сказал, что вы через неделю будете помазаны в звание полного жреца ранга служителя одеяний?
            — Да, но...
            — А он сказал вам, на какой срок вы окажетесь привязаны к храму, если дадите клятву? Нет... думаю, нет. Но я скажу вам. Эта клятва свяжет вас на десять лет.
        Тот медленно, оцепенело обернулся и посмотрел на неё. Наконец он прошептал:
            — Нет. Они не свяжут меня так надолго. Они не могут! Почему, ведь уже через четыре года я стану взрослым... через четыре года я... — Он остановился, внезапно охваченный ужасной неуверенностью.
            — Станете царём? — закончила она.
            — Да! Я царевич...
            — И всё же вся ваша жизнь здесь кажется странно неподходящей для царевича, которому суждено стать царём. Вам так не кажется?
            — Это... это образование. Именно поэтому я здесь. Я должен изучить много вещей...
            — Вы могли бы научиться намного большему и от лучших наставников во дворце.
        Тот молча смотрел на неё, отчаянно желая, чтобы она ушла.
            — Ваше Высочество, у меня были видения, касавшиеся вас, сны и видения. Сенмут заглушил мой голос, но он не может заглушить голос Амона, который говорит со мной в часы тьмы. Если вы не верите мне, то спросите своих друзей здесь, в храме. Они знают мои силы.
            — У меня нет друзей в храме! — пробормотал Тот, одновременно соображая, не имеет ли она в виду этого жирного, который всегда покачивался и приставал с вопросами? Или Хведа? Хведа, который посоветовал ему воспротивиться, который сказал: «Потребуйте свои права»?
            — У вас есть друзья! Вы не знали об этом?
            — Нет, не знал! — заорал Тот, обозлившись, что она не уходит, не оставляет его одного. — Я знаю только, что должен закончить эту работу до вечернего жертвоприношения, а я не могу сделать этого, пока ты говоришь со мной!
            — Да, работа. И сколь долго, во имя Амона, вы будете ею заниматься?
            — Это в руках богов!
        Нофрет-Гор выпрямилась, на её лице появилась медленная одобрительная улыбка. Она кивнула.
            — Именно так, Высочайший, именно так. Рука бога. Смотрите, на следующей неделе, на четвёртый день Пахона[118 - Пахон — первый месяц сезона Шему (Засухи), 27 марта — 26 апреля.], пройдёт ежемесячный праздник Солнца. В этот день вы встанете один в северной колоннаде Молитвенного зала и увидите, что рука бога движется.
        С новой, загадочной улыбкой она стремительно повернулась и вышла из комнаты, оставив уставившегося на дверь Тота с головой, битком набитой вопросами. Он хотел закричать: «Подождите!» Хотел побежать за ней. Но почему-то не сделал ни того, ни другого. Просто стоял, держа в руке забытую луковицу и слушая, как таинственный негромкий перезвон её украшений удаляется по коридору.

        ГЛАВА 7

        В четвёртый день Пахона, на который в этом месяце был назначен праздник Солнца, Сенмут встал до света, нарядился как только мог и сразу же отправился во дворец. Для короткой поездки он благоразумно выбрал кресло-носилки, а не свою новую колесницу и пару нервных жеребцов, которые под его неопытной рукой успели разбить уже три повозки.
        — Не проще было бы сразу бросить полдюжины колесниц в реку, а потом купить лошадей, с которыми ты мог бы справиться? — язвительно спросил Сенмен, когда Сенмут в третий раз за шесть месяцев, хромая, приплёлся домой по задворкам.
        Сенмут просто усмехнулся и сообщил брату, что его совет, как обычно, смердит рыбным причалом.
            — Ты, братец, рассуждаешь как крестьянин, вот в чём твоя беда. Разве благородный Нехси покупает лошадей, которыми можно управлять? Или же господин Футайи, который чуть ли не вдвое старше меня?
            — Да, но когда они учились управляться со скотиной, ты ещё торговал вразнос рыбой в...
            — И я тоже научусь. Пойдём, помоги мне дойти до дому, а то из-за этих красивых демонов я разбил колено.
        Новая колесница была ещё цела, но сегодня утром не следовало дразнить богов. Ему предстояло весь день находиться на глазах у публики. Принимая у раба свой длинный, украшенный самоцветами жезл, довольный Сенмут устроился в кресле-носилках. Ему предстояло любимое занятие — быть на виду.

        Большой двор сверкал факелами, процессия начала выстраиваться. Распорядители, слуги, рабы носились взад-вперёд, выравнивая носилки и колесницы в строгом порядке, соответствовавшем рангу их аристократических владельцев, которые толпились в Тронном зале, ожидая появления царицы. В женском доме на втором этаже, в небольшой серой с золотом комнате, которая когда-то принадлежала её матери, с десятилетней царевной Нефер-Ра случилась истерика, потому что ей не нравились плоёные рукава её нового платья из царского полотна. Эго была бледная девочка, высокая для своего возраста, с вялым ртом и выражением бесконечного недовольства на худом лице. Царевна была копией своего отца, хотя об этом никто не говорил вслух. Она даже унаследовала его болезненное сложение, но, к счастью, не его склонность к безумию или тягостные и прихотливые повороты мыслей. Если Ненни был упрям, то она просто ворчлива, а в те моменты, когда его взгляд ушёл бы в себя, она взирала на окружающих.
        Сейчас в качестве окружающих выступали поочерёдно её собственное отражение в зеркале и взволнованные служанки.
            — Смотрите! — визжала она, сердито дёргая за тонкий как паутинка рукав, покрытый мелкими складками. — Здесь морщит! Я. не буду это носить, не буду! Вы должны всё это закрепить!
            — Но, Ваше Высочество, — ворковала нянька, — это задержит процессию.
            — Тогда пусть процессия подождёт! — отрезала Нефер, срывая с себя платье и швыряя его на пол. — Я царевна и не буду носить это уродство! Уберите эту гадость, чтобы я её не видела, или у меня разболится голова!
            — Хорошо, Ваше Высочество, как угодно Вашему Высочеству. — Нянька подобрала ненавистное платье, вручила его служанке и торопливым жестом отослала её прочь. Да не попустит Амон, чтобы у царевны разыгралась мигрень и её мать-царица узнала, что виновата в этом нянька! Ничего худшего нельзя было себе представить.
        Повернувшись к побледневшей Нефер, она принялась успокаивать её, уговорила прилечь, а рабыни тем временем выбежали из комнаты со злосчастным платьем.
        В другом крыле дворца Хатшепсут, уже полностью одетая и увенчанная диадемой, снабжённая всеми амулетами, отослав последнюю служанку, шагала по гостиной Покоев Царицы, собираясь с силами, чтобы выйти за дверь и направиться в храм.
        «Мальчик находится там уже тринадцать месяцев, — думала она, — а я всё ещё боюсь идти туда. С каждой неделей это становится не легче, а тяжелее!»
        Это было смешно. Эго бесило её. В том, что Тот находился в храме, не было её вины, это была ошибка министров и их проклятого драгоценного документа. Она всего-навсего энергично и находчиво решила опасную задачу — так же, как это сделал бы её отец. Разве он когда-нибудь считался с туманными суждениями какого-нибудь министра? Нет, он принимал решение, а потом действовал.
        Но, во имя Амона! Десять лет...
        «Это ведь не я решила, — торопливо думала она. — Я не имела к этому никакого отношения, это была идея Хапусенеба — связать мальчика клятвой жреца. Я его не просила, мне даже не сообщали об этом до вчерашнего вечера...»
        Внезапно в памяти прозвучало распоряжение, которое она сама дала Хапусенебу: «Держи его там». Чтобы заглушить этот голос, она стремительно подошла к двери, распахнула её и обратилась к оторопевшему стражнику:
            — Князь Сенмут уже прибыл?
            — Нет, Сиятельнейшая. По крайней мере я не видел его.
        Она хлопнула дверью и опять принялась шагать, сцепив руки.
        «Тебе нет никакой нужды говорить с Сенмутом, — сердито сказала она себе. — Ты дочь Солнца и всегда права. Ты даже не увидишь сегодня мальчишку, успокойся».
        Ну а если она увидит его? Что, если он потребует увидеться с ней? Если он устроит сцену?
        «Он не может... не должен! — подумала она, ощутила, как по всему телу прошла волна холода и ускорила шаги. — А если попытается, я не обращу на это внимания. Ему нечего требовать ни от меня, ни от Египта... Вчера вечером Нехси сказал только то, на чём настаивал Уах. Тот должен стать жрецом. Нет другого способа предотвратить его возвращение во дворец. Иначе он вернётся с полным правом, будет путаться под ногами, всё время крутиться около меня. Я не перенесу этого! Он должен принести клятву».
        И всё же... Ещё десять лет такой жизни, напряжённой как струна арфы, — этого она тоже не перенесёт.
        «Я должна сжечь документ! — в отчаянии думала она. — Я должна выслать всех министров, как Кенуку... Нет, я не могу сделать этого, это невозможно. Я вышлю всех, кроме Нехси, Футайи и Инени, а остальных отправлю в их владения на юг и на север... О боги, я и этого не могу сделать! Тогда я быстро выдам Нефер замуж... за кого-нибудь ещё, как советует Сенмут... но документ останется на месте и сам Амон не сможет изменить этого!»
        Она снова бросилась к двери, рывком распахнула её и нос к носу столкнулась со слугой, поднявшим руку, чтобы постучать.
            — Ну, что ещё, что ещё случилось?
            — Я умоляю Сиятельнейшую о прощении. Меня прислали, чтобы напомнить Сиятельнейшей, что уже светает... и все ожидают в Большом дворе... Визирь Нехси велел осведомиться, готово ли Ваше Сиятельство.
            — Князь Сенмут наконец прибыл?
            — Да, Сиятельнейшая, он...
            — Пришли его ко мне. Сразу же. Немедленно! — Она повернулась спиной и захлопнула дверь.
        Через десять минут Сенмут сопровождал бледную, но собранную Хатшепсут к её носилкам. Она была всё ещё напугана — это выдавали крепко стиснутые челюсти. Не важно, подумал жрец. Она, как всегда, всё перенесёт, ничего не случится, мальчишка не посмеет устроить скандал.

* * *

        В полулиге от дворца, за рекой, Тот подошёл к сосуду с мыльной глиной и принялся мыть дрожащие руки. Он был охвачен лихорадкой нерешительности, которая непрестанно усиливалась в течение пяти дней и теперь достигла кризиса.
        «Стой в северной колоннаде», — сказала Нофрет-Гор. Собирался он сделать это или нет?
        В кольце всё ещё мерцал факел, но темнота за высоким окном комнаты начала сереть. Он должен был решить; время уходило. Это было последнее умывание перед началом церемонии. Когда через мгновение он покинет эту комнату, нужно повернуть налево и последовать за другими новичками или направо, чтобы ускользнуть в одиночку и скрыться в северной колоннаде Молитвенного зала.
        «Что она имела в виду, говоря, что рука бога будет двигаться? — сердито думал он. — Я думаю, она всё-таки безумна. Скорее всего ничего не случится и я окажусь в дураках».
        Ну а если что-нибудь случится — и его там не окажется?
        — Пора идти, Молодое Высочество. Все вас ожидают, а времени осталось уже немного.
        Тот неохотно отошёл от умывального стола, взял поданное полотенце и медленно, тщательно вытер руки. Потом он как можно дольше умащался маслом и на негнущихся ногах шёл к двери. Дальше медлить было невозможно. Он стоял в тускло освещённом коридоре с пересохшим ртом, медленно, гулко бьющимся сердцем, глядя то направо, вслед другим новичкам, то налево, и не мог решить, как поступить.

        В восточной стороне неба появилась первая алая полоса, когда барки с царской процессией, чуть покачиваясь на гладкой воде, пересекали Нил. Наблюдатель с вершины пилона махнул рукой, и откуда-то снизу раздался размеренный стук барабана. Многочисленная толпа в Великом дворе храма, ожидавшая этого момента несколько часов, стеснилась ещё сильнее, как рыба, попавшая в сеть, и заворочалась подобно просыпающемуся многоголовому животному.
        С противоположной стороны храма распахнулись двери, извергнув жречество Амона. Наружу хлынула белая вереница с вкраплениями тусклого золота леопардовых шкур сем-жрецов; рядом с ними алели одеяния пророков. Поток жрецов лился к причалу, чтобы приветствовать барки. Тысяча выбритых голов, окрашенных рассветом, заполнила каменную пристань. Жрицы вбегали в воду, поднимая над головами гирлянды и кружась, пока их ризы не всплывали облаками. Дрожащие фальцеты певцов взлетали над барабанным боем. Когда головная барка стукнулась о причал, Хапусенеб и шесть его высших сподвижников направились по усыпанной цветами дорожке, чтобы встретить Хатшепсут и препроводить её в храм между рядами прислужников бога.
        Сенмут помог маленькой царевне выйти из носилок и теперь следовал за ней. Разубранные в золото сановники, тихо, но поспешно сошедшие с барок, возвели глаза к медленно красневшему небу. Никто из них теперь не думал о политике дворца или даже о себе: с первым гулким ударом барабана, долетевшим до их ушей, все мелкие вопросы отпали. Как и у певших вокруг жрецов, как и у объятых волнением людей в Великом дворе, их руки покрывались липким потом, а дыхание перехватывало; они входили в храм, чтобы наблюдать за явлением священных тайн, определявших на будущий месяц ежедневные восходы солнца.
        В Молитвенном зале гимны замирали, сменяясь пением одинокого жреца-чтеца, чей голос то взлетал, то падал в противоборстве с негромкими отрывистыми завываниями хора бивших себя в грудь певцов. Шаркая сандалиями, толпа жрецов и вельмож заняла отведённые для них места в едва освещённом рассветным небом зале. В центр прошла Хатшепсут, держа в руках кубок с вином, по бокам от неё шли Хапусенеб и первый сем-жрец, замыкал шествие монотонно бубнивший чтец. Когда они скрылись в первом из залов, ведущих к Святая Святых, барабанный бой стих, певцы замолкли. Все находившиеся в зале ждали затаив дыхание. Голос чтеца становился всё тише и в конце концов стих в анфиладе.
        Каждое ухо внимало слабому плеску, сопровождавшему возлияние, заунывному речитативу молитв и заклинаний. В кадильницах тлел ладан. Несколько бесконечных мгновений в зале стояла напряжённая тишина, а затем из тайного обиталища бога раздалось бряцание систр. Вскоре оно стало громче, к нему присоединился звон бубнов. Бог исходил из своего святилища, он уже находился в первом вестибюле. Вступление во второй было ознаменовано хором певших ему хвалу женских голосов, о перемещении в третий сообщил пронзительный плач флейт. Вот весь колонный зал заполнил невыразимый аромат, сопровождавший явление бога; когда же в двери, кружась, ворвались первые предварявшие его танцовщицы, то к хору молящихся присоединились барабаны и мужские голоса, и все находившиеся там смертные пали на колени.

        Пробудись в мире, о ты, Чистейший, в мире!
        Пробудись в мире, о ты, Восточный Гор, в мире!
        Пробудись в мире, о ты, Восточная душа, в мире!
        Пробудись в мире, Гарахути[119 - Гарахути — «Гор обоих горизонтов», «Гор из страны света» — ипостась, объединяющая бога солнца Ра и бога Гора как часть его существа — бога утреннего солнца.], в мире!..

        Вельможи, пророки, жрецы протягивали руки и вопили, заглушая певцов, чувствуя трепет плоти и пульсацию крови, когда бог во всей славе самолично шествовал мимо них в облаках возжигаемой мирры. Двенадцать потных носильщиков несли большую барку с золотым изваянием; двадцать курящихся кадил распространяли аромат божественного присутствия. Толпа потрясавших бубнами и сладострастно извивавшихся жриц окружила кортеж и двигалась вместе с ним к огромным дверям в южном конце зала. Перед богом двери распахнулись, выделив на стене светлый прямоугольник. Следом раскрылись наружные двери, и в помещение хлынули розовый свет раннего утра и экстатический восторг ожидавшего снаружи простонародья. Когда божественная барка углубилась в толпу молящихся, трубачи, стоявшие в вышине на пилоне, подняли длинные трубы, и пронзительное медное стенание фанфар взлетело к вспыхнувшему на востоке солнечному диску.
        Это явилось кульминацией, мигом, породившим уверенность, мигом, когда невыносимое беспокойство сменилось неистовой благодарностью. Золотой небесный Ра вновь восстал над Египтом, и в тот же самый мистический миг золотой Амон-Ра явился из храма пред глазами его поклонников. Люди ещё на месяц обрели уверенность в жизни и солнечном свете. Когда барка с её сияющей ношей двигалась через Великий двор к алтарю праздника, к небу вновь взлетели радостные гимны.

        О ты, опочивший в барке ввечеру,
        О ты, пробудившийся в барке поутру,
        О ты, парящий превыше всех богов,
        Нет бога, воспарившего превыше тебя!
        Пробудись в мире, о ты, Чистейший, в мире!
        Пробудись в мире, о ты, Восточный Гор, в мире!..

        У вельмож, поднимавшихся с колен в Молитвенном зале, подкашивались ноги, а все чувства необыкновенно обострились, словно от вина. Они ощущали себя бодрыми, энергичными, крепкими, исполненными жизни: при виде бога их Ка обновились, а силы восстановились. Пока во внутреннем дворе Хапусенеб и его сеи-жрецы продолжали возлияния, в зале дворцовые и храмовые сановники рассеянно перемещались в места, откуда следовало наблюдать Возвращение: мысли всех присутствовавших сосредоточились на их Ка.
        Сенмут сопровождал молодую царевну на её место, находившееся в семи шагах к востоку от Места Царицы, где, воздев очи горе, ожидала Хатшепсут. Взгляд Сенмута нечаянно упал на Царское Место — пустой круг на каменном полу, куда солнце, поднявшись вровень с точно расположенным отверстием в противоположной стене, должно было направить золотое благословение своих первых лучей. На мгновение Сенмут отвлёкся от церемонии, как и многие другие, задумчиво или обеспокоенно глядевшие на это пятно. Затем со стороны Большого двора вновь загрохотали барабаны, зазвучали бубны, флейты и голоса, и все глаза обратились навстречу возвращающемуся богу.

        Пробудись в мире, о ты, Восточная душа, в мире!
        Пробудись в мире, Гарахути, в мире!..

        Голоса, певшие гимн, бились в ушах Сенмута, и его душа устремилась к золотому лику Амона.
        Безмятежный, безразличный, прекрасный, как его собственный восход, Великий Создатель, Дыхание Жизни, Сокрытый, слегка покачиваясь, проплывал высоко над головами и дымящими кадилами его служителей. Войдя в зал, барка повернула, с величественной неторопливостью проплыла в конец зала и направилась вдоль стены. Ей предстояло описать полный ритуальный круг по залу, а затем пройти через его центр и исчезнуть в святилище. Медленно продвигаясь между рядами воздетых рук, мимо Нехси, мимо Футайи, мимо Сенмута и дрожавшей царевны, мимо Хатшепсут, она дошла до пустующего Царского Места... и остановилась.
        Шок, потрясший всех присутствовавших в огромном помещении, был подобен удару. Пение прервалось, голоса певцов беспомощно смолкли, барабанный бой прекратился. На мгновение в ошеломлённом зале стало тихо — на каждой голове волосы встали дыбом, по каждой спине пробежала дрожь. А затем барка, слегка накренясь, вновь тронулась с места, неуклюже и сердито, направляя своих носильщиков на одной ей ведомый путь; те шатались и вскрикивали. Во всех концах зала раздался ропот ужаса. Жрецы и вельможи попадали на колени и взирали, как бог дёргался из стороны в сторону, выбирая свой путь, а напряжённые носильщики, задыхаясь, пытались угадать его волю. Внезапно барка устремилась к колоннам в северной части зала. Полсотни зрителей, собравшихся там, рассеялись в панике, толкая друг друга, чтобы поскорее убраться с дороги. В конце образовавшейся дорожки осталась лишь одна маленькая фигурка, испуганно прижавшаяся к стене. Эго был один из новичков — мальчик лет десяти-двенадцати с разинутым ртом и расширенными от удивления глазами на потрясённом лице. Бог проследовал меж колонн, остановился прямо перед ним и заставил
носильщиков опуститься на колени.
        На бесконечно долгое мгновение воцарилась полная тишина, было слышно, как мальчик перестал дышать и простёрся ниц на каменном полу. Через несколько секунд он поднял голову, будто прислушивался, затем медленно встал и положил руку на край барки. Не отрывая глаз от золотого лица Амона, он следовал за богом, направившимся обратно через переполненную людьми колоннаду к центру зала.
        Теперь бог безмятежно плыл по стихшему в ожидании залу, не пихая и не пригибая к земле своих носильщиков, и вёл рядом с собой мальчика. Все глаза были устремлены на барку, все глаза видели, как точный рывок направил мальчика прямо на Царское Место, в этот пустой круг, который теперь купался в сиянии лучей Ра.
        Для большинства ошеломлённых очевидцев момент, когда солнечный свет озарил золотую тесьму, обвивавшую его локон, явился именно тем моментом, когда они впервые узнали полузабытого царевича — сына Немощного. Но ни у кого из них не было никаких сомнений в том, что Амон на их глазах назвал его фараоном.

        У Сенмута в момент узнавания окутывавшая мозг дымка благоговения и мистического страха резко улетучилась, сменившись холодным, скептическим озарением. Эго было чудо, не так ли? Если так, то о более своевременном чуде ему ещё не приходилось слышать. Назавтра этот мальчишка должен был принести клятвы, которые должны были сразу же сковать его и устранить с пути на целых десять лет. Сегодня, точно в нужное время, он внезапно шагнул прочь от клятв и цепей прямо на Царское Место. Это было бы поразительно, даже если бы произошло в тёмной тайне, окружавшей большинство чудес. Но ещё поразительнее то, что это чудо свершилось перед множеством свидетелей.
        Сенмут отдал сдержанную молчаливую дань мастерству и совершенству плана. Затем его разочарованный взгляд оторвался от царевича и начал обшаривать толпу в поисках организатора постановки.
        Он нашёл её там, где и ожидал — среди пророчиц. На мгновение встретившись с ней глазами, Сенмут мрачно подумал об обоюдоостром оружии, которое использовал для своих собственных целей семь лет назад, и проклял себя за то, что не сломал его прежде, чем небрежно отбросить в сторону. Он словно наяву услышал крик Нофрет-Гор: «Ты закончишь жизнь в петле, я сама суну туда твою голову, клянусь всеми богами!» Он никогда не верил ей. Ну и дурак же он.
        Его глаза продолжили осмотр. Теперь он рассчитывал найти хотя бы небольшое удовлетворение в мести. Она уже нанесла весь возможный ущерб — это доказывало благоговейное выражение на окружавших его лицах. Единственный взгляд на окаменевшее лицо Хапусенеба убедил Сенмута, что поделать уже ничего нельзя; он не мог никак изменить ход вещей. Также одного взгляда ему хватило, чтобы накрепко запомнить лица носильщиков барки, так что теперь он мог бы найти их когда хотел. Затем он со страхом обернулся к Хатшепсут.
        Он увидел именно то, чего боялся. Она не двинулась с места — не в силах была двинуться. Она была смертельно бледна, её широко раскрытые глаза смотрели в одну точку — не на мальчика, а на бога; выражение, которое Сенмут увидел на её лице, заставило его распроститься с последней надеждой спасти положение. С этого момента мальчик стал фараоном.
        Сенмут испустил тяжёлый вздох и с трудом подавил в себе внезапный порыв впасть в неистовство. Бесполезно бушевать, тот, кто рискует, может проиграть, и проиграть много. Но это не беда, если он достаточно осторожен, чтобы не потерять заодно и голову. Ему следовало подумать, и лучше, если он будет думать быстро и смотреть правде в глаза. Это был уже не тот мир, в котором он так уверенно ориентировался всего несколько мгновений назад.
        Ещё на один миг, несмотря на попытку сохранить спокойствие, Сенмута охватило паническое чувство скольжения в глубину тёмной шахты — в забвение. Затем он поймал взгляд юной небольшой царевны, в оцепенении стоявшей рядом с ним, и ощутил под ногами твёрдую почву. Он всё ещё оставался воспитателем Нефер. И даже фараон не мог сместить его без согласия царицы. Вот она — точка опоры!
        Хатшепсут наконец пошевелилась. Завершая сказочное действо, она воздела руки, приветствуя царя. Тишина оборвалась; зал превратился в море рук, воздух сотряс восторженный рёв. Сенмут махал руками и ревел вместе с остальными, но его мысли были в другом месте. Амон был велик, но времени, чтобы раздумывать о его величии, не было. Пока бог медленно и величественно разворачивался, чтобы направиться от маленькой фигурки, стоявшей в круге света, в своё святилище, Сенмут уже сосредоточился на изучении изменившегося мира.
        Через два часа, полных суматохи, он покинул дворец и, усталый, направился на плечах носильщиков домой, на Дорогу Мут. Брат дожидался его на широком крыльце, его лицо и вся коренастая фигура выражали один вопрос.
            — Сенмут! — пробормотал он, как только носильщики отошли. — Я слышал...
            — Конечно, ты слышал. Все Фивы уже слышали.
            — И что? Это правда?
            — Чистая правда.
            — Великий Птах милосерден! — прошептал Се имён. — Так, значит, сам Амон должен был сотворить чудо...
            — Чудо, братец, сотворили люди.
        Глаза Сенмена замерли, затем на лице появилось поднимающее выражение.
            — Что же случилось?
            — Именно то, чего ты ожидал. Завтра будут праздновать вступление царевича на престол. На следующей неделе он женится на царевне Нефер... и скорее всего, для полной определённости, и на её младшей сестре. Тогда через несколько месяцев, вероятно, в следующий день Нового года, его коронуют как фараона, а Её Сиятельство останется регентом на четыре года, пока он не достигнет совершенных лет.
            — Её Сиятельство... согласились со всем этим?
            — Так она распорядилась. Она изнемогла в долгой борьбе с собой.
        Сенмен изучал лицо брата, в котором, несмотря на лёгкую саркастическую усмешку, ощущалось напряжение, вздохнул и выпрямился.
            — Четыре года, считая со следующего Нового года, повторил он мрачно. — Твой путь среди властных будет коротким, Сенмут... как и мой.
            — Может быть, и нет.
            — Да, может быть, нет! — свирепо откликнулся Сенмен. Он замер, уставившись на брата, а затем выпалил: — Клянусь богами, я всегда говорил, что тебя ждёт плохой конец... но никогда не думал, что и меня тоже! Будь проклят день, когда я расстался со своей честной бедностью, чтобы последовать за тобой! Ты — тот же самый демон обмана, каким был всегда: серебряная накидка на голове и пустой пояс, одни улыбки и красивые обещания...
            — Я исполнил обещание! Разве я не Первый раб Амона, а ты не Первый писец? Я никогда не говорил, что это будет длиться вечно! — Сенмут повернулся и направился в сад. — Пусть кто-нибудь принесёт мне вина. У меня в горле сухо, как в пустыне.
            — Что ты собираешься делать?
            — Попробую предположить, как и откуда посыплются камни... и как следует налиться, если получится.
        В сад принесли вина, Сенмен прошёл следом и решительно уселся на стул, стоявший напротив кресла, в которое устало рухнул Сенмут.
            — Давай рассуждай вслух. Я хочу наконец узнать, во что ты вляпался на сей раз.
            — Вляпался? — улыбнулся Сенмут. — Я высоко поднялся, братец, и притащил тебя с собой. Мы стоим на головокружительной высоте.
            — Тем сильнее мы грохнемся, когда нас оттуда сбросят!
            — Никто меня не сбросит... если я перенесу свою преданность с Её Сиятельства на Его Величество, использую всё своё влияние как опекуна царевны для поддержки молодого фараона, а не царицы... и забуду о самых манящих вершинах. Думаю, что мне придётся удовлетвориться этим плоскогорьем.
            — И ты удовлетворишься?..
        Сенмут посмотрел на брата, и его улыбка стала шире.
            — Мой бедный Сенмен. Тебе это понравилось бы, не так ли? — Он осушил свой кубок, покрутил в пальцах и бросил в траву. — Что поделать, мы с тобой различаемся. Мне на ровном месте что-то скучновато.
            — Ты дурак! — задохнулся Сенмен. — Тогда тебе осталось четыре года, не больше. И мне тоже.
            — Возможно, ты прав. А возможно, и не прав, братец. Хатшепсут — всё же Хатшепсут.
            — Разве ты не сам сказал мне, что всё это — её распоряжение?
            — Да, — согласился Сенмут. Он наклонился вперёд, уже без улыбки. — Сенмен, я знаю её. Я заранее предвидел, что она так и поступит — преклонится перед неизбежным, уступит в том и в этом, позволит правам, званиям, претензиям, возможностям просочиться сквозь пальцы — но в последнюю минуту опомнится. Я предвидел, что она уступит всё, кроме действительной власти.
        Сенмен потряс головой.
            — Лучше отмерь себе моток верёвки. А ещё лучше — начинай строить себе гробницу, жить тебе осталось немного.
        Он сердито встал и вышел из сада. Сенмут задумчиво взглянул ему вслед, без всякого энтузиазма размышляя о безопасности плоскогорья. Потом пожал плечами и повернулся лицом к вершинам. Может быть, его жизнь на тех головокружительных высотах окажется краткой, но то, что удастся пережить, — будет великолепно.
        Отыскав в траве винный кубок, он налил его до краёв. Его выбор был сделан, пари заключено. Теперь ему следовало утопить память об этом дне.

        ГЛАВА 8

        Церемония Истинного Выбора, как её стали называть — с благоговением или скепсисом, по выбору говорившего, — состоялась вскоре после формального вступления молодого царевича на престол и его торжественной женитьбы на двух маленьких царевнах, которая произошла ещё через несколько недель. Когда минуло должное время, свадебное настроение уступило место подобающей торжественности, и Египет настроился на самый серьёзный, важный, запутанный и сложный из всех известных магических обрядов — коронацию фараона.
        Требовалось древнее мощное волшебство, чтобы наделить смертного царевича божественностью фараона, установить таинственные связи, от которых зависела жизнь Египта, между ним и богами, между ним и его народом. Долгие обряды начались в Фивах в день высшего подъёма воды в конце месяца Атир[120 - Атир — третий месяц сезона Ахет — Половодья, приходившийся на 26 сентября — 25 октября.], а закончиться должны были в первый день Тота[121 - Тота — первый день месяца Тота — 27 июля.], день начала нового года, в Мемфисе, древнем городе Белой Стены, где в незапамятные времена царь Менес[122 - Менес — согласно сведениям историка Манефона, первым смог объединить всю страну и стал называть себя «царём Верхнего и Нижнего Египта» в XXX в. до н.э. (см. прим. 22).] впервые объединил Обе Земли в одну и стал фараоном всего Египта. Между первым и последним ритуалами простирался месяц непрерывной мистической деятельности.
        Царь-Который-Будет-Царствовать, как стали называть молодого царевича во время этого периода перемен и преобразований, уже несколько недель странствовал по узкой зелёной ленте своего царства, пребывая на борту царской барки, и останавливался в каждом из основных городов — от Нехеба на юге до Гелиополиса в дельте. В каждом городе он выполнял одни и те же сорок шесть сцен спектакля мистерии Наследования, восстанавливая древнюю историю египетского царствования. Каждый раз, когда царевич проделывал это, новая область его страны вплеталась в сеть могущества, которую он сплетал, а в небесах и на земле что-то менялось. Но богом и царём он станет лишь после того, как осуществит три заключительных обряда в Мемфисе — Объединение Обеих Земель, Шествие Вокруг Стен и Праздник Диадемы.
        В городе, ожидавшем царскую барку, на протяжении нескольких недель не происходило почти ничего имевшего отношение к обыденной жизни. Необходимо было делать тысячу вещей, принимать меры, решать. Когда барка в конце концов прибывала, все дела полностью забывались на пять невероятных дней. Люди покидали дома и скапливались в месте праздника, затопляя улицы и причалы, набиваясь на крыши и выстраиваясь вдоль бортов судов, превращая всё пространство вокруг барки и находившегося поблизости праздничного павильона в море вытягивавшего шеи, суетившегося люда. В этот незабываемый миг последний мальчишка-рыбак, рискованно болтаясь на качающейся мачте, мог увидеть царя; скромный пастух мог обонять истинный аромат богов.
        Лишь немногие знали обо всех подробностях очищения и приготовлений, которые заняли первые два дня, хотя стоявший на ступенях павильона жрец-глашатай сообщал обо всём происходившем. Люди не улавливали кратких формулировок древнего ритуала, прорывавшихся сквозь грохот барабанов и тонкие голоса певцов, сплетавших вокруг их медленного ритма жутковатые причудливые фиоритуры. Они видели отблески пышных процессий, видели появлявшихся туг и там сановников в одеждах, которые можно было узреть лишь на стенах старинных храмов, видели жрецов в масках звероголовых богов — но в центре всегда была маленькая напряжённая фигурка. Они видели, как клубился дым ладана, образуя в сияющем небе сероватую завесу, обоняли его аромат; они слышали обрывки диалога, порождавшие в умах множество устрашающих образов. Но они не знали доподлинно, что происходило. Это знали только жрецы. Люди задавали друг другу вопросы, вставали на цыпочки, чтобы лучше видеть, протискивались на более удобные места.
        Однако на третий день они переставали суетиться, затихали и становились внимательными. Хаос символов и ритуальных церемоний сменяла знакомая история Осириса; они с детства знали эту старую любимую драму, впитывали её с молоком матерей, каждый год видели, как она разыгрывалась в образе вечно умирающей и вечно возрождающейся реки, захороненного и всё же проросшего зерна. В сцене с ячменём, когда вносили образы быков и жеребцов, чтобы топтать и молотить зерно, они потихоньку стонали — ведь это был избиваемый Осирис; позднее, когда мужчины отчаянно сражались и некоторые были повержены, с их губ срывались возгласы радости: ведь это Гор сражался с Сетом. Затаив дыхание, они наблюдали в тишине, как воздвигался столб Джед — олицетворение торжествующих мощных и изобильных оплодотворяющих сил умершего бога и обещание воскрешения Осириса. Теперь им не был нужен никакой жрец-глашатай, они знали, что это сын отомстил за убитого отца и стоял торжествующий, готовый принять корону и царство, наследником которых являлся.
        Итак, в сорока шести сценах обрядов Наследования присутствовали и радостное торжество, и тревога. И был эпизод, связанный с весьма серьёзной опасностью. Он происходил на пятый день, когда смерть должна была явиться наяву, когда и в ритуале, и в жизни Осирис действительно умирал и совершал опасное путешествие в Западные Земли, передавая свою божественность и земное царство сыну. В этот чреватый опасностью момент толпы, окружавшие праздничный павильон, были тихи как сама смерть, и все глаза были устремлены на покров Кени — завязанную сзади короткую тунику особого покроя, без рукавов, которую Верховный жрец осторожно надевал на воздетые руки молодого царя. Наконец туника окутывала царя, руки которого в свою очередь держали одеяние, и народ испускал облегчённый вздох. Покров Кени был духом Осириса, и раз его мощь влилась в нового Гора, царское объятие защитит эту мощь во время её одинокого странствия к Озеру Лилий.

        Тот быстро шёл по бесконечной холмистой дороге через залитую ярким светом пыльную местность. Вдали виднелись деревья, но он не мог добраться до них; поблизости же не было никакой тени. Он пришёл в поле, где рассыпанное зерно образовало ток; быки и ослы круг за кругом тащились по нему, их головы мерно качались. Он знал, что животные были воплощением Сета и его злых последователей, а зерно было Осирисом; он схватил палку и закричал: «Не бейте, это мой отец!» Он видел солнце, сиявшее сквозь облака танцующих пылинок, освещённые его лучами длинные серые уши и лоснящиеся рогатые головы, всё так же безмятежно качавшиеся по кругу и пренебрегавшие его приказом (потому что зерно, конечно, нужно было молотить), и чувствовал, как его палка отскакивает от их костлявых задов, поднимая пыль и гоняя воздух, насыщенный тяжёлым запахом скота. Ячмень колол его голые колени, когда он опустился на них и сказал Осирису-зерну: «Я побил ради тебя тех, которые били тебя!»
        Внезапно поле превратилось во внутренний двор дома Ибхи-Адада в Вавилоне, и там были египтяне, они выливали вино Нанаи на пыльную землю, они окружили Ибхи-Адада и били его чудесной шкатулкой. Тот кричал с лестницы: «Не бейте, это мой отец!», но после этого они толпой полезли по лестнице, осыпая его ударами по голове, по всему телу, по покрову Кени, по лицу, как били вавилонского царя во время праздника Акиту, и кричали: «Ты станешь слабым, лиллу!» Он обхватил руками голову, заслоняясь от града ударов, и продолжал рыдать: «Не бейте, это мой отец...»
        Глаза Тота раскрылись. Ощущая всем телом мучительное неудобство, он пошевелился, застонал и вытащил из-под себя до боли затёкшую руку. Осторожно пошевелив ею, он некоторое время моргал и непонимающе смотрел на крошечное квадратное окошко, в которое с неистовой яркостью струились солнечные лучи. Затем он почувствовал знакомое покачивание и понял, что находится не в Вавилоне, а на своей кушетке на царской барке. Никто не бил ни его, ни Ибхи-Адада. Это были всего лишь слова, он произносил их в сцене Ячменя, которую повторил столько раз за несколько прошедших недель. Но они вонзились в его мозг, как колючки. Ему предстояло сегодня опять говорить их... нет, он сказал их вчера. Эта часть представления завершилась.
        Внезапно он выпрямился и сел. Это завершилось навсегда. Это был не Абидос, не Нехеб и не Гелиополис — это был Мемфис. И был первый день Тота, день Нового года. Корона, которую нынче возложат на его голову, останется на ней навсегда. Сегодня он наконец исполнит заключительные церемонии Объединения, Обхода и Праздника Диадемы. Позднее, когда солнце раскрасит лёгкие вечерние облачка золотым и алым цветами и всё небо станет оперённой грудью Великого Гора-Сокола, на волю выпустят четырёх птиц, чтобы они летели к четырём концам земли с новостью, что Гор-Сын вступил на трон Египта. Сегодня на закате ему предстоит стать богом.
        «Тогда я не буду волноваться, — торопливо сказал он себе. — Как только это случится, всё станет казаться мне вполне естественным. Я буду точно знать, как действовать и что говорить.
        Кроме того, — подумал он с облегчением, — мне не понадобится знать всё и сразу. Госпожа Шесу будет регентом. Целых четыре года она будет рядом, чтобы вести и учить меня».
        Кто-то поскрёбся в дверь. Тот спрыгнул было с кровати, но вспомнил, кто он такой, и уселся снова, пробормотав:
        — Войдите.
        Один из вошедших слуг принёс воду, мази, мыльную глину, а второй — сыр и фрукты; Тот бросил взгляд за их спины: что происходит на палубе? Там сверкал штандарт, стоял Нехси в старинном одеянии заклинателя духов, Хапусенеб, перегнувшийся через борт, делал знаки кому-то на причале. День уже начался, процессия скоро соберётся и будет ожидать его.
        Он быстро поел, а затем вверил себя шестерым жрецам Исиды в церемониальных одеждах, явившимся, чтобы в день ритуала провести строгие и долгие процедуры купания, умащивания, очищения и украшения. Пока они двигались вокруг, становясь на колени, выпрямляясь во весь рост, размахивая кадилами, преподнося сандалии, он стоял неподвижно; ноздри царевича заполнял аромат возжигаемой мирры, а взгляд медленно бродил по небольшой каюте, которая была его единственным домом несколько последних недель.
        Скоро он поплывёт назад в Фивы и по прибытии поселится в Царских покоях. Мысли об этом казались странными и вызывали лёгкую оторопь. Он лишь дважды видел эти покои — в спешке, суматохе и беспорядке женитьбы. Тот запомнил гостиную с жёлтыми стенами и потёртое кресло алой кожи, в котором до него сидели его отец и дед, а теперь будет сидеть он, размышляя, отдыхая, решая важные дела, а то и просто-напросто глядя на маленькую галеру и вспоминая Яхмоса. Поверх голов жрецов он посмотрел на полку, приделанную к стене над его ложем — он заказал её специально для кораблика, чтобы он мог путешествовать вместе с ним, — все алые паруса были подняты, все крошечные человечки были на месте. Он заведёт такую же полку и во дворце, в гостиной с жёлтыми стенами, где сможет видеть галеру каждый день. Когда-нибудь у него будет настоящий военный корабль, точно такой же, как этот, ему дадут имя «Дикий бык», и Тот поплывёт на нём вниз по Нилу в далёкое море, чтобы согнуть высокомерные и непочтительные шеи в Кадеше.

        Омой себя, и твоё Ка да будет омыто;
        Умасти себя маслом, и твоё Ка да умастится;
        Возлей на себя благовония, и твоё Ка да
        Заблагоухает...

            — Мирра, Ваше Царское Высочество, — донёсся через пение мурлыкающий голос главного из жрецов, — опустите средний палец вашей левой руки...
        Тот опустил палец в подставленный сосуд, коснулся им лба, груди и плеч. «Я омыл себя, я умастил себя, я возлил благовония на себя...» В спальне Царских покоев был альков для ложа со множеством золотых звёзд на потолке, составлявших карту небес. Это была самая замечательная вещь, которую Тот когда-либо видел. Скоро, всего через несколько ночей, он будет спать там, в кровати царя, украшенной львиными головами, и будет смотреть на них так же, как, должно быть, смотрел его отец.
            — ...А теперь одежды, Ваше Царское Высочество. — «...Воздень на себя одежды...» - И если вы соизволите поднять руки...
            — Я облекаюсь в одежды, и моё Ка облекается в одежды, — пробормотал Тот.
        Ещё в алькове было изваяние — маленькая золотая фигурка, стоявшая в особой нише, точь-в-точь как домашний бог в Вавилоне. Может быть, благодаря этой нише маленький золотой Амон кажется намного доступнее, чем тот огромный и величественный, находящийся в храме. Когда утром перед свадьбой его привели, чтобы зажечь ладан перед маленьким изваянием, Тот был готов поверить, что Амон — его собственный бог, каким Нисаба была для Ибхи-Адада.
            — Теперь сандалии, Ваше Царское Высочество... — Тот всунул ногу в ремни сандалии, бездумно давая надлежащий ответ, а его размышления тем временем текли в прежнем направлении. Конечно, так оно и было, Амон — его собственный бог, по крайней мере должен им быть. Если вспомнить, что случилось в тот день, день праздника Солнца…
        Слабый потаённый голосок сомнения прозвучал из глубины сердца Тота, как это случалось всякий раз, когда он думал о том дне и об оракуле. Он не мог вспомнить большую барку, кренящуюся с боку на бок, водоворот испуганных лиц, дикое недоверие, которое ощущал, видя, как она прорезает толпу зрителей и направляется прямо к нему, без воспоминания о паре золочёных верёвок, дёргающих за кольцо в носу быка Аписа.
        «Мой оракул был другим, — быстро подумал он. — Мой оракул был рукой бога».
        Но ведь не голос бога шептал ему, когда он в страхе съёжился перед баркой: «Ваше Высочество, Ваше Высочество! Встаньте. Положите руку на барку...» Нет, это был голос Хведа.
        «Мы помогаем досточтимому Апису подавать знак...»
        Тот испустил долгий вздох и тревожно поглядел на дверь, желая поскорее покончить с длинной церемонией одевания, чтобы можно было выйти из каюты и приняться за настоящие дела, намеченные на этот день.
        — Постойте, постойте, Ваше Царское Высочество... ещё немного... не двигайте головой...
        Ножницы щёлкнули, и пряди юношеского локона Тота скользнули по плечу и упали на пол. От неожиданности у него перехватило дыхание. «Конечно, — подумал он чуть позже. — Локон — знак царевича; а я стану царём ещё до скончания дня».
        Пока бритва жреца стремительно и умело соскабливала щетину, всё ещё остававшуюся на его голове, он смотрел вниз, на чёрную прядь, лежавшую на полу. Там лежал знак его принадлежности к царскому роду — это качество ныне заменялось другим. Подозрительно, что понадобилось чудо, чтобы один раз щёлкнуть ножницами. Рука бога... Или Хведа.
        «Какая разница, чья была рука? — подумал он. — Зато стало ясно, что госпожа Шесу просто ждала знака, ожидала, чтобы пришло нужное время, когда мне можно будет вручить бразды правления. Я был прав, доверяя ей, а эта пророчица не права, да, не права! Теперь я стану учиться быть царём, и когда через четыре года достигну нужного возраста...»
        Тот болезненно почувствовал, как его грудь заполнилась волнением и благоговейным страхом. Он выпрямил голову так, чтобы жрец мог побыстрее повязать плиссированныйплат; внезапно ему захотелось как можно быстрее разделаться со всеми ритуалами и церемониями и вернуться в Фивы. Больше всего он хотел долгой, без помех, беседы с госпожой Шесу, хотел рассказать ей, как безоговорочно он доверял ей, как искренне хотел учиться быть царём под её руководством.
        Не о чуде, хотя это и рука Хведа... Не стоило об этом говорить: оно свершилось и закончилось и больше не имело значения.
        — Всё готово, Ваше Царское Высочество, — прозвучал низкий голос жреца.
        Бросив взгляд на тёмный локон на полу и другой на маленькую галеру, которую ему никогда больше не приведётся видеть глазами смертного мальчика, Тот нетерпеливо вышел из двери каюты на свет утреннего солнца.

        Часть IV
        ПЛОЕ

        ГЛАВА 1

        Сияющим полднем в конце четвёртого года регентства пятнадцатилетний Гор — Мен-хепер-Ра Тутмос, царь Верхнего и Нижнего Египта — восседал на троне, располагавшемся под балдахином на возвышении в одном из торцов Большого зала дворца. На его голове была Двойная корона, церемониальная царская борода была прикреплена золотыми завязками к его юному подбородку, а руки держали символы царского достоинства — скипетр и цеп. Он спокойно глядел поверх голов придворных, собравшихся для приёма; его глаза, полуприкрытые сурово опущенными веками, незаметно для придворных перемещались справа налево.
        Он считал цветы лотоса, нарисованные на бордюре, который украшал верх противоположной стены.
        Ступенью ниже, энергично выпрямившись на золотом стуле, сидела Сиятельнейшая Хатшепсут, от его имени руководя делами Обеих Земель. В настоящее время перед ней стоял царский визирь Нехси, держа в смуглой руке свитки с докладом о налогах. Рядом с фараоном на той же ступени сидела Божественная Правительница Неферур, безмятежно поигрывавшая изящными плиссированными рукавами своего платья.
        Тот выяснил, что на бордюре было пятьдесят пять лотосов — па четыре больше, чем он прикинул без счета. Запомнив число, он оценил количество бутонов, поспорил сам с собой, что там было двадцать два полуоткрытых и тринадцать закрытых, и начал методично подсчитывать их, на сей раз слева направо.
        Время шло; Нехси продолжал говорить о положении с налогами. Потом, когда дело дойдёт до нового назначения Сенмута, фараону нужно будет говорить. Он точно знал, что следует сказать, поскольку обе — и Хатшепсут, и Нефер — дали ему указания. Он должен был сказать «да». Он очень хорошо умел делать это. Он говорил «да» на приёмах уже почти четыре года, в тех случаях, когда ему вообще приходилось говорить. Но сегодня это время ещё не наступило.
        Полуоткрытых бутонов оказалось двадцать, а закрытых — пятнадцать. Тот прибавил к этому количеству пятьдесят пять цветов и получил в целом девяносто. На этом возможности бордюра оказались исчерпаны.
        Его левая нога начала затекать. Он дёрнул ею, чувствуя, как всё бедро закололо иголками, и чуть заметно пошевелился на троне. Нефер обернулась и метнула на него ледяной взгляд. Он встретил его с холодной ненавистью и в сотый раз перевёл глаза к клочку синего неба и покачивающимся освещённым солнцем кронам пальм, видневшимся через световой проем. Там, на залитом солнцем пыльном плацу, согласно его приказу, телохранители должны были упражняться в стрельбе из лука, метании копья и управлении колесницами в боевом строю. Он окажется с ними, как только это закончится... если оно когда-нибудь закончится.
        «Я не должен сидеть здесь, ожидая, когда всё закончится, — виновато подумал он. — Я должен слушать. Через каких-то шесть недель я стану царём, стану сам, и тогда уже госпожа Шесу не будет делать всё за меня. Неудивительно, что она становится всё более возбуждённой и говорит, что я не готов... Но я буду готов. Должен».
        Он твёрдо сосредоточил внимание на размеренных голосах, звучавших в Зале приёмов. Обсуждение налогов перешло в дискуссию о нехватке мирры.
            — Но мы должны преодолеть её! — говорила госпожа Шесу. — Аромат мирры приятен ноздрям моего отца Амона, и бог не должен без него оставаться. Что случилось с обитателями песков, которые всегда доставляли её?
        Нехси пожал плечами.
            — В этом году их не видели.
            — Мы не должны зависеть от дикарей в таком важном деле. Наши лучшие мази, наш лучший ладан... Где обитатели песков добывают всё это?
            — По их словам, от других дикарей на юге. А те торгуют с третьими, возможно, прямо из Пунта[123 - Пунт — страна, по мнению ряда историков, располагавшаяся за Баб-эль-Мандебским проливом на сомалийском побережье Африки, откуда в Египет поставлялись благовония и некоторые другие товары. В эпоху Хатшепсут путешествия в Пунт возобновились после долгого перерыва, вызванного нашествием гиксосов. Также — легендарная страна благовоний.].
            — Пунт... — мечтательно промолвила Хатшепсут.
        Тот, чьи мысли опять разбежались, пока он любовно рассматривал профиль госпожи Шесу, навострил уши. Пунт? Земля, которую ещё называли Землёй богов, где сады ладанных деревьев террасами спускаются к морю, а боги запросто прогуливаются среди них...
            — Если бы мы могли сами послать суда в Пунт... — размышляла Хатшепсут.
            — Никто не знает, где это, Сиятельнейшая, — напомнил Нехси. — Старинные повести утверждают, что далеко на юго-восток от Египта... но многие считают, что такой земли вовсе нет, что эти повести — не воспоминания, а просто сказки.
            — Ладан достаточно реален! Как и золото, которое мы за него платим. Я нисколько не сомневаюсь, что мы вдвое или втрое переплачиваем этим грабителям-дикарям...
        Разговор перешёл на обсуждение цен и товаров для торговли, и интерес Тота увял в тот самый миг, когда яркое видение армии, которую он ведёт, чтобы захватить Землю богов, исчезло из его мыслей. Вероятнее всего, госпожа Шесу не позволила бы ему вести армию в Землю богов, если бы даже было известно, где она находится. Она не любила армии; она ненавидела разговоры о войне и сражениях. Даже тренировки телохранителей проводились вопреки её желанию; она перестала возражать, но Тот знал, что она никогда не одобрит их.
        «Женщина... — снисходительно думал он. — Она нежна и мягка, насилие противно ей. Эго только естественно. Я не хотел бы, чтобы она была другой».
        Однако у Египта должно быть войско — гораздо больше, чем три тысячи телохранителей. Когда через шесть недель он действительно станет царём, когда возьмёт на свои мужские плечи бремя, которое госпожа Шесу безропотно несла за него, пока он оставался мальчиком, тогда он будет делать то, в чём прав — и убеждён в своей правоте. У него была дюжина планов расширения армии, хороших планов. Он не мог дождаться времени, когда испробует их. Когда он будет принимать решения сам, всё будет по-другому; возможно, даже свитки докладов о налогах и цена мирры окажутся тогда интересными, и ему не нужно будет считать лотосы и бороться со сном во время этих долгих приёмов. Он спрашивал себя, как удавалось коротать время Нефер. Возможно, она любовалась своими браслетами и наслаждалась, ловя восхищенные взгляды, устремлённые на её платье. Не стоит обращать внимание на Нефер — она ни на что не годна, кроме как сидеть и смотреть перед собой. А что там с Рехми-ра[124 - Рехми-ра — ближайший сподвижник Тутмоса III, первый визирь Египта. В его гробнице сохранился текст наставления визирю.] и Аменусером[125 - Аменусер —
ближайший сподвижник Тутмоса III, правитель Фиванского нома.]?
        Тот перевёл взгляд в дальний левый угол большой комнаты, где стояли девять молодых людей примерно его возраста, которым в будущем предстояло стать царским советом. Его обучение, прерванное внезапным выходом из храма, возобновилось во дворце под опекой судебных писцов... и в компании этих девятерых сыновей вельмож, чьё высокое рождение по традиции давало им право учиться вместе с ним. Тот чувствовал симпатию лишь к двоим из них, и чем больше наблюдал за этими двумя, тем больше они ему нравились — Аменусер свой интуицией и тонким мышлением, а Рехми-ра — весёлостью, тягой к авантюрам и глубокой сердечностью, свойственной обоим. В замечательный день четыре года назад, когда Тот заново обнаружил Тиаха в дворцовых казармах и немедленно добавил к своему академическому списку класс военного искусства, именно Аменусер и Рехми-ра захотели присоединиться к нему. Дружба этой троицы созрела в непринуждённой обстановке тренировочного плаца Там Тот устранил последнее ограничение, запретив именовать себя Величеством во время манёвров. Все солдаты, от высших командиров до последнего погонщика лошадей, называли его
Тьесу — Командующий; так же поступали Рехми-ра и Аменусер. К тому времени он настолько хорошо познакомился с этой парой, что, увидев их в группе молодого совета, заранее знал, как каждый из них станет убивать время.
        Он оказался прав, настолько прав, что с трудом смог сдержать улыбку. Длинный подбородок и ещё более длинная шея Аменусера высовывались из-за мешавших голов, а глаза, мечтательно сузившиеся в щёлки, были устремлены на очаровательную фигурку четырнадцатилетней княжны Нофретари, стоявшей рядом с матерью в другой стороне зала. Рехми-ра, смотревший на друга со смиренным выражением на квадратном грустном лице, тем временем украдкой возился с узлом шенти Амену. Тот наблюдал за сценкой как зачарованный. Если она свалится здесь, посреди этой разнаряженной и напыщенной компании... Нет, Амену поймал приятеля за его полезным занятием, затянул узел и отступил за пределы досягаемости, чтобы вновь предаться мечтам о юной княжне. Вздох Рехми-ра можно было увидеть, если не услышать; его большие чернильно-чёрные глаза с длинными ресницами, как и глаза Тота, глядели на клочок неба в световом проёме.
        Рехми-ра тоже думал об упражнявшихся снаружи телохранителях — трёх тысячах хорошо обученных людей, явно нужных, но ещё ни разу не использовавшихся.
        «Не важно, — сказал себе Тот, сдерживая желание нетерпеливо дёрнуться на троне. — Ещё шесть недель... тогда я стану фараоном на деле, а не только по названию, и всё изменится. Я гораздо лучше подготовлен для управления, чем предполагает госпожа Шесу. Она всё ещё думает обо мне как о ребёнке, но скоро увидит, что я мужчина и действительно лучше, чем она, могу разобраться с такими трудностями, как восстание в Нубии».
            — Тот! Во имя Амона!
        Сердитый шёпот Нефер рассеял мечты Тота. Привычно подавляя виноватое выражение лица, он понял, что не услышал чего-то из сказанного. Нехси закончил; на его месте стоял царский глашатай, держа пергамент. Все выжидательно смотрели на трон. «О боги, — подумал Тот. — Почему я не слушал?» — То же самое раз за разом повторялось в вавилонской школе, но Инацила его рассеянность всегда забавляла Госпожа Шесу была совершенно не удивлена. Её лицо было твёрдым и сердитым, и Тот не винил её за это.
            — Я отвлёкся... — пробормотал он.
            — Добрый Бог похож на своего отца, — как всегда в таких случаях, отметила госпожа Шесу. И, как всегда, при этих её словах придворные забеспокоились и уставились друг на друга.
            — Прочтите прошение ещё раз, — приказал Тот.
        Сгорая от унижения, он слушал, как глашатай завёл длинный пэан, восхвалявший достоинства благородного Сенмута.
            — Посему, — заключил он наконец, — Амон указал Её Сиятельству как регенту при Добром Боге Мен-хепер-Ра воздать честь его служителю Сеймуту... Посему господин Сенмут будет управителем личных покоев, царской спальни и царской ванны отныне, навсегда и вовеки, пока не присоединится к Осирису в Земле Запада...
        Тот откашлялся, чтобы очистить внезапно пересохшее горло.
        Хатшепсут холодно обернулась к нему.
            — Если Добрый Бог соизволил обратить внимание... согласен ли Мен-хепер-Ра, чтобы его регент повиновалась воле её отца Амона?
            — Да, — сказал Тот.
        Через пять минут, согласно сложному этикету Царских приёмов, наступил момент, когда ему надлежало встать и направиться к Окну Царских Появлений. Этим заканчивались сегодняшние церемонии. Стиснув зубы, он шёл посреди длинной комнаты, несчастный от того, что снова вызвал неудовольствие госпожи Шесу и заслужил её неодобрение. Как обычно, он остро сознавал оскорбительный факт, что Нефер, которая шла вместе с Хатшепсут на шаг позади него, была выше его более чем на полголовы. Он шёл, напряжённо выпрямившись, в надежде, что высокая корона скроет его малый рост, но очень хорошо знал, что это бесполезно. Без сомнения, придворные тоже считали его обыкновенным мальчишкой... Почему? Он не мог бы этого сказать.
        Выйдя наконец из длинной комнаты, он быстро пересёк поперечный зал и подошёл к левому крылу короткой двойной лестницы, ведущей к Окну Царских Появлений, которое находилось точно в центре дворцового фасада. Когда ставни раскрылись, он увидел море голов, которое непрерывно увеличивалось по мере того, как к нему присоединялись придворные, непрерывно выходившие из дверей дворца. Посреди двора, скромно опустив глаза, одиноко стоял Сенмут.
            — Пройди вперёд, Сенмут, управитель личных покоев, царской спальни и царской ванны, — пробормотал Тот.
            — Говори громче, Тот! — прошипела Нефер. — Клянусь нежным именем Мут, никто не слышит того, что ты говоришь!
            — Тогда пусть догадываются, — отбрил Тот. Он вовсе не Собирался говорить громче, опасаясь, что его голос сорвётся на досадный фальцет, как частенько случалось. — Сердцу Моего Величества приятно, — так же негромко продолжил он, — вознаградить твоё усердие золотом благосклонности.
        Обернувшись, он сунул руку в шкатулку, которую держал стоявший на раз и навсегда определённом месте слуга, и принялся швырять золотые ожерелья, цепи и браслеты вниз, во двор. Из толпы раздались радостные вопли; Сенмут поймал первую безделушку, затем отошёл в сторону, а его слуги бросились вперёд, чтобы ловкими руками ловить дождь сокровищ и складывать в принесённые с собой корзины.
        Неудивительно, что они так наловчились, подумал Тот. Его взгляд с ненавистью пробежал по стоявшей в спокойной позе высокой угловатой фигуре Сенмута с мощными плечами, высокомерной головой. Князь Сенмут, Первый раб Амона, воспитатель царевны — вот всё, чем он был пять лет назад. Теперь он был одним из царских министров, и у него было столько должностей, что другим не хватало. Распорядитель этого, надсмотрщик над тем... он, пожалуй, стал надсмотрщиком над самим регентством. Вот и сегодня к его должностям добавились звания управителя личных покоев, царской спальни и царской ванны.
        Что, несомненно, означало — господина жизни и постели Сиятельнейшей Хатшепсут. Тайна наконец раскрылась.
        Да, добавил про себя Тот, не осталось никого, кто не знал бы этого.
        Он перевёл взгляд с Сенмута на Хатшепсут, уловил улыбки, которыми они обменялись, и уставился в пространство, почувствовав себя больным от чего-то, чему не мог бы дать определения, к чему не мог привыкнуть. Он не знал об этом до прошлого года. Каким же он был ребёнком — удивлялся, почему госпожа Шесу осыпает почестями этого человека, почему лишь один Сенмут не делает никаких ошибок, почему Нехси и другие с холодной почтительностью воспринимают его возрастающее влияние при дворе. Тот негодовал на это больше всех и непрерывно ссорился с защищающей его Нефер. Он серьёзно намеревался как можно скорее отстранить Сенмута от большей части его должностей. Ещё шесть недель. Пусть Первый раб продолжает управлять жизнью госпожи Шесу и разделять с ней ложе, если она этого хочет... но он не будет управлять Египтом.
        Хатшепсут продолжала бросать последние ожерелья, когда Тот резко повернулся, сделал паузу, достаточную для того, чтобы рядом с ним образовался круг, и начал спускаться по лестнице.
        «Конечно, — думал он, — я не стану позорить Сенмута, за ним останется несколько должностей... для пользы госпожи Шесу. Она не сможет ничего с этим поделать — если любит его. Это не значит, что она не любит меня. Я не ревнив, больно не из-за этого...»
        Больно было не из-за того, что она любит Сенмута, но из-за открытия, что она никогда не любила его отца, Немощного, что на самом деле она ненавидела его. Тот не знал, когда к нему пришло понимание, но теперь он знал это, а все остальные, очевидно, знали всегда. И всякий раз, когда он думал об этом, в нём возникало странное приглушённое болезненное чувство.
        «Я рассуждаю по-ребячьи, — думал он. — Ну и что из того, что она не любила моего отца? Разве я люблю Нефер? Нет, я не переношу её. Такое бывает, и ничьей вины в этом нет».
        Он не мог вообразить, чтобы кто-нибудь мог полюбить Нефер — угловатую раздражительную Нефер, всегда поступающую так, будто она принизила себя своим замужеством, всегда заболевающую или выздоравливающую. С ней было невозможно разговаривать, а ещё хуже спать. Это было государственное бремя, которое он принял вместе с короной. Не важно, думал Тот. Если он жаждал женского общества, то в Покоях Красоты мог выбирать из дюжины. Но они годились лишь на то, чтобы удовлетворить его желание. Он не нуждался в обществе ни одной из них, ни с одной из них не мог говорить.
        «Я могу говорить только с Майет», — подумал он и чуть заметно улыбнулся при мысли о важном личике Мериет-Ра, похожей на котёнка. Он всегда удивлялся, вспоминая, что Майет тоже была его женой. Может быть, когда-нибудь... Но пока что она была десятилетним ребёнком. Скорее всего она не могла понять волнений шестнадцатилетнего мужчины.
        — Прошу прощения у Вашего Величества, я не хочу нарушать размышления Вашего Величества... но если Ваше Величество разрешит мне снять с Вашего чела богиню...
        Тот обнаружил, что стоит посреди гостиной с жёлтыми стенами, окружённый служителями, ожидающими, когда он их отпустит. Старый Футайи, хранитель короны, смотрел на него с выражением кислого терпения; во всей его тощей фигуре читалось неодобрение.
        Тот подошёл к алому кожаному креслу и уселся, хмурясь, чтобы скрыть румянец, который, как он чувствовал, залил его шею и щёки. Он знал, что они думали, все они. Он похож на своего отца, он очень похож на своего отца.
        «Допустим, я похож на него, — думал он. — Ну и делайте с этим что хотите».
        В глубине сознания промелькнула осторожная мысль: «Мой отец тоже был рассеянным... частенько он так задумывался, что не слышал их слов... и они ненавидели его за это. Почему? Может быть, лишь потому, что его мысли не походили на их мысли?»
        Это был ещё один небольшой прорыв в познании характера, который он начинал постигать, как будто бросал взгляды на своё отражение в зеркале. Каждый раз, когда он слышал: «Вы похожи на вашего отца», образ становился яснее... и он ощущал всё большее сочувствие к этому образу.
        Футайи унёс богиню-корону. Со вздохом облегчения Тот протянул руку и сорвал с подбородка церемониальную бороду. Когда круг придворных покинул комнату, унося с собой последние обязанности, он соскочил с кресла и швырнул в стену украшенные драгоценностями сандалии.
        — Принеси простую шенти и обувь покрепче, — приказал он слуге. — И боевой Синий шлем[126 - Синий шлем — боевой шлем с уреями (кобрами) и двумя лентами на затылке; надевался фараонами во время военных парадов и на охоте.]. Поспеши, я опаздываю в казармы.

* * *

        Гонец из Нубии прибыл через час. Тот, окутанный клубами пыли и с грохотом летевший в одной из быстрых, крепких, лёгких как пёрышко боевых колесниц вокруг плаца, державший натянутые поводья у бёдер и видевший сощуренными глазами только свою нацеленную стрелу, сначала лишь отметил какое-то незнакомое движение близ казарм. Он выпустил стрелу, проследил, как она попала в цель, а затем повернулся, чтобы посмотреть на происходящее. Разглядеть подробности через густую пыль было трудно, но он увидел группу в дверях центральной казармы и множество людей, бежавших в их сторону. В тот же момент он увидел Тиаха, стоявшего на краю плаца и пытавшегося подавать ему знаки.
        Сильно потянув за поводья, он направил жеребцов прочь из круга несущихся колесниц к стойлам, где его ожидали оруженосец и раб. Когда он ступил на землю, рядом с ним прогрохотала колесница Рехми-ра.
            — Что случилось? — прокричал Рехми-ра сквозь фырканье лошадей.
            — Не знаю. — Тот снял кожаные перчатки и направился к толпе перед казармой. — Всё равно пора заканчивать учения. Дай отбой и позови Амену — узнаем, что произошло.
        Через пять минут толпа торопливо раздалась перед фараоном и двумя его спутниками. Посреди стоял один из пехотных командиров, держа за руку незнакомца, на котором была кожаная юбка пограничного гарнизона.
            — Кто это? — спросил Тот.
            — Мой брат Нёб-pa из команды Туро, что в Нубии, Тьесу, — ответил начальник. — В верховьях реки большие неприятности.
            — Пусть он доложит мне.
        Это была та же история, которую он слышал месяц назад от другого гонца. Общее беспокойство, случаи неповиновения тут и там, мелкий бунт племён, обитавших далеко на юге от гарнизона. Туро справлялся со всем происходившим, но просил фараона учесть его слова, на которые не получил ответа. Одна быстрая кампания, просто явление мощи фараона, прошедшего с войсками парадным маршем через земли юга, позволила бы прекратить все эти беспорядки, если бы состоялась достаточно скоро. Если же это невозможно, то пусть фараон увеличит численность гарнизона. Но что-то сделать нужно...
        Слушая гонца, Тот чувствовал знакомое грызущее волнение, ощущение борьбы при связанных руках, которое становилось его обычным состоянием. Два года назад, когда прибыло известие о нападении на гарнизон в Кадете, он загорелся вести свои три тысячи туда. Шестью месяцами позже он хотел идти походом на Ливию, чтобы укрепить беспокойную границу. Ещё через год он умолял госпожу Шесу, чуть ли не ругался с ней из-за необходимости усиления пограничных гарнизонов. И вот уже два сообщения из Нубии за один месяц.
        «Я должен опять пойти к ней, — думал он. — Настоять. Заставить её понять! Она не понимает таких вещей...»
        Тот задавался вопросом, можно ли сделать так, чтобы она поняла их. Он боялся пробовать; в эти дни она была так напряжена, так раздражительна... а он сегодня уже успел рассердить её.
            — Ты докладывал Её Сиятельству? — спросил он.
            — Да, Ваше Величество. Она... мне показалось, не... не понимает... опасности положения, — запинаясь, сказал приезжий.
            — Не говори «Величество», — прошипел брат, подталкивая его, — говори на плацу «Тьесу».
            — Не важно, — коротко сказал Тот. В подобных случаях он спрашивал себя, имел ли значение любой титул. Он был Величеством, которое на самом деле не управляло, Командующим, не имевшим права командовать. Он смотрел вокруг, на лица солдат и начальников — молодой Макхет со страстным взором, Сехвед и его сводный брат Султан, двое верных представителей семейства благородных воинов, почти исчезнувших в Египте. Никто из этих солдат не обращался с ним как с мальчиком, но как с мужем среди мужей.
        В какой-то миг с его губ чуть не сорвался приказ мужчины: собираться в поход, быть готовыми отправиться в Нубию на рассвете... Он стиснул зубы, чтобы сдержать эти слова. Забрать их назад позже будет ещё оскорбительнее, чем промолчать сейчас. Пожалуй, не слишком хорошо прозвучит: «Я выйду через шесть недель», — и тем более он не мог сказать: «Я выйду, если она мне позволит». Тот стоял молча, ощущая, как его шея заливается горячей краской. «Она должна позволить мне! — думал он. — На сей раз должна!»
            — Я поговорю с ней сам, — сказал он. — Ждите здесь.
        Когда он затаив дыхание шёл через садик, отделявший её апартаменты от Царских Покоев, Хатшепсут сидела перед туалетным столиком, рассматривая себя в серебряном зеркале с таким отсутствующим выражением, что он не мог не спросить себя, замечает ли она хотя бы своё отражение, пристально смотревшее на неё из зеркала.
            — Госпожа Шесу... — позвал он.
        Она вздрогнула, как если бы он закричал, и обернулась. Тут же она рассмеялась, подняла упавшую костяную палочку, которой перед этим красила веки, и опять обернулась к столу, деловито передвигая серебряные баночки с мазью и пузырьки духов.
            — Клянусь бородой Птаха! Ты так тихо подкрался... Я уж подумала, что это хефт. Что ты тут делаешь в такое время?
            — Мне нужно поговорить с вами. — Тот подошёл поближе, желая, чтобы она перестала двигать флаконы и посмотрела на него. — Госпожа Шесу, о гонце из Нубии.
            — Ах, этот человек от Туро. Можешь не беспокоиться, Тот. Эти командующие в дальних гарнизонах... они всегда просят у фараона побольше золота, побольше войск...
            — Но ведь это необходимо! Там бунтуют... это уже второе сообщение от Туро!
            — Да, и он пошлёт ещё дюжину, прежде чем сам разберётся с делом, как ему положено. Туро просто хочет, чтобы фараон навестил его и помог развеять скуку этого несчастного места... А ты, мой дорогой мальчик, просто мечтаешь гордо маршировать во главе своих солдат, выкрикивать команды и красоваться перед войском! Ну, признайся, что это так...
        Она со смехом взглянула на него, но Тот не засмеялся. Наоборот, он почувствовал, что краснеет от гнева.
            — Вы всё время думаете, что я ребёнок, — сказал он. — Возможно. Но Туро — не ребёнок! Туро — закалённый командующий, ветеран, который тридцать лет служит на этом посту в Нубии, а до того участвовал в полудюжине кампаний. Такой человек знает, что говорит!
            — Какая ерунда! Тот, пожалуйста, не спорь со мной из-за всяких пустяков. Я думаю о куда более важных вещах. И у меня совершенно нет времени для этих дурацких...
            — Они не дурацкие! — воскликнул он. — Это не пустяки! И здесь я прав, а вы не правы!
            — Тот! — Хатшепсут опустила костяную палочку и поднялась, повернувшись к нему.
        Он сразу же почувствовал себя несчастным. Её голос сделался напряжённым — таким же, как утром в Зале приёмов, таким, каким казался всё последнее время, а на лице появилось выражение, которого он боялся больше всего. Даже мысль об ожидающих солдатах отступила на второй план перед пониманием того, что госпожа Шесу смотрит на него с холодной ненавистью.
            — Я сожалею, — прошептал он.
            — Не сомневаюсь в этом, — сказала она. Она вновь уселась на табурет перед туалетным столиком, повернувшись к нему спиной. — Было бы лучше, если бы ты сначала думал, а только потом говорил. — Её голос звучал спокойнее, но в нём слышались особые твёрдые нотки. — Было бы хорошо, если бы ты помнил, что я управляла Египтом с тех пор, когда ты ещё был младенцем, — и управляла хорошо. И что ты на самом деле ещё очень молод и неопытен.
        — Я знаю, — несчастным голосом повторил он.
        Он никогда не чувствовал себя более молодым, более неопытным, более неумелым. Он всего-навсего хотел указать ей на важность сообщения Туро. А в результате она вообще отказалась обратить на него внимание. Не оставалось ничего, кроме как уйти... вернуться к своим солдатам и сказать им... О боги! Что он скажет им?
        Он задержался у двери сада, оглянулся на Хатшепсут, но та уже снова рассматривала отражение в зеркале, поглощённая своими мыслями.
        Когда он вышел на свет, кто-то влетел в открытые ворота и поспешно пошёл по дорожке. Благородный Сенмут. При виде молодого фараона он резко остановился и отдал низкий поклон — даже ниже, чем требовалось, учитывая его высокое положение. Тот продолжал идти, пристально глядя на первого фаворита царицы. В поклоне Сенмута всегда угадывалось какое-то лёгкое искусное поддразнивание, всегда что-то мелькало в его глазах... и исчезало, прежде чем удавалось присмотреться. Тот не стал присматриваться. Он деревянным шагом прошёл мимо Сенмута в ворота на наружную дорожку, которая вела от дворца на юг, к поселениям придворных ремесленников. Когда позади хлопнула дверь, Тот услышал шаги Сенмута, быстро удалявшиеся к Покоям Царицы.
        «Его она выслушает, всё, что он придумает!» — с горечью подумал Тот и сразу застыдился этой мысли. Разве госпожа Шесу хоть раз отказалась его выслушать — любезно, разве что чуть рассеянно, — когда он приходил, чтобы спокойно и вежливо обсудить с ней что-нибудь? Как он мог ожидать, что она будет его слушать, когда он ворвался к ней с бранью и обвинениями? Разве так он обещал себя вести, когда сказал ей после коронации, что хотел бы её слушаться и что он полностью ей доверял. «Я доверяю ей, — думал он. — И всегда буду». Но всё-таки, разве нынче он был не прав? Тот глубоко вздохнул, понимая, что потерял все шансы убедить её в этом. Он поглядел в сторону плаца... и медленно пошёл в обратную сторону. Ему следовало послать кого-нибудь сообщить людям... но всё же... Он не мог придумать, что же сказать; он не сможет перенести этого зрелища — как они в безделье слоняются вокруг казарм и ожидают его.
        Три тысячи солдат... и ему от них никакого толку. Конечно, должно быть ещё двадцать тысяч; должны быть нерегулярные отряды по всему Египту, готовые в любой момент собраться в армию, ядро которой составил бы его отряд телохранителей. Так это сделали бы во времена его деда. Тогда вовсе не было недостатка в военачальниках. А теперь вся благородная молодёжь стремится к придворным должностям, а армии остаётся только торчать в Фивах и упражняться.
        «Шесть недель, — пообещал себе Тот, пытаясь успокоить мысли. — Всего шесть недель. А до тех пор госпожа Шесу мой регент, и я должен повиноваться ей».
        Сойдя с дорожки, он прошёл по травянистому газону и открыл ворота садика, примыкавшего к Большому двору.
        Предвечернее яркое золотое солнце разрисовывало полосами лужайки и лежало на верхушках укрытых глубокими тенями стен, тут и там зажигая яркое пламя в пышных виноградных лозах. Тот медленно шёл по дорожке к беседке; камешки поскрипывали под его ногами. Вдруг из тени тамарискового дерева выскочил щенок с более золотыми, чем солнечный свет, спиной и боками, бело-кремовым брюхом, покрытой складками мордой и светящимися миндалевидными зелёными глазами и бросился к нему. Эго был Киаг — собака Майет, имя ему дал Тот в порыве ностальгических воспоминаний о старой собаке в Вавилоне. Тот остановился приласкать собаку, которая крутилась и тёрлась о его колени, издавая при этом странное радостное булькание — единственный звук, доступный этой породе, — и огляделся в поисках Майет. Она была здесь, в дальнем конце пруда, среди тростников. И чем же она занималась?
        Вспомнив о непредсказуемой Майет, он, как обычно, пошёл по покатой лужайке. Как правило, если она оказывалась в саду, то мчалась к нему со всех ног, едва он открывал ворота. Сегодня она совершенно неподвижно сидела среди тростников, упёршись подбородком в обвитые руками колени, как маленькая бронзовая статуя, и явно забыв о его присутствии.
        Он остановился в трёх шагах позади неё и, постояв некоторое время в замешательстве, спросил:
            — Что ты делаешь?
            — Смотрю на лягушонка, — тихо сказала она, не оборачиваясь. Теперь, когда Тот знал, что искать, он обнаружил крошечного лягушонка, сидевшего так же неподвижно, как и Майет, на листе лотоса около пальцев её ноги.
            — А что он делает? Рассматривает тебя?
            — Он обедает. Он поймал муху совсем недавно... так быстро, Тот! Я хочу увидеть, как он поймает ещё одну.
            — А что насчёт твоего собственного обеда?
            — Это важнее.
        Тот стоял и, чуть заметно улыбаясь, рассматривал её, но при этом ощущал себя странно задетым. Майет всегда бежала навстречу, когда он открывал ворота. «Ну и что из этого? — думал он. — Она не одинока сегодня; я должен быть доволен этим». Но, как бы со стороны, услышал свои слова:
            — Важнее, чем говорить со мной?
            — Нет! — Она вскочила и повернулась к нему так быстро, что её тяжёлые чёрные волосы взлетели в воздух... Лягушонок с негромким плеском канул в пруд.
            — Ну вот! Ты спугнула его, — сказал Тот.
        Майет смотрела внимательно; её большие, чуть раскосые глаза на лице, похожем на мордочку котёнка, были серьёзны.
            — Случилось что-нибудь плохое?
            — Нет, всё в порядке, — улыбнулся Тот, пристыженный своей попыткой проверить её, но успокоенный реакцией. По крайней мере для этой юной девицы он действительно был солнцем и центром существования. Особенно после того, как в прошлом году умерла старая Иена. У Майет не было больше никого; Тот был единственным человеком, дававшим себе труд замечать её существование. Она спокойно переносила своё одиночество, тихо предавалась странным маленьким занятиям, покорно принимала услуги рабов, которых он дал ей, но не общалась ни с кем, кроме него.
        «По крайней мере для Майет я царь, — подумал он. — А вот для госпожи Шесу... и всего остального Египта...»
        Он задавался вопросом, будет ли Египет когда-нибудь взирать на него как на бога и солнце, как взирали на его деда. С каждым днём становилось всё яснее, что никто никогда не взирал так на его отца. Ведь можно предположить, что, когда шесть недель пройдут и он больше не будет зависеть от госпожи Шесу, окажется, что он не царь вовсе, а путаник, который всё делает наперекосяк, как сегодня. И что даже его мысли насчёт армии, в правоте которых он был настолько уверен, ошибочны...
        Угнетённый, он пошёл вверх по склону, как обычно, забыв о Майет, пока не услышал, что она окликает его:
            — Постой, Тот, я нашла другую лягушку, на которую мы можем посмотреть.
            — В другой раз, малышка, — рассеянно сказал он, почувствовав боль от обеспокоенного выражения её лица. — Всё в порядке, — добавил он.
        Звук открывшихся ворот и ещё один приступ радостного бульканья Киага заставили его оглянуться. В сад со стороны Большого двора вошли Амену и Рехми-ра. Тот встретил их на дорожке; как только они увидели его выражение, нетерпеливые вопросы, написанные на их лицах, сменились масками тактичного равнодушия.
            — Ты отпустил воинов, Рехми-ра? — небрежно сказал Тот, пряча глаза.
            — Да, Тьесу.
            — А потом, — бодро добавил Амену, — мы пошли искать вас — пыльные, в совсем неподобающем виде, с пересохшими глотками... и с надеждой, что нас пригласят разделить кувшин пива. Кстати, могу я послать за ним?
            — Да, пожалуйста. — Тот поглядел на него и выжал кривую улыбку. — По крайней мере пивом я могу командовать, когда мне его хочется.
            — Скоро вы будете командовать всем Египтом, — сухо отозвался Амену. Он вышел, свистом призывая слугу. Рехми-ра остановился потрепать уши собаке. Внезапно он сказал:
            — Если подумать, Тьесу, то шесть недель это немного. Две недели займут праздники перед днём вашего вступления в возраст — значит, осталось всего четыре, а половина этой недели уже прошла. По правде говоря, мы не успели бы попасть в Нубию и вернуться оттуда...
            — Да, — быстро ответил Тот, — не успели бы.
        Больше они не говорили о кампании, но по дороге к беседке на душе у Тота становилось всё тяжелее и тяжелее, пока она не окаменела от уныния. Ни вернувшийся с пивом Амену, ни попытки обоих друзей повернуть его мысли к более весёлым предметам не принесли успокоения.
            — Что они на самом деле думают обо мне — вельможи, да и все, кто был на приёме? — в конце концов спросил он. — Они смотрят на меня так, будто я всё ещё вавилонянин или кто-нибудь, кому они не могут доверять, кого не могут понять. Вы думаете по-другому.
            — Конечно. Мы же знаем вас, — ответил Амену и добавил после некоторого колебания: — Но Тьесу, которого мы знаем, сильно отличается от Величества, которого видят придворные, — от бесстрастного человека, твёрдой походкой идущего по Большому залу...
            — Это они делают меня бесстрастным и твёрдым! Все эти глаза, которые пялятся на меня... Я чувствую, как они разбирают меня на части, кусок за куском. Вот что они делают.
            — Нет, всё это происходит в ваших мыслях, — спокойно возразил Рехми-ра. Он откинулся на колонну беседки и вытянул вперёд ноги в пыльных боевых сандалиях. — Я знаю это чувство. Мой отец говорит, что это только из-за нашего возраста. Он говорит, что каждый шестнадцатилетний парень уверен, что глаза всего мира смотрят на него.
        Тот неохотно улыбнулся. Он завидовал Рехми-ра, его близости с отцом, большим надёжным человеком, обладавшим мудростью и чувством юмора, которого всегда было приятно послушать. Но в этом случае его мудрость не годилась.
            — Они действительно смотрят на меня, — сказал он.
        Напряжённая тишина подтвердила правоту его слов.
            — Тьесу, вы не даёте им возможности узнать вас, — поучающе заметил Амену. — Могу поспорить, что во всём Египте нет никого, кто действительно знал бы вас, кроме нас двоих, и вон той вашей маленькой жены... и ваших солдат.
            — Да, мои солдаты! — горько сказал Тот. — Даже они должны начать удивляться. Они учатся и учатся, а я никак не использую их. Скоро они так же, как все остальные, будут смотреть на меня и говорить: «Он точь-в-точь как его отец»!
            — Тьесу, вы не похожи на него! — перебил Рехми-ра.
            — Да, думаю, что не похож. А если бы был? Разве есть что-нибудь плохое в том, чтобы походить на отца? Я думаю, его тоже никто не знал. Я думаю, что его совсем не понимали. Вы знаете, в каких случаях люди говорят: «Добрый Бог похож на своего отца»? Когда я просто думаю о чём-нибудь другом, порой гораздо более важном — по крайней мере для меня. А теперь скажите мне, что в этом ужасного?
            — Дело вовсе не в этом... — начал было Рехми-ра.
            — А что же было ужасного в нём? — спросил Тот. — В чём было его дело? Ты можешь сказать? Ты знал его?
            — Нет.
            — И я не знал. — Тот со вздохом откинулся в золочёном кедровом кресле. — А хотел бы знать... — Он печально умолк. Когда Тот ссорился с госпожой Шесу, ему казалось, что он не знает, кто он такой, всё становилось шатким и неопределённым. «Почему я поссорился с ней? — думал он. — Почему я не могу с ней не ссориться?!»
        Он осушил свой кубок и подтолкнул его к Амену.
        — Знаешь, налей ещё. И, во имя Амона, давайте поговорим о чём-нибудь другом!
        Амену встал налить пива и сразу начал свою любимую тему — насчёт обаяния княжны Нофретари. Он как-то признался Тоту, что впервые увидел её, когда той было три года, и с тех пор безнадёжно любил её. Скорбное лицо Рехми-ра потеряло неестественную серьёзность, и он принялся дразнить Амену. Фараон пил своё пиво и слушал, пытаясь забыть за болтовнёй Рехми-ра о своём унынии и глядя, как закатное солнце золотит пруд и неподвижную фигурку маленькой Майет, которая, наверно, нашла другую лягушку.
        Через несколько секунд боковые ворота открылись, и в сад вошёл Сенмут. Он торопливо подошёл к беседке, кланяясь на ходу.
        — Прошу прощения у Вашего Величества. Я пришёл по поручению Её Сиятельства. Она просит Ваше Величество прибыть в её Покои. И не откладывая, если Вашему Величеству будет угодно. Это очень срочно.
        В манере и взгляде Сенмута было что-то странное. Тот встал и всмотрелся в него.
        — И в чём же дело?
        — Она хочет поговорить о Нубии, Ваше Величество. Я полагаю, что...
        Тот уже прошёл мимо; в его глазах заблестела надежда.
        — Ждите здесь! — не оборачиваясь, бросил он Рехмира и Амену, направляясь к воротам. Сенмут шёл за ним по пятам.
        Через десять минут двое молодых приближённых получили приказ срочно явиться к Тоту. Когда Амену постучал в дверь Покоев Царя, Тот собственноручно распахнул её, схватил друзей за руки и втащил внутрь.
            — Я иду! — кричал он. — В Нубию, сражаться с Девятью Луками[127 - ...с Девятью Луками... — прозвище народа Нубии, проживавшего на территории, где Нил делает несколько изгибов — излучин.]. Я выхожу на рассвете, только подумайте... О боги, как же я ошибался в ней! Она слушала меня всё время... и сразу поехала вопросить Амона. Он сказал ей, что я был прав. Я был прав! О, я знал это, но я так рад, что и она это знает. Она не сердится, она простила все мои нападки, она абсолютно всё понимает. Теперь я могу идти в поход! Рехми-ра, вы оба — поторопитесь в казармы и отдайте приказ от моего имени!
        Они, отталкивая друг друга, уже хватались за дверную ручку. Рехми-ра крикнул через плечо:
            — А мы идём с вами?
            — Не на сей раз. Я возьму только два отряда.
        Оба юноши, обернувшись, уставились на него.
            — Этого достаточно, — с раздражением сказал Тот. — Даже Туро говорил, что нужна только демонстрация силы, а как только я достигну гарнизона, ко мне присоединятся и его отряды. Мы устроим хорошее зрелище, поверьте! А потом я должен буду оставить моих солдат с ним, чтобы увеличить его силы.
        Аменусер убрал руку от двери.
            — Тьесу, вы будете возвращаться из Нубии в одиночку? — поколебавшись, спросил он.
            — Ну конечно, нет. У меня будет полсотни сопровождения. Что мне ещё нужно на моей собственной земле? Что с тобой, Амену?
            — Ничего, ничего. Я только подумал...
            — Празднества! — внезапно сказал Рехми-ра. — Вступление в возраст. Вы никак не сможете вернуться вовремя, ведь осталось только шесть недель...
            — Их отложат! Кровь Амона, для этого останется полно времени! Сейчас важно другое. Разве вы не видите?
            — Да. — Рехми-ра немного расслабился. — Конечно, вижу.
            — Тогда не пяльтесь на меня. Идите!
        Девятью неделями позже одинокое судно Тота вернулось в странно тихие Фивы. На причалах не толпились люди, хотя он послал вперёд гонца; украшенные драгоценностями придворные не ожидали, пока фараон сойдёт на землю. Войдя во дворец, он отпустил свой утомлённый эскорт и со всё большим недоумением шёл один по извилистой аллее. Ему было полных шестнадцать, он стал ветераном одной кампании. Он оставил Фивы пылким мальчиком, мечтавшим о славе, а возвращался опытным мужем, обогащённым полузажившей отметиной от нубийского боевого топора, знанием красных утёсов выжженных пустынь верхней Нубии и куда более ясным пониманием весьма относительного успеха всех сражений.
        Теперь для него стало очевидно, что он должен был взять больше людей, намного больше, и лучше вооружить их. Тот вернулся домой, чтобы взять их, твёрдо зная, что регентство ушло в прошлое, что всего несколько формальностей стоят между ним и настоящим царствованием, которого он ждал четыре долгих года. Но разве так должны были приветствовать царя?
        В обозримом пространстве дворца не было ни души. Ворота Большого двора стояли открытыми, видны были лишь освещённая солнцем пустота, двое обычных стражников и старый слуга, съёжившийся близ дворцовой двери. Тот поднялся по ступеням, остановился и поглядел ему в лицо. Старик смотрел на него так, будто собирался лишиться чувств от страха.
            — Что? — бросил ему Тот.
        Слуга зашлёпал губами. Он закрыл глаза; на мгновение Тот подумал, что он упадёт. Вместо этого он испуганно зашептал.
            — Его Величество... ждёт Ваше Высочество... в Большом зале.
            — Моё Высочество? Его Величество? Чьё Величество? — Грубо отодвинув старика с дороги, Тот шагнул за дверь и прошёл в Большой зал.
        В зале было полно людей. Придворные собрались будто для встречи, но никто не повернулся, чтобы посмотреть на него, не издал ни звука. Тот медленно прошёл по оставленному для него проходу, потом остановился и поднял глаза на возвышение. Приближённые министры, как обычно, располагались на нижней ступеньке. За ними, уже не как обычно, стояла двойная шеренга его солдат с копьями наготове и ничего не выражавшими лицами деревянных статуй. Посреди стоял трон Египта, его трон, и он не был пуст.
        На нём сидела госпожа Шесу. Она держала в руках его жезл и цеп, привязала к подбородку его церемониальную бороду, на её голове была его корона. Она была одета в шенти и плиссированный немее — одеяние царя, а не царицы.
        Пока Тот стоял в безмолвии, ошеломлённый, не верящий своим глазам, слева от него послышалось движение. Он изумлённо осмотрелся. Рехми-ра и Амену, с лицами, столь же напряжёнными, как и у солдат, протискивались через толпу и шли к нему. Позади них он заметил блестящие глаза княжны Нофретари, испуганно глядевшей вслед Амену, окаменевшего отца Рехми-ра. Двое его друзей опустились перед ним на колени.
        Он смотрел на них, ощущая себя в маске, не понимая, что эта маска может значить. Когда же он опять посмотрел на трон, Хатшепсут встала. Она заговорила высоким, неестественным, хорошо поставленным голосом. Он слушал, он слышал... но не верил словам, которые она произносила. Египет, Фивы и двор, говорила она, приветствуют Его Высочество. Он всегда будет в почёте, всегда будет уважаем, его всегда будут приветствовать — но нет на то воли Амона, чтобы он царствовал. Она давно знала, что Амон породил её, чтобы она была его сыном в Обеих Землях, была царевичем и фараоном... что пока она жива, никто другой не должен носить корону. Собственный голос Амона сказал ей это четыре недели назад и повторял с величайшей настойчивостью, пока она не была принуждена повиноваться. Она уверена, что Его Высочество не пожелает, чтобы она ослушалась бога. Естественно, как муж Божественной Правительницы Неферур, он всегда будет иметь почётное место на празднествах и процессиях, ему и его домочадцам...
        Её голос звучал, раскалывая тишину подобно острому носу судна, вздымая волны предательства с обеих сторон. Этого не может быть, думал он.
        Вся эта сцена казалась фантастически нереальной. Конечно, вокруг него были злые духи, хефт, а не живые люди — эти тяжело дышащие придворные, чьи черты он узнавал, чьи имена он мог бы назвать, И не его солдаты стояли там. Его взгляд пробежал по их твёрдым лицам и с величайшим недоверием остановился на Тиахе. Этого не могло быть... даже Тиах обратился против него? Нет, никто из них не был настоящим. Он не мог поверить в происходящее.
        Голос умолк, и вокруг воцарилась тишина. Ожидающая тишина. Они верили происходившему. Они ожидали, что он уйдёт. Внезапно Тот почувствовал, что ему не хватает воздуха. Он резко обернулся и стремительно пошёл по светлой длинной комнате, через ряды тихих призраков придворных, прочь, за высокие двери в поперечный зал. Двери беззвучно закрылись за ним.
        Прошло некоторое время, прежде чем он понял, что Амену и Рехми-ра последовали за ним и стоят у него за спиной.
            — Произошла какая-то ужасная ошибка, — шептал он.
            — Тьесу, — странным, напряжённым голосом сказал Амену. — Нет никакой ошибки. Пожалуйста, пойдёмте с нами.
        Он взял Тота за руку и направился к северному крылу. Тот поднимался по лестницам, шёл по коридорам, не понимая, где находится и куда идёт. Они вошли в комнату. Рехми-ра закрыл дверь.
        Тот повернулся и посмотрел в их лица. Его друзья выглядели так, словно перенесли тяжёлую болезнь.
            — Она надела мою корону, — прошептал он. — Она сидит на моём троне.
            — Тьесу, — сказал Амену, — она узурпировала их.
        Как будто злой дух явился в комнате от этого слова.
            — Это невозможно, — сказал Тот. — Невозможно! Это ошибка! Рехми-ра — это какое-то невероятное недоразумение.
            — Это не так, — резко ответил Рехми-ра.
            — Нет, это так! — Тот уже кричал. — Поход в Нубию...
            — Уловка, чтобы удалить вас из Египта.
            — Нет! Нет! Она же поняла, согласилась... Амон говорил с ней... у меня были солдаты, оружие...
            — Два отряда! Она оставила остальных здесь по очень важной причине. Вы видели их сегодня, они стояли рядом с ней. Они теперь на её стороне.
            — Этого не может быть! Я обучал их! Я!
            — Тьесу, все они на её стороне. В ваше отсутствие прошла коронация.
            — Коронация... Теперь я вижу, что это неправда. Она же не может быть фараоном, она женщина! — Тот попятился от них как от врагов. — Это невозможно. Вы ошибаетесь! Вы неправильно поняли её, вы все. У неё есть какой-то план, которого вы не знаете. Она думает, что я ещё молодой... да, конечно же! Она собирается управлять только временно, может быть, год. Она не может украсть мою корону... госпожа Шесу так не поступит со мной! Никогда, никогда!
        Он остановился, схватился за спинку стула, чтобы успокоиться, и впервые осмотрел помещение, которого ещё никогда не видел. Оно было просторным и богато убранным, двери вели в несколько других комнат. Через смежную спальню он видел балкон и марш наружной лестницы. Его рука опять вцепилась в спинку стула.
            — Что это за место? Я его не знаю.
            — Тьесу, — тихо сказал Амену, — это ваши новые покои.
        Тот сердито толкнул стул, и он рухнул на пол.
            — Нет, не мои! Мои — Царские Покои. И я — царь! Я — царь! Я поговорю с ней... я докажу вам!
        Он настежь распахнул дверь и бросился в коридор. Может быть, друзья звали его, но он не слышал. Ничего не видя, он мчался по залам, по лестницам. Широкий вход теперь был полон людей — придворные выходили из Большого зала. Тот слепо проталкивался среди них. Мгновением позже он рывком открыл дверь гостиной с жёлтыми стенами.
        Она была там, а рядом с ней был Сенмут. Оба обернулись. Хатшепсут отшатнулась, как будто увидела хефт. Она смотрела на Тота, и её лицо заливала бледность.
            — Что тебе нужно? — задохнулась она — Всё кончено, всё кончено, я сказала всё, что должна была сказать.
            — Нет, вы не сказали! Не сказали...
        Тот умолк, глядя на Сенмута со всей своей застарелой ненавистью. Отступив от двери, он приказал:
            — Оставь нас.
            — Сенмут, останься! — перебила Хатшепсут.
        Она взмахнула рукой. Сенмут быстро подошёл к ней.
            — Я сказал, выйди! — крикнул Тот. — Повинуйся мне!
            — Прошу прощения, Высочество, — небрежно сказал Сенмут. — Её Величество Ма-ке-Ра приказала мне другое.
        От наглой непринуждённости его манер кровь Тота оглушительно забилась в висках.
            — Я — Его Величество! Повинуйся мне или поплатишься жизнью!
            — Прекрати свои угрозы! — Хатшепсут с усилием поднялась, к её лицу вновь прихлынула кровь. — Что тебе нужно? — гневно спросила она. — Говори, что ты хочешь, и уходи!
            — Уйти? Моё место здесь. Эго мои покои! Вы это знаете.
        Что-то всё твёрже и твёрже сжималось у Тота внутри, спирало дыхание, стискивало горло. Он медленно подошёл к ней и всмотрелся в лицо.
            — Вы это знаете, — прошептал он.
            — Я не знаю ничего подобного. Теперь я царь. Ты что, не можешь этого понять? Я — фараон.
            — На год? Пока я не стану старше? Пока дела в Нубии не наладятся?
            — Пока я не умру! — закричала Хатшепсут. — Я фараон, я царь. Я Гор! Амон предрёк мне это от рождения, и так будет до моей смерти! Теперь тебе ясно?
        Тот молчал. В нём медленно нарастало отвращение ко всему в этой комнате — и к её когда-то любимому лицу.
            — Что уставился? — вспыхнула она. — Почему ты пришёл задавать мне какие-то вопросы? Ты не имеешь никакого права сомневаться во мне. Никто не имеет права сомневаться во мне! Я Ма-ке-Ра. Я дочь бога. То, что я делаю, делается по велению Амона.
        Тот был не в состоянии ответить. Он с трудом видел её из-за внутренней боли, которая выворачивала, искажала, извращала все его мысли и весь мир. Но голос её он слышал — резкий, пронзительный, незнакомый голос.
            — Иди, я не вызывала тебя и не хочу тебя видеть! Я дала тебе четыре года. Теперь по воле Амона они закончились. Я знала, что он направит меня. Я всегда знала, что он не позволит сыну девки из гарема управлять моей землёй. О боги, каким это было бы кощунством! — Она умолкла, но внезапно пробежала через комнату и уставилась на него от противоположной стены. — Теперь уходи! Я запрещаю тебе отныне появляться в этой комнате. У тебя есть твои покои... Мои собственные дочери — твои жёна. У тебя есть золото, звание царевича, рабы, которые будут исполнять твои желания. Чего ещё ты можешь просить у меня?
            — Мою корону, — прошептал он.
            — Корона никогда не была твоей! Я дочь Солнца и Гор Обеих Земель. А ты никто, ничто! Я приказываю тебе уйти отсюда, я приказываю, приказываю...
        А он уже выходил в коридор, отступал от её вида, от звука её голоса.
        В просторном переднем зале всё ещё маленькими группками стояли придворные. Тот скованной походкой прошёл по освещённому каменному полу, видя напряжённые и смущённые лица, пустые глаза, головы, наклонённые точно под тем углом, который требовался для того, чтобы приветствовать незначительных представителей царского семейства. Даже побледневшие, не глядевшие ему в глаза слуги в дверях поклонились не ниже других. В конце концов он миновал их всех, поднялся по лестнице, пересёк зал, направляясь в свои новые покои, и закрыл за собой дверь.
        Рехми-ра и Амену встали со стульев, стоявших вдоль стены. При виде их тело Тота до костей пронизал холод. Впервые он осознал, что именно они сделали, когда вышли и опустились перед ним на колени в Большом зале. Они сознательно лишили себя всего, что получили в прошлом, всего, что обещало им будущее, отвернулись от положения, рангов, первородства, семей. Рехми-ра отвернулся от своего отца, Амену — от маленькой княжны, которую любил с младенчества. У них не осталось ничего, только он.
        Он со странным ощущением невесомости подошёл и встал перед двумя своими друзьями.
            — Не делайте этого. Я освобождаю вас, — хрипло сказал он.
            — Тьесу, мы не хотим быть освобождёнными, — ответил Амену. — Пожалуйста, не говорите больше об этом.
            — Вы не знаете, что делаете. Я... я больше не царь. Я...
            — Вы — царь. Вы — фараон Египта, бог и Гор. Сам Амон так назвал вас в храме, и ничто не может изменить это — ни Хатшепсут и никто другой из смертных.
        Тот молча смотрел на него. В глазах Амену светилась вера.
            — А ты, Рехми-ра ?
            — Я считаю так же.
        Тот отвернулся и поклялся в душе, что им, так или иначе, когда-нибудь будет воздано по заслугам... Он смотрел на незнакомые палаты и чувствовал, как в нём образуется твёрдое ядро гнева.
            — Я верну всё это! — вспыхнул он. — Я верну всё это, и, клянусь Амоном и Мардуком, я уничтожу её! — Тот стоял перед ними, больной от ярости; он и не предполагал, что такая ярость может существовать. — Все эти годы я любил её. Теперь я её ненавижу. Я её ненавижу, о боги, как я её ненавижу, как я её ненавижу...
        Он бросился на стул и обхватил голову обеими руками.

        ГЛАВА 2

        Терпеливый народ Египта оказался в чудовищном с теологической точки зрения положении — на троне Гора оказалась женщина. Выражаясь понятнее — Гор женского рода.
        О таком словосочетании никто никогда не слышал и не представлял возможным когда-либо услышать; это было совершенно невероятным явлением. Однако никому не приходило в голову протестовать. Из-за странных событий, происходивших во дворце в течение уже четырнадцати лет, каждое из которых всё дальше и дальше отодвигало реальное царствование от освящённой традиции «Гор наследует Осирису», они оказались почти невосприимчивы к ударам. Последний оказался самым сильным, все были потрясены, но что можно было предпринять против мощи храма и дворца? Египтяне просто моргали и пытались понять.
        В течение нескольких недель Золотой дом принимал меры, чтобы направить мысли в нужное русло. Пока молодой царь благополучно пребывал в далёкой Нубии, царский глашатай почти ежедневно выходил из ворот дворца, за ним следовал хвост писцов, которые рассеивались по всему городу и зычными голосами читали длинные свитки.
        Народу напоминали, что Ма-ке-Ра Хатшепсут была зачата самим Амоном. Богини вскормили её грудью и, по воле её божественного отца, ещё в колыбели провозгласили фараоном. При этом впервые стало известно, что её земной отец Тутмос, священной памяти Сильный Бык, намеревался сделать её своей наследницей. Он хотел, чтобы дочь после него воссела на троне Ра, и много раз говорил ей об этом. Последовавшее бедствие — провозглашение наследником Немощного — явилось результатом недоразумения, ошибки и вмешательства демонов (на это намекалось с особой настойчивостью), чьи чёрные руки с тех самых пор творили опустошения в Египте.
        Но в конце концов по велению могущественного Амона ошибка была исправлена. Новая коронация, уже начавшаяся на юге и с потрясающей скоростью продвигавшаяся вниз по реке, свершалась по воле богов и Великого Тутмоса. Корона возлагалась на главу Хатшепсут, где ей и следовало быть. Впредь Хатшепсут будет управлять Египтом — не как регент, не как царица, а как царь Ма-ке-Ра, да живёт Его Величество вечно!
        Люди внимательно выслушивали всё это, тщательно обдумывали и медленно прозревали. Это не лезло ни в какие ворота — чтобы Гор был женщиной. Но они уже знали, что никогда не было женщины, подобной Хатшепсут. Несомненно, она была рождена, чтобы стать Гором, именно так, как говорили глашатаи.
        Когда коронация достигла вершины, прозвучал новый довод, который должен был завершить убеждение. В тот момент, когда Хатшепсут взойдёт на трон Ра, её отец — старый царь, любимый Тутмос — вновь взойдёт на трон Осириса. Большим облегчением для народа явилось известие о том, что отношения Египта с богами больше не должны зависеть от хилой руки Немощного. Люди начали говорить друг другу, что теперь всё встало на свои места и наступил порядок. Коронация доказала это.
        К тому времени, когда молодой царь возвратился из Нубии, умы людей уже отшатнулись от него. Разве он не был любезно приглашён назад ко двору, разве ему не оставили звание царевича, жён-царевен и богатство, подобающее царевичу? У него не было никаких обязанностей, он мог всё время охотиться или путешествовать вверх и вниз по Нилу в собственной роскошной барке. Чего большего мог хотеть любой шестнадцатилетний юнец?

* * *

        С момента, когда корона крепко легла на голову царя Ма-ке-Ра, в Египте начали происходить события. Его Величество наконец получила в руки вожжи; её первым побуждением было хлестнуть ими по спине Египта и пуститься в галоп, чтобы дать выход накопившейся за шестнадцать лет энергии. Всё это время, даже дольше, в Обеих Землях не проводилось никаких общественных работ. Теперь же резко началась новая эра. Люди ещё продолжали кивать, моргать и запинаться, говоря о женщине «Его Величество», когда обнаружили, что их решительно включили в разностороннюю деятельность. Плотников и каменщиков на всём протяжении Нила отрывали от работы и толпами посылали на сборные пункты, где они должны были получать новые, более важные задания; каменотёсы взялись за зубила, мастерские ремесленников загудели, толпившиеся на пристанях сказители и бездельники внезапно оказались на пути к давно заброшенным золотым рудникам в восточной пустыне, где им предстояло вести напряжённую и полезную жизнь.
        На фиванских верфях были заложены пять новых огромных судов. Никто не знал их предназначения, но уже через несколько дней над каждым килем были установлены гигантские ребра.
            — Военные корабли? — осмелился спросить своего престарелого отца молодой парусный мастер, пяливший глаза на ближайший из остовов.
            — Нет, парень, — возразил тот. — У военных кораблей носы острые как кинжалы и ничуть не похожи на стебли лилии. — Старик неожиданно издал кудахчущий смешок и добавил, покосившись на огромные голые шпангоуты: — И рангоут здесь совсем другой. На менш — военной галере — не бывает нижней реи.
            — Знаешь, старик, я пока что не вижу на этом судне ни одной реи, — откликнулся сын. — Не вижу ни самой мачты, ни даже какого-нибудь шкота. Ведь не Амон же собственной персоной рассказал тебе...
            — Нет, конечно. Я могу всё объяснить тебе. Это грузовое судно, и все остальные тоже. Я узнаю менш в любом виде, пусть это будет один голый киль. — Старик помолчал, водя языком по беззубым дёснам и причмокивая. — Прошло много разливов Нила с тех пор, как я видел менш в последний раз. И могу поспорить, что немало разливов пройдёт прежде, чем увижу ещё один. Ведь теперь Гор Обеих Земель — женщина.
            — Да возрадуется Ка Её Величества... Его Величества, — быстро поправился молодой человек.
        В тот год был собран богатый урожай; тем временем ребра судов неторопливо и тщательно обшивались крепкими досками. Вскоре вода в реке начала спадать, весенние ветры гуляли по ощетинившимся стерней полям, солнце нещадно палило, песок лип к потным спинам, забивал глаза каменщиков, работавших повсюду в Обеих Землях. В номе[128 - Ном — единица административно-территориального деления в Древнем Египте. Номы были образованы около 3000 г. до н.э. и имелись почти всё время существования Древнеегипетского государства. Правители номов — номархи — имели большой вес в государстве.] Кусэ, на утёсах Пакт, во многих других местах близ жалких руин храмов, сохранившихся со времён гиксосов, постепенно росли горы сырцового кирпича.
        Толпы удивлённых обывателей текли из соседних городов, чтобы глазеть и расспрашивать; женщины смело преодолевали секущие песком ветры и несли своих детей, дабы те видели происходившее. Дети смотрели большими разочарованными глазами: ведь сколько они себя помнили, храмы принадлежали им. Они играли во взрослых в разрушенных святилищах, гонялись друг за другом по заросшим травой залам, поднимались на сломанные колонны или лежали на вершинах разрушавшихся пилонов, пугали ящериц и рассматривали паривших в ясном небе коршунов.
        Старый храм был их самым любимым местом во всей округе... а теперь всё менялось.
        Взрослые шикали в ответ на жалобы и уносили или уводили детей домой. Они должны радоваться, сердились матери, что у прекрасной владычицы Хатор опять будет собственный обновлённый дом. Нужно поостеречься, предупреждали отцы, и не говорить о том, что они пользовались обиталищем богини. Но многие мужья и жёна тревожно смотрели друг на друга, вспоминая о камнях, которые они в давно минувшие годы взяли из руин и принесли домой, чтобы сложить очаг или поправить фундамент. Пожалуй, лучше будет вынуть из кладки этот кусок с надписью, небрежно говорили они друг другу. Не то чтобы кто-нибудь мог это заметить — камень так почернел от огня, но... вдруг владычица Хатор или владычица Гор превратно поймут это.
        Ветры наконец замерли, сменившись штилем и жарой, которые нависли над рекой, уходившей всё дальше и дальше от причалов и праздных водоподъёмных машин. Но темп жизни не замедлялся. Сенмут в сопровождении рабочих, нёсших мерительные палки, тратил много времени на изучение напоминавшего морской залив изгиба скального хребта к западу от Фив. Халусенеб с другой, меньшей группой бродил по необитаемой долине за хребтом. Во дворце, в душных маленьких комнатах казначейства, где размещался царский архив, несколько писцов день за днём рылись в сваленных на полках заплесневевших документах — кожаных свитках, трескавшихся от возраста, когда их разворачивали, папирусных свитках, коробившихся от капель пота. Рядом стояли рабы с влажными полотенцами, которыми вытирали блестящие лица и туловища чиновников, стирали пот с торопливо ищущих пальцев. Здесь не было того, что они искали, здесь не было таких записей, они совершенно точно знали это — если вообще отчёт о подобном путешествии существовал, если действительно существовала такая земля! Уже дюжину раз они пытались убедить Её Величество... Его Величество в этом,
но она только повторяла:
            — Это там, среди записей моих предков. Я знаю это! Сам Амон сказал мне! А теперь найдите это. Найдите! Найдите!
        И вот однажды, всего за несколько недель до того, как воды Нила дошли до своего низшего уровня, самый молодой из писцов внезапно выпрямился, уставившись на папирусный свиток, а затем с недоверчивым выражением показал его своим коллегам.
            — Я нашёл... — прошептал он. — Значит, Амон действительно говорил с нею, не иначе. Там был канал, где-то в восточной дельте...
        Через несколько часов на север поспешно направилось судно; все вёсла старательно работали, помогая вялому потоку. В Гелиополисе оно свернуло на восток. Ещё несколькими днями позже, когда воды уже упали так низко, что днище чуть не задевало за усеянное ракушками дно реки, судно вошло в обмелевшее озеро, которое и являлось целью плавания. На берегу озера притулилась деревня, наполовину населённая египтянами, а наполовину обитателями песков; в нескольких лигах лежал город-крепость Тару — восточные ворота Египта, повёрнутые к Азии.
        Фиванцы высадились, высокомерно глядя на толпу любопытных селян, и приказали им показать своих самых глубоких стариков, которые должны будут ответить на вопросы прибывших. «Канал? Канал?» — дрожащими голосами восклицали опиравшиеся на плечи внуков свидетели древности, глядя на гостей слезящимися глазами. Нет, они не знали никакого канала. Они помнили, как здесь прошёл Великий Тутмос, подобный богу Ра в его пылающей колеснице, направляясь в погоне за гиксосами к проклятому Шарукену[129 - Шарукен — город в Южной Палестине, завоёванный во время похода Яхмоса I против гиксосов.]...
        Фиванцы грубо пресекли поток воспоминаний и принялись за исследования берега озера. Наконец в глубине обширного залива, врезавшегося в южное побережье, они нашли иссечённую ветром и полузасыпанную песком стелу со знаком фараона, правившего четыреста лет назад. Рассмотрев стёртые песком иероглифы, приезжие начернили веки и принялись всматриваться в сторону юга, где далеко за горизонтом, за барханами и лощинами раскинулось Красное море. Тогда они вернулись в деревню и от имени Его Величества Ма-ке-Ра потребовали землекопов.

        В период наибольшего падения воды Хапусенеб в Фивах тоже набирал землекопов, но в условиях строжайшей тайны. В одно нестерпимо жаркое утро собранные рабочие под предводительством троих десятников и надсмотрщика вышли из Города Мёртвых. У подножия скалистой гряды им завязали глаза и повели по тайным тропам через холмы в пустынную, бесплодную, усеянную камнями долину. После часа ходьбы они оказались прямо за местом, которое с той стороны хребта исследовал Сенмут. Здесь повязки с глаз были сняты. Именно здесь предстояло вырыть большую новую гробницу.
        Люди не имели никакого понятия о том, куда они попали. Они стояли перед скалистым склоном и были единственными живыми существами в окружавшем их пейзаже, лишённом даже растительности. Хотя они исподтишка оглядывались назад, но видели только камни, рассечённую оврагом землю и бесконечно повторяющиеся невыразительные бесплодные бугры. Они пожали плечами, достали свои молотки и медные долота и взялись за работу. Рабочие знали своё дело, десятники знали размеры каменных подземных чертогов, надсмотрщик знал дорогу домой.
        И один лишь Хапусенеб, державший в руках весь замысел, знал почему, зачем и как будет построена эта могила.
        Это был мастерский, смелый, весьма наглядный план, достойный Ма-ке-Ра. И осуществлялся он с той же достойной её быстротой и энергией. Хатшепсут решила, что её отец Тутмос больше не должен отдыхать в двусмысленной компании Немощного, который незваным вторгся в его могилу. Когда медные долота сделают свою работу, Сильный Бык переедет в эту замечательную новую обитель и будет ожидать дня, когда его дочь и истинная наследница ляжет рядом с ним в саркофаге, точно таком же, как у него, словно между ними не было никакого другого царствования.
        Таким образом из цепи царей Египта изымалось одно презренное звено — Тутмос Второй, и это звено должно было исчезнуть навсегда.

        Оборванный торговец из племени обитателей песков все эти месяцы брёл на север со своими ослами. Когда на верфи начали устанавливать кили новых кораблей, он был в Фивах и торговал своей диковинной посудой и вышивками на египетском полотне. Когда вокруг разрушенных храмов выстраивались леса, он оставил Мемфис, погрузившись вместе с животными на баржу, идущую на север.
        К тому времени, когда фиванские техники достигли прибрежной деревни в дельте, он закончил торговлю в Тару и в одиночку отправился в долгий поход через азиатскую пустыню. Так он шёл, продавая свои товары, по зубчатому горному хребту Кармел, мимо крепости, именуемой Мегиддо в обширной равнине Джезреел, по длинной долине реки Оронт в Ливане, между двумя горными цепями, покрытыми кедровыми лесами. Наконец в одно горячее и яркое утро торговец вошёл в город Кадеш[130 - «...закончил торговлю в Тару... вошёл в город Кадеш...» — описан путь примерно в 600 километров из города Тару в восточной части дельты Нила вдоль побережья Средиземного моря, через современные Иерусалим и Ливан на север Сирии (см. прим. 110.).]. Он проехал прямо к дворцу, нашёл старого знакомого среди стражи и заговорил с ним торопливым шёпотом.
        Страж внимательно посмотрел на него и заторопился во дворец. Потом появился старший слуга, подозрительно изучил торговца, задал какие-то вопросы и наконец подозвал кивком головы. В вестибюле царских покоев он остановился и вновь кивнул, на сей раз в сторону высокой резной двери. Торговец исчез за ней.
        Через полчаса он появился, заворачивая в кушак богатую золотую цепь, и вернулся во внутренний двор дворца. Там он собрал своих ослов в цепочку и пошёл своей дорогой.
        Не успел торговец скрыться из виду, как к той же самой высокой резной двери заторопились четверо писцов, увлажняя на ходу свои чернильные бруски. Голос распорядителя двора изнутри вызывал всё новых и новых писцов, переводчиков, говоривших на языках многих народов, населявших Сирию, гонцов, которые должны были отнести сообщения князьям Ераза и Нахарина, всем правителям Захи, царю большого Митанни на севере и правителю маленького, но достославного Шарукена на юге[131 - «сообщения князьям Ераза... достославного Шарукена на юге...» — перечисляются существовавшие в то время государства на территории современных Сирии и Ирака, в той или иной степени находившиеся в зависимости от Египта.]. Посреди шума визирь города-царства проложил себе путь через царские палаты к высокой фигуре, стоявшей около окна.
            — Ваше Величество! Вы слышали новости?
            — Да, — сказал царь Кадеша. Он обернулся — высокий крепкий человек с блестящими чёрными глазами и шелковистой пышной остроконечной бородой. Потирая мощные руки, он улыбнулся визирю. — Я слышал новости, Зохаки, — мягко сказал он. — В Египте царём стала женщина.

        ГЛАВА 3

        В Черной Земле вновь умер бог Осирис; в наполненном жидкой мутью русле реки виднелась последняя струйка его крови. Вновь его жена-сестра Исида пришла плакать по нему, и от её слёз струйка увеличилась — сначала почти незаметно, а потом всё больше и больше. Наконец весело хлынул быстрый поток мутной от ила воды, и с ним любимый бог возродился. Египет отбросил траур и радовался на улицах. Рыбаки вновь спустили на воду свои лодки, каналы открылись, чтобы впустить на поля животворящее наводнение.
        Судно под названием «Лотос Хонсу» возвращалось с юга по надувшейся от наводнения груди Хапи. Это была обычная нильская лодка, груженная содой. На ней было четырнадцать гребцов, которым почти не приходилось опускать вёсла в воду — настолько быстрым был поток, нёсший их в Фивы. Ненужную мачту и парус опустили и принайтовили к плоской крыше каюты, протянувшейся почти во всю длину судна. На носовом конце крыши молча сидели рядком трое пассажиров, глядевших на проплывающие по сторонам крыши Но-Амона.
        Все трое были молоды. У одного было квадратное лицо со скорбным выражением и большими чёрными глазами, окружёнными густыми длинными ресницами; второй — обладатель узких продолговатых глаз — сидел в задумчивости, упёршись длинным подбородком в колено. Самый молодой из них сидел чуть сзади, на спущенной мачте, из-за чего находился на одном уровне со своими спутниками и мог показаться на первый взгляд намного выше ростом, чем был на самом деле. Его худое лицо с большим изогнутым носом было туго обтянуто кожей, как после болезни, по-детски припухлый рот был крепко стиснут. Он сидел в напряжённой позе, его миндалевидные глаза поблескивали из-под простой белой головной накидки.
        Внезапно он вскочил с мачты, подошёл к низкому фальшборту и принялся рассматривать проплывающие мимо причалы, потом отступил к кормовому концу крыши каюты и принялся беспокойно ходить взад-вперёд. Спутники, тревожно дёрнувшиеся при его первом движении, проводили друга глазами; юноша с длинным подбородком собрался подняться, но третий предостерегающе поднял руку.
            — Пусть побудет один, — понизив голос, сказал он.
            — Я боюсь, как бы он не начал вновь так вышагивать.
            — Он не вышагивает, просто прогуливается. Ты слишком волнуешься.
            — Нет, Рехми-ра. Посмотри. Именно так он и ходит. Четыре шага туда, четыре шага обратно.
        Рехми-ра взглянул и отвернулся.
            — Сейчас он не может делать ничего другого, а ведь нужно же хоть что-нибудь делать. Пусть шагает... Нет, я знаю, что он всё ещё не в себе... Но по крайней мере он вырвался из этих нескольких комнат во дворце. Теперь он борется, он может надеяться и строить планы. Взять хотя бы этот его план насчёт Туро.
            — Ну что ж, возьмём...
            — Совсем неплохой план, почти без ошибок.
            — В нём была только одна ошибка: он сорвался.
            — По крайней мере это было действие! Послушай, Амену, сначала я боялся за него. Но, хвала Амону, это время закончилось.
        Амену не ответил и вновь упёрся подбородком в согнутое колено; оба молча смотрели на реку, полную ярких парусов, — две неподвижные бронзовые фигуры на крыше старой лодки, погруженные в собственные мысли. Большая каменная статуя какого-то давнего фараона, оставшаяся за кормой на западном берегу, отмечала царский причал, разукрашенный ради недавнего торжества, о котором им ничего не было известно. Позади причала город прорезала широкая аллея, ведущая во дворец; на ней со стен и деревьев свисали знакомые красные и белые вымпелы.
            — Хотел бы я, чтобы и это время тоже закончилось, — пробормотал Аменусер.
            — Какое время?
            — Следующие несколько часов. Возвращение домой с пустыми руками. — Удручённый взгляд Амену пробежал по залитым солнцем крышам. — Без орды солдат за спиной, без сверкающих штандартов, даже без оружия в руке. Во имя Амона, как мог старый Туро не выслушать нас? Пусть Сет уморит его Ка за это! Когда несколько недель назад он сражался на стороне Тьесу...
            — Мы слишком поздно попали к Туро, — пожал плечами Рехми-ра. — Бессмысленно думать об этом. Туро служит фараону, и только фараону. Когда мы попали в Нубию, фараоном была она, а Туро успели об этом оповестить. Сенмут позаботился об этом.
            — Сенмут или Нехси. Нехси! Я до сих пор не могу поверить, что он поддержал её.
            — А эти его друзья в храме... надеюсь, они достаточно сильны, — пробормотал после недолгой паузы Рехми-ра.
        Амену задумчиво посмотрел ему в лицо, наклонился поближе и сказал:
            — Рехми-ра, во всём этом есть что-то странное. Хвед, этот Сата — почему мы ничего не слышали о них? Все четыре года, пока мы знаем фараона, он не сказал о них ни слова. Я не могу понять, являются ли они его друзьями, насколько они сильны — при том, что храмом управляет Хапусенеб, — и смогут ли ему помочь, если захотят.
            — Похоже, что он уверен в этом. — Рехми-ра с тревогой взглянул в сторону кормы. — Я знаю, кто они, — он мне сказал. Он считает их своими друзьями, потому что они враги Сенмута. Он сказал... он сказал, что это они заставляют двигаться барку бога и делают предсказания по своему собственному разумению, а не по воле Амона.
        Амену смотрел на него, в щёлках его глаз было недоверие.
            — Это он говорит? Он отказывается от доказательства божественного помазания только для того, чтобы добавить себе ещё несколько друзей? Рехми-ра, ты сам не знаешь, что говоришь.
            — Я знаю то, что он сказал.
        Судно качнулось на волне прошедшего мимо парома. Аменусер медленно промолвил:
            — Тогда это отчаянное решение. Это всё меняет. Я-то думал, что в этом новом плане, как и в других, не было слабостей именно как в плане. О боги! Даже если оракул вещает именно так, как он говорит, разве можно быть уверенными, что Хапусенеб оставил тех жрецов в храме? Наверняка обнаружится, что они исчезли четыре года назад.
            — Попытка не пытка. — Рехми-ра поглядел на лицо собеседника и вспыхнул: — Ты хочешь, чтобы я спорил с ним? А ведь, насколько я понимаю, он всё ещё царь.
            — Да, он царь.
            — А мы двое — всё его царство, — после небольшой паузы добавил Рехми-ра, в глазах которого мелькнула тень мрачного юмора.
            — Его царство... и совет министров. Ты можешь оценить наше высокое положение в Обеих Землях, друг? За девять минувших месяцев каждый из нас успел побыть казначеем, главным кравчим, блюстителем царских палат, царским постельничьим... да, и ещё целым штатом привратников, стражников и личных слуг. Клянусь рогами Хатор, когда мы сойдём с этого судна, я хочу купить раба или двух, чтобы они разделили мои почести!
            — И тут возникает другой вопрос. — Амену жестом указал на свой широкий воротник, украшенный драгоценными камнями, и браслеты. — Всё своё мы носим с собой, так же, как и он. Больше ничего нет. Рехми-ра, ты понимаешь, что ни у тебя, ни у меня больше ничего нет? Наши состояния нам больше не принадлежат.
        Рехми-ра беспомощно посмотрел на него:
            — Но Тьесу...
            — А откуда он возьмёт деньги?
            — Ты что, сошёл с ума? У него есть всё египетское казначейство, откуда он может брать сколько нужно.
            — Да, — терпеливо сказал Амену, — если он поселится во дворце, под крылышком Её Высочества Неферур, и станет тем, кем хочет его видеть Хатшепсут — незаметным человечком, мужем дочери Хатшепсут.
            — Это невозможно! — прорычал после недолгой паузы Рехми-ра.
            — Но так же невозможно, — твёрдо продолжал Амену, — чтобы царь жил на рынке среди простонародья, если не признать, что он не царь. Нехси дал бы ему денег, я уверен, но Тьесу не станет просить его. Я думаю, что Тьесу рано или поздно должен возвратиться во дворец.
            — Не на этих условиях!
            — Он не может диктовать свои. У нас нет ни богатства, ни положения, ни влияния, ни друзей, ни даже дома. Мы — трое смертных, пытающиеся одолеть всю мощь Египта и Хатшепсут, надевшую корону. — Амену помолчал, чтобы дать словам умолкнуть, и категорично закончил: — Пришло время тебе и мне посмотреть в лицо действительности, раз этого не может он.
        Они разом обернулись к фигуре, вышагивавшей по корме, и увидели, что Тот остановился. Низверженный царь Египта стоял неподвижно, как скала, глядя на рыбный причал, переполненный его бывшими подданными. Во всём его теле угадывался гнев.
        Через мгновение оба спутника оказались рядом с ним.
            — Что случилось, Тьесу? — спокойно спросил Амену.
        Тот указал на толпу рыбаков и грузчиков на причале; несколько из них безразлично глядели в их сторону.
            — Посмотрите на них! Они смеются надо мной!
            — Тьесу, они просто-напросто заняты своим делом. Конечно, они провожают взглядами каждое проходящее судно...
            — А скоро один из них схватит другого за руку и скажет: «Смотри, великий воин снова возвращается из Куша! В последний раз его любимый регент ударил его по лицу и отобрал корону, но он поклялся, что на сей раз приведёт с собой армию. Где она? Ты видишь её, дружище? Где армия Его Высочества, которую он привёл, чтобы сражаться с одной женщиной? Она захватила и её тоже? Она...»
            — Замолчите! — взорвался Рехми-ра.
        Тот резко повернулся и ответил на реплику гневным взглядом. Амену торопливо вставил:
            — Тьесу, он не может перенести, когда слышит от вас такие речи. И я не могу. Вы напрасно мучаете себя. Та толпа на причале думает о рыбе и торговле, больше ни о чём. Они не знают ничего другого. Они даже не знают, кто вы такой.
            — Они даже не знают, кто я такой? — недоверчиво повторил Тот. — Прошло четыре года, а они даже не знают в лицо своего царя?
            — А у них была такая возможность? Они и не видели вас, лишь иногда вы мелькали в каких-то процессиях, их товарищи прыгали, загораживали вас, и вы исчезали прежде, чем они успевали мигнуть. Они знали, что это проходят царские носилки, возможно, даже успевали заметить профиль под короной. Но тот же самый профиль под простой белой накидкой им незнаком.
        Тот медленно повернулся обратно к причалу.
            — Так, значит, для них я без короны ничто? — спросил он. — Значит, без своих лодок и сетей они тоже ничто! Эти люди даже не задаются вопросом, что случилось с их царём! — Его голос окреп от гнева. — Они ждут, что я просто исчезну, как будто я больше не из плоти и крови!
        Амену с трудом протиснулся между ним и бортом, чтоб загородить собой причал, а Рехми-ра тем временем попытался сменить тему, небрежно сказав:
            — Почему вас беспокоит, что они думают... если они вообще думают? Они крестьяне, быдло.
            — Нет, они люди. — Тот прошёл несколько шагов рядом с ним и сел на мачту. — Ты не знаешь этого, Рехми-ра, а я знаю — я жил среди именно таких в Вавилоне. — Он задумчиво посмотрел перед собой и непонятно добавил: — Там тоже не верили мне, хотя это было правдой. Или нет? — Внезапно он рассмеялся, заставив своих сидевших рядом спутников обменяться тревожными взглядами.
            — Не важно, — прорычал Рехми-ра. — Скоро вас будет знать весь мир.
            — Да! Это правда, не так ли? Вы оба верите в это. — Настроение Тота снова изменилось; он выпрямился. Его лицо вновь прояснилось, в нём появилась решимость. Внезапно он встал и снова принялся вышагивать — четыре шага вперёд, четыре шага назад. — Сегодня изменится всё! Увидите. На сей раз нам придётся иметь дело не с предателем Туро! Мы пойдём прямо в храм... Нет, о чём я думаю! Хвед должен явиться ко мне, а не я к нему! Мы сойдём на берег на следующей пристани, подождём где-нибудь в городе и пошлём гонца. Рехми-ра, поскорее достань наши вещи из каюты. Я сам поговорю с кормчим.
        Он прыгнул на лестницу и исчез на нижней палубе, прежде чем двое его спутников успели подняться на ноги.
            — Подождём где-нибудь в городе? — бормотал Рехми-ра, спускаясь вслед за Тотом. — Он имеет в виду, найдём жильё? Кости Амона! Какую-нибудь крошечную портовую ночлежку с заплесневевшей циновкой вместо кровати и крысой в каждом углу?
            — Ты видишь? Вес именно так, так я говорил. — Амену остановился и закусил нижнюю гу5бу. — Мы должны найти что-нибудь. Это наше дело, Рехми-ра, он знает Фивы не лучше, чем...
            — Чем мы, — с гримасой закончил Рехми-ра.
        Они обменялись огорчёнными взглядами.
            — Боюсь, что мы не получили надлежащего обучения для нашего нового образа жизни, — пожал плечами Амену. — Но нам следует приобрести его — и побыстрее.
        Через пять минут, разыскивая во мраке каюты свои плащи и поклажу, они вдруг оцепенели от внезапной суматохи, поднявшейся на палубе. Голос Тота, почти неузнаваемый от ярости, изрыгал проклятия; в ответ доносился обескураженный лепет кормчего.
            — Да смилуются над нами боги! Кто-то опять упомянул её имя, — пробормотал Амену, бросил короб и выскочил за дверь как раз в тот момент, когда судно коснулось причала. Рехми-ра с трудом поднял все три короба и, держа их за ремни одной рукой, а другой собирая плащи, выволок всё на палубу. Тот вырывался из рук мускулистого гребца, его перекошенное лицо побелело, глаза горели возмущением.
            — ...а я говорю, что она — не «Его Величество»! — кричал он на капитана. — Пусть Амон проклянёт тебя, пусть Сет иссушит твоё Ка, если ты ещё раз назовёшь её при мне! Я — Его Величество, я, я, я, я...
            — Держите его! — хрипло кричал кормчий. Он пятился от Тота, держась за талисман Глаз Гора, который защищает от дурного глаза. Упёршись в Амену, он отскочил в сторону, а потом вцепился в него, бессвязно бормоча: — Он сумасшедший... я ничего не сделал... в него вселился хефт...
        Рехми-ра торопливо прошёл мимо, бросил короба на причал и поспешил назад. Амену, обнимая Тота за плечи, спокойно говорил сквозь шум:
            — Тьесу, пойдемте со мной. Забудьте об этом дураке, он лишь пыль под вашими сандалиями. Давайте сойдём на берег, Тьесу.
            — Да, он дурак, он гораздо хуже, чем дурак...
            — А кто он такой? — проревел кормчий. — Я не сделал ничего, только пожелал ему благосклонности Его Величества Ма-ке-Ра, как подобает вежливому человеку...
            — О боги! Пусти меня! Я убью его!
        Рехми-ра протиснулся сквозь возбуждённую команду и схватил кормчего за горло.
            — Замолчи, ты, глупец!
            — Да кто же он? — прохрипел лодочник, вырываясь. — Назвать меня...
            — Прочисти уши, свинопас. Он сказал тебе, кто он такой.
        Кормчий перестал сопротивляться. Во внезапно наступившей тишине Амену спокойно повторил:
            — Пойдёмте со мной, Тьесу, прошу вас.
        Тот резко повернулся, прошёл мимо кучки уставившихся на него гребцов и бок о бок с Амену сошёл с судна.
        Рехми-ра отпустил лодочника, напоследок так толкнув его, что он отлетел к борту и принялся ощупывать горло, уставившись выпученными глазами вслед двоим из пассажиров. Взглянув на гребцов так, что они сразу вспомнили о каких-то неотложных делах в другом месте, Рехми-ра последовал за своими спутниками.
        Он нашёл их в закутке за кучей выделанных кож и опрокинутой рыбацкой плоскодонкой. Тот неподвижно сидел на кипе, глядя в пространство, перед ним стоял Амену. Рехми-ра поставил на землю короба, бросил сверху плащи и пробормотал:
            — Лучше поищем жильё.
        Тот устало поднял голову.
            — О Боги! Почему я так веду себя? Я должен привыкать к этому! Мне придётся часто слышать её имя. Без сомнения, мне самому придётся произносить его. — Он помолчал. — Хатшепсут. Ма-ке-Ра Хатшепсут. — Судорога отвращения исказила его лицо.
            — Тьесу... сообщение для храма.
        Тот механически поднялся. Его спутники опять собрали короба и плащи, и они свернули с охваченного суетой причала в ближайшую из неопрятных кривых улочек.
        Вдоль улицы выстроились рыбные прилавки, ноги скользили по гниющим остаткам, вокруг толкалась шумная толпа; воздух был наполнен этим триединым ароматом. Друзья пробрались через толчею, спотыкаясьо рывшихся в отбросах собак, цепляясь за развешанные для просушки сети, уворачиваясь от нищих, которые хватали их за одежду и скулили вслед, и вездесущих мальчишек, то и дело шнырявших под ногами или жестоко дравшихся по углам за кусочек хлеба. Висевшие повсюду гроздья сушёной рыбы были окружены тучами мух; они отлетали в сторону, когда кто-нибудь проходил поблизости, но немедленно возвращались обратно.
            — Кровь Амона! — бормотал Амену. — Эй, там! Уйдите с дороги, вы, порождение хефт.
        Рехми-ра, высокомерно сбив с ног пару мальчишек, двинулся к первому же переулку.
            — Давайте попробуем пройти по какой-нибудь другой улице. Я задыхаюсь от этого зловония.
        Улица, в которую они попали, была чуть пошире и не менее шумная, хотя зловоние здесь было другим: рыбные прилавки уступили место беспорядочному разнообразию рынка. Улица изобиловала ссорившимися покупателями, по сторонам её тянулись жилые каморки — крошечные тёмные пещеры, где на корточках сидели занятые своей работой ремесленники. Двое молодых вельмож, привыкших проезжать через такую толпу в закрытых носилках, предшествуемых расчищавшими дорогу бегунами с палками, становились всё более высокомерными и напряжёнными, а из глаз Тота, наоборот, стало исчезать отрешённое выражение. Когда Амену наконец остановился, бросил короба, которые нёс, и разъярённо признался, что не знает, как найти жильё в таком месте, Тот внезапно взял на себя инициативу.
            — Я найду, — сказал он гораздо спокойнее, чем говорил весь день. Когда друзья посмотрели на него, он слабо улыбнулся.
            — Для человека, находящегося на рынке, все города похожи. Этот город не так уж сильно отличается от Вавилона, хотя в небе сияет другой владыка Солнца, у людей другие лица и нигде не пахнет влажной глиной... — Он с любопытством заглянул в ближайший закуток, где ювелир усердно трудился над кусочком бирюзы. — В Вавилоне шлифуют драгоценные камни, насыпая их вместе в небольшой глиняный бочонок, камни становятся от этого гладкими, как вода, каждый получает свою собственную форму и не похож ни на какой другой камень на земле...
            — Тьесу, жильё...
            — Найди брадобрея, — приказал Тот. — Пусть он побреет тебя, и ты узнаешь всё, что тебе нужно. Я с нашими коробами буду ждать в той винной лавке. А ты, Рехми-ра, иди в храм.
            — Я? Нет, я не оставлю вас в этой толпе. Мы найдём гонца.
            — Какому гонцу я смогу довериться? — голос Тота опять стал напряжённым. — Ведь от этого зависит всё. Ты знаешь, как войти в храм, не вызвав подозрений, как спросить, не привлекая к себе внимание дюжины глаз. Найди его, Рехми-ра. Его зовут Хвед — высокий измождённый человек. Заставь его поверить тебе и приведи его ко мне! Ты должен сделать только это — привести его сюда. — Он остановился, испустил долгий глубокий вздох и спокойно добавил: — Я буду ждать в винной лавке.
        Он протолкался мимо них и скрылся за дверью одной из многочисленных каморок, которые словно соты теснились по сторонам улицы. Спутники торопливо прошли за ним через закопчённый дочерна проход и мгновением позже оказались в освещённой пещере. Посреди комнаты на земляном полу светилась жаровня; тусклые контуры винных кувшинов образовывали пирамиду около озаряемой светом очага стены. В густых тенях вдоль других стен угадывались фигуры сидевших, стоявших на коленях, развалившихся на полу, жестикулировавших людей. Слышался низкий гул гортанных голосов, иногда прерываемый стуком игральных костей; запах прелых тростниковых циновок смешивался с крепким духом дыма и вина.
        Когда Рехми-ра и Аменусер стояли в дверях, к ним обернулось несколько недоверчиво нахмуренных лиц. Тот уже шёл к свободному месту в тени.
            — Ради сладкого имени Хатор, позвольте мне остаться с вами, Тьесу! — прошептал Амену. — Здесь могут оказаться воры, головорезы!
            — Нет, нет, клади короба здесь, около меня, и поищи жильё. — Рехми-ра, — Тот сжал ладонь друга в руке и посмотрел ему в глаза, — приведи сюда если не Хведа, то Сату или пророчицу. Приведи хотя бы одного из них, и ты через месяц станешь визирем Египта, клянусь тебе!
            — Тьесу, я сделаю всё, что смогу. — Рехми-ра повернулся и быстро вышел из комнаты. Амену окинул беспокойным взглядом хозяина — бледного как труп ушастого типа, который сам был похож на головореза, и отправился вслед за другом.
        Амену вернулся через два часа, когда солнце уже клонилось к закату. На нём не было его роскошного ожерелья, зато он шёл по узкой улице с видом человека, который знает, куда идёт, но не хочет, чтобы об этом знали окружающие. Большинство закутков было закрыто, но из винных лавок доносился запах еды, приманивавший прохожих. Вслед за парой крепких лодочников Амену вошёл в дверь, которую Тот выбрал ранее, и, спотыкаясь, побрёл через темноту туда, где оставил царя.
        Тот находился на том же месте. На циновке около него стояли винный кувшин и пустой кубок, короба лежали поблизости. Со вздохом облегчения Амену сел рядом.
            — Вы были правы, Тьесу, брадобрей — кладезь ответов на все вопросы. Эта улица похожа на кроличий садок, все здесь живут за своими лавками. За лавкой мастера париков живёт старуха, которой не нужно на земле ничего, кроме красивого савана, в котором она сойдёт в могилу. — Амену умолк, вглядываясь сквозь полумрак в безразличное лицо напротив. — Короче говоря, она была рада обменять свою лачугу на моё ожерелье, да к тому же будет прислуживать нам...
        Тот никак не реагировал на эти слова. Амену наклонился к нему и наконец-то разглядел лицо друга.
        Тот был пьян, вдребезги пьян.
            — Тьесу! — воскликнул Амену. Он вскочил, затем вновь опустился на пыльную циновку. — Мне кажется, что вы получили какие-то новости. — На мгновение ему удалось встретиться глазами с тупым взглядом Тота, затем взгляд опять уплыл в сторону. Амену нагнулся и схватил его за плечо. — Тьесу, скажите мне, Рехми-ра вернулся?
            — Нет, — пробормотал Тот.
            — Нет? Тогда почему... — Не успев спросить, Амену уже знал ответ. Он медленно откинулся назад, его тело ослабло, он оперся на согнутое колено. Он смотрел, как рука Тота потянулась к пустому винному кувшину, неуверенно наклонила его над таким же пустым кубком и уронила. Кувшин и кубок покатились по циновке.
            — Принеси ещё, — с трудом сказал Тот.
            — Нет, вам больше не нужно, — мягко ответил Амену. — Чем вы заплатили этим ворам? Вашим золотым ожерельем?
        Тот не ответил, но его шея была пуста. Они сидели молча, пока рядом не появилась коренастая фигура Рехми-ра. Он опустился перед своим царём на колени.
            — Тьесу, я не смог найти ни Хведа, ни других. Они пропали! Никто не слышал их имён уже несколько лет...
            — Тсс, мой друг, — негромко сказал Амену. — Он знает. Он уже знает.
            — Он знает? — переспросил Рехми-ра.
            — Посмотри на него. Я думаю, он знал это ещё до того, как ты ушёл... как ты и я.
        Рехми-ра хмуро склонился к Тоту, а затем выпрямился.
            — Ты нашёл какое-нибудь жильё? — спросил он Амену после паузы.
            — Да.
            — Тогда пойдём. Хорошо бы забрать его отсюда.
        Крошечная лавка мастера париков — сейчас закрытая, ведь небо уже покраснело от заката — была совсем рядом. Тот шёл неуверенно, но обходился без помощи, пока другие сражались с поклажей. Когда Амену через тёмную дверь ввёл их в крошечный внутренний дворик, Рехми-ра остановился.
            — Здесь? — взорвался он.
            — Да, здесь! — свирепо сказал Амену. — Ты ожидал бассейн с лотосами и вереницу рабов?
        Они прошли по разбитому каменному полу к большей из трёх комнат, от которой отходили две крошечных спальни.
        Глядя на красоты своего нового местожительства, Рехми-ра наморщил нос, но больше ничего не сказал — просто снял с себя поклажу и принялся пристраивать к ней плащ, делая подобие табурета. Обычные тростниковые циновки, приземистая трёхрожковая лампа и несколько полок на стене составляли всю обстановку комнаты.
            — Вы сможете остаться здесь, Тьесу? — пробормотал Амену. — Простите меня... Завтра мы купим стул и какой-нибудь столик. Рехми-ра, узнай, куда пропала старуха.
        Тот, покачнувшись, шагнул в лишённый двери проем и опустился на табурет, не взглянув вокруг. Он выказал к окружающему не больше интереса, чем к застенчиво улыбающейся старухе, которая вскоре внесла деревянную тарелку с варёными корневищами лотоса, несколькими сушёными рыбками и несколькими кусками грубого хлеба. Но когда Рехми-ра поставил перед ним вместо стола один из коробов, он поднял голову.
            — Мети, — сказал он низким густым голосом. — Достаньте маленькую галеру. — Не дожидаясь, пока кто-нибудь выполнит распоряжение, он встал, качаясь, прошёл по комнате и открыл крышку короба. Немного порывшись, он достал вырезанное из дерева судёнышко, выпрямился, внимательно поглядел на него и потрогал неуклюжими пальцами тоненькие паруса.
            — Храбрый кораблик, — сказал Амену. — Позвольте, я подниму для вас парус.
            — Нет, нет, пусть останется как есть. Он сейчас не может плыть на войну или куда-нибудь ещё. — Отмахнувшись от Амену, Тот нетвёрдыми шагами прошёл мимо него и поставил галеру на одну из полок, а потом, прислонившись к стене, стал рассматривать судёнышко. — «Дикий бык». Когда-то я научил одного вавилонянина писать эти слова. Старый Инацил. Старик Собачья Морда. — Он со слабой улыбкой повернулся к ним. — Он был угрюмый дядька, но мудрый. «Человек подобен ветру». «Человек должен повиноваться своему богу». «Повинуйся властям предержащим». Повинуйся, повинуйся, повинуйся... Нет, он был не таким уж мудрым.
            — Тьесу, вот еда. Идите сюда, поешьте, а потом поговорим.
        Тот рассеянно поглядел на еду и опять обернулся к галере.
            — Я думаю, что мудрым был один лишь Яхмос, — сказал он. — Я убил Яхмоса, вы знаете это? Он собирался что-то мне сказать, а я убил его, прежде чем он успел это сделать.
            — Тише, Тьесу, тише. Поешьте. Вы не убивали его.
            — Нет. Я убил его. Я положил руку ему на грудь.
            — Рехми-ра... — пробормотал Амену.
            — Нет, нет, я буду есть, раз вы так хотите, — с раздражением сказал Тот.
        Он вернулся на свой табурет и начал есть из глиняной миски, которую вручил ему Рехми-ра. За едой они почти не говорили.
        Было видно, что вино выветривалось из головы Тота; кроме того, было видно, что с трезвостью возвращалось чёрное уныние. Он закончил есть раньше других, поставил на пол свою миску и встал в тёмной арке дверного проёма. Когда старуха улыбнулась и закивала ему, проходя мимо с блюдами, он проводил её горько-ироническим взглядом.
            — Кто это? — спросил он у Рехми-ра.
            — Наша прислуга, Тьесу. Насколько я знаю, её зовут Тия.
            — Ладно, пошли её за вином, — сварливо сказал Тот.
            — Нет, вино оставим для радостных событий. Давайте сначала разработаем план, а потом я с удовольствием напьюсь вместе с вами.
        Тот повернулся и некоторое время рассматривал друга. Сейчас он был почти что похож на себя.
            — Каким же дураком ты был, когда в тот день вышел вслед за мной из Большого зала, — сказал он. — Ведь сейчас ты мог бы быть вместе со своим отцом — богатым, удачливым, безмятежным... И Амену был бы уже женат на своей маленькой княжне. Вы оба были дураками.
            — Но не таким дураком, который ведёт разговоры о давно прошедших днях, — огрызнулся Рехми-ра.
            — Они не прошли. Посмотри на себя. Ты не можешь вынести даже упоминания об отце. И Амену напрягся и покраснел, словно я ударил его...
            — Ну и что? — крикнул Рехми-ра. — Вы что, пытаетесь причинить нам боль ради собственного удовольствия?
            — Тише! Я пробую показать вам ваше безумие. Раскайтесь в нём и идите своей дорогой. Ещё не слишком поздно.
            — Я не уйду, пока вы не откажетесь от борьбы, — отрезал Рехми-ра, встав лицом к лицу с Тотом. — Вы мой царь. Я называю вас Тьесу, потому что хочу идти за вами в сражение. Вы хотите вести меня, или мы опускаем знамёна после каких-то двух поражений?
            — Я не опущу мои знамёна перед женщиной, пока Ра сияет в небе! Вы можете усомниться в этом, когда увидите, что великий бог сгорел, не раньше... Но, клянусь Амоном...
            — Если вы кончили ругаться, — перебил Амену, — то можно заняться планами. А потом послать за вином.
        Тот взглянул на него, перевёл глаза на Рехми-ра, быстрым движением взял за руку, вошёл в комнату и снова сел на табурет.
            — Ладно, я займусь планами. Но не знаю, какими.
            — А я знаю, — ответил Амену. — Мы должны разработать план на долгий срок. Он вам не понравится, но если вы послушаете, я кое-что скажу. Чтобы возвратить вам корону, нужно произвести наследников. — Он помолчал, дожидаясь реакции, а затем быстро продолжил: — Рано или поздно Египту потребуется царевич, наследник, и только вы один можете зачать его. Нет, дослушайте меня!
        Я хорошо знаю, как вы относитесь к Нефер. Но она — ключ ко всему. Пока царица и Сенмут командуют ею, они управляют Египтом и советом. Но в тот миг, когда Нефер рожает малыша, он становится царём-младенцем, а она всего-навсего царицей-матерью. И тогда будущее принадлежит вам, поскольку ребёнок ваш. Совету придётся изменить предмет своей преданности, Нехси заставит их пойти на это...
            — Нехси! — Тот задохнулся от гнева.
            — Да, Нехси! Я готов поклясться в этом. Он ослеплён... вернее, он закрыл глаза. Рождение наследника заставит их открыться. Да, это медленный и долгий план, но...
            — Ты растерял своё остроумие, — перебил Тот. — Кровь Осириса! Что ты обо мне думаешь? Что я поползу на брюхе просить благосклонности удочери Хатшепсут...
            — Нет, не просить! Управлять ими. Ничто так не разгневает Ма-ке-Ра. Если вы ненавидите её...
            — Амену, я её ненавижу, как Амамат[132 - Амамат — пожиратель, страшное чудовище, пожиравшее души умерших грешников.] ненавидит души людей! — Тот умолк, встал и прошёлся по комнате. — Но у меня не будет никаких дел с её драгоценной дочерью.
        Эти слова поставили точку. На некоторое время они тяжело повисли в тяжёлой атмосфере отвратительной комнатёнки, пропахшей горевшим в лампе рыбьим жиром. Рехми-ра отвалился от дверного косяка, проплёлся через комнату, чтобы обрезать фитиль, и сел рядом с Амену.
            — Ну что ж, — уступил Амену. — Я говорю о невозможном. Ну а Майет? Вы ведь любите её, и она тоже ваша жена. Правда, вторая жена, но...
            — Майет! Бедная девочка! — Тот вдруг отвернулся. — Не говори больше о Майет.
            — Я знаю, что она ещё ребёнок. Поэтому план займёт больше времени. Но по крайней мере теперь я говорю о возможном.
            — Увы, нет. Клянусь богами, мне не нравятся твои планы! Они слишком долгие и осторожные. Я не стану так долго ждать, чтобы получить назад своё.
            — Быть по сему, — внезапно сказал Рехми-ра. — А теперь, может быть, вы выслушаете мой план. Возвратитесь во дворец...
            — Ноги моей не будет во дворце!
            — Даже для того, чтобы заявить свои права на него?
        Тот обернулся и внимательно посмотрел на него.
            — Он принадлежит вам, — продолжил Рехми-ра. — И вы тем не менее позволили ей изгнать вас оттуда. Вы позволяете министрам спокойно пользоваться плодами их преступления. Одно ваше присутствие будет для них обвинением. Какое право они имеют спокойно спать ночами в своих постелях?
            — Да, — медленно сказал Тот. — Какое право они имеют? Какое право имеет она?
        Рехми-ра наклонился вперёд.
            — Поселитесь в северном крыле. Вам не нужно иметь дела с Неферур или её матерью. Разыщите сначала министров. Ходите за ними по пятам. Встречайтесь с каждым из них, одним за другим, требуйте ваш трон, продолжайте настаивать, пока всем им не начнёт казаться, что они оказались в муравейнике. Когда-то они были благородными людьми... Я думаю, что хоть кто-то из них сломается.
            — Да, этому плану я могу следовать, — сказал Тот. — Клянусь Расчленённым, я последую ему! Загонять их в угол, одного за другим, раз за разом...
            — Тогда начнём с Нехси, — негромко заключил Амену.

        ГЛАВА 4

        В скалах на западе что-то происходило. Когда летняя жара наконец отступила перед северным ветерком, крестьяне, тащившие по дамбам на рынок свои корзины, стали с любопытством приглядываться к тучам пыли, вздымавшимся в отдалении, и различали среди них кучки рабочих.
        Конечно, это был какой-то новый замысел царицы, говорили они друг другу, разглядывая длинную сложную систему каналов, которые были построены лишь для того, чтобы наполнить водой два одинаковых бассейна, с величайшим тщанием вырытые среди песков. Но для чего ей нужны были эти бассейны в пустыне?
        Толпа рабочих ломала небольшое святилище из кирпича-сырца, с незапамятных времён стоявшее около разрушенного старинного храма Неб-хепет-Ра. Другие рабочие в хаотическом на первый взгляд беспорядке рыли вокруг ямы.
        Старый стекольщик, горячась, доказывал сыну, пока они лазили по крыше своей мастерской в Городе Мёртвых, укладывая на солому свежие пальмовые ветви, что в пустыне закладывают фундамент. Может быть, там будет воздвигнута колоссальная статуя царицы. За углом была мастерская каменотёсов, где как раз в это время обретала форму именно такая гранитная статуя в три человеческих роста — она представляла великую царицу в виде Осириса, которым та, конечно, когда-нибудь станет...
        Тайна раскрылась однажды утром, когда царский глашатай в сопровождении ставшей уже привычной группы писцов вышел из дворца. Они разошлись по всем улицам и рынкам Фив, чтобы провозгласить новое царское известие.
        Его Величество Ма-ке-Ра, божественный Гор и дочь Солнца, изрекает их ртами своим внимающим подданным, что она вновь слышала голос своего отца Амона, обращавшегося к ней. На сей раз он повелел ей построить собственной рукой для него дом — небольшой изящный храм, прекрасней, чем любой когда-либо известный Дом Амона. Ему надлежит называться Джесер-Джесеру. Святыня Святынь. Это прекрасное здание будет не только местом поклонения Амону, но и памятником Тутмосу Первому, самой царице и её величию. А потом, когда она присоединится к кругу богов и как Осирис станет управлять Тёмной Землёй, её Ка получит здесь вечные почести, подношения пищи, благовонных масел, дымок возжигаемого ладана. В час восхода солнца следующего за нынешним дня в излучине западных утёсов состоится церемония Натяжения Бечевы. Бог в своей барке самолично будет присутствовать при обряде.
        Все Фивы немедленно пожелали посмотреть обряд. Утром великого дня задолго до восхода солнца освещённое тонким полумесяцем пространство у подножия скал, которому предстояло подвергнуться разметке, было окружено людьми; вся городская дорога была черна от продолжавших подходить толп. Последние прибывшие под ропот окружающих протискивались на удобные места, вытягивали шеи, подпрыгивали, выглядывая из-за голов; самые удачливые пробивались в первые ряды и могли наблюдать всю тщательную подготовку к действу. Кроме выложенных кирпичом котлованов фундамента, образовывавших план храма, на не заполненном людьми пространстве находились столы, заваленные осенними плодами; были привязаны жертвенные волы, которые жалобно мычали, предчувствуя свою, смерть под ножом жреца; высились кучи зелёных гроздьев персей[133 - ...зелёные гроздья персей — плоды одноимённого фруктового дерева, считавшегося в Древнем Египте и Персии священным.], груды кувшинчиков с мазями, коробки, полные памятных скарабеев[134 - Скарабей — маленькое скульптурное изображение священного жука-навозника.], которых в надлежащий момент предстояло
горстями швырять в ямы, и глиняные кувшины с надписью: «Дочь Ра Хатшепсут сделала этот памятник для своего отца Амона во время натяжки бечевы для храма Амона, чуда из чудес»[135 - «Дочь Ра Хатшепсут...» — Цит. по: Жак К. Египет великих фараонов. История и легенда./ Пер. с фр. — М.; Наука, 1992. - С. 139.]. Около бассейнов стояли клетки с гусями и утками — их должны были выпустить в тот момент, когда Прекрасный Бог собственноручно швырнёт дротик, а потом приступит к нарезке папируса на куски, пригодные для изготовления бумаги, чтобы провозгласить бассейны и землю посвящёнными её отцу Амону.
        И они смогут увидеть все — они даже смогут рассмотреть лицо Сиятельной Ма-ке-Ра. Вытягивая шеи, они оборачивались в сторону дворца.
        Царская процессия, находившаяся вне поля зрения среди опустевших лавчонок Города Мёртвых, десять минут назад прибыла к месту остановки: согласно детально разработанному плану, барка бога должна была появиться здесь в то же время. На всём протяжении царской процессии рабы опустили опахала, носильщики поставили носилки наземь, сановники вышли из них и принялись рассматривать пустынную улицу.
        В передних носилках сидела напряжённая и взволнованная Хатшепсут. Сенмут, шедший на почётном месте рядом с носилками, наклонился, пытаясь её успокоить.
            — Возлюбленная моя, в этом нет никаких предзнаменований. Молю тебя, успокойся. Мы явились сюда немного раньше, вот и всё. Хапусенеб приглядит за всем, бог прибудет вовремя... Разве он когда-нибудь подводил тебя? Всё будет хорошо, не волнуйся...
            — Это происки Тота, — жёстко прервала его Хатшепсут. — Я знала, знала это! Целый месяц, а то и больше он досаждал моим министрам, им пришлось окружить себя стражей, иначе они просто не в состоянии были выполнять свои обычные обязанности — однако я думала, что он хотя бы будет вести себя прилично и не станет появляться у меня на пути! Но вчера — вчера, накануне обряда, поздним вечером — он посмел ворваться в Царские Покои, словно имел на это право, и потребовал увидеться со мной!
            — Я просил тебя никогда не говорить с ним.
            — Я не смогла избежать этого! Он... — Хатшепсут осеклась, а затем продолжала уже менее пронзительным голосом: — Сенмут, я слишком милосердна, чтобы отказать ему в просьбе. Понимаю, я допускаю очень много ошибок в отношениях с ним и всегда допускала. Даже сегодня, когда я закладываю свой собственный храм, я брошу в ямы несколько скарабеев, на которых будет написано его имя, чтобы он мог разделить со мной покровительство богов. И чем же он вознаграждает меня? Творит злобные заклинания, призывает плохие предзнаменования...
            — Мой лотос, нет никаких предзнаменований, кроме хороших. Эго всего-навсего небольшая задержка. — Сенмут бросил через плечо нетерпеливый взгляд, чтобы убедиться, что улица всё ещё пуста.
            — Хорошие! — яростно повторила Хатшепсут. — Значит, ты называешь болезнь Нефер хорошим предзнаменованием? Даже необходимость видеться с Тотом выводит её из равновесия. Ничего удивительного! Это и меня выводит из равновесия...
        Сенмут с любопытством посмотрел на неё.
            — Что же он говорил, когда ворвался, требуя разговора с тобой?
            — Ничего, — прошептала царица. — Вообще ничего. Похоже, что он был не в силах говорить, оказавшись лицом к лицу со мной. Он приоткрыл рот, как будто хотел заговорить, но молчал. Он просто смотрел на меня... Сенмут, мне не нравится, как он смотрит на меня! А потом отвернулся и ушёл...
            — Разреши мне встретиться с ним попозже, — мрачно сказал Сенмут. — Клянусь, мне безразлично, как он смотрит на меня. Если бы ты только позволила избавить тебя от этих утомительных сцен...
            — Хорошо, Сенмут, — сказала она, устало откинувшись на подушки. — Когда церемония кончится. Ты прав. — С этими словами она вновь выпрямилась. — Смотри! Вот они! Видишь, первые жрицы.
        Сенмут рывком выпрямился и оглянулся на заполнявшуюся улицу; другие сановники уже спешили к своим носилкам.
        Лицо Хатшепсут просияло.
            — Как глупо было расстраиваться из-за этого ненавистного мальчишки. — Она улыбнулась, но вдруг улыбка исчезла, и она вцепилась в руку своего спутника. — Сенмут! Как ты думаешь, он появится здесь — на церемонии?
            — Моя возлюбленная! Подумай, станет ли он сам выставлять себя на позор пред твоим величием? Он не появится сегодня рядом с тобой.
            — Ну конечно же, нет. Конечно. — Её лицо опять прояснилось, она уселась, на губах играла безмятежная царственная полуулыбка, глаза горели от нетерпения. — Процессия может трогаться.
        Сенмут махнул своей большой жилистой рукой, и носилки наконец поднялись.
        Часом позже все ямы были заполнены, все волы закланы, все гимны пропеты. Толпы рассеялись, чтобы целый день веселиться за счёт царицы.
        Хатшепсут на мгновение задержалась с Сенмутом около носилок, воодушевлённо оглядываясь на изгиб скал, напоминавший морской залив.
            — Всё прошло великолепно. Боги не позволили такому пошевелиться, сказать слово — сегодня ничего не нарушило удовольствия Моего Величества. — Она наконец вошла в носилки, но опять высунулась, глядя на Сенмута блестящими глазами. — Это — последнее доказательство. Всё, что я сделала, было верно.
            — Естественно, — мягко сказал он. — Моя дорогая, перестань волноваться.
        Сенмут не волновался. В его жизнерадостном сознании не было места для волнения, он едва слышал, что говорила его драгоценная царица. Когда носилки Хатшепсут отбыли, его глаза и мысли возвратились к свежеосвящённому песчаному прямоугольнику, ограниченному кольями и шнуром. Там, на этом пятачке, стояло заброшенное святилище из сырого кирпича, в котором когда-то давным-давно честолюбивая трущобная крыса, влившая в себя чересчур много вина, опрометчиво поцеловала дочь Солнца. Там, на этом пятачке, должен был вырасти прекраснейший на земле храм, построенный той же самой трущобной крысой, которая теперь сильно изменилась и решила запечатлеть для вечности самую удачную из своих ошибок.
        Сознание Сенмута было опьянено, он забыл обо всех заботах. Его самые невероятные амбиции воплощались.
        Но в тот же день вечером, пока на улицах Фив продолжал гудеть праздник Натяжения Бечевы, он в одиночку возвратился в песчаный залив в скалах и долго расхаживал там, снова и снова вымеряя шагами расстояния, отходя назад, чтобы представить себе колонны, возвышающиеся на фоне утёсов, и задумчиво глядя на шнур. Когда жрец в конце концов направился в город, на его хмуром лице застыло выражение неудовлетворённости, тяжёлые брови насупились.
        Ограниченный шнуром прямоугольник песка начал казаться слишком маленьким для образа, сложившегося в его представлениях.

        Уже через месяц после Натяжения Бечевы форма и размер котлована, отрытого для храма Ма-ке-Ра, казались никак не связанными с торжественно заложенными контурами фундамента. Незаметно для народа план будущего сооружения изменился, его размеры увеличились, ось храма оказалась ориентированной на восток вместо юго-востока, но это не сопровождалось ни фанфарами, ни ликованием. Заверения в доброй воле богов были, так или иначе, получены; всем стало ясно, что Хатшепсут — любимица Амона. Что касается огромных дополнительных расходов, которых требовали произведённые изменения, то эту задачу можно было спокойно и просто решить с помощью ужесточения налогов.
        К этому народное внимание тоже не привлекалось.
        Зимой облака пыли, постоянно вздымавшиеся у подножия утёсов, стали так же привычны фиванцам, как и непотревоженные пески, лежавшие на этом месте прежде, а их любопытство стали занимать другие вещи. Прежде всего загадка пяти больших судов: законченные постройкой, они покачивались на швартовах во всём блеске яркой новой краски. Для чего они предназначались? Куда должны были плыть? И почему не плыли?
        К исходу зимы эта тайна также получила разрешение. Однажды из дельты прибыл гонец с сообщением для царицы. На следующий день у пяти судов закопошились носильщики, поднимавшие на борт торговые товары и провизию для длительного плавания. На третий день дворцовые писцы вновь рассыпались по улицам Фив со свитками царских воззваний. В это время Сенмут стоял перед придворными, собранными в Тронном зале, и разворачивал точно такой же свиток.
        — Молчание... молчание... молчание... молчание...
        На рынках гончары остановили свои колеса, домохозяйки перестали шнырять по прилавкам, ювелиры положили свои молоточки.
            — Его Величество Ма-ке-Ра говорит моим ртом... — Рехми-ра шагнул в коридор, проходивший вдоль Тронного зала, обнаружил, что он пуст, прошёл на другую сторону и приложил ухо к стене.
        Мрачный, с твёрдо сжатым ртом Тот неохотно присоединился к нему, говоря про себя, что совершенно не хотел слушать, что его всё это не интересует.
            — Приказание, которое отдаётся с трона, есть божественная непреложная истина...
        Амену, проезжавший перекрёсток во влекомой лошадьми колеснице, бросил поводья ближайшему из уличных мальчишек и присоединился к толпе вокруг писца.
            — ...Изречено, что пути в Пунт должны быть найдены, что дороги к террасам, где произрастают мирровые деревья, должны быть проложены.
        Пунт! Когда значение сказанного стало доходить до народа, по всему городу загудели голоса, люди недоверчиво выпучили глаза. Она посылала эти суда в Пунт?
            — ...Глас отца моего Амона звучал, говоря такие слова: «Приветствую мою любимую дочь! Ты есть царь, Хатшепсут. Я дал тебе все земли и все страны, и ещё я дал тебе весь Пунт. Воззри пред днём твоей славы, ибо никто доселе не ступал на террасы, миррой поросшие, и не ведали люди, где они суть... Пунт был ведом, как изо рта единого в ухо некое словеса канут, и рот другой слова повторит, и так дошла сия весть от предков...»
            — Изо рта в ухо... — в волнении прошептал в Тронном зале побледневший от ужаса Футайи своему другу Инени. — Больше никто о нём ничего не слышал и никогда не услышит! Эта земля — всего-навсего сказка. Ради нежного имени Хатор, не может же она говорить всё это серьёзно...
        Он метнул отчаянный взгляд в сторону трона, где изящно и прямо сидела Хатшепсут со счастливой улыбкой удачи на губах и безмятежной уверенностью в глазах.
            — «...чудеса, добытые от той далёкой земли, — продолжали мириады писцов, — под рукой наших предков, царей Нижнего Египта, приносились от одного к другому как воздаяние за уплаты многие...»
        Охваченный чрезвычайным изумлением, Тот медленно повернулся и встретил взгляд Рехми-ра. Внезапно он вспомнил давний полдень и голоса Нехси и Хатшепсут, обсуждавших недостаток мирры. Неужели она ещё тогда задумала всё это? Но это безумие, совершенное безумие.
            — «...Но посланцам моим довлеет достичь её. Я поведу их на воде и на земле, сыщут они недоступные каналы и досягнут террас, где мирровые деревья прозябают в красоте. Сие есть славнейшая из земель в славной Стране Богов, сие место радости моей». Таково было слово отца моего Амона к Моему Величеству».
        Во внутреннем дворе храма писец сделал паузу, чтобы откашляться, и Хапусенеб, как всегда спокойно и невозмутимо стоявший на ступенях, облизал пересохшие губы.
            — «Я построила суда, чтобы плыть в этот путь. Я выбрала князя Нехси, достойнейшего в Обеих Землях, чтобы командовал он ими в плавании к террасам, поросшим мирровыми деревьями, через канал, рукой Моего Величества прорытый к Великому Красному морю. С сего дня надлежит Хапусенебу, Верховному жрецу Амона, служить мне царским кравчим и отправлять все обязанности визиря Земли Египетской».
        Как только писцы закончили чтение и скатали свои папирусы, по всем Фивам поднялся шум. Смена визиря и поход в Пунт — и об обоих событиях сообщается в одном и том же воззвании! Люди не успевали выговаривать слова. Около пяти новых кораблей собирались толпы удивлённых зевак. Эти самые корабли поплывут в сказочную страну? Такую далёкую, такую неведомую... А разве это не просто сказка? А может быть, эти прекрасные крепкие корабли не вернутся обратно? А может быть, даже Ма-ке-Ра не в силах совершить это чудо?
            — Не важно, — сказал молодой лодочник, глядя на первое судно горящими глазами, — там нужно моё ремесло, и я иду туда. Эй! Кто со мной? Если мы не вернёмся, никто не заплачет! Значит, мы остались в Пунте, целыми днями нюхаем мирру и жрём в компании с богами!
        Он помчался по причалу к трапу и исчез среди носильщиков и тюков с товарами. Через несколько секунд вслед за ним бросилось больше дюжины людей.
            — Она искушает Великих, — с сомнением в голосе пробормотал старый судья своему коллеге, когда они возвращались на службу.
            — Она великая владычица, — взволнованным шёпотом откликнулся другой. — Но, клянусь костями Осириса, посылать самого Нехси навстречу таким неведомым опасностям...
        «Я вижу в этом руку Сенмута, — думал брат Первого раба Амона, Сенмен, возвращаясь в особняк на Дороге Мут. — Наконец-то он получил визиря, которым он может полностью управлять».
        Во дворце Футайи загнал в угол широко улыбавшегося Сенмута и засыпал его взволнованными вопросами:
            — Вы знали, что она собирается сделать это? И не остановили её? Во имя Амона, почтенный! Мы должны отговорить её от такого опасного...
            — Но почему, превосходнейший?
            — Почему? — Футайи потерял дар речи и несколько секунд только шипел. — Мой дорогой Сенмут, она провела всего год на троне и просит богов совершить чудо! А если они откажутся? Это будет выглядеть так, будто она потеряла их расположение!
            — Чушь! Она любимица Амона.
            — Но даже Амон не может довести суда к несуществующей земле! Если случится неудача... Клянусь грудями Хатор, вы не понимаете, что случится с её величием, с... с вами, со мной, со всеми нами?
            — Мой мрачный друг, успокойтесь. И представьте — хотя бы на мгновение, — что случится, если она достигнет успеха. Достаточно одного такого успеха, и она будет сидеть на троне прочнее, чем сам Ра.
        В тот самый момент, когда Сенмут произносил эти слова, в северное крыло дворца вошёл Амену. Он взлетел по лестнице через две ступеньки, пронёсся по коридору и ворвался в покои низложенного царя.
            — Тьесу, Рехми-ра! Вы слышали?
            — Да, мы слышали. — Оба повернулись от стола с кубками в руках. Тот с ликующим видом наполнил ещё один кубок и подвинул его Амену. — У нас впервые появилась надежда, настоящая надежда! Эти прекрасные новые корабли — что ж, они никогда не вернутся. Они пропадут, и она тоже. Выпей с нами, Амену! За плавание Ма-ке-Ра!
        Через три дня, в золотом сиянии утра, пять судов Нехси отчалили, направляясь в дельту и удивительный канал. Люди переполнили причалы, облепили оба берега реки на целую лигу. Одни желали им успеха и громко говорили о мирровых террасах, другие, понизив голоса, предсказывали беду. Большинство стояли молча, собираясь посмотреть, что из всего этого выйдет. Пока последний яркий парус не превратился в отдалённое пятнышко, они провожали его глазами, прикрывая глаза от солнца.

        Никто не знает, далеко ли находится Пунт, но все знали, что ждать придётся долго. Наступил сезон Урожая, и люди были заняты, потом налетели ветры и принесли жару, по реке потекла бурлящая грязь, но никто не глядел на север, было ясно, что суда не вернутся по обмелевшему Нилу, в котором едва хватало воды, чтобы поднимать рыбацкие плоскодонки.
        Но когда вода стала прибывать, взгляды постепенно стали обращаться вниз по реке, а ко времени паводка туда уже смотрели все. Вскоре после этого прошёл слух, будто новый визирь Хапусенеб сказал, что путешествие должно было занять год.
        Год! Ай, прошло только девять месяцев. Люди неохотно вернулись к своей работе, и напряжение ожидания несколько ослабло.
        Но во дворец спокойствие не пришло. Обстановка в совете накалялась с каждой неделей, а лица министров вытягивались. Только Сенмут продолжал выказывать миру мягкую улыбку, скрывавшую любые сомнения, которые у него могли появиться; у одной лишь Хатшепсут не было сомнений вообще.
        Прошёл десятый месяц, за ним одиннадцатый, поля вновь покрылись изумрудной зеленью, а суда всё ещё не возвращались.
            — Пусть теперь попробуют заявить, что она божественна! — воскликнул Рехми-ра, когда они втроём стояли в павильоне на крыше крыла дворца, где обитал Тот, глядя на заходящее солнце.
            — У них остался месяц, — сказал Амену. — Иначе с легендой будет покончено.
            — С ней было бы уже покончено, если бы они осмелились признать это. — Оттолкнувшись от перил, Рехми-ра прошёл под тент и уселся в кресло. Амену, бросив последний взгляд на реку, присоединился к нему.
            — Так что, по-вашему, мы должны будем делать, когда придёт время? — задумчиво спросил он.
            — Я не думаю, что нам придётся вообще что-нибудь делать! Год закончится, суда не придут, и все узнают об этом. Нам потребуется только прийти во главе с Тьесу в Тронный зал, низложить Ма-ке-Ра как узурпатора, которым она на самом деле является, и потребовать от имени Гора и Всемогущего Ра вернуть корону.
        На лице Амену появилось удовлетворённое выражение, прищуренные глаза продолжали задумчиво исследовать окрашенное закатным цветом небо.
            — Это будет непросто, — промолвил он.
            — Ты думаешь о Ма-ке-Ра. А я говорю, что даже она будет вынуждена признать...
            — Не будь дураком. Она не признает ничего.
            — Даже поставленная перед фактом? Когда станет ясно, что Амон, другие боги отказали ей в поддержке!
            — Совет не согласится, да и правители номов. От этого зависят их жизни. Они падут вместе с ней. У них нет выбора.
        Чёрные глаза Рехми-ра уставились в лицо друга.
            — Тогда нужно предоставить им выбор!
            — Именно об этом я и думал. Простить их или, по крайней мере, обещать сохранение их чести и состояния, если они подтвердят, что Тьесу — фараон и всегда был им.
        Тот стоял, прислонившись к перилам. Он еле слышал доносившееся сзади бормотание, не замечал пылавшего перед ним неба. Прошёл ещё день, а пять парусов всё ещё не появились на реке, хотя тут и там мелькали мелкие судёнышки, выкрашенные закатом в цвет крови. Каждый раз, когда закат свидетельствовал, что судов опять нет, каменное напряжение в нём крепло, в душе нарастали надежды и опасения. Каждое утро он просыпался, утомлённый страхом перед наступавшим днём, каждый вечер он ложился спать, взвинченный тем, что день опять ничего не принёс. А от утра до вечера он вышагивал по саду, вышагивал по своим палатам, пытаясь забыться чтением творений древних писцов из дворцового архива, но тем не менее часы от восхода до заката ползли невыносимо медленно.
        «Ещё один день прошёл, — сказал себе Тот, наслаждаясь этой мыслью, как наслаждается человек, считающий своё золото. — Ещё день мой. Ещё несколько недель — и корона тоже будет моей».
        Он оперся на перила, вспоминая Мемфис, последний час его коронации, когда корона наконец навсегда возлегла на его свежевыбритый череп. Он ощутил тогда странную тяжесть и шёл осторожно, удерживая её на голове, и тайно волновался, потому что это был момент, когда, казалось ему, он стал богом, но всё же не чувствовал в себе никакого отличия от смертного царевича, каким только что был. Он с тревогой ждал мига, когда божественность разольётся в нём, но священный миг не наступил.
        Он наступит теперь, подумал Тот. Как только минут эти последние недели. Пусть Ма-ке-Ра изображает из себя всё, что хочет, — на сей раз она перехитрила сама себя. Все держат в руках Хапи — владыка Нила и владыка Амон — господин ветров. Пусть они решат.

        Когда двенадцатый месяц стал приближаться к концу, нетерпеливо ожидавшие возвращения кораблей люди забеспокоились. Хапусенеб говорил, что путешествие займёт год. Во имя Амона, имел ли он в виду год с точностью до дня? А может быть, суда вернутся пораньше, перешёптывались женщины, дожидавшиеся своих сыновей, возлюбленных, мужей, уплывших в составе команды или стражи Нехси. Если они прибудут до объявленного дня, никто не усомнится в авторитете Верховного жреца, тем более никто его не будет ругать, нет, наоборот, убеждали друг друга женщины. Их почтение к Его Святости станет даже ещё больше, если пять парусов прямо сейчас появятся вон из-за того изгиба реки... Но как они ни всматривались в даль, паруса не появлялись.
        Они прибудут завтра, небрежным тоном уверяли друг друга вельможи в своих садах или роскошных обеденных залах. Возможно, послезавтра. А может быть, даже и на следующей неделе.
        И в конце концов кто-то усомнился и прошептал:
        — Что, если они вообще не вернутся?
        Словно открыли дверь или отодвинули засов. Один человек это сказал, тысяча повторила, а затем страхи заполонили Фивы и стали просачиваться во все стороны. Нил уже истощался; вернутся ли в него воды, если боги отвернулись от Ма-ке-Ра? А что, если следующей весной вместо этих тучных злаков люди увидят одну лишь пыль, зияющие злые трещины в земле и умирающих детей?
        Наконец последний день года наступил, и пошёл своим чередом, и закончился, а паруса не появились.
        На следующее утро храмы оказались забиты обезумевшими людьми, на рынках началась паника. Женщины обрезали волосы, рвали на себе одежды, с воплями выбегали на улицы, посыпая головы пылью.
        Тогда за дело взялась Хатшепсут. Она выехала из дворца на колеснице, запряжённой двумя танцующими жеребцами, переправилась через реку на царской барке и сошла на противоположный берег на виду у оборвавших разговоры людей. Колесница ослепительно сверкала золотом, лошади были белы как полотно, и Ма-ке-Ра собственноручно держала поводья — изящная прямая фигурка с церемониальной бородой, увенчанная Двойной короной, умело управляла парой возбуждённых лошадей. Она не торопясь, не глядя ни вправо, ни влево, проехала к храму Амона по улицам, заполненным притихшими толпами. Её лицо было безмятежным, как и подобало богу.
        Паника медленно улеглась. Она не прекратилась, но поддалась силе фараона. Притихшие, напряжённые люди вернулись к уборке урожая. Они могли подождать ещё немного.
            — Я же говорил, что это будет непросто, — напомнил Амену, обращаясь к Рехми-ра.
            — Ну и что? У нас же есть план на этот случай! Почему бы не взяться за него?
            — Будет легче, если мы позволим всем проникнуться такой же уверенностью, какая есть у нас. Подождём, пока урожай не будет собран или почти собран. Тогда мы начнём с северных номов, собирая правителей, как спелые сливы, и постепенно вернёмся назад, в Фивы. Вы согласны, Тьесу?
        Тот не отвечал. Несмотря на охватившее его ликующее возбуждение, поступок Хатшепсут и его результат отложились в его сознании и мешали поверить в близкую победу.
            — Ей потребовалось всего-навсего показаться! — сказал он. — Боги, моё лицо ни на кого никогда так не действовало! Что они увидели? Не какой-то её поступок, просто её самое, и этого оказалось достаточно.
            — Нет, они видели корону, — со смехом сказал Амену.
            — Она узурпатор, вот она кто, — добавил Рехми-ра.
            — Да. — Какое-то мгновение он обдумывал крошечный, затруднительный вопрос, застрявший в глубине его сознания, и в конце концов отбросил его. — Да, — повторил он. — Теперь всё подтверждает это. — Ощущение победы вновь охватило его, подняло высоко-высоко, на ту головокружительную вершину, на которой он пребывал всё утро. Он вскочил со стула и радостно заходил по комнате. — Амену, твой план хорош. Пусть они видят в ней свои чаяния, пока не поймут, что же видят на самом деле и что она представляет собой! И тогда мы отправимся на север.
        Тремя неделями позже он решил, что ждать достаточно. Он приказал команде подготовить свою барку, высокомерно пробился через тихие толпы, собравшиеся вокруг дворца, и поплыл на север, собирать первые спелые сливы.
        В Мемфисе их встретила новость, которую из верховьев реки спешили доставить царице. Суда показались в дельте.

        ГЛАВА 5

        В полдень, когда жара, подобно тяжёлой ноше, давила на людей, корабли Нехси по мелеющей реке прибыли в Фивы.
        Они были так же не похожи на пятёрку новеньких кораблей, которые отправились отсюда год назад, как человек, возвращающийся с войны, не походит на зелёную молодёжь, отправляющуюся на бойню. На них остались следы далёких мест, запах иных земель. Некогда нарядная краска стёрлась и исчезла, паруса покрывали заплаты, рангоут был истрёпан непогодой. Бабуины, подобные напыщенным идолам, восседали на реях или прохаживались исполненными достоинства шагами. Тараторящие мартышки сигали мимо них вверх и вниз по снастям; борзые собаки метались от борта к борту и облаивали народ, столпившийся по берегам. Суда казались переполненными движением и шумом, они глубоко сидели в воде от своего экзотического груза: мирровой смолы и зелёного золота Эму, чёрного дерева, коричного дерева, дерева хесаит[136 - ...мирровой смолы... дерева хесаит... — названия различных ароматических веществ. Часть из них не имеет объяснений.], слоновой кости и шкур южных пантер. На четвёртом судне, между тюков с товарами и связками острых изогнутых клыков, теснилась кучка жителей Пунта с детьми и жирными жёнами. У людей были орлиные носы и
узкие заострённые бороды; все волосы у них были заплетены в короткие косички, свисавшие бахромой и обвязанные ремешком. Никто в Египте никогда не видел ничего подобного.
        Всё это было изумительно, но всего изумительнее была божественная Ма-ке-Ра, которая узнала о существовании всех этих чудес и повелела Нехси их доставить. Вдоль бортов каждого судна живыми чудесами стояло по ряду мирровых деревьев. Все деревья, путешествовавшие с большими комьями земли, были торжествующе зелёными и свежими, невзирая на многие и многие лиги перенесённого путешествия. Их бесчисленные листья, шелестящие на лёгком ветерке, превратили суда в движущиеся сады.
        Никогда впредь не придётся Амону, возлюбленному отцу Ма-ке-Ра, зависеть от гнусных дикарей-торговцев, никогда больше не останется он без мирры для своей услады. У него теперь появился собственный сад благовоний, его собственный Пунт в Египте. Царица добыла все чудеса Страны богов и вложила их в его золотую руку.
        С палубы своей барки, находившейся ниже по реке, Тот смотрел, как пять парусов медленно двигались мимо храма Амона к дворцовым докам. В его голове против воли снова и снова звучали стихи. Он наткнулся на них несколько недель назад в одном из старых свитков и теперь всем сердцем желал позабыть их.

        Смотри, моё имя смердит
        Сильней, чем стервятник-орёл
        В летние дни, когда небеса горячи.

        Смотри, моё имя смердит
        Сильней, чем смердит рыбак
        И берег, куда тащит он свой улов.

        Смотри, моё имя смердит
        Сильней, чем женщины имя,
        Которую все злобно язвят клеветой.

        Кому я сегодня скажу?
        Гибнет вчера...

        Ритмичный шёпот в ушах Тота был прерван звуком шагов Рехми-ра, который прошёл по раскалённой солнцем палубе и остановился рядом с ним.
        — Тьесу, уходите. Вы смотрите на них уже целых девять дней. Я вам говорю, что пора наконец остановиться. О боги, нам следовало остаться в Мемфисе, пока всё это не закончится! Нет никакого смысла провожать их домой, видеть их перед собой каждую минуту, каждый час...
        «Я должен ответить ему, — сказал про себя Тот. — Я должен сказать что-нибудь лихое и вернуться вместе с ним в павильон и выпить немного пива, хотя меня от него тошнит, и старательно притворяться».
        Они могут ещё на что-то рассчитывать. Они могут продолжать говорить о терпении, о том, что правду не скроешь и что великая Маат в конце концов победит, как будто до сих пор верят во всё это. Возможно, они сами считают, что верят. Удивительно, как они ещё в состоянии обманываться.
            — Тьесу.

        Кому я сегодня скажу?
        Гибнет вчера,
        И насилье ложится на плечи людей.

        Кому я сегодня скажу?
        Нет сердца людского,
        К которому мог бы я прислониться.

        Кому я сегодня скажу?
        Добродетели более нет.
        Злу вся земля отдана.

        Кому я сегодня скажу?
        Страданием отягощённый,
        И нет утешителя мне...

            — Тьесу, я ухожу в тень. Вам тоже было бы лучше уйти, вы залиты потом. Идите, идите... В павильоне еда и пиво. — Шаги удалились.
        У них в павильоне пиво. Ну да, и, конечно, они пили его. Глотали пиво и все свои надежды и говорили о чём-нибудь постороннем. Не о прибывших кораблях, вовсе нет. Не о том, как Амену тихо умирал весь последний год после того, как маленькая княжна, которую он преданно любил, вышла замуж за вельможу с юга. Для него успех его царя мог бы послужить частичным воздаянием. Не о радостном возбуждении Рехми-ра, который неделю назад наконец оправдался в глазах своего отца. Ни слова о царе, за которым они следуют, который не может им дать ничего, кроме несчастий, который, наверно, чем-то смертельно оскорбил самих богов. Нет, они похожи на людей, которые болели уже долгие месяцы, но пили пиво и скрывали от всех своё состояние.
        «Как они могут чувствовать что-то, кроме ненависти? Ведь сами боги презирают меня», — подумал Тот.
        Он взглянул вниз на руку, опиравшуюся на фальшборт. Вид ладони с толстыми пальцами был противен ему просто потому, что она являлась его частью. Он сам был себе противен.
        Внезапно он увидел себя со стороны, таким, каким его должны были видеть другие бывавшие во дворце, — короткую коренастую фигуру с большим носом и широким лбом, маленьким подбородком и беспомощным гневом в глазах. Его охватила ненависть к собственному телу и существу, обитавшему в нём. «Смотри, моё имя смердит сильней, чем стервятник-орёл...»
            — Тьесу? — вопросительно окликнул Рехми-ра со ступенек павильона.
            — Да, я иду.
        Он зашагал по палубе к павильону, спрашивая себя, почему во всём Египте только эти двое не видели, чем же он является на самом деле.
        В глубине души они понимают, думал он. Должны понимать. Он яростно желал, чтобы они признались в этом, отказались от него, вернулись к своим семьям и забыли бы о нём. Бремя их потерь лежало на нём непереносимой тяжестью. Но, увы, было слишком поздно. У них не осталось ничего, к чему можно было бы вернуться.
        Тот вошёл под тент павильона и почувствовал, что жара, обжигавшая его плечи, сразу сменилась прохладой. Амену встал из-за стола и подставил ему стул. Тот сел, пытаясь продолжать играть, прислушиваясь к стихам, звучавшим в его голове, и с возрастающим отвращением глядя, как на стол для него ставят особый кубок, осторожно наливают туда особое пиво из только что открытой фляги, выполняя все маленькие ритуалы уважения, за которые эти двое упрямо цеплялись все эти годы, несмотря на внешне лёгкие и близкие отношения. Они ревниво блюли мысль, что он их царь, а они — его подданные.
        «Притворство, притворство, — думал он. — Мы лжём друг другу».
        Внезапно он почувствовал, что не в силах больше выносить это.
            — Ради нежного имени Мут, сядь, Амену! Не жди, пока я сяду. — Наступила тишина. Тот повернулся к друзьям спиной. — Всё кончено. Почему не взглянуть правде в глаза и не покончить со всем этим? Вы должны жить своей жизнью. Я отпускаю вас.
            — Мы не просили, чтобы вы отпустили нас, — отозвался Рехми-ра.
            — Я знаю! С какой стати вы будете меня о чём-то просить? Всё кончено.
            — Нет, Тьесу, ничего не кончено, — упрямо сказал Амену, — ничего даже ещё не началось.
            — Всё кончено, и никогда ничего не будет.
            — Нет, будет. Мы должны просто подождать ещё немного, только и всего.
            — Чего ждать, скажи, во имя Амона? Пока Ма-ке-Ра умрёт от старости? Пока боги во всём разберутся и исправят? Но ведь они явно всё решили два года назад, когда я возвратился из Нубии, и расставили всё по своим местам.
            — Ерунда, — возразил Амену. — Вы сами не верите в это.
        «Нет, я сов