Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / История / Сенькин Станислав: " Крест И Меч " - читать онлайн

Сохранить .
Крест и меч Станислав Леонидович Сенькин

        Новая историческая повесть Станислава Сенькина переносит читателя на Кавказ, во времена раннего Средневековья. Здесь тесно переплелись народы и религии. Крест и меч в руках отважного аланского царя становятся символами утверждения Православия на южных рубежах Европы.

        Станислав Сенькин
        Крест и меч

        Крест нашего Христа Бога, не доведи меня до того,
        Чтобы неверующие — безбожные люди победили меня ныне.
        Если силою и именем Твоим я одолею врага,
        Тебя я буду почитать, присно-вечно прославлять.

    Поэма об Алгузе

        Аланский царь

        В древние, поросшие быльем времена, когда еще далеко было до изобретения печатного станка и слова мудрости передавались по большей части из уст в уста, правил на Северном Кавказе в могущественной некогда стране Алании грозный царь Ос Багатар. В летописях и трудах средневековых историков о нем почти ничего не сказано, только вот доблесть и благородство его победили время — жили и живут в народной памяти, наполняя осетинские сердца гордостью за своего великого царя.
        Ос Багатар не выносил праздного времяпрепровождения и утучняющих тело пиров, что расслабляют дух и помутняют разум, хотя при случае мог запросто выпить один за одним три больших турьих рога с забористым вином, не теряя ясности ума и телесной крепости. Лишь глаза его тогда становились блестящими от переполнявшей его железное сердце удали.
        Его стихией была война. Сражаясь с врагом, он чувствовал себя свободно и легко, как орел в небе и как рыба в воде. Хоть это и лишнее, но упомяну, что в войнах в то время не было недостатка. Хитрые и сильные враги окружали Аланию и не отчаивались в своих попытках лишить ее независимости, огнем и мечом тщетно подавляя волю ее гордых жителей.
        Ос Багатар своевременно отражал все нападения, давая врагу достойный отпор. Он был правителем от Бога, понимающим все тонкости большой политики и владеющий несколькими языками. Хорошо знающие царя люди никогда не задавали ему лишних вопросов и не утруждали его лестью, потому что лесть для его слуха была страшнее оскорблений. Черная борода и карий орлиный взгляд вызывали трепет у тех, кто пытался его обмануть, но для преданных и верных людей взор царя был кротким и любящим. Под пышными черными усами были уста, из которых не исходило ничего лишнего: лишь «да» и «нет», по евангельскому слову. Царя окружала народная любовь и преследовала лютая ненависть врагов Аланского государства. Никто никогда не видел его унывающим, и если царь и проливал когда-нибудь слезы, даже в детстве, то свидетелем тому был только Господь.
        Больше всего ценил царь доблесть и честь, считая, что человеку, потерявшему честь, нет места на этой земле, как нет места ему и на небесах. Только в преисподней, куда не проникает свет Божий и милость Его святой Матери, может найти он себе пристанище в серном озере среди горящих углей и воющих демонов. Лишенных же доблести людей царь считал несчастнейшими из смертных, и они никогда не могли приобрести его благоволения.
        Трон Оса Багатара во дворце славного града Магас был отлит из чистого серебра, рядом с троном всегда находился большой аланский двуручный меч, главу царя украшала простая диадима с крестом из чистого золота, что ему подарил за защиту православия на Кавказе византийский император Роман Лакапин. Рядом с троном, помимо верных аланских телохранителей, подкупить которых не смог бы и сам царь Соломон со всем своим богатством и величайшей мудростью, постоянно находились две собаки аланской породы, понимавшие царя с полуслова. При всем своем добродушии, они готовы были разорвать любого зверя или человека, осмелившегося покуситься на их господина.
        Свиту Оса Багатара составляли суровые воины, доказавшие преданность своему государю. Во многих сражениях пролили они свою кровь, нередко оказываясь на краю гибели. Это были представители самых благородных аланских и адыгских родов, которым чужды были подлость и предательство.
        Царь не любил старческих седин на головах воинов-алдаров, потому как считал, что доживший до них избежал смерти в бою из-за трусости, а не благодаря мудрости. Мудростью на Кавказе была славная гибель в сражении. Кавказ любил суровых, сильных духом и телом людей, и вся горская мудрость собиралась на острие меча, а не в сединах. Аланы свято повиновались царю и чтили христианского Бога, будучи готовы отдать жизнь за утверждение на земле православной веры с самодержцем, правящим во святом граде Константинополе.
        Государство алан в тот период не было очень крепким и развитым, храмы были небольшими и самой простой архитектуры. Обычно они строились высоко в горах, где врагу было трудно их найти и уничтожить. Но даже если враг и разрушал какой-нибудь дзуар — так назывались и называются по сей день аланские горные алтари,  — его легко было обновить. Дзуары были не храмами в полном смысле этого слова, а святыми алтарями, где священник совершал таинство Божественной Евхаристии. Вокруг дзуара собирались воины перед сражением; причастившись Святых Таин, смело шли аланы в бой, не боясь смерти. Крест Христов был для них примером несгибаемого мужества, а не слабости, как в том нас пытаются уверить некоторые неразумные. «Дзуар» по-алански и значит Крест, на котором был распят Господь Иисус Христос, сошедший во ад и победивший смерть.
        Кавказ издавна был и остается местом столкновения интересов сильных государств. Аланы жили одним днем — никто не знал, когда и кого настигнет лютая смерть. Но все знали, что доблестного воина, положившего душу свою за други своя, ожидает милость у престола Божия.
        Приемы царя в его дворце в столице Алании Магасе был очень простыми и дружелюбными, он никогда не приказывал убивать посланников других, даже враждебных ему государей, а бывало, что и одаривал их подарками. В нем была искренность и доброта — та, которая селится в сильных и мужественных сердцах. Но на поле боя врагов ожидало совсем другое. Царь был добрым хозяином и храбрым воином.
        Аланский государь свято чтил христианскую веру и выстаивал ежедневную обедню в соборном храме Магаса, которую, в основном, служили грузинские или византийские пастыри. Многие аланские государи до или после Оса Багатара соблазнялись Христовым учением, полагая, что христианство ослабляет человека и делает из мужественного воина покорного раба. Но Ос Багатар понимал греческую веру во единого Бога правильно.
        Только сильный, мужественный и ответственный Господь смог пойти на страдания ради созданного Им творения. Насколько Бог сильнее человека, настолько и страдания Его превосходят страдания всякого человека. В этом и проявляется великая любовь Божья к падшему роду человеческому. Некоторые соседние государи, принявшие ислам, присылали к нему проповедников, сильных в красноречии и сведущих в своем учении. Они соблазняли царя простотой их веры, говоря, что Магомет, их пророк, не предписал никакой тяготы для человека и требует лишь поклонения единому Богу. Лукавые проповедники учили: «Как же ты, царь аланский, подставишь свою левую щеку, если враг с презрением ударит тебя по правой? Разве это возможно?» Они убеждали царя и в явных политических выгодах принятия ислама. Но в глазах Оса Багатара Магомет был намного слабее Христа, Который перенес несоизмеримые с человеческими мучения ради любви к человеку. Поэтому Он и учил своих последователей любви. Перед таким Господом царь без всякого смущения в сердце склонял свою голову и часто стоял в церкви всю обедню на коленях. А за Магометом, не знавшим никакой
тяготы, пусть следуют другие — слабейшие духом.
        Хоть много было у Алании врагов, особую опасность во времена Оса Багатара составляли пришлые хазары. Это был очень непонятный народ: с недавних пор неизвестное кочевое племя, гонимое восточными ветрами, прочно осело на Кавказе и в прикавказских южных степях. Поначалу они казались дружелюбными соседями — земледельцы, рыбаки и виноделы. Как торговцев среди них не было равных. Затем они заключили союз с гильдией могущественных еврейских купцов и стали проводником их интересов на Северном Кавказе. Большие деньги потекли в руки хазар. В союзе с аланами они смогли остановить бешеный натиск арабов, рвавшихся на север. В этом союзе они олицетворяли злато, а аланы — булат. Арабы были остановлены и отброшены далеко на юг. После этого соседи стали с интересом присматриваться друг к другу. Хазары с аланами и начали тот долгий спор, разрешение которого еще впереди: что сильнее — злато или булат?
        В каганате власть реально принадлежала бегам — заместителям каганов, хотя заместителями и они были только по названию. Беги стояли во главе войска, а также ведали сбором налогов,  — то есть сосредоточили в своих руках всю власть. За почетную должность правителей каганы нередко платили самую высокую цену. Неудачи государства приписывались не плохому правлению бегов, а греховности самого кагана — бывшего в Хазарии «священной коровой», которую никому не дозволено было трогать, но которую можно было принести в жертву в особых случаях. Например, из-за неурожая беги могли приказать сжечь кагана заживо, чтобы успокоить народ. Никто из простых подданных каганата не мог видеть кагана — даже во время великих праздниках его лицо скрывалось от людских глаз шелковым покрывалом. Каган жил в просторном роскошном дворце, окруженный почетом и принимающий почти божественные почести от многочисленных слуг. Но из дворца он не мог никуда выйти. Беги обычно брали дочерей кагана себе в жены, сами же именовали себя хазарскими царями.
        Свою столицу хазары поставили возле устья великой реки и назвали ее, как и реку,  — Итиль. Они быстро прибрали к рукам все окрестные торговые пути и сосредоточили в своих городах огромные богатства. Затем началась борьба за Дербентский проход, которая закончилась успехом — опять же с помощью булата алан. После громких побед хазары начали облагать данью слабые народы и воевать с сильными, впрочем, сами они не воевали, предпочитая нанимать мужественных воинов со стороны. Злато сильнее булата — так думали правители каганата. Часто приходилось воевать за Хазарию и аланам, которые, впрочем, искали возможности показать хазарам, что булат не слабее злата, зачастую вмешиваясь во внутренние дела каганата. Но в целом отношения соседей были ровными. Вскоре Итиль превратился в преуспевающую степную столицу. Шелк и бумага из Китая, имбирь и другие изысканные пряности с Востока, ковры из Персии, оружие и драгоценности — все стекалось сюда со всех сторон света, и предприимчивые хазары буквально купались в золоте.
        Булат был в руках христиан-алан и мусульман-арабов, а злато — в руках иудеев. Современник Оса Багатара, жестокий бег — хазарский царь Аарон II принял иудейскую веру, как и его отец и дед. Принял всем сердцем — подтверждением тому был его недавний приказ: в ответ на разрушение синагоги в одном арабском городе разрушить минареты итильской мечети и повесить на базарной площади муэдзина. Аарон II был менее терпим к исламу, чем его предшественники. У виселицы он с презрением качнул бездыханное тело муэдзина и сказал:
        — Если бы я не боялся, что все синагоги, находящиеся в странах ислама, будут разрушены, я бы разрушил и саму мечеть…
        Аарон II щедро оплачивал службу преданных и храбрых аланских воинов, разрешал аланам селиться вблизи границ каганата и вообще выказывал Осу Багатару большой почет и благоволение, называя его своим возлюбленным братом. Аланский правитель тоже старался выказывать уважение могущественному бегу как своему ближайшему соседу.
        Все было бы хорошо, если б в последнее время Аарон не начал склонять аланского правителя к принятию иудейской веры. Кроме того, он просил выдать любимую дочь Оса Багатара, отраду его сердца, луноликую Русудан за своего наследника — младшего сына Иосифа, который не отличался ни красивой внешностью, ни благородным нравом. Рыжая голова Иосифа напоминала печеное яблоко, хотя в ней и было много знания и хитрости. Под сросшимися густыми бровями бегали туда-сюда умные холодные глазки, загоравшиеся только при виде золота. Толстые обвисшие губы, с которых нередко непроизвольно текла слюна, придавали ему вид не вполне здорового на голову человека. Его маленькие, как у обезьяны, руки плели интриги и сети, которых не могли избежать и самые достойные мужи. Он был злопамятен, как дьявол, и богат, как Крез…
        Иосиф, конечно же, знал, что не пара кареглазой Русудан, и это воспаляло его самолюбие, ведь он считал, что за деньги можно купить все — красоту телесную и даже душевную.
        Молодой бег, будучи частым гостем в Алании, с первого взгляда безумно влюбился в луноликую серну Русудан, но сам он вызывал в ней непреодолимое отвращение. Ее сердце занял могучий Сослан — преданнейший служитель государя из царского рода ахсартагата. Ахсартагат Сослан был силен и благороден, во многом напоминая Русудан отца. Они ни разу не говорили друг с другом, все за них сказали их сердца и глаза — зеркала душ.
        Царь все понимал, но он сознавал и то, что для теснимой со всех сторон неприятелями Алании бег предлагал могущественную дружбу, которую не могли предложить ему даже греки, давшие аланам веру. Лишь вместе с хазарами аланы могли выдержать отчаянный натиск воинственных арабов. Одного Ос Багатар никогда не мог принять сердцем — бег постоянно склонял его отречься от Христа.
        — Представляешь, царь, что будет, если Алания на равных вольется в наш каганат? Тогда ни ромеи, ни коварные булгары, ни воители нового пророка с зеленым, как увядающая листва тополя, знаменем не смогут противостоять нам и подавлять наши умы своим хитрым чародейством. Твое царство самое сильное и крепкое среди всех народов, что окружают нас. Наслышан, что некоторые из алан уже живут по Торе. Это очень хорошо для всех нас. Иудейство — истинная вера, которую необязательно прививать твоему гордому народу, воинам и черни. Это вера немногих — настоящего народа Божьего. Пусть остальные наши подданные, если хотят, остаются язычниками, поклоняющиеся деревьям, камням или священным рощам, пусть чтят своих волхвов и унылые святилища, пусть правят тризны по павшим воинам. А кто хочет, пусть остается христианином или мусульманином. Ты же знаешь, что в Итиле есть семь судей: двое для евреев, двое для мусульман, двое для христиан и один для язычников — славян и русов. Хазарский каганат открыт для всех вер и народов…
        Но на мой взгляд, лишь царская кровь и приближенные к власти люди достойны стать настоящими иудеями — детьми истинного Бога, чье имя нельзя произносить вслух. Наши братья есть повсюду — и в Иберии, и в Персии, и в Византии. Мы приближены ко всем правителям земным и ведем обширную торговлю, помогая друг другу по всему миру. И наш Бог хранит нас до того часа, когда вся земля покорится нам и цари земные принесут к ногам нашим все сокровища, как учат наши пророки. Так будь же с нами, о благородный Ос Багатар… Покрой главу святым талесом и замени скверный трефный крест на менору; пройди древний и дивный обряд обрезания, чтобы твое могучее древо плодоносило еще больше. И распространит Всевышний твой род во веки и веки…
        Ос Багатар со вниманием слушал бега Аарона II, понимая всю силу его слов, но сердцем не принимая его вкрадчивые речи. Он знал, что имеет дело со свирепым волком, желающим, подобно другим врагам, лишить Аланию независимости и сродни сатане похитить его вечную душу. Но и прямого отказа бегу царь тоже не давал, не желая обострять отношений с могущественным каганатом — самым влиятельным соседом гордой и сильной, но неустойчивой Алании…
        У царя было несколько сыновей и, как уже говорилось, младшая дочь, красавица и любимица Русудан. Старший сын, тезоименный отцу, во всем повиновался ему и готовился после смерти царя занять его место. По правде сказать, он был этого достоин — доблестью и силой тела и ума он не уступал славному правителю. Ос Багатар очень любил сына и считал его своей правой рукой.
        Второй сын царя — Саурмаг — более воинских подвигов предавался беспутным забавам и был охоч до женского пола. В народе его не любили, и к нему прилепилось прозвище «пьяница». Он был бельмом на глазу отца, и царь с трудом его терпел и часто отдалял от себя. Саурмаг был непомерно властолюбив и страстно жаждал аланского трона. Понимая, что он не ровня старшему брату, хитрый царевич вел дружбу с хазарами и подавал Аарону сигналы, что сам не прочь принять иудейство, если возглавит в будущем Аланию. Его ближайшим другом был отпрыск Аарона II Иосиф, положивший свой черный полуслепой глаз на красавицу Русудан. В доверитель беседах они мечтали, как будут править не только Русью и всем Кавказом, но заставят склониться перед ними даже премудрых греков и многочисленных, как песок, арабов, навязавших свою волю и веру многим восточным народам.
        Ос Багатар, не терпевший интриг и лукавства, несколько раз уже было решал казнить непокорного Саурмага. Возможно, сын и пал бы от лютого гнева отца, если бы не его природная хитрость и изворотливость. Он прекрасно знал, в какой момент можно подойти к отцу с притворной кротостью и почтением, а в какой избегнуть его гнева. Хитрость с избытком заменяла ему и доблесть, и благородство. Даже видом он был подобен хазарину — смуглый, с раскосыми глазами. Он любил одежду, которую привозили ему из Итиля услужливые купцы. Но крестообразный меч, который ковался только в Алании и на который аланы молились во время воинских походов, вонзая его в землю, был ему противен. Саурмаг был опьянен властью, мечтал жениться на власти и до смерти опьянятся ею, как развратной женщиной. Он явно был паршивой овцой в славном роде Оса Багатара.
        Третий, младший сын аланского государя — Иуане, обладал спокойным нравом и любил молитвенное уединение. Он был смирен сердцем, кроток лицом и почти всегда его глаза были потуплены. Иуане старался не пропускать службы и никогда не выпускал из рук четки, подаренные ему трапезундским митрополитом. Он чтил отца, как монах почитает игумена, и старался подчинить свою жизнь заповедям Христовым. Он буквально мог подставить свою левую щеку, если бы ему ударили по правой.
        Это тоже было не по нраву царю, считавшего, что царская кровь другого свойства, нежели кровь священников и монахов. Она вскипает от несправедливости или при виде приближающегося врага, и никакая молитва не способна остановить алана, вошедшего в воинский раж. Править службы — дело мудрых ромеев или сведущих в грамоте грузин, призвание же алана — война. Таков был образ мысли и действия аланского правителя.
        Когда дети Оса Багатара были маленькими, царь сдерживал себя в проявлениях к ним любви и ласки, потому что в то время это считалось слабостью. Так поступали почти все аланские воины.
        Однажды пятилетний сын одного из видных военачальников сорвался со скалы и висел, уцепившись за край обрыва. В это время его отец оказался поблизости. Он не бросился спасать сына, а лишь придержал руки ребенка ногой, пока не подоспели женщины и не вытащили его.
        Этот поступок кажется варварским и жестоким, но в те годы жизнь показала, что он справедлив. Воспитанные в суровой обстановке, мальчики рано взрослели и становились мужественными, закаленными воинами, готовыми защищать родину.
        Царевичи едва научившись ходить, когда Ос Багатар отдал их в обучение искусным воинам, которые показали им, как нужно биться наравне с простыми ратниками. Мальчики выросли ратоборцами, и царская кровь не прикрывала их от вражеских мечей, а призывала к еще большей доблести, чтобы в грозном бою быть вдохновляющим примером аланским воинам и в решающий момент повести за собой полки.
        Только в отношении младшенькой Русудан, благонравной и стройной красавицы, царь проявлял нежность, задаривал ее подарками и охранял как зеницу ока. Ее мать Мария — прекрасная и благородная женщина — погибла при ее родах. После смерти царицы Ос Багатар не искал себе утешения в других женщинах. У него остались в жизни два утешения: Русудан — бальзам для царского сердца, и забота о процветании своего народа и святой веры православной.
        Старший сын царя, также носивший имя Ос, преуспевал в ратном деле больше братьев. Когда детей учили верховой езде, первым делом их заставляли ходить с большим камнем между колен, чтобы впоследствии воины могли управлять лошадьми при помощи одних только ног, оставляя руки, чтобы держать ими большой двуручный меч. И наставники только удивлялись, с каким упорством младший Ос выполнял упражнения. Уже в пятнадцать лет он управлял своенравными аланскими лошадьми не хуже опытных наездников. Коневоды только радостно качали головами и говорили: это растет великий царь.
        К слову сказать, аланская конница была одной из лучших в мире. Коней аланы учили ничего не бояться и даже воевать, кусая противника и сбивая вражескую лошадь передними ногами.
        Успех арабских завоеваний во всем мире обеспечивало и то, что лошади во всех странах боялись верблюдов. Лишь аланские кони не выказали никакого страха перед величественными «кораблями пустыни», что помогало останавливать арабов.
        В стрельбе из лука и во владении мечом среди сверстников царевичу тоже не было равных. Он легко пробивал яблоко стрелой с расстояния двухсот локтей. Старший Ос Багатар не мог нарадоваться успехам своего подрастающего наследника.
        Младшие же сыновья не были столь искусными в военном деле, хотя и бились храбро.
        Время шло, сыновья взрослели. Старший сын уже командовал конницей. Саурмаг был больше по части приема гостей, неотъемлемым атрибутом которого были роскошные пиршества с обилием вина и мяса. Младший, хоть и повиновался отцу, тоже проводил время в военных походах, но сердце его все больше склонялось к постижению веры Христовой. При нем всегда были Евангелие и Псалтирь на греческом языке, который он к совершеннолетию выучил в совершенстве…
        Лет на пять Господь даровал Алании мир и процветание. Враги отложили свои попытки покорения гордого народа, подобно медведям погрузившись в зимнюю спячку. Благодаря усердной заботе византийских пастырей распространялась и крепла на Северном Кавказе святая православная вера. Аланы женились и рождали сыновей и дочерей, разводили скот и выращивали виноград, строили дома и дзуары. Многим казалось, что благоденствие и мир будут длиться вечно.
        Луноликая Русудан мечтала выйти замуж за Сослана и несколько раз пыталась выведать у отца, что он думает об этом благородном воине. Ос Багатар, тщательно все взвесив, решил не идти против воли двух любящих сердец. Сослан был красив, смел и благороден, а в стройной Русудан, пышные волосы которой были до талии, а на лице часто появлялась простая милая улыбка, молодой ахсартагат души не чаял.
        Несмотря на внешнее благополучие, которое установилось в Алании в тот период, в сердце Оса Багатара росло неясное предчувствие надвигающейся беды. После того, как он отказал Аарону выдать свою дочь за корыстного и трусливого Иосифа и не принял иудейскую веру, его отношения с каганатом стали напряженными. Торговля между двумя государствами не прервалась, наоборот, она увеличивалась. Аланы продолжали охранять границы Хазарии, но между двумя правителями, будто черный ворон, пролетела тень смерти. И Ос Багатар предчувствовал, что это будет его смерть. Он лишь молил Христа, чтобы мог пасть на поле боя, уничтожив множество врагов, чтобы Господь оценил его мужество и ввел в Свои небесные обители, а на земле аланы слагали бы о нем песни. Молил он Христа и за свою отчизну, которую любил больше жизни, и желал, подобно апостолу Павлу, погибнуть за народ свой, только бы он процветал и не отступал от истины Христовой.
        В это время в Итиле — сердце Хазарского каганата — обиженный, как побитый верблюд, молодой бег Иосиф, злобствуя и жаждая отмщения за унизительный — так ему казалось — отказ аланского государя, молился по-иному. Надев талес и стоя перед менорой, он просил своего Бога, чтобы тот даровал ему в жены красавицу Русудан:
        — Пусть она станет самой красивой жемчужиной в моей сокровищнице — самой богатой и прекрасной во всем каганате. Без этой красавицы я не чувствую, что обладаю всем, не ощущаю себя истинным сыном Божьим. Пусть прольются реки крови идолопоклонников — что мне до них, но мое желание пусть исполнится, молю тебя, Всевышний… Пусть гордый отец прекрасной Русудан падет от меча, а она станет моей законной добычей.
        Аарон II бросает вызов.
        Основанием добрососедских отношений Алании и Хазарского каганата было наличие одного сильного и упорного врага — арабов. Искусные в ведении боя, неприхотливые в быту и верившие словам пророка Магомета, обещавшего им райские кущи в Джанаане — прекрасных гурий с глазами, полными страсти и нежности, и после ночи любви восстанавливающие свою девственность; изысканнейшие яства и все, о чем может только мечтать обездоленный жизнью бедняк. Арабы, не боясь смерти, несли имя Аллаха на острие меча, завоевывая народ за народом, опираясь на беднейшие сословия покоряемых государств. Военную аристократию они уничтожали, духовенство брали под свою опеку, и прежде независимое государство становилось частью халифата Омейядов, а позже Аббасидов. Уже появились их эмиры и в Закавказье, унаследовав ту роль, которую играли здесь ранее персидские шахиншахи. Армения и Картли, хоть и формально, признавали власть воинственных халифов, не принуждавших покорившихся им народы к перемене веры.
        — Если вы поклоняетесь идолам, то знайте: мы истребим вас, не останется от вас даже праха земного, ибо противны вы Аллаху! Если исповедуете зороастризм, иудейство или христианство, знайте, что мы считаем вас людьми книги — меньшими нас, но все-таки достойными милости Аллаха. Мы сделаем вас только данниками, впрочем, дань вы будете платить нам меньшую, чем платили своим правителям или государям жадных империй. Но стоит вам произнести шахаду, то есть исповедать, что нет Бога иного, кроме Единого, и что Магомет — Его посланник, то кем бы вы ни были — иудеями, христианами или даже язычниками, вы немедленно станете нашими братьями. Какое бы преступление вы ни совершили, простится вам, ибо милостив Аллах,  — так проповедовали халифы, привлекая под свои знамена множество новых последователей. Сила их простиралась далеко на восток и на запад. Тучи пыли от копыт их коней и верблюдов заполонили землю. Казалось, что зеленое знамя арабского пророка вскоре будет реять над всем миром. Рвались арабы и на север, к великой степи, но на их пути встали преградой православная Алания и Хазарский каганат.
        Алания и Хазария дружили, но объединялись только для борьбы с арабами. Как только, потерпев сокрушительное поражение в нескольких сражениях, последователи Аллаха ослабили свой натиск, Аарон начал с подозрением поглядывать на усиливающуюся мощь православного соседа и после того, как Ос Багатар отказался принять иудейство, постепенно удалил из своего государства всех аланских воинов, заменив их на менее искусных в военном деле, но дешевых степняков. Лишенные жалования аланы, многие из которых за годы своей службы у бега приняли иудейство, роптали на своего правителя, говоря на пирах и посиделках, что виной всех бед Алании стала греческая вера, что помутился ум государя от того колдовского зелья, что вкладывали в его уста золотой лжицей каждую неделю ромейские священники. Ос Багатар старался, как мог, сохранить государство от смуты, но уже понимал, что время дружбы алан и хазар прошло. Византийские послы непрестанно интриговали против бега и доносили до слуха Оса Багатара волю императора, что аланам следует либо уничтожить, либо подчинить себе хазар. Булат должен взять верх над златом. Хазары же
напрочь рассорились с ромеями. Появилось в то время на небе и страшное знамение — огромная луна кровавого цвета проплывала над облаками. Среди алан распространился слух: скоро быть кровопролитной войне. Для нее нужен был лишь повод.
        Однажды гостил Аарон II в царском замке Оса Багатара, стоящем неприступной скалой в прекраснейшем горном ущелье, над которым в чистом небе парили огромные орлы. Солнце сияло, но при этом приятный ветерок разгонял зной. У всех присутствующих, как гостей, так и хозяев, было прекрасное настроение. После хорошей охоты, когда было убито, много дичи, все пошли пировать в тронный зал. Пока в котлах варилось мясо, стройные чернобровые девушки исполняли народные аланские танцы, и угощали гостей пирогами. Затем на столы подали мясо убитых на охоте животных и крепкое вино из лучших сортов винограда. Искусные певцы и музыканты услаждали слух пирующих балладами и песнями…
        Присутствовали на пиру и сыновья государей — коварный Иосиф и лукавый Саурмаг. За столом сидела также прекрасная Русудан, на которую не мог наглядеться влюбленный в нее рыцарь — сын знатного старейшины могучий Сослан.
        Аланский пир — кувд — отличался от пиров других народов тем, что здесь за чашей или рогом вина или пива произносились не тосты, а молитвы.
        Во главе стола сидел старейший — дядя Оса Багатара, и слово молитвы передавалось от одного человека к другому. Сначала слово было о Пресвятой Троице, затем об уас Гергие — святом победоносце и великомученике Георгие, покровителе сословия воителей-алдаров. Затем молились о родителях и о благоденствии Алании, чтобы Господь даровал ей мир и процветание. После слова каждого человека все присутствующие запечатывали молитву священным «Аминь». Пировали до вечера, и некоторые из присутствующих опьянели, но не потеряли разума, потому что произносимые молитвы и строгий ритуал пиршества держали ум, как узда опытного наездника горячего скакуна. Тогда, выждав нужный момент, когда говорили о младших, сказал свое слово и жестокий бег Аарон, в лукавой улыбке скрыв угрозу:
        — Брат мой, Ос Багатар, величайший воин и благороднейший муж, да пошлет тебе Всевышний премудрость и силу! Много раз мы вместе отбивали атаки арабов и заставили гордых слуг Аллаха смириться перед нашей силой. И теперь в залог нашей дальнейшей дружбы и добрососедства я прошу тебя, мудрый государь, как брата, уважь меня в личной просьбе, чтобы стали мы еще более крепкими союзниками.  — Бег, сжимая в руках золотую чашу, ограненную драгоценными камнями, оглядел сидящих за столом алан, многие из которых втайне поддерживали Саурмага, и улыбнулся знатным хазарским гостям. Затем перевел взор на царя: — Государь, в присутствии этих благородных мужей прошу тебя, брат мой возлюбленный, отдай свою дочь, прекраснейшую ласточку Русудан в жены моему сыну Иосифу…  — За столом все затихли, внимание пирующих приковали слова Аарона.  — …Мой сын очень богат и умен и со временем займет мое место.  — Аарон II поднял чашу верх и громогласно провозгласил: — Я хочу сказать свое слово за будущую царскую династию, которая соединит два великих народа — алан и хазар воедино!  — После этого бег медленно осушил свою чашу, это
же сделали и почти все присутствующие. Лишь вино в чаше Оса Багатара и в чашах его преданнейших доверенных друзей оставалось нетронутым. Их лица будто окаменели, но в сердцах возгорался великий гнев. Сослан же сжал в руках кинжал — больше жизни любил он свою Русудан.
        Пирующие мигом протрезвели. Все знали: не в первый просил Иосиф руки дочери Оса Багатара, но тот всегда ему отказывал. Но здесь, на пиру, бег бросил царю прямой вызов — если Ос Багатар не отдаст в Хазарию Русудан, это окончательно испортит и без того натянутые отношения двух государей. А тут недалеко и до войны.
        Молчание нарушил сам бег:
        — Что скажешь, царь? Нравится тебе мое предложение?  — Аарон привстал, показывая, что не сядет, пока не дождется внятного ответа от государя. Напряжение в тронном зале было таким, будто могучий иарт натянул свою тетиву, чтобы поразить стрелой убывающую луну.
        Ос Багатар нахмурил свои густые смоляные брови и на минуту погрузился в думу. И думал он в тот момент не о себе и даже не о любимой дочке Русудан, которую уже решил не выдавать замуж за нелюбимого ею, да и им самим хазарина. Царь думал о вдовах, которые будут оплакивать не вернувшихся с поля боя мужей, о детях, что останутся сиротами, о разграбленных селах, чуме и других бедствиях, что принесет с собой война… Но если прогнуться под волей бега, Алания могла раствориться в Вавилоне Хазарского каганата и, мало того, на Кавказе пришла бы в упадок вера Христова, которую Аарон II и его сын ненавидели. Надо было делать выбор. Ос Багатар на мгновение закрыл глаза и тяжело вздохнул. Когда он вновь открыл их, они были полны ярости. Сверкнув очами на оскалившегося в непонятной ухмылке бега, царь медленно перекрестился и уверенно ответил:
        — Кресту Твоему, Христе Боже, поклоняемся и воскресение Твое поем и славим! Я могу, мой соратник по оружию, выдать свою дочь только за единоверца. Пусть славный и умный Иосиф принимает нашу веру, тогда и сыграем свадьбу, которой не видел и никогда не увидит весь Северный Кавказ.  — Ос Багатар поднял чашу с вином, что не выпил во время слов бега, поднялся со своего трона и провозгласил:
        — За святую православную веру!
        Все как один встали аланы, даже те, кто интриговали против царя, и повторили слова своего государя:
        — За святую православную веру! Аминь! Аминь!
        Бег Аарон II опустился на стул, будто упал на него, и ударил ладонями по столу:
        — Значит, ты отказываешь своему брату, с которым пролил немало крови магометан?! Значит, вино нашей дружбы превратилось в уксус?!  — Глаза бега поникли, усы и брови опустились, но в зрачках загорелись угли ненависти.
        Поднялся бег, хмуро улыбнулся и без слов направился к выходу из тронного зала. За ним последовали приглашенные на пир хазарские гости. Никто не пошел их провожать, только лукавый Саурмаг.
        В ту ночь на небе вновь появился кровавый серп луны, и уже ни у кого не оставалось сомнений: быть войне.

        Совет степняков в Итиле

        После прибытия в Итиль, напоминавший видом своим огромный базар, великий бег сразу же послал на самых быстрых скакунах гонцов к двенадцати племенам воинственных степняков и созвал на совет их вождей. Через некоторое время вожди прибыли в столицу. Старейшины были подобны косматым великанам, а в их раскосых глазах, как ни пытались они это скрыть, пробивались гнев и жажда наживы. Они любили бывать здесь. Итиль, расположенный на острове, образуемом великой рекой и ее восточным притоком, была безопасным и удобным оазисом, где за деньги можно было позволить себе любое развлечение. Хазары не приветствовали аскетизм, и здесь, в Итиле, были в чести тончайшие услаждения плоти.
        Великий бег Аарон II принял свирепых видом и нравом старейшин ласково, называя их своими братьями и верными союзниками. Впрочем, он держал себя с ними сдержанно, так как знал, что приветливая улыбка в сторону азиатов-степняков вызывает в ответ лишь хищный оскал, любое великодушие, проявленное к ним, делает их более дерзкими, доброта непременно воспринимается как слабость, а богатые подарки лишь разогревают аппетит.
        Другое дело были благородные аланы — дети высоких гор. За добро они всегда платили добром. Несмотря на их воинственность, у них не было желания бесцельного кровопролития и не существовало зависти. Аланы были очень гостеприимны, сердцем чувствовали врага и боролись с ним по-богатырски.
        Бег часто восхищался благородством алан, он уважал их за доблесть и мужество, но отказ Оса Багатара наполнил его сердце ядом мщения — какое неуважение было проявлено к нему! Да и кому нужно это хваленое благородство Оса Багатара? Когда вокруг волки, пощады не жди. Как учил равви Шима, ученый константинопольский еврей, один из тех, кто в последнее время во множестве прибывали в Хазарию для утверждения в каганате иудейства, не нужно дожидаться пока враг нападет на тебя, нужно ударить по нему первым. Хотя хазары жили только по Торе, не принимая Талмуд, что вызывало раздражение у еврейской диаспоры, многие талмудические положения были по сердцу великому бегу. Не нужно дожидаться, пока враг нападет на тебя, нужно ударить по нему первым! Это Аарон и собирался сделать. Но что можно противоставить отваге и мужеству? Лишь хитрость и предательство.
        Вожди двенадцати степных племен расселись кругом на пуховых подушках в большой просторной юрте, увешанной изнутри прекрасными персидскими коврами и специально предназначенной для приема подобных хищников великой степи. Молодой бег Иосиф по древнему степному обычаю лично угостил их кумысом. Начался совет, на котором обсуждался план нападения на Аланию и свержения власти Оса Багатара. Аарон не хотел уничтожения алан — кто как не они помогут каганату, когда эти же хищники-степняки захотят разграбить Итиль, на богатство которой давно разгорались их раскосые глаза?
        Хазарскому царю Алания была даже необходима, потому что и арабы собирались с новыми силами для рывка на север. Все бы было хорошо, но Ос Багатар повел себя так неразумно! По мнению Аарона, его поведение граничило с глупостью. То ли дело его сын Саурмаг, который давно дружил с младшим бегом Иосифом. Из него получился бы отличный аланский правитель, выгодный для Хазарии. Сама Алания при нем влилась бы в состав Хазарского каганата, и объединенное государство приобрело бы невиданную доселе мощь. Но для этого нужно было, чтобы правящий класс и воинская аристократия аланов — алдары — обратились бы в иудейство…
        Аарон в беседе со степными грабителями вел расчетливый торг. Степняки торговались за каждую мелочь. Слово взял могущественнейший из старейшин — Анвар:
        — Великий царь! У алан имеются свои неприступные, словно скалы, замки в горах. В них достаточно воинов для отражения любых атак. Как говорят булгары, между этими замками есть тайные ходы и ущелья соединены сетью троп, ведомых только аланам. Как трудно поймать орла, так же трудно покорить этих детей гор. На равнине же у них неприступные крепости и многочисленные конники, которым нет равных во всей великой степи. Столица Алании — Магас, хорошо укрепленный город со рвами и многочисленными крепостями вокруг. И потом — аланы не держат у себя много золота не накапливают сокровища. Но дерутся до последнего. Ай! Если бы у них было много сокровищниц — богатых ульев, давно набросились бы мы на них, как осы на варенье, и расхитили все подчистую. Но это, увы, не так. Риск велик, а награда для нас ничтожна.  — Анвар слегка поклонился.  — Но ты мудр, великий царь, поэтому дай нам вразумительный ответ: для чего нам идти на Аланию? Мы только-только собрались идти на север пограбить…  — Другие старейшины закивали головами, поддерживая собрата.  — Сколько ты заплатишь нам за этот поход, в котором мы потеряем много
своих воинов, хотя и неизвестно, увенчается ли он успехом?
        Аарон улыбнулся:
        — Тенгри любит тебя, могучий Анвар; пусть стада твои множатся и кони пасутся на моих пастбищах, нам незачем захватывать Аланию. Главное, что нужно сделать,  — это выманить их правителя Оса Багатара с небольшим войском под предлогом помощи нам, хазарам,  — ведь мы еще как бы союзники. И окружив, разбить и вырезать войско до последнего воина, а самого царя доставить в Итиль живым или мертвым. Лучше живым — награда будет выше. Как мы это сделаем — давайте обсудим. Награду обещаю достойную… Есть и еще одно дело.  — Аарон посмотрел на своего косматого рыжего сына Иосифа.  — У царя есть прекрасная дочь по имени Русудан. Младший бег хочет получить ее в жены и, клянусь гробницей моей матери, он ее получит. Мне нужен отряд отчаянных разбойников, знаю, есть среди вас умельцы, которые смогут выкрасть ее, только ее одну, из замка. Отряд похитителей возглавит один мой довереннейший человек из персидских купцов. Дело это сложное, нужны люди хитрые, притворчивые и удалые, а также умеющие хранить секреты. Выкрасть Русудан надлежит тихо и аккуратно. Как кобчик ловит ласточку и уносит ее в заоблачные выси, так и вы
унесите красавицу-царевну в Итиль…  — Хазарский царь нахмурился.  — Но чтобы ни один волос не упал с ее головы! Если это случится, жестоко истребится все племя, из которого будет обидевший невесту моего сына человек, я запрещу даже произносить имя народа того в степи…
        Степняки уважительно посмотрели на бега и заулыбались, обнажая кривые желтые зубы:
        — Все сделаем, как ты прикажешь, господин. Но прежде чем обсуждать такие серьезные дела, давай условимся о цене…
        Долго беседовали степняки, обсуждая детали сделки с хазарским государем Аароном II и его сыном. Сплетали коварные планы по уничтожению Оса Багатара и пленению Русудан. Во время беседы бегу, его ближайшим советникам и старшинам племен предлагали различные яства и напитки, потому что почти до заката солнца обсуждали они свои темные дела…
        Но не знал Аарон, что среди женщин, обслуживающих совет и наливающих в чаши вино, была одна булгарка, подкупленная аланским шпионом, который жил в Итиле под видом богатого купца, поставляющего коней и оружие из Алании. Шпион этот был вхож во многие влиятельные дома хазарской столицы и был дружен даже с иудеями. Когда в Итиль прибыли старейшины степняков, он быстро сообразил, что дело нечисто и начал свою работу, которую знал хорошо. Шпион знал также, что начальник тайной службы Алании прикажет его казнить, если он не предпримет того, что должен был предпринять. Тем более, что знал он о напряжении, возникшем между двумя государями. В дело пошли деньги и связи. Шпион созвал своих агентов и приказал подкупить кого-нибудь из бегской прислуги, не жалея денег. Пусть выяснит любыми путями, что замышляет коварный бег. Удалось подкупить бегскую служанку, с которой один из агентов аланского шпиона состоял в любовной связи.
        Подкупленной женщине удалось подслушать только часть беседы бега со степняками, ту, когда Аарон предлагал племени Анвара напасть и разорить приграничное с Аланией хазарское селение — хазарский царь не щадил даже своих подданных. Пусть оставшиеся в живых селяне зажгут особым образом сложенный костер на возвышенности — знак того, что нуждаются они в аланской защите. Аарон же отправит на самом резвом скакуне в Аланию своего гонца с лживым письмом, в котором бег попросит лично Оса Багатара вступится за него, союзника, и наказать немногочисленное племя Анвара. Зная характер аланского царя, Аарон не сомневался, что он лично возглавит карательный отряд.
        Шпион, которого звали Ацамаз, сначала подумал, что женщина нарочно наговаривает на бега, чтобы получить деньги, но затем убедился в ее искренности и, щедро наградив, отпустил с миром. Затем Ацамаз срочно послал начальнику тайной службы Алании письмо, написанное тайнописью. В письме он сообщил о совете степняков в Итиле и изложил все, что услышал от подкупленной им женщины. Гонец выехал затемно…
        …После заговорщического совета степняков великий бег и его сын Иосиф остались наедине. Злопамятный Иосиф, взъерошив в ярости свои рыжие волосы, призывал и умолял отца после пленения Оса Багатара и похищения Русудан отдать Аланию на растерзание степнякам. Этим он полностью отомстит за нанесенную царем обиду.
        — Слишком мягок ты, отец, с этими христианами, соблазненными недостижимой мечтой о святости. Давай воспользуемся случаем! Мы расправимся с Осом Багатаром, а потом перебьем их всех. Я не пожалею даже Саурмага! Ведь они, глупцы, жаждут стать мучениками и побыстрее уйти к Распятому. Истребим же их до последнего воина, женщин уведем в полон, а из детей сделаем преданнейших слуг каганата! Присоединим к себе обширные аланские земли и населим их степняками. Будем стравливать их между собой и таким образом держать в повиновении. Что скажешь, разве я не прав, отец?
        Лишь улыбнулся на эти слова великий бег:
        — Хоть ты и умен, сын мой, и деньги любят тебя, но нет у тебя необходимого для государственных дел опыта и не научился ты еще обуздывать свой разум от гнева. Слушай слова отца своего — в этом твоя жизнь, ибо не желаю я тебе зла.
        Наш великий предок — хазарский царь Булан в поисках истинной веры, обратился к представителям разных вер после того, как ангел Всевышнего, пришедший к нему во сне, приказал ему построить скинию завета. Греческий пресвитер и мусульманский кади, как рассказывал мне дед, в результате многодневного диспута признали, что вера Израиля лучше других вер. Булан прошел обряд обрезания, после чего благородная часть народа последовала его примеру. Затем бег послал за еврейскими мудрецами для обучения божественному закону, которого мы придерживаемся до сих пор. Впрочем, мы, не дав подавить себя христианам и мусульманам, не даем подавить себя и персидским иудеям, отрицая их главную книгу — Талмуд. Мы современны, развиты и независимы. Молю Всевышнего, чтобы так было и дальше.
        Ты знаешь уже многое, мой сын, о священной роли кагана и о тайной науке держать свой народ в повиновении, но в большой политике ты пока еще младенец.
        Бег тяжело вздохнул и с любовью посмотрел на сына:
        — Иосиф, мой отец, обладал властью над нашим великим государством, которую, в свою очередь, получил от своего отца — моего деда.
        Он передал мне ее в целости и сохранности и заповедал, чтобы так же поступил бы и я — передал своему сыну не только трон, но и знания, как управлять нашим большим государством и отражать атаки неприятеля. Сейчас я тебе передам часть этих знаний. Слушай же, Иосиф.
        Греки давно натравливают алан против нас. Шпионы докладывают, что император Роман в любую минуту готов развязать кровопролитную войну. С ромеями алан связывает вера, но ничего больше. Наши братья натравили на Царьград с помощью дипломатии коварных болгар. Выступят они в свое время — и греки не смогут помочь Алании. Тогда мы победим алан с помощью наемников, но проявим милость, и как оступившихся братьев ты, Иосиф, простишь их и возьмешь в жены прекрасную Русудан.
        Но если мы уничтожим Аланию, то значительно ослабим свои силы в последующих войнах, и этим не. преминут воспользоваться византийцы, Русь и тюрки, которые усиливаются с каждым годом. Алания — это сильное тело, и мы можем направить его против наших врагов.  — Бег внимательно посмотрел на сына, который еще не понимал, куда он клонит.
        — Есть на земле такое животное — крот, слепой подземный грызун. Жизнь заставляет его на зиму заготавливать себе запасы, иначе он умрет с голоду. Так вот, летом крот ловит дождевых червей, но не убивает их, а лишь отгрызает им головы. Затем он уносит добычу глубоко под землю. Обезглавленные черви еще продолжают жить и безвольно извиваться, но уже не могут уползти из подземного хранилища. Таким образом, крот и зимой, и летом всегда питается свежим мясом.  — Бег выдержал продолжительную паузу.
        Прояснилось лицо Иосифа:
        — Я понял тебя, отец! Чтобы покорить народ, надо его обезглавить, а затем питаться его безвольным телом.
        — Ты понял все правильно,  — облегченно рассмеялся Аарон.  — Я в этом ничуть не сомневался. Твоя покойная мать и все наши предки по праву могут тобой гордиться. Наш союзник Саурмаг хоть и лукав, но непутев. Женщины и вино — его стихия. Оставим ему воздушный замок, в котором он будет мнить себя правителем. Пусть в нем будет столько же женщин, сколько уготовал Аллах своим последователям, пусть вино в нем льется рекой, и в золоте он никогда не будет испытывать недостатка. Полностью зависимый от нас и изнеженный женщинами, он станет шелковым платком, которым мы утрем пот со своих лиц, наконец-таки поставив на колени гордую Аланию. Грозных алдаров мы обратим в иудейство. Это будет легко — не для свирепых медведей мирное учение Христово. Обвиним ромейских священников в попытке закабалить алан, и они сами изгонят своих пастырей за пределы государства. Константинопольские раввины помогут нам в этом деле. Остальные аланские сословия покорятся быстрее, чем Саурмаг обнажит свой меч.
        Иосиф нахмурился.
        — А как же быть с наследником царя — молодым Осом Багатаром, ведь доблестью и нравом он не уступает своему отцу?
        Бег кашлянул в кулак и отвел взгляд. Его и самого беспокоил этот вопрос. Хорошо подумав, бег отвечал:
        — Наследник не уступает отцу и в фанатичной преданности христианству, но значительно уступает в опыте управления государством. Он хороший воин — не более того. Когда аланы освободятся от этого нелепого учения, они изгонят и своего законного государя, как и его кроткого брата Иуане, поверь мне.
        — Хорошо бы, если так!
        — Да исполнится воля Всевышнего! Алания нужна нам и продолжит свое существование, подобострастно извиваясь перед нами, подобно дождевому червю перед кротом.
        — Да… Алания нужна нам… Но без головы!  — Лицо Иосифа налилось кровью от переполнившего сердце гнева.  — Позволь, отец, мне лично обезглавить Оса Багатара, если мы, конечно, возьмем его живым!
        Великий бег нахмурился и долго не отвечал.
        — У тебя есть такое право, сын мой. Но хватит ли у тебя мужества? Даже скованный сотнями прочных цепей, каждую из которых не сможет порвать ни один богатырь во вселенной, страшен Ос Багатар, ведь убить способен даже его взгляд, даже дыхание его ядовито для тех, у кого недостает мужества. Лучше мы убьем его чужими руками, чтобы остаться друзьями для алан,  — ведь они почитают его первым среди ахсартагатов и, конечно же, не смогут оставить его смерть без достойного отмщения.
        Иосиф склонил голову перед мудростью отца:
        — Да будет, как ты скажешь, великий царь!

        Ос Багатар принимает решение

        Гонец от купца Ацамаза добрался до высокогорного ущелья, где располагался один из военных замков алан, охранявший древние горные ворота в Закавказье — Дарьалан, поздно ночью. Сегодня было новолунье, но гроздья звезд, рассыпанные щедрой рукой Божьей, освещали путь скакуну и наезднику, который и не подозревал, какую грозную весть везет он царю.
        Пройдя через несколько патрулей и миновав не менее сотни сторожевых башен, утомленный всадник, наконец, остановился у больших врат военного замка и отдал своего скакуна услужливому конюху. Именно здесь — в Дарьаланском замке временно остановился Ос Багатар и его дружина. Основные же силы алан находились в этот момент на равнине близ Магаса под предводительством старшего сына Оса Багатара. Царь постепенно приучал наследника к государственным делам, нисколько не опасаясь, что тот совершит переворот. Это было совсем не в духе ахсартагатов.
        Через Дарьалан — Аланские врата — проходила одна из основных нитей Великого шелкового пути на Кавказе. Контроль за этими вратами был жизненно необходим для существования Аланского государства. Здесь непрестанно двигались караваны с превосходнейшим китайским и согдийским шелком, персидскими, арабскими, сирийскими и египетскими предметами роскоши, которые везли вездесущие еврейские купцы, которых называли рахдонитами — ведающими путями. На Руси они закупали меха, воск, мед, лен, в Хазарии — кожу, соль и рыбий клей. Возвращаясь с рынков Закавказья, Константинополя и Херсонеса, купцы увозили ковры и богатые ткани, кувшины, стеклянные сосуды и женские украшения. Все караваны облагались аланами пошлиной. Купцы платили не только за проезд по аланским владениям, но и за проход по мостам и перевалам, за услуги знающих тропы проводников, а также оплачивали работу выносливых носильщиков…
        Прочитав послание шпиона, начальник тайной службы не постеснялся разбудить царя среди ночи. Ос Багатар вышел из опочивальни через несколько минут, понимая, что начальник тайной службы не стал бы будить его без особой надобности:
        — Чего тебе?
        Начальник тайной службы Давид почтительно поклонился государю и перевел ему письмо шпиона:
        — «Как сообщает наш человек в Хазарии, позавчера в Итиль прибыли старейшины двенадцати степных племен, которых созвал бег, чтобы составить с ним хитрый план по выманиванию тебя за пределы Алании. Бег хочет тебя уничтожить, пользуясь тем, что Алания все еще является союзницей каганата. Кто, как не он, знает о твоем благородстве? Тебе, судя по всему, пришлют лживое послание, чтобы ты поспешил хазарам на помощь и, как муха, попался в расставленную Аароном и степняками сеть. Более о замыслах коварного бега ничего не известно. Но ясно одно — они хотят провернуть это черное дело в ближайшие недели». Что скажешь, государь?
        Ос Багатар нахмурился.
        — А что ты скажешь, Дави, ведь ты один из моих преданнейших и мудрейших людей? Ты пока говори, а я послушаю.
        Начальник тайной службы Алании, действительно, был человеком мудрым и сведущим в большой политике, поэтому к его словам государь нередко прислушивался. Он начал свою речь вкрадчиво и неторопливо:
        — Мой государь и мой любимейший друг, за которого я без колебания отдам свою жизнь. Мое мнение таково: мы должны послушаться императора Романа, который начал в Византии преследовать иудейскую веру, потому что сильно она распространилась по всему свету, в том числе и благодаря каганату. Император готовится к войне против хазар, потому как не могут ужиться два больших медведя в одном ущелье. И кто-то должен напасть первым.
        — Так ты считаешь, что это должны быть мы?  — Ос Багатар нахмурился еще больше.
        — Так считает император. Роман — светоч православной веры — нелицемерно называет тебя своим духовным сыном; ты же разумеешь звание свое — нарочно для аланского государя ромеи даже создали титул — «эксусиократор». Такое высокое доверие требует трепетного отношения. Хазары же вечно строят нам козни, а их беги исповедуют иудейство. Разве могут быть какие-нибудь колебания, чью сторону мы должны принять?
        Было время, когда мы вместе с ромеями и хазарами боролись против арабов. Когда усилились булгары, мы также нуждались в бегах. Теперь это время прошло — арабы утихомирились, а булгары убивают себя сами кровавыми междоусобицами. Теперь наступило время выбора, в какую сторону нам идти. С хазарами нас, конечно, связывает близкое соседство, торговля и много летняя дружба; но с ромеями нас роднит православная вера, которой ты, государь, так свято предан.
        Византия ныне — самый большой противник хазар и мы, как государство небольшое, не сможем оставаться в стороне от будущей войны греков с хазарами. Я, кажется, разгадал интригу Аарона — он хочет уничтожить тебя хитростью и поддержать в праве на трон Саурмага, который, как ты знаешь, дружит с младшим бегом Иосифом. С твоей гибелью — да не допустит того милосердный Господь — в Алании начнется междоусобная война и распря между твоими старшим и средним сыновьями. Прольется кровь многих сынов нашего народа. Если Саурмаг победит, то я не сомневаюсь, что с его помощью хазары начнут такое же гонение на христиан, какое в Византии идет против евреев…
        Ос Багатар помолчал, на его лице не отразилось никаких чувств. Затем он посмотрел в окно замка.
        — И что ты предлагаешь, мой преданный друг?
        Начальник тайной службы сейчас не видел лица своего правителя. Но отвечал он так, как способный ученик отвечает хорошо знаемый им урок. У него было готовое решение проблемы — оно пришло в Аланию из Константинополя.
        — Византийцы предлагают напасть на каганат в союзе с Русью и значительно ослабить Хазарию. Мы можем сменить иудейскую династию Булана и поставить на место бега своего человека. Тем более, что мой шпион, вхожий во многие дома хазарской знати, говорит, что есть среди хазар такие военачальники, которые уважают православную веру и способны, с нашей помощью, совершить в каганате военный переворот. Мы можем принять предложение Византии и вступить в борьбу против каганата. Не сомневаюсь, что часть утерянного влияния Хазарии мы подберем под себя. Думаю также, что чем скорее, тем лучше Саурмага нужно заточить в крепость, чтобы связать ему руки. А когда хазары позовут на помощь, думаю, надо в ответ выступить с большим отрядом и захватить несколько крепостей. Это будут наши бастионы в дальнейшем ведении войны.
        — То есть, мы должны объявить Хазарии войну?
        — Лучше всего напасть на Хазарию без объявления войны, когда ромеи нападут на Понтийское побережье. А пока просто захватить крепости и ждать. Аарон поймет, что ты перехитрил его, разузнав о его коварных замыслах.
        — То есть, нам следует ждать, пока греки нападут, сидя в захваченных хитростью крепостях соседа?  — Ос Багатар достал из кармана гребень и расчесал широкую черную бороду.  — Я знаю, Давид что ты предан мне, и хорошо, что ты знаешь свое дело. Я не знаком с твоим шпионом в Итиле, я понимаю, что он не даром ест свой хлеб. Но, несмотря на это, я не верю, точнее, совершенно не желаю верить, что Аарон может поступить так неблагородно…
        Давид хотел было ответить, но Ос Багатар жестом приказал ему молчать:
        — Мы с Аароном — цари, а у царей свои счеты и свои понятия о чести. Если бы он был простым степным хищником, то я бы поверил сообщению твоего шпиона, но ведь он великий бег Хазарского каганата, с которыми не брезговали родниться и византийские императоры. Разве орел станет подобно воронам отбирать хлеб у воробьев? Разве великий царь может поступать, как безродный нечестивец? И разве его собственная вера позволяет с помощью коварства предавать друзей? Нет, Дави… Что скажут об Осе Багатаре потомки, если я предам своего союзника? Что скажут, если приведу свою конницу на земли соседа и вероломно займу прибережные крепости, вытоптав и разорив хазарские земли? Даже если Аарон действительно готовит мне ловушку, я не могу уподобляться ему. Любой аланский воин скажет, что это неблагородно, и мои собственные сыновья не смогут мною гордиться. И Господь наш Иисус Христос не упокоит меня в своих обителях…
        Начальник тайной службы поклонился государю.
        — Прости меня, аланский царь Ос Багатар, за мои дерзкие речи. Ты, как всегда, прав — царю следует оставаться благородным до самой смерти. Но молю тебя Христом Богом, когда придет письмо от хазар с просьбой о помощи, не вставай во главе отряда сам, а поставь своего военачальника. Поставь меня!
        Ос Багатар повернулся лицом к начальнику тайной службы:
        — Давид, перед тем, как ты разбудил меня, я видел странный сон. Я помню его так ясно, будто все случилось со мной наяву… Я переходил через длинный мост, сотканный будто из света и связывающий края широкого ущелья, которого я никогда не видел. Это, без сомнения, было самым великим ущельем во вселенной — на всем Кавказе не встретишь такого…
        За мной и передо мной шло много людей разных вер, принадлежащих к разным народам — потомки Сима, Хама и Иафета. Под мостом чернела бездна, дна которой не увидел бы и самый зоркий лучник. Многие и многие сыны Адамовы срывались с моста в эту ужасную пропасть. Некоторых из идущих поддерживали светоносные мужи с крыльями, других сшибали в пропасть безобразные птицы с телом и крыльями грифа, но лицами, напоминающие жестоких тюркских багатаров — каджи, обладающих воистину дьявольской душой и в бесновании с которыми никто не может сравниться. Многие попадали, но были и такие, кто проходил путь до конца.
        Я шел по мосту смело — мою совесть не отягощал ни один неблагородный поступок. Но даже если бы по своим грехам я упал в эту пропасть, то летел бы в нее, прославляя правосудие Божье. И даже в чреве глубочайшей бездны я продолжал бы славить Создателя, как пророк Иона в чреве кита, насколько бы мне хватило сил. Я молился своему военачальнику Иисусу, и ноги мои не колебались. Грифы-каджи старались привести меня в смятение и налетали на меня со всех сторон, устрашая яростными гримасами. Но не убоялось сердце мое — я взирал лишь на светоносных мужей, ободряюще улыбающихся мне.
        Во сне время течет очень странно, но я помню, что шел очень долго — будто проходили месяцы и даже годы, пока не приблизился я к концу своего пути.
        У края ущелья стоял сильный светоносный муж с огненными очами. Он со светлой улыбкой принимал тех, кто дошел, подобно победителю, до предела моста. Дошедших ангелы облачали в солнечные одежды и вводили в светоносные чертоги. Истинно говорю тебе: я видел среди этих людей многих воинов из моей личной охраны! Затем я остановился в пяти локтях от сего светоносного мужа и спросил:
        — Позволишь ли мне, господин, облачиться в солнечные одежды вместе с моими преданными воинами?
        Улыбнулся светоносный муж и отвечал:
        — Позволю, если поступишь, как ты привык поступать. Оставайся царем до конца, Ос Багатар, оставайся благородным даже ценой смерти. Сохранишь ты тогда свое благородство во веки вечные и будешь за это увенчан Царем нашим Христом Богом…
        Затем в дверь постучался ключарь и молитвой разбудил меня. Я поднялся, но сон, словно запах прекраснейшего цветка, который недавно унесли, не переставал стоять перед моим внутренним взором. Я слышу этот чудный запах до сих пор.
        Я вышел в тронную, увидел тебя и сразу понял: сон мой как-то связан с известием, которое ты мне принес. Хорошие вести обычно умеют ждать до утра, значит, другого быть не могло — пришел ты с бедою. Значит, время дней моих исполнилось и надлежит мне уйти. Достаточно повоевал я на земле, и зовет теперь меня небесное воинство.
        И вот теперь этот разговор с тобой, о том, как надлежит нам вероломно напасть на Хазарию, чтобы соблюсти собственные интересы и спасти нашу страну. Знаю, Дави, что болеешь ты всей душой за Аланию, сильно болеешь, но от твоих речей смутилось сердце мое — заболело оно от неясной тоски. Неужели, прожив всю жизнь как ахсартагат, умру я как сидящий под мостом, как родившийся среди рабов, а не аланских царей?
        Чувствует душа моя, что окончился мой земной путь. Долго управлял я своей страной, вершил суд и наказывал нечестивых, одаривая праведных, строил дзуары и помогал бедным, защищал своих подданных изо всех своих сил. Алания — это мой Дзуар, мой Крест, и я нес его, насколько мог, достойно. Но сейчас мне нужно подумать не только об отчизне, но и о душе своей, чтобы и мне облачиться в солнечные одежды и войти в царство Христа Бога вместе со своими преданными воинами, моими соратниками.
        Если Аарон пришлет письмо с просьбой о помощи, я поспешу ему на помощь со своим отрядом преданнейших людей. Алания и Хазария союзники и обязаны помогать друг другу. Если он и вправду готовит мне ловушку — это его головная боль и тягота, с ней он высоко не поднимется, поверь мне. А во мне еще жива вера в благородство царей!
        — Но, государь…
        — Слава Богу, я воспитал государя, носящего мое имя и достойного в ближайшем будущем занять аланский трон. С ним я спокоен за благоденствие моего государства. Будь же спокоен и ты, Давид, и служи ему верой и правдой, так же, как служил мне. Теперь он — аланский царь. Как написано в Писании: «Ему должно расти, а мне умаляться». Если мне суждено погибнуть, пусть он сам решает, нападать на Хазарию в союзе с ромеями и Русью или нет. Верю, что хватит у него мудрости принять верное решение. Я же должен приготовиться к смерти.  — Глаза аланского правителя увлажнились слезами.  — Прости меня, мой друг, Давид, если чем-нибудь когда-то тебя обидел. И еще: береги мою чистую голубку, отраду сердца моего кареглазую Русудан, как зеницу ока. И да воздаст тебе Господь за твое верное служение мне.
        Ос Багатар дал понять, что разговор с начальником тайной службы закончен, и уверенным царским шагом вышел из тронного зала. Давид проводил глазами царя и тихо заплакал без слез — он первым оплакивал великого Оса Багатара, которому — это он чувствовал — суждено было скоро погибнуть.

        Ос Багатар и небесная рать

        Смерть великого христианина не может быть случайной, нелепой или напрасной. Смерть похищает обычно беспутных грешников, тщетно надеющихся на милость Божью, потому как милосердный Господь врачует души, но не потакает болезням. Похищает же таких грешников внезапная смерть, как кобчик синицу, отделяя душу от тела, как молния в ясный день. И трепещет бедная душа в тесноте и темноте, в ожидании Страшного суда Господня.
        Великие же души Господь оберегает до смертного одра, Сам промышляя, где такой душе родится и как умереть. И даже если такой человек отступит от веры и праведности по слабости человеческой, не отступит от него Господь, ибо возлюбил Он этого человека и будет бороться за него до конца перед прожорливым чревом адовым, против духов злобы поднебесной и начальника всякого зла — лукавого диавола.
        Но Ос Багатар не отступал от чести и праведности, поэтому Военачальник Христос Сам открыл ему близкую кончину — так он поступает только с близкими друзьями Своими.
        Через седмицу после разговора с начальником тайной службы Давидом и вещего сна, хоть и предвещавшего скорую смерть, но ободрявшего надеждой на то, что обретет он вскоре милость перед престолом Божьим, аланский государь получил послание от хазарского бега Аарона II, которое привез в Дарьаланский замок хазарский наездник. Послание было написано на свитке из тонкой выдубленной кожи серны и запечатано каганской печатью. Ос Багатар уже знал содержание этого письма, как будто мог видеть через кожу и стены:
        «Мой возлюбленный брат и верный союзник, благородный Ос Багатар, ты уже, наверное, знаешь, что лютый волк, безбожник и хищник Анвар — вожак стаи степных кочевников и грабителей — напал на поселение моих подданных — мирных крестьян, которых полностью ограбил и разорил: всех людей вырезал, женщин и детей увел в плен, как скот, и безнаказанно ушел с добычей обратно в степь, похваляясь своей удалью перед другими детьми степи. Он остановился в трех днях пути от Дарьалана, и отряд его немногочисленен. Прошу тебя, царь, забудем наши распри и взаимные обиды. Накажи Анвара, как того требует твой союзнический долг, ведь обещал ты охранять наши прибережные земли, как свои собственные.
        Твой брат, Великий бег Хазарского каганата Аарон II».
        Забилось сердце царя: пришел его час. Но не мог он отправить своих бойцов на верную смерть. Собрал он в замке большой ныхас — совет — и рассказал друзьям своим преданным о донесении итильского шпиона и о своем вещем сне, где многих воинов видел он облачающимися в солнечные одежды.
        — На смерть идем, друзья! Но не могу я оставить вас в неведении о том, что ждет нас. Каждый из вас должен сделать свой выбор сам.
        Не было ни одного воина из числа личной охраны государя, который бы отказался от опасного похода. Всадники ликовали: «Да исполнится воля Божья! Аминь! Аминь!» И правда, редко какому алану суждена такая славная смерть, которая ждала их в степи. Смерть, что вычеркивала их из земной жизни, но открывала путь в небесные чертоги.
        Вручил Ос Багатар руководство Дарьаланским замком любимой дочери Русудан, простился с ней и со своей личной охраной из двухсот всадников направился в степь. Всадники были удалы, и сражаться было им в радость. Ни одному из них не было больше сорока лет. Алдарам было стыдно доживать до старости, и в давние времена многие аланские воины солидного возраста просили своих ближайших друзей задушить или заколоть их, сдыдясь своих лет. С просвещением Алании светом Христовой истины этот варварский обычай канул в лету, но никуда не делась удаль алдаров.
        Многие из всадников царя уже позже, в пути, даже молили Бога, чтобы войско кочевника Анвара не оказалось малочисленным, как о том упоминал в своем послании хазарский бег. Чтобы наверняка уничтожить царя, бег мог подкупить несколько племен, и тогда против двухсот всадников могла восстать целая тьма. Аланы жаждали настоящей сечи, чтобы налетать на врагов своих, как голодные на сытых, и изведать сладость настоящего сражения, ведомую только прирожденным воителям. Вышли всадники из замка уже за полночь, оседлали своих верных коней, простились с оруженосцами и тронулись в путь, запев хором боевую песню:
        Степь дрожит, земля трясется,
        Рать аланская несется.
        Меч в руках сжимает царь,
        Наш отважный государь.
        Мы за ним вослед идем,
        Песню ратную поем.
        Кони ржут, копытами стучат,
        Звезды с небом об аланах говорят.
        Рать небесная взирает с гор седых
        На царя и воинов удалых.
        Меч в руках сжимает царь,
        Наш отважный государь.
        Мы за ним вослед идем
        Песню ратную поем.
        Негодяи точат копья и мечи
        И зубами щелкают в ночи.
        Ждет алана-воина после смерти рай,
        В ад сойдет бесчестный негодяй!
        Меч в руках сжимает царь,
        Наш отважный государь.
        Мы за ним вослед идем
        Песню ратную поем.
        Будет завтра литься кровь рекой
        Смерть возьмет тогда меня с тобой.
        Не угаснет наша сила, не уйдет —
        Рать аланская в небесную войдет!
        Меч в руках сжимает царь,
        Наш отважный государь.
        Мы за ним вослед идем
        Песню ратную поем…

        Могучие голоса поющих всадников мощным эхом отзывались в ущелье. Простые люди могли слышать, как силен дух аланских воинов. Звуки этой боевой песни успокаивали их больше, чем колыбельная.
        Целый день спускались воины с гор, спускались осторожно, беспокоясь, чтобы не побили кони копыта свои о камни. Царя приветствовали в ущельях и аулах, воины сторожевых башен отдавали правителю честь, но у него не было времени разговаривать с ними — слишком далеко мог уйти Анвар в степь со своей добычей — женщинами и детьми. Царь думал только о том, как наказать степного волка. Забыл Ос Багатар даже про недавний вещий сон.
        Погода резко ухудшилась. Над горами сгущались мокрые серые тучи, неспешно плыли они по небу, как огромные рыбы в Черном море, цепляясь за Кавказский хребет плавниками… Ночью медленно вставала луна, гремел, разбрасываясь молниями, уац Илла — святой пророк Илья, и шел сильный дождь. Укрывшиеся в одном из сторожевых замков, воины беззаботно спали, как младенцы: не беспокоил их ни гром, ни мысли о предстоящем сражении…
        Лишь на третий день достигли воины разоренного селенья. Остановились всадники и долго молчали. Картина, открывшаяся их взорам, была до боли знакома: дома, хлевы и кузницы кочевники сожгли дотла, скот угнали. Повсюду лежали окровавленные трупы крестьян — пища воронов и грифов. В воздухе стоял тошнотворный приторный запах тления и смерти. Задумался царь, нахмурил брови: почему бег не повелел предать тела этих несчастных земле?
        Вышел тогда из ближайшей рощи к всадникам старик с пустыми круглыми глазами, устремленными в никуда, и с грязной всклокоченной бородой. Он рассказал про жестокости Анвара, упивавшегося кровью невинных людей, как волк упивается кровью похищенной овцы. Плакал старик, что потерял пять сыновей — их убили степняки; шесть дочерей и двенадцать внуков, как котят, унесли кочевники в степь. Были здесь две ночи назад и хазары, но бег приказал не хоронить убитых до прибытия аланского царя, чтобы еще более разжечь воинский пыл Оса Багатара, чтобы воистину познал он, как жесток и беспощаден этот кочевник. И как невероятно подл!
        Не понять этого было мудрому Осу Багатару. Хоть и доблестны в бою были аланские воины, а порой и свирепы, но не было в них жестокости, не любили они мучений человеческих и даже с врагами своими проявляли благородство. Гостеприимны были аланы и не могли отказать в гостеприимстве никому — даже лютым врагам своим…
        …Однажды пришел к одному аланскому набожному крестьянину бес и, искушая его, попросился на ночлег. Почувствовал крестьянин, что перед ним вражина, но не смог попереть закон гостеприимства и впустил его в дом, чтобы тот обогрелся у очага, поел и поспал. Вошел демон в дом, но не смог здесь долго оставаться.
        — Не могу я повредить тебе, потому что ты свято соблюдаешь закон гостеприимства,  — жжет меня это. Так что пойду я! Вот только уац Илла хочет уничтожить меня своим небесным огнем, поэтому, когда уйду я, вынести на улицу табуретку, на которой я сидел, чтобы не поразила твой гостеприимный дом молния.
        Сказав это, бес исчез. Смекнул тогда крестьянин что бес правду говорил, и выкинул табуретку, на которой сидел нечистый. И тут же, испепелила ее молния…
        Но, кроме благородства, в мире существует еще и подлость, вместе со своей сестрой жестокостью. И вздумали подлость и жестокость Анвара побороть благородство Оса Багатара. Бешено колотилось сердце царя от переполнивших его противоречивых чувств.
        Не всякий слух человеческий сможет стерпеть слова о жестокостях Анвара, ни один выживший из ума не способен придумать то, что сотворил этот хищник с мирными земледельцами. Поговорив с аланскими всадниками, старик принялся жалобно причитать и, сидя на земле, корявыми пальцами нещадно терзать свою бороду. Бесцельно блуждал взгляд его по земле, не нужна была ему более жизнь. Вскоре упал он навзничь, захрипел и испустил дух от великих душевных страданий и телесного истощения.
        Поднял тогда Ос Багатар свой меч:
        — В погоню!
        Разгневанные увиденным, воины загикали и ринулись в погоню за жестоким кочевником. Переплыли на конях реку и поскакали в степь, дав себе зарок не спать, пока не достигнут стана Анвара.
        Скакали они день и ночь, давая лошадям лишь небольшой отдых. Ранним утром остановились. Опытный следопыт определил, что стан Анвара всего в нескольких часах пути от их привала. Хотели было всадники сразу поскакать и разбить отряд подлого кочевника, но мудрый Ос Багатар приказал отдохнуть перед боем.
        Поспали какое-то время бойцы, отдохнули и их кони, восстановив свою силу. Тогда отряд Оса Багатара — благородного аланского царя — направился к стану жестокого Анвара. Ос Багатар все еще не хотел верить, что в ловушку их загнал великий бег Хазарии Аарон II.
        Солнце было в зените. Всадники выдвигались к отряду степняков, поднимая в воздухе облака пыли. Прищурился царь и увидел: вдали смутной тенью темнели вражеские силы.
        Но вдруг задрожала земля от конского топота, и понял Ос Багатар, что прав был Давид, начальник его тайной службы: рядом было не менее трех тысяч лошадей. Аарон II презрел царскую честь и подло заманил его в ловушку! Еще не поздно было повернуть, сбросить тяжелые доспехи и умчаться, чтобы спасти жизни и себе и своим воинам. Но никогда не показывали спины врагу храбрые алдары. Дождались они стаю анварову, улыбаясь будущему бою.
        Быстро окружили степняки крепкий, но небольшой отряд Оса Багатара. Войско их было похоже на сшитое из разноцветных лоскутков одеяло. Свистели они и улюлюкали, с гиканьем вертели саблями над головами и трясли копьями, но не решались вступить в бой даже при таких неравных силах. Аланы ждали приказа царя. Напрягся государь, обдумывая, как лучше противостоять врагу. Стояли оба войска друг перед другом довольно долго, пока не выехал на середину поля жестокий Анвар с длинным копьем, показывая знаками, что хочет о чем-то поговорить с Осом Багатаром. Аланский царь грозно сверкнул очами, кивнул своим верным друзьям и отпустил поводья, слегка подгоняя коня.
        Сошлись на поле благородство и коварство, барс и волк встретились взглядами, и полетели искры, как в кузнице при ковке меча. Часто бились сердца их в предвкушении сражения. Мощный телом и коварный духом Анвар ухмылялся, щурясь и без того узкими глазами под палящим полуденным солнцем:
        — Ай, государь, здорово же обманул тебя великий бег! Заманил, как охотник медведя в яму. И как нам теперь быть? Нас тут пол тьмы хорошо вооруженных всадников. Половина на поле, половина в засаде. Что перед нами твои двести воинов? Падете вы все под нашим натиском! Жены верных тебе алдаров останутся вдовами, а дети сиротами.  — Анвар оскалился.  — Но добр я сегодня — ты можешь спасти жизнь воинов своих.
        Молчал Ос Багатар. От чего он мог спасти своих преданных друзей — от славной смерти? Не одобрят этого соратники. Но нужно было потянуть время, чтобы лучше понять расположение вражеских войск:
        — Что предлагаешь, тюрок?
        — Сдайся нам, Ос Багатар, и понадейся на милость великого бега!
        Молча развернул аланский государь коня.
        — Ай, резвый ты! Стой-стой, Ос Багатар, есть еще у меня к тебе разговор.
        Попридержал царь поводья.
        — Слушаю.
        — Поединок!
        Радостно схватился за меч царь, думая, что немедленно убьет этого степного хищника, но Анвар, ухмыляясь, развел руками:
        — Знаю, что царь должен биться только с равным себе. Но перенес я недавно болезнь — силы мои скудны, поэтому приготовил себе замену. Есть среди степных багатуров один великий воин по имени Улдан. Много погубил он багатуров и простых воинов, погубит же еще больше.  — Анвар высоко поднял копье, как будто хотел проткнуть им небо.  — Наслышал он о твоей силе и удали и желает лично сразится с тобой. Если победишь его, то могу отпустить твоих людей, но только не тебя!
        Как только поднял Анвар копье, отделился от стаи степняков громадного роста воин — полузверь-получеловек. Конь под ним был самым мощным, какого когда-либо рождала степь, но и он с трудом терпел вес Улдана.
        Анвар мстительно ухмыльнулся и направился обратно к войску. Всадники же царя стояли, понимая, что сейчас произойдет. Ос Багатар приготовился к жестокому поединку.
        Страшен видом и ужасен был этот Улдан. Он был степным каджи — воином, продавшим душу шайтану степей. В каджи посвящали самых могучих степных багатуров колдуны, под воздействием дурмана прорицающие удачу или поражение в бою. В великом почтении у степняков были эти колдуны, умеющие обручать душу человеческую с дьяволом. В сердце Улдана сидел могучий демон, придающий ему титаническую силу. Его глаза светились нечеловеческой, даже не звериной яростью. Это была ярость легионов отчаянных, уже мертвых, но готовых оказать Богу последнее сопротивление.
        Знал царь, что в бою каджи приходят в великое беснование, круша все и убивая всех подряд. Победить его при помощи только телесной силы было невозможно. Только с помощью Божьей Ос Багатар мог одолеть Улдана.
        Вышел царь перед великаном, как когда-то пророк Давид перед Голиафом. Улдан настолько явно превосходил аланского царя по телесной мощи, что степняки захохотали. Сам великан вертел в воздухе пятипудовую палицу и тоже хохотал, обнажая желтые зубы.
        Воззвал тогда Ос Багатар о помощи к Богу, не хотел он умирать от палицы нечестивца, в сердце которого свил гнездо демон. Он возвел глаза к небу:
        — Господи Иисусе Христе, не оставь на поле брани раба Своего! Помоги сокрушить каджи — бесноватого Улдана во славу Твою! Да прославится на поле брани имя Твое! Аминь!
        Помолившись, царь поправил свой шлем и поднял тяжелый двуручный меч. Конь под царем взвился на дыбы — аланские лошади тоже умели воевать. Их с детства учили кусаться и бить противника передними ногами. И его преданный конь тоже хотел сокрушить коня каджи, как царь — Улдана.
        Вдруг взревел Улдан от ярости. Он решил, что не прибавит славы ему этот поединок. Кого видит он перед собой? Он ожидал увидеть подобного себе великана. Прихлопнет он его пятипудовой палицей, как комара. Испытывая царя, каджи громко и пронзительно свистнул. От этого свиста лошади по обе стороны поля нервно затоптались некоторые из степняков от страха попадали на землю. Неожиданно и громко просвистел Улдан. Но не испугался конь Багатара, а раздул ноздри от ярости и начал бить копытом по земле.
        Увидел Улдан, что не испугались ни Ос Багатар, ни его конь. Взревел он тогда, поднял палицу, желая растоптать Оса Багатара, бешено вращая глазами и скрежеща зубами. Поскакали противники навстречу друг к другу: оба войска, закричали так, что содрогалась земля. Налетело великое беснование на великую веру. Скала ударилась о камень и рассыпалась в прах. В первом же столкновении Ос Багатар рассек голову Улдана до самой шеи, как тыкву. Покатилась по земле громадная пятипудовая палица, которая унесла жизни многих и многих богатырей.
        Скинул тогда громадный конь тело Улдана на землю и резво ускакал в степь — как видно, радовался, что избавился от своего хозяина. Хмуро и изумленно провожали коня глазами степняки и их предводитель Анвар. Возвратившегося же к войску Оса Багатара с ликованием приветствовали аланские всадники. Радость и удаль переполняла их сердца:
        — Славен Христос Бог наш! Славен уац Гергие, славен царь наш Ос Багатар!  — ликовали они.
        Тогда Анвар разгневанно закричал, поднеся ладони ко рту:
        — Твои люди могут уйти живыми, как я и обещал! Мне нужен лишь ты, Ос Багатар — живой или мертвый!
        Оглянулся царь. Он не стал предлагать воинам уйти, зная, что оскорбит этим их честь. Встали аланские всадники в один стройный плотный ряд, готовясь отразить натиск нечестивой орды.
        Подождал немного Анвар. Не хотелось ему губить своих степняков. Знал он, что многие падут от аланских мечей. Но не уходил отряд царя с поля. Тогда, оскалившись, махнул Анвар рукой, давая сигнал к наступлению. Двинулись степняки, осторожно сжимая в руках своих копья и сабли. В десять раз превосходил численностью отряд Анвара отряд Оса Багатара. Столько же степняков, по его же словам, таилось в засаде.
        — Поднять стяги!  — скомандовал Ос Багатар.
        Всадники подняли белые стяги на длинных древках. Верили они, что когда они сражаются на земле, на небе также сражаются с темными силами их светлые ангелы-хранители. Белые стяги свидетельствовали: не устрашайтесь, аланы, ваши ангелы бьются плечом к плечу с вами. И если увидят ангелы храбро сражающегося воина павшим, забирают они его к себе в небесное войско.
        В этом был источник беспримерной удали алан — в великой вере в сражающихся с ними на поле боя ангелов. И жизнь для воинов была равна смерти. А славная смерть превосходила даже жизнь, потому что погибший на поле боя алан пополнял число небесного воинства, продолжая сражаться уже на небесах.
        — Держать строй!  — скомандовал царь.
        Плотно прижались друг ко другу аланские всадники. Казалось, что сидят на конях не двести человек, а единое тело, готовое дать отпор. Ос Багатар жестами показал десятникам, что в бою этом следует применить боевую аланскую тактику «ложного отступления». Всадники собрались с силами, их лошади с тяжелыми панцирями на груди и головах забили копытами о землю, чувствуя близость боя. Степняки тоже применяли ложное отступление, но только аланы могли делать это с тяжеловооруженной конницей.
        Степняки приблизились на расстояние ста шагов и осыпали отряд царя стрелами. Упало несколько аланских коней на землю, и царь дал знак к наступлению. Налетели на степняков аланы со страшными криками, как коршуны на кур, стали бить их своими мечами. Ос Багатар на своем верном вороном коне врезался в самую гущу противника и крошил степных волков, как гончар сухую глину. Его воины не уступали ему в мужестве, и белые стяги реяли в небесах, где ангелы боролись с воздушными духами злобы поднебесной. Кровь лилась ручьями, и степная земля пропиталась ею. Давно не было под солнцем такого сражения!
        Лязг мечей о сабли, удары палиц, отрубленные руки, кони, падающие навзничь, льющаяся кровь — все смешалось у Оса Багатара. Не думал он тогда о предательстве хазарина, хотел лишь отомстить за разоренное селение. Увидал он издалека трусливого Анвара, окруженного охраной из десяти каджи. Не вступал в бой Анвар, лишь давал команды. Забилось сердце царя, вошел он в воинский раж. Смело поскакал он на Анвара, не убоялся ни копий, ни острых сабель. Рубил он налево-направо, и казалось, что сабли и копья не в силах остановить этого воина. Перед удалью его дрогнули степняки, сковал он их натиском своим. Отступили они, никому не хотелось попасть под его тяжелую руку.
        Закрылся Анвар своим отрядом, как еж колючками, но мудрый лис Ос Багатар перевернул этого ежа на спину. Пробил он брешь в обороне и вышел один на один со степным волком.
        — Ай, царь, как ты храбр и силен! Знал бы это раньше, не пошел бы против тебя!
        Трусоватый кочевник, улыбаясь, хотел ослабить воинский пыл царя лестью. Но не был падок на лесть аланский правитель. Ничего не ответил царь, лишь ударил мечом по Анвару. Увернулся кочевник, оскалился. Не хотелось ему умирать. Богатая была у него в стане добыча. Помимо обещанных серебряных дирхемов хазарского бега у него были плененные женщины и дети. Самых красивых женщин и крепких детей он хотел оставить себе, остальных готовился продать в рабство. Была у Анвара власть, были воины, были женщины и деньги. Чаша его наслаждений была полна, но упрямец Ос Багатар решил разлить ее.
        Стали биться один на один Анвар и Ос Багатар. Сильно бился Анвар, отчаянно бился, предчувствуя гибель свою. Но не благоволила ему удача — солгали степные колдуны. Мгновение за мгновением проигрывал Анвар, ослабевал дух его, и могучее тело уже не способно было уворачиваться от ловких ударов Оса Багатара.
        Наконец убил царь коня Анвара ударом меча и кочевник повалился на землю. Умылся он кровью коня своего и покорно опустил голову. Ноне стал добивать его Ос Багатар, не позволило ему этого его благородство. Соскочил он с коня, разрешил кочевнику подобрать оружие, и продолжили они свой поединок уже на земле. И опять отчаянно бился Анвар, но не противник он был аланскому царю — убил Ос Багатар степного волка Анвара, отомстил за разоренное селенье, как просил его хазарский бег. Сохранил царь свое благородство и опрокинул чашу наслаждений Анваровых. Не насытится более сей волк кровью похищенной овцы.
        Вскочил царь на коня и поскакал к отряду. Бой был в самом разгаре. Оставалась в живых сотня алан и пятьсот степняков. Скомандовал Ос Багатар отступление. Сотня всадников быстро сгруппировалась, кони прижались друг ко другу и начали медленно отступать.
        Увидал зоркий Ос Багатар, что на небольшом расстоянии от поля боя движется второй отряд степняков. По пыли, вздымающейся от копыт коней, можно было определить, что отряд этот был больше первого отряда Анвара. Не победить было такого противника. Могли бы аланы обратиться в бегство, могли бы избежать верной гибели.
        Вроде бы так и поступили аланы — побежали, и сразу же осмелели степняки Анваровы. С ликующими криками и гиканьем гнались они за Осом Багатаром и его всадниками. Растянулся строй их на сотни и сотни шагов. Потеряв руководителя в лице Анвара, степняки повели себя неорганизованно, как стадо баранов. И тут царь дал условный сигнал и аланская конница резко развернулась. Неожиданно для воспрянувших кочевников аланы вновь стали коршунами, налетавшими на разбегающихся в разные стороны кур. Стали воины крушить степняков своими стройными рядами. Многие кочевники погибли, узнав перед смертью, что же это такое — пресловутое «ложное отступление» алан.
        В этой схватке алан погибло совсем немного. Стали они снова отступать, чтобы повторить недавний успех. Но подоспели степняки второго отряда и быстро окружили, взяли войско Оса Багатара в плотное кольцо. Не было теперь ни малейшей возможности спастись.
        Тогда обратился Ос Багатар к войску своему:
        — Славные мои братья! Костьми ляжем, но не посрамим высокое звание христианского воина! Верю, что ангелы-хранители наши на небесах с радостью взирают на наши подвиги и готовятся принять новых небесных алдаров! Осталось совсем немного, и путь наш завершится!  — Царь обратил взор к небу.  — Еще немного поддержи нас, Христе Боже, на пути, возводящем к Тебе…
        И в тот момент потемнело небо от летящих со всех сторон в алан больших камней. В бой вступили камнеметы. Не решились напасть на сотню верных алдаров степные волки, не захотели встретиться с ними лицом к лицу. Не хотелось им умирать от ударов острых мечей. Вождь второго степного отряда Сарат, которому Анвар обещал лишь треть вознаграждения за то, что он вступит в бой, и четверть за простое присутствие, мнил, что сам легко разделается с Осом Багатаром, и тогда вся прибыль будет его. Остатки Анваровых конников влились в его отряд. Стан Анвара стал теперь станом Сарата. Рабы перекочевали в его стан вместе с серебряными дирхемами хазарского бега. Радовался степной вождь. Но ему нужна была голова Оса Багатара.
        Увидел Ос Багатар, как летят несущие смерть камни, засмеялся, поднял свой меч и скомандовал:
        — Вперед!
        Смело поскакали всадники на врага, подняв оружие и стяги. Хоть и не было у них возможности поразить врага, хотели они умереть не как покорные овцы, а как благородные алдары — с оружием в руках и с боевым кличем на устах.
        Летели в алан тысячи камней, убившая храбрецов и их верных коней. И с легкой улыбкой на устах умирали аланы, понимая, что провели достойный бой и приняли хорошую смерть. Ломались их кости, но не чувствовали всадники боли, легко отделялись их души от тел.
        Не посрамил их Господь. Встретили с честью небесные воины отлетевшие от тел души и облачили в солнечные одежды. Увенчал их Христос за храбрость и благородство, за то, что защищали обиженных и чтили святую веру православную. За то, что не изменил царь благородству ахсартагатов даже перед лицом смерти.
        Через несколько минут небольшой отряд Оса Багатара был погребен под градом камней. Сарат скомандовал окончание боя. Подъехали несколько десятков кочевников и кинжалами добили некоторых чудом выживших алан. Сарат приказал похоронить храбрых воинов, не выказывая им пренебрежения или неуважения, потому что они были достойными врагами.
        Но прежде надлежало разыскать тело самого аланского царя Оса Багатара и отделить его голову — Аарон хотел лично убедится в том, что царь мертв, если уж нельзя доставить его в Итиль живым.
        Стали искать царя среди поверженных аланских воинов. Нашли и отделили его голову от тела. Бережно положил Сарат окровавленную главу Оса Багатара в мешок и с небольшим отрядом поскакал в хазарскую столицу. Он привез в Итиль голову ахсартагата, подтвердив, что поразил его отряд, и выпросил ее для себя у великого бега.
        Приказал Сарат из черепа Оса Багатара сделать себе чашу и оковать ее золотом с драгоценными камнями, по древнему степному обычаю, чтобы перенять его мудрость и храбрость. Он также назвал своего родившегося сына именем Ос в честь погибшего врага, потому что это был славный и достойный враг.
        Не чужд благородства был этот Сарат, поэтому взял всех угнанных Анваром женщин и детей под свое покровительство. Отпустил бы он их, да некуда было им идти. Всех их мужчин вырезал жестокий Анвар. Но на равных влились они в племя Саратово. Не просто так пролил кровь свою благородный Ос Багатар.

        Похищение Русудан

        После гибели Оса Багатара его старший сын начал готовиться к схватке с хазарами. В Магас подтягивались основные силы алан. Большие конные отряды союзных аланам степных племен сосредотачивались на границе с Хазарским каганатом. Византийский император Роман Лакапин соболезновал о кончине аланского царя и поздравил молодого Оса Багатара со вступлением на престол. Он писал молодому Осу Багатару:
        «Теперь самое время напасть на хазар и совершенно подчинить их себе — Вы можете напасть на степную Хазарию и захватить Итиль. Мы же в это время высадимся на Черноморском побережье. После войны мы усилим вас, и Алания станет могущественнейшим христианским государством во вселенной после самой Византии…»
        Поверил молодой Ос Багатар византийскому императору и начал готовиться к войне. Его сердце было переполнено желанием отомстить за отца. Начальник тайной службы Алании Давид рассказал молодому царю про донесение шпиона и о последнем разговоре с Осом Багатаром, когда сам царь выразил желание пойти на верную смерть, но не потерять благородство духа:
        — Славную, достойную смерть принял твой отец и мой царь! Ты и все аланы могут гордиться Осом Багатаром и слагать в его честь песни. Только теперь тебе нужно крепиться и мужаться. Ты сам должен принять решение, с кем нам дружить, а с кем воевать…
        Заточил тогда в крепости Луны молодой Ос Багатар своего брата Саурмага, который после смерти отца сразу же попытался устроить бунт и бежать в Хазарию.
        — Не хотел смерти отца хазарский бег,  — мутил воду Саурмаг,  — это степняки во главе с Анваром и Саратом устроили ему ловушку и убили. А в сговоре с ним был начальник тайной службы, выдумывавший про какой-то сон. Отец давно хотел сместить его со своего места…
        Но не поверил ему молодой Ос Багатар, хорошо зная коварство брата. Зато многие аланы призадумались — не хотели они этой войны, слишком многое связывало их с каганатом. Тем более, что прислал Аарон II в Аланию послание, где отрицал свою причастность к гибели славного Оса Багатара.
        Собрался тогда в Магасе большой ныхас, и устали спорить на нем между собой две партии. Одна, возглавляемая молодым царем, была за войну с каганатом в союзе с Русью и Византией. Вторая партия была за мир с каганатом и за разобщение с Византией. Споры на ныхасе продолжались до полуночи. Несмотря на противодействие несогласных, аланы решили идти войной на Хазарию…
        В это время бег осуществлял другую свою хитрость, о которой не был осведомлен аланский шпион. Он снарядил торговый караван, который якобы должен был пройти через Дарь алан — железные врата алан. В горном замке находилась в то время красавица Русудан. Она управляла замком и ведала многими делами. Боялись ее воины, потому что не только красива была Русудан, но и храбра, и умела воевать. В Алании женщины нередко становились правительницами или даже бились на поле боя наравне с мужчинами.
        Русудан хорошо стрела из лука и владела саблей. Она была умна и сведуща во многих государственных делах, напоминая во многом царицу Зарину или славную Томирис. Ее вольнолюбивый дух удачно оттенялся удивительной отвагой, а безупречный облик — благородством помыслов и поступков.
        Ранним утром — как раз в день великого ныхаса в Магасе — подошел к Дарьалану караван купца-рахдонита Менагема, которому было поручено руководить похищением Русудан. В караване было двадцать степняков, одетых, как слуги купца, и носильщики. Рахдониты ведали всеми тропами великого шелкового пути, и купеческие караваны были в Алании делом обычным. Таким образом, похитители ни у кого здесь не вызвали подозрений.
        Они остановились на постой рядом с замком, которым управляла прекрасная Русудан. Заплатив определенную плату и разместившись на постоялом дворе, похитители стали думать, как им совершить свое черное дело. Трудно было похитить царевну из замка. Храбра была Русудан, и в замке находилась многочисленная стража из лучших воинов Алании.
        Тогда Менагем попросил пропустить его в замок — ему нужно было выведать все поподробней. Очень умен был этот Менагем. Какое-то время назад плыл он на собственном корабле по Каспию и вез товар из Ирана в Итиль. Напали тогда на его судно пираты. Взяли они ладью на абордаж. Запаниковали его слуги и команда, попрыгали все в воду, и добили их пираты длинными пиками. Менагем же спокойно стоял на корме корабля сохраняя присутствие духа.
        — Что же ты не прыгаешь в воду вместе с остальными?  — спросили его пираты.
        — Я не умею плавать — отвечал Менагем.
        Скинули тогда пираты его в воду, но не стали добивать пиками, думая, что утонет сам. Но он умел хорошо плавать и доплыл до ближайшего берега. На корабле было все его состояние, вложенное в товар. Нищим добрался он до Итиля, но не стал унывать. Взял в долг денег и уже через несколько лет стал еще богаче, чем был. К тому же стал Менагем доверенным лицом Аарона II, который ценил его за хитрость и мужество, а также за то, что умеет держать язык за зубами. Этому рахдониту бег поручал многие щекотливые дела, требующие рассуждения и сноровки, и ни разу Менагем не подвел бега.
        Купец, выглядел весьма добродушным, его ясные светлые глаза располагали к себе, он умел с первых минут знакомства вызывать к себе доверие.
        Радостно улыбаясь и расточая поклоны, прошел он в замок, где жила луноликая Русудан, и попросил стражу вызвать царевну в гостиную. Когда Русудан вошла, он принялся нахваливать свой товар:
        — Не хочет ли госпожа посмотреть, что мы везем? Может быть, вашей милости будет угодно приобрести зеркала и шелка? Или бусы и ароматные благовония? Наш караван весьма обременен товарами, и мы можем отдать вам понравившиеся вещи со скидкой.
        — Неси все, что есть,  — отвечала Русудан.
        Тосковала она — убит ее храбрый отец, а возлюбленный Сослан был сейчас в Магасе, готовясь к кровопролитной войне с хазарами. Царевне хотелось немного развеяться.
        Тогда отправил Менагем к каравану носильщика и через некоторое время разложил на лавках в зале свой товар. Русудан, однако, даже не взглянула на бусы, шелка и ароматные благовония:
        — Знаешь ли ты, что мой отец недавно погиб в бою?
        — Знаю, госпожа.  — Менагем поклонился.  — Поэтому я везу и другой товар.  — Он хлопнул в ладоши, и степняки откинули покрывало, под которым было много оружия: ножи, кинжалы и луки с искусной отделкой.
        Этот товар понравился Русудан больше. Она с увлечением рассматривала оружие и кое-что приобрела для себя. Менагем старался понравиться царевне и вызвать к себе искреннюю симпатию. Наконец она улыбнулась.
        — Будь моим гостем сегодня, рахдонит. Девять дней прошло с тех пор, как мой державный отец вступил в небесную рать. Будем праздновать вечером его память.
        — Это большая честь для меня,  — поклонился Менагем.  — Прикажи, госпожа моя, и я велю своим слугам помогать на пиру — кувде — готовить пищу и разливать вино. Не отказывай мне, прекрасная Русудан, потому что сердце мое переполнилось благодарностью к тебе за гостеприимство. Хочу я тебе отплатить добром.
        — Хорошо. Прикажи своим слугам, пусть придут и помогут нам.
        — Госпожа! Есть у меня еще подарок для тебя. Это большое красивое зеркало. Вели — и отнесут его мои слуги в твою опочивальню.
        Русудан приняла этот дар, и степняки смогли узнать, где находится ее комната и как она охраняется.
        Когда Менагем вернулся на постоялый двор, его люди составили подробный план похищения.
        Вечером отправился хитроумный рахдонит на кувд и сел за стол на предложенном месте. Несколько степняков помогало на кухне. Зорко наблюдал Менагем за гостями и хозяевами замка. Много молились аланы за столом и поминали храброго Оса Багатара. Вместе с ними поминал его и Менагем, на лице его читалась искренняя скорбь по погибшему царю.
        На стол подавал племянник царя — он гордился этим, потому что почетным считалось у алан подавать на стол во время кувда. На пиру было много гостей, старшим оказался дядя Оса Багатара. Присутствовал на кувде византийский епископ и посол из халифата, который следил за караванами, что вели через Дарьалан купцы-мусульмане.
        Настало время, и певцы начали слагать песни играя на двенадцатиструнных фандырах. Один из самых именитых сказителей — слепой алдар Созруко, потерявший зрение во время сражения с булгарами, запел старинную балладу, которую присутствующие слушали, затаив дыхание. Полился могучий голос Созруко, возносящийся над нежными трелями струн фандыров:
        Ты умираешь — не беда,
        Поможет мертвая вода.
        Напиток тяжкий, горек вкус,
        Но змея огненный укус
        Уже пустил свой смертельный яд
        И этот яд — дорога в ад.
        Допей же чашу до конца
        И удостоишься венца.
        Увидишь луч — он в дом ведет,
        Там мать-вдова седая ждет.
        Сестра тоскует там по брату,
        Невеста ждет годами брака.
        Проснись! Вставай! В земле сырой
        Ты не найдешь душе покой.
        Отбрось мертвецкий сон, вставай!
        На брачный пир не опоздай.
        Когда в себя опять придешь
        И о себе ты все поймешь,
        Живую воду быстро пей
        И собирайся в путь скорей.
        Узри, сияет нить-дорога,
        До
        отчего ведет порога.
        В пути богатства презри блеск,
        Звон злата, шум и славы треск,
        Зов матери и брата стон,
        То бес — Сырдон, знай это он!
        Вставай, спеши, не спи беспечно.
        Лучу в пути светить не вечно.

        Когда песня закончилась, пирующие несколько минут сидели молча, находясь под ее впечатлением. Тишину нарушил десятилетний отрок — дальний родственник царя по линии матери. Он помогал прислуживать на пиру и, проходя рядом, негромко спросил луноликую Русудан:
        — Дорогая сестрица, неужели и вправду есть мертвая и живая вода?
        Прекрасная Русудан хлопнула в ладоши, привлекая внимание пирующих:
        — Мой брат спрашивает, есть ли живая и мертвая вода? Кто ответит ему? Может быть, ты, Батрадз?  — спросила она начальника стражи — сурового, закаленного в боях воина.
        Встал тогда Батрадз и, немного подумав, начал свою речь, показывая на стену, где висели мечи:
        — В любом мече заключена жизнь и смерть для врага. Я могу убить поверженного неприятеля, отрубить ему голову, а могу и пощадить, отпустив на все четыре стороны. Одна сторона меча — живая вода, другая — мертвая. Больше мне нечего сказать, досточтимая царевна.  — Произнеся эти слова, алдар грузно опустился на стул.
        Улыбнулась тогда Русудан и перевела взгляд на мусульманского посланника:
        — А ты что скажешь, уважаемый Умар? Верите ли вы, мусульмане, в живую и мертвую воду?
        Мусульманин неторопливо ответил:
        — Эта прекрасная песнь вдохновила меня на следующие слова. Воистину можно сказать, что слова священного Корана есть живая вода, напаяющая всю вселенную. От этой живой воды произрастает лоза вечного мира и гроздья неувядающей мудрости. Что же касается мертвой воды, то храбрейший Батрадз прав. На мой взгляд, это меч халифа Абу Джафара Абдаллаха, ведущего священный джихад. На конце его меча неумолимая смерть, устрашающая язычников и заставляющая их произнести шахаду и тем самым припасть к живой воде слов Корана, который Всевышний передал пророку Магомету, да благословит его Аллах и приветствует через ангела Джабриила…
        После ответа мусульманина царевна обратилась и к рахдониту:
        — А как ты считаешь, купец? Что есть живая, а что есть мертвая вода?
        Встал Менагем и поклонился собравшимся, а затем достал из кармана мешочек с золотыми монетами.
        — Вот это — есть живая вода, а о мертвой я скажу после того, как сладкоголосый певец ответит на вопрос сам. Ведь он лучше всех понимает смысл своей песни. А я, в свою очередь, готов вознаградить его за мудрый ответ своей живой водой — звенящим золотом.  — Рахдонит положил на стол мешочек с монетами, ожидая ответа Созруко.
        Взял тогда слепой алдар в руки фандыр и снова запел. Его седые длинные волосы и борода придавали его облику внушительность и силу:
        Не надо серебра и злата —
        Певцу все это — не награда,
        Слеза алана, тронутого песней,
        Певцу и драгоценней, и чудесней.
        Оставь себе металл презренный,
        Купец богатый и надменный,
        Как не подкупишь ты фандыра струн,
        Так и певцу не нужен злата звон!

        Русудан с легким укором посмотрела на Менагема:
        — Созруко из очень уважаемого и знатного рода, и впредь знай, что предлагать ему деньги за пение — есть оскорбление, которое мы готовы тебе простить, потому что совершил ты его по неведению. А теперь скажи нам, что же по-твоему есть мертвая вода?
        Рахдонит с притворным смущением кивнул царевне и перевел взгляд на певца.
        — Прости меня, сладкоголосый Созруко, я не хотел нанести тебе оскорбление. Не думал я, что моя живая вода для тебя — мертвая.  — Менагем поднял со стола мешочек с деньгами.  — Вот это, прекрасная Русудан,  — мертвая вода. Не удивляйтесь моему ответу. Золото и живит и мертвит, низводит в ад и возводит из него, спасает и губит. В золоте есть жизнь и есть смерть. Я смотрю сейчас на этот мешочек и не знаю, что в моих руках — живая или мертвая вода? Это знает лишь Всевышний, я же смотрю на Его деяния и смиренно молю о помощи. Я могу этим золотом заплатить за смерть врага или выкупить друга. Что же касается благородства…  — Менагем скривил уголки губ, как обиженный ребенок.  — Я хочу рассказать благородному Созруко одну историю, если, конечно, позволит прекрасная царевна.
        Русудан кивнула головой, и рахдонит, лукаво морщась, начал свой рассказ:
        — Вот пример благородства. Мой двоюродный брат продавал как-то в Иберии великолепнейших арабских скакунов. Возле них остановился обедневший дворянин. Он выглядел так убого, что брат прогнал его от лошадей. «Тебе ли засматриваться на этих скакунов, бедняк! Ты ведь не сможешь и седло купить!» Разгневался дворянин. За день до этого он продал все, что у него было, занял денег у соседей, чтобы приобрести постоялый двор. Это помогло бы ему привести в порядок пришедшие в упадок дела. Но он оскорбился на слова моего брата до такой степени, что купил этого самого дорогого коня, не торгуясь. Затем сей благородный муж вытащил арбалет и на глазах у всех застрелил лучшего из скакунов, что видела Иберия. Через несколько минут, придя в себя, он понял, что натворил. Дворянин пошел на тот самый постоялый двор, что хотел купить, и там повесился.  — Рахдонит сделал небольшую паузу.  — Как ты считаешь, Созруко, благородно ли поступил этот дворянин, что предпочел смерть позорному унижению со стороны богатого еврея?
        Созруко вновь взял в руки музыкальный инструмент и запел глубоким бархатным баритоном:
        Слышишь ли гармонию небес, что музыкой зовется?
        Фандыра струны оживляют красоту,
        Но если тонкая струна порвется,
        То гаснет звук, и слышишь пустоту.
        А если струны не натянуты, как должно,
        Ты слышишь дребезжанье и разлад.
        Так в каждом деле — натяни ты струны осторожно,
        Ведь крайности мостят дорогу в ад.

        После этого мудрого ответа едва заметная улыбка исчезла с лица рахдонита и он поспешил прислушаться к греческому епископу Феофану, который, как истинный грек, прежде выслушав всех, захотел вставить и свое пастырское слово:
        — Живая вода, в нашем понимании, есть всемогущая благодать животворящего Духа Святого. Но пришествие Святого Духа предварило распятие Господа нашего Иисуса Христа на животворящем Кресте, где, страдая за нас, грешных, Бог победил смерть. Страдания Господни можно представить в образе мертвой воды. И эта песня учит нас: прежде чем припасть к живой воде, нужно испить мертвой. Если бы не было Креста, разве получили б мы Утешителя, Духа Истины?! И каждый христианин, прежде чем просить у Господа Его благодати, пусть приготовляет свою душу на к страданиям. А если не хочет страдать, пусть не просит у Бога и благодати…
        Пирующие еще немного поговорили на эту тему, затем снова стали поминать славного Оса Багатара и его верных воинов, вступивших недавно в небесную рать.
        Когда кувд почти закончился, рахдонит незаметно подмигнул своему человеку, который вместе со слугами Русудан помогал на пире. И степняк незаметно подмешал в вино опиум. Рахдонит к этому вину не притрагивался, лишь делая вид, что пьет. Помянули Оса Багатара. Закончился кувд, и пировавших стало клонить ко сну.
        Пирующие разошлись по своим комнатам и быстро погрузились в грезы. Ушла и прекрасная Русудан. Рахдонит же остался под тем предлогом, что нужно было вынести товар, который он днем предлагал царевне:
        — Ранним утром мы выезжаем в Закавказье,  — объяснялся Менагем с начальником охраны Бадрадзом.  — Надо успеть забрать все товары из замка, а также отдохнуть.
        Прокрались тогда степняки, переодетые слугами, к комнате Русудан, которая была закрыта. Был среди похищающих опытный вор, который смог быстро открыть дверь. Царевна, опьяненная опиумом, спала крепким сном. Тогда степняки бережно завернули ее в большой ковер и вынесли из опочивальни. Затем вор снова запер дверь. После этого люди Менагема стали выносить товары из зала, как он и говорил.
        У начальника стражи не вызвало подозрения, когда слуги Менагема вместе с другими товарами вынесли из замка большой персидский ковер. Не знал он, что в него была завернута спящая Русудан. Так похитил ее хитроумный Менагем.
        Наутро вышли лжекупцы со своим караваном и прошли через «железные врата», увозя с собой похищенную царевну Русудан. У них было несколько часов, чтобы пройти все сторожевые башни алан, пока в замке не спохватились, что царевна исчезла.
        Менагем хотел пройти через все Закавказье на восток и вернуться в Итиль через Дербентский проход, который тогда контролировали хазары.
        Быстро миновали они аланские земли и прошли в грузинские, а затем двинулись к Дербенту. В это время в замке начался великий переполох, служанки царевны выли и рвали волосы — пропала отрада погибшего Оса Багатара прекрасная Русудан. Содрогнулся тогда начальник охраны Бадрадз от ужаса и хотел было убить себя, но аланы остановили его:
        — Не христианское это дело губить себя, благородный алдар. Лучше принять казнь от руки царя, чем самому накладывать на себя руки. Давай думать, как нам вернуть нашу госпожу.
        Сообразили воины, что не просто так приходил этот купец Менагем в Дарьалан. Оказался он хищным волком в овечьей шкуре. Быстро расспросив свидетелей, они послали вооруженный конный отряд вслед каравану.
        Но в Закавказье лжекараван быстро распался и разбойники поскакали к Дербенту разными дорогами, потому что аланский отряд должен был двинуться в погоню и нельзя было мешкать. На быстрых конях отвезли похитители Русудан к ближайшим приграничным землям, где жили враждебные аланам племена, и пересадили царевну в небольшую крытую повозку.
        Когда царевна очнулась, было уже темно. На небе плыла в серых облаках полная луна. Холодный ветер наводил озноб. Поняла тогда царевна, что попала в беду. Ее белые руки оказались связанными, а в повозке напротив сидели два косматых степняка, не сводившие с нее глаз. Прекрасна была Русудан — под черными бровями, изогнутыми дугой, искрились карие глаза. Красивое лицо без единого изъяна и стройная точеная фигура подчеркивали ее благородное происхождение.
        Не видели еще подобных красавиц степняки, но понимали, что не по их чину Русудан. Боялись они не только мести великого бега, но и саму царевну, которая грозно смотрела на своих охранников.
        Наконец повозка остановилась, и в нее, добродушно улыбаясь, заглянул Менагем, чье лицо освещала луна:
        — Не нужно ли чего прекрасной Русудан? К вашим услугам еда, фрукты и вино, а также изысканная одежда, если вы захотите переодеться.
        Открыто и бесстрашно сказала царевна в ответ:
        — Как же ты, коварный рахдонит, посмел меня похитить? Видно, не по душе тебе пришлось мое гостеприимство?
        — Только из-за вашего гостеприимства я и смог это сделать,  — поклонился купец.
        — Что ж, как погляжу, ты ловкач. Какой требуется выкуп? Пошли посланника с моим письмом к брату, и он выкупит меня, сколько бы ты не попросил.
        Помолчал Менагем и с притворным смирением опустил глаза.
        — Во всей Алании не хватит денег, чтобы выкупить столь прекрасную деву.
        — Неужели и ты, купец, поклонник женской красоты? Это не украшает твои седины. Как говорится в Писании, мерзок старик-прелюбодей, тронувшийся умом.  — Русудан бросила на купца насмешливый взгляд.  — Не повредился ли у тебя рассудок, старик? Знай же, что у моего брата не только много денег, но немало и острых мечей. Видели тебя в замке нашем. Не прожить тебе долго, если не вернешь меня.
        Вздохнул рахдонит.
        — На все воля Всевышнего. Завтра днем мы будем в Хазарии. Ждет вас не дождется сиятельный жених — младший бег Иосиф.
        Дрогнуло сердце Русудан. Поняла теперь, на кого работал лукавый караванщик, но не показала виду.
        — Разве он не приказал вам хорошо со мной обращаться?  — Царевна протянула руки.  — Снимите путы, или я расскажу молодому бегу, как плохо и грубо вы со мной обращались.
        Менагем вновь искренне и широко улыбнулся:
        — Скоро мы освободим вас, прекрасная царевна, как только проедем через Дербент,  — купец поставил в повозку плетеную корзину с едой и вином.  — Отведайте пока мяса и фруктов, подкрепите свои силы.
        Отвернулась Русудан и ничего не ответила. Теперь познала она коварство хазар. Тосковало ее сердце и о погибшем отце, и о возлюбленном Сослане, и о братьях своих. Что станет с ней в Хазарии? Быть может, придется ей убить ненавистного Иосифа и отомстить за смерть отца… Но в любом случае нужно было вести себя осмотрительно — ведь от нее в какой-то мере зависела судьба Алании.
        Менагем продолжал улыбаться:
        — Вы можете мне не поверить, прекрасная царевна, но мое сердце преисполнено к вам великой, почти отеческой любви. Знаю я, что ждет вас чудесное будущее, от которого даже вы не вправе отказываться.
        Русудан отвечала:
        — Если бы отец мой сказал мне, что я не имею права отказываться от предложения Иосифа, я бы одолела свое сердце и пошла бы в Хазарию ради блага моего народа. Но отец мой не велел мне этого. Разве Господь не учит, что мы должны почитать родителей своих? Теперь решить, идти мне за Иосифа или нет, может только мой брат Ос, потому что он мне сейчас вместо отца. Уверен ли ты, купец, что мое похищение будет способствовать согласию моего брата на мой брак с Иосифом? Рассвирепеет он еще больше и будет мстить, страшно мстить за нанесенное нашему государству оскорбление. Первыми же полетят головы не царей, а таких, как ты,  — мелких исполнителей.
        — Все это так, прекрасная царевна. И в то же время не так. Против вашей воли молодой бег идти не хочет, но он уверен, что вскоре вы перемените гнев на милость и согласитесь быть хазарской царицей. Просто боится он, что погибнете вы от меча какого-нибудь степняка. Вы, наверное, знаете, что Византия хочет пойти на Хазарию войной. Хитрые греки подбивают алан на самоубийственное решение воевать против каганата. Знают наши братья, что затевается в самой Византии крупное восстание черни, а болгары уже наточили свои мечи — не придут греки к вам на помощь и Алания падет под ордами наемных степняков. Молодой бег Иосиф похищает вас, чтобы сохранить вам жизнь. Боится он за вашу безопасность.
        Задумалась Русудан.
        — Думаешь, греки не помогут нам?
        — Уверен, царевна.
        Русудан немного помолчала, тщательно обдумывая каждое слово, и наконец произнесла:
        — По всей видимости, ты неглупый и весьма добродетельный муж. Что побудило тебя пойти на такой неразумный поступок, как мое похищение? Не знаешь ты, что я могу тебе отомстить. Если стану я женой Иосифа и хазарской царицей, не сносить тебе головы за твои дерзости, а более всего за то, что презрел ты мое гостеприимство и вероломно украл меня. Но если мой брат — могучий Ос Багатар — уничтожит войско бега и вызволит меня из плена, опять же умрешь ты лютой смертью. Чем же тебя прельстил великий бег, что ты готов променять на это свою жизнь?
        Менагем поклонился:
        — Не буду лукавить перед вами, царевна, все равно вы легко читаете сердце человека. Когда великий бег мудрый Аарон II предложил мне возглавить отряд степняков-похитителей, я попросил у него несколько дней на раздумье. Дело это казалось мне очень сложным. Если б я не выполнил задание, пал бы в глазах великого бега и, возможно, попал в немилость. А выполнил бы, как сейчас, все равно я подвергался бы опасностям, о которых вы говорите. Отказавшись, я бы разочаровал бега, но со временем смог бы восстановить его доброе мнение о себе. Так что подумал я и решил отказаться от участия в вашем похищении.
        Удивилась луноликая Русудан.
        — Что же заставило тебя переменить решение? Бег угрожал тебе? Если отвезешь ты меня обратно в Аланию, я не только озолочу тебя, но и перейдешь ты под покровительство моего брата!
        Уголки губ Менагема подернулись в улыбке.
        — Дело в том, прекрасная Русудан, что переменить мнение меня заставил один подслушанный по пути во дворец бега разговор. Я счел его знаком небес. Проходя мимо одного богатого дома, я услышал как два купца решают, стоит ли им покупать некие золотые украшения. Один из них сказал: «Если мы не приобретем эти украшения, их обязательно возьмет кто-то другой».  — Менагем замолчал и со смиренным видом потупил глаза.
        Русудан пристально посмотрела на рахдонита:
        — Я не вполне понимаю тебя, купец.
        — Дело в том, что украшения эти были великой цены, а продавались по бросовой. Принадлежали же они раньше одной из жен халифа, которая была обворована несколько лет назад в Багдаде. И купцы боялись, что если они купят украшения, их обвинят в нечистых делах. Но если они их не купят, то они попадут в руки тех, кто не знает их истинной цены.
        — То есть?
        — То есть, красавица из красавиц, мудрая Русудан, если бы я отказался от предложения бега, то им заинтересовался бы кто-нибудь другой, менее деликатный и не знающий истинной цены того, что похищает.  — Менагем слегка улыбнулся и исподлобья посмотрел на Русудан, прищурив левый глаз.
        Твердо отвечала царевна:
        — Что тебе до этого, купец? Проходил ты мимо — и прошел бы. Какова твоя корысть?
        — Корысть моя в моем сердце,  — Менагем приложил правую ладонь к груди.  — Я прекрасно понимаю, какое сокровище везу в этой скромной повозке, счастливой от того, что может на короткое время принять вас. И понимаю всю ответственность и опасность этого. Но я понимаю также, какую награду я смогу получить.
        — Что же это за награда?
        Менагем поклонился:
        — Наивысшая моя награда — это то, что если вы сейчас находитесь в моих руках, значит, вы в безопасности, а кто-то другой мог бы причинить вам вред. Есть и другое: жизнь, как вода, переменчива и текуча. Вчерашние друзья сегодня становятся врагами, а враги друзьями. Все течет, сказал один мудрец, и все изменяется. Знайте же, что во всем Хазарском каганате у вас не найдется более преданного раба, чем я.
        Изумленно подняла брови царевна:
        — Как же ты предлагаешь мне свою службу, если уже находишься на службе у моего заклятого врага?! Ты и вправду безумец!
        Рахдонит продолжал стоять в поклоне.
        — Служить телом можно и князю тьмы Самаэлю, но сердцем пребывать со Всевышним. Я исполню то, что обещал великому бегу Аарону — довезу вас в целости и сохранности в Итиль. Уверен, что обращаться с вами будут подобающим образом. В Хазарии вы будете в большей безопасности, чем в Алании. Не просто так промысел Всевышнего свел нас вместе. Чувствует мое сердце: придет время, когда вам потребуется моя помощь. Прошу вас, не отвергайте поспешно мою службу, даже если сейчас и думаете, что я враг. Иной раз кажется, что события несут нам вред, и только потом мы понимаем, какое это было для нас благо.
        Русудан улыбнулась:
        — Странный ты человек. Либо по-дьявольски нагл, либо хитер, как старый лис. Ты похитил меня из замка, везешь во вражеские земли и при этом предлагаешь мне дружбу, зная, что не на кого мне будет опереться в Хазарии. Но пусть будет по-твоему, может быть, и сгодишься ты мне. Но если ты еще раз обманешь меня, рахдонит, не сносить тебе головы!
        Менагем улыбнулся в ответ и снова поклонился:
        — Не обману, царевна. Всевышний свидетель моим словам.
        Махнула рукой луноликая Русудан, показывая, что разговор закончен. Тот жестом приказал степнякам выйти из повозки, чтобы царевна могла вкусить пищу в одиночестве, и осторожным движением разрезал путы на руках прекрасной царевны. Некуда было бежать Русудан — луна освещала незнакомые земли и черные скалы. Где-то неподалеку выли волки. «Как же хитер этот купец,  — подумала она,  — не похож он на простого ловкача. Видимо, есть у него какая-то своя корысть, о которой пока рано говорить…».
        Менагем тоже удивлялся уму и храбрости Русудан, просчитывая свою «шахматную партию». Права была царевна — была у него своя тайная корысть. Не просто так он согласился на почти самоубийственное предложение хазарского бега.

        Война и убывающая луна

        К тому времени, как похищенную царевну Русудан благополучно доставили в И тиль, из Магаса к хазарским степям под предводительством нового аланского царя выдвинулись аланские войска — около сорока тысяч конников. К ним присоединились несколько степных племен. Это было мощное войско, которому было под силу покорить всю ближайшую степь.
        Двинулась рать к Итилю, хотел мужественный Ос нанести удар по самому сердцу Хазарского каганата, а затем осадить и крепость Семендер — ключ к дербентскому проходу. Выполнимая это была задача, только от ее решения не зависел окончательный исход войны. Если аланы завоюют Дербент, это будет означать, что двое кавказских врат, через которые текли многочисленные караваны Великого шелкового пути, окажутся в их руках. Но не потерпят этого мусульмане. Знал Ос, что не удержать Алании эти кавказские ворота, только поздно было отступать. Хазары сами почти не воевали, но благодаря своим богатствам держали постоянную армию хорезмских наемников-мусульман возле Семендера.
        Ос Багатар понимал, что будущее сражение будет кровопролитным и исход его в руках Господних. Но для алан недостаточно было победить в схватке с мусульманами — хазары подчинятся, только если в войну, как и обещали, вступят ромеи. Император Роман планировал высадиться в Херсонесе и нанести по основным хазарским войскам на Черноморском побережье решающий удар.
        Но Роман, ободряя союзника в письмах, на деле не предпринимал никаких решительных военных действий против хазар. Он был скован вероломным наступлением болгар, которые, подстрекаемые хазарской дипломатией, решились направить свои войска к Константинополю. Болгары грозились истребить греков и овладеть империей, тем более, что в Каппадокии началось крупное восстание черни, возникшее, казалось, без каких-либо значимых причин. Невидимый враг дергал за нити, и никто, даже самый мудрый, не мог сказать, что принесет следующий день. Смутно было во вселенной!
        Молодой царь хмурился и, обуреваемый тяжелыми думами, сидел на своем белом коне. Плохо было у него на душе.
        Когда поход только начинался, к войску с гор спустился гонец с двумя дурными вестями. Узнал Ос Багатар, что его непутевый брат коварный Саурмаг с помощью нескольких алан-единомышленников, принявших иудейскую веру, бежал из крепости Луны. Затем подговорил он диких и воинственных горцев напасть на аланские поселения на равнине и на Дарьаланский замок. Быстро билось его сердце, предвкушая радости, что дает власть; верил неверный сын, что скоро станет он аланским царем.
        Но не только это омрачало сердце Багатара. Произошло самое страшное: гонец доложил, что незнакомые купцы, по всей видимости, хазары за несколько дней до этих событий вероломно похитили из Дарьяльского замка его милую сестру — прекрасную Русудан. Начальник личной охраны царевны Бадрадз с небольшим отрядом бросился в погоню и бесследно сгинул в Закавказье. Беда шла за бедою! Сердце царя было переполнено скорбью, и не было никого, кто мог бы его утешить.
        Сослан, узнав о похищении, хотел с присущей ему горячностью попросить у царя небольшой отряд, чтобы силой или хитростью вызволить свою голубку из плена. Но не согласился на это царь. А начальник тайной службы Давид, который не меньше братьев переживал похищение, сказал влюбленному ахсартагату:
        — Мужайся, Сослан. Верю я, что вернешь ты в Аланию прекрасную царевну. А пока предстоит нам страшное сражение…
        Молодой Ос Багатар понимал, что положение тяжелое и молился Господу Богу, как когда-то византийский император Ираклий, скорбевший, что персы похитили Животворящее Древо Господне:
        — Господи, Иисусе Христе, спаси и защити богоспасаемую Аланию от нечестивых хазар! Тяжкие дни наступили, и смутилось сердце мое. Не за себя боюсь я, но за страну, в которой Ты меня помазал царем, и за царевну, сестру мою, прекрасную Русудан. Помоги нам, Боже, и помилуй нас.
        Когда в аланской ставке выслушали гонца, пришлось молодому Осу Багатару разделить свое войско и поставить Иуане во главе полков, что будут защищать равнинную Аланию от нападения диких горцев, в то время как основные силы ударят по хазарам. Начальник тайной службы, преданный Давид, остался в Магасе, чтобы предупредить назревающую смуту. Лето уже клонилось к своему закату. В степи начинали дуть сильные ветры и лить проливные дожди. Промокшие всадники за несколько дней достигли предгорий и увидели поодаль войско наемных мусульман. Это был один из центральных отрядов хазар, мощный, значимый, но не единственный. Затрубили мусульмане в свои горны, увидев приближающегося врага. Неохотно, но смело дал молодой царь Ос приказ к наступлению.
        Сошлись рати на равнине возле Итиля. Войско тюрков-наемников незначительно превосходило войско алан и было не менее сильным, чем аланское. Наемники были мужественными воинами, их кормили только оружие и щит. Ни чем иным не хвалились эти воины, только количеством убитых врагов. Они любили украшать своих лошадей попоной из человеческих скальпов. Суровы и храбры были эти воины — не в пример неорганизованным кочевникам Анвара и Сарата.
        Описывать эту битву можно было бы долго. Рубились между собой аланы и тюрки, словно боролись, раздирая друг друга острыми когтями, медведь и тигр, равные по силе. И шла эта битва полдня. Погибло с той и с другой стороны половина воинов. Много крови было пролито в сражении. Затем заключили перемирие аланы и тюрки, чтобы подобрать раненых и привести в порядок свои силы.
        Сидели аланы, понурив головы, потому что не вступили в войну греки, а хазары, пользуясь перемирием, стягивали к полю боя дополнительные рати. И тут подъехал к стану Оса Багатара гонец из Магаса, который сообщил, что дикие горцы со стороны черных гор вместе с легковооруженной арабской конницей разгромили отряд Иуане, а сам он, как и начальник тайной службы Давид, бесследно пропал. Затем с отрядом из алан, принявших иудейство, в Магас прибыл и его окаянный брат Саурмаг. Удивительно, что Саурмаг вошел в Магас как победитель, и аланы, хотя и не все, приняли его милостиво, потому что мало кто верил грекам и никто не хотел войны с хазарами.
        Узнал также Ос Багатар, что Саурмаг хочет провозгласить себя аланским царем, а его самого — незаконным узурпатором. Будто бы перед смертью отец решил отдать власть разумному Саурмагу, а не горячному Осу — марионетке кровожадного и хитрого Романа Аакапина. Но якобы с помощью интриг Давида — начальника тайной службы — удалось заманить отца в ловушку, убить и провозгласить царем молодого Оса. Перевернул Саурмаг все с ног на голову. Нагло врал он, не краснея. И чем наглее он лгал, тем больше верили ему аланы. И помогал ему в этом не кто иной, как враг рода человеческого.
        Через полчаса после гонца из Магаса прибыл в стан Оса и посланник от хазар с предложением мира. «Зачем нам воевать с тобой?  — писал Аарон II,  — это безумие выгодно лишь степным грабителям и возомнившим себя мудрыми грекам. Отведи свои войска, и не будем больше воевать. Не причастен я к гибели твоего отца, а царевну я выкупил у степняков. Знали они, что Иосиф не пожалеет денег, чтобы спасти ее, любит ее он всем сердцем своим. Сложи оружие, Ос Багатар, и останемся друзьями, а если нет — рассвирепею я и будешь ты пить вино гнева моего». Смутился молодой царь, был он храбр, но неопытен в государственных делах; а тут свалилась на его голову сложнейшая задача. К тому же скорбело сердце его об убитом отце и похищенной сестре. Не зная, что ему делать, не хотел он отступать. Если пойдет на условия бега — восстанут аланы, возмущаемые Саурмагом против греков и против святой православной веры. Усилится Саурмаг — не избежать тогда братоубийства. А если продолжать биться, что тогда? Греки не собирались вступать в войну…
        С приходом аланского гонца и хазарского посланника началось брожение в умах военачальников рати Оса Багатара. Большая часть родовитых алдаров была настроена против войны с хазарами. Час за часом число противников войны росло:
        — Ради Бога, что мы здесь делаем, Ос?  — спросил с усмешкой двоюродный дядя царя Хамыц.  — Ни за что погубим мы аланскую силу. И что нам со всего этого?
        Вспылил тогда молодой царь, помутился от гнева его разум:
        — Как смеешь ты указывать мне, что делать?! Мой отец и твой брат был заманен Аароном в ловушку и убит! Моя сестра — аланская царевна — похищена! Этим хазары нанесли нам оскорбление, которое смывается только кровью! Что Мы здесь делаем, спрашиваешь ты?! Мы мстим за славного царя нашего — ахсартагата Оса Багатара!
        Улыбнулся Хамыц и посмотрел на облеченных властью алдаров.
        — Молод ты и неразумен. Кто сказал, что царя нашего погубили хазары? Давид?  — Хамыц, словно желая задеть Оса Багатара, обернулся к другим военачальникам, даже не посмотрев на царя.  — Неужели мой славный брат Ос Багатар был так глуп, что поехал на верную гибель из-за того, что ему приснился сон? Он оставил страну на поругание врагам, а нас сиротами, в чем нас пытается убедить главный шпион.  — Он снова усмехнулся и пристально посмотрел царю в глаза.  — Не таков был твой отец, Ос. Не верил он в сны, знаки, предсказания и бабкины сказки. Только в разум и силу своего меча верил он!
        Одобрительно загудели аланы, стали говорить, что поспешил молодой царь, выдвинув войска против хазар. Хамыц же продолжил обвинять племянника:
        — И зачем ты заключил своего брата Саурмага в крепости Луны? Чего ты боялся — измены или правды?
        Переменился в лице молодой Ос Багатар, согнул дугой черные брови, сверкнули его карие глаза.
        — Я не боюсь ни правды, ни измены. Хоть ты мне и дядя, но противны мне слова твои. Саурмага я заключил за то, что сеял он смуту…
        С неуважительной ухмылкой перебил его дядя:
        — Саурмаг — твой не в пример тебе благоразумный брат — хотел лишь остановить бессмысленное кровопролитие! Сколько уже погибло алан на этом поле? Сколько погибло хазарских воинов? Откуда, Ос, такая необузданная кровожадность?! Разве отец не учил тебя, что дипломатия — наиболее простой, дешевый и нравственный способ улаживать дела как с друзьями, так и врагами?
        Очень понравились слова уважаемого ахсартагата другим военачальникам, стали они принуждать молодого царя принять предложение хазар о мире.
        Понял молодой Ос Багатар: войско настроено против него, за исключением нескольких лично преданных ему алдаров. Нахмурился он, заскрипел зубами, но скомандовал отступление.
        И тут подошел к нему незнакомый всадник и незаметно для других сунул в карман царя послание. Заметив это, вытащил послание Ос Багатар и развернул его. Ему писал начальник тайной службы Давид. Он предупреждал, чтобы не ездил в Магас молодой царь, потому что измена была вокруг, чтобы не пил ничего и не ел в войске, потому что были сторонники Саурмаговы даже среди его ближайших друзей. Хочет его отравить окаянный брат. Писал Давид, он скрывается с несколькими сотнями всадников, и просил присоединится к нему.
        Недолго думал молодой Ос Багатар. Собрал он три тысячи всадников, поставил во главе их преданнейших алдаров и сказал, что прибудет в Магас позднее:
        — Есть у меня в степи дело. Не ждите меня, поезжайте,  — говорил Ос дяде Хамыцу. А сам с ближайшими соратниками уехал и укрылся в одном из высокогорных ущелий.

        Отшельник и файнаг фарст

        Зная, что коварный брат хочет заточить его в крепость Луны, Иуане решился бежать в горы. Царевич отнюдь не был трусом, но какой был прок от него, если он находился в заключении? Уж лучше он будет бегать по горам, свободный, словно ирбис, чем позволит вероломному брату пленить и ослепить его, как это было принято в то время.
        Небольшой отряд Иуане вовсе не потерпел поражения от рати Саурмага, как донес гонец молодому Осу Багатару, под Итилем, потому как боя просто не было. Шайки диких горцев пограбили в аулах и ущельях и бежали, когда Саурмаг поднял свой меч. Аланов это воодушевило. Представление по хазарскому сценарию было разыграно весьма успешно. Саурмаг, рвавшийся к власти, был весьма красноречив. Он убедил воинов царевича не выступать против него. За ними последовали и другие аланы, которые, как уже говорилось, не хотели войны с хазарами и имели зуб на греков.
        Напрасно Иуане убеждал воинов не нарушать приказы нового государя — молодого и благородного Оса Багатара. Он еще не сумел завоевать уважение заслуженных алдаров, да и не хотели воины обнажать меч против Саурмага, считая, что он разумен не по годам и ведет правильную политику, а у молитвенника Иуане, не расстающегося с четками, еще молоко на. губах не обсохло.
        Но царевич благодарил Господа за то, что хотя алдары и перешли на сторону Саурмага, они дали ему возможность бежать, прекрасно понимая, что Саурмаг желает заточить и ослепить его.
        Начальник тайной службы Давид также бежал с преданными воинами, только Иуане не успел узнать, куда именно. Царевичу пришлось скрыться впопыхах, прихватив с собой только оружие и коня, на котором он и доехал до предгорий, а затем и поскакал к горам. В стране мало кто понимал, кто является крамольником, а Саурмаг еще недостаточно укрепился, чтобы издавать указы. Поэтому царевич легко преодолел все сторожевые посты, где его приветствовали как младшего брата царя.
        Через какое-то время Иуане, достигнув гор, въехал в безлюдное ущелье. Несмотря на то, что царевич вырос во дворце, он был приучен к тяготам походной жизни и не боялся умереть от голода или замерзнуть. Через несколько дней езды по горным ущельям его верный конь пал от какой-то болезни, и царевичу пришлось скитаться пешим, имея с собой лишь лук, колчан со стрелами, кинжал и плащ.
        Болело сердце царевича — Саурмаг вошел в Магас не как предатель, а как победитель, обещав закончить войну в три дня и принести мир многострадальной Алании. Но Иуане еще не знал, что брат борется не только против Оса, но и против православия, которое с трудом прививали аланам византийские пастыри.
        На большом ныхасе, в котором участвовали и алдары, вернувшиеся с поля боя под Итилем, Саурмаг уверенно, со страстью учил:
        — Кому нужна война с хазарами? Аланам? Нет! Хазарам? Нет! Только грекам нужна слабая Алания и слабая Хазария. Мечтают они стравить эти народы, чтобы приобрести свою выгоду. Имперствуют они, а первый закон империи гласит: «Разделяй и властвуй».
        Молятся они на незнакомом языке, заставляя нас становиться слабыми. Но разве медведь сможет стать зайцем? Разве алдар способен сменить меч на плуг и не воевать более? Знаете вы, что мой отец и ваш царь Ос Багатар последовал греческой вере только из-за тяжелой политической ситуации. Но время показало, что союз с вероломными греками чреват самыми тяжелыми последствиями. Где они сейчас — слуги благочестивейшаго Романа Лакапина? Они подговорили моего храброго, но неразумного брата идти войной на ближайшего соседа, пообещав военную помощь. Мол, мы с тобой одной веры, мы братья! Но где же эта помощь, благородные алдары?! Разве мы слышим о ромейских кораблях, причаливающих к Херсонесу?! Разве их кровь пролилась под Итилем?!
        Что слова византийского императора? Лишь сухая листва, колеблемая ветром. То же скажу об их священстве. Непонятная злая вера затуманила наши умы. Что за зелье они готовят в своих чашах? Слышал я, что добавляют они туда кровь невинных младенцев, приносимых в жертву их Богу! Никогда аланы не были столь глупыми и нравом подобными овцам! Где ваши мечи, алдары?! Поднимите их высоко, чтобы враги видели булат, блестящий на солнце. Стряхните с век ваших вековой сон христианства, пока не превратили нас ромеи в послушных овец. Гнать надо греков с земель наших! Говорят, что верят они в Единого, но разве мы не верили в Единого до их прихода? Чем околдовали нас эти низкорослые чернявые люди, заросшие волосами настолько, что даже на груди их можно прикрепить гребень? Почему мы должны ловить слова из их уст как глаголы Единого? Пусть, кто может, даст мне на это ответ.
        Так я скажу вам, благородные алдары: если есть на свете у нас друзья, так это наши мечи и рать. Но и хазары не желают нам зла и не хотят этой войны. Связаны мы обоюдной выгодой крепче, чем кровным родством. Да и сами знаете, что хазары не убивают, если нет нужды, а греки воюют только ради похоти своей и жадности. И дают хлеб хазары не так, как греки, которые с улыбкой берут, а сами злобу таят на дающих.
        Признайте меня, гордые и сильные аланы, своим царем, и сразу же закончится эта нелепая война! Ничего не хотят от нас хазары, только дружбы, когда как греки желают нам погибели. Рыщут неподалеку жестокие язычники русы и орды степных тюрков. Ослабнем мы от распрей — и проглотят они нас, как волк кролика.
        Закончил речь, Саурмаг удалился с ныхаса, оставив алдаров обсуждать его предложение.
        Думали-думали алдары и признали правоту мятежного царевича. На следующий день Саурмаг был признан царем. Лишь несколько князей оставались преданными законному царю, но они укрылись вместе с молодым Осом Багатаром в одном из ущелий. Всего по горам было рассредоточено более пяти тысяч всадников, не признавших Саурмага своим государем. Многие из признавших его в Магасе также выжидали, что принесут первые месяцы его правления, не вполне доверяя ему, зная про сластолюбивый и властолюбивый характер Саурмага.
        На следующий день после избрания Саурмаг издал свой первый безбожный указ. Радуясь приобретенной власти, он с нескрываемой злобой распорядился изгнать не только из Магаса, но и из Алании всех ромейских купцов, послов и священнослужителей, клеймя их как византийских шпионов: «Пусть убираются лукавые греки туда, откуда пришли! Пусть уносят в Царь-град свои потиры и антиминсы! Не нужна нам их вера! Пусть эти волки в овечьих шкурах арканят других овец и стригут их, сколько захотят. Но аланы не овцы и не волки. Мы гордые барсы!»
        …Стали собираться в долгий путь священники и епископы, сопровождаемые насмешкам и унижениями со стороны тех, кто еще недавно считали себя христианами. На лицах пастырей запечатлелась скорбь, оттого что расстаются они с любимым, но строптивым стадом своим. Не все аланы желали их изгнания, но предательство Романа Лакапина заставило даже самых богобоязненных христиан смирится с приказом Саурмага. Для алан предательство было одним из самых страшных грехов, никакие доводы не могли растопить их сердца. Какой может быть Бог в Византии, если так поступил Его наместник на земле? Ведь напрасно пролилась кровь алан. Ехали в Грузию повозка за повозкой, за ними брели оставшиеся верные, а поникшие епископы с глазами, полными скорби и слез, благословляли их напрестольными крестами из под навесов. За десять дней покинули Аланию все ромеи, осиротели церкви Божии, со скорбью взирали со стен храмов лики святых угодников Божиих.
        В Магасе тем временем собралось много иудеев из Хазарии. Они шушукались в подворотнях и начали проповедовать на площадях, уговаривая родовитых алан присоединится к иудейству и жить по Торе. Некоторые из алан выразили желание сделать обрезание. Если бы Иуане видел все это, облилось бы его сердце кровью. Он был готов положить свою жизнь, только бы в Алании утверждалась святая вера православная. Но Господь укрыл его от этого печального зрелища и хранил для особого служения.
        …Довольно долго скрывался Иуане в горах, питаясь подстреленной дичью, яблоками и грибами, пока не достиг небольшого и очень красивого ущелья. Осень уже вступила в свои права, разукрасив деревья в желтые и красные цвета. В горах это было самое красивое время, но ночами становилось уже холодно. Царевич заметил вблизи потока, текущего с гор, старую, заброшенную сторожевую башню. Он решил пролезть в окно башни, чтобы отдохнуть в ней от дневного пути, Иуане подошел к потоку в поисках бревна, которое можно было бы использовать как лестницу. И вдруг его остановил тихий голос, доносившийся изнутри башни. Кто-то пел песню на очень простой мотив. Иуане прислушался:
        — Господи Иисусе Христе, защити и помилуй…  — на аланском наречии пел незнакомец,  — …будь мне защитником в скорбях моих, ибо беды окружили меня словно волки и хотят поглотить несчастную душу мою. Озари меня светом истины, Свет и Истина! Расстреляй, Охотник великий, из лука Своего стаю мрачную демонов и освободи меня от страстей…
        Иуане довольно долго слушал молитву. Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять очевидное: в сторожевой башне подвизается какой-то монах из алан, что было весьма редким явлением — аланы предпочитали молится и причащаться у дзуаров перед кровопролитными сражениями, а отшельничество, за редкими исключениями, было у них не в почете. Поправив свою черную бороду, царевич окликнул незнакомца:
        — Во имя Пресвятой Троицы, назови мне свое имя, алан!
        Покаянный плач внезапно прекратился и через минуту из окна башни на расстоянии двух саженей показалась окаймленная седой бородой голова незнакомца:
        — Сначала ты назови свое имя, как и подобает доброму христианину.
        — Иуане,  — немедленно откликнулся царевич.
        Старец выглядел удивленным:
        — Спаси тебя Господи, Иуане! Ну и какими судьбами ты очутился в этом забытом людьми ущелье? Сюда не каждый зверь заходит.  — Старец с безопасной высоты покачал указательным пальцем и заговорил более строго: — А может быть, ты вообще не человек, а лукавый демон, желающий искусить меня?
        Улыбнулся царевич и поднял руку, в которой была подстреленная часом раньше большая серая утка.
        — Господи Иисусе, помилуй меня и слава Тебе за то, что я человек и православный христианин, а не темный дух, увлеченный некогда в преисподнюю начальником всякого зла сатаной. Давай подкрепим свои силы, неизвестный старец, а заодно я расскажу тебе, что сподвигло меня скитаться по горам подобно дикому зверю.
        Спустя несколько мгновений из окна башни выпала веревочная лестница. Подхватив ее, Иуане забрался внутрь башни и ступить на перегородку, где его поприветствовал неизвестный подвижник. Он поддержал его за руку и забрал колчан со стрелами. Несмотря на то, что снаружи башня выглядела полуразрушенной и заброшенной, внутри старец соорудил неплохую келью из бревен, обструганных мечом досок и овечьих шкур. Иуане заметил на земле высокий каменный очаг, где тлели большие угли, от которых почти не было дыма. На деревянной перегородке, служившей крышей кельи, посередине которой было отверстие для лестницы и выхода дыма, стояли лук со стрелами и меч, которыми старец оборонял свою башню. Сам он был пожилым, но весьма крепким человеком с добродушным лицом и с большими, непривычно светлыми глазами. Старец забрал у царевича утку, улыбнулся и знаками показал, что надо опустится вниз.
        Спустившись, Иуане обогрелся у очага и пока старец, которого звали Геор, готовил ужин, рассказал свою историю.
        Поняв, кто находится перед ним, старец еще раз стоя поприветствовал царевича, а затем стал рассказывать о себе и о своем жилье:
        — Слушай высокородный Иуане где ты находишься…
        Гора, возле которой с незапамятных времен стоит эта башня, называется Ахсад. И я скажу тебе, благородный царевич, что одно время здесь жил святой Георгий Победоносец — двоюродный брат святой Нины. Высоко, возле самой вершины Ахсада раньше находилось небольшое соленое озеро, где святой Георгий построил часовню, в которой молился Богу. Рядом жил святой Николай, которому святой Георгий в свое отсутствие поручал охранять это озеро. Однажды пришел святой Георгий и увидел, что озеро исчезло. Спросил он у святого Николая: «Скажи, куда подевалось озеро?» Покачал головой в ответ святой Николай: «Не знаю, ничего не заметил. Видел только бежавшую большую белую собаку». «Вот беда!  — расстроился святой Георгий — так эта собака и была озером!» В гневе ударил святой Георгий мечом по скале так сильно, что скала треснула, да еще ткнул в нее копьем. На этом месте появилась пещера. И возле нее святой построил дзуар, в котором я каждый год причащаюсь Святых Тайн.
        А я, царевич, простой монах, но из знатного аланского рода. Десять лет назад призвал меня Господь в пустыню. Десять лет живу я в этой башне, спускаясь раз в год к тому месту, где находится дзуар святого Георгия. Туда в определенный день приходит мой старинный друг, греческий пресвитер из Магаса, и служит литургию, во время которой я причащаюсь. Такой день был некоторое время назад. По обыкновению, как и много лет подряд, я пришел к дзуару, но, увы, не обнаружил своего друга — старого греческого священника Димитрия. Вернувшись в башню, я стал молить Господа открыть мне, почему он не пришел. Может быть, он умер и мне должно молится о нем как об усопшем? Или, быть может, по моим грехам открыл ему Господь, что не стоит больше приходить в ущелье и служить здесь литургию?
        Геор закрыл глаза и благоговейно перекрестился.
        — Колебалось сердце мое, и не мог я найти себе места. Молился я с раннего утра до глубокой ночи, пока Господь не послал мне тебя, царевич Иуане. Но не могу я прославить Господа, услышав правду. Страшные слова сказал ты мне — в упадок приходит в Алании святая православная вера! Если Саурмаг — нечестивый брат твой — склоняется к принятию хазарского нечестия и аланы хотят признать его своим законным государем, дело совсем плохо,  — старец на минуту загрустил, но потом словно бы вспомнил что-то и воспрянул духом.  — Не просто так мы с тобой встретились. Давай-ка прочтем вечерню, потом отведаем похлебки, что я, грешный, приготовил, пока ты мне рассказывал, что творится на равнине. Отдохнем, а наутро решим, что нам делать дальше.
        Стали они читать вечерню на греческом языке по старому византийскому служебнику, который весь был залит воском. Старец неторопливо пел псалмы, почти не заглядывая в текст, и часто, благоговейно крестился. Вместо свечей Геор использовал большие лучины, которые светились ровным ласковым светом и почти не давали копоти. Затем они поужинали в молчании. В похлебке, кроме утиного мяса, было немного бобов и пряных горных трав. Царевич быстро насытился и поблагодарил Бога за то, что даровал ему ужин, крышу над головой и приятного собеседника — благочестивого подвижника, да к тому же алана.
        Лег Иуане на соломенный лежак и накрылся плащем. Украдкой, перед тем как уснуть, он посмотрел на Геора, который, похоже, и не собирался ложиться. Стоял он перед иконой своего небесного покровителя и беззвучно молился, время от времени подкидывая дровишки в очаг, чтобы поддерживать тепло…
        Наутро царевич и подвижник прочли утреню и позавтракали вчерашней похлебкой. Геор выглядел весьма серьезным:
        — Вот что я тебе скажу, Иуане! Господь открыл мне Свою волю — тебе надлежит отправиться в Армению к Ноеву ковчегу, чтобы снова воцарились в Алании мир и спокойствие.
        Удивился царевич, но не смог не возразить подвижнику:
        — Как я могу идти в Армению, да еще и к Ноеву ковчегу, когда моя собственная держава — любезная сердцу Алания — находится в большой опасности? Да и зачем все это? И есть ли вообще этот ковчег?
        Старец нахмурился:
        — Многие люди со всей вселенной искали Ноев ковчег, но Господь открывает его только тем, кому хочет. Есть старая аланская легенда об этом ковчеге: только чистые сердцем и намерением могут узреть его. Раньше, на заре принятия христианства, ковчег был открыт для многих, но люди начали злоупотреблять этим, добывая из его стен смолу для изготовления амулетов, останавливающих кровь и приносящих удачу. Разгневался Господь и поразил кого-то из собирателей молнией с небес. После этого местоположение ковчега было закрыто для глаз человеческих. С тех пор мало кто отваживается взобраться на Арарат, а из тех, кто дерзает пойти на поиски, многие погибают или исчезают бесследно. Люди, живущие рядом с горой, поговаривают, что лицезрение ковчега не полезно для христиан,  — Геор улыбнулся и потрепал свою седую бороду.  — Но к тебе, царевич, это не относится, потому как есть воля Божья, чтобы ты, не медля ни дня, отправился в путь.
        Хоть и почитал царевич подвижников, но хранил здравомыслие, как учил его отец:
        — Подожди-подожди! Допустим ты прав — мне нужно идти в Армению. Вот только я не путешественник и идти в такую даль без карты или попутчика очень сложно. Я уважаю твои седины и твой образ жизни, но мне кажется, что здесь ты превысил свои полномочия. Пророк пророчит, а Бог делает как хочет, разве нет? Да и с чего ты взял, что Господь открыл тебе волю Свою? Может быть, это лукавый демон навел на уставшие очи твои свою приторную прелесть? Что бы ты ни говорил, не могу я решится на такой шаг, если не предъявишь мне очевидных доказательств воли Божьей.
        Старец ничего на это не ответил, лишь кашлянул в кулак, отошел в сторону и приоткрыл небольшой ящик, стоящий в углу кельи. Затем бережно достал оттуда большой лоскут кожи и расстелил его на столе. Это была карта.
        — Смотри сюда, благородный Иуане. Эту карту подарил мне один армянский священник, и я ею очень дорожу. Никогда я не стал бы расставаться с ней, не будь у меня значимого повода. Вот!  — Старец поднял указательный палец и посмотрел в глаза Иуане.  — Через Дарьалан пойдешь в грузинские земли, которые населены преимущественно христианами, затем попадешь в Большую Армению. Будешь идти, пока, не доходя до озера Ван, не подойдешь к заснеженным склонам горы Арарат, где некогда остановился ковчег великого Ноя. Ориентируйся по солнцу и Полярной звезде. Господь укажет тебе дорогу. Там, у склонов Арарата, ты встретишь того, кто откроет тебе путь к вершине, где в снегах, вмерзший в лед, находится ковчег. Возьми эту карту, теперь она твоя!  — Старец торжественно вручил царевичу лоскут кожи.
        Задумался Иуане и осторожно взял карту в ладони. На газельей коже рукой неизвестного изографа были изображены заморские земли и кратчайший путь в Великую Армению. Уже давно мечтал царевич пойти в Иерусалим и приложится к Животворящему Древу Христову или же посетить какое-нибудь другое святое место. Но хорошо знал он, что не отпустит его отец — погибший Ос Багатар, потому что не приветствовал царь излишнюю, по его мнению, набожность. Для него главными добродетелями были сила и благородство, а не хождение по святым местам — пустым занятием почитал это аланский царь. Ос Багатар неодобрительно смотрел даже на частые отлучки Иуане в Мсхет, считая, что грузинам нельзя доверять. О паломничестве к Арарату Иуане даже и не думал, еще и потому, что никто не мог сказать точно, сохранился ли Ноев ковчег. Теперь же, после гибели отца, Господь давал ему возможность узнать правду, испытать себя, отправившись в опасное путешествие. Только было ли хоть какое-то подтверждение пророчества старца? Иуане хотел знать наверняка, истинно ли в словах подвижника проявлялась воля Божья?
        Геор словно бы понял, что творится в душе у царевича и тепло улыбнулся:
        — Думаю, что нехорошо тебе идти одному в столь дальние края. Пойдешь ты туда с верным попутчиком.
        Изумился царевич:
        — Неужели и ты хочешь отправиться к Арарату искать ковчег?
        Вздохнул Геор и понурил глаза.
        — Пошел бы я с тобой, да не одобрит того мой небесный покровитель святой великомученик Георгий, поручивший мне это место. Но скажу тебе: был я на Арарате перед тем как водвориться в этом ущелье и этой башне. И я свидетельствую: Ноев ковчег существует в почти неповрежденном виде. Корабль Ноя находится на краю высокогорного замерзшего озера, которое частично подтаивает лишь в очень жаркое лето. В это время можно видеть небольшую оттаявшую часть корабля, но остальное скрыто подо льдом. Так промыслительно оставляет Господь ковчег Ноя в сохранности до последних времен, когда придет в упадок вера и, по слову Господа, в людях оскудеет любовь. Я когда-то взошел на корму ковчега и в изумлении почувствовал всем сердцем своим, что Господь Иисус Христос, как новый Ной, второй Великий Плотник построил новый ковчег — святую Церковь Свою, и приглашает всех людей спастись от потопа греховного. Но люди, как и во времена Ноя, лишь смеются, продолжая свои нечестивые забавы и предаваясь грехам. После того я решил удалиться от мира и провести остаток дней своих в покаянной молитве и плаче.
        Иуане приветливо улыбнулся.
        — Слава Богу за это! Для Алании подвижники — большая редкость. Но вернемся к нашему разговору. Если ты не можешь оставить место своих подвигов, то кто же тот герой, что готов отправиться за тридевять земель? Кого ты, как говоришь, можешь дать мне в попутчики?
        — Это Куще — файнаг фарст, пастух, что пасет овец на склонах Ахсада. Он будет тебе верным попутчиком.
        Еще больше удивился Иуане. Когда-то давно отец рассказывал ему истории про приключения нартов, про жизнь удивительных людей, в том числе и тех, кого называли «файнаг фарст» — «человек со сросшимися ребрами». Это были удивительной силы люди, у которых ребра от рождения были сросшимися. Подобно железному панцирю защищали они грудь от ударов мечей и стрел. По преданию, эти люди обладали воистину титанической силой, до которой было далеко даже самому рослому багатару.
        Когда Иуане подрос, он перестал верить в нартов, великанов и файнаг фарстов, считая, что все это — лишь выдумки и сказки. Поэтому он подумал, что гостеприимный хозяин, монах Геор, должно быть, немного свихнулся от долгого пребывания в одиночестве, хотя вчера он показался царевичу трезвым и здравомыслящим.
        — Извини, отец! Но не выпил ли ты вина, пока я спал? Сначала ты говоришь, что я должен зачем-то последовать в Армению, на гору Арарат, в места, которые мне не знакомы, да еще находятся в ведении еретиков, а сейчас предлагаешь мне в попутчики файнаг фарста! Еще раз прошу у тебя прощения, но пойми меня правильно — как я могу тебе поверить?
        Старец понимающе кивнул Иуане.
        — А ты можешь не верить. Только поговори с этим пастухом Куще, и тебе сразу станет ясно, верить мне или нет. Это же нетрудно, правда? Если я понял тебя правильно, тебе торопиться некуда. Поэтому проведи с ним день, царевич, вместе попасите баранов, а когда он уснет, ты сможешь ощупать его грудь. Если же ты уверишься, что он на самом деле файнаг фарст, то сможешь поверить и мне. А если Куще окажется нормальным, обычным человеком, тогда ты поймешь, что все, что я тебе здесь говорил,  — полная чушь. Ну так как, идет?
        Иуане задумался. Терять ему было нечего. Точнее, было чего — он почувствовал, что старое желание сходить в паломничество возобновилось с новой силой. И если, что было наиболее вероятно, этот пастух Куще окажется обычным пастухом, а не файнаг фарстом, он откажется от паломничества как от пустого занятия. Вот только путешествие на гору Арарат к Ноеву ковчегу, который был, вероятно, лишь легендой, а не реальной ощутимой реликвией, до сих пор казалось ему неразумным. Иуане посмотрел на монаха, который выглядел бесхитростным, и решился спросить:
        — Расскажи мне, что за благочестивая легенда связана с поисками Ноева ковчега, чтобы понял я смысл своего паломничества. Ведь ты же сам говоришь, что опасное это занятие и Всевышний не одобряет эти поиски. Сейчас же, Геор, я не могу понять, на что именно ты меня подбиваешь!
        — Да, ты прав! Поэтому я расскажу тебе легенду. Когда я был в Армении, где поклонялся местам подвига наших славных предков — святых Сукиасянцев, один армянский пресвитер рассказал мне, что подняться к Ноевому ковчегу можно только в случае, если Армении грозит какая-нибудь опасность. Именно поэтому, сказал он мне, Армения существует много веков и никакие завоеватели не могут духовно поработить ее.
        Армянский пресвитер еще рассказал мне, что Ноев ковчег находили в разное время вблизи Арарата в самых разных и неожиданных местах, но никто не может сказать точно, где он. И всегда, когда Господь открывал ищущим ковчег, на то была какая-то причина: либо государственная смута, либо военная опасность, либо голод или еще что-нибудь, опасное для государства. У армян есть древнее предание, которого придерживается армянская знать и нынешний царь династии Багратидов. Когда их державе угрожает опасность, один из царских сыновей по благословению католикоса поднимается на Арарат к Ноеву ковчегу, где проводит несколько дней в посте и молитве, после чего ситуация в стране выравнивается. Армяне стараются не разглашать подобные вещи.
        Ты ведь знаешь, царевич, что аланы духовно связаны с армянами — у нас общие святые — Сукиасянцы. Руководствуясь божественным провидением, ученики апостола Фаддея — Воскяны — пришли некогда в армянскую землю для проповеди Евангелия, представ пред лицом царя Арташеса и царицы Сатеник — аланской царевны. Воодушевившись проповедью учеников апостола, при дворе Арташеса крестились восемнадцать алан — все родственники царицы Сатеник, пришедшие в Армению вместе с ней из Алании и служившие во дворце. Они приняли христианское крещение в одной из четырех райских рек, Евфрате, и последовали за Воскянами в горы, где подвизались вблизи Арарата. По имени старшего из алан, Сукиаса, подвижники стали называться Сукиасянцами. Армяне, пребывавшие тогда во тьме язычества, пытались вернуть их во дворец, но попытка эта закончилась неудачей. Тогда армянские царевичи решили отомстить Воскянам и закололи их мечами. Сукиасянцы же удалились на гору. В честь их предводителя Сукиаса она стала называться Сукавет. В годы царствования Шапуха под Божьим попечительством они жили подобно диким овцам на склонах Сукавета, питаясь
одними травами, молясь о благополучии тогда еще не просвещенной Армении и отводя от нее меч персидских правителей. Тела их стали похожи на замшелый камень, волосы висели клочьями, как у овец или коз. Лишенные всего, они жили лишь надеждой на Бога и непрестанно благословляли Его. Но однажды один армянский военачальник решил предать их смерти, потому что была у Армении война с Аланией. Святые, укрепившись небесной силой, перекрестились и пошли к тирану, чтобы принять смерть. Воины жестоко изрубили их своими мечами. И испустили они дух на руках ангелов, вступив в небесную рать в добром исповедании Отца и Сына и Святого Духа. Блаженные мученики пребывали на горе Сукавет сорок четыре года, питаясь не хлебом, а только силой и милостью Господа. Славно восприняли они мученическую смерть и получили от Христа Бога венец жизни.
        Иуане хорошо знал жития святых Сукиасянцев. Он немного подумал, прежде чем ответить:
        — То есть, ты решил, что мне следует прийти ко двору Ани и попросить благословение армянского царя, чтобы следовать к Ноеву ковчегу, как это делали и, как ты говоришь, делают царевичи династии Багратидов? Но почему ты считаешь, что то, что верно для армянской державы, будет верно и для Алании?
        — Тебе не обязательно представать перед престолом армянским. Если есть на то воля Божья, ты и сам достигнешь цели. Тем более, что греки находятся с армянами в постоянной вражде, а мы просвещены светом истины через Константинополь. Тебе стоит пройти в Армению тайно, под видом купца, вместе с Куще, и взойти на гору, пока еще не стало холодно и не пошел снег.
        Бог открыл мне в молитве: если достигнешь ты Ноева ковчега, то это будет явным знамением, что помилует Господь Аланию и остановит смуту.
        — Идет. Только с чего ты решил, что этот пастух Куще отправится со мной? Но даже если он и решится на это опасное приключение, куда он денет своих баранов?
        Старец бросил в окно башни веревочную лестницу.
        — Куще уже давно мечтает отправится в паломничество. Это человек чистой души и огромной силы. Раз в неделю он приходит ко мне и мы беседуем о Боге. Куще уже несколько раз предлагал мне отправиться с ним в путешествие, но я стар и боюсь, что не вынесу тягот пути. А ты вынесешь. Баранов и овец я возьму на себя. Только хочу тебя предупредить: ни в коем случае не говори Куще, что он файнаг фарст, потому что, если узнает он правду о себе, то скоро умрет. Люди со сросшимися ребрами и так обычно имеют несчастливую судьбу, не стоит им укорачивать и без того короткую жизнь.
        — Да, отец мне говорил об этом, а еще он говорил, что нарта Сослана закаляли в волчьем молоке.  — Иуане улыбнулся и взялся рукой за лестницу.  — Хорошо, Геор, где я могу найти этого Куще?
        — Скорее всего, он пасет свое стадо на восточном склоне Ахсада. Когда найдешь его и поговоришь, придете завтра утром вместе в мою башню, и я благословлю вас в путь. А теперь иди.
        Попрощался Иуане с монахом, спустился по лестнице и пошел, благословляемый старцем из окна, на восточный склон Ахсада, где, если верить рассказу Геора, файнаг фарст Куще пас своих овец. Он добрался туда за несколько часов. Солнце успело уже подняться в зенит и дарило природе свое заботливое тепло. Начиналось бабье лето. Царевич снял плащ и повесил его на ветви приземистой дикой яблони. Он решил отдохнуть под деревом и попить воды из тыквенной фляги. Чуть-чуть отдохнуть…
        …Неожиданно его заставил содрогнуться собачий рык. Обернувшись, царевич увидел, что в ста саженях за холмом несколько больших волков напали на крупную овчарку. Шерсть летела клоками. Овчарка отчаянно сопротивлялась, но было понятно, что ей не одолеть стаю диких зверей. Иуане поднял свой лук и уже хотел было выпустить стрелу по волкам, как увидел бегущего со склона большого косматого человека. По внешнему виду это был алан богатырского сложения, одетый в овечьи шкуры, наскоро сшитые друг с другом. Его крупное лицо было искажено гримасой ярости.
        Царевич опустил лук. По всей видимости, это и был пастух Куще — сказочный файнаг фарст. Иуане понял, что волки напали на его собаку. И тут произошло нечто непонятное: Куще не стал бросать в дерущихся зверей камни, напрягать горло криками или размахивать посохом. Он просто кинулся в самую драку и стал расшвыривать серых хищников.
        Вскоре один из волков отлетел на расстояние нескольких саженей и жалобно заскулил. Второй и третий были убиты кинжалом пастуха, который, впрочем, скоро и сам упал на траву. Окровавленные трупы волков мешались под ногами, и пастух боролся одними руками. Последний волк — самый крупный из стаи — вцепился в пастуха, пытаясь перегрызть ему горло. Овчарка лежала поодаль и тяжело дышала, высунув язык. У нее уже не было сил. Иуане подумал, что ему пора вмешаться, но тут Куще, а это был, скорее всего, он, схватил напавшего на него волка за холку обеими руками и оторвал от земли. Царевич не знал, как реагируют на это волки, но любая собака теряется, если перестает чувствовать под собою землю. Волк оцепенел и застыл в напряженном оскале. Тогда пастух встал на ноги, приподнял зверя еще выше, на уровень груди, и с размаха ударил серого о колено, переломив животному хребет. Увидев это, первый волк, которого отбросил пастух и который уже начал приходить в себя, зарычал и кинулся к пастуху. Из-за холма вдруг вынырнуло еще двое волков, и они все вместе ринулись на пастуха, держащего над головой большой кинжал.
        Иуане решил вмешаться. Подняв лук, он быстро выпустил одну за другой три стрелы и поразил двух волков. На поле сражения остался единственный зверь среди трупов серых собратьев. Его холка вздыбилась, морда замерла в яростном оскале — волк и не думал сдаваться. Тогда пастух метнул в него свой кинжал и кровавая драма была закончена.
        Пастух подбежал к своей собаке, а затем, набрав каких-то трав, начал натирать ими ее раны. Высоко в небе появились парящие орлы. Сначала их было два или три, затем собралось семь-восемь. Они медленно парили, опускаясь все ниже, словно перья из гнезда. Видели они с высоты битву с волками и решили полакомиться свежатинкой.
        Когда пастух остановил кровь овчарке, Иуане решился подойти к нему:
        — Бог в помощь, пастух. Не тебя ли зовут Куще?
        Пастух поднял голову и просверлил царевича недоверчивым взглядом.
        — Да. А ты кто такой?
        — Меня зовут Иуане,  — царевич приветливо улыбнулся, отложив в сторону лук с колчаном, полным стрел, и поправил свои черные усы.  — Я гость твоего друга-монаха, что живет в сторожевой башне. Он сказал мне, что ты мог бы пойти со мной в Великую Армению к Ноеву ковчегу, который был построен по приказу Господню. Это вызывает у меня уважение — не у каждого хватит духа отправиться в столь далекий путь.
        Взгляд Куще потеплел:
        — Метко же ты стреляешь из лука, Иуане. Да подаст тебе Господь благодать Свою! Давай-ка пойдем к моему стаду и поговорим о Христе, Его Матушке и о деяниях святых. Слава Богу, ты добрый христианин, а не поганый нехристь, которых я ненавижу. Может быть, расскажешь ты мне что-нибудь новое и интересное о вере Христовой? Пойдем-ка!  — Куще взвалил на плечи раненую собаку, и они вместе направились к отаре.  — Я, Иуане, живу в большой пещере на склоне Ахсада. Пасу овец, зарабатывая этим себе на жизнь…  — Затем пастух пояснил, что произошло на холме и чему свидетелем был царевич.  — …Есть у волков особенный способ мести. Они употребляют его в отношении псов, но это относится только к кобелям — сучки не ведутся на волчьи ухищрения. Для такого дела из стаи избирается молодой, крепкий и шустрый волк, который начинает ходить, дерзко огрызаясь, перед кобелем, который досадил им чем-то, к примеру, убил их сородича. Вот и мой Буян не выдержал дерзости подростка и ринулся в погоню. А тот заманил его в овраг, где их уже поджидала стая! Не одного волка подрал мой Буян, а месяц назад и вовсе убил вожака стаи. Вот и
решили серые отомстить ему. Дальше ты видел все сам. Но мы славно расправились с этой стаей, что давно досаждала мне!
        Иуане улыбнулся:
        — Рад был помочь тебе, Куще. А как давно ты познакомился с Геором?
        — Сам я сирота, вырос у тетки. Когда мне исполнилось пятнадцать лет, тетка дала мне десять овец и отпустила на все четыре стороны, потому что я дрался с ее сыновьями своими двоюродными братьями, даже с теми, которые были гораздо старше меня. Одному я нечаянно даже сломал ногу. Вот и отпустила меня тетка на все четыре стороны. Наградил меня Господь огромной силушкой, но стала она моим проклятием, потому что не могу я жить среди людей.
        Раньше проживал я в одном селе, помогал местному кожевнику мять шкуры. Однажды выпил пива, заиграла силушка. Подрался я с парнями и опять одному руку сломал, другому ногу, не говоря уже об ушибах и ссадинах. Подошел тогда ко мне старейшина и посоветовал, чтобы я ушел из села и жил один, а не то убьют меня, невзирая на мою богатырскую силу. Не дожидаясь, пока жители селения соберутся на ныхас и вынесут мне приговор, ушел я прочь в поисках новой жизни.
        Так я очутился здесь, на Ахсаде. Пасу овец, продаю шерсть, мясо и сыр. На вырученные деньги покупаю зерно, мед и хлеб. Отца же Геора я встретил еще в первый год моей жизни здесь. Он покрестил меня в горном потоке и научил Иисусовой молитве, а также молитве «Отче наш». Так и живем мы на одной горе, встречаясь по воскресеньям у него в сторожевой башне.
        Я защищаю его от разбойников, а он помогает мне, скрашивая мое одиночество и вразумляя меня высокими истинами христианства…
        Иуане и Куще подошли к большой пещере, возле которой паслась отара овец голов в пятьдесят, рядом бегало несколько овчарок. Пастух с любовью занес раненую собаку внутрь пещеры и положил ее на циновку:
        — Что же ты, старина Буян, не порвал в клочья этих волков? Совсем постарел!  — Куще перевязал тряпкой раны пса и вышел наружу, где Иуане ждал его, присматривая за овцами.  — Ну что, гость мой, предлагаю тебе попасти овец вместе со мной, ужин и ночлег с меня.

        Казнь кагана

        Восходящее солнце освещало крыши домов и дворцов столицы Хазарского каганата — степной красавицы Итиль. Ночь осторожно отступала. Светило воров — луна — растворялась в голубизне просыпающегося неба. Золотые лучи новорожденного солнца стирали с улиц ночную грязь. Послышался протяжный голос муэдзина, сзывающий на молитву последователей Магомета, а христиан звали на утреню удары била. В хазарских синагогах начиналось чтение Торы. Грешники плелись дремать в свои жилища или, пытаясь очиститься от ночных грехов, шли вместе с праведниками в дома молитвы, пряча от стыда свои одутловатые лица от их светлых очей. У центральных ворот ночная стража сменялась дневной. Стражники отправлялись спать, со смехом пересказывая события минувшей ночи, которая была насыщена грехом, как спелая слива мякотью. Заступившая дневная стража лениво наблюдала, как в город вереницей движутся сотни караванов со всевозможными товарами, привезенными со всех концов земли. По великой реке с севера, как и с юга, от Каспия, шли груженые ладьи. Итиль называли городом тысячи и одной лавки — торговля для многочисленных жителей столицы
Хазарского каганата была естественным и постоянным делом.
        Тысяча домов этого сказочного города служили пристанищем для любителей всевозможных удовольствий. И лишь один дом на тысячу был домом молитвы. Вино, опиум и гашиш в изобилии употреблялись в специальных курильнях, где танцевали изысканные танцовщицы, услаждая богатых посетителей, возлежащих на больших подушках. На постоялых дворах, где останавливались купцы со слугами, военачальники и другие благородные персоны, музыка не утихала ни днем ни ночью. Перед заходом солнца один итильский мулла заключал браки на одну ночь или на сутки, что привлекало многих сластолюбцев и при этом считалось законным у некоторых последователей Магомета. Любители азарта находили утешение, играя на золото в нарды или шахматы. Бывало, что проигравшегося тут же продавали в рабство, если он не успевал в отчаянии заколоть себя кинжалом.
        Богатство — всегда хорошая почва для греха. Но с первыми лучами солнца, как нечисть, расходились-разбегались грешники кто куда и просыпались мастеровые и торговые люди. Оживали все шесть итильских базаров. К ним направлялись груженые доверху тележки, запряженные ишаками и лошадьми, верблюды, как одногорбые, так и двугорбые, лошади, запряженные в повозки, и мускулистые носильщики, тащившие по улочкам города огромные тюки. Купцы стягивали весь свой товар в предвкушении удачной торговли.
        Хитроумный рахдонит Менагем имел несколько больших лавок в самом центре столицы, где торговал золотом, драгоценностями и благовониями. Он встал поутру, когда мусульмане спешили на пятничный намаз, и дал лавочникам несколько указаний. Затем он отправился на центральную площадь, ко дворцу кагана. Менагем вечером должен был присутствовать на приеме у царевны Русудан. Чувствовало его сердце, что в каганате скоро грядут большие перемены. Сегодня все жители Итиля были возбуждены, потому что вчера глашатай объявил о том, что в полдень состоится известный хазарский обряд «всесожжение». Это обычно помогало установить в стране мир и порядок, но что-то подсказывало Менагему, что в этот раз священное лукавство не сработает.
        Новый воинственный народ — печенеги — ударили своей конницей с востока, разграбили несколько хазарских городов и заняли три крепости. Печенеги не были простыми степными грабителями и готовились не больше, не меньше, как к завоеванию каганата. Подняла голову и языческая Русь — князь Игорь изгнал хазарских сборщиков дани и сам наложил дань на северные славянские племена. Внутреннее благополучие каганата зависело только от притекающих в государство богатств, а они таяли день ото дня. Участились грабежи торговых караванов со стороны диких горцев и неуправляемых степняков. Воинственные мусульманские народы рвались к контролю за Дербентом. Византийцы успешно справлялись с болгарами и безжалостно подавили восстание черни в Каппадокии. Ромеи не уставали плести интриги против каганата, раздраженные изгнанием из Алании греческого духовенства. Роман Лакапин не признал Саурмага законным царем и призвал всех христиан поддержать законного эскусиократора Оса Багатара. В ущелье, где тот остановился со своим отрядом, с каждым днем прибывали все новые аланы, как верные, так и раскаивающиеся в своих заблуждениях.
        Подданные Аарона II не чувствовали себя в безопасности и искали причины многочисленных бед, обрушившихся на Хазарию. Сюда можно было включить и чудовищное по силе землетрясение, случившееся вскоре после атаки печенегов, что до основания разрушило два хазарских поселения. К тому же, не за горами были холода, когда торговля замирает, а казна пустеет. Аарон II не знал на что в будущем он будет содержать армию.
        Первыми начали смуту христиане Итиля, проповедуя на площадях, что все беды в Каганате — это справедливое наказание Божье за то, что при помощи хазар новый аланский царь, трон под которым шатается, как во время землетрясения, изгнал ромейское духовенство. Местный епископ не боялся обличать Саурмага как вероломного и подлого сластолюбца. В своем дворце Саурмаг завел гарем, чем вызвал неудовольствие и христиан, и иудеев, а раздражение мусульман тем, что даже на официальных приемах часто появлялся в пьяном виде. С каждым днем его популярность падала, а законный царь Ос Багатар возвращал утраченное влияние. В Хазарском каганате жило много алан, и они пытались определять политику в государстве. Они поддержали Итильского епископа и послали в Магас посла к Саурмагу с требованием распустить гарем и прекратить растранжиривание казны и прочие бесчинства, иначе гнев Божий падет как на Аланию, так и на Хазарию. Они грозили Саурмагу не только гневом Божьим, но и острыми мечами.
        Мусульмане каганата тоже поговаривали о гневе Аллаха. Ведь их пророк Магомет предупреждал о коварстве евреев — сегодня они гонят христиан, завтра, дескать, возьмутся и за них.
        Арабы давно подбивали кавказских мусульман сделать весь край мусульманским с помощью военной силы. В каганате строились одна мечеть за другой. Учитывая, что наемная армия хазар включала множество мусульман, ситуация в столице была весьма взрывоопасной.
        Наконец дворец Аарона II посетил константинопольский раввин Шима — один из мудрецов рассеяния. Рабби выразил неудовольствие тем, что хазарская знать до сих пор не выражает доверия раввинистической традиции и Талмуду:
        — Поверь мне! Этим и объясняются все беды твоего государства, великий бег Аарон II! Усвоив Тору, ты не познал ее смысл, скрытый в Талмуде, как будущий плод в цветке. Христиане тоже приняли Тору как преддверие своего мнимого завета с Богом. И мусульмане чтят ту же Тору, только в несколько измененном виде. Никто во вселенной не осмеливается идти против Торы, но чем ты, царь, отличаешься от христиан и мусульман? Тора — это одна нога, Талмуд — вторая. Сколько же ты будешь еще хромать, великий царь хазарский? Когда вернешься домой, к Богу?
        Дружелюбно улыбнулся в ответ хазарский бег:
        — Одна наша нога — Тора, а вторая — вера наших отцов. Мы не хромы и не слепы. Разве ты не видишь? Мы, тюрки,  — дети степи. А дом тюрка там, где копыта его коня. Хазары похожи на евреев только тем, что мы такие же скитальцы, как и вы. Но наши и ваши скитания не одинаковы. Наш бог — небо. Наш дом везде, где наша власть, тогда как евреи не имеют своего дома. Сегодня мы владеем большими землями, завтра следа нашего не останется во вселенной. Такова наша судьба, и мы принимаем ее такой, как она есть. Да, мы чтим субботу, молимся перед менорой и читаем в синагогах свитки Торы. Но не нужно думать, высокоученый Шима, что мы просвещены евреями. Хазары издавна верили в Единого, называя Его Тенгри, но не имели закона, потому что не было в нем нужды. Приняв ваш закон, мы продолжаем служить Тенгри. Кровожадные империи и самовлюбленные народы, окружающие нас, хотели уничтожить нас только за то, что мы находились в вере отцов наших. Приняв Тору, мы стали для мусульман «людьми Книги», которых нельзя уничтожать. Для христиан мы ценны тем, что не перенимаем у вас Талмуд и имеем общих пророков. И для вас мы свои,
хоть и не можете вы до конца признать нас. Но нам и не нужно этого — и ты, и я знаем, что хазары — тюрки, а не евреи.
        Мудрец рассеяния покачал головой.
        — Нет, не так. Вы не тюрки, вы евреи.  — Рабби Шима достал из кармана письмо и развернул его.  — Вот заключение мудрецов Израиля, подписанное первосвященником и князьями изгнания.  — Рабби начал читать с половины письма: —…Отныне хазар следует считать евреями из потерянного колена Израилева — Иссахарова. Сказано в Писании: «Иссахар осел крепкий, лежащий между протоками вод». Итиль находится как раз между протоками великой реки, и нам горько видеть, что Иссахар — упрямый, но крепкий осел, отказывается от старшинства Иуды. Но мы прощаем хазар и обнимаем с отеческой и братской любовью, радуясь, что отыскались наши братья в безбрежной степи.  — Рабби Шима широко улыбнулся и посмотрел в глаза Аарону.  — Ваша отеческая вера в Тенгри всего лишь забытая вера в Бога, явившегося нашему общему отцу Моисею. Одичали вы в степи и забыли про Тору, но Бог не забыл про вас, возлюбленных детей Своих, возвратив вам закон. Теперь вы должны познать смысл закона, отраженный в Талмуде. Вы, Аарон, не парша на теле Израиля — вы наши братья.  — Рабби Шима помолчал.  — Если вы присоединитесь к нашей традиции, мы найдем
деньги для строительства в Итиле иудейского храма — точной копии храма Зоровавеля, что разрушил безбожный Тит. После этого чаяния все евреи вселенной будут связаны с вами. Объединив наши усилия, через несколько столетий мы сможем вселиться в Эрец Израиль, отвоевав Иерусалим. Что скажешь, царь?
        Задумался Аарон. Евреям так нужна была Хазария, что они готовы были включить какой-то тюркский народ в сообщество Израиля. Сейчас у евреев была большая сила, несмотря на то, что Византия объявила им войну. У них были деньги, карманные правительства, но не было своего государства. И как плацдарм для отвоевывания Иерусалима мудрецы рассеяния выбрали Хазарский каганат — его страну. Аарон думал, напряженно морщась,  — ведь от его ответа зависело многое. Рабби Шима не прерывал его молчание, прекрасно понимая, какое предложение он сейчас озвучил, и дожидался ответа. Свою речь бег начал осторожно и медленно:
        — Мы очень ценим, что вы признаете нас, хазар, евреями из колена Иссахарова, но я прошу скрывать это до времени. Сейчас нам не до принятия Талмуда или строительства храма. На дворе смута, и нужно остановить ее.
        — С нашей стороны мы поможем, но мудрецам рассеяния нужно знать наверняка, что ты сам думаешь. Каков твой образ мысли?
        — Мой образ мысли почти совпадает с твоим, вот только Всевышний дал мне власть над каганатом, поэтому я должен остановить смуту любыми способами. Мне нужно принести в жертву кагана ради того, чтоб в каганате установился порядок…
        Рабби Шима ушел из дворца бега неудовлетворенным, хотя и понимал правоту Аарона. Наверное, действительно не было другого способа исправить положение вещей, кроме как всесожжение.
        В каганате этим приемом не злоупотребляли и за всю историю использовали всего несколько раз. Обряд всесожжения заключался в том, что кагана приносили в жертву на центральной площади Итиля рядом с его дворцом. Сначала кагана торжественно закалывали, обмазывали кровью рога жертвенника, а затем сжигали в печи жертвенника. Поскольку никто никогда не видел лица кагана, вместо него умерщвляли другого человека, впрочем, в первый раз был принесен в жертву настоящий каган, посмевший выступить против усиливающейся власти бега Булана и против принятия им иудейства. Бег Булан вынудил кагана пойти на это под угрозой умерщвления потомства. Следующие каганы были уже гораздо сговорчивей и не вмешивались в политическую жизнь каганата, довольствуясь титулом главы государства.
        Через какое-то время Булан понял, что показательная казнь кагана, замаскированная под жертвоприношение, надолго успокоила хазар и придала им ощущение уверенности в завтрашнем дне. После этого был придуман ритуал всесожжения, ставший вскоре похожим на грандиозное представление. На всесожжение приглашались послы государств и именитые гости. Для народа же не хватало площади — горожане взбирались на крыши соседних домов, чтобы понаблюдать за казнью. Для всесожжения на площади устанавливался жертвенник, который стоял на пирамиде из пятнадцати ступеней — приблизительной, уменьшенной модели Иерусалимского храма. После обряда жертвенник возвращали во дворец, а пирамиду разбирали по частям и раздавали жителям, которые разносили их по своим жилищам, уверенные, что это сохранит их дома от болезней и воровства.
        На этот раз было решено, как и раньше, принести в жертву «замену» кагана. Люди, которые знали обо всех подробностях этого представления, предпочитали держать язык за зубами. Избранный на смерть был смертельно больным вельможей, он верил, что, очистившись огнем, будет вечно пребывать с Тенгри. Перед тем как отправить его к пылающему пламени жертвенника, Аарон пришел во дворец кагана, чтобы лично поговорить с вельможей и подбодрить его:
        — Тенгри видит твой подвиг, друг мой!
        Вельможа сидел на полу своей комнаты, обхватив голову руками и корчась от невыносимой боли. Бег вытащил было из кармана пузырек с опиумом, но избранный в жертву печально покачал головой:
        — Смерть — момент возвышенный, хочу принять ее со светлой головой.
        Аарон кивнул, затем прочитал завещание, которое подготовил судья, и согласился с требованиями вельможи — тот просил больших привилегий для своего рода и пожизненного обеспечения жены. Бег и обреченный вельможа поговорили совсем немного, потому что обреченный торопил смерть, страдая от боли. Актер был настроен мужественно, и было видно, что он сыграет свою роль достойно. Его облачили в белые одежды кагана — символ ритуальной чистоты — и накрыли лицо покрывалом, а на голову водрузили тиару. Выбеленная ткань закрыла его не только от глаз слуг, но и самого бега.
        В это время в комнату вошел великий каган, одетый, как простой служащий дворца. Он с подобострастной улыбкой поприветствовал бега, а затем и вельможу теми же словами, что и бег:
        — Тенгри видит твой подвиг, друг мой!  — Они побеседовали немного втроем, и вельможа на несколько мгновений смог ощутить себя настоящим правителем могущественного каганата…
        В это время Русудан находилась в одной из комнат дворца бега, окна которой выходили на площадь. Она услышала, как музыканты на площади стали трубить. Народ зашумел, как листва большого леса. Царевна выглянула во двор. «Кагана» вели под руки два хазарских священника-жреца, облаченные по подобию древнееврейских левитов. Лжекаган взошел по пятнадцати ступеням к жертвеннику, за ним стояла печь, куда один из хазарских священников мгновением ранее бросил факел. Печь быстро разгорелась, жар от нее расходился по всей площади. Один из жрецов начал читать воззвание ко Всевышнему с просьбой очистить от грехов кагана и весь народ. Его сильный голос лился ровно и мощно по улицам Итиля — на эту роль пригласили самого голосистого муэдзина. Народ, затая дыхание, внимал воззванию и сердцем присоединялся к нему. Никто не хотел умирать от меча печенега, от голода, чумы или землетрясения. Все хотели жить и благоденствовать. Приносимый в жертву «каган» был хорошим умилостивлением для Всевышнего. И хотя все — христиане, мусульмане и иудеи — осуждали обряд всесожжения, никто не мог прямо выступить против него. Обряд
успокаивал не только чернь, но и мужественных воинов, купцов и политиков. Всесожжение давало надежду, которая в последние месяцы среди подданных кагана начала оскудевать.
        Царевна без особого любопытства наблюдала за происходящим на площади, когда дверь медленно отворилась и в комнату, из окна которой она могла наблюдать за всесожжением, вошел молодой бег Иосиф. Он, крадучись, как вороватый кот, почти раболепно поклонился аланской царевне и поставил на кипарисовую тумбу небольшую шкатулку:
        — Как вы спали, луноликая Русудан? Надеюсь, ничто не омрачало ваш сон?
        Царевна нехотя обернулась.
        — Сон у меня здоров и крепок, вот только явь,  — она кивнула в сторону окна,  — вызывает раздражение.
        Рыжеволосый бег взял с тумбы шкатулку, приоткрыл ее, подошел к столу, за которым сидела Русудан, и поставил подарки перед царевной. На большом столе, также из кипарисового дерева, стояла большая ваза с виноградом и яблоками, а рядом — два серебряных кувшина с водой и вином. Иосиф хотел было налить себе вина, но передумал. Продолжая стоять, он принялся нахваливать принесенные драгоценности. В его голосе проскользнули довольные нотки:
        — Здесь, прекрасная царевна, золотые серьги, кольцо и бриллиантовый крест с цепочкой. Это мой вам подарок сегодня на праздник всесожжения. Любая царица гордилась бы таким подарком!
        Каждый день молодой бег старался дарами приобрести благоволение царевны. Иосиф надеялся, что сердце луноликой Русудан дрогнет под тяжестью драгоценностей и дорогих подарков, которые наследник дарил со всей возможной учтивостью. «Капля камень точит,  — думал он,  — не выдержит Русудан алмазного дождя и растает ее сердце».
        Царевна посмотрела на подарки. На шкатулке она заметила едва заметный выгравированный вензель известного византийского ювелира Карамиди. Золото радовало глаз, и бриллиантовый крест давал еле заметное свечение. Это был роскошный подарок, но сердце царевны не поколебалось:
        — Благодарю вас, Иосиф. Я позже взгляну на содержимое вашей шкатулки.
        Напрасно прождав несколько минут, напрасно думая, что Русудан заинтересуется подарком, Иосиф кисло улыбнулся и обвел глазами стены, украшенные великолепными картинами:
        — Дорогая царевна, как вам нравится эта, приготовленная специально для… нас, комната? Из нее нам будет удобно наблюдать за всесожжением. Отсюда, как вы наверное уже заметили, видно лучше всего.  — Молодой бег покраснел.  — Все для того, моя милая Русудан, чтобы вы смогли получить высшее удовольствие от зрелища.  — Иосиф посмотрел в окно.  — Как занятно! Толпа в предвкушении крови и чуда. Они будут радоваться священному убийству, как дети веселой игрушке, и разойдутся в уверенности, что грехи их прощены, что теперь Хазарию ждут годы процветания. Подымется дух их, и мы сможем достойно ответить на все вызовы, что бросает нам судьба. Где, царевна, вы еще увидите такое? Мы, правители Хазарии,  — отцы своему народу. Святая ложь позволяет нам решать большие задачи с малыми потерями.
        Русудан постаралась скрыть свое отвращение.
        — К чему такой варварский способ держать подданных в повиновении? Когда распяли нашего Господа Иисуса Христа, прошло совсем немного времени и от славного некогда Иерусалима не осталось камня на камне. Не такая ли судьба ждет Итиль?
        Иосиф взъерошил копну своих рыжих волос.
        — Вы же умная дева! Как можно верить в эти христианские байки?
        — Мать, родину и веру не выбирают,  — твердо ответила Русудан.  — Я всего лишь девушка, а не богослов. Если хотите поговорить на тему веры, найдите себе священника или монаха. Мне же скучны эти беседы. Разве вы — наследник хазарского престола — не знаете, как обращаться с девушкой?
        Иосиф опять смутился. Русудан была так же умна, как и красива, и он робел перед ней, как ребенок. Молодой бег попытался взять себя в руки:
        — Итиль никогда не будет разрушен! Иерусалим погубила гордыня, но хазары чужды гордыни. Только здравый смысл и забота о подчиненных руководят нами.
        Иосиф, который обладал от природы слабым здоровьем, вдруг почувствовал, что устал и, не спрашивая разрешения, плюхнулся в большое кресло напротив Русудан. Он не сводил с царевны глаз:
        — Наш великий предок Булан заповедал нам: когда настает смута в государстве, нужно принести в жертву одного человека за грехи многих. Ибо пусть лучше погибнет один, чем взбесившиеся от страха и неуверенности люди начнут паниковать, что приведет к смуте, которая отымет жизни многих и многих. Варварство? Хм! Может быть. Но зато какое действенное лекарство! Это умно!
        — Умно?!  — Русудан презрительно рассмеялась.  — Как я понимаю, молодой бег считает, что мое похищение — тоже чрезвычайно умная затея, ведь аланская царевна Русудан подобна маленькой девочке и сама не понимает того блага, что ее ожидает благодаря вашей милости?
        Иосиф покраснел.
        — Как я уже говорил, вас спасли от верной смерти. Ведь через несколько дней после того, как вы покинули Дарьаланский замок, он был осажден и разграблен необузданной ордой диких горцев, не знающих пощады. Вы прекрасно знаете звериный характер этой породы. Горцы истребили всех, кто был в замке, включая женщин и детей. Лишь когда ваш высокоблагородный брат и мой близкий друг царь Алании Саурмаг Багатар поднял свой меч, дикари разбежались по ущельям. Что бы было, если б вы оказались в этом замке тогда?  — Иосиф сделал изумленное и испуганное лицо.  — Трудно себе представить!
        — А не легче ли было предупредить моего брата Оса, что готовится нападение на замок? Он бы легко отбил атаку диких горцев и спас бы жизни моих верных слуг. Тем более, вам стоит вспомнить, что ни за что не взять было бы диким горцам этот замок, если бы начальник охраны алдар Батразд со своим отрядом не отправился в погоню за Менагемом, похитившим меня!
        — Не легче!  — Иосиф поджал губы.  — Молодой Ос, не в пример своему отцу, опаснейший смутьян и враг нашего государства. Своими необдуманными поступками он чуть не уничтожил как Аланию, так и Хазарский каганат.  — Бег кивнул в сторону окна, где жрецы заканчивали читать воззвание к Всевышнему и готовились умертвить лжекагана большим ритуальным кинжалом.  — Этот, как вы выражаетесь, варварский способ врачевания внутренней смуты — лишь горькое лекарство от той раны, что нанес нашему государству ваш братец Ос. Но он еще не успокоился и сеет смуту уже в Алании.  — Взгляд бега неожиданно переполнился страстью.  — Моя царевна! Мой отец, великий бег Аарон II, повелел мне сделать вам предложение не только руки и сердца. Ваш брат Саурмаг — наш верный союзник — стремительно теряет свое недавнее могущество, другой ваш брат Ос также стремительно его набирает, называя себя мстителем за отца — благородного аланского правителя Оса Багатара, которого мы, хазары, якобы вероломно умертвили. В Алании назревает гражданская война, которая не выгодна ни нам, ни вам. Печенеги, славяне, булгары и арабы с завистью смотрят
на огромные богатства Итиля, как и на перевалы и горные проходы, которые держат в своих руках аланы. Если же, милая царевна, вы вступите со мной в брак, то станете не только моей женой, но и соправительницей. Вы сможете иметь собственную гвардию и двор, самовластно управляя в Алании. Таким образом мы скрепим две наших страны воедино. Представьте: ваш сын получит огромную власть, он будет управлять мощным государством — соперником Багдада и Константинополя. А так, отклонив наше предложение, вы останетесь лишь простой царевной, которую братья выдадут замуж за какого-нибудь булгарского князя или славянина, и будете вы пребывать в тоске на чужбине среди грязных необразованных варваров. Не противьтесь своей судьбе, премудрая Русудан. Наш брак будет великим благодеянием как для Алании, так и для Хазарии. Аланы и хазары — братья! Вместе мы сила, и никто не сможет противостоять нам! Согласитесь быть моей женой — хазарской царицей! Вы все для меня!
        Нахмурилась Русудан, сверкнула глазами на бега, умоляюще смотрящего на нее.
        — Вы нанесли мне большое оскорбление, Иосиф, похитив меня при помощи коварного рахдонита и необразованных степняков.
        — Любовь моя к вам заставила меня сделать это.
        — Любовь?  — Премудрая Русудан взглянула на Иосифа как можно приветливее улыбнулась.  — Вы правда любите меня, царевич?
        Молодой бег приложил руку к сердцу:
        — Больше жизни я люблю вас. Вы моя судьба, и не успокоится сердце мое, пока не добьюсь вашей благосклонности и любви. Я сделаю все, чтобы мы были счастливы и наш род укрепился во веки вечные.
        — На что же вы готовы ради любви ко мне?  — Царевна пристально посмотрела в глаза Иосифа.
        Бег смутился. Он страстно желал руки царевны, понимая и все политические выгоды брака с ней, но отнюдь не был готов совершать безрассудные поступки. Русудан просто делала картину его счастья совершенной. Брачный союз с благородной красавицей сделал бы его всемогущим не только в собственных глазах, но и в глазах всего мира. Но на что именно он был готов ради любви к ней, молодой бег не знал.
        От Русудан не укрылась смятение Иосифа. Она посуровела.
        — В великом городе Багдаде у любимой жены государя и поэта халифа Абу Джафара Абдаллаха есть драгоценное ожерелье, принадлежавшее, как говорят, одной из жен халифа Гаруна аль Рашида. Гюзель — так зовут эту красавицу — называют самой прекрасной из ныне живущих женщин. Мне уже все уши прожужжали про нее.
        — Никто во вселенной не сможет сравняться с вами, луноликая Русудан,  — стал разуверять царевну Иосиф.  — К чему завидовать славе красавицы из Багдада? Это все равно, если Итиль будет завидовать Багдаду. Пусть Багдад — столица столиц, но и Итиль великий город. Уверен я, что наш с вами род, царевна, будет более славен, чем род Аббасидов.
        Царевна пропустила мимо ушей слова молодого бега про их род и ответила:
        — Если вы любите меня, царевич, то докажете это. Я хочу, чтобы ожерелье Гюзель стало моим. Добудьте его для меня, и тогда вы, может быть, завоюете мою благосклонность.
        Иосиф изумился:
        — Взбалмошная дева! Багдад — это столица столиц! Как же я смогу упросить халифа Джафара — великого воина и поэта — отдать мне это ожерелье?! Ведь, как говорят люди, его любимая жена Гюзель весьма строптива и своенравна. Ни за какие деньги не согласится она отдать свое сокровище!
        — Взбалмошная дева?  — Презрительно посмотрела на молодого бега Русудан.  — Как вы осмеливаетесь говорить о своей любви, если не способны достать для меня эту безделушку? Обманываете вы меня, и все ваши поползновения — не более как политический расчет!
        Иосиф вновь покраснел.
        — Не такая уж это и безделушка. Вы можете с таким же успехом приказать мне снять звезду с неба. Я могу попытаться, но вы сами понимаете, что это нереально.
        Усмехнулась Русудан:
        — Вот как? Мой воздыхатель ахсартагат Сослан, если бы только узнал о моем желании обладать этим ожерельем, сразу же отправился бы в путь. Любовь окрылила бы его, и верю, что он исполнил бы мое желание, потому что он — настоящий мужчина.
        Тяжело вздохнул Иосиф. Поднял он на царевну свой страстный взгляд. Глаза его были воспалены, все в красных прожилках. Сейчас он понимал, что страсть к царевне может разрушить его спокойную жизнь, но теперь он еще больше хотел завоевать луноликую Русудан.
        — Хорошо, будь по-вашему. У вас будет ожерелье Гюзель, и это докажет всему миру, что невеста наследника хазарского престола — самая красивая девушка во вселенной. А теперь извините, если вы не против, я покину вас.
        Царевна кивнула, и Иосиф, крадучись, пошел к двери. Перед тем как выйти, он приостановился и сказал:
        — Я сделаю все, что в моих силах, чтобы вы обладали этим ожерельем, но вы должны понимать, что нанесете мне тяжкое оскорбление, если и после этого отвергнете мою любовь. Я не потерплю этого!
        Царевич сверкнул глазами и закрыл дверь, оставив девушку в раздумьях.
        Она выиграла время, но что будет, если Иосиф и вправду сможет достать это ожерелье? Царевна вспомнила, что Менагем просил принять его сегодня вечером. Здесь, пожалуй, он мог ей пригодиться. Русудан подошла к окну и задернула шторы. В комнате стало темнее.
        За окном закончилось провозглашение воззваний и жрецы подвели одетого в белоснежные одежды лжекагана с покрытым лицом к жертвенному камню, намереваясь заколоть его большим серебряным кинжалом и окропить жертвенной кровью четыре рога жертвенника. После этого это тело сожгут в раскаленной печи. Толпа одобрительно зашумела и засвистела. Начинался самый драматический этап ритуала всесожжения.
        Русудан не хотела этого видеть. Она сидела в комнате перед шкатулкой с драгоценностями и смотрела, как переливался ласковым светом бриллиантовый крест. Ее мысли были сейчас в любимой Алании, где алдары танцевали чудесный симд — танец нартов, где в чаше Уасамонга не истощалось пиво и возносились молитвы к истинному Богу, где на снежных вершинах гор обитал благородный и гордый барс. Царевна молила Бога, чтобы ее возлюбленный почувствовал, как ей плохо на чужбине, чтобы пришел на помощь и спас ее:
        — Сослан, любовь моя, где ты сейчас?

        Загадочная крепость

        — Как смогу уйти отсюда, из моего родного ущелья, спокойно и без печали? Нет, все не так просто. Раненым в самую сердцевину души покину я эти горы. Слишком долгими были дни боли, которые я провел в стенах своей пещеры, слишком долгими были ночи бесконечного одиночества. Разве может кто покинуть свою боль или свое одиночество без сожаления? Немало воспоминаний разбросал я по этим холмам, слишком много их, рожденных моей печалью, бродят среди этих холмов, и я не могу уйти от них безболезненно, как от детей своих. Не шкуры овечьи снимаю сегодня, но собственную кожу сдираю с кровью своими руками. Не мысли оставлю я здесь, но сердце, размягченное жаждой и голодом,  — пастух Куще прощался со своим ущельем.
        Прошлой ночью, когда они, наговорившись вдоволь, легли отдыхать у костра, царевич незаметно ощупал грудь пастуха — старец Геор не солгал, Куще и вправду оказался файнаг фарстом — человеком со сросшимися ребрами. Немало удивился царевич — в глубине души он думал, что старец хочет просто заинтересовать его своим рассказом. Теперь он понял, что Геор был не только подвижником, но и правдивым мужем, которому можно доверять всецело. Стремление Иуане попасть на Арарат и увидеть чудо из чудес — ковчег великого Ноя, росло с каждым часом. Не просто же так он встретил в горах этого отшельника. Необходимо не только стремление всего народа, но и отдельного человека, чтобы благословение Господне пришло в обескровленную смутами Аланию. А часто бывает так, что от подвига единиц зависят судьбы целых стран…
        Наутро Куще и Иуане вместе с отарой овец и оклемавшимся после боя с волками Буяном пошли к западному склону Ахсада, где в полуразрушенной сторожевой башне молился аланский отшельник. Геор уже ждал их с завтраком. После трапезы переполненный воодушевлением Иуане попросил у старца благословения отправиться в путь и тут же его получил.
        Старец обещал приглядеть за овцами Куще, пока они будут ходить до Арарата:
        — С Божьей помощью и быстрым Буяном я смогу справиться с твоей небольшой отарой. Тем более, как я понял, шайка серых хищников, что досаждала тебе, Куще, уже досталась в пищу грифам и орлам. Можете идти до Ноева ковчега спокойно. Ангелы-хранители да пребудут с вами во все время вашего путешествия и да завершится оно благополучно. Надеюсь, вы скоро вернетесь в Аланию и принесете с собой благословение Божье, которое Господь даровал некогда нашему праотцу Ною,  — после этих слов старец словно призадумался о чем-то.
        Иуане понял, что Геор хочет что-то сказать им, но не знает, нужно ли это делать. Царевич решил первым прервать молчание.
        — Не сочти за дерзость мою просьбу, но вижу я, что думы одолели тебя. Не откроешь ли нам, о чем они?
        Отшельник посмотрел на своих друзей и как бы нехотя ответил:
        — Ты прав, Иуане, есть у меня на сердце невысказанные мысли. Раз уж ты спросил меня, я отвечу. В предгорьях Закавказья есть крепость, окруженная непроходимым лесом. Она построена еще во времена великой Зарины и отмечена на карте, которую я дал тебе, Иуане, красным крестом. Это своего рода предостережение, и вот почему: веками раньше в этой крепости был женский монастырь, ныне разоренный неприятелем. Но не запустели эти постройки, люди называют их ястребиной крепостью. Это потому, что там находится пригожая девица и старый ястреб, который сидит на шесте. Тот, кто из приходящих туда сторожит крепость трое суток, не засыпая, то, как говорят, получает от этой девицы все, что потребует, если только это желание праведное. Если кто-то бодрствует, как положено, далее заходит в крепость и видит там небольшой замок и сидящего перед ним на длинном шесте ястреба. При виде гостей птица начинает клекотать и размахивать крыльями. Девица выходит из замка, идет навстречу испытуемому и говорит: «Ты мне служил стражем в течение трех суток, поэтому все твои просьбы, если они честны, будут исполнены». Говорят, что так
и происходит. Однако если у нее требуют что-либо неправедное, связанное с тщеславием, нецеломудрием или жадностью, то она проклинает просителя вместе с его родом, чтобы они больше никогда не могли быть почитаемы.  — Старец немного помолчал.  — Ястребиная крепость встретится вам по пути. Я не знаю, стоит ли вам заходить туда и проходить испытание.
        Иуане наморщил лоб.
        — Как-то все это выглядит подозрительно. Тебе так не кажется, Геор? Заброшенный монастырь и девица с ястребом на шесте… Может быть, все это только демоническое наваждение?
        Старец кивнул головой:
        — Очень можно быть. Но сейчас ничего не могу сказать наверняка. На обратном пути из Великой Армении я хотел было заглянуть туда и, пройти испытание, хотя армянский священник и предостерегал меня от этого шага, но из-за болезни вынужден был пройти мимо — понял, что не смогу бодрствовать трое суток. Но в душе у меня остались сомнения, правильно ли я поступил. Хотелось бы мне, чтобы вы — Куще и высокоблагородный Иуане, выяснили это. Что представляет собой эта крепость — добро или зло? Или нечто человеческое? Но не могу я предложить вам зайти туда, потому что не знаю, будет ли это полезно душам вашим. Лучше вам идти до Арарата, нигде не останавливаясь.
        Еще больше нахмурился Иуане:
        — Если тебе необходимо узнать об этой крепости, то мы можем разведать, правда ведь, Куще?
        Пастух ни минуты не сомневался:
        — Конечно. Что может сделать нам какая-то девица и ее прирученный ястреб?
        Старец шутливо погрозил пастуху пальцем:
        — Телесные силы ее малы, но слова обладают большой силой. Страшно попасть под проклятье этой девицы.
        Засмеялся Куще:
        — Страх — это болезнь. Ничего страшнее смерти нет на земле, а будущее зависит только от воли Христовой, как ты сам меня учил. Уповая на милость Божью, пройдем мы это испытание. Не сомневайся в этом. Вернемся и расскажем тебе, что представляет собой эта девица, ее ястреб и крепость.
        Улыбнулся тогда старец и еще раз благословил путешественников:
        — Пусть великий витязь Уастырджи идет справа от вас и прикрывает левым крылом…
        Пригнали Иуане и Куще к сторожевой башне Геора отару овец, а сами, сопровождаемые благословением старца, отправились в путь. Над гордыми от сознания своей красоты горами светило солнце, а ночью месяц и звезды, говорящие друг с другом, освещали путникам местность. Погода благоволила к странникам, явная милость Божья хранила их от кинжалов врагов и диких зверей. Горные ручьи поили холодной свежей водой из тающих ледников, рощи давали приют на ночь, а вечера после удачной охоты путники коротали у костерка в интересных беседах. Иуане рассказывал про подвиги своего славного отца Оса Багатара, а Куще вспоминал, как он жил в ущелье, пася овец и молясь Богу. Они быстро подружились и с каждым днем все более уверялись, что благословение старца оберегало их. Верили они, что успешным будет их путешествие.
        …По пастушьим тропам путники преодолели Кавказский хребет и через несколько дней спустились в Закавказье, стараясь скрываться от глаз людских. Наконец вышли они к грузинскому селению, возле которого находилась отмеченная на карте Геора красным крестом «ястребиная крепость». Иуане хорошо знал грузинский язык, да и аланский был здесь в ходу. Вместе с Куще они решили войти в селение, выдавая себя за паломников, идущих в Мсхет. Здесь можно было пополнить запас продуктов и заодно разведать у местных жителей об этой крепости.
        Село было достаточно большим и зажиточным. Здесь жило не менее тысячи крестьян. Они собирали последний урожай винограда и делали вино. Но на лицах их путники не увидели радости. Не почувствовали они здесь и традиционного для Кавказа духа гостеприимства. Как в чужом краю чувствовали себя здесь паломники. Проходя мимо богатых крестьянских домов, путники увидели корчму, откуда раздавалось пение на аланском языке:
        Ой, любимая наша хозяйка, славная наша Шатана!
        Ой, источник богатой жизни, Шатана!
        Ой, тебе поем мы эту песню.
        Ой, тебе, хозяйка наша Шатана!
        Ой, богата твоя кладовая,
        Ой, щедры твои руки!
        Ой, вынеси-ка нам черного пива,
        Ой, пива черного да шашлыка румяного!
        Ой, чтоб черное пиво шипело,
        Ой, чтоб румяный шашлык потрескивал!
        Ой, щедрая наша хозяйка, Шатана.
        Ой, источник богатой жизни, Шатана!
        Ой, вынеси-ка ты нам пирогов,
        Ой, маслом политых, сочным сыром обильно начиненных!
        Ой, вынеси-ка ты нам кувшин ронга,
        Ой, вынеси-ка ты нам, вынеси-ка,
        Ой, самый нижний из сыров своих старых!
        Ой, дивная хозяйка Шатана,
        Ой, богатой жизни Шатана!..

        Удивились путники знакомой песне и заглянули внутрь корчмы. За столом сидел лишь один посетитель-алан, в руке у него была деревянная чаша, наполненная пивом. Закончив петь, он посмотрел на вошедших Иуане и Куще и медленно осушил чашу. Затем взялся обеими руками за голову. Было видно, что на сердце у него какая-то печаль, которую он заливал пивом.
        — Бог в помощь, алан,  — нарушил молчание Иуане.  — Мы паломники, идем из Магаса в Мсхет. Скажи, процветает ли в этом селе святая вера православная?
        Незнакомец поднял глаза. Минуту он соображал, откуда появились здесь незнакомые аланы и нужно ли что-нибудь им отвечать. Затем решился и в сердцах махнул рукой:
        — Плохо, благочестивые мужи, да поможет вам Бог благополучно совершить паломничество! Давно завелась здесь нечисть, и не вымести ее отсюда и поганой метлой.
        — Что за нечисть?
        Путешественники присели за стол и стали слушать рассказ алана. И рассказал им он не про что иное, как про «ястребиную крепость». Его рассказ подтверждал опасения старца, что в этой крепости свили свое гнездо демоны и клятвопреступники.
        Когда-то, примерно четверть века назад, поселились среди монастырских руин грузинский монах-расстрига и его любовница, ради которой он когда-то оставил монастырь и свой молитвенный труд. Будучи хитрыми и беспринципными людьми, они, чтобы прокормить себя, бессовестно пользовались невежеством селян, поначалу снимая порчу и творя любовные заклинания. Затем они придумали и представление с ястребом. Завлекают они проходящих путников благословением, а награждают проклятьем. Когда взыскующий благословения девицы бодрствует у крепости трое суток, дух его ослабевает, входит он во двор, и ястреб провозглашает появление новой жертвы. Выходит, тогда девица и предлагает выпить хорошего вина, куда заранее подмешан гашиш. После того как испытуемый выпьет зелья, он пьянеет, и девица, если видит, что бедолага пьян и беспомощен, проклинает его как нечестивца.
        Все это происходит не без помощи дьявола. Обескураженный путник вместо ожидаемого благословения получает проклятие и безраздельно верит в это под воздействием дурмана и чар девицы. После этого выходит монах-расстрига, облаченный в белые одежды, и говорит, что человек сможет избавиться от проклятья, если проработает на виноградниках возле крепости семь лет. И трудится на этих виноградниках около сотни человек разного роду и племени как купленные рабы — подавили хитрые мошенники волю слабых людей. Все эти бесчинства прикрываются именем Божьим — ведь расстрига сведущ в христианском учении. Алан рассказал, что он и сам пытался пройти испытание — видел и слышал все, о чем говорит, своими глазами. Но не испугался он проклятия девицы и вовремя убрался оттуда восвояси, но с тех пор стал пить много пива и вина от печали, которая переполняет его сердце.
        Еще он рассказал, что местные жители боятся эту девицу, а еще больше расстригу, который обычно держится в тени, считая их могущественными колдунами. Селяне откупаются от них фруктами, зерном и хлебом. Некоторые из жителей даже охраняют виноградники и саму крепость от лихих людей. Ястребиная крепость превратилась в настоящего землевладельца, и богатства расстриги, которого почитают наравне с князем, растут год от года, как и количество работников на их виноградниках. Священник, что служит в храме этого села, хорошо знает о дьявольском происхождении силы расстриги и его сообщницы, но боится сказать об этом народу.
        Боится, что убьют его местные жители, считающие, что расстрига может навести на них порчу, сгубить скот и урожай, а если будет доволен подношениями селян, то, дескать, будут охранять их. Еще расстрига время от времени меняет девиц, чтобы среди селян ходили слухи о бессмертии прорицательницы. Такие вот дела творились в окрестностях!
        В этот момент появился и старый грузин-корчмарь. Недружелюбно посмотрел он на алан. Смерив взглядом путников он, видимо, не счел их опасными.
        — Негоже здесь байки сказывать! Хотите есть-пить — заказывайте, а так — нечего тут воздух сотрясать.
        Подмигнул Иуане сидящему за чашей пива алану, намекая, чтобы тот молчал, и обратился к корчмарю:
        — Не обижайся на нас, хотим мы перекусить, после долгого перехода утомились. Идем мы из аланских земель в Мсхет поклониться святыням, потому что смутно сейчас на нашей земле.
        Более приветливо взглянул на них корчмарь:
        — Слухи о том, что неладно в Алании, уже давно добрались до нас. Бог разгневался на алан — слишком вы горды и своенравны. Скифским духом пахнет от вас, а не Христовым. Но, слава Богу, вы — благочестивые люди. Правильно вы решили, отправившись в Мсхет на поклонение. Забыли аланы, где их духовные корни, и блуждают во мраке неверия. Извините за мое недружелюбие, много разных людей ходит по этой дороге,  — он удалился на кухню и через некоторое время на столе появился сытный завтрак. Это была луковая похлебка, в котором плавали жирные куски бараньего мяса; большой кругляш хлеба, овечий сыр, зелень и кувшин с пенистым пивом.
        Сели Куще и Иуане за трапезу, а алан, который рассказал им историю про расстригу, удалился в печали, советуя им не обольщаться мнимым гостеприимством корчмаря:
        — Принято здесь всех путников посылать в ястребиную крепость, как повелел им расстрига. Не верьте хитрым уловкам, будьте бдительны! Поблагодарили путники земляка за совет и принялись за завтрак. Корчмарь же, видя, что алан ушел, подсел к ним и с еще большим дружелюбием сказал:
        — Не обращайте внимания, друзья, на бредни этого пьяницы. Я краем уха услышал, что он хулит нашу прорицательницу. Не от большого ума он это делает, поверьте мне. У всякого доброго дела есть свои недоброжелатели. Этот ваш земляк как бельмо на глазу в нашем селении. Появился здесь несколько месяцев назад по одному делу, которое так и не выполнил, остался у нас и мутит воду. Побывал он у нашей прорицательницы, прокляла она его, но он, вместо того чтобы смириться и припасть к ногам белого старца, обещающего защиту, заточил на нее зуб. Пусть этот пьяница и земляк ваш, не стоит принимать его слова на веру, не проверив на деле, что представляет собой наша ястребиная крепость.
        Куще поедал баранину, пока Иуане попытался разуверить корчмаря.
        — Мы не так легковерны, как это могло тебе показаться, и всегда сопоставляем слова незнакомых людей со здравым смыслом. Дело не в том, что человек этот наш земляк, хотя и это важно. Может быть, у него есть причины утверждать подобное?
        — Да нет у него никаких причин, кроме гордости и злобы!
        Иуане немного подумал и потом сказал:
        — Всякому благому делу препятствует зло, и вполне вероятно, что ваша прорицательница от Бога, как говоришь ты, а не от дьявола, как говорит наш земляк. Думаю, что нам стоит лично пойти к крепости и пройти испытание, чтобы составить обо всем этом собственное мнение.
        Корчмарь, довольный, быстро закивал.
        — Правильно рассудил ты, аланский паломник. Прежде чем отправитесь вы в Мсхет, обязательно посетите нашу крепость и получите благословение прорицательницы. Тогда Господь будет помогать вам на вашем пути. А помолившись в Мсхете, принесете мир и благословение для Алании.
        Куще уже обглодал кость, запивая мясо пивом, и вдруг некстати вмешался в разговор:
        — А что это наш земляк говорил про рабов, обрабатывающих виноградники этой девицы? Как рабство сочетается с божественным даром прорицательницы? Объясни мне, если сможешь!
        Корчмарь от неожиданности кашлянул в кулак и с раздражением ответил:
        — Как смеешь ты, аланский простолюдин, называть святых подвижников рабами! Если и рабы они, то рабы Единого Бога, презревшие мирские блага ради вечности. Пьяница распространяет слухи, что работники Божьи берутся из числа непрошедших испытание, но это не так — они сами стекаются сюда со всех концов Картли, чтобы жить в любви и братстве под руководством светлого старца. Некоторые из тех, что не прошли испытание, действительно, решили пребывать со светлым старцем в течении семи лет, дабы очиститься от грехов своих, но таких малая часть. Остальные искали и не успокоились, пока не нашли здесь то, чего всегда алкала душа их. Лучше вам пойти и самим увидеть, чем хоть сто раз услышать даже от заслуживающих доверие людей, в чье число, конечно же, не входит этот пьяница-алан. Вам стоит самим познакомиться со святым старцем, а уж потом делать свои выводы. Сходите же сами в ястребиную крепость, а не слушайте бредни всяких бродяг! Больше я не буду это повторять!
        — Так мы и собираемся поступить.  — Иуане неодобрительно посмотрел на Куще, который уже начинал кипятиться, намекая, чтобы он не влезал в беседу. Затем вновь улыбнулся корчмарю: — Расскажешь нам, как туда пройти и каковы вообще правила поведения возле крепости.
        Корчмарь с готовностью кивнул:
        — Я покажу вам путь. Он, хоть и пролегает через тернии и колючки, но весьма прост — чтобы сбиться с тропинки, вам нужно будет сильно постараться. А правила просты. Когда подойдете к воротам крепости, желательно вечером, громко постучитесь в дверь, назовите ваши имена и скажите, что собираетесь пройти испытание. Затем бодрствуйте три ночи и три дня, не преклоняя глав, молитесь Богу, чтобы помог Он вам благополучно пройти испытание. Потом на закате третьей ночи ворота крепости отворятся и вещий ястреб поприветствует вас своим клекотом.
        Корчмарь терпеливо подождал, пока аланы расправятся с завтраком, угостил их вином за счет заведения, а затем вывел на улицу. Они прошли с полчаса на запад от села, пока не дошли до небольшого поросшего тополями холма, возле которого шла узкая дорога в горы. Корчмарь поднял в этом направлении свой заскорузлый палец:
        — Идите по этой дороге до большого камня-указателя. Не пройдите мимо тропы, ведущей к ястребиной крепости,  — стрела на камне указывает прямо туда. Вот только тропа эта сильно заросла терновником, сколько не пытались мы вырубать его, терновник растет вновь и вновь. Порвете вы одежду, пообдираете руки и ноги об острые колючки!
        Распрощавшись с корчмарем, аланы двинулись в указанном направлении, обсуждая, как противостоять козням девицы, если их земляк все-таки прав и эта крепость связана с дьяволом. Куще полагал, что не стоит боятся:
        — Разве мы не аланы? Что нам стоит пободрствовать три ночи? Насчет зелья — не знаю, как ты, а я могу выпить много — столько же, сколько трое крепких воинов. Нипочем будет для меня ее пойло. И потом Крест Животворящий даден нам в помощь Господом! Перекрестим чаши — и колдовской напиток нам не повредит!
        Улыбнулся Иуане, слушая смелые речи своего друга и еще раз проверил, не затупился ли его кинжал.
        Когда уже было далеко за полдень, аланы добрались до камня-указателя. На нем по-армянски было написано: «Ястребиная крепость» — и стрелка указывала на узкую тропу, действительно, сильно заросшую тернием. Иуане и Куще сняли плащи, чтобы не испортить одежду и, собравшись с духом, двинулись вверх по тропе. Сильно ругался Куще, что не может он изломать терновник, который жалил его своими колючками. Иуане же, превозмогая боль, старался не обращать внимание на глубокие царапины и ссадины и читал про себя Иисусову молитву, совмещая ее с псалмами, которые знал наизусть.
        Наконец увидели путники и саму крепость. Она казалась весьма древней, хотя и не похоже было, что построена во времена великой Зарины. Стены крепости были подлатаны, было видно, что она обжита. Ворота крепости были сделаны из мореного дуба.
        Куще быстрым уверенным шагом подошел к воротам и три раза ударил по ним своим огромным кулаком:
        — Наши имена Иуане и Куще, мы пришли сюда для испытания! И не уйдем, покуда не получим благословения от вашей пророчицы!
        Никто им не ответил. Прождав какое-то время, Куще хотел было снова постучаться, но царевич остановил его, легким кивком головы показывая, что над стеной показались какие-то тени:
        — Нас заметили. Давай отойдем в сторону и начнем бодрствовать, как положено…
        …Первая ночь прошла легко. Путники разожгли небольшой костерок и поужинали купленной в корчме бараниной, запивая ее вкусным грузинским вином, который Куще принес в большом бурдюке. Они тихо разговаривали, вспоминая о славных деяниях своих предков.
        Когда солнце взошло, путники исследовали местность. Вблизи оказался ручей, и путники наполнили опустевший за ночь бурдюк свежей водой. Затем они осмотрели издалека виноградники, на которых трудились люди. Охранников не было видно — люди находились здесь добровольно. Затем сидели до вечера в тени большого тополя — Куще скучал, а Иуане, молясь про себя, перебирал четки… Вторая ночь прошла подобно первой — аланы легко перенесли лишение сна. Иуане и раньше во время перебросок конницы не спал, бывало, двое, а то и трое суток, а файнаг фарст Куще клялся, что, если потребуется, может бодрствовать целую седмицу. Дух их был бодр, да и тела не ослабевали.
        Но на третью ночь Иуане вдруг почувствовал себя не вполне здоровым. Ему казалось, что поблизости в лесу крадутся хищные волки, хотя Куще ничего подобного не замечал. Затем он явственно видел снующих над их головами летучих мышей, и Куще напрасно разуверял его, что никаких тварей поблизости не видно.
        На следующее утро испытание закончилось, вернее, начиналась самая сложная его часть, если верить алану из корчмы,  — врата крепости медленно отворились, и путешественники прошли внутрь.
        В просторном дворе перед возведенным из руин небольшом замком, где, видимо, и жили расстрига и прорицательницы, стоял шест, на котором восседал облезлого вида старый ястреб, который, как и ожидали Иуане и Куще, поприветствовал их клекотом. Иуане с восходом солнца почувствовал себя немного лучше, но Куще беспокоился, что болезненное состояние вернется к нему после того, как он отведает зелья прорицательницы.
        Наконец из дворца вышла сама прорицательница — грузинка прекрасной наружности в сиреневом шелковым платье. Это был настоящий китайский шелк, притом отличного качества,  — уж в чем-чем, а в шелке аданы знали толк. Платье было под стать своей обладательнице — земля редко рождает таких красавиц. Большие приветливые глаза прорицательницы были необычного изумрудного цвета, черты лица правильными, волосы — густыми и черными, как смоль, они полностью закрывали плечи девушки. В руках она несла серебряный поднос с кувшином и двумя чашами:
        — Прекрасное утро, дорогие мои гости. Утомились вы за время прохождения испытания. Хочу предложить вам выпить ароматного терпкого вина из плодов наших виноградников, прежде чем вы сможете услышать мое прорицание.
        Куще поздоровался с прорицательницей за обоих. Иуане напряженно молчал, он выглядел бледным. Алан начал понимать причину своей неожиданной немощи — это явно было демоническое наваждение. Ведь царевич обладал хоть и не богатырским, но достаточно крепким здоровьем. Пастух принял поднос и поставил его на большой камень в форме куба, стоящий возле шеста с ястребом. Затем он налил себе чашу и, улыбнувшись, обернулся к девушке:
        — Не обессудьте, прекрасная прорицательница. Мой друг весьма устал, да и вообще он не пьет вина, будучи приверженцем трезвой жизни и молитвенного подвига. Поэтому, если вы не против, я выпью его долю вина. Выпью за вашу красоту и мудрость, о которой мы много наслышаны.
        Прорицательница нахмурила брови, но продолжала улыбаться.
        — Вообще-то не принято отказываться от моего угощения,  — она внимательно и заинтересованно посмотрела на бледного Иуане,  — но будь по-твоему.  — Было видно, что царевич ей приглянулся. В глазах прорицательницы зажегся едва заметный огонек страсти. Легко разгоралось ее сердце, привыкшее порабощать слабовольных и исполнять свои желания.
        Куще осушил два стакана вина, предварительно перекрестив его, и, поддерживая царевича за руку, последовал за прорицательницей — она позвала их во дворец. Путники вошли внутрь и увидели большой зал, чрезвычайно убого убранный — здесь стояло только несколько стульев и большой деревянный трон, куда и села прорицательница. Она завязала себе глаза шелковым платком такого же цвета, что и платье, и стала молиться на картлийском наречии. Иуане, хоть и хорошо знал грузинский, не мог понять, к кому обращается прорицательница,  — ее речь была весьма путаной. Царевич все еще чувствовал себя неважно и мысленно благодарил Куще за то, что тот дал ему возможность не пить отравленное гашишем вино. Путники сели на стулья и стали ждать продолжения представления.
        Пастух, казалось, не чувствовал себя усталым или опьяневшим. Он широко улыбался. Глядя на него, царевич утверждался духом. Немощь потихоньку покидала Иуане…
        Наконец прорицательница закончила молитву. Затем сняла повязку и торжественно изрекла:
        — Нельзя вам идти дальше! Оставайтесь здесь и живите, пока не пройдет семь лет!  — Она томно посмотрела на Иуане.  — Вы не пожалеете, оставшись со мной. Потом, когда пройдет семь лет, Господь укажет вам путь к великим сокровищам духа!  — Прорицательница обольстительно улыбнулась и подмигнула царевичу.  — Добро пожаловать в наше братство!
        Куще недовольно покачал головой:
        — Прости нас, красавица, у нас совсем другие планы, так ведь, Иуане?  — он толкнул бледного царевича в бок, и тот согласно кивнул.
        — Ах, так!  — Прорицательница театрально разгневалась и сошла с трона. Ее глаза наполнились злобой, а пряди черных волос падали на грудь, словно змеи на голове Медузы Горгоны. Она громко топнула ногой о пол, и в гостиную вбежало пятеро вооруженных кинжалами картлийцев. Всем своим видом они показывали, что с ними шутки плохи.
        — Посадите их в яму!  — она указала в сторону Куще.  — А этого еще и свяжите. Не давайте им есть и пить, покуда не переменится их решение! В яму их!
        За стражниками следом вошел грузин весьма благообразного вида, с седой окладистой бородой, в большом белом плаще с балахоном. Плащ его был расшит золотыми нитями. Это и был, по всей видимости, «белый старец» из рассказа корчмаря, или расстрига, по версии пившего в корчме пиво алана. «Старец» улыбнулся и тихо произнес:
        — Зачем ты так строга с ними, о прорицательница? Ведь они устали после испытания. Не лучше ли им отдохнуть в наших покоях? А завтра они выспятся и дадут тебе ответ.
        Девица грозно сверкнула очами:
        — Ты же знаешь, когда на меня нисходит озарение, мне нельзя перечить, потому что божественный гнев возгорается в моем сердце. В такой момент я могу не только приказать посадить их в яму, но и проклясть, а тогда дни их будут сочтены.
        — Я знаю это, о услаждение моей души. Но странники еще не знают, с кем свела их судьба. Смилуйся над ними! Не проклинай, молю тебя!
        — Хорошо, пусть отдыхают,  — прорицательница поправила волосы и вновь села на трон.  — Но этого,  — она снова указала на Куще,  — следует посадить в яму! Пусть там отдыхает! Может быть, тогда завтра он будет повежливей.
        Старец согласно кивнул, и к пастуху подошли вооруженные кинжалами грузины. В руке одного из них была крепкая веревка.
        Куще и Иуане, который уже пришел в себя, с изумлением наблюдали за этим представлением. Наконец пастух, глядя на осторожно приближающихся к нему картлийцев, возмутился:
        — Вы кого тут хотите заарканить, недоумки?!  — Он посмотрел на расстригу, который, похоже, испугался.  — Если не прикажешь им остановиться, будет плохо!
        Иуане достал свой меч и крепко встал на обе ноги. Гнев придал ему силы и изгнал из тела остатки недавней немощи. Картлийцы оробели и не знали, что делать дальше,  — видимо, они привыкли иметь дело с простыми крестьянами, которые становятся покорными при виде обнаженных мечей. Но этих алан не пугало ни их количество, ни злобные ухмылки. Наконец прорицательнице надоела их нерешительность и робость. Она ткнула пальцем в Куще:
        — Схватить их! Что встали?!
        Стражники двинулись к аланам. Тогда Куще прыгнул, как барс, и, схватив двоих стражников, стукнул их головами. Этого оказалось достаточно, чтобы горе-воины потеряли сознание. Остальные, видимо, вспомнили, что они простые крестьяне, а не солдаты. В спешке побросав мечи, они выбежали из зала.
        Куще прыгнул еще раз и поймал «белого старца» за бороду. Тот то ли не понял, что произошло, то ли делал вид, что не понял. Он что-то лепетал, но смысл слов нельзя было понять. Ахсартагат подошел к прорицательнице и приставил меч к ее шее. Она побледнела. Царевич кивнул в сторону «старца»:
        — Давно ты с этим расстригой?
        Девица, наконец, осознала, что произошло, и отрицательно покрутила головой, оправдываясь:
        — Нет, прекрасный юноша! Этот похотливый старик запугал меня до смерти и заставил обманывать! Я такая же жертва, как и остальные, я не виновата!
        — Кого это я заставил,  — возмутился старец.  — Разве не ты сама пришла ко мне в поисках красивой жизни?!
        — Тихо!  — Иуане грозно взглянул на расстригу.  — С тобой все понятно!  — Он вновь повернулся к девушке.  — Как, впрочем, и с тобой. Теперь вы выйдете вместе с нами к оболваненным вами людям и объявите, что они могут разойтись по домам.
        Расстрига напряженно улыбнулся и покосился на могучие руки Куще, державшие его мертвой хваткой.
        — Вы не понимаете, что делаете, благородный юноша. Они и так в любой момент могут покинуть эту обитель. Разве вы не видели, что представляет собой моя охрана? Их грозный вид совершенно не сообразуется с их духом. Мои работники сами не хотят уходить от меня, а селяне верят в мои молитвы. А теперь вы хотите оставить их без духовной поддержки. Если я и прибегаю ко лжи, то только ради спасения душ тех овец, что Господь приводит ко мне. Вмешавшись в наши дела, вы рискуете поломать судьбы сотен людей. Так что не совершайте необдуманных поступков, на которые так богата юность. Если не верите моим словам, благородные воины, мы можем проследовать к виноградникам, и вы все увидите и услышите лично.
        Иуане хмуро кивнул, и они все вместе пошли к виноградникам. Там трудилось не менее сотни человек. Собирая виноград, они пели песню, где, как заклинание, повторялся незамысловатый припев на незнакомом языке. У сборщиков винограда был отсутствующий взгляд и бледные лица. Увидев расстригу и девицу, эти люди, все как один, пали ниц и приветствовали их.
        Расстрига сразу же переменился: из пойманного вора он вновь превратился в старца, его взгляд загорелся, а голос приобрел утерянную уверенность:
        — Дети мои! Я принес вам благую весть: все, кто хочет, могут идти домой! Не довлеет над вами больше проклятье — осталось только благословение!
        Люди недоуменно молчали. Иуане и пастух наблюдали за их смущенными лицами, не понимая, почему они не радуются освобождению, пока один из работников вновь не пал ниц и с плачем отвечал:
        — На кого ты нас оставляешь, отец наш? Не хотим мы покидать твою обитель спасения. Не гони нас…
        Его примеру последовали остальные работники — они тоже попадали ниц, как деревья после урагана, и стали умолять расстригу не прогонять их.
        «Старец» высокомерно посмотрел на Иуане и Куще:
        — Вот видите, благородные аланы, никто из них не хочет покидать обитель. Им не нужна свобода, они ею просто не смогут воспользоваться.
        Тогда разгневался Иуане на глупость людей и отсек мечом седую благообразную бороду лжестарца до самого подбородка. Затем кинул ее людям. Ветер понес пряди волос по винограднику.
        — Очнитесь! Разве вы не видите, что это не старец, а покинувший святую обитель расстрига! Он обманывал вас все это время. Не будьте ж олухами, возвращайтесь домой!
        Люди продолжали молча стоять на коленях. Затем снова стали причитать:
        — Не хотим домой! Пожалейте нас! Отпустите светлого старца! Не делайте нас сиротами!
        — Ну, и что дальше?  — Расстрига попытался улыбнуться, прикрывая остатки бороды на подбородке.  — Они не хотят возвращаться. Теперь крепость — их родной дом, а я их отец, светлый старец! У них есть кров и простая, здоровая пища. Не очень трудная работа. Живут они, как птицы, одним днем. Разве не это предписывал Христос? У них есть я — их бог, и уверенность в будущем дне. Идите, добрые аланы, подобру-поздорову. Легко что-то сломать, но трудно, а иногда и невозможно починить. У нас в крепости есть деньги, кони — все, что требуется путешественникам. Забирайте все, что вам нужно, и уходите прочь. Оставьте нас в покое!
        Царевич нахмурился:
        — Если нам и надо будет что-нибудь взять, мы у тебя спрашивать не станем. Или ты не в нашей власти? Если нам нужно будет оставить тебя в покое, мы сделаем это. Вот только ты не понял, что сейчас происходит. Совершенно не важно, захотят эти люди оставаться и дальше в духовном рабстве или нет. Важно одно — больше ты никого не обманешь!
        — И что, куда пойдут все эти люди?!  — Расстрига был разгневан и уверен в своей правоте.  — Я был для них светом в дороге, без меня они станут толпой слепых! Как ты жесток, алан! Ну и что ты сейчас сделаешь? Убьешь меня? Ха! Тогда я стану для них божеством, которому они будут приносить жертвы,  — стану иконой новой веры. А за порогом смерти достать меня будет трудно,  — расстрига усмехнулся.  — Ты ничего не сможешь здесь изменить, признай это!
        Иуане спокойно ответил:
        — Эти люди пойдут туда, куда захотят идти сами. Если им по душе рабство, я ничем не смогу им помочь. Но если я могу остановить беззаконие, я остановлю его, так или иначе. Ты, лукавый Сырдон, получишь свое, если немедленно не расскажешь им всю правду сам!
        И тут случилось неожиданное: Сырдон вырвался из рук алана и бросился бежать. Расстрига скакал по узкой тропе с ловкостью дикого зверя, пока не скрылся из виду. Гору покрыл туман, и преследовать его было бессмысленно. Но через несколько мгновений все услышали стук камнепада, а затем человеческий крик. Хитер был обманщик, да не смог перехитрить свою судьбу…
        — Плохо поступал этот расстрига, за что и поплатился. Но есть и ваша вина в том, что поработил он вас. Хотели вы ни о чем не думать и не скорбеть, чужим помышлением достичь спасения. Теперь жизнь снова со всеми радостями и печалями ждет вас. Оставьте, наконец, это мрачное капище и не попадайтесь более в сети лукавого.
        После этого покинули Иуане и Куще «ястребиную крепость» и отправились дальше, к горе Арарат, на которой когда-то остановился ковчег великого Ноя.

        Жемчужное ожерелье

        Молодой бег Иосиф и его премудрый отец разговаривали поздним вечером, когда солнце уже село. Иосиф попросил бега сказать, что тот думает о просьбе Русудан, которую он обещал исполнить. Его сердце обливалось горечью:
        — Не знаю, отец, как мне найти к ней подход. Не похожа она на мою покойную мать, твою жену. Нет в ней той скромности. Это меня пугает, хотя иногда и восхищает ее смелость и уверенность в себе. Не слишком любит она роскошь и наряды. Не много времени она проводит перед зеркалом, примеряя драгоценности, которые я дарю ей. И чем больше я приношу к ее ногам, тем самоуверенней она становится. Аланские женщины обладают несравненно большей свободой и независимостью по сравнению с нашими.
        И я не могу понять ее — порой кажется, что в ее улыбке скрывается надежда на взаимность, порой она так холодна, что мое сердце леденеет от страха. Я не знаю, что у нее на уме. Иногда же ее поступки и слова просто безумны, как в случае с этим ожерельем любимой жены халифа! Объясни мне, мудрый отец, как мне следует вести себя с ней, потому что я и в самом деле не умею обращаться с девушками. Не хочу я выглядеть в ее глазах, а перед нашими подданными рохлей и нерешительным увальнем. Мне противно думать, что слуги шушукаются и потешаются надо мной. Если дальше все так пойдет, я могу потерять уважение своих холопов! Если я не смогу приручить свою невесту, то как смогу управлять нашим государством?
        Улыбнулся великий бег Аарон II.
        — Ты думаешь кто-нибудь может понять, что на уме у женщины? Не стоит даже пытаться сделать это, потому что они и сами этого не знают. Смотри на капризы Русудан как на капризы детей. Относись к ней со снисходительной учтивостью. Мне нравится твоя невеста — она крепка духом и может родить хорошего наследника на трон каганата. Как видишь, Саурмаг не справляется с той ролью, которую мы для него приготовили. Вместо того, чтобы собраться с силами и попытаться удержаться на троне, он, подобно последнему ассирийскому царю, утопает в наслаждениях плоти, чем льет воду на мельницу своего старшего брата Оса, который, как ты знаешь, намерен отомстить за отца. После обряда всесожжения народ наш ненадолго успокоился, мы должны использовать краткое время передышки на то, чтобы укрепить нашу власть. Печенеги дышат нам в затылок, они зорко следят за нашими отношениями с соседями. Греки готовят в Алании переворот, поддержав своего эксусиократора Оса. Мы в кольце врагов и не имеем права на ошибку. Поэтому знай: твой брак с Русудан — важнейшая государственная задача, которую мы должны решить любыми средствами. Не
относись легкомысленно к ее просьбам, быть может, от этого зависит судьба нашего государства.
        Иосиф недоуменно поморщился:
        — Твои слова сильны. Но уверен ли ты, отец, что нам следует сделать царевну моей отправительницей, оставив ее самовластно управлять в Алании? Не будет ли это поводом для смуты и переворота? Быть может, она захочет видеть аланским государем своего ахсартагата… этого Сослана, которого, как говорят люди, она любит?
        — Я так не думаю. Женщина думает о любви только когда молода, после рождения ребенка она меняется. Если вы заключите с Русудан брачный союз, она, если будет угодно Всевышнему, родит наследника хазарского престола, как и аланского. Любовь к чаду вытеснит из ее души все капризы и несообразности девичества. Будет думать она только о том, как утвердить на троне своего сына. И не станет она менять отца ребенка на отчима без веской причины, поверь мне. А если ты будешь уважать и любить ее, мудро управляя государством, Русудан оценит это и полюбит тебя, даже если сейчас и холодна к тебе. Мы не сможем найти более верного союзника для Хазарии, чем царица Русудан — будущая мать наследника престола.
        — Это так, видит Бог! Но нужна ли нам такая сильная соправительница?
        — Видит Бог, нужна. Мы сможем опираться друг на друга — если в Алании будет смута, мы сможем подавлять ее с помощью нашей армии, а свои внутренние проблемы решать при помощи аланской гвардии. Ей это будет выгодно не меньше, чем нам.
        — Ну а как же быть с ее безумной просьбой достать жемчужное ожерелье любимой жены халифа Абу Джафара Абдаллаха — великого халифа и поэта? Это одно из условий ее благосклонности.
        Призадумался великий бег.
        — Джафар не только великий поэт, но и неплохой стратег. Мы предложим за ожерелье Гюзели такую цену, что заставит его быть сговорчивым.
        Изумился Иосиф:
        — Неужели ты считаешь, что мы должны выполнять ее причуды?! Я думал, что ты, напротив, начнешь корить меня за глупость и дашь мне совет, как образумить мою взбалмошную невесту, мою Русудан.
        — Где твоя вера, сын? Я знаю, что ты строго чтишь Тору, не давая себе ни малейшей поблажки. Поэтому будь уверен — все, что с тобой происходит, происходит по воле Всевышнего. Ты думаешь, что желание Русудан безумно и если ты исполнишь его, то побудишь ее безумствовать еще больше. Но ты не прав. Женщины ценят, когда мужчины сильны, и испытывают их силу, проверяя, достойны ли они стать отцами их детей. Когда они уверяются в силе своих избранников, то обычно успокаиваются. Есть еще одно: капризы женщин, облеченных властью,  — это серьезные политические моменты, которые мы должны умело использовать. Ты же знаешь, что младший Ос Багатар укрепляется с каждым днем и намерен вторгнуться в Магас, чтобы отобрать власть у Саурмага. И мы не сможем разбить его своими силами — аланы и так злы на нас. Кроме того, незачем нам проливать кровь наших воинов, тем более, что печенеги в союзе с греками угрожают новым вторжением с востока. Я молился вчера вечером и просил Всевышнего объяснить мне, как нам разобраться с этим Осом, и на следующий день появляешься ты и говоришь мне о желании Русудан. И я увидел во всем этом
промысел Божий.
        — Что это значит, отец?
        — Мы можем истребить Оса. чужими руками — руками халифа Джафара, пообещав ему отдать одну из крепостей на Великом шелковом пути за ожерелье Гюзель. По странному стечению обстоятельств, это будет крепость, в которой укрывается смутьян Ос вместе со своими алдарами. Мы от имени Саурмага Багатара пожалуем халифу эту крепость, дав ему повод вторгнуться в Аланию. То есть мы выполним сиятельный каприз твоей невесты и разберемся с Осом. Алдаров, колеблющихся между Осом и Саурмагом, мы не разозлим, потому что сама Русудан попросила арабское ожерелье, а мы лишь выполняли ее просьбу. Мы распустим слухи, что это твой свадебный подарок и что халиф сам предложил свою цену — аланскую крепость. Связанная людской молвой и кровью брата, твоя невеста станет куда сговорчивей, поверь мне. Сами же мы впоследствии выступим освободителями Алании от арабских захватчиков, чем укрепим наш влияние.
        — Но ведь у этой Гюзели очень тяжелый характер, и халиф любит ее. Что скажет он ей, когда заберет ожерелье?
        — Как бы строптива и своенравна ни была любимая жена халифа, он непременно заберет у нее украшенье, потому что дорого стоит эта крепость в его глазах. Дела государственной важности всегда берут верх над личными интересами. И эта Гюзель, как видно, и сама мудра, раз уже несколько лет остается любимой женой мудрого халифа. Но не думай об этом, это уже не наши проблемы. Поверь мне, халиф направит к крепости свои войска, и Ос сразится с ними. Полководцы халифа опытны и могучи, и я уверен, что арабы уничтожат всех несогласных алан. После этого твоя невеста поймет, что виновна в смерти брата и что неоткуда ей больше ждать помощи. По закону, ее судьбой, как девы, сможет распоряжаться лишь второй сын погибшего Оса Багатара — наш союзник Саурмаг Багатар. Что останется ей делать? Только принять наше предложение.  — Аарон улыбнулся.  — Вот видишь, сын, как нужно управлять событиями?
        — Да! Ты очень мудр, отец! Вот только что скажет наш союзник Саурмаг, когда узнает, что мы предложили Русудан стать отправительницей будущего объединенного государства?
        — Не волнуйся и об этом. Саурмаг узнает об этом в последний момент, когда ты сам всенародно будешь признан моим соправителем. Тогда сластолюбивый Багатар, как я думаю, уже до конца потеряет уважение своих сородичей. Конечно, может произойти все что угодно, но вера в то, что Всевышний допускает только те события, что полезны детям Его, не должна оставлять нас…
        …Через луну после этого разговора произошла и другая беседа аланской царевны Русудан и купца-рахдонита Менагема. Царевна позвала его якобы для того, чтобы купить шелка для новых нарядов, но хотела расспросить, знает ли купец, что замышляет Иосиф и его премудрый отец, и какие вести идут из Алании. Купец приходил к ней уже несколько раз, уверяя Русудан в том, что он ее преданнейший слуга, и приносил, помимо товаров, слухи и новости с полей сражений и рассказывал, что твориться в мире. На этот раз купец был подчеркнуто вежлив и долго подбирал слова, прежде чем ответить. Это не укрылось от царевны:
        — Что-то ты сегодня не в духе, Менагем. Может быть, торговые дела твои приходят в упадок?
        Купец поклонился:
        — Слава Всевышнему, торговля моя процветает, и богатства умножаются с каждым днем.
        — Что же ты не весел?
        Подумал немного купец:
        — Болит душа моя за госпожу мою, прекрасную Русудан.
        — Открой же мне свою боль!
        Менагем указал на шелка, которые принесли лавочники:
        — Не будет ли угодно взглянуть на эти ткани? Говорят, что такие же использует для своих нарядов любимая жена халифа Абу Джафара Абдаллаха прекрасная Гюзель.
        Русудан медленно и величаво подошла к товарам и начала осматривать ткани, и затем улыбнулась купцу:
        — Прекрасные шелка! Говорят, что у этой красавицы Гюзель есть и превосходное жемчужное ожерелье, ранее принадлежавшее одной из жен халифа Гаруна аль Рашида. Слышал ли ты об этом?
        — Как не слышать, премудрая царевна. Это ожерелье халиф Гарун аль Рашид привез из военного похода. Оно не только стоит целого состояния, это реликвия династии Аббасидов. О любви халифа и его любимой Гюзели говорит вся вселенная. Подарил он это ожерелье, когда жена родила ему долгожданного первенца. Дорожит она подарком этим, как зеницей ока.
        — Да,  — уверенно сказала Русудан,  — ничто не заставит Гюзель и халифа Джафара расстаться с этим ожерельем!
        Менагем задумался, затем тихо произнес:
        — Не совсем так, луноликая Русудан. Есть цена, за которую халиф готов отдать свою реликвию. И даже любимая Гюзель не сможет пойти против его воли.
        — Что же это за цена?!  — Царевна нахмурилась и скрестила руки на груди.
        — Я думаю, что он мог бы отдать ожерелье за стратегически важную крепость. Но, быть может, я ошибаюсь, премудрая Русудан. Не относитесь серьезно к моим словам.
        Покачала головой царевна:
        — Да и как можно серьезно к ним относиться? Каким же глупым должен быть правитель, чтобы отдать крепость, да еще и стратегически важную, за красивую безделушку?
        — Как вы правы, царевна,  — немедленно согласился Менагем.  — Это был бы неразумный поступок. Особенно если учесть, что в крепости этой живет опальный Багатар — соперник правящего царя. Не взять без боя эту крепость.
        Поникла Русудан, поняла она, что замыслил хитроумный бег Аарон II. Быстро забилось ее сердце — забеспокоилась она за судьбу любимого брата Оса. Тревожно посмотрела она в глаза купцу:
        — Что еще известно тебе?
        — Говорят, что нужно иметь не много денег, но много друзей. Друзья мои живут по всему миру. В том числе и в Багдаде. Стало известно мне, что благородный халиф держит свое слово и ожерелье это находится у великого полководца Усмана-ад-Дина, и он скоро отправится во главе сорокатысячного войска за обещанной наградой. Отдаст он его представителю купившего его правителя, а сам вступит в крепость.
        — Выходит, перехитрили меня Иосиф и его отец,  — померкло лицо Русудан от печали.  — Что же теперь будет?
        — Все в руках Всевышнего, царевна! Мы должны делать, что можем, а Господь управит, как должно. Арабы готовы выступить уже через несколько седмиц,  — купец тяжело вздохнул.  — Ни один караван не может сейчас пройти через Дарьалан — ваш брат Ос благоразумно перекрыл эту нить Великого шелкового пути. Караванщики скопились в одном из ближайших ущелий, они вынуждены каждый день платить за простой и охрану. Отчаялись они пройти через аланские врата и готовы отдать свои товары за полцены, если б нашелся покупатель. Ваш второй брат Саурмаг, растранжиривающий аланскую казну, ждет, пока они совсем отчаяться, чтобы забрать товар за бесценок. А благородный Ос Багатар ожидает, пока купцы, недовольные смутой в Алании, захотят крепкого царя в Магасе — не такого, как Саурмаг, и он этого уже почти дождался.
        Военные слухи держат купцов в страхе. Арабская армия, которую снарядил халиф, может захватить не только крепость, но и Дарьалан, по крайней мере, сможет держать их какое-то время, что для нас, рахдонитов, очень невыгодно, потому что лишимся мы сразу всех своих привилегий…
        Простите, царевна, за мои пространные объяснения — хочу я, чтобы вы понимали мои мотивы в этом деле. Если вы снабдите меня письмом к вашему брату с просьбой пропустить мой караван, то могу я попросить моего человека, чтобы передал он высокоблагородному Осу Багатару, что движется против него арабская армия. Тогда сможет он подготовиться и встретить их на равнине. И кто знает, кому суждено будет победить в этой битве? Только Всевышний. Я же могу скупить задешево товары своих братьев, и тем самым спасти и их самих от разоренья, и значительно поправить свои личные дела. Также я смогу выплатить процент от удачной сделки и вашему брату Осу, это позволит ему привлечь в свои ряды новых сторонников.
        Подумав несколько мгновений, оценила Русудан предложение купца.
        — Хорошо, быть по-твоему! Только есть у меня еще одна просьба к тебе.
        — Слушаю и повинуюсь, царевна.
        — Пусть твой караванщик найдет ахсартагата Сослана — он должен быть в отряде моего брата Оса Багатара — и передаст ему это,  — царевна печально протянула купцу шелковый платок, который она сама расшила золотыми нитками.  — Пусть скажет ему, что прошу я добыть для меня ожерелье Гюзели как залог нашей любви. Если не сможет он этого сделать, придется мне выйти замуж за нелюбимого бега Иосифа. Потому что не будет другого выхода, чтобы спасти Аланию, если проиграют аланы этот бой. Если окажутся слабыми…

        Ноев ковчег

        О приключениях героев — царевича Иуане и его друга пастуха Куще — можно было б написать целую книгу Много испытаний преодолели они на своем пути, прежде чем достигли горы Арарат.
        В предгорьях Арарата путники вошли в армянское село, в котором и остановились на ночь. Жители села были приветливыми, невоинственными и гостеприимными людьми. Иуане, неплохо понимая и по-армянски, решил разведать, что местные думают о поисках Ноева ковчега, верят ли они вообще в его существование. Он решил обратиться к местному священнику, как посоветовал ему Куще, который сам лег отдыхать в комнате на постоялом дворе.
        Небольшая каменная церковь, которая находилась на окраине села, была закрыта. Двухэтажный дом священника располагался поблизости. Царевич подошел к двери по тропинке, поросшей высокой пожухлой травой, осторожно, чтобы не наступить на змею. В это время года змеи уползают в укромные места, например, под корни деревьев, вялы и поэтому опасны — быстро скрыться от человека они уже не в состоянии, но укусить могут.
        Постучавшись в дверь, Иуане ждал довольно долго, пока дверь не отворила пожилая женщина в сером пуховом платке. Царевич объяснил ей, что хотел бы поговорить со священником. Она провела его в гостиную, наведалась к хозяину, через минуту спустилась и накрыла на стол простенькое угощение, сказав, что пресвитер скоро выйдет к гостю.
        Священник оказался приветливым стариком, его глаза светились особенным теплым светом, что бывает только у много молящихся людей. Он гостеприимно принял царевича и только после того, как попотчевал его, спросил, откуда он и о цели его визита.
        Услышав, что Иуане из Алании и хочет увидеть Ноев ковчег, священник неодобрительно покачал головой:
        — Нехорошее это занятие, видит Бог! Многие христиане изо всех уголков земли приходили и приходят сюда, чтобы отыскать ковчег, но обычно их поиски не увенчивались успехом. Немало из ищущих сгинуло в горах. Где теперь все эти смельчаки? Все потому, что безрассудная эта идея — искать ковчег! Неужели вам всем нужны чудеса, чтобы поверить в Христа?
        Царевич отвечал:
        — Когда один аланский подвижник благословил меня на поиски ковчега, я подумал так же — к чему искать череп некогда славного воина в подземельном склепе, куда не проникает солнце? Даже если и найду я его, что мне с этого? Я отправился в путь, полный сомнений и неверия. Отправился, может быть, только из-за того, что был переполнен жаждой помочь своей родине, но не имел такой возможности. Во мне сызмальства живет вера, и я решил использовать свою веру как меч против нечестивых хазар, угнетающих нашу страну. Сомневался я, отец, в правильности моего поступка, но, пройдя большой путь до предгорий Арарата, осознал, что смысл моего паломничества — в преодолении испытаний с помощью веры. Только побеждающему Господь посылает благодать Свою. Ты спрашиваешь, нужны ли мне чудеса, чтобы верить в Христа? Отвечаю: нет. В своей душе и судьбе я ежеминутно нахожу подтверждения нашей великой веры, а чудеса могут творить бесчестные фокусники и одержимые бесами колдуны. Не чудо хочу я увидеть, а умилостивить Бога подвигом веры, чтобы десница Его прогнала всех врагов с родины моей. На пути к Арарату я преодолел немало
суровых испытаний и узнал много нового о мире и о себе. Моя цель — помолиться перед ковчегом — на самом деле скрывает в себе другую — приобрести благословение Божие для моего народа. Ради этого я готов на любые испытания, даже на смерть. И если увижу я ковчег, это будет значить для меня только одно — Господь смилостивился над Аланией. Переполненный этой благой вестью, я вернусь на родину. И верю я, что вернется на нее мир и процветание. Вот это будет самое настоящее чудо!
        Улыбнулся священник:
        — А с чего ты взял, что ковчег надо искать на этой горе?
        — Разве в Библии не написано: «И остановился ковчег в седьмом месяце, в семнадцатый день месяца, на горах Араратских»?
        — А что такое горы Араратские?  — Священник назидательно поднял указательный палец.  — Можно сказать — это все армянское нагорье. В древние времена до пришествия Спасителя здесь находилось могущественное государство — соперник великой Ассирии. О нем почти не сохранилось сведений. Некоторые считают, что оно называлось Урарту. Так вот, к чему я это тебе говорю: Библия раньше писалась только согласными буквами. Впоследствии там, где переписчики не знали, как читается слово, они вместо неизвестных гласных ставили «а». Так в Писании получились «горы Араратские» вместо «Урартских». Урарту было весьма большим государством, и Ноев ковчег мог остановиться в любом его месте. Эта же гора, возле которой находится наше село,  — самая большая на Армянском нагорье, поэтому мы, армяне, назвали ее Большой Арарат. Мы горды сознанием того, что Ноев ковчег остановился у нас. Конечно, у нас есть и древние предания, связанные с Урарту — второй родиной человечества. Но мы по многим причинам не приветствуем, чтобы люди искали здесь Ноев ковчег, хотя, найденный, он смог бы стать нашей великой святыней. Тем более, что гроб
Господень находится сейчас в руках мусульман, считающих поклонение Животворящему Древу идолопоклонством. Хотя сами они,  — священник улыбнулся,  — поклоняются черному камню, упавшему некогда с неба. Пусть они и вкладывают в него духовный смысл, но черный камень от этого не перестает быть камнем…  — Дальше священник стал говорить, что-то о мусульманах. Иуане понимал его с трудом. Выговорившись, он вернулся к теме паломничества.  — …Что тебе, алан, до Ноева ковчега? У величайшей святыни христиан, Креста Господня, можно вспомнить страдания, которые перенес наш Господь за все человечество. Но Ноев ковчег — это совершенно другое. Это лишь прообраз нашей Церкви — нового Ковчега, плывущего среди моря житейского. А сам ковчег Ноя, если даже он есть, сделан из дерева старого, допотопного мира. И с каким чувством ты сможешь поклоняться этому ковчегу, какие душеполезные мысли при этом испытывать? Подумай об этом!
        Иуане заговорил с горячностью:
        — Дело в том, что Церковь наша подвергается сейчас большой опасности, потому что на аланский престол возшел человек, который склоняется к тому, чтобы принять иудейство.
        — Матерь Божия, возможно ли такое,  — воскликнул армянский священник.  — Аланы, принявшие иудейство,  — это дело нешуточное!
        — Да, далеко не шуточное, не только для нас самих, но и для соседей наших. Поэтому я и решил согласиться с благословением старца и принять на себя этот подвиг веры — безумие в глазах здравомыслящего человека. Пусть так! Но ведь на горе Арарат Господь заключил первый завет с человеком и всякой плотью, и радуга стала знамением этого завета. Разве ради этого ее нельзя считать святым местом?
        Священник назидательно заметил:
        — Бог везде, а не только в Иерусалиме или в другом святом месте. Святым место становится в сердце самого человека. Если осознаешь, что гора Арарат — святое место, а Ноев ковчег — священная реликвия, то никто не помешает тебе искать его. Сложность в другом — что ты будешь делать, если не найдешь ковчег? Выходит, тогда Алания не получит благословения Божьего и весь твой проделанный путь вместе с испытаниями — тщетны? Подумай сам: желая победить зло подвигом веры, ты можешь и проиграть. Причем, вероятность проиграть у тебя гораздо больше, чем победить. Скажу тебе так: прав твой старец, есть люди, которым Господь открывает местоположение Ноева ковчега, но их очень мало. За все века их можно было бы пересчитать по пальцам.
        Иуане понял, что с этим священником можно быть до конца откровенным.
        — Старец, отправивший меня сюда, рассказывал, что в Армении издавна царевич Багратит совершает паломничество на гору Арарат, если государству угрожает опасность, и проводит у Ноева ковчега три дня в посте и молитве. После этого благодать Божия вновь приходит в страну — исчезает смута и внешний враг отступает. Не знаю, откуда он узнал вашу царственную тайну, но скажу тебе, что я — аланский царевич и страна моя в опасности. Теперь я здесь. Вместе со мной путешествует простой пастух — приятель того старца. Мы намерены вдвоем отыскать ковчег и выполнить благословение старца.
        Изумленно посмотрел на Иуане армянский священник:
        — Надо же!
        Я вижу, что на самом деле Божественный промысел привел тебя ко мне,  — он подозвал женщину и попросил принести кувшин отборного вина.  — Лет десять назад был здесь один аланский князь, он возвращался на родину от места подвигов святых Сукиасянцев. Он остановился в нашем селе, мы с ним познакомились, а затем и разговорились за чаркой вина. В настоящее время очень мало алан совершает паломничество к Сукиасу, поэтому мне было интересно поговорить с ним. Паломника этого, воина, привлекали святые Сукиасянцы, которым он хотел подражать. Я так вдохновился его верой, что потерял всякую осмотрительность и выдал ему царственную тайну, в которую был посвящен. Скажу тебе, что, будучи осторожным и осмотрительным человеком, я никогда не выдавал своих, а тем более чужих тайн. Ты уже, наверное, понял, кто был тот аланский паломник.
        Я непрестанно корил себя за то, что выдал тайну, на протяжении всех этих лет. Но сейчас я впервые за долгие годы обрадовался, так как твой приход сюда и твой рассказ означает только одно: за всем этим стоял непостижимый промысел Божий, заставивший некогда пророчествовать и языческого мудреца Валаама.
        Когда я рассказал твоему будущему старцу о существовании Ноевого ковчега — выдал тайну, и он загорелся желанием увидеть его, пообещав, что никому об этом скажет. Я понял, что раз уже открыл ему все детали тайны, нужно успокоить его, позволив лицезреть великий Ноев ковчег. Другого выхода тогда у меня не было. Преодолев тяготы пути, болезни возраста и здравомыслие, мы поднялись с ним на Арарат и увидели ковчег Ноя, вмерзший во льды высокогорного озера. Там мой спутник испытал некое благодатное состояние, после чего решил уйти в пустыню. Потом на нас напала какая-то опасная болезнь, напоминающая лихорадку, и мы с трудом спустились с горы. Думал я тогда, что смерть моя пришла…
        Как вижу, Геор исполнил свое решение уйти в пустыню, хотя и не сдержал обещания никому ничего не говорить о ковчеге. Но, видимо, здесь все-таки исключительный случай… Молюсь и прошу Христа, чтобы так и было. Наш подъем с твоим старцем на Арарат был для меня последним — больше я никогда не видел ковчега.  — Священник задумался.  — Напрасно я думал, что история с ковчегом для меня закончилась.
        Я полагаю, что мне следует провести вас до склона, по которому идет звериная тропа. Она ведет прямо к тому озеру. Дальше я уже не пойду — стар я стал и немощен. Но если будете идти по этой тропе, никуда не сворачивая, непременно выйдете к озеру. Только здесь есть весьма важное условие: необходима на этом пути крепкая вера и непрестанная молитва. Много людей сгинуло на этой тропе. Прошу принять эти мои слова во внимание!
        Услышав эти слова, Иуане весьма обрадовался:
        — То, что я увидел тебя,  — настоящее чудо! Конечно же, я слушаю с огромным вниманием все, что ты говоришь. Ведь я на все готов ради любимой Алании.
        Пресвитер улыбнулся:
        — Надеюсь, не следует повторять о том, что не нужно никому рассказывать об этом путешествии? Хоть чудеса нельзя утаивать и следует пересказывать их людям, чтобы прославлялись дела Божьи. Но здесь совсем не тот случай!
        — Можешь не сомневаться. Об этом путешествии мы расскажем только известному тебе старцу, который и отправил нас сюда. Не для собственной славы мы проделали весь этот путь, но для спасения отечества…
        …Через несколько дней Иуане, Куще и армянский священник ранним утром, когда было еще темно и селяне спали, отправились к Арарату. Священник шел медленно, поддерживаемый Куще. Он был в весьма преклонных летах и с трудом передвигался. Осень уже вступила в свои права. Деревья пожелтели и пожухли. На вершинах Арарата лежала снеговая шапка. Где-то там должен находиться Ноев ковчег. Священник обещал довести их до священной скалы, где, по преданию, Ной поставил свое первое поселение перед тем как уйти в Нахичевань и где Господь явил свое знамение — радугу. Священник сказал, что у скалы часто идет дождь, и даже если небо не затянуто тучами и солнце светит именно в том месте, у скалы, с большой долей вероятности там можно увидеть радугу. Еще Мовсес — так звали этого армянского пресвитера — рассказал путникам о жизни Ноя в ковчеге:
        — …Как сказано в старинных книгах, целый год, пока ковчег носился по водам, патриарх и его дети непрестанно заботясь о животных, которых взял он на борт ковчега. Праотец без устали кормил многочисленных зверей и птиц в привычные для них часы. Однажды Ной не успел вовремя принести пищу льву, тот разгневался и ударил патриарха когтистой лапой. После этого удара охромел Ной на всю жизнь… Люди, звери и птицы жили отдельно друг от друга — звери занимали трюм, среднюю палубу — птицы, а на верхней жили Ной с женщинами и детьми. Мужчины были отделены от женщин. Патриарх с сыновьями заняли восточную часть ковчега, женщины — западную. Между ними лежали останки Адама, которые Ной решил спасти от потопа. Впоследствии праотец похоронил мощи первого человека в Иерусалиме. Когда наш Господь Иисус Христос был распят, его кровь стекла на землю и омыла череп Адама, захороненный под Голгофой…
        Ближе к вечеру, проводя время в интересных беседах, добрались путники до той самой скалы. Скоро должно было стемнеть, и радуги не было видно, серые тучи застилали угасающее небо. Мовсес отдышался и сказал:
        — Теперь пойдете сами вот по этой тропе,  — священник указал на еле заметную тропинку на западном склоне Арарата.  — Многие погибли на этом пути. Знайте, что, может быть, и вам не избежать смерти. Но не бойтесь и держитесь твердого упования на милость Божью и молитесь непрестанно Господу нашему Иисусу Христу, чтобы явил он вам Свое милосердие. Если будете крепкими в молитве и уповании, доберетесь до ковчега и получите благословение Божье для Алании. А я с Божьей помощью отправлюсь к ближайшему охотничьему домику, пока не застигла меня ночь…
        …Распрощались аланы с армянским священником и двинулись дальше. Иуане начал многократно произносить Иисусову молитву, как некогда научал его греческий архиепископ Феофан: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас». Куще же казался мрачным и задумчивым, а на все расспросы царевича отвечал, что ему нездоровится или что тоскует он по Ахсаду, отшельнику Геору, который был ему как отец, овчарке Буяну и своим овцам.
        Шли они в молчании и молитве до темноты, пока солнечный диск не закатился за горизонт. Было уже довольно холодно, по пути начали попадаться белые снеговые островки. Путники развели костер. Завтра днем, если их не обманул армянский пресвитер, они окажутся вблизи Ноева ковчега или возле того, что от него осталось. С какими чувствами они будут молиться на вершине Арарата? Иуане еще не решил для себя этот вопрос, тем более, что не понимал, для чего именно с ним пошел пастух Куще. Царевич решил спросить об этом друга, погруженного в глубокую задумчивость:
        — Что для тебя Ноев ковчег, Куще? О чем хочешь просить Бога, когда доберемся до него?
        Словно очнулся от сна пастух. Его глаза были увлажнены от печали.
        — Мое желание неотделимо от твоего — я тоже хочу помочь моей родине Алании. Тебя, Иуане, Господь одарил разумом, а меня — силой. Благословение старца Геора хранит нас, и я рад, что могу послужить тебе в твоем намерении.
        — Разве не одно у нас обоих намерение? Что же ты печален, Куще? Неужели согласен ты со мной в сомнениях тяжких, что в неразумное путешествие отправились мы? Что нет там никакого ковчега, а если и есть нечто подобное, то не принесет это мир Алании.
        — Что ж! Есть и у меня эти сомнения. Разве может христианин не сомневаться в том, что он делает? Но печаль моя, Иуане, не связана с ковчегом. Только не спрашивай меня сейчас об этом, друг. Придет время, и ты сам обо всем узнаешь. Завтра тебе понадобятся силы, поэтому спи, а я буду оберегать твой сон.
        Лег тогда Иуане поближе к костру и уснул, оставив Куще бодрствовать. И приснился ему в ту ночь белоснежный барс. Когда-то спустился он с Арарата и его потомство заселило все высокогорье. Он весь как бы переливался и сиял, и был очень красив. Царевич пошел за зверем — барс карабкался по склонам, но не убегал далеко, дожидаясь пока и Иуане проделает свою часть пути. Долго они шли или нет, Иуане не знал, но, наконец, барс прыгнул на большой камень. Отвесной скалой стоял этот камень, врезаясь в бездну. Барс посмотрел на царевича и приподнял свою большую когтистую лапу…
        Проснулся царевич и увидел, что Куще сидит на том же месте у костра, где он его вчера оставил. Но лицо его уже не выглядело столь мрачным.
        — Слава Богу за все!  — Куще поднялся на ноги и размялся.  — Вставай, Иуане, нам нужно до вечера добраться до ковчега и вернуться сюда. Они позавтракали тем, что собрала им женщина из дома священника Мовсеса. Во время трапезы Иуане рассказал пастуху про свой сон. Куще ничего не ответил, лишь загадочно улыбнулся.
        Паломники тронулись дальше. Было видно, что по тропе, на которую их направил армянский пресвитер, давно никто не ходил — на ней лежали ветви старых деревьев и скатившиеся с уступов камни, через которые то и дело приходилось перепрыгивать. Путь и в самом деле был очень опасным, коварные повороты и узкие проходы могли стать последними для паломников.
        Иуане и Куще шли несколько часов, огибая скалы, пока не наткнулись на большое замерзшее озеро, в котором, покрытое инеем и изморозью, находилось нечто, весьма напоминающее ковчег великого Ноя. Путники радостно прославили Бога, упав на колени. Они молились минут десять, затем, поднявшись, подошли к ковчегу.
        Одно из величайших чудес вселенной открылось перед ними внезапно, когда они обогнули небольшой утес… Аланы даже не успели по-настоящему удивиться. Чудо было очевидным. Лишь радость от того, что добрались они до конечной цели, переполняла их сердца. Озеро было небольшим, правильной круглой формы. Оно находилось в небольшой долине между зубчатых скал прямо под громадным араратским ледником, что дамокловым мечом нависал над озером. Ковчег — если это и правда был он — оказался большим прямоугольным ящиком, по размеру совпадающим с тем, что описан в Библии. Внушительность сооружения великого Ноя дополняло великолепие Арарата — Божьего творения. Они были уже почти у самой вершины, от высокогорного воздуха кружилась голова. Здесь было очень холодно и пустынно — не было никаких следов присутствия человека.
        Царевич встал на озерный лед, поднял руки и поскользил к ковчегу. Пронзительный ветер продувал его насквозь, но Иуане не мерз — грела его радостная мысль, что добрались они, наконец, до цели своего путешествия. Пастух осторожно следовал за царевичем, опасаясь, что лед под ним может проломиться. Но это был напрасный страх — видимо, озеро не оттаивало уже несколько лет. Сурово и необжито было здесь. Иуане не понимал, как армянский царевич смог пребывать здесь три дня в посте и молитве.
        Наконец царевич заметил в корпусе ковчега небольшую дверь.
        — Пойдем, Куще зайдем внутрь!
        Пастух подсадил царевича, чтобы тот смог забраться в ковчег, а затем последовал за ним, подтянувшись на своих богатырских руках. Внутри ковчега было темно и сыро — никаких следов присутствия человека. Лишь свет падал из многочисленных отверстий сверху. Куще и Иуане прошлись по дну ковчега, но ничего не обнаружили. Внутри он был пустым и полусгнившим. Царевич выглядел несколько разочарованным:
        — Ну и что дальше, Куще? Мы проделали с тобой большой путь, чтобы увидеть это чудо из чудес, претерпели много опасностей и скорбей, не один раз находились на грани жизни и смерти! И вот мы здесь — внутри ковчега. Но не бьется мое сердце от благоговения, и смущение мое растет с каждой секундой. Как знать, настоящий это ковчег или армяне сами смастерили его для известных только им целей? Ни ты, ни я этого никогда не узнаем. Я до сих пор ума не приложу, как все это может спасти Аланию. Подвиг веры совершили мы, но сердце мое не освобождается от сомнений и тревоги за отечество. Может, знаешь ты, что все это значит? Ведь Господь часто утаивает волю Свою от премудрых и ученых и открывает ее простым сердцем младенцам. Что скажешь, мой друг?!
        Улыбнулся Куще:
        — Сейчас ты все поймешь. И совершенно неважно, настоящий ли это ковчег, или его построили армяне, чтобы возвысить свой род и державу. Нам важно принести на родину благословение.
        Пастух отошел к восточному краю ковчега, а затем стал шагать по направлению к западу. Проделав шагов пятьдесят, он остановился:
        — Вот здесь! Иди сюда, Иуане!
        Царевич подошел к другу и увидел, что Куще захватил пальцами и приподнял большую доску в полу ковчега. Под доской лежала икона великомученика Георгия. Икона была древней, конь на священном изображении был трехногим, потому что краски отсырели и немного осыпались. Но в целом икона была в неплохом состоянии.
        Пастух вытащил икону и передал ее Иуане:
        — Вот это и есть благословение для Алании. Ради этого мы и преодолели весь этот пусть. Поиски Ноева ковчега лишь скрывали нашу истинную цель — вернуть эту икону на родину.
        Царевич взял в руки икону святого и приложился к ней. От нее веяло радостью и благодатью. Затем недоуменно обернулся к Куще:
        — Откуда ты узнал об этой иконе?
        Пастух отвечал:
        — Она принадлежит старцу Геору, молящемуся сейчас в своей сторожевой башне о нашем благополучном возвращении. Когда-то оставил он здесь эту икону из-за болезни, не зная, что она — благословение для Алании.  — Куще тяжело вздохнул и виновато посмотрел на царевича.  — Прости, мой друг, что не говорил тебе об этом раньше. Держать язык за зубами мне повелел сам старец. В ту первую ночь после вашего знакомства, когда ты спал в сторожевой башне, Геор молился Богу, прося Его открыть волю Свою относительно Алании и тебя. Старец читал псалмы наизусть довольно долгое время, пока не задремал. И явился ему в тонком сне святой великомученик Георгий. Он повелел взять икону с его святым изображением, которую старец некогда оставил здесь. Тогда понял старец, что воля Божья заключается в том, чтобы ты пришел сюда и забрал святой образ. Он мне все это сам рассказал, но попросил, чтобы я не говорил ничего тебе до времени. Боялся старец, что не воспримешь ты серьезно его слова о видении святого. Поверь мне, Геор — великий муж и знает, что говорит и что делает. Теперь ты можешь со спокойной душой взять эту святую
икону. И будет она благословением для Алании.
        Потеплело сердце Иуане после этих слов.
        — А ты знаешь, почему старец оставил икону здесь? О какой болезни ты говоришь?
        — Да, знаю. Расскажу все с начала. На горе Сукиас есть небольшой монастырь, посвященный святым аланам. Когда наш Геор поклонялся месту подвига святых мучеников, вышел из того монастыря армянский монах и протянул ему священное изображение великомученика Георгия. Монах объяснил, что икона эта греческого письма и принадлежала раньше одному аланскому алдару, который состоял на службе у армянского царя. Перед смертью он подарил эту икону монастырю на горе Сукиас. Но настоятель армянского монастыря повелел убрать ее из храма, поскольку армяне с греками находились во вражде и не. общались за Чашей. Пылилась икона великомученика на складе, пока один благочестивый монах не забрал ее в келью.
        Когда армяне были с греками одной веры, многие аланы совершали паломничество на Сукиас, но после разделения Церквей поток паломников истощился, пока не угас совсем. Поэтому, когда Геор посетил Сукиас, армяне ему весьма обрадовались. Когда он собрался уходить, монахи решили подарить ему эту икону как единородному ее бывшему обладателю алану, находя, что нашли ей лучшее применение. После этого наш старец пришел к горе Арарат, где познакомился с Мовсесом, и тот провел его сюда. Об этом ты уже знаешь…
        Старец решил захватить с собой икону, когда шел к Ноеву ковчегу, чтобы помолиться и здесь своему небесному покровителю. Но добравшись до ковчега, Геор почувствовал, что болезнь одолевает его. Старца бил озноб, казалось, что не проживет он и несколько дней. Тогда решил Геор спрятать икону в ковчеге, в укромном месте, чтобы, если выживет, забрать ее позднее. Отодрал он доску от пола и спрятал под нее икону, затем посчитал количество шагов до тайника от стен ковчега. Затем начали они с Мовсесом спускаться с Арарата. С трудом добрались они до села. Старец пролежал в лихорадке почти месяц. После затяжной болезни он смог вернуться только домой. Думал он, что по воле Божьей икона должна была остаться в Армении. Но явившийся ему во сне великомученик Георгий поведал, что икона эта — великое благословение Господне для Алании. Теперь ты все знаешь!
        Улыбался царевич, но не смог не упрекнуть пастуха:
        — Зря ты не рассказал мне об этом раньше! И почему старец решил, что я не поверю ему?  — Лицо Иуане было теперь радостным.
        Царевич завернул икону в плащ и посмотрел на пастуха:
        — Теперь, когда забрали мы благословение для Алании, думаю, что здесь, на вершине Арарата, у нас больше нет никаких дел. Надо нам уходить побыстрее, чтобы успеть спуститься до того, как стемнеет.  — Он прислушался: — Ты слышишь, что-то шумит? Не началась бы буря!
        Путники вышли из ковчега и увидели, что и в самом деле началась настоящая метель. Неожиданно налетели со всех сторон, будто вороны, тяжелые тучи, небо потемнело и повалили снежные хлопья. Уступы и горные отроги зловеще почернели. Страшен был гнев неба. Быстро засыпал снег озеро и последние островки земли. Не на шутку встревожился царевич:
        — Быть может, нам стоит остаться на ночь в ковчеге? Переждем, пока закончится снегопад. Иначе как мы будем спускаться по столь опасной тропе, когда ее засыплет снегом?
        Куще ответил:
        — Ой! Лучше нам идти сейчас, пока земля еще не совсем засыпана. Кто знает, надолго ли снежная буря? И не знаменует ли она начало зимы? Быть может, эта дорога будет засыпана до самой весны. Пойдем, Иуане, потому что силы наши на исходе и еды у нас мало, чтобы подкрепить их. С Божьей помощью преодолеем мы этот путь.
        Вышли путешественники к началу тропы, еще раз взглянули на ковчег и стали осторожно спускаться. Утесы, большие камни и поваленные деревья не давали снегу полностью засыпать тропу, но стала она опаснее, чем раньше. Не слишком серьезно восприняли поначалу аланы слова Мовсеса о том, что следует не оставлять молитву на этом пути, но сейчас, кроме как на Бога, надеяться было не на кого и не на что.
        Куще шел первым. Как родившемуся и выросшему в горах, ему было легче, чем царевичу, который боялся, что, поскользнувшись, может выронить сокровище. Буря же начинала набирать обороты, ветер усилился, и на расстоянии вытянутой руки уже ничего не было видно. Иуане почувствовал нарастающий холод, и его объял страх, что они могут сгинуть в горах вместе с благословением Божьим, дарованном Алании.
        Путники подошли к одному из самых сложных участков пути. Они узнали его по большому поваленному дереву, перекрывавшему дорогу. Впрочем, дороги этой уже не было видно, снег покрывал всю землю, наметая большие сугробы. Дневное небо напоминало вечернее — оно было темным от тяжелых туч. Путники знали, что за деревом была узкая тропа рядом со скалой, от которой время от времени отрывались камни, большие и маленькие. По этой тропе нужно было пройти не менее двадцати шагов — боком, повернувшись лицом к скале и держась руками за выбоины и камни. Чуть оступился — считай, пропал. Но другого пути, увы, не было.
        Куще, перепрыгнув через дерево, пошел к тропе, как всегда первым. Но посоветовал царевичу идти впереди его, держась одной рукой за него, а другой прижимая к себе святую икону. Тогда, если Иуане сорвется в пропасть, пастух смог бы его поддержать, а если нужно, то и вытащить.
        Они осторожно ступали по тропе — впереди Иуане, пастух за ним. Скалы были ледяными, и у царевича замерзли руки. Но это не касалась пастуха Куще — он, как всегда, выглядел бодрым и веселым. Казалось, ему нипочем ни холод, ни опасность…
        Вдруг над ними задрожала и треснула скала. Шум падающих камней оглушил царевича, он чуть не выронил икону. Прижался он к скале и остолбенел от ужаса. Большой, в человеческий рост камень, висевший прямо над ним, покачнулся, но был остановлен сильной рукой Куще. Пастух заскрипел зубами — камень был очень тяжел. Затем он осторожно выпустил руку царевича и уже обеими руками поддержал камень, который в любое мгновение мог погрести под собой путников.
        Пастух закричал:
        — Беги, Иуане, пока есть у меня силы удерживать этот камень! Если упадет он, погибнем и я, и ты! Беги же, спасай свою жизнь!
        Не послушался его царевич.
        — Нет, Куще! Я помогу тебе удержать камень. А если мы не сможем сделать это вдвоем, все равно не брошу тебя!
        Умоляюще посмотрел на него пастух. Напрягся он, чтобы перекричать ветер.
        — Знаю, что смел и благороден ты, Иуане! Вот только ни за что сгубишь ты свою жизнь и не сможешь выполнить то, что поручил тебе старец! Все равно я не проживу долго — так сказал мне Геор! Сказал он мне, что не вернусь я из этого путешествия, и знамением моего ухода в другой мир будет барс, которого ты, Иуане, видел во сне прошлой ночью! Поэтому иди! Ты же знаешь, что я файнаг фарст — человек со сросшимися ребрами! Не живут долго такие люди! Осталась в нас часть той титанической силы, какой обладали когда-то допотопные люди-исполины! Вот и придется погибнуть мне вблизи ковчега Ноя!  — Камень сдвинулся, и лицо Куще искривилось от чудовищного напряжения.  — Беги, царевич! Передай Геору, что люблю я его, как отца!
        После этих слов царевич стал продвигаться к краю тропы. Он смотрел на пастуха, пытаясь удержать слезы:
        — Прощай, мой друг!
        — Прощай! Отойди подальше, чтобы не задел тебя камень, когда будет падать!  — Пастух вдруг закричал — камень давил его своим непомерным весом. Лопалась на руках его кожа, трещали кости. Но держался еще могучий Куще.  — Помнишь, что я говорил тебе про страх? Что это лишь болезнь!
        — Да, помню!
        Царевич отошел на безопасное расстояние и лихорадочно думал, как возможно помочь пастуху. Болело его сердце оттого, что теряет он друга.
        — Неправ я был тогда! Не боятся только глупцы! Боюсь я, на самом деле, боюсь, предстоять перед престолом Божьим! Много грехов совершил я!  — Камень снова зашевелился, и пастух почти взревел от боли и напряжения.  — Все! Кончаются мои силы! Но не хочу я быть раздавленным этим камнем, убитым, как Бадрадз колесом Балсага! Проводи меня взглядом, Иуане, в последний путь!
        Напрягся Куще изо всех сил и, оттолкнув насколько возможно камень, вдруг прыгнул в пропасть. И услышал царевич последнее «прощай» своего друга. Смахнув слезы, проводил он его взглядом. Раскинув руки, летел в бездну Куще вместе с камнями и комьями снега, пока не скрылся из вида. А Иуане вдруг ощутил в душе воскресение — понял он, что душа его друга летит прямо на небо…
        Опередил пастуха тяжелый камень на пути в бездну. Пролетел он мимо Куще, не став орудием убийства. Но он обрушил ту узкую тропу, которая связывала внешний мир с потаенным озером, где находился Ноев ковчег. Смогут ли теперь пройти туда люди, царевич не знал. Красива и благородна была смерть могучего пастуха. Царевич, видевший Куще последним при жизни, надеялся увидеть его первым после смерти, потому что именно в соседстве с такими людьми рай и становится раем. Навсегда гора Арарат приняла человека со сросшимися ребрами.
        Царевич попытался собрался с духом. Не напрасным должен оказаться подвиг Куще! Еще не до конца был пройден опасный путь. Царевич тяжело вздохнул, поднял икону и пошел, читая про себя молитвы за упокой души новопреставленного…
        Наконец добрался царевич с иконой великомученика Георгия до того самого места, где спал он перед восхождением на Арарат и видел во сне гордого барса. Понял он, что это было предзнаменование славной смерти Куще: барс стоял на большом камне, приподняв свою когтистую лапу…
        Царевич прилег, дав выход своему горю в скупых слезах. Подняв с земли завернутую в плащ икону великомученика Георгия, он развернул ее, облобызал, затем снова завернул и убрал за пазуху.
        Наутро, поев немного снега, Иуане стал спускаться. Буря утихла. Царевич продвигался, проваливаясь в сугробы, и его обувь быстро промокла. Нужно было быстрее добраться до села, чтобы не простудиться.
        Наконец царевич добрался до священной скалы, где, по преданию, Ной основал первое поселение перед тем как уйти в Нахичевань и где Господь явил свое знамение — радугу. Здесь было теплее и снег таял под солнечными лучами. Как это ни могло показаться странным, у священной скалы шел моросящий дождь, и царевич вдруг увидел радугу.
        Потеплело на сердце у Иуане: не напрасно положил на этом опасном пути свою жизнь человек со сросшимися ребрами — простодушный Куще. Вынул тогда царевич икону святого Георгия, повернулся к северу и с высоты скал перекрестил ею родную землю.
        Тепло было на сердце царевича. Появилась у него твердая уверенность, что доберется он до родной Алании и принесет на ее святую землю благословение Божие.

        Битва на равнине

        Ахсартагат Саурмаг, принявший на себя великий титул Багатара, уже много дней был мрачен, задумчив и раздражителен. Не радовали его больше ни женщины, ни вино. Действительность оказалось далеко не такой, какой представлялась ему в мечтах. Власть — распутная вдова, которой он хотел наслаждаться до конца дней своих, была слишком ветреной и непостоянной. В любое мгновение он мог лишиться трона и даже самой жизни.
        Умение красиво говорить и даже громкий титул еще не давали Саурмагу реальной власти. Нужно было укрепиться на троне, а для этого были нужны большие, очень большие деньги. Но львиную часть аланской казны похитил начальник тайной службы Давид, который вскоре после своего бегства присоединился к ополчению Оса Багатара. Другую часть Саурмаг почти растранжирил на женщин и дипломатические приемы, во время которых пускал пыль в глаза послам союзных государств. Но послы эти прекрасно понимали, что дни его как правителя сочтены. Шпионы с едва скрываемым сарказмом докладывали Саурмагу, что греки поддержали Оса, прислав к нему в ущелье своего посла. Византийцы уже горько раскаялись, что не помогли Алании, когда она в этом нуждалась, и клялись в вечной дружбе. Царьград расправился с болгарами и восставшей чернью и готов был в союзе с печенегами и Русью ударить по восточным владениям хазар. Было понятно, что Итиль не сможет помочь ему войсками, если укрепившийся Ос решит победоносно вернуться в Магас.
        Хазары еще снабжали Саурмага деньгами, но в последний месяц слишком много бед обрушилось и на каганат, поэтому долго рассчитывать на поддержку бега было нельзя. Ос же знал, что делал. Он перекрыл путь, ведущий к Дарьалану, и Алания лишилась больших денег, которые выручала раньше, держа в своих руках торговые пути. И алдары, что еще совсем недавно приветствовали Саурмага как законного аланского царя, теперь открыто роптали на него и плели заговор. Смута, которая началась в Алании, уже воспринималась большинством народа как гнев Божий за дружбу с хазарами и изгнание ромейского духовенства. Даже Иосиф предостерегал Саурмага от принятия иудейства, чтобы окончательно не озлобить алан против хазар. А его ближайшие советники настойчиво просили Саурмага написать императору Роману письмо с просьбой вернуть в Аланию архиепископа Феофана вместе с клиром. Понимал Саурмаг, что правы советники, но гордость не позволяла ему отступить. И вместо раскаяния еще больше ожесточился Саурмаг на христиан — повелел нечестивец вынести из храмов Божьих все иконы и сбить со стен фрески:
        — Что толку в этих картинках? Это лишь идолы, которые уста имеют, но не говорят, уши имеют, но не слышат. Никогда аланы не были идолопоклонниками, еще со скифских времен поклонялись мы Единому…
        Хотел, было, Саурмаг приказать прилюдно высечь иконы на площади Магаса, а затем сжечь. Все для того, чтобы доказать народу: иконы — лишь бездушные идолы, которые не смогут постоять за себя. Но люди воспротивились такому кощунству. И не пошел Саурмаг против людей. Скрежеща зубами, он приказал сложить иконы в опустевших архиерейских покоях.
        Многие родовитые аланы из Магаса, не боясь гнева Саурмага, общались с Осом, который быстро укреплялся. Они отправляли ему лошадей, провиант и оружие. Саурмаг ночами не спал, напряженно думая, как положить конец этой поддержке. Был он паршивой овцой в стаде, но все же аланом, поэтому страшил его бесславный конец. История же обычно равнодушна к проигравшим, а чествует лишь победителей и героев.
        Подумал Саурмаг, что у него только один выход — прибегнуть к помощи диких горцев. Царь созвал старейшин воинственных и враждебных Алании горных племен, обещав им безопасность, и на очередном пиру предложил им напасть на алдар во главе с Осом в ущелье. Горцы всегда были рады пограбить и поубивать, и только одно интересовало старейшин в связи с этим — деньги. А их у Саурмага не было. Он попросил старейшин подождать и отправил в Итиль к бегу Аарону II гонца с посланием, в котором просил денег для подкупа горцев. Итиль отказал ему в этом. Младший бег Иосиф написал Саурмагу, что у них есть свой план, как расправиться с Осом. От имени Саурмага Багатара халифу было составлено письмо, что жалует он арабам замок, в котором скрывается Ос Багатар с алдарами, за драгоценность любимой жены халифа. Это будет свадебным подарком молодого бега Иосифа аланской царевне Русудан. Иосиф уверял, что это единственный способ исправить ситуацию и настойчиво просил, почти требовал, принять этот план. Письмо молодого бега открыло Саурмагу глаза на то, какую роль уготовили ему Аарон II и его сын в их союзе. Они советовали
терпеть, но терпение Саурмага кончилось. Он окончательно перестал доверять хазарам, видя, что они принимают стратегические решения без его участия. Это свидетельствовало об одном: они его не уважали! И теперь он сможет вернуть уважение хазар и алан, если только самостоятельно расправится с мятежниками.
        Раздраженный Саурмаг решил сделать ход конем. Он снова вызвал во дворец старейшин горных племен и по секрету поведал им, что у Оса Багатара находится сейчас вся аланская казна — серебро, золото и драгоценности. Что силы его малы и что если горцы одолеют его, пусть забирают все себе. Призадумались старейшины — аланская казна хороший куш, ради которого стоит пролить свою кровь, не говоря уже о чужой. Горцы, потирая руки, обещали хорошо подумать. Саурмаг заметил в их глазах разгорающийся огонь алчности, когда покидали они дворец. Никогда аланы не принимали так хорошо этих горских старейшин. Но сердца их запылали огнем зависти, а не благодарности. Глядя на развитый и укрепленный Магас, они мечтали о том, чтобы разорить его, а всех жителей вырезать. Саурмаг почти не сомневался, что горцы не преминут воспользоваться возможностью захватить аланскую казну.  — Он хорошо знал их хищную природу.
        Нынешний аланский правитель немного расслабился, впервые за много дней. Если горцы нападут на Оса, он в любом случае ничего не потеряет — если они победят Оса, можно будет вздохнуть спокойно, потому что не будет тогда человек, вокруг которого могли бы объединиться алдары. Мятеж угаснет тогда сам собой, тем более, что младший царевич, молитвенник Иуане, бесследно сгинул в горах, а сестра Русудан, как все говорили, готовиться к свадьбе с младшим хазарским бегом. Если же потреплют они друг друга, это тоже хорошо — ослабнут и Ос, и горцы, которые, так или иначе, пользуясь смутой, грабили горные аланские селенья. Саурмаг не мог защитить своих подданных от диких грабителей, и алдары уже открыто говорили о его неспособности управлять государством.
        Саурмаг Багатар был мрачен и задумчив, но у него появилась надежда на горцев. Он знал, что не понравилось алдарам, что он пошел на союз с дикими племенами. Ведь у них не было ничего святого — нередко нападали горцы на святые церкви и убивали священников. Под покровом ночи воровали они аланских детей и женщин, а затем продавали их в рабство. Но что было делать Саурмагу? Не напрасно боялся он, что если выступит против Оса во главе аланской армии, перейдут алдары на сторону брата.
        Недолго думая, горцы наточили свои сабли и кинжалы, собираясь в поход. Эти жестокие разбойники говорили на вечно меняющемся языке, который аланы почти не понимали. В высокогорные аулы издавна бежали преступники и абреки, а также скрывающиеся от мести кровники, отвергнутые своими народами. Поэтому грабежи, убийства и разбой были для них обычным делом. У горцев не было князей, а власть держалась на праве сильного. Они избирали себе вождей только во время разбойничьих набегов. Те управляли как диктаторы, верша суд по своему произволу, но вся вина за неудачный поход обычно сваливалась на них. Горцы считали себя свободными и равными. Не зная своих корней, они полагали, что произошли от свирепых волков. Особым почетом у горцев пользовались те, кто могли больше награбить. Даже будущих жен они зачастую похищали у соседних народов. Горцы были неразвитыми и безжалостными, но была у них врожденная животная хитрость, позволяющая чувствовать силу противника. Если он был сильнее, то обычно они не вступали в бой, но если чувствовали слабость соперника, нападали смело и уничтожали без всякой пощады. Дерзки и
кровожадны были эти горцы, а об их алчности ходили легенды.
        Вскоре выступили горцы против Оса Багатара, спустились с гор. Донесли аланские разведчики, что подступает безбожная дикая орда. Перепугались купцы-караванщики, скопившиеся в ближайших ущельях, и попросили покровительства у Оса Багатара. Так же поступили и жители соседних селений. Теперь было у аланского царя многочисленное ополчение и достаточно средств, чтобы собрать армию. Решил Ос Багатар разбить свой лагерь на вершине лысой горы, расположенной вблизи основного пути. Стали аланы поджидать там горцев, развели костры, показывая врагам, где они находятся.
        Наконец горные волки подоспели, с гиканьем и свистом окружили гору, но не стали осаждать — знали горцы, что это трудная задача. Стали думать, как им быть. Ночью разожгли они большие костры и устроили дикие пляски под бой барабанов, призывая духов лощин и ручьев помочь им истребить отряд Оса и захватить богатую аланскую казну. Изумленно и презрительно наблюдали аланы за плясками горцев с горы. Хотели было они ночью спуститься и перебить разбойников, но Ос Багатар приказал лучникам заготовить побольше стрел — горцы скорее всего должны были начать штурм на следующее же утро. И аланам нужно было сохранить как можно больше своих воинов.
        Так и случилось. После того, как солнце показалось из-за края ущелья, горцы начали подниматься по небольшой лощине, взбираясь вверх по склону горы. Ос Багатар велел лучникам стрелять, не жалея стрел. Полетели в разбойников разящие стрелы. Стали падать горцы один за другим. Не могли они быстро продвигаться — мешало множества трупов под ногами, но все-таки шли. Скомандовали вожди их отступление, но не послушались разбойники. Думали они, что вожди боятся, как бы не расхитили их воины всю казну, если отряд Оса Багатара будет уничтожен. Много полегло горцев, прежде чем поняли они: не взойти им на гору. А спустившись к вчерашним пепелищам, они обнаружили, что почти половина их погибла. Тогда они обвинили своих вождей, что те подбили их на этот поход, и перебили их. Хотели горцы вернуться назад, но Ос Багатар послал к ним своего гонца с предложением, от которого они не смогли отказаться.
        …За несколько дней до нападения дикарей прибыл в горный замок хазарский караванщик. Он добился личной встречи с Осом и передал ему письмо от его любимой сестры луноликой Русудан. В нем она уведомляла брата, что на Аланию движется с юга большая и хорошо вооруженная арабская рать. Предупреждала, чтобы был он осторожен, а также просила уладить торговые дела скопившихся перед аланскими вратами караванщиков с помощью принесшего послание купца. Вместе с письмом передала она свой платок ахсартагату Сослану и просьбу об ожерелье. Позвал тогда Ос Багатар своего преданного друга и передал ему подарок сестры и ее слова. Прижал молодой воин платок к груди, забилось его могучее сердце барса, загорелись глаза любовью и гневом. Готов он был без устали сражаться, чтобы победить и спасти Аланию и прекрасную Русудан…
        Новая серьезная угроза с юга значительно меняла дело. Армия Аббасидов была одной из лучших в мире. Поэтому решил Ос Багатар не отпускать горцев, а использовать их в борьбе с врагом. Поставил он их перед выбором: либо аланы перебьют их сейчас всех, либо они должны сражаться с арабами на стороне аланского царя. Посулил он им за это денег. И согласились на его предложение горцы, почти не раздумывая.
        Разослал тогда Ос Багатар послания главам соседних государств и племенных союзов с просьбой о помощи — ведь арабы были общим врагом для всего Кавказа. Поведал он в своих посланиях о коварстве хазар, призвавших сильного врага, ищущего лишь повод для вторжения.
        И прислал абхазский царь большой отряд своих воинов, а союз двенадцати адыгских племен — свое ополчение. С радостью встречали аланы своих союзников в горном замке. Было теперь у Оса Багатара двадцать тысяч всадников. Девушки и подростки входили в пятитысячный отряд конных лучников. Кроме того, было у Оса Багатара несколько тысяч пехотинцев из числа диких горцев.
        Собрал Ос Багатар ныхас в замке, куда пригласил не только алдаров, но и простых сотников. И даже вожди диких племен присутствовали на ныхасе. Начальник тайной службы Алании высокоумный Давид предложил встретить арабов на равнине:
        — У нас есть одно большое преимущество — арабы не знают, что мы готовим им мощный отпор. Наша легкая победа над горцами, помощь союзников мечами, а караванщиков деньгами указывают на благословение Божие. Не сомневаюсь, что победим мы арабов, хотя сильна их конница. Но мой совет — встретить их на равнине. Если осадят они наши горные замки, не прокормили мы столь большое войско. А в степи мы их победим с Божьей помощью. Они и сами будут не против дать нам бой на равнине, так как уверены в своей силе и опытности их предводителя Усман-ад-Дина, который, как говорят, не проиграл еще ни одного сражения. Но когда-нибудь да бывает первый раз. Ведь не впервой мусульманам разбиваться о христианскую силу!
        Решено было последовать разумному совету алдара Давида и дать бой арабам на равнине, в степи. Разведка докладывала, что авангард арабской гвардии уже появился в Грузии. Картлийцы пропустили арабов без боя, предпочитая не вмешиваться в их отношения с аланами.
        Приказал тогда конюхам молодой Ос Багатара привести в конюшни верблюдов-дромадеров, принадлежавших караванщикам, и поставить по одному в стойлах. Он повелел также убить несколько дромадеров, а их шкуры разделить на множество кусков, а куски эти прибить к кормушкам лошадей. Лошади обычно приходят в бешенство от запаха верблюда, они либо убегают, либо сбрасывают седоков. Поэтому нужно было, чтобы аланские кони привыкли к верблюжьему виду и запаху.
        Затем Ос Багатар приказал оружейникам приготовить мощные аланские луки. Он вооружил ими легковооруженную конницу, куда входили девушки и подростки. Вместе с полководцами продумал он план отражения арабских атак и приказал готовиться к сражению. Начальника тайной службы Давида он оставил в замке с небольшим отрядом для охраны, а сам с основными силами тронулся в путь…
        Через несколько дней после ныхаса спустилось аланское ополчение с гор. И как только вышли они на равнину, увидели в степи тучи пыли, которую не мог сбить даже моросящий дождь — то были верблюды и лошади арабской гвардии. Остановились аланы в часе пути от мусульман. Остановились и арабы. Подняли аланы свои белые стяги, а арабы — знамена династии Аббасидов черного цвета. Удивился Усман-ад-Дин, встретив в степи аланскую конницу, и собрал своих советников, чтобы обсудить положение:
        — Уж не в ловушку ли нас заманил хитрый бег Аарон II? Говорил, что от имени Саурмага Багатара жалует он нам небольшую крепость, но сам подослал сюда аланскую конницу, чтобы расправиться с нами!
        Советники, которые хорошо разбирались в политике Кавказа, разуверили полководца:
        — Думаем, что здесь сейчас собраны все силы мятежных алан. Разобраться с ними великий бег и призвал нас. Уничтожив войско их вождя, Оса Багатара, мы сможем навязать наши условия ослабевшему каганату и Алании. Пусть ненадолго, но завоюем мы Дарьалан, что позволит пополнить казну халифа. Великий бег всюду ищет свою выгоду, но это не помешает нам найти свою. Мятежом руководит благородный, но неопытный аланский Багатар. Он младенец перед опытным воином Усманом-ад-Дином. Меч Аллаха, солнце небес, великий халиф Абу Джафар уже давно хочет превратить Кавказ в землю ислама. Не сомневайся, великий воин, в мудрости халифа, которому Всевышний вручил меч! Аллах акбар!
        — Аллах акбар!  — Усман-ад-Дин погладил свою окладистую бороду.  — Велите готовиться к сражению. Сказано в благородном Коране: «Убивайте неверных, где встретите, и изгоняйте их оттуда, откуда они изгнали вас: ведь соблазн — хуже, чем убиение. Если же они будут сражаться с вами, то убивайте их: таково воздаяние неверным! Если же они удержатся, то ведь Аллах — прощающий, милосердный! Сражайтесь с неверными, пока не будет искушения, а все поклонение будет принадлежать Аллаху». Итак, подождем, пока аланы нападут на нас, а затем обнажим наши сабли, иншалла. А пока пошли к аланам искушенного в вере посланника, чтобы он предложил неверным принять ислам. Должны мы идти путем Аллаха и отличаться от кафиров своим милосердием!
        Поскакал тогда к аланскому войску переговорщик — по рождению он был аланом, принявшим ислам на службе у халифа Джафара. Встретил его Ос Багатар в своем шатре вежливо, но сурово. Посланник был одет в арабскую одежду и разговаривал со всей возможной вежливостью и учтивостью:
        — Знаем мы, что творится на моей родине — в Алании: Саурмаг Багатар хочет обратить наш гордый народ в иудейство. Аланы изгнали за пределы отечества лукавых греков — да будут прокляты они, ибо греки хуже язычников и евреев. Теперь, высокоблагородный Ос Багатар, пора тебе примкнуть к простой и возвышенной вере нашей, чтобы полностью оставило алан мудреное греческое лукавство. В этом случае будь уверен в дружбе честного, мудрого и благородного халифа Абу Джафара Абдаллаха. Знай, что во вселенной нет ничего сильнее этой дружбы.
        Отвечал царь:
        — Как учит Писание, не должны мы надеяться на князей и на владык человеческих, потому что не от них спасение, а только от Бога! Как твое имя, алан?!
        — Меня зовут Махмуд,  — гордо отвечал посланник.
        Нахмурился Ос Багатар, грозно посмотрел на мусульманина:
        — Разве мать или отец, воспитавшие тебя от колыбели, наградили тебя таким именем? Чем тебе не угодило аланское имя, что ты поменял его на арабское?
        Не смутился посланник:
        — Уже забыл я прежнее имя свое, потому что просветился светом истины. Иншалла! Чего и тебе желаю, царь! Отбросил я все ветхое, чтобы обновиться. Теперь я всегда перед очами Аллаха. Что может быть лучше? Что может быть выше?
        — Был ли ты христианином, Махмуд, прежде чем перешел в ислам?
        — Был. Христиане — люди книги, и вера эта послужила мне ступенью на пути к Аллаху. Поступи и ты так! Взойди выше к познанию истины!
        Усмехнулся царь:
        — Знаешь ли ты, что ты предал не только свой народ, но и Бога? Ты вероотступник!
        Убежденно и страстно заговорил посланник:
        — Как же ты заблуждаешься, Ос Багатар! Земля, которой ты владеешь, уже принадлежит Аллаху. Со временем весь мир покорится Аллаху! Тот, кто будет много упорствовать, будет много страдать, но ничто не спасет таких от гнева Всевышнего. Да не коснется этот гнев тебя, царь! Все просто, Ос Багатар! Наша вера не упраздняет из старого ничего, что праведно и свято; она дополняет и делает знание о Боге и о мире совершенным! Подумай, царь, не слепы ли ваши пастыри? Были бы зрячими, разве изгнали бы вы их с земель ваших?
        Отвечал царь:
        — Я вижу твое упорство, Махмуд, но не заблуждайся — оно не может поколебать мою веру. Ибо уверенность твоя — то же, что и арабская сабля. Говорил ваш пророк, что в религии нет принуждения, но свою вы веру назвали подчинением…
        — Подчинением истинному Богу, Ос Багатар!
        — Не перебивай меня, Махмуд! Я вижу, ты дерзок сверх меры. Нет в тебе должного уважения к царю. Все потому, что считаешь себя служителем Всевышнего, а меня — неверным, кафиром, которому уготован ад. Итак, сказал я, что уверенность твоя — то же, что сабля арабская,  — кривая, как новая луна. А моя уверенность подобна аланскому мечу, напоминающему видом Крест Господень. Посмотрим, что сильнее,  — нахмурил брови Ос Багатар.  — Что в исламе полагается за вероотступничество?
        Поколебался немного Махмуд, прежде чем ответить.
        — Шариат предписывает смерть муртадам, уклонившимся от пути Аллаха!
        — Так знай, что у алан полагается то же самое за измену и предательство. А ты для меня, да и для всех алан, не кто иной, как предатель. Возвращайся к братьям своим арабам под черные знамена и моли Аллаха, чтобы погиб ты в этой битве, потому что казним мы тебя, если попадешь к нам в плен! Знай, что нет больше имени твоего среди алан, потому что отрекся ты от святых наших!
        Изменился в лице арабский посланник:
        — Не боюсь я этого, потому что все предопределено от начала. Но и ты знай, что не пощадим мы тебя, если попадешь в наш плен. Прощай! Аллах покажет, кто из нас прав!
        Поскакал Махмуд назад, к ставке Усмана-ад-Дина, а Ос Багатар велел готовиться к битве. Он разделил ополчение на несколько отрядов и приступил к выполнению тщательно продуманного им плана атаки.
        Ночью Ос Багатар усилием воли заставил себя спать — нужна была ясная голова, чтобы руководить боем. Но не все аланские ратники спали этой ночью. Наутро приказал аланский государь разделить армию на сотни. Перед каждой сотней поставили большую чашу с алутоном — священным пивом нартов. Помолились аланы, помянули Всевышнего, затем своего покровителя великомученика Георгия, затем архангелов и ангелов, что сражаются на небесах с духами зла, пока аланы рубятся на земле с врагами веры и отечества. Отпил каждый воин по глотку из чаши, помолился. Ос Багатар тоже отпил глоток, а затем обратился к воинам. Зазвучал над степью его сильный голос:
        — Братья мои! В этом бою решится, падем мы под арабским натиском или сокрушим врага. Не сомневаюсь, что вы будете сражаться до последнего и родным не придется краснеть за вас. Вы уже готовы к славной смерти, поэтому хочу сказать сейчас о другом. Нет больше у Алании защитников, кроме вас и Сил небесных. Соединим же наши усилия — мы на земле, а ангелы на небе! Ударим по врагу, защитим отечество, отстоим веру! Да затупятся полумесяцы арабских сабель о Крест Господень.  — Ос Багатар поднял вверх двуручный аланский меч.  — С нами Бог! Вперед!
        Загудели аланы. Поднялся лес мечей. Начинался бой. Отделилось от армии Оса Багатара несколько тысяч всадников — это скакали девушки и подростки, вооруженные аланскими луками. Поскакали они в сторону арабов. Подъехав на расстояние выстрела, они осыпали в противника градом смертоносных стрел. Затем резво развернули коней и отъехали на безопасное расстояние.
        Стрелы поразили десятки арабов, и они упали со своих верблюдов. Усман-ад-Дин приказал лучникам выйти в первые ряды, чтобы поразить алан, которые собирались выступить вновь.
        Следующая вылазка алан оказалась еще удачнее, чем первая. Аланский отряд двигался очень медленно. Арабские лучники не выдержали и сделали залп. Тогда аланская кавалерия вновь попятилась, чтобы стрелы не достигли ее, а затем пошла вперед осторожным шагом, выжидая удобного момента для нападения. Арабы снова натягивали луки и дырявили пустоту. Наконец с недетской и неженской отвагой выждали кавалеристы, пока потеряют бдительность арабы и, подъехав на нужное расстояние, осыпали соперника градом стрел. Попадали на этот раз с верблюдов и лошадей уже не десятки, а сотни всадников.
        Снова отошли конные лучники на безопасное расстояние. Затем опять их кони двинулись к арабскому войску. Следующая вылазка повторила успех предыдущей. Сами же аланы не потеряли ни одного бойца.
        Разгневался тогда Усман-ад-Дин и приказал самому маневренному конному отряду, в который входила арабская знать, преследовать аланских лучников. Слово ветер, понеслись арабы, разрезая воздух поднятыми над головами кривыми саблями. Но не догнать им было быстрых аланских коней, на которых сидели легкие юноши и девушки, вооруженные лишь луками. Гонялись арабы за конными лучниками по степи довольно долго, пока те не скрылись в небольшой долине между двух холмов, находившихся посередине поля сражения.
        Радостно поскакали за ними арабы, думая, что загнали алан в ловушку. Хотели они показать своею удаль полководцу Усману-ад-Дину, разгневанному успешными вылазками аланской молодежи, но быстро поняли, что попали в ловушку сами. На холмах скрывались лучники и копейщики, которые пришли туда ночью. Лучники осыпали арабских конников стрелами, а копейщики быстро спустились с холмов и перекрыли конному отряду путь. И начали аланы уничтожать арабов. Быстро перебили они их, как ягнят.
        Напряженно всматривался вдаль Усман-ад-Дин, пытаясь разглядеть детали боя, но скрывали холмы сцену избиения его воинов. Через какое-то время вновь показался из-за холмов отряд аланской молодежи. Вновь двинулись на арабов аланы, натягивая свои луки. Арабская же конница так и не показались из-за холмов. Понял тогда прославленный полководец, что нелепо погиб его конный отряд — полегло две тысячи отборных всадников от рук подростков и девушек. Закрыл тогда Усман-ад-Дин свое лицо от стыда, понял он свою ошибку — недооценил он своего противника, молодого аланского государя Оса Багатара. Он думал, что перед ним самоуверенный мальчишка, и расслабился. Дорого же он заплатил за свою ошибку! Но не все еще было потерянно. Собрался Усман-ад-Дин с духом и приказал выступить своим основным силам. Заревели верблюды, и войско арабов двинулось в наступление.
        Значительно превосходила арабская сила аланскую. Арабы — прекрасные и бесстрашные воины, привыкшие побеждать,  — сжимали в руках поводья и сабли. Не видно было аланам их лиц, полузакрытых повязками. Но чувствовали они силу, что скрывалась под этими повадками. Арабские верблюды свирепо скалились на аланских лошадей — своих смертельных врагов в борьбе за благоволение человека. Казалось, не только дух, но и плоть превратилась в булат. Степь содрогнулась, как при землетрясении, когда сошлись на поле две рати. Застонала земля, почувствовав кровь человеческую. Скрестились арабские сабли и аланские мечи, стоял громкий звон и лязг, как в кузнице при ковке. Не уступали в бою ни арабы, ни аланы. Но арабы встревожились — не боялись аланские кони верблюдов, шли смело в бой и били их копытами. Хороши были верблюды в каменистой пустыне — неприхотливые и смелые, но в степи лошади значительно превосходили их быстротой и маневренностью. Тем более это касалось аланских лошадей.
        Но невзирая на это, не ослабили свой натиск арабы, продолжали яростно атаковать алан. Кричали они, что велик Аллах — крики эти поднимали их боевой дух. Не боялись арабы смерти, полагая, что Аллахом все предопределено от начала. Это была судьба — кисмет — победить или проиграть, жить или умереть. Но в любом случае они сражались на пути Аллаха — их ждал Джанаан и великие услаждения плоти и духа.
        И стало казаться Осу Багатару, который рубился в самой гуще сражения, что уверенность арабов превозмогает дух алан, начинающих изнемогать под натиском воинственных мусульман. То же самое почувствовали и сами арабы — радостно крича, удвоили они свой натиск, намереваясь сломить дух, а затем и убить плоть алан. Крики «Аллах акбар» становились все более громкими, почти торжествующими. Наконец заметил Ос Багатар недавнего приходившего к нему арабского посланника Махмуда, яростно крушащего своих единородных кривым полумесяцем острой сабли. Шерсть его верблюда была в запекшейся от крови погибших алан. Хотя лицо его было закрыто, Ос Багатар узнал его по глазам, в которых горел огонь непоколебимого упорства и ненависти.
        Махмуд тоже узнал в толпе сражающихся Оса Багатара и резво поскакал к нему. Думал он, что это его судьба — поразить аланского царя, чтобы прославился Аллах, бывший свидетелем их вчерашней беседы. Вспомнил ее и Ос Багатар, сжал в руках меч и смело ринулся навстречу мусульманину. Только на мгновение смутилось его сердце — что если падет он от руки предателя-алана? Не будет ли это означать, что прав жестокий Магомет, их пророк? Махмуд же, казалось, нисколько не смущался — его сердце было словно отлито из стали. Все и всегда склонялось под его уверенностью и упорством. А Оса Багатара обуревали сомнения, которые он старался всеми силами побороть.
        И тут прижал уши конь аланского царя — словно услышал гром в степи среди ясного неба. Шум шел сверху. Взглянул молодой Ос Багатар на небо и увидел своего отца — старшего Оса Багатара, сидящего на белом коне. Белая борода отца развевалась на ветру, был он очень силен. За ним следовали воины его личного отряда, с которыми он погиб во время сечи со степняками Анвара и Сарата. Держали небесные алдары в руках крестообразные мечи и белые стяги. Шли они на подмогу аланам, и солнце отражалось от их доспехов. Половина неба не могла вместить в себя воинство вступившего в небесную рать Оса Багатара. Радостно смотрел с небес отец на сына и громоподобно возгласил:
        — Сражайся, сын! Сражайся за родную Аланию!
        Крепче сжал молодой Ос Багатар руками свой меч, оглянулся вокруг — никто больше не заметил появление небесной рати. Царю некогда было рассуждать о чуде, хотя и взыграло сердце его радостью. Перевел Ос Багатар свой твердый взгляд на скачущего Махмуда, который был уже близко — смог бы царь, если б захотел, пересчитать зубы его верблюда. И увидел аланский царь еще одно чудо — в небе над арабами показалось войско страшных джиннов, духов пустыни, оседлавших длинных крылатых змеев. Джинны были огромные и лысые.
        Их глаза вращались в глазницах, как литавры в руках восточных музыкантов. Они были пустыми и поглощали свет. Тела джиннов были мускулистыми, словно тела буйволов, и темными, как знамена Аббасидов. Джинны держали крылатых змеев за усы, как за поводья, лбы их были повязаны черными повязками, на которых белела арабская вязь. Крылатые змеи извергали из пастей огонь, желая попалить коней небесного Оса Багатара.
        Взглянул тогда опять молодой Ос Багатар на своего отца. Улыбался небесный Ос Багатар, просияло лицо его, как солнце:
        — Сражайся сын! Сражайся за Аланию!
        Остановил тогда молодой Ос Багатар своего коня и приготовился к атаке мусульманина. Сшиблись аланский конь и арабский верблюд, арабская сабля и аланский меч. Полетели искры во все стороны. А в небе сошлись рать Оса Багатара и орда джиннов. Дрогнула вселенная от великого напряжения духа человеческого. Никто не намеревался проигрывать битву. Ревели джинны на небе, как верблюды, кружились змеи крылатые и извергали огонь. Бил огромный конь старшего Оса Багатара о небесную твердь, и от ударов его копыт разлетались молнии.
        Рубился ожесточенно Махмуд, нападая на молодого Оса Багатара со всех сторон. Ранил он резким рубящим ударом верного коня аланского государя. Захрипел конь, пошла изо рта его кровавая пена, но устоял он на земле. Продолжился бой — так, будто не устали Ос Багатар и Махмуд. В небе же джинны врезались клином в гвардию небесного Оса Багатара, крылатые змеи продолжали бешено изрыгать огонь и серу, и они клубилась в небе, словно грозовые тучи. Природа, затаившись, наблюдала за этой схваткой. Вороны сидели поодаль в предвкушении богатого пира.
        Наконец ловким ударом отрубил Ос Багатар руку Махмуда, державшую саблю. Упала рука на землю, выпала сабля, задрожал Махмуд от боли. Схватил тогда он, обливаясь кровью, оставшейся рукой поводья верблюда и хотел было покинуть сражение. Тогда показал аланский царь знаками своему личному гвардейцу чтобы заарканил он отрекшегося от своих святых алана. Хотел Ос Багатар получить его живым. Гвардеец быстро накинул петлю на шею Махмуда и скинул с седла вопящего от боли предателя. Тот громко кричал:
        — Все равно вам не победить! Рано или поздно вы, нечестивые кафиры, будете повержены! Аллах акбар! Аллах акбар!
        После того как отрубил предателю руку аланский царь, на небе стали одерживать вверх силы небесного Оса Багатара. Стали уничтожать небесные алдары крылатых змеев и оседлавших их джиннов. Куски их порубленных черных тел летели по небосводу словно разлетающиеся во все стороны грифы. Все реже слышались на земле крики мусульман, прославлявших Аллаха.
        В это время Усман-ад-Дин наблюдал за ходом битвы с укрепленного холма. Он видел, что арабы после десятиминутного упорного натиска стали сдавать позиции, а аланы, напротив, воспряли духом и идут в бой. Полководец лихорадочно размышлял, что произошло и какие нужно отдать распоряжения, когда к нему подошел советник и сообщил на ухо крайне неприятную новость: пока на поле разыгрывалось сражение, на обозы в тылу напали банды диких горцев и разграбили их подчистую; всех, кто был там, убили, увели лошадей и верблюдов, растащили провиант и оружие. Уже не разгневался Усман-ад-Дин — если уж злиться, то только на самого себя, и сразу же приказал ввести в бой резервные войска. Обозы можно было быстро восстановить за счет местных сел, но нельзя было проиграть сражение.
        Смело пошли в бой резервные силы арабов. Несколько тысяч вооруженных саблями всадников на рвущихся в бой свежих лошадях и верблюдах ударили по уставшему отряду Оса Багатара с фланга. Прибодрились арабы.
        Взглянул снова Ос Багатар на небо, где Господь открыл его взору небесное сражение. Беспощадно рубил и его отец и верные алдары крылатых змеев и могучих эфиопов. Побеждали небесные воители джиннов. Возрадовалось сердце молодого аланского царя. Появилась у него уверенность в победе. И в третий раз возгласил небесный ахсартагат Ос Багатар:
        — Сражайся, сын! Сражайся за Аланию!  — И начали добивать небесные алдары темные силы. Торжественно развевались в небе белые стяги.
        Заметил тогда молодой Ос Багатар вздымающееся на востоке облако пыли. Забилось его сердце: может быть, стягивают сюда дополнительные силы арабы. Тогда аланы обречены на поражение. А может быть, это движутся союзники? И тут, узнал он белые стяги над головами всадников. На подмогу спешили аланы!
        …Когда оставил горы молодой Ос Багатар со своими воинами, Саурмаг приказал дяде ахсартагату Хамыцу вместе с основными силами занять горные укрепления, чтобы не допустить арабов на Кавказ. Считал Саурмаг, что тем самым убил одной стрелой двух лисиц — погубил Оса с его сторонниками и сохранил Дарьалан. Но не выдержал Хамыц, услышав, что ушел его племянник на войну вместе с адыгами и абхазами. Направился он во главе своих войск на помощь Осу Багатару, оставив Саурмага одного с нечестивыми планами. И так болело сердце его, что не послушал он погибшего брата своего Оса Багатара, который явно указал на своего преемника.
        Раскаивался ахсартагат, что поддержал когда-то Саурмага — целью второго сына государя было лишь укрепления личной власти, и собственные интересы он ставил выше интересов Алании и рода ахсартагата. Был он алчен, упрям, властолюбив и сластолюбив. Не таким должен быть аланский царь!
        Стремительно врезались подоспевшие полки алан под предводительством ахсартагата Хамыца в самую гущу сражения, обильно полилась кровь мусульманская, и понял Усман-ад-Дин, что проиграл он этот бой, который, скорее всего, окажется для него последним. Не хотел он вернуться в Багдад проигравшим. Лучше уж сложить голову на поле боя!
        Сражение же развернулось нешуточное — сильно теснили арабов аланы. Окружили они холм, где находилась ставка полководца, ахсартагата Сослана — возлюбленного царевны Русудан. Напали аланы на арабов и завязался кровавый бой. Падали уставшие аланские лошади навзничь, и тогда аланы сражались пешими, стаскивая арабов с лошадей и верблюдов. Достал ахсартагат Сослан большой аркан и бросил петлю в сторону полководца Усмана-ад-Дина. С первого же раза заарканил он прославленного полководца. Но тот уже был к тому времени смертельно ранен — пробила его доспехи аланская стрела, лилась его кровь ручьем по груди и животу. Не прожил бы он долго после схватки. Не зная благородства алан, молил он Аллаха, чтобы не допустил он жестокого глумления над ним живым и надругательства над мертвым. Но Сослан приказал перевязать его раны и отнести в безопасное место.
        Сражение заканчивалось. Арабы отступали, побросав черные знамена. Кое-где садились уже такие же черные вороны и клевали трупы. Радостно каркали они — начинался их пир. Много арабов бежало. Немало знатных мусульман попало в плен к аланам, в том числе Махмуд и Усман-ад-Дин.
        Полководец лежал, тяжело дыша, когда к нему подошел Сослан с переводчиком. Он спросил про ожерелье любимой жены халифа Гюзели. Отвечал полководец, что не может он его отдать, потому что обещал халиф Абу Джафар Абдаллах — великий воин и поэт — эту драгоценность аланской царевне Русудан как подарок к свадьбе. Просил он не отбирать его ради уважения к поверженному врагу. Клятвенно заверил его Сослан, что ни к кому больше не попадет это ожерелье, что он сам передаст его прекрасной Русудан из рук в руки. Поверил Усман-ад-Дин ахсартагату и достал из-за пазухи драгоценность. Затем он медленно закрыл глаза, шепча молитвы, и испустил дух.
        Прижал Сослан ожерелье к сердцу — часто билось оно от счастья. Представил ахсартагат, как обрадуется Русудан, когда принесет он ей это ожерелье. И тут же душу его охватили страх и ревность — ведь царевна находилась в столице каганата и, как говорили многие, готовилась к свадьбе с младшим бегом Иосифом. Хоть и знал ахсартагат, что не любила царевна рыжего хазарина, но Иосиф был наследником престола каганата, а он сам, хотя и происходил из царского рода ахсартагата и был богат, все-таки оставался лишь подданным аланского Багатара, а не самостоятельным правителем.
        И пошел печальный Сослан к царю Осу Багатару, который в тот момент разговаривал с аланом-предателем Махмудом. Говорил ему царь:
        — Где был твой Магомет, когда позволил тебе — безупречному воину духа — проиграть в битве?
        Ничего не отвечал Махмуд, лишь глядел на царя с ненавистью. Вдруг он выхватил единственной рукой припрятанный кинжал и вонзил его себе в сердце. Опечалился Ос Багатар такому концу единоплеменника. Ибо хотя и заслуживал тот смерти за предательство, благородный царь уже простил его в своем сердце. «Слишком много крови пролилось в битве,  — думал он,  — чтобы и после победы продолжать убийство».
        Приказал Ос Багатар унести тело несчастного Махмуда и, увидев подходящего Сослана, радостно обнял его и тепло похлопал по плечу:
        — Ну что, пленили вы прославленного полководца Усмана-ад-Дина? Хотелось бы мне поговорить с ним.
        — Усман-ад-Дин умер от полученных ран. Я приказал отдать его тело пленным арабам, чтобы те погребли его с почестями.
        — Что ж, он был хорошим воином. Ну а пленных мы отпустим.  — Ос Багатар, широко улыбаясь, поправил черные усы.  — Радостный день сегодня для Алании. Отстояли мы отечество и веру. Завтра на рассвете выступаем в Магас.
        Сослан потупил глаза и достал из-за пазухи платок царевны, в который было завернуто драгоценное ожерелье.
        — Вот, славный Ос Багатар, свадебный подарок сестре твоей прекрасной Русудан от халифа Абу Джафара Абдаллаха.  — Ахсартагат неловко протянул царю драгоценность.  — Отдай его ей!
        Взял в руки ожерелье славный Ос Багатар, залюбовался переливающимся жемчугом, затем вернул Сослану:
        — Вот сам ей его и отдашь, тем более, что оно принадлежит тебе по праву как пленившему Усмана-ад-Дина. Это твой воинский трофей, и ты волен распоряжаться им, как желаешь. К тому же Русудан, как сообщил мой дядя ахсартагат Хамыц, бежала с Итиля, обманув бега и всю его охрану.
        — Как это случилось?  — воскликнул Сослан.
        — Прости мой друг, что я не говорил тебе, но начальник тайной службы Давид давно планировал вызволить Русудан из золотой клетки, но не было у нас на это сил. Оказалось, что сестра справилась без нашей помощи, показав в очередной раз всему миру, что аланские женщины не уступают мужчинам.
        Ты знаешь, что Давида я оставил управлять нашим замком в Алании. Когда Хамыц с войсками подступил к замку, выполняя приказ Саурмага, к нему вышли Русудан и Давид. Именно сестра убедила Хамыца присоединиться ко мне и оставить Саурмага, который, кстати, по последним сведениям, бежал в каганат и отрекся от царского титула… Так что можешь меня поздравить с тем, что вернул я трон свой! Снова Ос Багатар — законный аланский царь!
        Радостно обнял его Сослан:
        — Поздравляю тебя, друг мой и государь! Не сомневался я в том, что так произойдет… И где сейчас Русудан? В замке?
        Улыбнулся Ос Багатар:
        — Ах да, ты, наверное, хочешь узнать, как ей удалось бежать из Итиля?.. Удивился мой дядя Хамыц, когда удалось его племяннице бежать из неприступного замка и покинуть хазарскую столицу. Хоть и почетной пленницей была она, но все-таки пленницей, за которой день и ночь был строжайший надзор. Просил он Русудан поведать о деталях своего бегства. И сестра рассказала, что ей помог тайный шпион, подчиняющийся только одному Давиду, а еще некий купец, об имени которого, как и об имени шпиона, она просила не спрашивать.
        В общем, с помощью этих людей в числе ближайших служанок царевны оказались верные своему отечеству аланки. В один из дней Русудан поменялась одеждой со своей горничной, статью, осанкой и внешностью напоминающей сестру. Затем она спокойно вышла из замка, словно бы за продуктами, и с купеческим караваном отправилась в Аланию, где ее радостно встретил на перевале наш Давид. Думаю, что о подробностях своего бегства она расскажет тебе сама. Очень беспокоилась она и все расспрашивала о тебе.  — Хитро улыбался Ос Багатар, и друг его не мог понять, почему.
        Покраснел тогда от переполнявших его чувств Сослан.
        — Жду с нетерпением, когда встречусь с ней и подарю это ожерелье! Вот только стыдно мне, что не сам я вызволил ее из плена…
        Вдруг забилось сердце его, как от крепкого вина,  — услышал он за спиной голос голубки своей:
        — Не стыдись, Сослан! Сегодня ты доказал, что силен и храбр, а также любовь ко мне.
        Изумленно обернулся ахсартагат и увидел возле царского шатра прекрасную Русудан. Казалось, что за время разлуки стала царевна еще прекрасней. Светились глаза ее, как изумруды, черные волосы падали на плечи, а прекрасное лицо украшала улыбка, которая некогда так пленила его. Царевна посмотрела на ожерелье, что Сослан держал в руках.
        — Добыл, выходит, ты для меня сокровище любимой жены халифа?  — Затем пристально посмотрела ему в глаза, словно пытаясь понять, не остыли ли чувства благородного Сослана к ней. Боялась она этого и тщетно пыталась скрыть свой страх.
        — Русудан!
        Влюбленный ахсартагат приблизился к царевне и, не сводя с любимой глаз, вложил в ее белые руки жемчужное ожерелье.
        Все ее сомнения вмиг растаяли, словно утренняя дымка. Взяла Русудан ожерелье и надела на шею, а затем, улыбнувшись, положила свои ладони в руки ахсартагата:
        — Спасибо халифу Абу Джафару Абдаллаху — великому воину и поэту — за достойный подарок к свадьбе. А тебе, Сослан, за любовь и верность твою!
        Теперь оба они посмотрели на аланского государя. Ос Багатар все так же загадочно улыбался, но теперь Сослан понимал, почему Весело махнул им царь — дескать, о главном поговорим потом, после того, как омоем раны и похороним погибших.
        Взялись за руки влюбленные — им многое нужно было сказать друг другу.
        …Пусть читатели позволят мне оставить теперь ахсартагата Сослана и царевну Русудан одних и избавят меня от обязанности описывать окончание этой истории.

        Послесловие

        Царевич Иуане возвращался домой. Наступила зима, и с неба падала снежная крупа. Ветви деревьев покрылись изморозью, дул сильный пронзительный ветер. Но тепло было царевичу. Хорошими вестями встретила его родина. Опять в храмах шли божественные службы — вернулись греческие пресвитеры вместе с архиепископом Феофаном. Закончилась смута так же быстро, как и началась.
        Иуане вернул на родину икону святого великомученика Георгия.
        Царственный брат Иуане Ос Багатар укрепился на троне. Греки в союзе с Русью и печенегами ударили по восточным владениям хазар, заняли Херсонес и несколько других городов; в некогда языческих степях появились православные священники. Саурмаг бежал в каганат, а затем в Багдад, где, как говорили, принял ислам. Надеялся неудачник вернуть власть с помощью арабов, не оставлявших надежду сделать Кавказ мусульманским.
        Хазарский бег Аарон II почти сразу же после битвы на равнине признал власть Оса Багатара. Просил он помощи в борьбе против печенегов и умолял заступиться за каганат перед византийским императором Романом Лакапином. Рассыпалась в прах его премудрость перед силой духа алан и Крестом Господним. Но не пошел ему навстречу Ос Багатар. Кровь отца его взывала к отмщению. Собирались в Магасе новые полки. Хотел аланский царь сменить иудейскую династию Булана на христианскую, чтобы и в Итиле светились золотом купола православных храмов. Это будет достойное применение злату хазар — так решил Ос Багатар.
        Сын Аарона II, рыжеволосый бег Иосиф заболел странной болезнью: не радовали его больше ни деньги, ни власть. Укрылся он от всех в своем дворце — чем он там занимался, было одному Богу известно, но уже все знали, что Русудан ему не принадлежит, что ловко обвела его царевна вокруг пальца и оставила в дураках. Даже мудрый отец не мог его утешить. Чувствовало сердце молодого бега, что скоро Итиль будет разрушен, как предсказывала Русудан — не было больше над каганатом покрова Всевышнего. Не мог Иосиф справиться с тоской и печалью — сломила его неудача с аланской царевной.
        Купец Менагем по-прежнему оставался доверенным лицом хазарского бега. Он ведал торговыми сделками и отвечал за проход караванов через Дарьалан, делая на этом огромные деньги. Оставаясь другом аланской и хазарской знати, Менагем тонко играл даже на небольших противоречиях.
        Возмужал Иуане во время своего путешествия. Его обветренное лицо украшала большая черная борода, руки сжимали посох, губы шептали молитву, а пальцы перебирали потертые четки. Его подвиг веры навсегда остался незамеченным перед людьми — только Господь знал истину. Но слава человеческая меркла в глазах царевича перед Божьей славой.
        Придя в Аланию, первым делом посетил Иуане старца Геора. Посидели они в сторожевой башне у очага, вспомнили простого душой и сильного телом и духом пастуха Куще, помянули его чашей пива. Пусть земля тебе будет пухом, добрый Куще, а на небесах будешь вечно лицезреть ты лик Господень!
        Икону святого великомученика Георгия старец отказался оставить у себя.
        — Лучше поставить ее в соборном храме Магаса,  — сказал он: икона эта — благословение Божие для всей Алании, а не только для моей заброшенной сторожевой башни…
        Рассказал Геор, что недавно приходил к нему друг — греческий пресвитер, вернувшийся вместе со всем клиром из Царьграда, и, как и раньше, служили они Божественную литургию в дзуаре святого Георгия. Принес пресвитер с собою радостную весть — скоро в Магасе сыграют свадьбу молодого ахсартагата Сослана и прекрасной царевны Русудан. Говорили, что это будет свадьба, какой не видел и никогда не увидит Северный Кавказ. Старец советовал царевичу поторопиться, чтобы успеть на свадьбу. Вот уж как обрадует он всех своим неожиданным появлением — ведь его считают погибшим, сгинувшим бесследно.
        Помолились Иуане и старец, тепло попрощались, и пошел царевич к ближайшему аланскому замку, чтобы получить одежду, коня и охрану, как и подобает брату царя. Скоро он будет пировать на свадьбе своей любимой сестры. Скоро польются по тронному залу молитвы алан. Скоро радость будет переполнять сердца пирующих и пойдет по кругу большая чаша…
        Вместе с зимой пришли в Аланию хорошие времена. Но знал Иуане, что на земле хорошие времена сменяются плохими. Что могло ожидать его отчизну в будущем? То было ведомо только Всевышнему. Но что будет — то будет, а пока радовалось сердце царевича!
        Еще не пришли монголы на эту древнюю землю и не разрушили славную Аланию. Еще великий Тамерлан, воплощая в жизнь мечты халифа Абу Джафара Абдаллаха, не истребил на Кавказе огнем и мечом христианство. Еще укреплялась здесь святая вера православная.
        Но не все ближайшие земли были озарены светом истины. Большая нужда была в людях, готовых нести православие многочисленным северным племенам, прозябающим во мраке язычества.
        Много испытаний было пройдено, но много еще суждено было пройти. Шел царевич Иуане с теплой надеждой, что любое искушение можно преодолеть с помощью Божьей. Шел на север — туда, где за горами Кавказа, степями и реками, в страданиях и муках рождалась великая Русь.

        РСО-Алания, Куртатинское ущелье, Успенский монастырь.
        30 октября 2009 года

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к