Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Любовные Романы / ДЕЖЗИК / Джонс Шерри: " Четыре Сестры Королевы " - читать онлайн

Сохранить .
Четыре сестры-королевы Шерри Джонс

        Среди душистых трав и ярких цветов Прованса под тщательным надзором честолюбивой матери растут четыре девочки - Маргарита, Элеонора, Санча и Беатриса. Их пророчат в королевы, ведь только в силах сестер прекратить жестокие феодальные войны. Брак Маргариты с молодым Людовиком IX сделает ее королевой Франции, а Элеонора, обручившись с Генрихом III, станет правительницей Англии. Застенчивая Санча и своенравная Беатриса выйдут замуж за знатных феодалов, которые тоже должны стать королями. Казалось бы, в Европе наконец воцарится мир. Но соперничество, любовь к супругам и амбиции родственников не дадут сестрам заключить долгожданный альянс…

        Шерри Джонс
        Четыре сестры-королевы

      
* * *

        Наташе Керн  —
        моему литературному агенту, вдохновителю, другу и защитнику.

        Я вдыхаю этот воздух,
        Который, чувствую, прилетел из Прованса,
        А все оттуда мне так приятно,
        Что, когда слышу добрые речи о Провансе,
        Я прислушиваюсь и, радостно смеясь, сразу же
        Требую повторить каждое слово и добавить еще сотню  —
        Так чудесно мне их слышать.

    Пейр Видаль (1175-1205), из «Песни о дыхании»[1 - Перевод М. Кононова.].

        Французский двор

        Маргарита Прованская - королева Франции (супруга короля Франции)
        Людовик IX - король Франции
        Бланка (умерла совсем маленькой), Изабелла, Людовик, Филипп, Жан-Тристан, Петр, Бланка, Маргарита, Роберт, Агнесса - их дети
        Бланка Кастильская - вдовствующая королева Франции
        Ингеборга Датская - вдовствующая королева Франции, вдова короля Филиппа Августа
        Роберт - брат Людовика
        Матильда - жена Роберта
        Альфонс - брат Людовика
        Жанна Тулузская - жена Альфонса
        Изабелла - сестра Людовика
        Карл - брат Людовика
        Жизель - служанка Маргариты
        Тибо - граф Шампани и король Наварры, кузен Бланки
        Жан де Жуанвиль - сенешаль Тибо, фаворит Людовика и близкий друг Маргариты
        Жизель - фрейлина Маргариты
        Жоффрей Больёский - духовник Людовика
        Бартоломё Ле-Руа - камердинер Людовика
        Раймунд Тулузский - граф Тулузы и кузен Бланки
        Пьер Моклер - граф Бретани, предводитель неудавшегося восстания против Людовика
        Гуго Лузиньянский - граф Ла-Марша и Ангулема, муж королевы Изабеллы Ангулемской, матери короля Генриха III, и предводитель, вместе с Пьером Бретонским, заговора с целью свержения короля Людовика
        Изабелла Ангулемская - мать короля Генриха III, бывшая королева Англии, потом графиня Ла-Марша и Ангулема
        Сен-Поль, Ги II Шатильонский - граф Сен-Поля и грозный рыцарь

        Английский двор

        Элеонора Прованская - королева Англии (супруга короля Англии)
        Генрих III - король Англии
        Эдуард, Маргарита, Беатриса, Эдмунд, Екатерина - их дети
        Гийом Савойский - дядя Элеоноры, епископ Валенса, князь-епископ Льежа
        Томас Савойский - дядя Элеоноры, граф Фландрии
        Питер Савойский - дядя Элеоноры, граф Ричмонда, позже граф Савойи
        Бонифас Савойский - архиепископ Кентерберийский
        Элеанора Маршал - сестра Генриха, графиня Лестер
        Симон де Монфор - граф Лестер, сенешаль Генриха, муж Элеаноры Маршал
        Ричард Корнуоллский - брат Генриха, граф Корнуолла
        Маргарет Бисет - служанка Элеоноры
        Гилберт Маршал - граф Пембрук
        Хьюберт де Бург - граф Кент, юстициар (главный политический и судебный чиновник) Англии и Ирландии
        Роджер де Куинси - граф Винчестер
        Роджер Мортимер - барон, сторонник короля Генриха III
        Леди Мод Мортимерская
        Гилберт де Клер - граф Глостер
        Джон Монселл - канцлер
        Роберт Уэйлранд - канцлер
        Амо Лестранж, Роджер де Клиффорд, Роджер де Лейбурн, Генрих Германский - товарищи Эдуарда
        Эбуло Монтибус - протеже Питера Савойского, Элеонориного дяди, товарищ Эдуарда

        Прованский двор

        Беатриса Савойская - графиня Прованса
        Раймунд Беренгер - граф Прованса
        Маргарита, Элеонора, Санча, Беатриса - их дети
        Ромео де Вильнёв - графский сенешаль
        Маделина - кормилица девочек
        Гастон - сокольничий
        Сордель - трубадур
        Беатриса Прованская - графиня Прованса
        Карл Анжуйский - граф Прованса

        Корнуоллский двор

        Санча Прованская - королева Германии, графиня Корнуолла
        Ричард Корнуоллский - король Германии, граф Корнуолла
        Генрих Германский - сын и наследник Ричарда
        Жюстина - служанка Санчи
        Г-н Арнольд - сенешаль Ричарда
        Авраам Беркхамстедский - сборщик еврейского налога
        Флория - жена Авраама
        Жанна де Валлетор - баронесса Трембертонская, любовница Ричарда

        Пролог

        Я, Беатриса Савойская, мать четырех королев. Кто еще в мире мог хоть когда-то заявить то же самое? Никто, уверяю вас, и никогда не сможет.
        Да, я хвастаюсь. А почему нет? Думаете, мои дочери так возвысились по воле случая? В этом мире господствуют мужчины, и женщине ничего не достичь без тщательного расчета. Я начала строить планы еще до того, как взяла мою старшую, Маргариту, на руки. Она была не простым ребенком. Ей годика не исполнилось - а уже складывала фразы из слов. Впрочем, она из Савойской династии, а мы - не обычный род. Иначе не контролировали бы альпийские перевалы, не расширяли свои владения и не водили дружбу с королями, императорами и римскими папами. Как же мы всего добились? Не путем кровавых сражений и завоеваний, а благодаря дальновидным союзам и стратегическим бракам. Я твердо решила удачно выдать замуж дочерей, чтобы влияние нашего рода стало сильным, как никогда доселе. И вот как выполнялся этот обет: я воспитывала дочерей, словно сыновей.
        Ага! Вижу по лицу: вы поражены. А еще я звала их «мальчики». У меня самой было восемь братьев - вместе с ними осваивала философию, латынь, астрономию, математику, логику, дипломатию, риторику, училась охоте, стрельбе из лука, даже владению мечом. Я понимала: знания - ключ к власти. Иначе почему, вы думаете, мужчины приберегают все это для себя, оставляя нам пустяки и жалкие крохи? Реверансы, вышивка, рисование картинок - что с них проку? А притворный интерес к мужскому бахвальству? Эти занятия - суть женского обучения - служат возвышению мужчин и принижению женщин. А я желала успеха моим девочкам и вырабатывала в них, как в мальчишках, настоящую силу - ту, которая идет изнутри.
        Когда Марго пришел срок, я поручила моим братьям подыскать ей в мужья какого-нибудь короля. Будучи членами Савойской династии, мы действовали с тщательным расчетом. Амадей, Гийом и Томас расхваливали ее красоту, ум и благочестие во всех окрестностях, ближних и дальних. Тем временем я вскружила голову Сорделю, трубадуру, чтобы он посвятил ей песню, и щедро отблагодарила - золотом и, да, поцелуями, но не тем, о чем ему мечталось, - и он спел эту канцону перед Людовиком IX. Очарованный, король Франции попросил руки Марго - и в скором времени четыре дочери стали королевами всего мира. А будь моя воля - стали бы королями. Это лучшее, что я могла сделать для них и для Савойского дома (нашей семьи) - ныне и когда-либо.
        Семья - это всё. Остальное не имеет значения. Дружба, брачный союз могут рухнуть, даже королевская власть уязвима - но только не узы родства. Вот еще один урок, который я преподала моим дочерям: семья - прежде всего. Однако, к великому сожалению, мои слова отскакивали от их ушей, как горох от стенки.
        Ах, если бы они вняли моим предостережениям и помогали друг дружке! Так нет - как нарочно, грызутся и разваливают нашу семью. А я? Уговариваю, советую, поучаю - и отвожу глаза, прячу слезы. О, как разрывается мое сердце, когда я вижу страдания моих дочерей!

        Маргарита
        Четыре сестры-королевы

        Экс-ан-Прованс, 1233 год
        Возраст - 12 лет
        Она медленно поворачивается.
        В большом зале стоит чад, освещение тусклое, все расплывается в едкой дымке. Месье де Флажи, с белым шелковым платком у длинного носа, отмечает про себя дешевые сальные свечи, пятна на скатерти, потертые манжеты на перчатках графини. Маргарита медленно кружится перед ним, подавляя зевоту. Она участвовала в соколиной охоте c monsieur, скакала верхом, исполнила на виоле деревенский танец, спела три chansons Бернара де Вентадура, обыграла monsieur в шахматы, подекламировала Аристотелеву новую логику на древнегреческом и обсудила на латыни, есть ли у времени начало, - и согласилась с Философом[2 - Философом называли Аристотеля.], что нет, поскольку Бог, источник времени, вечен. Месье де Флажи, закашлявшись, спешит из зала и не слышит каверзного вопроса ее отца:
        - Значит, время не имеет и конца? Существует ли оно в царстве вечности? или время - земное явление? Если земное, то как оно может не иметь начала, раз Бог создал землю?
        Наконец, последним номером программы, Маргарита выносит пристальный взгляд незнакомца на ее лицо, бедра, грудь, выпирающую из-под слишком тесного платья. Ее mre[3 - Мама, матушка (старофр.).] уже сказала, что королеве Франции будет не к лицу носить плохо пригнанную одежду.
        Его рука вытягивается по-змеиному.
        - Выглядит безупречно, но я не проверил ее зубы.
        Маргарита пятится:
        - У меня крепкие зубы, monsieur. И больно кусаются.
        Папа осклабился, но мама сохраняет серьезность. Ее глаза спрашивают: «Чему я тебя учила? Все напрасно?» В зале вдруг становится жарко, и Маргариту бросает в пот.
        - Ей всего двенадцать лет, - сетует мама. - Еще не научилась держать язык за зубами.
        Графиня кладет руку в перчатке на запястье месье де Флажи и ослепляет его натренированной улыбкой. Monsieur обнажает свои гнилые кривые зубы:
        - Ваша дочь имеет характер, non? Trs formidable[4 - Здесь: прекрасно (фр.).]. Ей это пригодится, чтобы общаться с его матерью, если выйдет за короля Людовика. - Он подмигивает Маргарите: - Ma belle[5 - Моя красавица (фр.).], и твои острые зубки окажутся нелишними.
        Снизу доносится музыка: ребек, гитара мориска, дудки, маленькие барабаны. Рыжебородый менестрель в яркой одежде поет Kalenda Maya, желая доставить графине удовольствие словами о любви к другой Беатрисе - но, шепчет она гостю, его резкий голос только напоминает ей о другом, более памятном представлении, когда здесь же пел сам создатель этой песни Рембо де Вакейра. Она не добавила, что это было много лет назад, до нападений и осад, истощивших казну. Тогда трубадуры и тробайрицы[6 - Тробайрицы (trobairitz) - так называли в Провансе женщин-трубадуров.] еще толпами бродили по Провансу в бесконечных празднествах, вино лилось рекой, и его было слишком много, чтобы разбавлять водой, а зал сиял в свете роскошных восковых свечей.
        Едва трубадур с пронзительным голосом допел до конца, мама спешит к своему чаду и взволнованно сжимает руки дочери.
        - Ты очаровала его! Молодец, Марго! Став королевой, ты спасешь Прованс.
        Няня Маделина, раздевая девочку, цепляется пальцем за дырку в ее платье. Мама пожимает плечами: конечно, месье де Флажи не заметил этого мелкого изъяна. И все же, когда к ней в кресло забираются другие дочери, на лбу ее появляются морщинки. Похоже, она хочет королевской короны для своей дочери сильнее, чем сама Маргарита.
        - Он смотрел на платье Маргариты или на то, что под ним? - спрашивает Элеонора.
        Слишком большая, чтобы сидеть у мамы на коленях, она тем не менее устроилась там, выпихнув Санчу на пол. Маленькая Беатриса ковыляет рядом на пухлых ножках, хватая соринки с пола и бросая их обратно с радостным смехом, как будто делает что-то умное.
        Маделина заплетает Маргарите косы, пока графиня рассеянно гладит золотистые Санчины волосы и рассказывает:
        - Ваша сестра была спокойна, как весенний туман, и дерзка, как Ланселот. Король Людовик и его мать услышат о Маргарите Прованской одни похвалы.
        Почему, ну почему Маргарита не укусила monsieur!
        - Вот из меня бы точно вышла королева! - говорит Элеонора. - Я сильнее, чем Марго, и бегаю быстрее. И охотник из меня лучше.
        Как же Элеонора хочет уехать из Прованса! И она не презирает французов, как Маргарита.
        - Потерпи, Нора! - успокаивает ее мама. - Тебе всего десять лет - рановато для замужества.
        Маргарита смеется:
        - Просить Нору потерпеть - как велеть ослу пуститься в галоп.
        - Мама! Ты слышала? Она назвала меня ослом!
        - Ты упряма, как осел, - соглашается Маргарита.
        - А что мне делать, если я права!
        - Если хочешь стать королевой, Нора, ты должна властвовать собой. Сестра твоя уже научилась. - Она не упомянула грубую реплику Маргариты, когда месье де Флажи поинтересовался ее зубами.
        - Мамочка, - ластится Санча, подкатившись по полу, чтобы ухватиться за мамин подол.
        - Только пока ей не захочется съязвить. Тогда она не может утерпеть и сразу выплевывает свое слово, - возражает Элеонора.
        - Откуда ты знаешь, как хочется съязвить? - укалывает ее Маргарита. - Ведь из твоих уст звучат одни похвальбы. Конечно, их ты не сдерживаешь.
        - Мама! - Санча снова дергает графиню за подол. - А Нора тоже станет королевой?
        - Мальчики! - Такое обращение раздражает Маргариту. Зачем она разговаривает с ними, как с мальчишками? Хочет, чтобы у нее были сыновья, а не дочери? - Время препирательств и соперничества, Нора, подошло к концу. Марго вот-вот станет королевой. Причем королевой Франции - самой богатой и могущественной страны. Мы должны ей помочь, а не пререкаться с ней. - Маргарите адресуется улыбка, подобно солнечному лучу. - И она в ответ поможет нам.
        - А мне нравится соперничать с Марго, - говорит Элеонора. - Я всегда побеждаю.
        - Тебе всегда так кажется, - отвечает Маргарита.
        - Я тоже часто ссорилась с вашими дядюшками, - говорит мама. - Но с тех пор как вышла за вашего pre[7 - Папа (старофр.).] и стала графиней Прованской, мы заодно. Так принято в Савойе. Теперь, когда Марго выйдет за короля Людовика, Савойский дом поднимется, как сверкающая звезда на самый верх небосвода. И с ним возвысимся мы, и вся наша семья, и ваши дети и внуки, если будет на то воля Божья. И если мы будем помогать друг дружке.
        - А Нора тоже станет королевой? - не может успокоиться Санча.
        - Я буду королевой всего мира! - Элеонора соскакивает с маминых колен и встает на ноги. - Меня не устроит маленькое королевство вроде Франции. У меня будет целая империя. - Она скрещивает руки на груди. - И не беспокойся, мама, я подарю замки и поместья всему нашему семейству.
        Маргарита смеется:
        - И кто же будет твой император? Пойдешь в гарем к Ступору Мунди? «Изумление Мира» - это прозвище очень подходит Фридриху II. А его образ жизни?! Разве не кощунство - назвать Христа обманщиком? От всего этого папа римский цепенел с отвисшей челюстью - правда, не столько от изумления, сколько от возмущения.
        - За какого бы короля я ни вышла, он станет великим. Я об этом позабочусь.
        - Мама, ты собираешься и Нору сделать королевой? - спрашивает Санча.
        - Не я, а твой дядя Гийом.
        Элеонора удивленно открывает рот. Мама улыбается.
        - Он и Ромео видят короны на головах у вас всех. Они поклялись сделать так.
        - Четыре сестры-королевы! - Элеонора пускается в пляс. - Кто-нибудь слышал такое?
        - Три сестры, - говорит Санча, и от беспокойства ее восьмилетнее личико морщится. - Я собираюсь дать обет в Ганагоби.
        Элеонора закатывает глаза: последний месяц Санча только об этом и говорит. Когда мамин кузен Гарсенд ушел в Ганагобский монастырь, церемония была так трогательна, что мама даже прослезилась.
        - Мой благочестивый маленький стручочек, нежный, как новорожденный ягненочек, - говорит мама Санче. - Из тебя вышла бы прекрасная монахиня, будь ты уродливой или кособокой.
        У Санчи волосы как будто свиты из света звезд, а глаза черны, как ночное небо, ямочка на подбородке и губы, как спелые вишни. Стыдно прятать такую красоту, которая наверняка привлечет достойнейшего жениха.
        Мама поворачивается к Маргарите:
        - Не будь эгоисткой. - При этих словах ее дочь потупилась и стала рассматривать руки. - Семья прежде всего. Как женщина - и как королева - ты должна хранить верность сестрам, своим дядям и своим родителям. Мы твоя опора. Мы твоя сила.
        Знает ли мама, как больно колет девочкину грудь мысль о том, что придется покинуть Прованс? Скорее всего, мама даже не задумывается об этом. К их дверям, как тень, подкрадывается граф Тулузский, готовый ворваться. Он заберет себе цветущие луга, сверкающие горы, великолепные побережья Прованса - и звезда рода Савойского скатится по небосклону ниже, чем когда-либо.
        - В нашем мире состояния создаются и рушатся, не успеешь моргнуть. - Мама щелкает пальцами. - Как вы сами видели, править даже таким маленьким графством, как Прованс, небезопасно. Подумай о трудностях, с которыми столкнешься, став королевой, и в такой дали от дома! Беды будут грозить не только извне твоих владений, но затаятся даже при твоем собственном дворе. Женщины станут завидовать тебе, особенно если ты красива. Мужчин будет возмущать твоя власть над ними, тем более что ты чужестранка. Вот почему тебе понадобится помощь семьи.
        - Когда я стану королевой, мне ничья помощь не потребуется, - заявляет Элеонора.
        - Тебе любой урок не в прок. - Мама недавно рассказывала Маргарите и Элеоноре об античных царицах. - Даже Клеопатра нуждалась в помощи. Без Цезаря она бы потеряла трон.
        - Клеопатра! - фыркает Элеонора. - Чтобы получить желаемое, она использовала свои женские чары. Нам это не потребуется. У нас ведь «мужской ум». - Эти слова мама повторяла, гордясь их строгим воспитанием, неслыханным для девочек. Маргарите вспоминается месье де Флажи: как он ел глазами ее бюст и ретировался, едва она заговорила об Аристотеле.
        - Ты со своей плоской грудью не похожа на Клеопатру, - бросает она Элеоноре. - Но могла бы стать Артемизией. Помнишь? Царица-воительница. Отличалась «храбрым духом и мужской отвагой»[8 - Имеется в виду Артемизия I Карийская, воевавшая на стороне персов в морском сражении при Саламине в 480 г. до н. э.].
        - Это наша Элеонора полна мужской отваги, - поправляет ее мама.
        Элеонора выпрямляется, как горделивый рыцарь, и машет воображаемым мечом.
        В игру вступает Санча:
        - А какой королевой буду я?
        - Ну, это просто: Еленой Константинопольской, - говорит Элеонора. - Она стала святой.
        - А по-моему, Еленой из Кэрнарфона, - замечает Маргарита, - валлийской принцессой, которая стала римской императрицей. Когда ее муж умер, она вернулась домой и стала всех обращать в христианскую веру.
        - Не возражала бы стать королевой, если могла бы обратить свою власть во имя Господа, - тихо молвит Санча.
        - А я бы обратила свою власть во благо семьи. - Элеонора блестящими глазами глядит на маму, уловив, по крайней мере на мгновение, лучик ее одобрения.
        - Надеюсь, что буду править мудро, - говорит Маргарита. - Думаю, больше и желать нечего.
        - Тогда ты похожа на царицу Савскую, - замечает мама. - Она сказала своему народу: «Я поражена любовью к мудрости… потому что мудрость гораздо лучше, чем сокровища из золота и серебра».
        Маргарита чувствует, что краснеет. Если бы мама прочитала ее мысли, считала бы она ее по-прежнему мудрой?
        - Я мудра лишь знанием, что ничего не знаю, - цитирует она Сократа.
        - Мудрость - благородная цель, - говорит мама. - Задача на всю жизнь.
        - Вот к концу жизни Марго ее и достигнет, - язвит Элеонора.
        - А что Беатриса, мама? - спрашивает Санча. - На какую царицу она похожа?
        - На царицу пчел, она всегда жужжит, - говорит мама.
        Беатриса ковыляет к дверям, как каждый вечер. Маделина хватает ее, прикрикнув - как каждый вечер, - и Беатриса, как обычно, принимается, хныкая, звать папу, который тут же появляется.
        - Должно быть, пора спать.
        Беатриса вырывается от няньки и бежит к нему. Он подхватывает ее и целует в обе щеки, несмотря на сопротивление. Она не хочет ложиться спать. Говорит, что хочет остаться с папой.
        Он возражает:
        - Сыграю в шахматы с Сорделем. Он норовит смошенничать, а я люблю выигрывать. Это слишком возбудит маленькую девочку.
        Она прижимается курчавой головкой к его плечу.
        - Мне все равно. Я хочу с тобой.
        - Обещаешь быть хорошей девочкой и тихо сидеть у меня на коленях?
        Она кивает.
        - Тогда пойдем со мной.
        Когда он уходит, Маделина упирает руки в боки. Ну что тут поделаешь? Сколько раз повторяла, что малышке нужно спать? Что завтра Беатриса будет утомленной и раздражительной? Но что толку его убеждать, когда дело касается любимой дочери?
        - Беатриса использует свои чары, чтобы добиться желаемого, - шепчет Элеонора Маргарите, когда они лежат в кровати вместе с уснувшей Санчей. - Это она похожа на Клеопатру.
        - Надеюсь, ты ошибаешься. Помнишь, что стало с Клеопатриными сестрами?
        Элеонора скалит зубы. С видом горгульи в лунном свете она поднимает указательный палец и медленно проводит им по горлу.

        Маргарита
        Свет судьбы

        Бриньоль, 1234 год
        Возраст - 13 лет
        Сокол парит, выжидая, его взгляд проникает сквозь деревья и высокую траву, ловя невидимые потоки. И вдруг резкое снижение, падение на землю - и вот он снова взмывает вверх с жирным зайцем в когтях.
        - Я победила! - кричит Маргарита.
        - Нет! - Элеонора оборачивается к сокольничему: - Гастон! Скажи ей. Мой сокол уже загнал этого зайца.
        Их зовут из chteau, и они бросаются вниз, пуская слюнки. Вчерашний ужин состоял из черного хлеба, сыра и листочков первого весеннего латука. Сегодня им обещали малину и рыбу из пруда. Элеонора, как всегда, добегает до chteau первой. Радуясь победе, она не замечает взгляда мамы на ее рубашку, порванную и запачканную утром, когда она скатилась по склону холма. Или, скорее, предпочитает не замечать.
        Девочки сидят за столом в огромном зале, рядом с матерью. С другой стороны папа увлеченно разговаривает с дядей Гийомом и Ромео, приехавшими сегодня после посещения французского двора. Маргарита ловит дядин взгляд, и он подмигивает ей. Но это ничего ей не говорит: привез он брачное предложение или нет. Неподалеку менестрели играют на дудках и барабанах, а жонглеры в ярких коротких рубахах и рейтузах стоят на головах и ходят колесом. Позади них рыцари препираются за места ближе к главному столу, а трубадуры пихают друг друга локтями и посмеиваются. Папин любимец, рыжий скандалист Бертран д’Аламанон, строчит стихи у себя на ладони и показывает их жирному Сорделю, который обхватил и словно удерживает свой живот, чтобы не разорвался от плотного обеда.
        - Король Франции хочет Марго. - Дядя Гийом поднимает руку, чтобы слуга больше не разбавлял его вино. - Человек, которого они присылали сюда прошлой зимой, привез живописную депешу.
        - «Девочка с приятным личиком, но еще более приятной верой», - цитирует Ромео и сияет, словно сам сочинил эту фразу.
        Приятной верой? Ее религиозный пейзаж усыпан сожженными и обезглавленными телами катаров[9 - Катары - представители христианского религиозного движения XI-XIV вв., резко выступавшие против культа святых, реликвий и т. п. По мнению католического Рима - опасные еретики (ред.).], некоторые из них были поэтами. Еретики, клейменные за критику папы римского. Вырезанные французами. Ее вера - это капля крови на острие меча, не замеченная месье де Флажи, любовавшимся ее грудью.
        - Ты ведь сказал, его доклад был живописным, - говорит папа. - Эта характеристика вялая, разве нет? Словно наша Марго - простушка, которую ждет монастырь.
        - Именно этого мы и хотели: чтобы Белая Королева так и подумала. - Дядя Гийом залпом осушает свой кубок и жестом требует еще. - Бланка Кастильская не допускает к своему двору красивых женщин.
        Слышится крик. Слуги в неотбеленных рубахах и холщовых шапках вносят в зал накрытые подносы, которые ставят сначала на стол графа с графиней. Предвкушая малину, Элеонора тянется к блюду, пока крышку еще не подняли. Маргарита пинает ее под столом и шепчет:
        - Здесь дядя! Не забывай о манерах.
        Элеонора отдергивает руку, и мама поднимает крышку. На каждом круглом блюде лежит по ломтику сыра, буханке ржаного хлеба и тщедушные стебельки зелени. Мама так сжимает зубы, что, кажется, от малейшего толчка ее голова может треснуть.
        - Что это?
        Слуга прокашливается и выдавливает:
        - Сыр. И хлеб. И немного раннего латука из огорода.
        - Нам обещали малину, - обижается Элеонора. - И рыбу.
        Графиня шикает на нее, но слуга объясняет:
        - Несколько недель не было дождя. Садок с форелью высох, рыба сдохла. Огород завял от недостатка влаги, несмотря на ежедневную поливку. Что касается малины, на кусты налетели птицы и склевали все ягоды. Если не считать молока и пшеницы, кладовые пусты - и нет денег, чтобы их наполнить.
        Графиня встает:
        - Так дело не пойдет. Девочки, идите скажите прислуге, чтобы укладывали ваши пожитки. Сегодня мы ужинаем в Бриньоль.

* * *

        У Маргариты текут слюнки при одной только мысли о персиках - а в Бриньоле они словно падают с деревьев. Сейчас еще рановато для сбора урожая, но там ждут другие лакомства, поскольку дождь и солнце в Бриньоле чередуются совершенным образом, даря овощи и фрукты круглый год. Рядом с ней в повозке Элеонора играет в кости - бросает на сиденье камушки.
        Мама тихонько поет, а Санча прижалась к ее руке и слушает:
        Свежих ветров дуновенье
        Из родного края
        Я вдыхаю в упоеньи,
        Словно воздух рая.

        Бриньоль принадлежит маме; городок, сады, площадь, белый дворец - все это подарил ей папа по случаю свадьбы. Ощущая свежий ветерок на лице, Маргарита напевает chanson Бернара де Вентадура. Что из прованских сокровищ она любит больше всего? Мустьер с его изрезанными скалами? Когда взбираешься на них, так захватывает дух. Ей вспоминаются холмы в Эксе, где она с сестрой столько раз скакала верхом, взметая аромат лаванды; фруктовые сады Бриньоля - не только персики, но и сливы, которыми она объедалась до тошноты; теряющиеся в голубизне марсельские пляжи, где папа закапывал своих девочек по шею в песок и потом делал из него им рыбий хвост, как у русалок; Альпы, окружающие Прованс, как бриллиантовое ожерелье. У их подножия они с Элеонорой нашли тайную пещеру, полную чудесных камней, и изображали из себя фей. Но нет - больше всего она, пожалуй, любит Тараскон. Он стоит на широкой равнине, украшенной лентой Роны, с могучей крепостью, чьи высеченные статуи и горгульи словно оживают в лунном свете (фантазерка Элеонора клялась, что они и правда оживали), и где трубадуры и тробайрицы наполняют сады песнями.
В Тарасконе им ничто не грозит, так как никакая осада, никакие смерт-ные - то бишь Тулуза - не одолеют его мощных укрепленных стен.
        Он хочет ее. Скоро король Франции Людовик сделает предложение, и ее жизни в Провансе придет конец - на время. Когда папа умрет (дай бог, через много-много лет), она станет графиней Прованса и сможет ездить между своим графством и своим королевством - заботиться об одном и терпеть другое. А до тех пор Франция будет казаться чистилищем и жизнь там - тоскливым ожиданием. Прованс - вот обитель ее счастья.
        - Мама, - зовет Санча, - Марго плачет.
        Мама прекращает качать малышку Беатрису.
        - Я люблю Прованс, - говорит Маргарита.
        Графиня вздыхает и дарит дочери то, что Маргарита с Элеонорой прозвали Улыбкой Бесконечного Терпения.
        - Конечно, ты любишь Прованс. Нам завидует весь мир. Но твоей семье ты нужна в Париже.
        - Мама, я тут подумала: в Париже я буду далеко. Разве не могу я принести Провансу больше пользы, будучи его графиней, а не королевой другой страны?
        Mre ехидно посмеивается, как над уронившим шары жонглером:
        - Думаешь, ты сможешь принести в Прованс мир и завершить то, что не успели твои родители? Или ты, как Клеопатра, очаруешь императора, чтобы он прислал помощь? Возможно, он пригласит тебя в свой гарем. Фридрих любит смазливые личики.
        Маргарита зарделась.
        - Или, может быть, ты сумеешь произвести впечатление на римского папу своей милой верой и убедишь его раздавить еретика Раймунда Тулузского, как муравья? - Сделав выговор, мама прекращает смеяться. - Как тебе понравится цена, которую Рим потребует за это: рыцари и солдаты для папских войн, потеря нашей независимости?
        Восклицание Элеоноры заставляет Маргариту посмотреть на череду полей снаружи. Карету встречает павлин. Он расправил хвост и глядит гордо, словно победил в состязании. Маргарита хватает Норины камушки и швыряет их в птицу.
        - Как всегда, промазала, - говорит Элеонора. - Не робей: брось сильнее. Вот так! - Она перегибается через сестру, чтобы прицелиться другим камушком, и прогоняет птицу. Павлин с резким криком в панике убегает, тряся синими перьями.

* * *

        Дворцовая челядь приветствует их у дверей, а затем продолжает ставить в большом зале столы и скамьи, расстилает скатерти, кладет ножи, ложки, расставляет кубки. К потолку поднимаются крики и смех. От аромата жареного мяса у Маргариты урчит в животе. Папа ведет своих рыцарей с их конями в конюшню. Мама в детской наблюдает, как распаковывают одежду и постельное белье девочек. Пока нянька успокаивает плачущую Беатрису (разбуженную после слишком короткого сна), а Санча цепляется за мамины юбки, Маргарита и Элеонора проскользнули в большой зал.
        - Пойдем на кухню, - говорит Маргарита. - Кто-нибудь наверняка даст нам перекусить.
        - А если нет, сами стащим. - Голос Элеоноры вибрирует от возбуждения в предвкушении воровства.
        Вбегает какой-то человек в поисках папы. Говорит, что приближается граф Тулузский с полусотней солдат, верхом, в полном вооружении. Они затаились в лесу, готовя нападение.
        - Осада сейчас, когда так мало припасов? Нас ждет голод, - беспокоится мама.
        Она отправляет Маделину и дочерей в башню. Маргарита остается: после своего двенадцатого дня рождения, когда начала готовиться править Провансом, а в последние месяцы и Францией, она - мамина тень.
        - Принеси доспехи графа, - велит мама папиному камердинеру. - Приведи графа, - велит она Ромео, прежде чем поспешить с Маргаритой на кухню. - Наших солдат надо покормить перед боем. - Войдя на кухню, она хлопает в ладоши и кричит: - Скорее! Скорее! Или мы пропали.
        Маргарита смотрит на баранину и форель, оливки, сыр, латук, молодые артишоки, теплые хлебцы и - вот она! - малину. Она глотает заполнившую рот слюну, приплясывая так и сяк, чтобы пропустить слуг, хватающих блюда с мясом, рыбой и дичью, овощи, корзины с фруктами и фляги с вином.
        Над какофонией топота ног, грома тарелок и столового серебра трубой ревет голос матери; скрежещут лезвия ножей на оселках. Мама сует большое блюдо жареной баранины в руки Маргарите; та хлопает глазами: разве она прислуга?
        - Бери, - велит мать.
        Маргарита бросается в зал и ставит блюдо перед группой рыцарей, которые уже набивают себе брюхо, потом спешит к pre, сидящему во главе стола. Но только она хватает ножку цесарки - как трубы возвещают, что показалось тулузское войско.
        Папа вскакивает, надевая шлем, и с боевым кличем бежит к дверям, за ним с такими же криками спешат рыцари. Когда зал пустеет, Маргарита вслед за матерью поднимается по каменной винтовой лестнице. В сумраке башни Маделина держит на коленях Беатрису и кормит ее кусочками хлеба и мяса, а Санча сидит на табурете и хнычет перед нетронутой тарелкой.
        - Поешь, - говорит ей Маргарита. - А вдруг ты понадобишься малышке? Или маме? Как ты им поможешь, если у тебя не будет сил?
        Мама стоит у стены и через прорезь смотрит наружу.
        Маргарита тоже видит, как папа и его солдаты выбегают по подъемному мосту в поле. Тулузские рыцари рассыпаются в стороны, кроме тех, что тянут катапульту и тащат поваленное дерево для тарана. Все в боевых доспехах - некоторые в кольчугах, другие в новых латах, какие граф Прованса не может себе позволить.
        - Посмотрите на тулузское войско! Как их мало, - усмехается Элеонора.
        - Не рассчитывали застать нас здесь, - говорит Маргарита. - Думали захватить пустой замок.
        - Правильно, умница, - хвалит ее мама.
        - Любой бы догадался, - язвит Элеонора.
        Поднимается красный флаг Тулузы с особым двенадцатиконечным крестом. Взвивается и красно-золотой полосатый штандарт Прованса. Когда кони переходят на рысь, Маргарита хватается за оконную раму и сжимает ее, ожидая столкновения сходящихся волн. Ее отец с копьем наперевес скачет впереди своих солдат. Но столкновения не происходит. Тулузские солдаты уже бегут, оставив катапульту на телеге и бросив таран.
        - Бей их, папа! Вали их! - кричит Элеонора.
        У Маргариты захватывает дыхание. Подскакав к графу Тулузскому, ее pre бьет копьем прямо ему в грудь - удар силен, но противник наготове. Он отбивается щитом и ударом копья в живот сбивает папу на землю. Крик Элеоноры эхом отдается от стен. У Маргариты колотится сердце, как камень в катящемся барабане, но папа, хотя и с трудом, встает на ноги. Тулуз тоже спешивается, и начинается рукопашный поединок. Оба колют и рубят друг друга, тяжелые мечи гремят. Даже такой признанный боец на мечах, как папа, не может пробить крепкие латы, которые выдерживают все его удары. Через какое-то время его движения замедляются, слабеют, становятся неуклюжими. Грудь вздымается и опадает, и он спотыкается. Тулуз поднимает меч, удар отца на мгновение запаздывает, и клинок обрушивается ему на плечи, опрокидывая его в пыль.
        - Папа!
        Слезы застилают Маргарите глаза. Нора кричит. Санча уткнулась лицом в мамину юбку. Побледневшими губами мама шепчет молитву. И божий ответ не заставляет себя ждать: какой-то пехотинец спешит папе на помощь - но Тулуз поражает его ударом по шее. Затем подскакивает Ромео, с красным пером на шлеме и с копьем под мышкой, - но Тулуз на своем коне уносится прочь, за ним его рыцари. Битва закончена.
        Маргарита вместе с матерью и Элеонорой спешит вниз по лестнице, стиснув руку сестры, словно чтобы не упасть. Возможно, папа убит. «Ради бога, нет!» Ей тесно в груди, трудно дышать. Перед ее полными слез глазами проплывает его доброе лицо, смеющиеся глаза, большой нос, который она так любила теребить (отчего папин голос становился как гусиный гогот). Что он говорил вчера вечером? «В моих глазах ты всегда будешь королевой, что бы ни решил король Людовик».
        Сколько проходит времени между двумя ударами сердца? Для Маргариты время растягивается в бесконечность, пока она стоит в дверях вместе с мамой и Элеонорой в ожидании папы. Одолевают черные мысли. Если он умрет, что станет с ней? Уедет ли она все равно во Францию или останется в Провансе, вместо него? Но может ли кто-то его заменить?
        Наконец двое солдат вносят папу через ворота chteau в большой зал и поднимают по лестнице в его комнату. Маргарита вытягивает шею: есть ли признаки жизни? Она проскальзывает в его комнату, где он лежит на окровавленных простынях, и болезненные стоны раненого немного успокаивают ее. Его лицо побелело, губы хватают воздух, вытаращенные глаза смотрят в потолок. Рука повисла, как сорвавшаяся с петли дверь. К нему подходит мама.
        - Все будет хорошо, - хрипит папа.
        Его кожа побледнела, как выбеленный череп, словно вся кровь вытекла через рану. Мама держит его невредимую руку, пока лекарь вправляет плечо в сустав.
        - Вот почему ты должна ехать во Францию, - говорит мама Маргарите. - Тогда эти нападения на Прованс закончатся.
        Входит Ромео. Папа хочет знать, каковы потери. Пять человек ранены. Один убит.
        - Это мог быть ты! - Мамины рыдания взвиваются, как вопль на ветру.
        Маргарита отворачивается, не в силах видеть слезы матери.
        - Я не умру от руки Тулуза. Бог слишком любит меня, - говорит граф.
        - Похоже, бог сильнее любит еретика Тулуза, - возражает мама. - Он отлучен от церкви, но, возможно, Господь этого не знает. А может, ему нет до этого дела.
        - Ш-ш-ш! Священник может услышать. - Папа закрывает глаза. - Отец Остерк собирается совершить последнее помазание.
        - Нет! Папа! - Элеонора бросается к нему, защищая от помазания - или смерти. Граф смеется, но мамин взгляд как ножом пресекает хихиканье Маргариты.
        - Раймунд, эти нападения должны прекратиться. Если тебя убьют, мы потеряем Прованс. И Тулуз опустошит нашу казну непрестанными сражениями. У нас еды всего на несколько дней. Наши дети исхудали, как тростинки, Нора ходит в обносках Марго, а слуги ворчат, что им не платят.
        - И рыцари жалуются, но что делать? Мы не можем отдать Прованс и потому должны воевать.
        Взглянув на Маргариту, мама поднимает брови, словно только что выиграла пари или застольный спор.
        - Теперь видишь? Нравится тебе или нет, ты должна ехать в Париж. Пока не отберешь корону у Бланки Кастильской, Прованс останется в опасности, и твоя семья тоже. Белая Королева ждет, как ястреб, чтобы наброситься и схватить нас. Только ты можешь спасти нас от ее когтей.
        Маргарита встречает взгляд своей mre, но не может его выдержать.
        Будущее ослепляет ее, и она закрывает глаза.

* * *

        - Десять тысяч марок! - Граф поник на троне, когда французские посланцы уходят помыть руки перед обедом, который Ромео обещал каким-то образом им обеспечить. - Нет, наверное, Белая Королева шутит.
        - Какие тут шутки, - говорит мама. - Она знает, сколько мы потратили на войну с ее кузеном Тулузом. Чем слабее она сделает Прованс, тем легче будет Франции нас проглотить.
        - Безнадежно.
        А Маргарита снова обретает надежду. Она думает о белых песках Марселя. Об аромате розмарина. О летнем солнышке.
        - Такое приданое нам не по карману.
        - Мы должны, - возражает мама.
        Папа чешет в затылке и слабо улыбается старшей дочери:
        - Марго, мы отправим тебя с Ромео в Париж. Король Людовик только взглянет на тебя и сам заплатит нам, чтобы добиться твоей руки. А иначе я не вижу, каким образом… Извини, дочка. В общем, не быть тебе королевой.
        Маргарита встает со скамьи у окна и подходит к отцу, обвивает руками его шею и целует в щеку:
        - Я не расстраиваюсь, папа. Ты разве не знал? Лучше останусь тут, с тобой.
        - И вашему отцу лучше держать вас при себе. - Это важной походкой, тряся кудрями, вошел Ромео. - Но вы должны подумать о будущем, мой господин, а не только о Марго. Сделаете ее королевой - и я сделаю королевами их всех.
        - Ты, Ромео? Или мой брат Гийом? - Мама наду-вает губы. Она не любит, когда игнорируют вклад ее родственников.
        - Подумайте, какую это принесет славу, она распространится, как круги по воде, на все поколения, - говорит Ромео. - Ваши дочери и внучки - королевы! Ваши внуки - принцы и короли! Какие-то временные денежные затруднения не должны этому помешать.
        - Так-то оно так, но…
        Ромео потирает руки:
        - Знал, что мы договоримся! Я только что сказал французам, что вы согласны на такое приданое. Они уже отбыли в Париж.
        Оставив в тайне, как ему удалось их накормить, Ромео кланяется, и его губы складываются в удовлетворенную улыбку. Он поздравляет себя с успехом.
        - Но ради бога, Ромео, ты меня погубишь. - Папа вскакивает на ноги. - Ты дал Белой Королеве прекрасный повод для вторжения - чтобы взыскать долг, который мы не в состоянии выплатить.
        - Мой господин, вы доблестный воин и король поэтов, но что касается денег - тут у вас не хватает воображения. Оставьте финансовые вопросы мне.
        Размер приданого совсем не удивил Ромео. Он ожидал, что цена будет еще выше. После захвата у Англии Нормандии, Анжу и Аквитании богатство и могущество Франции так выросли, что она стала одним из величайших государств в мире. Когда королева Бланка назвала свои условия, он без малейших колебаний поскакал прямо в Савойю просить денег у маминых братьев Гийома и Томаса. Взамен он обещал им блестящее будущее при французском дворе. А также выклянчил две тысячи марок у архиепископа Эксского.
        - Людовик не больше вашего хочет потерять свою независимость.
        - И все равно до десяти тысяч нам далеко, - замечает Маргарита.
        Ромео пожимает плечами. У графа может не быть самих денег, но у него есть земли.
        - Нужно только заложить поместья и замки, тогда приданое соберем. Многие с вожделением смотрят на Тараскон, который недавно укрепили. Поскольку Марго все равно наследует Прованс, вы ничего не теряете - а приобретаете союз с Францией.
        Мама встает и заключает Маргариту в объятия. Ее глаза полны нежности и гордости.
        - Королева Франции! - говорит она. - Девочка моя.
        Маргарита вдыхает мамины духи и прижимает лицо к ее груди в надежде, что на шелковой сорочке не останется пятен от слез.

        Маргарита
        Деревенщина

        Санс, 1234 год
        Ее будят фанфары - и внезапная остановка кареты. Маргарита поднимает голову с колен Эме и видит за окном бородача дядю Гийома.
        - Мы в Сансе?
        Неужели она так долго проспала?
        - Нет еще. Но твой муж, похоже, нас ждет не дождется. - Дядя сияет. - Король Людовик приближается, моя дорогая.
        Эме задергивает занавеску. Ее пальцы пробегают по голове госпожи, укладывая волосы под креспин (поскольку она теперь замужем, уже выдана за короля Людовика по доверенности римского папы), затягивая под подбородком желтый барбет и увенчав зубчатым обод-ком. Служанка прикладывает к Маргаритиным губам красную охру:
        - Пока я с вами, вас никто не застанет врасплох.
        Снова снаружи трубят трубы. Маргарита отодвигает занавеску и видит прованских лошадей, накрытых полосатыми красно-золотыми попонами, а вдали - шпили собора. Вот и пришла ее пора. Маргарита глубоко вздыхает.
        Опять стучит Гийом.
        - Ты заставляешь Его Милость ждать?
        - Иди. Скорее! - Эме выталкивает Маргариту в дверь. - Ступай, очаруй своего короля и спаси всех нас.
        Опершись на дядину руку, Маргарита ступает на землю.
        - Не знаю, кто больше волнуется от предстоящей встречи - ты или Эме.
        - Думаю, король затмит нас обоих.
        Маргарита видит его, и у нее захватывает дыхание.
        - Согласен, ma chre, но не вздумай смеяться, - шепчет дядя.
        Однако ей дозволяется улыбнуться, и она пользуется этим - насколько может растягивает губы, то заглядывая ему в глаза, то отводя взор, не задерживая взгляда на его кольчужном доспехе из ослепительного, изумительного, невероятного золота.
        - Мой господин, - низко приседает она.
        - Пожалуйста, не робейте. Я так оделся, чтобы произвести на вас впечатление, но под доспехами я смиренный человек.
        - И в высшей степени блистательный, мой господин.
        Такой голубизны в глазах она не видела ни у кого.
        Ее о чем-то спрашивают, но Маргарита ничего не отвечает. У нее есть свои вопросы, но сейчас не время - пока она не завоевала его любви.
        Блеск его наряда слепит ее. Она отводит глаза. Король подходит к ней.
        - Вы гораздо красивее, чем кто-либо говорил. - Он стоит так близко, что Маргарита ощущает отражение солнца от его наряда. Комок застрял у нее в горле. - Месье де Флажи не вполне описал вас.
        Песня никчемна,
        Если идет не из сердца,  —

        тихо напевает Марга-рита.
        Король в замешательстве хлопает глазами.
        - Простите?
        - Это песня Бернара де Вентадура.
        Он приподнимает бровь.
        - Не обращайте внимания. Лишь недавно я очнулась от сна, наполненного трубадурами и песнями.
        - Трубадурами? - Его лицо с облегчением проясняется. - Поговорите с мамой. Она знает о них все.
        Значит, Белая Королева разделяет Маргаритину любовь к песням? Если так, подружиться с ней будет не столь уж трудно.
        Подходят молодой мужчина с мальчиком и кланяются. Король представляет их: его братья - Роберт, высокий и широкоплечий, образец придворного рыцаря, если не считать - глупой ухмылки, и Альфонс, маленький черноволосый чертенок.
        - Добро пожаловать во Францию, моя госпожа, - кланяется Роберт. - Смеем надеяться, общество нашего брата доставит вам больше радости, чем нам.
        Альфонс хихикает:
        - Да, пожалуйста, развлекайте его почаще. Мы устали прятаться и бегать от него.
        Король морщит лоб, а Маргарита представляет ему своих дядюшек.
        - Полагаю, вы знакомы с Гийомом, архиепископом Валенса, и с Томасом, графом Пьемонта.
        - Кто же не знает этих представителей Савойской династии? - улыбается король, а они преклоняют перед ним колени. - Говорят, император Священной Римской империи на днях советовался с вами, - обращается он к Гийому.
        Гийом встает:
        - Да, я обедал с ним две недели назад, мой господин. А неделей раньше - с римским папой. Мне доставит величайшее удовольствие поделиться с вами своими догадками…
        - Да, конечно, вы должны поговорить с моей матерью. - Людовик обращается к Маргарите: - Что же, поедем в Санс, дорогая? Мама ждет, чтобы принять вас там.
        Он берет ее руку и, наклонившись, целует воздух над ней.
        У Маргариты по коже пробегают мурашки, словно он коснулся ее губами. Король поворачивается и шагает к своей лошади, братья следуют за ним. Дядя Томас рядом с племянницей поднимает брови, а Гийом пожимает плечами.
        - Королю не до политики, - говорит он, вместе с братом сопровождая Маргариту обратно к карете. - И кто упрекнет его в этом? Завтра у него свадьба.
        - Он очарован своей невестой, - подмигивает Томас. - Как и все мужчины в его окружении. Ты заметила, Марго, как они уставились на тебя?
        - А ведь на тебе даже нет золотого наряда, - поддакивает Гийом.
        У Маргариты болят ноги после долгой поездки в карете. Ей хочется пройтись, но, конечно же, нельзя, потому что собравшаяся вдоль дороги толпа засосет и проглотит ее. Ей хочется уклониться от протянутых рук, но улыбки и приветственные крики удерживают у окна кареты.
        - Vive la reine![10 - Да здравствует королева! (фр.)]
        Ее руки покрываются гусиной кожей.
        - Vive la reine Marguerite![11 - Да здравствует королева Маргарита! (фр.)]
        Она отваживается помахать рукой, не зная, как отвечать этим франкам, бедным крестьянам, босым и грязным, в грубых одежках, только что с полевых работ. Какая-то девочка протягивает ей пучок полевых цветов; Маргарита прижимает их к носу, словно душистые розы. Она посылает воздушный поцелуй в ответ; толпа одобрительно кричит. Стоя так близко, не могут ли эти люди услышать ее мысли? От пыльцы щекотно в носу, однако Маргарита боится чихнуть на толпу.
        По мере приближения к городу дорога становится все более разбитой. Люди толпятся на мосту, мешая про-ехать карете. Временами она вообще останавливается, и тогда руки дотягиваются до окна.
        - Как они вас любят! Вот-вот разорвут, - говорит Эме.
        Маргарита поднимает руки, касается пальцев и ладоней, принимает благословения и добрые пожелания.
        - Какая хорошенькая! Красивые наследники будут у них с королем.
        - Ш-ш-ш! Не говори так о нашей королеве.
        - Видишь? Ты заставил ее покраснеть.
        В давке шпили Сансского собора скрылись из виду, но звуки труб возвещают, что он никуда не делся. Временами Маргаритин пульс начинает отбивать барабанную дробь. Так много зависит от ее успеха здесь. Если не удастся остановить Тулуза, ее семья может погибнуть - а с ней и Прованс под властью жадного тирана, и ее народ и ее земли будут растерзаны, как лань, настигнутая гончими псами.
        Карета проезжает под нависающими этажами высоких домов, которые заслоняют последний свет уже клонящегося к вечеру дня, но это не важно: зажженные свечи на стенах освещают путь и красные, зеленые и синие флаги и гирлянды благоухающих цветов на окнах и дверях.
        - Vive la reine! - по-прежнему кричит толпа, но крики затихают, когда рваные и потертые одежды крестьян и линялая холстина ремесленников сменяется ярким шелком, бархатом и мехами, золотыми пуговицами, сверкающими драгоценностями. Это французские бароны со своими семьями, слишком благородные, чтобы кричать, слишком чопорные, чтобы выражать чувства чем-то кроме улыбок и махания рукой - если вообще что-то выражать. По крайней мере, один из них не улыбается и не машет рукой, а только смотрит на невесту с презрением на своем мягком, почти женственном лице. Это Тулуз.
        Маргарита ныряет за занавеску. Зачем он приехал в Париж? Не поздравить же ее, не склониться завтра перед ней, когда она наденет корону? Каковы бы ни были его намерения, они не сулят Провансу ничего хорошего.
        Карета останавливается у собора. Мириады свечей и факелов освещают праздничную картину: лошади едят рассыпанный по траве овес, одетые в шелка мужчины и женщины пьют вино под навесами ветвей и листьев; собор, его взметнувшиеся в небо шпили, его огромное розовое окно, выходящее на статуи святых, выстроившиеся по пути к дверям. В воздухе повис аромат духов, запах конского навоза и горящего сала. Смех и музыка сливаются в сложном танце под восходящими звездами; плачет какой-то малыш, ржут и всхрапывают лошади. Дядя Гийом открывает дверь кареты и выпускает Маргариту. Эме протягивает ей мантию, и она заворачивается в нее. Воздух прохладен для мая - здесь не Прованс.
        Улыбка короля заставляет ее забыть о холоде. Положив руку на сгиб его локтя, прежде чем вступить в белый дворец рядом с собором, Маргарита проходит сквозь мешанину лиц - доброжелательных, любопытных, равнодушных, угрюмых. Это, говорит король, апартаменты архиепископа, предоставленные им в распоряжение новобрачных.
        Поднявшись по ступеням, они входят в освещенную лампами залу. На стене гобелен с красно-золотым узором и шафранным шестиугольником из Утремера[12 - Утремер (Outremer, «Земля за морем») - Иерусалимское королевство. Это христианское государство возникло в 1099 г. после Первого крестового похода и просуществовало до 1291 г.]; еще одно изображение распятого Христа со сверкающими, как алмазы, слезами на щеках. На полу - красно-синий ковер. На окнах - зеленые бархатные шторы. Вокруг блестит золото, в воздухе запах сандала. Маргарита улавливает и легкий аромат апельсина. Роскошь убаюкивает, как кот на коленях. У ее отца никогда не было такого великолепия.
        - Вот моя мать, - шепчет Людовик, словно в соборе.
        Маргарита жмурится, приводя в порядок чувства: мерцающий свет, звуки виолы - и на красном бархатном троне женщина с белым, как снег, лицом. Когда к Марго возвращается зрение, она движется через зал преклонить колени у ног Бланки Кастильской, легендарной Белой Королевы.
        Та протягивает руку, дозволяя поцеловать массивный золотой перстень.
        - Для меня большая честь, госпожа. - Дрожащей рукой Маргарита касается холодных пальцев. - Мы часто поминаем вас добрыми словами у меня дома в Провансе.
        Бланка Кастильская неделикатно фыркает и отводит взгляд в сторону, словно скучая. Людовик помогает Маргарите подняться.
        - Твой дом теперь во Франции. - В голосе королевы-матери слышится холод, как в ночном воздухе. - А твой народ - народ Франции.
        Маргарита старается не смотреть на нее в упор. И это та женщина, о красоте которой поют трубадуры? Ее подбритая линия волос подчеркивает уступом выпирающий над глазами лоб. Белила, покрывающие лицо и шею, делают ее действительно Белой Королевой.
        Маргарита прокашливается:
        - И как королева, я лишь надеюсь, что смогу послужить французскому народу так же, как служили вы.
        - Месье де Флажи говорил мне, что ты хорошая девочка. - Голос Белой Королевы смягчился. - Теперь я вижу, что он был прав. Мы будем друзьями.
        - Это моя горячая мечта.
        Ее серо-голубые, «меховые» глаза, много раз воспетые, осматривают Маргариту с головы до ног и снова до головы, как в свое время глаза месье де Флажи, но без его похотливости.
        - Беда в том, ma chre, что ты не похожа на француженку. Твоя кожа загорела, как у крестьян. Гуляла на солнце по южным полям? Твои волосы очень некрасиво наползают на лоб, а твое платье выглядит тонким и слишком ярким. Ты напоминаешь мне один из тех вульгарных цветков, что растут на юге, или простую служанку, расхаживающую в платье своей госпожи.
        - Да, мадам. - Лицо Маргариты вспыхивает.
        - Но эти маленькие недостатки быстро лечатся. Я пришлю кого-нибудь утром, до брачной церемонии, выщипать тебе лоб и помочь с макияжем. Я также дам тебе свадебное платье, поскольку уверена: те, что ты привезла, не годятся.
        Снаружи слышатся крики:
        - Где наша новая королева? Мы хотим видеть королеву!
        Улыбка королевы-матери гаснет.
        - Пока все. Людовик, мой дорогой, - ее голос становится ласковым, - тебя ждут. Ступай, представь твою маленькую женушку народу, а потом отправь ее отдохнуть. Я подожду тебя здесь, милый. Нам нужно обсудить дела королевства.
        - Да, мама.
        Король целует руку матери, затем предлагает руку молодой жене. Когда они уже собираются уйти, Маргарита вспоминает о своих дядях, ждущих в дверях, когда их представят. Она снова обращается к Белой Королеве:
        - Мадам, могу я представить вам моих наставников, дядю Гийома и Томаса Савойских? Они пришли засвидетельствовать вам свое почтение.
        Белая Королева тяжело вздыхает, словно утомленная коротким визитом Маргариты.
        - Не сегодня. Завтра. На сегодня мне хватит деревенщины.
        На глазах Маргариты выступают слезы:
        - Да, мадам.
        Когда они уже двинулись к выходу, королева окликает ее:
        - Можешь звать меня «мама». У меня лишь одна дочь, и она еще глупенький ребенок. Мне может доставить удовольствие иметь в хозяйстве девушку, у которой есть что-то в голове.
        - Да, мама, - говорит Маргарита. И выходит из зала со своим мужем, королем. Ее чувства вьются, как пчелы вокруг «вульгарного цветка».

* * *

        Когда они выходят наружу, звучат радостные крики; грянула музыка. Жонглеры крутят горящие факелы; в руке Маргариты оказывается золотой кубок, наполненный до краев вином. Король ведет ее под сень раскидистого дуба, восходит вместе с ней на обставленный свечами помост - их свет отражается на золотой кольчуге, отчего кажется, что она горит.
        - Vive la nouvelle reine! - кричит толпа. - Vive Marguerite![13 - Да здравствует новая королева! Да здравствует Маргарита! (фр.)]
        Король указывает на кубок. Она пьет кисловатую жидкость - не лангедокское вино, это уж точно. Но она подавляет отвращение и поднимает кубок за здоровье новых соотечественников и соотечественниц, которые скоро станут подданными.
        - Vive la France![14 - Да здравствует Франция! (фр.)] - кричит она.
        Ответный крик раскатывается над лугом, как гром. Король с сияющими глазами берет кубок обратно.
        Два человека тащат вверх по ступенькам большой сундук. Достают из него подарки, которые король показывает невесте: два новых кожаных седла, золотая уздечка, ожерелье, усеянное бриллиантами и рубинами, вся в драгоценностях тиара и, pice de rsistance[15 - Здесь: самое главное (фр.).],  — отороченная соболем мантия, сверкающая сапфирами, с пятнадцатью золотыми пуговицами и изображением королевской лилии на каждой - символом Франции. Раздаются восхищенные вздохи и шепот, когда Маргарита накидывает ее на плечи, а потом одну за другой застегивает пуговицы.
        - Как она прекрасна!
        - Посмотри на румянец у нее на щеках - такой нежный и женственный.
        - Нашему королю - самое лучшее, non?
        Король протягивает ей кубок, она снова пьет, на этот раз больше, ее кровь согревается обожанием, мантией или вином - или всем вместе. Снова звучит музыка, и толпа пускается в пляс. Людовик соскакивает на траву и оборачивается к жене, протягивая руки. Маргарита наклоняется, он хватает ее за талию и ставит перед собой, она смеется, чувствуя, что звезды никогда не светили на небе так ярко, как сияют ее глаза, а он глядит на нее, как на подарок, который ему не терпится развернуть.
        Музыка и толпа увлекают их за собой, как летний ветерок лепестки, затянув в круг танцоров; они топают и поворачиваются, его рука сжимает ее руку, а глаза не отрываются от ее лица, даже когда его рука обвивает ее талию и он ведет ее вокруг себя. Они смеются, а танец становится все более бешеным, головокружительным от радости быть живыми, молодыми и вместе, пока какой-то человечек с пробивающейся лысиной и бегающими глазками не похлопывает короля по плечу.
        - Простите, мадам, - говорит он, прежде чем обратиться к Людовику. - Ваша Милость, королева напоминает вам, что она ждет.
        Маргарита следует за взглядом короля и видит в окне наверху силуэт королевы-матери, наблюдающей за весельем. А рядом знакомый длинноволосый толстяк - Раймунд Тулузский. Людовик выпускает ее руку, словно пойманный на чем-то предосудительном.
        - Уже поздно. - Он отводит глаза и сутулится. - Позвольте мне показать вам ваши покои.
        Он шагает прочь так быстро, что ей приходится бежать трусцой, чтобы не отстать. Снова во дворец, вверх по лестнице, мимо королевских покоев в другую анфиладу. Он ведет ее через дверь, где ее дяди сидят за столом у камина и едят похлебку с рыбой и овощами. Они вскакивают на ноги, Гийом чуть не опрокидывает кубок с вином.
        - Я слишком задержал вашу племянницу. Она, наверное, устала и проголодалась. - Людовик замолкает, сжимая и разжимая опущенные руки. - Вы всем довольны? Ваши комнаты достаточно удобны? Тогда я должен вас оставить и заняться делами. До свидания, господа. - Он подносит к губам ее руку, но не смотрит на нее - его мысли уже где-то далеко, - а потом так же резко удаляется и сам.
        Эме приносит стул и ставит у стола, повернув к огню. Маргарита плюхается на сиденье, чувствуя себя парусом, потерявшим ветер. Эти покои меньше королевских; на стенах мерцают золотые шандалы, вдоль стен стоят статуи: гротескные головы святых упираются в потолок, а в углу фигура обнаженного мужчины с такими натуральными интимными частями, что Маргарита краснеет и старается не смотреть. Дядя Гийом предлагает ей вина, однако она отказывается.
        - Все равно ужасное пойло, - бормочет Томас.
        - Король спешно ушел. - Гийом испытующе глядит на нее из-под густых бровей.
        - Его позвала его мать, - говорит Маргарита. Она не упоминает Тулуза, опасаясь их реакции. Они захотят узнать, почему она не пошла на эту встречу - или хотя бы не попыталась. Что она могла бы сказать им о холодке Белой Королевы, о ее высокомерных замечаниях? «Деревенщина».
        - Ты слышала сплетни про Белую Королеву и ее сына? - Дядя Гийом макает хлеб в вино. - Раньше я им не верил, а теперь думаю…
        - Она сказала, что ей нужно поговорить с ним о делах королевства. - Маргарита закрывает глаза.
        - В канун свадьбы? Поистине это должны быть неотложные дела.
        - А может, она привязана к сыну. Король Людовик - вылитый отец, - говорит Томас. - Страсть Бланки к своему мужу всем известна.
        - Дядя! - Маргарита открывает глаза.
        Гийом щерится:
        - Возможно, сын удовлетворяет некоторые… потребности, которые раньше удовлетворял отец. Он обожает ее, это прежде всего.
        - И все же она продала бы его, чтобы получить королевство.
        Томас рассказывает историю: муж Бланки, Людовик VIII - в то время еще наследник французского трона, - откликнулся на призыв английских баронов свергнуть английского короля Иоанна. В качестве награды они обещали передать корону принцу Людовику. Бланка уговорила его согласиться с баронами, хотя его отец, король Филипп Август, утверждал обратное. Англичане никогда не позволят чужаку-французу править собой, настаивал он. Когда уберут своего тирана, снова озлобятся против Франции - и против тебя тоже. Но принц Людовик все равно отправился в Англию, а король Иоанн оказался хитрым и жестоким противником. Когда Людовик попросил из дома денег, король Филипп отказал ему. Но Бланка, с ее давними амбициями, твердо решила стать английской королевой. И пригрозила: если он не пошлет Людовику таких нужных денег, она продаст своих детей - внуков короля, - чтобы собрать необходимую сумму.
        - И она бы сделала это, - говорит Томас. - Белую Королеву ничто не остановит, она своего добьется.
        - Ею владеет страсть. Что в этом плохого? - спрашивает Маргарита.
        Дядюшки ухмыляются.
        - Мы спросим это у тебя через несколько недель, - говорит Гийом.
        После ужина портной королевы-матери, придирчивый человечек с торчащими из не по росту сшитой одежды запястьями и лодыжками, снял с нее мерку для свадебного платья. Приготавливая госпожу ко сну, расшнуровывая платье, помогая надеть сорочку, причесывая и заплетая косы, Эме засыпает вопросами. Понравился ли ей король? А его мать? Какие из подарков ей дороже других? Волнует ли ее завтрашняя свадьба?
        Маргарита ничего не отвечает, и служанка, всегда чувствуя ее настроение, замолкает.
        И все же Маргарита задумывается над вопросами и ответами на них. Что она может сказать о муже? Он представляется ей добрым, красивым, хорошо танцует. Совсем не знает поэзии, и его ответ был не так умен, как она надеялась, но, возможно, он сегодня нервничал. Его мать произвела более сильное впечатление - на самом деле много разных впечатлений, и противоречивых.
        Каждая женщина надеется завоевать любовь мужа, но перед ней еще одна задача: очаровать его мать. Хотя королю Людовику уже девятнадцать лет, Францией по-прежнему правит Бланка, - и, судя по увиденному Маргаритой, также правит сыном. Она, а не Людовик дает деньги и солдат Тулузу для нападений на замки отца. Это из-за нее страдает Прованс - и папа тоже. Чтобы помочь семье - и спасти Прованс, - Маргарита должна подружиться с Белой Королевой.
        С лужайки доносятся смех и снова музыка.
        Маргарита подходит к окну, чтобы в последний раз взглянуть на веселье: жонглеры ходят колесом и кувыркаются в воздухе, готовясь к завтрашнему торжеству; дети гоняются друг за дружкой, то и дело прячась в самодельных укрытиях; слуги снуют с наполненными для господ кубками; кружатся и вертятся танцоры.
        Под окном зеваки хлопают в такт музыке, а перед ними кружатся пары, быстроногие и гибкие, танцующие с восторгом смотрят друг дружке в лицо. Маргарита наблюдает некоторое время, жалея, что у нее нет розы или какого-нибудь подарка для гостей. Потом песни затихают, и пары распадаются, тяжело дыша и смеясь, женщины с интимной нежностью берут мужчин под руку. Как приятно быть влюбленной! Маргарита улыбается - но ее улыбка замирает, когда она узнает одну пару. Людовик, теперь в красном камзоле с накидкой, и его мать целуются, а потом соединяют руки для нового танца.

        Маргарита
        Совершенный и святой союз

        Санс, 1234 год
        Женщина с белым лицом не дает ей спать, впивается костлявыми пальцами в горло, вдавливает в подушку:
        - Не рыпайся, глупая деревенщина!
        Тускло поблескивающие длинные кривые ножи скребут лезвиями ее брови, лоб, голову. Маргарита дергается и просыпается, сердце колотится, как птица в ладони. Она хватает со стола зеркальце и смотрит на свое лицо - слава богу, невредимо. Это всего лишь сон. Потом видит статую в углу и вспоминает, зачем она здесь, а сердце снова начинает колотиться.
        Лампы уже горят. Эме в светло-розовом наряде суетится рядом, она принесла Маргарите платье из гардероба («Сегодня день вашей свадьбы», - мурлычет она, словно невесте надо об этом напоминать), кладет на стол очищенные апельсины, убирает с кровати покрывала и приглашает госпожу в церковь вознести молитву, хотя солнце еще не взошло.
        - Неужели Господь уже проснулся в этот нечестивый час? - спрашивает Маргарита, пока служанка ее причесывает.
        - Не знаю, госпожа, но французы наверняка уже встали.
        За стенами церкви звенят колокола, и через мгновение в дверях показывается дядя Гийом, продирая глаза. Он ворчит:
        - В такой час люди еще не знают, что сказать Богу.
        - «Кто принимает епитимью до того, как согрешить?» - поет Маргарита.
        Уже полностью проснувшись, она чувствует себя легкой, воздушной: еще немного - и взлетит, как пузырь, к потолку.
        - Твой король Людовик, вот кто, - говорит дядя Томас, присоединяясь к ним, когда они идут по росистой траве. - Наш друг Бертран д’Аламанон, наверное, заглядывал в будущее, когда писал эти строки.
        - Или он знал мать короля, - предполагает Маргарита.
        - Может быть. Но она не всегда была таким образцом благочестия, - замечает Гийом.
        Земля полнилась слухами после смерти отца Людовика! Самая популярная - и прилипчивая - сплетня о Бланке и красавце папском легате, о ее незаконной беременности. В конце концов Бланка укоротила болтливые языки, раздевшись перед советом баронов, чтобы показать свой живот.
        - Сегодня уже никто не пустит такой слух, - говорит Томас.
        - Бланка Кастильская преобразилась в Непорочную Мать. Надев мантию суровой монастырской настоятельницы, она избавилась и от скандалов, и от повторного брака - и сохранила для себя трон. Задача Маргариты - отобрать его у нее.
        Когда они входят, оказывается, что в церкви, как ни удивительно, полно народу - осоловелые бароны со своими помятыми женами, спящие стоя слуги, сравнительно оживленные прелаты, с их рвением служить Богу и королю, и впереди всех ее муж и будущая свекровь. Людовик посылает ей робкую улыбку, но губы его матери плотно сжаты, она не одобряет опоздание невесты. Маргарита улыбается в ответ, все еще думая о Бланке в нижнем белье перед советом баронов. Кто еще на земле осмелился бы на такое? Завтра Маргарита придет вовремя.
        После службы она наконец представляет своих дядюшек Бланке, которая как ни в чем не бывало хлопает ресницами, словно недавно их не обругала.
        - Я никого из вас не видела на вчерашнем празднике, - любезничает она. - Вы, наверное, отдыхали после долгой дороги. Танец со мной сегодня? Конечно, monsieurs. У меня уже столько в очереди, но я обязательно найду время для вас. Вы, представители Савойской династии, известны своей грацией и обаянием.
        - Бланка красива, но характер у нее - не дай бог, - позже заметит Томас, когда они с Гийомом устроятся в своих покоях. - Понятно, почему она снова не выходит замуж.
        - Недооцениваешь Белую Королеву, братец: ухажеров ей всегда хватало. Она просто слишком любит власть, чтобы делиться ею с мужем. Да и с сыном, я слышал.
        Эме, укладывая Маргаритины волосы к бракосочетанию, молчит, чтобы вместе с невестой послушать.
        - Будем надеяться, в свое время она власть уступит, - говорит Томас.
        - У нее не останется выбора. Завтра у Марго коронация. Все королевство узнает, что наша племянница - их новая королева.
        - А если не уступит? Сможет ли Марго остановить Тулуза? Раймунда надолго не хватит. Сестра говорит, что после подписания verba de praesenti[16 - Согласие на брак (лат.).] на брак Марго он упал по дороге домой.
        - Папа! Это серьезно? - вскрикивает Маргарита.
        - Если верить твоей матери - нет. Отца подкосила усталость и печаль от разлуки с тобой. Но ты знаешь, у него в последнее время пошаливает сердце. Многонедельной войны ему не вынести. Ты должна остановить поток ливров в тулузские сундуки, дорогая.
        - Остановить Тулуза будет моей главной задачей. - А также рождение наследников: главная роль королевской супруги - быть матерью, а не правительницей. Так учила мама. - Но я буду благодарна за любую помощь с вашей стороны.
        - Возможно, твой красавец дядя Гийом оживит свои некогда неотразимые способности обольщать, чтобы завоевать ее благосклонность.
        Гийом хохочет:
        - Обольщение женщин - твоя специальность, Томас, не моя.
        - Я видела, как король смотрел на вас, госпожа, - шепчет Маргарите Эме. - Вы скоро завоюете его сердце, и тогда он будет слушать только вас, чего бы ни желала его мать.
        Скоро это время не наступит. После сегодняшнего утреннего богослужения она заметила, как у дверей храма шмыгал Тулуз - дожидался Бланку, не иначе. Что же они обсуждали прошлым вечером? Он просил денег, или солдат, или оружия, чтобы напасть на Прованс? Когда Маргарита станет королевой, посмеет ли он обратиться за помощью? Пусть только попробует! Отправится восвояси с пустыми ножнами и пустым кошельком.
        Эме зашнуровывает платье, присланное королевой Бланкой, - и в самом деле оно элегантнее, чем привезенное из дому, - сочетание шафранного шелка с кремовым корсажем, расшитым золотыми нитями, и золотисто-зеленая мантия, отороченная горностаем. Черные волосы, распущенные для церемонии, она покрывает тонкой сеткой с бриллиантами, рубинами и изумрудами и медленно кружится перед дядями.
        - Trop belle! - восклицают они со своих мягких кресел, поднимая кубки с коньяком[17 - Анахронизм: коньяк появился только в XVI-XVII в.]. - Madame, nous somme enchants[18 - Прекрасно! Мадам, мы очарованы (фр.).].
        Только бы не упасть в обморок. Она делает глубокий вдох, успокаивает себя, шагая рядом с дядями через лужайку и сквозь собравшуюся толпу знати.
        - Какая изящная молодая дама выросла в глухомани! - слышится шепот. - Похожа на свое имя - на маргаритку.
        - Подними голову, - тихо говорит дядя Гийом. - Иди как королева.
        Однако ее ноги слабеют под любопытными взглядами, потом она замечает блестящие шелка знати и витую тафту, их сверкающие драгоценности - и снисходительные, придирчивые глаза.
        - Смотрите, как она рада, что выходит за нашего короля.
        - А кто бы не радовался, сменив Прованс на Париж?
        И в самом деле, как и говорила королева-мать, у всех женщин мертвенно-белые лица и ярко-красные губы под чисто выщипанными выпуклыми лбами. Как по-деревенски она, должно быть, выглядит со своей золотистой кожей, унаследованной от отца-арагонца, и незатейливым жемчужным ожерельем. Маргарита отвергла сегодня посланца королевы-матери с горшочком белил и кривой бритвой. И все же ее называют la reine belle jeune - прекрасная молодая королева.
        Бланка, стоя у ворот, где должна начаться церемония, испепеляет глазами приближающуюся невесту. Маргарита преклоняет перед ней колено и целует перстень.
        - Мама, - еле слышно говорит она, однако слова камнем повисают на языке. - Надеюсь, отныне вы будете считать меня дочерью и покорной слугой.
        Строгий взгляд Бланки смягчается - пока снова не слышится шепот:
        - Как грациозна! «Дочь» затмит «мать» и обхождением, и красотой.
        - Бланка никогда не была так мила, даже ребенком, держу пари.
        - Белая Королева была когда-то ребенком?
        Ладонь королевы-матери каменеет и прячется в рукав.
        Но король Людовик берет обе руки невесты в свои и целует. В разноцветных одеждах он напоминает Маргарите павлина в полной красе. Впрочем, сегодня обошлось без золота, если не считать короны и слегка вьющейся золотистой бородки.
        - Надеюсь, празднества не помешали вам уснуть, - говорит он.
        - Нет, мой господин, я спала крепко.
        Он строит гримасу:
        - Я тоже хотел лечь пораньше, но мои бароны настояли, чтобы я присоединился к их потехам.
        - Я видела, как вы танцевали с королевой-матерью.
        - Благодарю Бога, что он послал мне ее. Это мама спасла меня от них. Иначе я бы протанцевал с ними и утреннюю службу.
        Появляется архиепископ, в таких же нарядных, как у короля, одеждах, ярко-ярко-красных; его круглое лицо лоснится под широкополой шляпой, руки прижимают к груди открытую книгу. Он кланяется жениху с невестой и, поднявшись по ступеням собора, начинает церемонию. Подтверждение, что оба достигли брачного возраста и не состоят в близком родстве и что они и их родители согласны на заключение брака. Брачующиеся клянутся. Окуривание и освящение брачных колец. Голос Людовика садится, когда он надевает кольцо на каждый ее палец.
        - Именем Отца, и Сына, и Духа Святого, - произносит он на четвертом.
        Она, не чуя ног, ступает по земле, словно ноги ее слишком легки, чтобы касаться земли, и у нее захваты-вает дыхание от великолепия Божьего дома: высокие своды над головой, статуи святых вдоль стен, солнечные блики на алтаре, роскошное окно в виде розы над входом, и, проходя через витраж, свет разрисовывает пол цветными лепестками.
        Когда все набились в собор и наконец замолкли, архиепископ начинает церемонию: предлагает молодым причастие, зажигает свечи и произносит молитву.
        - Жена, будь хорошей женой своему мужу, - говорит он. - Повинуйся ему во всем, ибо такова воля Божья.
        А что про подчинение свекрови? Тоже воля Божья?
        Архиепископ целует Людовика в уста: знак мира и согласия. Людовик, в свою очередь, целует Маргариту. Ощущать его губы странно, но не неприятно. Когда поцелуй заканчивается, ей хочется еще, как сладкого. Она представляет, как обвивает руками его шею и прижимает его к себе. Но, конечно, она этого не делает. Сейчас не время целоваться, но ждать осталось недолго.
        Архиепископ объявляет их мужем и женой. Людовик берет ее за руку - берет с нетерпением, - и собор наполняется приветственными возгласами, но прежде чем они спускаются с алтаря, вперед выходит королева-мать и что-то шепчет архиепископу. Тот кивает и поднимает руки, призывая толпу к тишине:
        - Я чуть не забыл одно важное добавление к этой церемонии.
        Белая Королева, сияя, глядит на Людовика, словно только что подарила ему золотого коня под стать его драгоценной кольчуге.
        - Для совершенного святого союза Церковь заклинает новобрачных отложить вступление в супружеские отношения.
        Народ шумит, ропщет, и архиепископу приходится снова призвать всех к тишине. Добившись этого, он обращается к Людовику и Маргарите:
        - Очищайте свои души молитвой в течение трех ночей, прежде чем ваши тела сблизятся. Когда вы соединитесь в священном браке, вы также соединитесь и с Богом. Ваша чистота может возрадовать Господа, и тем лучше для вас будет тогда произвести наследника трона.
        Людовик помрачнел, но королева-мать восклицает:
        - Хвала Господу! - и вскоре уже все возносят хвалу Богу, а Людовик перестает хмуриться. На лицо Маргариты тоже тонкой ленточкой легла улыбка. После всех благословений, миропомазаний, молитв - разве она и король недостаточно чисты? Сколько же греха может таить душа? Сколько нужно ее скрести, чтобы она считалась очищенной?
        - Vive le roi! - кричит толпа. - Vive la reine![19 - Да здравствует король!.. Да здравствует королева! (фр.)]
        Людовик кланяется ей, а она ему, и они с чувством берутся за руки, как прошлой ночью, когда танцевали. И поворачиваются к ликующим, обожающим их людям.
        - Vive la reine!
        Сердце Маргариты готово выпрыгнуть наружу. Она приехала завоевать любовь своего мужа и его матери, но от вида этих людей - ее подданных - ее охватывает теплом. В конце концов, ей, может быть, и понравится быть королевой Франции.

        Маргарита
        Тяжесть власти

        Санс, 1234 год
        После всех треволнений дня ей хочется преклонить колени в часовне рядом с мужем и возблагодарить Господа за его благословение. Архиепископ дает ей указания: сначала Pater Noster[20 - Отче наш (лат.).], затем Ave Maria[21 - Радуйся, Мария (лат.).]. Потом Credo[22 - Верую (лат.).] и семь покаянных псалмов, затем молитва про себя и размышление. И так - каждый час.
        - А можно поспать между Pater Noster и Ave Maria или во время молитвы про себя? - спрашивает она.
        Архиепископ останавливает на ней долгий взгляд - он не привык к вопросам женщин и не считает нужным ответить.
        - Разве вы не этого хотели, Ваша Милость? - обращается он к Людовику. - Молитвенный ритуал до утра?
        - Не волнуйтесь, моя невеста. - Голос Людовика звучит откуда-то издалека, словно король уже перенесся в сумрачный мир верований и покаяний. - Господь придаст нам сил в течение ночи.
        Маргарита закрывает глаза, представляя кровать, как ложится на нее, погружается в мягкую перину, зарывается в одеяла. Сегодня она стала невестой короля Франции. У нее была королевская свадьба и пышный пир, где герольды под звуки труб объявляли каждую смену блюд: пирог, из которого вылетали певчие птицы; лебедь с золотым клювом, поджаренный и вновь покрытый перьями; вишневый пудинг, усыпанный розовыми лепестками, и бесконечный поток угодников с их нескончаемыми подарками, не ждущих ничего взамен. Затем под сводами зала выступали менестрели и жонглеры. И на протяжении всего вечера оценивающий взгляд Бланки, которая все сильнее хмурилась при каждом комплименте Маргарите. Когда придворные трубадуры ее отца исполнили несколько песен в честь невесты, лицо Бланки покраснело под белилами.
        - Белая Королева хочет, чтобы все хвалы при дворе адресовались ей, - рассмеялся Томас. - Не завидую я Марго.
        В этот момент она и сама себе не завидовала. Если королева-мать обижается на комплименты невесте на свадьбе - что же будет, когда Маргариту увенчают короной? Тогда ей воздаст почести вся Франция. Не выспавшись толком, как она выдержит язвительные комментарии свекрови, ее колкости? Как же произвести на нее хорошее впечатление и добиться уважения? И еще она должна исполнять все желания Людовика. В конце концов, он ее муж - и к тому же король. Но даже королю не остановить потока ее отвлеченных мыслей во время молитвы.
        Эта глупая усмешка на губах Бланки сегодня, когда ее сын Карл выхватил кусок мяса из рук Маргариты? А потом этот звереныш высунул язык и заявил, что она слишком маленькая и худенькая, чтобы быть королевой.
        - Ты похожа на куклу моих сестер, только не такая хорошенькая, - заявил он во всеуслышанье. Бланка не произнесла ни слова, чтобы одернуть его, лишь прикрыла рукой улыбку.
        Маргарита бы употребила свои руки по-другому - но пришлось не обращать на него внимания. Любая другая реакция только доставила бы ему еще больше радости, судя по опыту ее общения с Беатрисой. Но дочь графа и графини Прованса, даже такая избалованная, как Беатриса, конечно же, никогда не вела бы себя столь безобразно.
        Молчаливо размышляя, она сочиняет письмо Элеоноре. «Манерами здесь не блещут. Я видела, как один вельможа высморкался в скатерть. Слышала, как фрейлины королевы-матери отпускали сальные шутки о моем муже и прачке. Это о собственном-то короле! И трубадурам не хватает изящества. Наши в Провансе поют эпические баллады о рыцарях и благородных поступках, а здешние поэты подлизываются к королеве-матери - она им улыбается и притворяется, что краснеет».
        Постепенно в коленях появляется боль, затем покалывание, потом онемение. Голова опускается на грудь. Маргарита вздрагивает и возобновляет молитву:
        - Pater noster, qui es in caelis, sanctificetur Nomen tuum[23 - Отец наш, который на небесах, да святится имя твое (лат.).].
        Бланка проявила снисходительность к наглому Карлу, но раздраженно одернула девятилетнюю Изабеллу.
        - Я выйду замуж за Христа, - сказала Маргарите девочка с искренним, как у великомученицы, лицом.
        - Монастыри полны женами Спасителя, - отрезала Бланка. - А ты моя единственная дочка, и ты выйдешь замуж во благо Франции.
        Улыбка Изабеллы выдала секрет ребенка, решившего все равно сделать по-своему.
        - Я слышала, ты любишь поэтов, - обратилась она к Маргарите. - Знаешь эту песенку?
        Среди других я притворяюсь, что я такая, как всегда,
        Хотя весь день - как будто сгусток скуки…

        Она цитирует Арно! Будь Изабелла постарше, они бы подружились. И все же - кто еще при этом дворе подошел бы в друзья? Несмотря на всю любовь, излитую на нее во время брачной церемонии, жены знати держались на празднике высокомерно. Потому что она явилась с юга - деревенщина! - или потому, что скоро станет королевой? Возможно, за годы правления Бланки французы отвыкли от доброжелательных королев.
        Без Эме ей было бы совсем одиноко. Теперь служанка осталась последней связью с Провансом. Вспомнилось, как они всей семьей музицировали. Маргарита играла на фиделе, отец бил в цимбалы, Элеонора в барабаны - мамины загадки за столом, ее хитрый взгляд, когда она давала подсказку, ее таинственная улыбка, когда Маргарита и Элеонора наперебой кричали отгадки, а Санча съежилась в углу, опасаясь, что спросят ее, - и потом зачастую именно она отгадывала верно. И охота - великое предприятие, с участием трех-четырех десятков мужчин и женщин и примерно стольких же собак. Аромат лаванды, вздымающийся из-под топочущих копыт; спелые абрикосы, персики и вишни на ветвях; прыгающие и вертящиеся собаки, рвущиеся с поводков. И вечные крики Элеоноры, когда она скакала впереди всех с луком, стремясь внести свою лепту в травлю оленя. Трубадуры и тробайрицы, все новые, прибывали ко двору, казалось, каждый день, принося с собой новые песни.
        Я вижу алое и голубое,
        И все цвета в саду, в долине, в поле,
        И на рассвете, как и на закате,
        Сливается аккордом пенье птиц.

        Ей слышится эта песня, голос Прованса. Под аккомпанемент арфы и фидели звучат голоса папы и мамы, а они с Норой, взявшись за руки, танцуют, кружась все быстрее и быстрее, а потом, со смехом, в изнеможении падают на пол, и все внутри замирает от музыки и счастья…
        - Маргарита. Маргарита!
        Она открывает глаза. На нее хмуро смотрит Людовик.
        - Что, молитвы закончились? - спрашивает она.
        Он отводит глаза, словно ему неловко ее видеть:
        - Вы заснули. Завтра вы должны признаться в этом грехе.
        - Я боялась, что так и случится, - смеется она. - Извините меня.
        Маргарита встряхивает головой, но музыка продолжает убаюкивать.
        - Не моего прощения вам должно искать, а Божьего.
        Уже и спать, что ли, грешно?
        - Я попрошу. Однако сейчас я должна лечь спать. Путь из Прованса был очень долог. - У Людовика отвисает челюсть. - Впрочем… Не хочу вас расстраивать.
        - Я сокрушаюсь не о себе, а о вас. - Он помогает ей встать на ноги. - Не выдержать молитвы в течение каких-то двух часов… Но со временем вы станете сильнее.
        - А вы? Придете спать?
        - Мне не до сна. Я провел многие ночи с Господом в молитвах, и он оберегает меня от этого искушения.
        Позже, в постели, Маргарита снова задумывается о странном восприятии Бога в ее новом королевстве. Спать - искушение? Еще одно из божьих испытаний, как фруктовое дерево в райском саду? Наделить тело потребностью в отдыхе, а потом наказывать за сон? Свернувшись калачиком на перине, которую дали ей Людовик и Бланка, она проваливается в забытье под остальными искушающими дарами в виде мехов, льняных простыней и расшитого одеяла. Прости меня, Господи, молится она во сне, но тут же забывает обо всем, когда срывает с дерева персик и вкушает кусочек Прованса.

* * *

        Королевой Франции она становится в расшитом золотом шелковом платье - еще один подарок Бланки, явно питающей слабость к броским одеждам, - и ее лицо и шея покрыты слоем белил, а губы так ярко накрашены, что кажутся окровавленными. Второй день в Париже, и Маргарита уже преобразилась. Однако капитуляция не полная: она отказалась брить лоб.
        - Вы не похожи на себя, госпожа. - В голосе Эме слышится неодобрение.
        Маргарита, взглянув в зеркало, может лишь согласиться. Как сильно напоминает она теперь Бланку Кастильскую! Приняв сегодня корону, она станет второй Белой Королевой. Неважно: на свадьбу к Людовику она приехала, оставаясь самой собой, но как королева Франции будет выбирать облик, какой потребуется. Остается лишь надеяться, что свекровь одобрит ее преображение.
        Маргарита проникает в собор через задний вход, избегая уже собравшихся зевак, и видит перед алтарем преклонившего колени Людовика в золотой кольчуге. Похоже, его колени сделаны из железа. При виде столь преобразившейся Маргариты у него округляются глаза, - но, поднаторев в искусстве дипломатии, он скрывает свое изумление за улыбкой.
        Под тяжестью доспехов король в несколько приемов поднимается на ноги.
        - Только что я молился за вас, и voil[24 - Вот (фр.).] - вы здесь.
        - О чем вы молили Господа, мой господин? Надеюсь, чтобы он дал мне мужества - и чтобы белила не размазались, когда я заплачу.
        Король прокашливается:
        - Я молился, чтобы Он простил вас. За то, что вы заснули прошлой ночью.
        - Ах, об этом! - смеется она. - А я и забыла.
        - И я молил Бога, чтобы Он укрепил вас для сегодняшних молитв.
        - Надеюсь, Он не замедлит придать мне сил. Иначе я упаду от страха во время церемонии.
        - От страха перед кем? Перед графом Шампанским? Перед престарелой королевой Ингеборгой? - Посмеет ли он упомянуть Раймунда Тулузского? Но нет, зазвучала музыка. - Если почувствуете, что падаете, хватайтесь за меня, - говорит Людовик. - Я вас поддержу.
        Она берет его под руку, и он ведет ее к возвышению сбоку от хора. Король кланяется и занимает место напротив Маргариты. Золотые троны инкрустированы драгоценностями, а между ними, на подмостках хора, блестит шелк. С балок ниспадают ленты и флаги, празднично расцвечивая помещение, их даже больше, чем накануне, во время бракосочетания, - и толпа тоже гуще: мужчины, женщины и дети заполняют всю площадь, они ищут глазами молодую королеву и из-за грима не узнают ее. Мама всегда говорила ей: «Дыши». Она вдыхает аромат ладана, смешанный с запахом заполнивших собор лилий и легким теплым испарением тысяч и тысяч горящих свечей, и успокаивается. Все вокруг сверкает, словно они находятся в драгоценном ларце.
        Зрители продолжают вливаться в собор: впереди знать, в середине горожане, позади слуги и беднота - они толпятся в дверях, встают на цыпочки, вытягивают шеи. Разносятся возбужденные голоса и смех, звуки летают от стены до стены, словно внутрь пустили стаю ворон. Потом на возвышение поднимается архиепископ, и шум постепенно стихает, если не считать боя колокола.
        Взгляд Маргариты падает на передний ряд, где сидят дядюшки и с гордостью ей улыбаются. Если бы могли приехать родители! Но они не решились оставить Прованс на разграбление тулузским рыцарям. Когда папа отобьет все атаки, возможно, они с мамой навестят ее в Париже. Папа будет впечатлен, увидев ее на французском троне, - и если не верил в ее способности когда-нибудь взять в свои руки управление Провансом, то эти сомнения тут же рассеются.
        Папа! Она представляет его гордый взгляд, когда архиепископ совершает над ней миропомазание и вручает ей золотой скипетр, - но потом все остальное, даже отец, забывается. Монахи затягивают свое бесконечное песнопение, а королевские приближенные - Гуго, граф Лузиньянский; Пьер, граф Бретонский; и Тибо, граф Шампанский, - поднимаются по ступеням, неся огромную золотую корону. Архиепископ произносит благословение, и они водружают корону на голову Маргарите, слегка ее поддерживая. Архиепископ оборачивается и, кадя ладаном, ведет их всех на середину возвышения, где перед своим троном стоит Людовик. Знатные дамы налетают на нее, как стая назойливых птиц, чтобы разгладить ей платье на коленях, и Маргарита садится рядом с мужем. Бароны держат над ней и над ним короны - похоже, символ власти слишком тяжел, чтобы нести ее в одиночку.
        Воздух сгущается, согретый дыханием и телами сотен зевак. Пот каплями выступил у Маргариты на лбу и верхней губе, но она не смеет вытереть его платком или даже рукой в перчатке из страха размазать по лицу белила. Королеве надлежит всегда сохранять хотя бы видимость достоинства.
        Пока архиепископ читает мессу, новоиспеченная королева рассматривает толпу. Скоро она будет отвечать за этих и многих других своих подданных. Дяди напомнили ей обязанности королевы - ходатайствовать за осужденных преступников, просить у короля помилования, вести финансы королевства, обставлять королевские дворцы, устраивать выгодные браки для сыновей и дочерей баронов, давать советы королю в вопросах войны и мира - включая, как она поклялась, заключение мирного договора с Провансом. Может и править время от времени, когда Людовик будет отлучаться из королевства. И, если будет угодно Богу, она родит наследников французского трона, сыновей.
        Под конец церемонии бароны снимают с нее и Людовика тяжелые короны, и архиепископ водружает на их место маленькие. Маргарита встает, и помещение словно сдвигается, когда все вокруг разом опускаются на колени и склоняют перед ней головы. Слезы оставляют дорожки на бледном ландшафте ее лица, но ей уже все равно. Это ее народ. Боже милостивый, помоги ей править достойно! Она думает о царице Савской, стремившейся к мудрости, искавшей ее, как света. Рядом Людовик поднимает скипетр и возглашает:
        - Vive la reine!
        - Vive la reine! - в унисон откликается толпа, поднимаясь на ноги. Вся знать - ее дяди, Раймунд Тулузский, граф Шампанский, братья Людовика и сотни прочих - склонились перед ней, кроме двоих: это Ингеборга Датская, первая жена Филиппа Августа, сложившая свои морщинистые губы в суровую улыбку, и рядом с ней Бланка, которая смотрит на церемонию пустыми глазами, но не преклоняет колен. Ну и пусть. Свекровь может не кланяться - пока, - но должна считаться с ней. Маргарита теперь - королева Франции.
        Церемония закончилась, бароны погнали толпу за двери, где король будет раздавать милостыню. Подходит Бланка. Людовик торопливо спускается ей навстречу, Маргарите приходится плестись за ним. Мать целует его в губы, горячее, чем это могла бы сделать жена, а Маргариту удостаивает вялым рукопожатием:
        - Вижу, ты уже переняла французский фасон.
        - Белила ощущаются странно, но платье великолепно, - отвечает Маргарита. - Вы одобряете, королева-мать?
        Бланка окидывает Маргариту оценивающим взглядом от короны до туфель и обратно. Ее глаза блестят, как холодное стекло, хотя губы широко улыбаются.
        - Правильно говорят: нельзя скроить шелковый мешок из свиного уха. Для меня ты всегда будешь деревенской девкой.
        Кровь бросается в лицо Маргарите, но Белая Королева словно ничего не замечает. Или так Маргарита наде-ется.
        - А для меня вы всегда будете вдовствующей королевой, - отвечает она. - Хотя ваше правление закончилось, я надеюсь, что Людовик и я сможем положиться на ваш совет.
        Взгляд Белой королевы безжалостно пронзает ее:
        - Не спеши, девочка. Я не покину ни тебя, ни трон.
        - Вместит ли одно кресло нас обеих? - выдавливает улыбку Маргарита.
        - Разве Людовик не говорил тебе? Он сделал для тебя новый трон. Мы будем сидеть на тронах втроем. И, - она триумфально улыбнулась, - он поклялся ценить мои советы превыше всех прочих. - Бланка бросает на сына недовольный взгляд: - Не так ли, государь?
        - Сегодня Господь благословил наше королевство двумя королевами, - отвечает тот. - Одной, чтобы обогатить наше сердце любовью и наследниками, - он сжимает руку жены, - и другой, - он сжимает руку матери, - чтобы вести наши дела с мудростью и опытом.
        Их разговор прерывается звуками труб. От лица Людовика, как свет от огня, исходит возбуждение, и он выводит Маргариту наружу.
        - А теперь, моя новая королева, нас ждут самые приятные минуты.
        Они выходят на лужайку, как будто вступают в новый мир - из света в тень. Площадь заполнена крестьянами в изношенных рубахах, босыми. Они протягивают руки. И снова Маргарита благодарит Бога за маску на лице - толстый слой белил напоминает, что следует выглядеть невозмутимой, несмотря на запах гнилых зубов и немытых тел. Усилием воли она заставляет себя не отпрянуть от хватающих рук, готовых разорвать ее платье или стянуть с головы золотую корону. И все же, когда она вкладывает серебряную монету в ладонь какого-то старика, его крик благодарности заставляет ее улыбнуться и взять следующую монету. Людовик тоже с улыбкой раздает монеты, которыми в привычном ему мире сорят беспечно, словно бросают камни в реку.
        Сквозь толпу протискиваются двое мужчин с женщиной на носилках. Она бледна и тяжело дышит. На шее у нее шишки величиной с куриное яйцо. Пьер, граф Бретонский, вынимает меч, словно решив защититься от ее болезни, но Людовик прикосновением руки успокаивает его и подходит к несчастной женщине.
        - У моей жены золотуха, Ваша Милость, - говорит один из носильщиков. - Молю вас, исцелите ее.
        - Не я, а Господь. - Людовик делает знак архиепископу, который пробирается через возбужденную толпу, сжимая молитвенник.
        Людовик кладет руки на шею страдалице. Она закрывает глаза и вздыхает, пока архиепископ читает по-латыни молитву.
        - Ты исцелена, - говорит Людовик и дает ее мужу две серебряные монеты.
        Маргарита, онемев, смотрит на эту сцену. Набожность французского короля всем известна - но такое?
        - Хвала Господу! - кричит Бланка.
        Маргарита напрягается, ей хочется бежать - но она отворачивается от рыдающей семьи, от их восторженных поцелуев и криков и медленно идет мимо толпы, раздавая монеты. За ней спешит Эме: госпоже дурно? «Голова болит», - отвечает Маргарита и направляется к дворцу отдохнуть перед пиром и поразмышлять о самонадеянности человека, за которого она вышла замуж.

* * *

        - А что, та женщина - правда исцелилась? - спрашивает она Людовика, сидя рядом с ним за пиршественным столом под деревьями. - Вы прогнали ее болезнь своими руками?
        В его взгляде удивление:
        - Не я, а Господь Иисус Христос.
        - Значит, Иисус Христос творит чудеса вашими руками? Он дал вам особый дар к исцелению?
        - Ваш вопрос смущает меня, - хмурится король. - Неужели у больной крестьянки, проклятой с ее низкого рождения, больше веры, чем у благородной королевы?
        Маргарита краснеет, словно на нее полыхнул адский огонь.
        Справа от нее престарелая Ингеборга Датская неделикатно фыркает:
        - Какой наш король чудотворец! Наверное, когда-нибудь и мать свою вернет к жизни?
        Маргарита разражается смехом, но тут же озирается, не услышал ли кто. К счастью, Людовик занят своей сестрой Изабеллой, а остальные за столом весело смотрят, как менестрель играет на блокфлейте и пускает ветры в такт музыке.
        - Возможно, у Людовика помутилось в голове после свадьбы. Ты не давала ему спать прошлой ночью?
        - Не я, мадам. Он провел ночь в молитвах.
        Старуха снова фыркает:
        - Чья это была идея? Держу пари - Бланки. А предложил архиепископ. На свадьбе?
        Маргарита кивает.
        - Наверное, я тогда задремала. Праздничные мессы всегда навевают сон. Но что за чушь - отложить супружеские отношения? Не иначе - дело рук Бланки. - Она тычет в Маргариту длинным ногтем: - Держи ухо востро с этой женщиной. С тех пор как умер Людовик-отец, она ублажает себя поддержкой Людовика-сына. Десять лет! И сомневаюсь, что она его отпустит.
        - Она предложила мне звать ее «мама».
        - Ты никогда не видела улыбку льва? На самом деле лев не улыбается, а скалит зубы перед смертоносным прыжком.
        С губ Маргариты срывается песенка:
        В тихих водах тонут чаще,
        Чем в бурливых и рычащих,  —
        Опасайся, легковер,
        Обходительных манер.

        - Я хорошо знаю песни Вентадорна, - кивает Ингеборга. - Юк де Сент-Сирк, бывало, пел их мне, когда приезжал ко двору. Он был очень мил и красив, если ты тоже любишь маленьких итальянцев. Мой муж был со мной жесток, но по крайней мере присылал мне для развлечения труверов.
        Маргарите хорошо известна ее история, как король Филипп просил аннулировать брак на следующий день после свадьбы с Ингеборгой. Ходили разные слухи: что он не смог выполнить супружеского долга, что ее брат король Дании нарушил свое обещание отказаться от претензий на английский престол, что он обнаружил под юбкой Ингеборги пенис. Как бы то ни было, когда папа отказался расторгнуть брак, Филипп услал Ингеборгу подальше от себя.
        - Как птичку в клетке запер, - говорит она. - Мне оставалось только петь.
        - Говорят, музыка - это язык ангелов.
        - Я была бы счастлива, если бы двор твоего маленького Людовика наполнился музыкой, только не псалмами. Когда его мать умрет, бьюсь об заклад, он запретит все развлечения, кроме заунывных монашеских песнопений. Если бы не лесть труверов, Бланка сама бы уже запретила.
        Обе вздрагивают от громового храпа и оборачиваются к Людовику: он сполз с сиденья и храпит, словно стараясь всех заглушить. Губы его изогнулись в улыбке.
        - Как думаешь, кто ему снится? - спрашивает Ингеборга. - Невеста или мать?
        - Думаю, ни та, ни другая. После ночи на коленях в часовне ему снится кровать.
        - Не будь так уверена. Бланка крепко вцепилась в своего старшего сына. Не позавидуешь жене Людовика, потому что ей будет нелегко оторвать его от Бланки. - Она снова тычет Маргарите в плечо длинным ногтем: - Молись своему святому, чтобы у тебя родился сын. А до тех пор Белая Королева не выпустит из рук сына - и власть, которую любит еще сильнее.
        Зазвучавшие трубы будят Людовика. Челядь снимает с блюд на соседнем столе колпаки, и двадцать крестьян набрасываются на жареное мясо, хлеб и фрукты, подаренные им Людовиком.
        - Бисер перед свиньями, - фыркает Ингеборга. - Так транжирить государственные деньги! Знаешь, сколько нищий попрошайка зарабатывает в день?
        - Мне кажется, у них почти ничего нет.
        - Это потому, что все пропивают и проигрывают. - Старуха щурит глаза на Бланку, которая час совещалась с Тулузом и теперь направляется к ним. - Это идет Белая Сука? Что-то мне вдруг захотелось вздремнуть.
        Слуга помогает ей вылезти из-за стола. Маргарита целует ее перстень.
        - Помни мои слова, дорогая. Роди сына - и твои беды кончатся.
        Как только она уходит, ее место занимает Бланка.
        - Наверное, ужасно было так долго сидеть с выжившей из ума старой каргой. Когда Ингеборга говорит, ее ум не поспевает за языком. И тем не менее ты не заснула! Я думала, она усыпит тебя, особенно после ночи молитв.
        - Если бы я могла похвастать таким подвигом! - смеется Маргарита. - Вчера так устала от путешествия и долгого дня, что уснула прямо на полу в часовне.
        - И тебе это кажется забавным? Мне говорили, что ты набожная девочка. - Бланка вгрызается в куриную ногу и рвет мясо зубами.
        - Sans doute[25 - Без сомнения (фр.).], я бы предпочла молиться вместе с Людовиком всю ночь. - Маргарита краем скатерти вытирает губы. - Но, как писал Вентадорн, - «Я» не имеет власти над «Я».
        - Да, но не он ли также написал «Глупец не боится, пока не приходит беда»? Наш Господь - не повод для смеха.
        Бланка встает и, смерив Маргариту холодным взглядом, наклоняется к только что проснувшемуся Людовику, чтобы его поцеловать, а потом тихим, ласковым материнским голосом начинает ворковать со своим сыночком.

* * *

        Еще через два дня пирушек и две ночи молитв, когда страх не перед Божьим гневом, а перед злобой белолицей королевы не давал снова заснуть на полу, она задремала в карете, несмотря на толчки и тряску, прикорнув на меховых подушках и прижавшись щекой к коленям Эме, словно это ласковые баюкающие нянины руки. Но вскоре карета останавливается у большого сурового зам-ка, и Маргарита просыпается.
        - Фонтенбло, - объявляет дядя Гийом, сопровождая вышедшую из кареты племянницу. - Сегодня Белая Королева предпочитает отдыхать здесь.
        В толпе шумят, осыпая Маргариту цветами, и выкрикивают ее имя. Людовик предлагает ей руку. С музыкантами впереди и королевой-матерью позади она идет под дождем розовых лепестков через каменные ворота, проходит выстроившихся в готовности слуг и попадает в большой зал, украшенный разноцветными флагами и гобеленами с драгоценными камнями, заставленный длинными столами под льняными скатертями. Людовик ведет ее на возвышение, и они усаживаются за стол вместе с Бланкой, пока остальные располагаются в соответствии со своим рангом. Слуги спешат принести огромные блюда с едой: утка, карп, оленина, вишни, латук, сыр, фуа-гра, оливки, малина и хлеб, - наливают в кубки вина и ставят рядом кувшины с водой, чтобы его разбавлять. Людовик протягивает золотой кубок и смотрит, как жена пьет; она возвращает кубок, опустив глаза. Завтра они впервые проведут ночь как муж и жена - лежа на брачном ложе, а не стоя на коленях в часовне.
        Маргарита ощущает дрожь в животе и едва дотрагивается до еды, хотя за весь день ничего в рот не взяла. Дома, где еда была скудной, она привыкла к чувству голода. Людовик тоже ест мало и часто ухмыляется. Когда трубадуры начинают играть, он тихо говорит ей на ухо, как устал от музыки и толп. Не хочется ли ей пройтись по замку и прилегающим садам? Они очень привлекательны.
        Королевская чета спускается во двор, там в самом деле сладострастно цветут апельсиновые деревья, наполняя воздух благоуханием, а журчащий фонтан окружают белые лилии.
        - Когда я был маленьким, этот фонтан казался гораздо больше, - говорит Людовик. - Помню, прятался за ним. Теперь вижу, почему меня с такой легкостью находили.
        - От кого маленькому принцу приходилось пря-таться?
        Он делает гримасу:
        - От моего воспитателя. Я пренебрегал учением. И он бил меня довольно сурово.
        - Бедный! - Маргарита тянется погладить его по щеке. - Хороший учитель вдохновил бы на учение, вместо того чтобы бить.
        - О, я был очень грешным ребенком. Любил гоняться за лягушками и мучить жуков, а не читать псалтирь. - Он вздыхает. - Подумайте только о моей бедной матери, пытавшейся воспитать непослушного сына, да еще вынужденной править неспокойным королевством. Я причинил ей много горя, пока мне не исполнилось четырнадцать. В тот день мама приставила ко мне месье де Флажи, истинный подарок Бога. Его ежедневные порки помогли мне встать на верный путь.
        Маргарита от удивления открывает рот:
        - Ежедневные порки! Бедный мальчик.
        - Это еще что, бывало и посерьезнее. - Он срывает апельсиновый цветок и прикалывает к ее креспину. - Но я привел вас в этот прекрасный сад не для того, чтобы обсуждать моих воспитателей. Я надеялся на поцелуй от моей прелестной женушки под этими деревьями.
        Она касается губами его щеки, ощущая на лице жаркое дыхание. Его сердце бьется напротив ее сердца.
        - Вы прелестны. - Он целует ее в губы, сначала нежно, словно тоже чувствуя ее пульс, колотящийся в груди. Когда она обвивает руками его шею, ощущая его ртом и телом, его поцелуй наконец становится глубже.
        - Не могу дождаться, когда соединятся наши тела, - шепчет он. - Молю, чтобы священники скорее благословили наше брачное ложе.
        - Скоро, скоро, - голос Бланки, как копье, рассекает их уединение - или иллюзию такового. - Однако сначала мы должны обсудить государственные дела.
        Людовик каменеет. Его руки обвисают. На лице Бланки видно отвращение, словно она застала их голыми, в минуты прелюбодеяния на лугу.
        - Твое присутствие, Людовик, необходимо в моих покоях. Если ты не слишком занят.
        Какие «государственные дела» не могут подождать до утра? Такова жизнь королевы, думает Маргарита: ни минуты для себя, постоянно служить благу народа. Раньше она полагала, что, став королевой, будет управлять своей жизнью, как и жизнями других. Теперь же, через три дня исполнения чужих желаний и отложив собственные, она понимает, что дело обстоит совсем наоборот.
        В зале продолжает играть музыка, но пирующие, утомленные несколькими днями поездок и попоек, начинают расходиться. Маргарита кивает издалека своим дядям; они беседуют и посматривают на нее. Бланка о чем-то разговаривает с Людовиком, но Маргарите за шумом не слышно их слов. Они втроем пересекают зал и поднимаются по ступеням в покои королевы, где у двери дожидается Раймунд Тулузский в окружении дворцовой стражи.
        Белая Королева дарит своего кузена поцелуем.
        - Твое присутствие здесь не обязательно, - говорит она Маргарите. - Стражник покажет тебе твои покои. Ведь ты любишь поспать.
        - Но… Я королева, ma mre. Я бы хотела принять участие. - Она надеется, что никто не заметил дрожи в ее голосе.
        Бланка с поднятыми бровями смотрит на Людовика: видишь? что я говорила?
        Он отводит взгляд от Маргариты, не в силах смотреть ей в глаза.
        - Это деликатные переговоры, - говорит он.
        - А я ваша королева. Я хочу участвовать.
        Повисло неловкое молчание. Наконец Бланка прерывает его:
        - Возможно, ты нам пригодишься. Мой кузен Тулуз говорит, что твой отец держит в заложниках множество французских рыцарей. И требует за них непомерный выкуп. Какое влияние ты можешь на него оказать?
        - Если Раймунд Тулузский согласится не нападать на наши замки, я думаю, отец снизит выкуп.
        - Ваши замки? Значит, ты по-прежнему хранишь верность Провансу? - Белая Королева поворачивается к Людовику: - Теперь ты согласен со мной? - Тот опускает глаза. - Людовик, жду тебя внутри. Маргарита, можешь насладиться отдыхом.
        Когда она уходит, Маргарита хмурит брови:
        - Так кто же королева Франции - я или она?
        - Это… сложный вопрос. Думаю, вам лучше не участвовать в этой встрече. Тулуз вспыльчив и мстителен. Одно ваше неосторожное слово может испортить дело - для всех.
        - Но разве вы не женились на мне ради моих связей в Провансе? Разве ваша мать не хочет союза с моим отцом?
        - Это придет со временем, - отвечает Людовик. - Вы должны набраться терпения. Сейчас вам лучше держаться в стороне и ни во что не вмешиваться. Мы с мамой внимательно рассмотрим предложения Тулуза и сделаем так, как будет лучше для Франции.
        - И что же он предлагает? Какой-нибудь новый наглый план, чтобы погубить мою семью, не иначе.
        - Я пока не могу с вами это обсуждать. - Он берет ее за руки. - Пожалуйста, дорогая, подождите меня в своих покоях. Сейчас священники благословят брачное ложе, и я скоро приду. - Он губами клюет ее в лоб, как в гладкий камень, и идет в комнаты матери.
        Маргарита хочет пойти за ним, но стражник преграждает ей путь. Она идет в зал, где сидят ее дяди и еще несколько человек: Одо, аббат Сен-Дени, похожий на крысу граф Ангеран де Куси, тот самый вельможа, который сморкался в скатерть на свадьбе, дядя Людовика Филипп Урепель, который когда-то воевал с Бланкой за королевство и проиграл; Тибо Шампанский и еще некоторые - ждут церемонии освящения брачного ложа. Дядюшки отводят ее в сторону.
        - Почему ты не на встрече с Тулузом? - строго спрашивает Гийом. - Мы слышали, он собирается снова вторгнуться в Прованс, и с большими силами, чем раньше.
        - Бланка меня не пустила. Сказала, что мои связи с Провансом могут расстроить «деликатные» переговоры.
        - Так я и знал! - восклицает Томас. - Бланка так легко власть не отдаст.
        - Ты должна быть сильнее, Марго, - говорит Гий-ом. - Иначе мы выдали тебя замуж во Францию зря.
        - Благодарю за совет, дядя. А может, ты подашь мне пример и сам пройдешь на встречу? В покои королевы-матери?
        - Марго, день ото дня ты все больше напоминаешь свою мать, - щерится Томас.
        - У тебя ум нашей сестры, - говорит Гийом, - но так ли ты прозорлива, как она? Что ответят Людовик и Бланка на предложение Тулуза? Что они должны ответить?
        Маргарита на мгновение задумывается и наконец неуверенно отвечает:
        - Думаю, что Белая Королева скажет «нет». Она привязана к Тулузу, но не поможет ему. Во-первых, папа римский в долгу перед моим отцом за поддержку Альбигойского похода. Франция не захочет воевать с Церковью.
        Это была одна из сторон политики ее отца, с которой Маргарита не соглашалась. Как он позволил Церкви нападать на свой народ? Зачем разрешил войскам папы римского спокойно пройти в Лангедок?
        - Мы знаем катаров, - убеждала его она. - Ведь они не еретики.
        - Ничего мы не знаем, - отвечал отец, - кроме того, что в священной войне против императора Священной Римской империи побеждает папа. Его могущество растет с каждым днем. Если сегодня мы ему откажем, то и он нам не поможет, когда понадобится.
        Однако теперь, когда содействие папы действительно нужно, отец не просит помочь. Одолжение со стороны Церкви может оказаться слишком дорогим.
        - К тому же, - говорит она дядюшкам, - Тулуза сейчас поддерживает император. Бланка не захочет присоединяться к этому союзу.
        В ожесточенной борьбе между папой и императором Франция умудрялась сохранять нейтралитет.
        - Хорошо сказано, Марго, - одобряет дядя Томас. - Видишь, братец? Мы оставляем Францию в хороших руках.
        - Но вы только что приехали, - смеется она. - И собирались стать советниками короны, помните?
        - Твоей свекрови дела нет до наших советов, - машет рукой Томас. - Она отсылает нас домой.
        - Домой? Но это невозможно. Должно быть, какая-то ошибка.
        У нее начинает болеть голова.
        - Никакой ошибки. - Дядя Гийом кладет руки ей на плечи. - Все, кто сопровождал тебя из Прованса, должны утром уехать обратно. Так распорядилась Бланка.
        - Все? - у Маргариты упал голос. - И Эме тоже?
        - Бланка назначила тебе новых фрейлин - вероятно, дочерей любезных ей баронов, - говорит Томас. - Они наверняка будут ей доносить.
        - Постарайся не плакать, дорогая. - Гийом целует ее слезы. - Это очень не по-королевски, а твои подданные смотрят.
        - Мне все равно, - говорит Маргарита, вытирая глаза. - Я не могу вас отпустить. Дядюшки! Хотя бы вы должны остаться со мной. Папа и мама тоже так захотели бы.
        - Ничего тут не поделаешь, - отвечает Томас. - Белая Королева сказала, и король согласился. Никому из нас, даже Гийому и мне, не позволят вместе с тобой вернуться в Париж. Вот почему мы остановились на ночь в Фонтенбло. Завтра отправляемся в Прованс.

        Элеонора
        Непостоянный король

        Кентербери, 1236 год
        Возраст - 13 лет
        Видит бог, он старик. Когда улыбается ей, вокруг его глаз собираются морщинки - и даже не морщинки, а глубокие, прорытые временем морщины. Старик. Будь его лицо скалой, она бы взобралась по этим морщинам, - и по тем, что на лбу, тоже, - на самую макушку головы. Перелезла бы через его корону, держась за изумруды и рубины. Он протягивает руку, помогая ей выйти из кареты. На тыльной стороне руки вьются рыжеватые волосы. Старик. Она содрогается.
        Он снимает верхнюю мантию - зеленый бархат, отороченный мехом, - и накидывает ей на плечи:
        - Вы дрожите. Январь у нас - самый суровый месяц. Да и февраль тоже.
        - А в Провансе никогда не бывает холодно, - отвечает она, закутываясь в мантию по самую шею. - И в Эксе, и в Марселе.
        Кожа вокруг его левого глаза оползла, как оставленный на солнце марципан. Он словно опечален. Ей бы хотелось не дрожать.
        - Вам может показаться, что климат здесь свирепый, - говорит он. - Жаловаться на погоду - любимое занятие в Англии, и тому есть основания. - Он разглаживает мех и тем самым мнет ее новое платье, подарок Марго. - Так лучше? Вот и хорошо. Добро пожаловать в Англию.
        Она помнит наставления дяди и делает реверанс:
        - Я в восторге, Ваша Милость. Ждала этого дня всю жизнь.
        Тут ее укололо - вспомнился совет дяди Гийома. Не торопись выказывать свою радость, а то он потеряет к тебе интерес. Король Генрих очень непостоянен.
        - Я хочу сказать - давно мечтала посетить ваше королевство.
        Кентербери, говорит он, одно из самых популярных мест в Англии. Его голос немного скрипуч - голос старика.
        - Вы знаете, что круглый год сюда приходят пили-гримы?
        В этой самой церкви рыцари его деда - Генриха II - злодейски убили святого Томаса Бекета, говорит он, ведя Элеонору к великолепному собору. На площади и у входа в церковь толпится множество баронов, дам, священников, монахов, торговцев и крестьян со свечами, драгоценностями, кубками, одеждами и другими дорогими подарками, а также ослы, лошади, несколько коз, кур и стаи гогочущих, визжащих детей.
        - Говорят, одно лишь посещение этой святыни исцеляет от любой болезни.
        Элеонора задает себе вопрос, почему же король так и не попытался вылечить свой дряблый глаз. И что, он всегда такой говорливый? Может быть, тоже нервничает. Она улыбается, вспомнив о своей цели - стать мечтой короля и оставаться ею, пока не будет королевой, - и меняет тему на другую, которая, несомненно, понравится им обоим:
        - Вы когда-нибудь бывали в Гластонбери, мой господин?
        Его улыбка делается шире:
        - Король Артур - мой герой. Даже если это всего лишь миф.
        - Миф? Мой господин, нет! Он был на самом деле, как вы и я. - В ее глазах сверкают огни Камелота. - Я признаю, в истории Монмута есть некоторый вымысел.
        - А как же Ланселот? Это вымысел Кретьена де Труа? Или Монмут не включил его в свою книгу?
        - Я не читала ее, мой господин, но слышала отрывки, когда их декламировали при дворе моего отца. - С тех пор как Маргарита вышла за короля Людовика, нападения Тулузы участились, а не ослабли. Графу едва хватало средств, чтобы кормить свой двор, что уж говорить про покупку книг.
        - У нас в Вестминстере есть книга Кретьена. С прекрасными иллюстрациями. Это будет мой свадебный подарок вам.
        - Мой господин! - Ей хочется визжать и прыгать от радости, но ему уже двадцать восемь - взрослый мужчина. Ты должна вести себя, как подобает в его возрасте, а не в твоем. - Но… у меня ничего нет для вас.
        - Наследники трона будут хорошим подарком.
        Она каменеет.
        - Простите, что напугал вас. Я забыл о нашей разнице в возрасте. - Его веко словно обвисло еще сильнее, когда улыбка сошла с лица. - Могу представить, кем я кажусь вам.
        Элеонора останавливается и прикладывает руку к его щеке, поглаживая место, где она провисает. И думает, как вернуть его улыбку.
        - «Молодость, такое бесподобное мужество и щедрость в сочетании с таким добродушием и врожденной добротой дарили ему всеобщую любовь».
        - Это из Монмута, не так ли? - хмурится он. - Снова возвращаемся к Артуру?
        - Нет, мой господин, я просто отвечаю на ваш вопрос. Таким вы показались мне. Щедрым и мужественным, как король Артур.
        - Вы так думаете? - Уголки его губ дрогнули.
        - Правда думаю. И таким же добродушным.
        - Добродушным! Моя дорогая, вы должны сказать это моей сестре. - Он запрокидывает голову и издает могучий рык - то есть смех.
        Через мгновение они входят в собор. Под звуки фанфар, при виде склонившихся - перед ней! - слуг, среди оценивающих взглядов знати, слыша приветственные крики прочих, под высокими хорами с галереей остроконечных арок, похожих на лестницу в небеса, и подобными звездному небу свечами, трепещущими на стенах и везде где только можно, мысли о рождении наследников забылись. Собор мерцает, словно осененный волшебной пылью.
        Подходит дядя, и Элеонора представляет его королю.
        - Савойская династия - прославленный дом, - говорит Генрих.
        - Тем более теперь, когда наша Элеонора подобно своей сестре заключает брак с могущественным королем, - поддакивает дядя. - Мои искренние комплименты, Ваша Милость. Я был на свадьбе короля Людовика IX и нашей Марго, и то было жалкое зрелище по сравнению с этим, - он показывает рукой вокруг. - Кентерберийский собор преобразился!
        На лице короля светится радость:
        - Если бы я смог покрыть звездами весь собор, они бы поблекли перед красой моей будущей невесты. - Его глаза ласкают ее лицо.
        Элеонора прижимается к нему, и ее сердце медленно распускается, как расцветающая роза.
        - Вы увидите, что наша Элеонора станет женщиной с отважным сердцем, преданной и смелой, прекрасной спутницей жизни, - говорит дядя. - Притом она умеет скакать верхом, стрелять из лука и драться не хуже любого мужчины.
        - Значит, вы любите охоту? - Король Генрих смотрит так, словно раскрыл устрицу и обнаружил жемчужину.
        - Люблю побеждать. - Она озаряет его улыбкой.
        - Золотые слова, - говорит король дяде. - Восхитительно!
        - И правда, Ваша Милость. Возможно, вы знаете, что этот брак - моих рук дело. Если вы дадите мне хотя бы короткую аудиенцию, я могу поделиться еще множеством идей, как усилить положение Англии.
        - Генрих, что ты вытворяешь? - Высокая женщина с рыжеватыми, как у короля, волосами стремительно подходит и берет Элеонору за руки. - Твоя невеста переплыла море и сегодня приехала из Дувра. Моя дорогая, ты выглядишь усталой.
        Элеонора зевает:
        - Глоток воды придаст мне сил.
        - Чушь! - Женщина обнимает ее рукой за плечи. - Генрих, ты забывчив, как всегда. Ты покормишь свою невесту или дашь ей упасть в обморок прямо здесь, на пол?
        Забыв о дядином прошении, король со своей сестрой Элеанорой Маршал ведет всю компанию в монастырь, где их ждет роскошный пир. Слуги несут полотенца и чаши с водой, кувшины с любимым вином Генриха, доставленным из долины Луары, хлеб, мясные блюда, рыбу, картофель и сыр.
        - Должно быть, наша трапеза покажется вам скромной по сравнению с тем, к чему вы привыкли в Провансе, - замечает Элеанора Маршал. Она смотрит на Элеонорино платье. - Да и наши моды, кажется, бледнеют в сравнении с вашими.
        Это платье ей подарила Маргарита - сочетание пурпурного шелка с серебряными шнурами - во время Элеонориной остановки в Париже. «Нельзя приветствовать короля Англии в твоих платьях из Прованса. Подумают, что ты деревенщина». Увидев здесь старомодные одежды - волочащиеся палантины! мантильи! - Элеонора решила, что ее сестре не следовало входить в расход.
        - Я могу сделать из ваших нарядов что-нибудь красивое, - предлагает она, глядя на простой серый жакет своей золовки. - Всю жизнь донашивала платья сестры, вот и стала искусной швеей.
        Элеанора Маршал качает головой:
        - После смерти мужа я дала обет простоты. Наряды, чтобы завлекать мужчин, мне ни к чему.
        - Обет простоты? Зачем? Вы можете выйти за любого по своему выбору.
        - Женщина - и по выбору? Наверное, в Провансе все не так, как у нас. - Ее смех звучит не совсем естественно. - Меня выдали замуж за старика. Сказали, для блага королевства. Да спасет меня Господь от такой судьбы второй раз!
        Поразительной красоты мужчина с волнистыми, черными как смоль волосами и голубыми глазами наливает королю в кувшин воды. У Элеоноры захватывает дух от его улыбки.
        - Симон де Монфор, из Франции, - шепчет Элеанора Маршал. - Ты видела когда-нибудь такого красавца? И говорит он очень хорошо. Генрих его обожает.
        Раздается какой-то крик, а затем стук копыт.
        - Еще гости? - спрашивает Генрих. - Боже мой! Прервали нашу трапезу.
        Входит слуга:
        - Граф де Понтьё, Ваша Милость, со своей дочерью Жанной.
        По залу проносится шепот.
        - Что? - хмурит брови король. - Понтьё? Это наглость.
        За окном Элеонора видит человека в доспехах, ведущего женщину к дверям, где выстроились рыцари охраны. Слышится звон мечей и стук клинка о камни. Вытянув шею, Элеонора старается посмотреть на схватку.
        - Впустите его, - ворчит король.
        Через мгновение граф де Понтьё уже стоит перед ними со шлемом в руке и дочерью рядом. У нее сердитое лицо. Она высока, ее гладкие волосы блестят, как соболиный мех, - привлекая взгляд Генриха. Элеонора вспоминает дядино предостережение: король Генрих известен своим непостоянством. Ты должна сразу покорить его, а то он передумает перед самой свадьбой.
        - Я пришел посмотреть, не врут ли слухи, - говорит граф, касаясь родинки у своего носа. - Теперь, Ваша Милость, осмелюсь спросить: как вы можете жениться на ней, - он указывает на Элеонору, - когда уже женились вот на ней? - Он указывает на дочь.
        Все затаили дыхание. Жанна де Понтьё буравит глазами Элеонору, словно вызывая на поединок. У Элеоноры закипает кровь. У тощей девчушки никаких шансов.
        - Но сэр Саймон, вам же известно, что помолвка была расторгнута, - отвечает Генрих.
        У Элеоноры сердце стучит в ушах. Ее король Генрих уже дал обещание другой? Почему же он ей не сказал? Почему никто ей не сказал? Она обращает гневный взор на дядю.
        - Пока дело не уладится, Ваша Милость, вы по-прежнему связаны долгом перед моей дочерью, - говорит граф.
        - Мы в слишком близком родстве, - возвышает голос Генрих. - Я выражал это беспокойство с самого начала, лорд Понтьё, но вы давили и давили на меня. Вы сказали, что имеете влияние на папу.
        - И действительно имею. Но, похоже, не такое сильное, как королева Бланка.
        - К черту ее! - кричит Генрих. - Она что, вообразила, будто правит всем миром?
        Элеонора хмурится. Неужели король предпочтет жениться на этой девчушке? Его лицо розовеет, мышцы на шее вздуваются. Элеонора касается его плеча.
        - Дышите, - шепчет она. Совет ее матери, и очень благотворный.
        Генрих глубоко вздыхает, прежде чем продолжить:
        - Белая Королева нацелилась отстоять земли, кото-рые Франция украла у моего отца. Ей нравится, что Понтьё слишком близко к Нормандии. И папа Григорий ее слушает. Если она хочет, чтобы он расторг договор, так все и будет.
        - Я хочу дождаться его решения. На весах честь моей дочери и честь этой новой нареченной невесты.
        - Я достаточно долго ждал женитьбы! - Генрих стучит кулаком по столу. - Пока он решит, могут пройти годы.
        Король обращает дикий взгляд на Элеонору.
        Со своего места поднимается дядя.
        - Ваша Милость, у меня есть сведения, которые помогут в этом вопросе. Если вы примете меня наедине.
        - Не вижу, какую пользу может принести вмешательство других сторон, - протестует граф.
        - Тихо! - орет Генрих. - Я никому из вас не давал слова.
        Трясущейся рукой он хватает блюдо перед собой. Элеонора зачарованно смотрит. В кого швырнет - в графа или в дядю? Откинувшись на сиденье, дядя одними губами велит ей: сделай что-нибудь.
        Жанна улыбается Генриху, стремясь завлечь его своей статной полногрудой фигурой. Элеонора прикладывает руку к своей, еще плоской груди. Должна ли она вмешаться или это только еще больше взвинтит Генриха? Его глаза задерживаются на Жанне де Понтьё, запретном плоде. Он облизывается. Элеонора наклоняется к нему.
        - Мой господин, - шепчет она.
        Он отводит глаза от ее соперницы. Элеонора кладет свою руку на его, завладевая вниманием короля.
        - Как вы заметили, нашу трапезу прервали. Можем мы поужинать, а потом обсудить этот вопрос?
        - Конечно, - соглашается Генрих. Его улыбка подобна выглянувшему из-за туч солнцу. - Принесите столы для графа и его свиты, - велит король. - Мы побеседуем в моих покоях после ужина.
        - И мой дядя тоже? - шепчет Элеонора. - Во время своего визита в Париж он встречался с Белой Королевой и провел с ней много времени.
        - Мы желаем присутствия архиепископа Валенса, - говорит Генрих. - Нам не терпится услышать ваши новости, сэр.
        Элеонора посылает дяде торжествующий взгляд, а он в ответ удовлетворенно ухмыляется, словно только что набил себе брюхо.

        Элеонора
        Взъерошенные перья

        Вестминстер, 1236 год
        Перед коронацией она сидит в своих покоях, перелистывая книгу Lancelot du Lac[26 - Ланселот Озерный (фр.).], подаренную ей Генрихом накануне, и сочиняя письмо Маргарите о своей поездке в Гластонбери. «Они были в самом деле! Артур, великий король, прогнавший саксонцев и принесший в Англию мир; Круглый Стол и его рыцари; Леди Озера; волшебный меч; мудрый Мерлин; благородная и благочестивая Гиневра - все они были в самом деле, как я и полагала. Монахи говорили о свинцовом кресте с их именами и о костях, похороненных под деревом».
        Элеонора не может сдержать возбуждения: наконец это доказано! Но сама она этих артефактов не видела. Монахи перезахоронили их и бдительно стерегут день и ночь от разбойников.
        «Генрих обещал сделать в их церкви раку, если мне позволят перенести мощи по особой церемонии, - пишет она. - Он очень щедрый человек, я не могла такого представить. Возможно, со временем я не буду содрогаться от его ласк».
        Эту последнюю строчку она вычеркивает. Что знает Маргарита о мужских ласках? Король Людовик молод и красив, не то что Генрих, но мать Людовика не подпускает его к ней. После двух лет брака они так и не вступили в супружеские отношения, шепнула сестра Элеоноре в Париже в прошлом месяце. У Генриха же в постели никаких трудностей. Проблемы только у Элеоноры.
        Невыносимо смотреть на него, на его отвисшее веко, на мохнатую грудь, волосатую спину, шею, ноги. Он похож на обезьяну даже в темноте, или особенно в темноте, когда она не видит его нежного взгляда, а только ощущает его волосы, царапающие ее гладкое тело. Когда он целует, колючая борода наполняет ее отвращением. Она понимает, что количество волос не имеет отношения к возрасту, но ничего не может с собой поделать - он для нее старик.
        - Госпожа, к вам Его Милость, - говорит Маргарет.
        Элеонора переворачивает письмо чистой стороной наверх и встает, чтобы поздороваться с мужем, милым Генрихом, смущенно улыбающимся после проведенной вместе ночи. У него для нее подарок, говорит он и обнимает ее одной рукой.
        - Снова подарок? Генрих, это слишком!
        За шесть дней после свадьбы он подарил ей пояс с ножнами, усыпанными бриллиантами, и соответствующим кинжалом, отрезы тафты, бархата и тончайший шелк с золотыми нитями, кольцо в форме льва - символ Плантагенетов - с изумрудными глазами, ожерелья, браслеты, чаши и, важнее всего, - книги: свою копию «Великой книги рыцарских романов», псалтирь, часослов, бестиарий, сборник песен из Прованса, золоченый и иллюстрированный яркими красками, не считая прочего серебра и золота.
        - Моей королеве - только самое лучшее, - говорит Генрих, когда они входят в зал и она видит верховую лошадь - прекрасную кобылу в серых яблоках, с желтой гривой, под седлом с золотыми стременами. - Сегодня на верховой прогулке королева будет выглядеть великолепно, - говорит он.
        Она хлопает кобылу по морде и шепчет ей: «Милая моя». Ах, если бы у Генриха были такие мягкие волосы - или у нее такое мягкое сердце. Он снисходительно улыбается:
        - Надеюсь, это слезы радости?
        Она кивает и, часто моргая, отворачивается. Ей противна ложь.
        Он пытается купить ее расположение. Об украшениях и увеселениях на их брачной церемонии люди в Кентербери будут говорить еще много лет. Ее коронация будет, несомненно, такой же пышной. Она уже видела львов в клетках, танцовщиц в экзотических нарядах и торт, огромный, как дом, и в нем наверняка спрятано что-нибудь невообразимое.
        - Моя душа трепещет от желания сделать тебя счастливой, - говорит Генрих, привлекая ее к себе, чтобы поцеловать, и она должна вернуть поцелуй, и со страстью.
        - Я счастлива, - отвечает Элеонора, смеясь, и поскорее вытирает губы рукавом. - Так что можете больше не опустошать государственную казну, если это делается только ради моего счастья.
        - Ради этого - но есть и другие причины сегодня продолжить представление.
        Он помогает ей сесть на лошадь, и она проезжает немного на четвероногой красавице. Граф де Понтьё, говорит король, получил согласие на аудиенцию у папы. Он будет утверждать, что их брак незаконен, и потому Элеонора не является настоящей королевой Англии.
        - Понтьё? Я думала, он признал свое поражение. - Она слезает с лошади. - А что Белая Королева? Она не строила козни против него?
        - Бланка тоже думала, что он сдался. Но не зря он пользуется репутацией упрямца. - Когда-нибудь им могут понадобиться бароны, пусть подтвердят свое почтение к Элеоноре как королеве. - Я устрою незабываемое зрелище.

* * *

        Как будто весь Лондон вышел посмотреть на торжественную процессию. Все нарядились в лучшие одежды с самыми дорогими украшениями. Тысячи людей выстроились на улицах, чтобы поглазеть на триста шестьдесят рыцарей и вельмож на роскошно убранных лошадях, каждый с золотым или серебряным кубком для пира. И на своего короля в пурпурных, зеленых и красных шелках и роскошных мехах, а главное - на Элеонору, которая сидит, выпрямившись, на своей лошади в бледно-розовом платье, в мантии с золотом и горностаями и в сверкающем рубинами ожерелье - еще один подарок Генриха. Она старается не ежиться на январском холоде, хотя никогда еще ей не было так зябко. Уже прошел слух, будто бы граф Норфолк пожаловался, что король сделал их королевой «иностранку». Всего через час после получения короны она забудет про англичан, и вообще она, как (якобы) сказал Норфолк, «почти француженка». Все в этот день должно быть безукоризненно: ведь англичанам, столь часто в прошлом попадавшим под иноземное владычество, претит сама мысль о иностранцах у власти.
        Однако ее надежды на безупречность очень скоро рассыпаются в прах, когда во время коронации двери собора с громким стуком распахиваются и врывается граф де Понтьё, мечом прокладывая себе путь через толпу. Визжит женщина, какой-то ребенок, задетый оружием, начинает плакать. Генрих, восседающий на троне рядом с Элеонорой, вскакивает:
        - Схватить его!
        Понадобилось четверо рыцарей, чтобы удержать графа, но они не могут заставить его замолчать.
        - Коронация незаконна, потому что на самом деле они не женаты! - кричит граф, пытаясь вырваться из рук рыцарей. - Это мошенничество, обман. Король уже обручен с моей дочерью.
        Архиепископ кладет кадило:
        - Обвинение серьезное. Но где доказательства?
        Граф размахивает пергаментом:
        - Вот verba de praesenti, которую он подписал с моим сенешалем, назвав Жанну своей женой.
        Элеонора смотрит на мужчину, который вроде бы ее муж, а может быть, и нет. Он подписал verba de praesenti? Значит, она совершила с ним прелюбодеяние? Она ищет в толпе дядю и сквозь слезы видит его. Он выступает вперед и обращается к архиепископу:
        - Мы уже касались этой… деликатной ситуации в Кентербери, перед бракосочетанием.
        Он утверждает, что брак с Жанной недействителен вследствие предшествующего договора, подписанного графом с королевой Франции Бланкой.
        - Граф де Понтьё проиграл сражение с Францией, но королева позволила ему сохранить свои земли и замки в обмен на право выбрать мужа для его дочери. Поскольку королева оспаривает verba de praesenti перед папой римским, граф нарушает договор.
        - И к тому же мы в слишком близком родстве, - добавляет Генрих. - Она моя четвероюродная сестра.
        - Моя госпожа, - торжественно обращается архиепископ к Элеоноре, - поскольку эти обязательства в наибольшей степени касаются вас, я спрашиваю, чего желаете вы. Если папа Григорий вынесет решение в пользу короля, то все останется как есть. Но если решение будет в пользу графа де Понтьё, папа расторгнет ваш брак. И вы потеряете все, а ваши дети будут считаться незаконнорожденными. Они не унаследуют ничего.
        Неистово колотящееся сердце поднимает Элеонору на ноги. Потерять все, когда она вот-вот все получит? Ее дети - незаконнорожденные? А она - всего лишь дочь обедневшего графа. Какое будущее сможет она им обеспечить?
        Собор затих. Все взоры устремлены на нее: что она сделает или скажет? Но что сделать или сказать? Нужно время подумать. Колотящееся сердце подталкивает ее убежать, скрыться от этих глаз, от этого страшного нажима, от мужа, который так унизил ее. Он подписал verba de praesenti. Почему же не сказал ей? Под Элеонориным испепеляющим взглядом король словно съежился. Его глаз обвис так уныло, что, кажется, может совсем соскользнуть с лица. Никогда он не выглядел таким старым - и таким несчастным.
        - Я лишь хотел создать семью, - бормочет он так тихо, что больше никто не слышит. - С тобой, Элео-нора.
        На глазах у нее выступают слезы. За семь дней с Генрихом она видела от него только добро, щедрость и страсть. Звала его «мой лев». Но даже у львов есть слабости. Беда Генриха в том, что он очень хочет завести семью, которой никогда не имел.

* * *

        После церемонии Гилберт Маршал - граф Пембрук машет жезлом, чтобы расчистить для Генриха и Элеоноры путь от церкви к пиршественному залу, в то время как знать Пяти портов[27 - Пять портов - союз пяти портовых городов в графствах Суссекс и Кент.] несет на концах копий шелковые лоскуты, обшитые серебряными колокольчиками, прикрывая царственные головы. За эту привилегию соперничают, а другие спорят за право прислуживать царственной чете во время пира - в том числе и Симон де Монфор.
        - А граф де Понтьё не будет с нами сегодня пировать? - с огоньком в глазах спрашивает он у Генриха. - Не добавить ли мне пару капель кое-чего в его воду для омовения рук? Скажем, настойки паучника, чтобы улучшить пищеварение?
        Дядя, удостоившийся сидеть за одним столом с королем за свою помощь в деле с Понтьё, указывает Элеоноре на молодого человека:
        - Видишь, как ловок Лестер? Отметь также восторг твоего мужа. Симон де Монфор умен и амбициозен. Ты должна с ним подружиться.
        Она широко улыбается, когда Монфор подносит ей чашу для омовения рук.
        - Сегодня вы меня обслуживаете, monsieur? Чему я обязана такой честью? До сих пор это была обязанность графа Норфолка.
        От его прочувствованного взгляда у нее пробежали мурашки по спине.
        - Английские лорды любят деньги, моя госпожа.
        Она окунает руки в воду и вытирает полотенцем, которое он подал.
        - Вы заплатили Норфолку? Сколько?
        - Много меньше, чем стоит такая привилегия, - прислуживать самой красивой королеве в мире.
        Она открывает кошелек у себя на поясе и достает несколько монет:
        - Это будет достаточной компенсацией?
        При взгляде на серебро глаза у него заблестели. Ага! Тоже денежки любит.
        - Пожалуйста, возьмите, monsieur, в подарок от меня.
        - Благодарю, моя госпожа, но не могу…
        - Ш-ш-ш! Король услышит, что вы отвергаете подарок его королевы, monsieur. У него ужасный характер.
        Граф берет монеты, целует их и кладет в свой кошелек.
        - Я зашью их в рубашку, чтобы носить рядом с сердцем.
        - Если даже он их действительно зашьет, они там долго не задержатся, - усмехается дядя, когда Монфор удаляется. - Граф Лестер крайне стеснен в средствах.
        Симону, младшему сыну графа Монфора, казалось, была уготована участь священнослужителя, сообщает Элеоноре дядя. Но у него обнаружились другие амбиции. Он уговорил самого старшего из братьев уступить ему права на графство Лестер, затем поехал в Англию и подал прошение Ранулфу, графу Честеру - попечителю Лестера, - вернуть ему титул и земли. Вскоре он завоевал благосклонность Ранулфа, а с ней и Лестер.
        - Симон прибыл ко двору пять лет назад по протекции Ранулфа и с тех пор неотлучно здесь, - говорит дядя. - Он упорно добивается влияния на короля и двор.
        - Должно быть, действительно боек на язык, - замечает Элеонора.
        - Смотри, как легко он вытянул у тебя деньги.
        Элеонора усмехается:
        - Не ты ли советовал мне подружиться с ним?
        - И ты выбрала самый дорогой способ. Замок Лестера был заброшен много лет и сейчас кое-как восстанавливается. Графу нужны доходы - и немалые, - если он хочет его отстроить заново.
        - Ему нужно жениться на богатой наследнице.
        - Это его единственная надежда. К несчастью, нынче богатые наследницы - редкость. А Монфору нечего предложить, кроме красивой внешности и сладких речей.

* * *

        Усевшись перед советом насупленных баронов, Генрих бросает выразительный взгляд на Элеонору: видишь, что мне приходится терпеть? Он прокашливается и начинает снова:
        - Как правитель Германии и Италии, император Священной Римской империи является ценным другом Англии.
        Примерно пятьдесят сидящих перед ним баронов начинают роптать. Некоторые скрестили руки на груди.
        - Папа могущественнее императора, и он ненавидит Фридриха, - говорит седобородый граф Кент[28 - В XIII веке графом называли владельца графства, а слово «барон» обозначало титул, дающий определенные права, поэтому граф Кент заседает в совете баронов.]. - Почему бы не последовать примеру французского короля и не сохранить в их споре нейтралитет? - Он качает кудлатой головой. - Как твой бывший наставник, Генри, я думал, что научил тебя с большей мудростью выбирать друзей.
        - Теперь вы мне не наставник, сэр Хьюберт, а королевский подданный, - обрывает его Генрих. - И вы должны обращаться ко мне соответственно. - Он снова не сдержался. Пора вмешаться Элеоноре.
        - Король уже заложил приданое за брак его сестры с императором, - говорит она. - Он сделал это с добрыми намерениями, уверенный, что вы признаете ценность Фридриха как союзника. Что он сделал не так?
        - То, что заложил приданое, которое не может выкупить, - ворчит граф Кент.
        - Так вы думаете, что союз ничего не стоит? - спрашивает Элеонора.
        Он бледнеет:
        - Этого я не говорил, госпожа.
        - Тогда сколько же он стоит? Пять тысяч серебряных марок?
        - Определенно…
        - Десять тысяч? Двадцать? Или мы должны спросить, во сколько нам обойдется оборона, если император нападет? Потому что, если мы не заплатим, он нападет.
        Встает Гилберт Маршал, граф Пембрук:
        - Ваша Милость, не забывайте: ваша власть зависит от повиновения баронов. Мы не примем нового повышения налогов. Куда ушли деньги, что вы взяли с нас недавно? Разве они не предназначались на оплату приданого императрицы?
        - Потрачены на свадьбу короля с иностранкой и ее коронацию, не иначе, - замечает Роджер де Куинси, граф Винчестер. - Мне говорили, на пиру подали тридцать тысяч блюд.
        - Это сильное преувеличение! - возвышает голос Генрих. - А насчет того, что моя королева - «иностранка», то интересно бы выяснить, у кого из вас течет в жилах только английская кровь.
        - Вы должны знать, что мы уже изошли кровью, оплачивая ваши глупости, - ворчит сэр Хьюберт.
        Симон де Монфор, прислонившись к дальней стене, безразлично усмехается:
        - Идеи становятся глупыми, едва придет срок платить. Когда король предложил союз с Фридрихом, этот же совет поддержал его.
        - Это было два года назад, - сопит граф Винчестер, - а насчет брака он мог бы посоветоваться с нами, но он отдал руку леди Изабеллы без нашего голосования.
        - Я виноват в том, что императору надоело ждать? - Генрих смотрит на Монфора, словно тот, а не он сам, король. - Пока бароны размышляли, он мог жениться на ком-нибудь другом.
        - Совет в таком количестве не может собираться чаще. У нас много и своих дел, - говорит Симон. - Наш король вправе принимать спешные решения без нашего утверждения. Будь советников меньше - тогда другое дело.
        Дав Генриху повод созвать Совет Двенадцати, Монфор удаляется в тень, и все о нем забывают, кроме Элеоноры. Ее золовка права: он действительно необычайно красив. Только глаза нарушают совершенство - не столько их разрез или цвет, сколько выражение. В них таится что-то жесткое, черствое. Холодное.
        Генрих объявляет имена тех, кого он выбрал для совета, бароны безмолвствуют. Граф Винчестер не попал в список, нет и Гилберта Маршала, и Хьюберта де Бурга. Генрих выбрал тех, кто полностью его поддерживает, - во главе с дядей Гийомом.
        Как только он доходит до конца списка, Роджер де Куинси начинает вопить:
        - Королевское высокомерие не знает границ! Сначала он навязал нам королеву-иностранку без приданого и земель, а теперь ставит ее дядю-иностранца выше нас!
        - Сэр Роджер! - ревет Генрих. - Мы посадим вас в тюрьму за повторное оскорбление королевы. А что касается ее дяди, Гийом Савойский хорошо послужил нам.
        - Он уговорил вас нарушить клятву жениться на Жанне де Понтьё и наплевать на последствия! - выкрикивает граф Кент. - А взамен подсунул дочь обедневшего иностранца, не имеющего ни власти, ни влияния, чтобы принести пользу Англии.
        - Теперь же мы слышим, что вы отдали на его попечение Ричмонд, - добавляет граф Винчестер. - Любой из нас мог сослужить вам такую службу. Но мы недостаточно экзотичны, всего лишь англичане.
        Элеонора больше не может сдерживать себя:
        - Скажите, сэр Роджер, вы когда-нибудь проводили время в императорском дворце? Как часто вы обедаете с папой? Вы можете явиться без предупреждения ко французскому двору и тотчас получить аудиенцию у короля?
        Роджер скрипит зубами:
        - Французские короли вторгались в наши границы и отбирали у нас земли наших отцов. Не представляю, почему мы должны питать к ним почтение.
        - У вас не хватает воображения - вот почему вам нужно предводительство моего дяди. У него больше опыта в межгосударственных делах. И больше идей, как усилить влияние Англии, - больше, чем у всех здесь сидящих, вместе взятых.
        - А его верность? Кому он предан? Англии или Савойе? - слышится голос графа Пембрука.
        - Ваша сестра - королева Франции, - вставляет граф Кент. - Чьим интересам преданы вы, о королева?
        У Элеоноры к лицу прихлынул жар:
        - Я предана и всегда буду предана моему мужу.
        - Хватит! - кричит Генрих.
        Он соскакивает с трона, схватившись за рукоять меча, словно готовый силой проложить себе дорогу к двери. В его диком взгляде видно отчаяние, как у затравленного зверя. Снова вперед выступает Симон де Монфор, в самую гущу схватки. Он кланяется Генриху и Элеоноре, потом баронам, чье возбуждение ничуть не утихло от крика короля.
        - Господа. Мой король и королева. - Он целует перстень Элеоноры, от чего по ее руке до плеча пробегает дрожь. - Не каждому так повезло - родиться в Англии. - Его голос звенит над головами, успокаивая всех. - Как вам известно, я родом из Франции. Да, наша королева и ее дядя прибыли к нам издалека. Но я, полагаю, выражу наше общее чувство, если скажу, что, когда мы впервые увидели зелень английских пастбищ и вереницы холмов, этот чудесный остров покорил наши сердца. Мы все англичане, как будто родились здесь, - а на самом деле даже больше, поскольку сами выбрали эту страну себе домом, а не получили случайно при рождении.
        - Хорошо сказано, - соглашается Гилберт Маршал.
        - Свадьба и церемония коронации, на которых мы имели удовольствие присутствовать, - да, monsieurs, огромное удовольствие, - были необходимы, чтобы продемонстрировать мощь Англии. Уверяю вас: Франция следила за нами. Белая Королева наблюдает за всем, что мы делаем. В тот момент, когда она решит, что мы слабы, - бац! - Он ударяет кулаком по ладони. - Она как змея, свернувшаяся в траве у ног Англии и готовая в любой момент ужалить. Король мудро продемонстрировал этими празднествами наше богатство. Теперь весь мир трепещет перед английским великолепием - а подданные короля, получившие праздник и угощение, не скоро забудут его щедрость. Единая Англия - это сильная Англия.
        Элеонора видит, что настал ее черед, и в том же духе продолжает:
        - Если Англия не сможет собрать приданое, обе-щанное императору, об этом узнают все. Господа, мы должны дать, чтобы получить. Если мы хотим почета и славы, подобающих самой могучей державе в мире, - если мы хотим быть такой державой, - нам следует заплатить настоящую цену. Можем мы себе это позволить? Но лучше обдумать другой вопрос: можем ли мы себе позволить не заплатить?
        Она никогда не могла сравниться в красноречии с Марго, никогда не была так сообразительна и бойка на язык. Но сегодня нашла свой голос - и поняла наконец важность всех тех проклятых уроков риторики. Бароны соглашаются - небольшим перевесом голосов, но соглашаются - поднять налог для своих фригольдеров еще раз и больше никогда не вспоминать про «иностранцев».
        Однако, когда в помещение входит дядя, она замечает устремленные на него мрачные взгляды. Бароны еще не осознали его ценности для них - то есть для Англии. Живя на острове, они забыли, что являются частью остального мира. Они не видят дальше своего кошелька. Англия никогда не вернет былой славы, если возобладает такая узколобость.
        Элеонора обнимает дядю, ей хочется защитить его от едких замечаний.
        - Не слушай ты их, - шепчет она. - Они же как дети: спорят, кто англичанин, а кто нет.
        - Приберегите этот совет для себя, моя госпожа, - усмехается он. - Держи нос выше, дорогая! Подумай о том, чего мы сегодня добились. Я стал главой королевского совета. А ты узнала, кто из баронов тебе друг, а кто нет.
        - Да. Все они меня презирают, кроме Монфора.
        - А какой великолепный защитник для тебя! Твой маленький подарок ему вернулся к тебе сторицей. Но если хочешь содействовать успеху мужа, нужно иметь при дворе больше сторонников. Что скажешь о самом богатом и могущественном из них, который сегодня не проронил ни единого слова? - Он кивает в сторону брата Генриха, белокурого широкоплечего мужчины в роскошном, как всегда, наряде - красном камзоле и горностаевой мантии. - Ричард Корнуоллский собрал денег и земель больше почти любого из ныне живущих. Многие говорят, что он, а не Генрих, лучше всего подходит, чтобы править Англией. И насколько я слышал, Ричард с этим согласен.
        - Это измена! Я бы лучше обезглавила его, чем дружить с ним.
        - Твой муж считает иначе.
        И Элеонора знает, что это правда. Как Ричард ни высокомерен, как ни жаден, он единственный брат Генриха.
        - Он может создать королю трудности. И их отношения далеки от совершенства. В прошлом они страшно ссорились.
        - Препирательства братьев? - пожимает плечами Элеонора. - Ничего тут не поделаешь.
        - Насколько я помню, ты со своими сестрами почти не ссорилась. Особенно с Маргаритой. Ты лучше всех должна знать, как пригладить взъерошенные перья соперничества.
        Из другого конца зала Ричард замечает, что она смотрит на него. Поймав его взгляд, королева манит к себе Маргарет Бисет, служанку, и что-то ей говорит. Затем, приподняв юбку, поворачивается и уходит из зала.
        - Куда ты, девочка?
        - В свои покои. Я вызвала к себе Ричарда Корнуоллского, и он должен сейчас прийти. Такова воля королевы. - Она понижает голос: - Если он действительно так самоуверен, как ты говоришь, то у него есть много что сказать о сегодняшнем собрании. И я выслушаю все с огромным интересом.

        Маргарита
        Женское сердце

        Понтуаз, 1237 год.
        Возраст - 16 лет
        Они встречаются за живой изгородью, в темных аллеях, под землей в погребе, где хранятся королевские вина, но глаза - ее глаза - всегда рядом, наблюдают. Маргарита и Людовик скачут верхом в лесу, но приближается посланник: «Белая Королева оторвет мне голову, если что-то случится с Вашими Величествами». Они пытаются укрыться в самом естественном месте для встреч - в Маргаритиных покоях - или у Людовика, но через несколько минут появляется Бланка - поистине гончая, преследующая сына. К Людовику гонец с не терпящим отлагательства делом; или как раз на этот момент назначено собрание - неужели он забыл? Маргарита, которую никогда никуда не зовут, которая никогда ничего не знает, казалась бы себе невидимкой, если бы не торжествующий взгляд Бланки, когда та вырывает покрасневшего Людовика из объятий жены.
        - Править королевством - задача непростая, - говорит королева-мать. - У нас нет времени на фривольные занятия.
        - Почему ты просто не можешь сказать ей «нет»? - умоляет мужа Маргарита.
        Сначала Людовик просил потерпеть, давал обещания. Теперь же, на второй год супружества, он сжимает зубы и напоминает ей, что отвечает за все королевство. «Кто-кто отвечает?» - хочется ей спросить.
        - Твой сын явился мне во сне, - шепчет она мужу ночью, когда он уже засыпает. - Ждет не дождется появиться на свет.
        Эта уловка рассчитана на его интерес ко всему мистическому. Людовик садится на кровати:
        - Клянусь Богом, ему не придется долго ждать.
        Он обнимает жену и страстно ее целует, - но, как всегда, не может закончить начатое, а по сути - даже начать.
        - Дневные заботы отобрали все силы, - жалуется король.
        - Значит, мы должны встретиться днем.
        - Моя мать никогда этого не допустит. Она говорит, что день отводится для исполнения обязанностей, а для удовольствий хватит и ночи.
        - Рождение наследников - разве не наша обязанность?
        Ага, она его поймала!
        - Но как? Повсюду слуги и придворные. Кто-нибудь донесет маме.
        - Нужны тайные знаки, тебе и мне, - мурлычет она. - Раз дерзость не помогла, следует прибегнуть к хитрости!
        Она парит, как ястреб, выжидая своего часа. Вперед выходит трувер с новой песней для Белой Королевы. Незаметно для захваченной пением Бланки Маргарита соскальзывает с трона. Она дает слуге записку для Людовика и выходит в сад. Когда он появляется, они скрываются в высоких густых кустах. Он привлекает ее к себе - «Моя прекрасная женушка!» - и целует, как будто жить без нее не может. Ее губы имеют вкус клубники - его любимого лакомства. Его руки движутся, как медлительные всадники, по холмам и впадинам ее тела. Оба падают, задыхаясь, на душистую траву, платье задирается вверх, рейтузы соскальзывают вниз. Его кожа пахнет корицей и камфарой, его бедра образуют впадину, в которую он тянет ее, его горячее дыхание обжигает ее шею.
        - Он вышел отсюда несколько мгновений назад, - Голос его матери трепещет, как обнаженный клинок, разделяя их.
        - Я никого не видел, - слышится мужской голос. - Его Милость, наверное, прошел дальше, в умывальню.
        - Я же не пойду за ним туда, а, как ты думаешь? Почему бы тебе не пойти и не посмотреть, умывается ли король? Доложишь мне в моих покоях, если не найдешь его, или пошли ко мне, если найдешь.
        Голоса стихают. Маргарита снова поднимает платье:
        - Скорее!
        Но Людовик уже ничего не может.
        - Merde![29 - Дерьмо (фр.).] Моя мать…
        Маргарита заставляет себя поцеловать его:
        - Не беспокойся. У нас еще целая жизнь, чтобы родить наследника.
        - Мы не можем ждать так долго. - Он прижимает ее к себе. Его сердце бьется о ее грудь.
        Чуть погодя они встают и одеваются, она оправляет накидку, он завязывает шнурки на ее рукавах.
        - У нас будет много детей, обещаю, - шепчет король.
        Что-то хрустит у нее под ногой. Маргарита наступила на клумбу ирисов: цветов Франции. Она наклоняется и пытается выпрямить их, но их стебли сломаны, лепестки раздавлены.

* * *

        И вот они снова едут, направляясь в Понтуаз, северный город, излюбленное место императора Балдуина Константинопольского[30 - Имеется в виду Балдуин II де Куртене (1217/1218 —1273), император Латинской империи.], для купаний в реке Уазе. Сегодня император прибудет с какой-то неотложной просьбой, но содержание ее пока держит в тайне.
        - Скорее всего, будет просить денег. Ты вряд ли понадобишься, - говорит Бланка Маргарите. - Почему бы тебе сегодня не поиграть с Изабеллой?
        Но Изабелла не очень хорошо себя чувствует, поэтому Маргарита уложила ее в постель и, вместо того чтобы играть с ней, послала горничных приготовить королевские комнаты - развесить одежду, заправить постель, поставить любимое кресло у солнечного окна. Она открывает дверь - и видит Людовика, знаком приглашающего ее выйти на лестницу.
        От его поцелуев кружится голова, но его рука поддерживает ее за талию. Другой рукой он расшнуровывает ее платье, и его ладони скользят внутрь, чтобы поласкать ее.
        - Моя комната здесь наверху, - шепчет король. - О, королева, мы нашли себе место.
        Нахлынувшее желание пульсирует, как кровь, - но их прерывает стук шагов на лестнице. Камердинер Людовика открывает дверь и сипит: «Королева идет». Людовик бросается вверх по ступеням. Оправляя юбку, Маргарита задается вопросом: кто же для него королева? Распахнув дверь в свои покои, она входит и зовет фрейлин: Жизель, Бернадетта, Амелия! - Ее голос звенит, как рыцарский рог. Фрейлины суетятся вокруг, снимая корсаж и чулки, надевают через голову красную юбку, застегивают на шее отороченную мехом мантию, укладывают волосы в золотой креспин, прикалывают корону. В зеркале Маргарита видит королеву. Пора бы и повести себя, как подобает королеве. Она смелым шагом выходит в зал, где маленький, тщедушный молодой человек протягивает раскрытые ладони к Людовику и Бланке.
        - Без французской помощи, кузен, эти реликвии могут быть утрачены навеки, - говорит он. Клиновидная бородка придает нижней части лица пикантность - а по сути, подбородком его пикантность и заканчивается. Человечек напоминает крысу. Королевская крыса, в пурпуре и золоте, в красной мантии и короне, где избыток драгоценностей затмевает золото. Человечек умолкает, а она подходит к возвышению и садится на трон по левую руку от Людовика - Бланка сидит по правую. Людовик с улыбкой представляет супругу Балдуину, константинопольскому императору.
        - Какой сюрприз увидеть тебя здесь, доченька, - гнусавит Бланка, словно зажала себе нос. - Надоело играть с Изабеллой?
        - Я только что была у несчастной больной девочки, утешала ее. Она не видела свою маму несколько дней. Вы найдете ее в постели, она плачет и зовет вас.
        Все взгляды обращаются к Бланке, которая так покраснела, что это стало видно у краев ее белой маски. Как она, конечно, знает, Изабелла слегла с болями в животе. Несколько дней назад девочка попросила у мамы денег на милостыню бедным, но та не пошла ей навстречу. Теперь девочка отказывается есть, пока мама не пришлет денег.
        - Навещу ее в свое время, - говорит Бланка.
        - Она совсем больная. И говорит, что только вы можете ее вылечить, - настаивает Маргарита.
        - Пожалуйста, мама, не принуждай себя оставаться с нами, - вмешивается Людовик.
        - А уважение к гостю? - Она улыбается императору, который потупился, как робкий возлюбленный. - Я хочу услышать его просьбу.
        - Но ты хорошо обучила нас. Мы, конечно же, сами сможем решить это дело.
        - Да, мама, я пришла, чтобы король со мной советовался. - Маргарита протягивает руку мужу и страстно сжимает его ладонь.
        Побежденная, Бланка встает. От ее холодного взгляда у Маргариты волоски на руке встают дыбом. Император кланяется, когда Бланка, шурша юбкой, сходит с возвышения. Затем обращается к Людовику:
        - Если эти вещи попадут к венецианцам - кто знает, что с ними станет. Тамошние торговцы думают только о деньгах и без колебаний продадут их за хорошие деньги - хотя они и попали к нам от еврея.
        Людовик бледнеет:
        - Боже, прости нас, если мы позволили такой ценности исчезнуть. Какой-то еврей приобрел святые реликвии Христа! Один из тех, кто послал нашего Спасителя на смерть? Они уничтожат эти свидетельства своего греха.
        - Реликвии Христа! - у Маргариты захватывает дыхание. - Какие именно?
        Император выдерживает паузу и осматривается, словно боясь, что кто-то подслушает:
        - Терновый венец.
        Людовик осеняет себя крестом.
        - Но почему вы продаете то, что поистине бесценно? - спрашивает Маргарита.
        - Римская империя в руинах. Так много было осад и захватов. Константинополь - вот все, что от нее осталось. Мой отец потерял много земель.
        Пытаясь силой вернуть утраченные территории, император сильно задолжал Венеции. Залогом же стал Терновый венец.
        - Венецианский дож продаст венец, если я не выкуплю его в самое ближайшее время. Ужас! После моих ночных молитв Господь направил меня обратиться к вам.
        - Хвала Богу за такую возможность! Он промыслил озарить славой Францию. - Глаза Людовика засияли. - Мы не можем обмануть его ожидания.
        - Сколько это будет стоить? - спрашивает Маргарита.
        Людовик хмурится:
        - Такова воля Господа. Франции суждено владеть этой реликвией.
        - Если так, то зачем платить? Раз она так или иначе достанется нам, что бы мы ни делали?
        - Быть по сему! - Король ударяет кулаком по подлокотнику трона, глядя на супругу. - Франция заплатит нужную цену и выкупит венец.
        - Премного благодарен, Ваша Милость. - Губы императора сводит, когда он кланяется. - Христианский мир в долгу перед вами.
        Когда Балдуин удаляется в свои покои, Маргарита поворачивается к Людовику:
        - Почему ты не поинтересовался ценой? Кто знает, за сколько император заложил этот венец.
        - Тебе не следовало вмешиваться. Это важнее денег.
        - Но откуда ты знаешь, что реликвия настоящая? Кто угодно мог сплести такой венец - якобы Христа.
        - Сначала ты споришь со мной в присутствии императора, а теперь обсуждаешь мое решение?
        Его громкий голос привлекает взгляды всех присутствующих в зале - стражи, слуг и тех, кто ждет своей очереди подать прошение королю и королеве.
        - Ты всего лишь ребенок из деревни, - продолжает он, - без знаний и опыта в таких делах.
        К ее лицу приливает кровь.
        - Я обсуждала лишь требование нашего просителя, который правит империей, остро нуждающейся в деньгах. Будь здесь твоя мать, она бы высказала ту же озабоченность.
        - Ты не моя мать. - Его губы дрожат. - Ты совсем на нее не похожа.
        - Весьма об этом сожалею. - Маргарита встает и разглаживает юбку. - Иначе я могла бы уже носить твоего ребенка. - Она сходит с возвышения и покидает зал, не оглядываясь на мужа.

* * *

        Кубок дрожит у нее в руке. Ей очень хочется швырнуть его в стену, хотя бы ради шума. Но вместо этого приходится сидеть за столом и строчить Элеоноре письмо, которое не будет отправлено. Никто здесь не доставит его, не прочитав.
        «Никогда я не чувствовала себя такой одинокой».
        Три года она прожила в изоляции. Ни одного друга при дворе; все, включая фрейлин, доносят Бланке.
        «Мне не с кем поговорить, не с кем посмеяться».
        Если бы королева-мать тогда, в Фонтенбло, не отослала всех ее спутников! Маргарита тоскует по Эме, по своим дядюшкам и родителям в Провансе, скучает по спорам за столом, которые так много давали ей в детстве. Без сомнения, там ей было чему поучиться, не то что здесь, где Бланка не допускает ее к ежедневным обсуждениям в своих покоях, а Людовик выговаривает за то, что она высказывает собственное мнение.
        «Людовик как призрак; иногда кажется, что он меня даже не видит, а когда я жалуюсь, всем своим видом дает понять, что предпочел бы меня не слышать».
        Презрение его матери к Маргарите начинает сказываться и на нем. Сегодня это стало ясно. Только рождением ему сына можно добиться его уважения.
        «Мне нужно найти друга при этом дворе - чтобы не сойти с ума, но и ради безопасности. Мне нужен кто-то, кто поможет мне решить столь сложную задачу по рождению мужу наследника».
        Но кто? Кому по силам избавить Людовика от навязанного его матерью стыда? Кто даст ему разрешение желать собственную жену?
        «Отчего же он «исцеляет» других от их недугов, но не может исцелиться сам? Конечно, только Бог способен на такие чудеса. Наверное, мне нужно чудо».
        Она кладет перо и смотрит в окно на реку, на широкую долину. Серебряная лента воды, бархатный пейзаж, медленное кружение птиц, раскинувших крылья, как паруса: разве не Бог создал все это? Разве не Он вместил Сына Его в лоно девственницы? Вызвать у Людовика желание - пустяк для Него. Возможно, ей стоит только попросить.
        Во внутреннюю дверь стучат - так тихо, что она едва слышит. В дальнем углу ее фрейлины болтают за вышивкой. Маргарита зашторивает свою кровать, словно собираясь спать, заслоняет дверь от их глаз, а потом открывает ее.
        Там стоит Людовик с молитвенно сложенными ру-ками.
        - Я не должен был говорить так грубо.
        - Займись со мной любовью, - шепчет она, - и все тебе простится.
        Она манит его в постель, а потом шепчет, что сейчас вернется.
        - Я хочу, чтобы тихая музыка убаюкала меня сегодня, - говорит она фрейлинам, и вскоре музыкант в ее углу начинает выщипывать из своей лютни нежную мелодию.
        Их с Людовиком не услышат. Она скользит под одеяло к мужу.
        - Моя дорогая, милая, любимая, - шепчет он, когда они раздевают друг друга. - Ты слишком хороша для меня, Маргарита. О, как хороша!
        - Ш-ш-ш! Тише - ты хочешь, чтобы нас обнаружили?
        - Мне все равно. Пусть слышат. Разве мы не муж и жена?
        С какой готовностью Бог откликнулся на ее молитву! На самом деле она не молилась, а всего лишь подумала. А теперь, лежа под Людовиком, думает о благодарении - но эту мысль прерывает стук в дверь. С лестничного пролета раздается крик:
        - Ваша Милость! Идет королева-мать!
        У Людовика вырывается ругательство. Он вскакивает с кровати, натягивает рейтузы и исчезает. Маргарита остается лежать с колотящимся сердцем, трепеща от возбуждения. На этот раз они были так близки к успеху!
        - Где она? - Голос Бланки рассекает складки шторы, и полное презрения лицо появляется в изножье Маргаритиной кровати.
        - Спишь в такое время? Ты заболела?
        - Нет, просто устала.
        (От вас.)
        - И неудивительно, бедная девочка! - Королева-мать криво усмехается. - Дать моему сыну такой умный совет - потребовалось напряжение всех умственных способностей.
        Маргарита закрывает глаза.
        - О чем ты думала, глупая девчонка? Позволила ему дать обещание заплатить любую - самую высокую - цену за реликвию!
        - Вы же знаете, мама, что никто не может «позволить» моему мужу что-либо сделать. У него своя воля.
        - Меня бы он послушал. Но меня там не было - и почему? Потому что ты навыдумывала небылиц, чтобы избавиться от меня.
        Маргарита садится в постели.
        - Слишком дорогая сорочка, чтобы в ней спать, - замечает Бланка. - Но, судя по сегодняшнему фиаско, деньгам ты цены не знаешь.
        - А судя по неуместному гневу, вы не высокого мнения о своем сыне.
        - Он околдован тобой. Тобой, которой стоит лишь взмахнуть ресницами, чтобы он скакнул к тебе в постель. Такая смазливенькая! А только и умеешь, что глазки строить.
        - А у вас камень вместо сердца.
        - Не с мягким женским сердцем управлять государством.
        - Да что вы знаете о женском сердце? - Маргарита соскакивает с кровати и встает со свекровью лицом к лицу, глаза в глаза. - Вам никогда не было до меня дела. Вы отослали прочь всех, кто был мне дорог, и отказали мне в любви мужа.
        - В чем дело, дорогуша? Мой сын тобой пренебрегает? - В ее глазах блеснула злоба: - Не беспокойся. Очень скоро ты воссоединишься со своей неотесанной родней.
        - Мы едем в Прованс?
        - Не мы, моя дорогая. Запах козлов и грязь под ногтями меня не привлекают. А вот тебе, кажется, суждено вернуться в свой драгоценный Прованс.
        - Не понимаю.
        - Не слышала? Уже наши подданные об этом судачат. Ты три года замужем за нашим королем, а наследников так и нет. Если вскоре не зачнешь ребенка, нам придется расторгнуть твой брак. Что расплакалась? Ничего личного. Если не можешь выполнить свой долг перед Францией, его выполнит кто-то другой. Мы слышали, Жанна, принцесса Фландрская, ищет мужа. Долго она ждать не будет - а нам не терпится присоединить ее богатые земли к своим.

        Маргарита
        Бесконечные песни о любви

        Париж, 1237 год
        Ришар де Семильи стоит перед ней и поет свою chanson «Par amors ferai»[31 - Потому что любовь (старофр.).], а Маргарита подавляет зевоту.
        - Довольно, - говорит она. - Можешь идти.
        Незадачливый трувер направляется к дверям, а в покои входит дядя Гийом:
        - Вижу, тебе все так же трудно угодить.
        Она радостно вскрикивает и бросается в его шелковые объятия; он так богат, что даже пахнет золотом.
        - Французы наскучили мне своими бесконечными песнями про любовь, любовь, любовь. Меня уже тошнит от «любви».
        - Наверное, предпочла бы sirventois[32 - Сирвенты, один из жанров поэзии трубадуров (фр.).] Гю де Ла Ферте, а? Особенно те, что он сочинил про Белую Королеву.
        - Ферте! Как я скорбела о нем! Надеялась пригласить его в Париж. - Маргарита смеется. - Его песни отогнали бы Бланку подальше.
        - Тебе пришлось тяжело с ней, дорогая? Ты выглядишь так, словно не спала несколько недель. И еще сильнее похудела с прошлой нашей встречи. Ты ешь что-нибудь?
        - Не так сытно, как ты, - шутит она.
        Дядя Гийом в таком фаворе у короля Генриха, что теперь занимает второе место при английском дворе. Став главным советником короля, он разбогател, приобрел много земель и титулов и часто обедает за королевским столом.
        - Нельзя долго есть английскую пищу и не раздаться в талии. - Дядя Гийом похлопывает себя по животу. - Мясо с картошкой, картошка с мясом, и все это потушено в жирном соусе. - Он протягивает ей пачку писем от Элеоноры и извиняется: - Довольно старые. - Он задержался у дяди Томаса в Савойе. - Но я везу в Лондон интересное предложение, и ненависть ко мне английских баронов может смягчиться.
        - Вчера я получила письмо от мамы. - Маргарита ломает первую печать. - В Лондоне не все ладно.
        - Из-за любви ко мне короля Генриха жизнь твоей сестры стала беспокойной. Бароны шепчутся за спиной у Норы, когда он делает мне подарки. Что случается часто.
        - А ты никогда не думал отказаться от подарков?
        - И оскорбить моего короля? - ухмыляется он. - Его Милость любит меня одаривать. Лицо его при этом светится, как у ребенка на Рождество.
        Она читает, а он усаживается на софу.
        - Завидую я Норе, - говорит Маргарита. - Усмирять недовольных баронов куда легче, чем биться за то, чтобы не расторгли брак.
        - Расторгли брак? Да Людовик без ума от тебя.
        Она роняет письмо на столик:
        - А его мать - нет. Она держит власть, как аркан, и душит в Людовике аппетит ко мне. А потом говорит, что, если я вскоре не забеременею, отправит меня в Прованс и женит его на графине Жанне.
        - Быть того не может! - Гийом достает носовой платок и вытирает лицо. - Это тревожная новость, Марго. Очень тревожная. Провансу ты нужна на троне.
        - Боюсь, я мало сделала для Прованса.
        - Ты всего не знаешь. - Он засовывает платок в рукав. - Не будь твоего влияния, может быть, Тулуз уже отобрал бы замки твоего отца. Его нападения не прекратились, но поутихли.
        Маргарита скрывает свое удивление. У Тулуза кончились средства? Или он ранен? Если он поумерил свой пыл, она к этому непричастна.
        - Симон де Монфор решил во что бы то ни стало расстроить планы королевы-матери, - говорит Маргарита.
        По сообщениям Элеоноры, он сделал предложение Жанне Фландрской. Околдованная его чарами, она дала согласие выйти за него весной.
        На лбу дяди углубились морщины:
        - Бланка наверняка об этом слышала! Сенешаль английского короля станет графом Фландрии? На границе с Нормандией - слишком близко, чтобы Белая Королева оставалась спокойна. - Он оживляется: - Не волнуйся, дорогая. Белая Королева не допустит этого союза.
        - Но дядя, ведь именно это меня и гнетет! Незамужняя Жанна Фландрская для Бланки - как мышка для кошки.
        - Ты когда-нибудь видела графиню? Внешность совершенно невзрачная. И правда - серая мышка. Людовик не променяет тебя на нее.
        - Дядюшка! Ты так и не понял? Выбирает не он, а Бланка.
        Гийом отмахивается:
        - Я предложу ей альтернативу. Не бойся: сегодня, когда я оставлю покои королевы-матери, Жанна Фландрская перестанет быть для тебя угрозой.

        Элеонора
        Вкус предательства

        Лондон, 1237 год
        Возраст - 14 лет
        Симон де Монфор без доклада врывается в покои Элеоноры, отчего она укалывает себе иголкой палец и роняет павлиньи перья, которые прикрепляла к новой шляпке.
        Он падает на колени:
        - Позвольте! - Граф прижимает ее палец к губам и поцелуями осушает выступившую кровь.
        Его глаза по-прежнему полны гнева, но с оттенком насмешки. Кровь размазалась по верхней губе.
        - В конце концов, предательство не имеет вкуса, - говорит Монфор. - Иначе ваша кровь наверняка бы пахла горечью.
        Эти слова складываются у нее в голове в стихотворные строки - они прекрасно подходят для песни, которую она сочиняет. Но Симон появился здесь не из-за поэзии, а ради дерзкого замечания - вот зачем он пришел на самом деле, понимает она. Элеонора туго натягивает поводья самообладания, скрывая недовольство.
        - Очевидно, я вас обидела.
        - Вы поступили со мной несправедливо и погубили мое будущее. А я считал нас друзьями.
        - Мы остаемся таковыми.
        - Отобрать у меня невесту и передать своему дяде - друзья так не поступают.
        Элеонора потрясена:
        - Мой дядя? - Неужели он женится? Отказался от сана епископа? - Тут какая-то ошибка.
        - Я бы хотел ошибиться. Но Жанна пишет совершенно ясно. - Он вытаскивает из мешочка на поясе письмо. - «Томас Савойский близок мне по возрасту и опытен в управлении; кроме того, он получил одобрение от французской королевы, - читает Монфор. - Вчера мы назначили помолвку и к Рождеству поженимся».
        Томас. Конечно. Они с Жанной составят идеальную пару. Оба высокие, светловолосые, склонны выпить и посмеяться, почти как брат и сестра. Оба известные дипломаты, их почитают бароны, короли и духовенство. И Жанна, так же как Томас, обожает собак, лошадей и все связанное с охотой.
        Симон сминает письмо в руке:
        - Это сделали вы.
        - Я к этому не имела никакого отношения. Так же удивлена, как вы.
        - Никто, кроме вас, не знал о моих планах.
        - Но с чего бы мне вмешиваться?
        - Вот именно: зачем? Из ревности, представили меня с другой женщиной?
        На мгновение Элеонора забывает, что она королева, и опускает глаза, как робкая девочка. На самом деле ей пришлась не по душе его женитьба на Жанне, однако не от ревности, а потому, что это удалило бы его от английского двора.
        - А возможно, вы посчитали Томаса Савойского полезным для ваших претензий на Нормандию, - продолжает он. - Однако он еще и дядя французской королевы и с такой же радостью поможет ей, как и вам.
        Элеонора думает о своем письме Маргарите, в котором рассказала о планах Симона. Она ведь хотела просто ободрить сестру - как жестоко Белая Королева дразнит ее угрозами расторжения брака! - но теперь возник вопрос: не воспользовалась ли Марго письмом в собственных интересах?
        - Во Фландрии я мог бы помочь королю Генриху вернуть эти земли и богатства, так нечестно отобранные у Англии, - говорит Симон.
        - Знаю! Я хотела этого.
        - Но не настолько, чтобы сохранить тайну.
        - Симон, я сообщила только сестре, потому что…
        - Ага! Признались! Вы рассказали о моих планах французской королеве.
        - Да! - Глаза Элеоноры наполняются слезами. - Королева-мать угрожала ей расторгнуть брак и женить короля Людовика на Жанне. Я пыталась утешить ее.
        - А она воспользовалась вашей поддержкой, чтобы доказать свою верность Франции - и предать вас.
        «Дорогая сестра, не могу поверить, что ты сделала такое. Пожалуйста, скажи мне, что это не так!»
        Элеонора приходит в себя:
        - Это дело семейное. Я не буду обсуждать его с вами.
        - Я не член вашего клана, поэтому мое благополучие вас не волнует?
        - Вы знаете, что все обстоит по-другому.
        Он поворачивается к выходу.
        - Симон, погодите. Симон! Я приказываю вам сейчас же вернуться.
        Он резко оборачивается и падает перед ней на колени, сложив руки и потупив глаза.
        - Вы звали меня, госпожа?
        - Не паясничайте, - обрывает его она. - Встаньте, Симон.
        Он повинуется, но по-прежнему отводит взгляд.
        - Я предала вас, хотя не хотела этого. Прошу прощения за то, что случилось. Ваша дружба - для меня все.
        Теперь он взглянул на нее:
        - В ваших силах исправить положение.
        - Каким образом? Я сделаю все, что в моей власти.
        Он показывает свои безупречные зубы:
        - Вы можете найти мне другую жену. Кого-нибудь не хуже Жанны Фландрской или даже лучше. Очень богатую.

        Маргарита
        Непорочное зачатие

        Фландрия, 1237 год
        Нет никого счастливее Маргариты на свадьбе ее дяди Томаса и Жанны Фландрской - разве что дядя Гийом, который наконец добился благоволения Белой Королевы. Бланка на пиру сажает его рядом с собой, флиртует и смеется, как со старым другом, а он сияет в предвкушении земель и титулов, которые, несомненно, последуют. Маргарита тоже улыбается за столом вместе с новоиспеченным графом Фландрии и его женой. Угроза ее браку наконец миновала. Но сегодня у нее есть и другой повод улыбаться: приехала мама с Санчей - высокой для своего возраста, необыкновенно хорошенькой и очень застенчивой, - и они сидят рядом с Маргаритой.
        - Смотри, как сияет Томас! - Мама смотрит, как он танцует со своей невестой. - Не знай я своего брата так хорошо - подумала бы, что он влюблен.
        - Людовик часто смотрел на меня точно так же, - замечает Маргарита.
        Она не виделась с мамой три года. Ожидала ли она сочувствия? Как она забывчива! Мама многозначительно смотрит на ее плоский живот:
        - Все имеет свою цену, Маргарита. Я же вас учила. Если хочешь любви короля, нужно заплатить за это наследниками.
        - Я бы рада, мама. Жаль, что не всем дается непорочное зачатие.
        Мама поднимает брови. Она переводит взгляд на Людовика, который перешел за стол к Бланке и теперь склоняется к ней, как подсолнух к солнцу.
        - Я думала, у тебя были один-два выкидыша, раз ты вышла замуж такой молодой.
        - Мать внушает ему, что влечение ко мне - грех. И, я слышала, заплатила его духовнику, чтобы убеждал в том же самом. А Людовик так набожен!
        Бланка раскатисто хохочет на весь двор. По бокам от нее дядя Гийом и Людовик ухмыляются и смотрят на королеву-мать, как ревнивые ухажеры. Мамино лицо багровеет. Маргарита смотрит на ее колени: мама так сжала кулаки, что обручальное кольцо впилось в палец.
        - Так не пойдет, - говорит мама. - Нет, так дело не пойдет.

* * *

        Вскоре дядя Гийом получил повышение за свой ловкий план, воспрепятствовавший Симону де Монфору стать следующим графом Фландрии.
        - Я должен стать одновременно князем и епископом Льежа, - сияя, делится он с Маргаритой и ее матерью после их возвращения в Париж. - Королева - прошу прощения, я хотел сказать «королева-мать» - предложила мне выдвинуть свою кандидатуру, и император Священной Римской империи одобрил ее. Боже! Я богатый человек.
        Элеонора будет завидовать. Дядя не только ослабил надежды Англии укрепить свои позиции у границы с Нормандией, но вдобавок получил должность при французском дворе. «Тебе надо увидеть нашего дядю, который выступает, как напыщенный петух, - пишет Маргарита сестре. И не может удержаться, чтобы не добавить: «…но при всем своем самодовольстве он благодарен мне за эту новую честь».
        Это жалкая ложь. Но как сказать правду не кому-то, а Элеоноре? Пока Маргарита борется за сохранение места на троне, ее сестра раздаривает земли, титулы и устраивает выгодные браки родственникам. Дядюшки вернулись от короля Генриха все в золоте, дяде Питеру обещан Ричмонд, Бонифасу - архиепископство Кентерберийское. А у Маргариты даже нет верной служанки. Зачем она делится своими печалями с сестрой? Ее гнетет мысль, какое превосходство должна чувствовать Элеонора, и утешает лишь надежда: «Но все-таки Прованс когда-нибудь достанется мне».
        У Элеоноры, конечно, свои трудности. Как и Маргарита, она еще не родила. И ее жизнь в Англии далека от идеальной. «Английские бароны сговариваются против меня, называют «иностранкой», а нашего отца - «захудалым графом», но мне нет до этого дела, - пишет она. - С благословения Генриха я окружу себя семьей, которая оградит меня от врагов, как крепостные стены». Вот бы Маргарите такую защиту! Если Бланка начнет уговаривать Людовика расторгнуть брак, кто вмешается? Тут даже дядя Гийом вряд ли ее спасет, несмотря на свой новый титул. А с другой стороны, теперь здесь мама - и твердо намерена сделать для Маргариты все, что сможет.
        В свой последний вечер в Париже мама встречалась с Белой Королевой в ее покоях, вернулась с золотым ожерельем - подарком Бланки, - но глаза ее были как кремень.
        - Бланка Кастильская хочет от тебя избавиться, - объявила она, словно сообщая нечто новое.
        Маргарита вздыхает:
        - Невзлюбила меня с самой первой встречи. Если бы я знала за что, постаралась бы изменить ее мнение.
        - Тебе нужно лишиться всех зубов и волос, не-вообразимо растолстеть и отупеть, как бедняжка Изабелла, тогда Бланка смягчится. Она не невзлюбила тебя, а боится.
        Маргарита смеется:
        - Боится меня? Маленькую деревенщину с грязью под ногтями и без капли мозгов?
        - Подходила бы под это описание - давно бы была беременна.
        Когда Бланка послала месье де Флажи в их замок в Эксе, он искал - и нашел - в ней именно те качества, которых хотели король и его мать: «смазливое личико» подняло дух Людовика, а «еще более приятная вера» привела в восторг Белую Королеву.
        - Она полагалась на твою набожность, чтобы подчинить тебя своей воле, - говорит мама. - Но не предвидела твоей красоты. И не ожидала в тебе ума.
        Бланка искала для сына жену, чтобы удержать его от шалостей и чтобы та рожала наследников. Она вовсе не собиралась биться за поклонников и не собиралась делиться властью.
        Мама смотрит поверх фрейлин, которые сидят в углу, притворяясь дремлющими.
        - Мне нужен свежий воздух. Пойдем в сад, прогуляемся как мама с дочкой.
        Фрейлины откладывают рукоделие и встают, готовые присоединиться, но мама машет им рукой:
        - Вы можете остаться здесь. Ваша королева получит все нужное от своей любящей матери.
        - Но мы должны сопровождать ее повсюду, - говорит Жизель. - Так велела королева-мать.
        Мама награждает ее самой теплой улыбкой и обращается к Маргарите:
        - Ты не думаешь, что твоя фрейлина страшно понравилась бы нашему Смеющемуся Рыцарю? - И потом говорит остальным: - А ты - Пьеру из Экса, а ты - Гуго Тарасконскому.
        Вскоре из Прованса должны прибыть рыцари свиты, чтобы завтра сопровождать маму домой - и сегодня вечером они будут на пиру в честь графини.
        - Прованские мужчины не только самые красивые в мире, но они еще самые задорные танцоры, каких только можно представить, - говорит графиня фрейлинам.
        Комнату наполняет возбужденный щебет. Про Маргариту на мгновение забыли, и мама хватает ее под руку и выводит в сад. Там на ушко она подсказывает дочери, как наконец завоевать тело Людовика - начав с души.

        Элеонора
        Скандал и мятеж

        Лондон, 1238 год
        Возраст - 15 лет
        Элеоноре не терпится оказаться там. Но ее не пригласили. Хуже того: велели остаться дома.
        - Бароны и так уже указывают на тебя при каждом моем непопулярном решении, - сказал Генрих. - К тому же не надо, чтобы они обвиняли тебя в этом браке.
        А чего от них еще ждать? В конце концов, Элеанора Маршал - ее лучшая подруга, а Симон де Монфор, всем известно, - защитник королевы. («Ее Ланселот», как кто-то назвал его, лукаво подмигнув). Сегодня, когда она входит в зал, перебирая четки и молясь, эти двое втайне дают друг другу клятву перед вестминстерским священником. Генрих, который вложил руки невесты в ладони жениха, - единственный свидетель; по крайней мере, так они надеялись. Ричард Корнуоллский, узнав о венчании, прямо сейчас несется в Лондон. Господи, задержи его! Если Бог откажет ей в этом, она должна сделать все, чтобы он не добрался до часовни, пока церемония не будет завершена. От этого брака зависит ее дружба с Симоном - единственным союзником при дворе.
        - Госпожа, - робко кланяется молодой рыцарь, словно ожидая удара. Однако боится он не ее. Прибыл Ричард и с нетерпением ждет дозволения войти в замок.
        - Задержи его, - говорит Элеонора пугливому юноше. - Задержи насколько возможно.
        Но Ричард не станет ждать, во всяком случае сегодня. В то же мгновение он врывается в зал, его рука на рукояти меча. «Дышать». Она приветствует его поцелуем, который он не возвращает и рычит:
        - Где они?
        - Кто?
        Он смотрит на нее сузившимися глазами. Его челюсть дергается.
        - В часовне Генриха! - догадывается прибывший.
        Одного взгляда на ее лицо достаточно. Со злобным смехом он бросается к лестнице.
        - Дорогой брат, ты знаешь, что никому не дозволено входить в замок с оружием. Я должна просить тебя оставить меч у нашей стражи.
        С раздраженной гримасой он все же снимает ножны и меч с пояса и отдает юному рыцарю, потом снова застегивает ремень. Она тщится преградить ему путь на лестнице, но он, танцуя вокруг нее, непреклонно поднимается по ступеням.
        - Куда ты? - кричит королева, но он направляется прямо в часовню, где в этот момент новобрачные стоят среди великолепных расшитых зеленым и голубым гобеленов, у реликвий святых и, затаив дыхание, произносят клятву любви, верности и послушания. Симон нежно держит в своих руках ладони Элеаноры, как драгоценный подарок. Она смотрит в его глаза с нескрываемой любовью, от которой захватывает дыхание. Когда они преклоняют колени перед священником в торжественной мессе, чувства переполняют Генриха; склонив голову, он обращает пылкую молитву за счастье новобрачных к Святой Марии, и с его бороды капают слезы. И тут в залу врывается Ричард, по пятам за ним вбегает Элеонора.
        - Ради бога, неужели я опоздал? - кричит Ричард.
        - Вы не опоздали, сэр Ричард, высказать добрые пожелания вашей сестре и мне. - Симон весь лучится, словно граф Корнуоллский намерен праздновать венчание.
        - Боже, я бы не поверил в такую глупость, если бы не увидел собственными глазами.
        Ричард буравит взглядом Генриха. Его камзол и верховые сапоги в пыли; глаза от пыли покраснели, придавая ему мрачный и свирепый вид.
        - Не ты ли отослал меня домой всего несколько часов назад? Даже при прощальном поцелуе ты таил в сердце тайну. Боже! Как бы я хотел, чтобы ты был не мой король: тогда я мог бы отрезать твой лживый язык!
        Двое стражников Генриха шагают вперед с обнаженными мечами, но Генрих делает им знак встать на место.
        - Наша сестра пожелала устроить венчание в узком кругу, - говорит он, отводя глаза.
        - И почему же она так пожелала?
        - Мы знали, что вы будете возражать, - вмешивается Элеанора.
        - Против такого блестящего брака? - делано хохочет Ричард. - Сестра короля и французский щеголь с одним захудалым поместьем? Не могу представить, какие у кого-то могут быть возражения.
        - Послушайте, сэр Ричард, - начинает Симон.
        - Я наслушался и насмотрелся, сэр Саймон. Я вижу, что ты обманом вкрался в сердце моей сестры, вынашивая собственные планы. - Взглянув на священника, он закрывает рот. Святые отцы любят распускать слухи.
        - Ричард! Ты ссоришься со мной, а не с моим мужем! Я выбрала Симона по своей воле.
        - Этот выбор делать не тебе. Твой долг - укреплять наше королевство, а не ублажать собственные прихоти. - Он смотрит на Генриха: - Ты должен был посоветоваться насчет этого брака. Но еще не поздно. То, что сделано, может быть переделано.
        Он поворачивается, чтобы уйти, но Элеонора останавливает его:
        - Постойте, Ричард. Отпразднуем вместе. Симон и ваша сестра любят друг друга. Разве Элеанора не заслуживает счастья?
        - Семь лет назад она соединилась прочными узами с нашим Господом Иисусом Христом. Поэтому заслуживает монастыря. А ее соблазнитель Симон де Монфор должен гореть в аду - и будет гореть, даже если ради этого мне придется истратить последнюю монету из моей сокровищницы.

* * *

        Никакая музыка так не приятна для уха, как звон серебра, а этой мелодии Ричард Корнуоллский наслушался вдоволь, имея в кошельке столь много монет. Напел ее и архиепископу, и тот, завороженный, объявляет брак недействительным. В ответ лондонские горожане маршируют ко дворцу, где нестройными криками требуют головы причастных к скандалу. Бароны тоже негодуют и посылают своего самого задиристого представителя - некогда почитателя Симона - опротестовать брак.
        Роджер де Куинси, граф Винчестер, въезжает в Лондон самым впечатляющим образом; он скачет по улицам галопом, словно спешит на пожар, поднимая тучи пыли и крича «дорогу! дорогу!» тем, кто не хочет быть затоптанным копытами. Посланник входит во дворец в своих боевых доспехах с нелепым павлиньим плюмажем на шлеме и вторит словам Ричарда о неравном браке.
        - Английские бароны возмущены той пародией на брак, которая случилась с благословения короля шестого января, - заявляет он. - Мы требуем, чтобы брак леди Элеаноры Маршал, графини Пембрукской, с Симоном де Монфором, французом, - он скривил губы, - был аннулирован немедленно. Иначе мы будем вынуждены настаивать на отречении короля от трона.
        Генрих багровеет:
        - На каком основании?
        - Генрих - монарх, избранный Богом, - говорит Элеонора. «Дышать!» - Господь даровал ему трон, и только Господь может его отобрать.
        - И вполне вероятно, Он так и сделает. Духовенство в этом вопросе на нашей стороне. Я привез соответствующую петицию, подписанную самыми уважаемыми баронами и нашими достойными епископами.
        - Какая наглость! - вскакивает Генрих. - Посмотрю я, как вы попытаетесь меня сместить.
        У де Куинси заиграли желваки:
        - Устроив тайное венчание, вы нарушили обещание совещаться с советом баронов. Это тяжкое преступ-ление.
        - Жители Лондона не поддержат мятеж против своего короля, - говорит Элеонора. - Они любят Генриха.
        А ей нужна любовь Симона и Элеаноры при этом коварном дворе. Королева ищет решение и видит его зыбкий образ, бесформенный и неопределенный, как в темном пруду.
        - Без поддержки баронов вы не можете править, - говорит граф. - А мы не поддерживаем этот союз нашей английской принцессы с французским выскочкой. Поду-майте об этом, Ваша Милость! Если вы умрете, Симон де Монфор может заявить притязания на трон. А если он произведет сына? Англии придет конец.
        - И солнце может завтра не взойти, и мир исчезнет, - иронизирует Элеонора. - Вы забываете королевского брата. Ричард Корнуоллский имеет больше прав на трон, чем Монфоры.
        - Я ничего не забываю, госпожа. Но ситуация не так проста, чтобы в ней могла разобраться иностранка. И я прискакал издалека не для того, чтобы обсуждать правила наследования трона.
        - А что вы прискакали обсуждать? - спрашивает Генрих.
        - Брак графини Пембрукской с графом Лестером не может оставаться в силе. Бароны не дали своего позволения на него и не дадут.
        - Позволения? - Генрих налетает на маленького человечка, который упрямо стоит на своем - пока. Указательным пальцем король тычет ему в ключицу: - Молю тебя, Винчестер, скажи мне, чьей милостью ты владеешь своими землями и титулами? Моей, вот чьей.
        Барон пятится, а Генрих наступает:
        - Чьей милостью я правлю королевством? Как уже сказала королева, не кто иной, а Бог дал мне эту власть. - Он ударяет себя в грудь. - Я Богом помазанный король, я по своей воле устраиваю браки, какие мне нравятся, а на ваше позволение мне плевать!
        С красным лицом, дикими глазами, надувшимися на шее и на лбу жилами Генрих напоминает Элеоноре рычащего зверя. Она бы съежилась от страха, если бы не знала, что под этой яростью кроется доброта и мягкость. Может быть, когда-нибудь он выплеснет эту ярость на нее? Но нет, Генрих на подобное не способен.
        Граф Винчестер, похоже, тоже не ожидал такой атаки. Он неуверенно пятится и чуть не падает, споткнувшись.
        - Будешь знать, как досаждать королю, - говорит Генрих.
        Винчестер смотрит так, как будто готов ударить его ножом в спину.
        - Вы, кажется, забыли, мой господин, насколько зависите от поддержки баронов. Молю Бога, чтобы вы скорее обрели разум. Потому что отказом принять наши требования вы подвергаете трон и себя лично большому риску. Я бы на вашем месте приготовился к войне.

* * *

        - Ерунда, - говорит Элеонора, когда Роджер де Куинси удаляется.
        Наверняка он преувеличивает ярость баронов. В конце концов, Элеанора Монфор - младшая из родственников Генриха, и к тому же женщина; ее дети не будут претендовать на английский трон. Нужно успокоить баронов, говорит она Генриху, и защитить Симона.
        - Тебе надо только извиниться, и все разрешится само собой.
        Генрих выпячивает нижнюю губу, напоминая Элеоноре сестру Беатрису, когда та не получает того, что хочет.
        - Извиняться перед этим сопляком Винчестером в павлиньих перьях? Пусть скажет спасибо, что я не бросил его в Тауэр.
        «Кто из них павлин? - хочется спросить Элеоноре. - И кто сопляк?»
        - Да, он зануда, - говорит она. - Может быть, ему надо сообщить о положении твоей сестры.
        - Поставить под удар честь сестры? Ты удивляешь меня, Элеонора.
        Она поднимает брови. Неужели граф Винчестер не сумеет сосчитать до девяти? Когда родится ребенок, все королевство узнает правду.
        - Тогда извинение представляется нашим единственным средством. Несколько слов с твоей стороны, несколько всхлипов на груди графа. Не слишком высокая цена за счастье сестры. - «И за дружбу Симона де Монфора», - могла бы добавить она. Учитывая ворчание баронов по поводу «чужаков» и «иностранок», Элеоноре еще может понадобиться поддержка Симона.
        Генрих смотрит на нее так, будто она говорит на непонятном языке.
        - Король не извиняется перед своими вассалами. Мы должны, Элеонора, олицетворять силу и никогда не показывать слабость. Иначе беда. Узурпаторы всегда наготове, вожделея занять наш трон.
        Если годы в Провансе чему-то научили Элеонору, то прежде всего тому, что монаршая власть зиждется не на отрицании трудностей, а на признании их. Но на этот раз она оставляет свое мнение при себе.

* * *

        Толпа прибывала с каждым днем. Теперь, почти через неделю после венчания Монфоров, уже тысячи стучат в ворота замка, размахивают факелами, швыряют камни, потрясают кулаками.
        - Прогнать иностранцев прочь! - кричат они, забыв, что и их прадеды пришли из Нормандии, Германии, Уэльса. Граф Винчестер, чьи предки были шотландцы, разбил все свои бочки с французским вином, заявив, что к его столу будут подавать только «добрый британский эль». И сразу же список гостей на его пир в честь Св. Дэвида Шотландского сократился до нескольких че-ловек.
        - Чертов Симон де Монфор! - выплескивает на Элеонору свой гнев Генрих в ее покоях, когда портные подгоняют на ней новое платье из Парижа. - Черт бы побрал его амбиции! Он всегда хватает то, что выше его. Из любви к Богу я бы отдал ему что угодно, кроме моей сестры.
        - Но ты отдал ему сестру. - Элеонора поворачивается и разводит руки. - И не из любви к Богу, а из любви к своей сестре.
        - Да, но где любовь к Генриху? Притязания Симона не знают границ. Скоро он потребует мой трон.
        - Чепуха. - Она снова поворачивается. - Симон не только твой зять, но еще и француз. А французы, как мы сейчас ясно слышим, непопулярны в Англии.
        - Лучше бы они прекратили этот шум. - Генрих топает к окну и захлопывает ставни. - Кричат, требуют голову Симона, а на каком основании? Он ничего не делал без моего согласия.
        - Тогда скажи спасибо, что они не требуют твоей головы.
        Входит дядя Гийом, только что со свадьбы дяди Томаса. Он готов обнять Элеонору, но мешают булавки на ее талии и боках. Генрих целует его, как давно пропавшего брата, он так рад видеть друга, что не замечает его мрачного настроения.
        - Никто не требует вашей головы, Ваша Милость, но скоро может дойти и до этого, - говорит дядя. - Ваш брат пользуется большим влиянием в Англии.
        - Ты хочешь сказать, что большим влиянием пользуется его кошелек, - говорит Элеонора.
        - Думаете, за всем этим, - король указывает на окно, - стоит Ричард? И по такому пустяковому поводу столько шума?
        Дядя скрещивает на груди руки:
        - Ходят слухи, что граф Корнуоллский мечтает стать следующим королем.
        - Он всегда считал себя более способным к правлению, - замечает Генрих. - И не раз мне об этом го-ворил.
        Избавившись от булавок, Элеонора сходит со скамеечки.
        - Для Ричарда важны деньги, а не власть. Он и так уже богат, как король, без всяких волнений.
        - А королем он потеряет свое богатство, - говорит Генрих. - Одна Гасконь высосет его, как мозговую косточку.
        - Он заявляет, что и так потерял большую часть своего состояния. - Дядя подходит к окну взглянуть на улюлюкающую толпу. - Все бароны пострадали, когда прибыл папский легат с требованием денег на очередную кампанию в Утремере.
        - Я бы не стал слушать этих горлопанов. - Генрих подходит, чтобы закрыть и это окно. - Оттобуоно[33 - Оттобуоно, или Оттобоне, - возможно, автор имеет в виду Оттобуоно Фьески. Правда, папским легатом в Англии он был в 1265 году, после восшествия на престол папы Климента IV.] - хороший человек.
        - Он напоминает мне змею, - говорит Элеонора. - У него хитрые глаза, и он постоянно высовывает язык.
        - И как у змеи, его укусы ядовиты. - Дядя протягивает руку, словно чтобы снова распахнуть окно, но вовремя останавливается. - Пусть только кто-то откажется платить - тут же получит отлучение от церкви. Я слышал, папа Григорий отлучил Роджера де Куинси.
        - И наказание, несомненно, вполне заслуженно, - фыркает Генрих. - Попытайся донести это до его вилланов. При закрытых церквях - кто будет хоронить их умерших? Кто будет венчать? Кто будет крестить младенцев или совершать последний ритуал? Господ убивали и за меньшее.
        - Женитьба Элеаноры и Монфора - только повод для восстания, - говорит Элеонора.
        - Бароны хотят отослать Отто обратно в Рим, а Генрих отказался. Наверное, они думают, Ричард это сделает.
        - Ричард никогда не подложит мне свинью. - Генрих снова открывает окно и смотрит на своих шумящих подданных. - Он, может быть, высокомерен, даже жаден, но мы с ним братья.
        - Но разве вы не слышали? - Дядя в упор смотрит на него. - Нет, наверное, не слышали. Если бы не мои рыцари, я бы не пробился через эту толпу. Не могу представить, чтобы пробились гонцы.
        Его нахмуренные брови предвещают дурную весть. Элеонора хватает Генриха за плечо, обнимает его - и саму себя.
        - Вчера я высадился в Пяти Портах, - говорит Гий-ом. - Там граф Ричард Корнуоллский собирал наем-ников.
        У Генриха отвисает челюсть:
        - С какой целью?
        - С целью напасть на вас, Ваша Милость. Говорят, сэр Ричард собирается завладеть короной.
        - Невероятно! - Генриху словно стало плохо. - Только не Ричард. Боже мой! Мятеж? А потом что - он посадит меня в Тауэр? Повесит? За то, что я не спросил его разрешения, когда отдавал руку сестры? - У короля такой вид, будто он сбился с дороги и теперь обозревает незнакомый и безрадостный горизонт. - Если бы он знал правду! Впрочем, может быть, он собирается напасть не на меня, а на Симона.
        - Ни на кого он не хочет нападать, - успокаивает его Элеонора. - Ричард - не боец, ты забыл об этом?
        Генрих когда-то рассказывал ей историю, как в юности Ричард бросил уроки фехтования. Избегал турниров даже в качестве зрителя: от вида крови ему становилось плохо. Он известен как переговорщик, а не боец.
        - И все-таки несколько лет назад он убил одного из своих слуг, - вспоминает Генрих. - Поймал его в сокровищнице, когда тот набивал мешок деньгами. Зарубил мечом. Ричард любит деньги больше, чем свою душу.
        - Тогда мы знаем, что делать.
        - Я не хочу сражаться с ним и не посажу его в тюрьму, - говорит Генрих. - Наше родство кое-что значит - по крайней мере, для меня.
        - Нам нет нужды сражаться с Ричардом, если мы можем его купить, - отвечает Элеонора. - Нужно только выяснить его цену, и тогда, как бы это ни было больно, мы должны ее заплатить.

        Маргарита
        Новый Иерусалим

        Санс, 1239 год.
        Возраст - 18 лет
        Кошелек, тяжелый от денег и дарующий надежду, при ходьбе бьет ее по бедрам. Из окон падают лучи солнца, освещая длинный проход в середине Вестминстерского собора. В конце ждет отец Жоффрей Больёский, его розовое лицо покрыто каплями пота, ладони влажные. Он целует Маргаритин перстень.
        - Король говорит о вас с огромной любовью, - замечает она, гадая, какой из ее секретов Людовик доверил ему в нише для исповедей. - Если вы тоже любите короля Людовика, то должны ему помочь.
        Святой отец улыбается, но смотрит рассеянно, словно его внимание отвлекает какой-то другой голос. Он открывает ее кошелек и высыпает серебро себе в ладони.
        - Я бы хотела сделать пожертвование моей святой, Маргарите. - (Это покровительница беременности.) - Вы поможете мне, святой отец?
        Туман рассеивается в его глазах. Он, облизываясь, смотрит на деньги.
        - Вы хотите сказать, что у короля некоторые трудности? Он не говорил мне об этом. Что ж, госпожа. Сядем в моем внутреннем святилище, и вы расскажете, какую помощь хотели бы от меня получить.
        Потягивая вместе со святым отцом изысканное лангедокское вино среди красных гобеленов с золотыми крестами, она просит не так уж много. Несколько слов. Слегка подтолкнуть Людовика в ее направлении. Напомнить, что Бог благословил их брак и их брачное ложе и что сближение мужа и жены не несет в себе греха.
        - Он хочет лишь радовать Господа. - «И свою мать», думает Маргарита. Она ставит кубок, вино вдруг стало горьким.
        Отец Жоффрей поднимает нос. Его ноздри раздуваются. Возможно, вынюхивая скандал. Маргарита передвигает по столу еще несколько монет. Священник опускает лицо.
        - Ничто так не радует Господа, как наследники его помазанника. - Он сгребает со стола деньги и прячет их в мешочек на поясе. - Я напомню об этом Его Милости сегодня вечером после молитвы.
        Когда она прощается, в комнату врывается молодой человек в сутане.
        - Pre! Pre[34 - Отче, святой отец (фр.).]! Это чудо! - При виде королевы он останавливается и краснеет, а потом, припав на колено, сообщает, что ее ищут фрейлины.
        - Они прямо сейчас готовятся к поездке, - говорит он, вставая. Его лицо разрумянилось, словно он бежал. - Можно и нам поехать, святой отец?
        Маргарита делает серьезное лицо, скрывая удивление:
        - Я провела здесь больше времени, чем собиралась. Простите меня, святой отец. Мне нужно поспешить.
        - Но куда, госпожа? Куда вы и король Людовик везете нас?
        Заметив ее недоумевающий взгляд, он оборачивается к своему служке, который переминается с ноги на ногу.
        - В Вильнев-л’Аршевек, святой отец, - тонким голосом докладывает юноша. - Там дожидается Константинопольский император - со святым Терновым венцом!

* * *

        Писк мыши, и затем тишина - возможно, благоговейная. Золотой ларец на столе внушает трепет. Стоя под высокими сводами собора, где она вышла замуж за Людовика, Маргарита затаила дыхание. И все замерли, никто не издает ни звука - ни Людовик, ни его мать, ни скалящий зубы Роберт, ни Альфонс, ни маленький тиран Карл, спрятавшийся за юбками матери и показывающий оттуда Маргарите язык; ни лупоглазая Изабелла, чьи очи сияют, как у невесты; ни Тибо, граф Шампанский, стоящий неприлично близко к своей возлюбленной Бланке, которая на этот раз позволяет ему коснуться ее рукава; ни архиепископ Сансский, который продлевает волнение, со сцепленными на животе руками долго рассматривая ларец. Что же он медлит? Маргарите не терпится сделать шаг и поднять крышку. Тогда запоют ангелы? И церковь наполнится светом? А сама она преобразится при виде святого Тернового венца?
        Архиепископ совершает литургию. Он кадит ладаном, как будто реликвия сама по себе недостаточно свята. В соборе звонят колокола. Архиепископ кладет руки на крышку, потом делает паузу, проверяет печати, удостоверяясь в их целости. Он наслаждается драматичностью момента. Маргарита сжала зубы и молит Бога придать ей терпения. Венец появится в час, назначенный Богом. Видны ли до сих пор пятна Христовой крови? Она представляет Его боль, когда острые шипы кололи Ему голову и кровь ручьями скользила по Его лицу, как сейчас слезы текут по ее щекам. «Отче наш, который на небесах, да святится имя твое». Еще мгновение - и она упадет в обморок. И тут, словно услышав ее мысли, архиепископ поднимает крышку - о, как медленно! - открывая содержимое ларца. Руки Маргариты взлетают к горлу.
        Какой венец? Какие шипы? Она видит лишь несколько клочковатых соринок, уложенных в круг на бархатной материи. Неужели зрение изменило ей? Она смотрит на других стоящих вокруг стола - они тоже лишь моргают, щурятся и морщат лбы. Тибо трясет головой, словно отгоняя пелену с глаз. Внутри Маргариты зарождается хохот. Людовик посинеет от ярости. За эту штуковину Франция заплатила тринадцать тысяч золотых.
        Неподалеку раздается крик. Королева-мать, бледная, как смерть, оседает на пол. Пока Роберт и Альфонс приводят ее в чувство, Маргарита бросает сочувственный взгляд на Людовика - который, сцепив руки, склонился над соломинками. Он поднимает лицо к небесам, восторженный, будто сам Иисус спускается сейчас сквозь потолок.
        - Я вижу Его! - шепчет он. - На кресте, в скорби и крови, умирающего за мои грехи. Господи! О, мой бедный, страждущий Христос!
        Бланка тоже начинает стонать и подергиваться в руках сыновей; лицо ее мокро от слез.
        - Я тоже вижу Его! - голосит она. - Он ходит среди нас. - Она хватает Карла и прижимает к груди, вцепившись ему в волосы. - Не смотри, милый! Раны на Его руках кровоточат, Его голова в крови, Его святая кровь повсюду. Дева Мария! Помолись за нас, грешников.
        Остальные вокруг нее тоже начинают плакать и восклицать, выкрикивая имя Христа и вознося хвалы Богу, пока вся церковь не наполняется воплями, рыданиями и благоговейными стонами.
        Маргарита молча раскачивается, сдерживая смех. Неужели она одна здесь видит правду? Эта штуковина - жалкая подделка. Император Балдуин одурачил Францию, чтобы наполнить свои опустевшие сундуки. Конечно же, архиепископ должен понимать это, - но нет, закрыв глаза, он продолжает совершать латинскую литургию и помахивать скипетром.
        Людовик сдергивает накидку, его примеру следует Роберт. А потом, словно сговорившись, они снимают туфли, рейтузы, камзолы, ремни и кольца и падают на колени в одних нижних сорочках - у Роберта из тонкого выбеленного льна, а у Людовика власяница из козьей шерсти. Кожа у Людовика вокруг шеи загрубела и покрылась кровавыми волдырями от шерсти; когда он поднимает руку к небесам, то открывает длинные, словно резаные, раны, красные полосы на предплечьях. Маргарита отводит глаза, ей хочется, чтобы он исчез, однако остальные смотрят на голое, изможденное тело ее мужа, который снова пытается изобразить из себя Господа.
        В толпе удивленно шепчутся, когда братья встают. Некоторые в благоговении падают на колени - именно это и нужно сейчас Людовику. Рядом с ним Роберт напоминает ощипанного цыпленка, из-под сорочки торчат костлявые тонкие ноги. Его лицо тоже блестит от благочестивых слез, словно это не он на прошлой неделе в Фонтенбло высыпал мусор из окна на голову уходившего графа Шампанского, после чего пронзительно захохотал на весь замок. Тем временем Тибо сжимает локоть Белой Королевы, словно она (или он сам?) вот-вот провалится сквозь пол.
        Держа сомнительный ларец перед собой на вытянутых руках, Людовик спускается с высокого алтаря; его лицо трагично, как будто перед ним лежит истерзанное и иссеченное тело Господа. Роберт идет с ним к дверям собора, его взгляд перемещается с трясущегося золотого ларца на исступленную толпу, еле сдерживаемую королевской стражей. Люди тянут руки, чтобы прикоснуться к реликвии. Королева-мать с Альфонсом и напыщенным Тибо по бокам проталкивается перед Маргаритой, оставив ее в хвосте процессии вместе с престарелой королевой Ингеборгой.
        - Представляешь, каким несчастным должен чувствовать себя Господь, - говорит Ингеборга, заметив, как она покраснела. - Умер на кресте Он, однако слава достается Бланке.
        Что остается Маргарите, кроме как идти с высоко поднятой головой, как королева, каковой она и является? Она смотрит по сторонам, переводит взгляд с одного лица на другое, но все смотрят на ларец, на босого короля, на бьющуюся в истерике Бланку. То есть почти все.
        Вон там какой-то юноша поймал ее взгляд. Он моложе ее, еще не совсем мужчина, и в богатых сине-золотых одеждах - это цвета Шампани. Его глаза бегают. Он все понимает. Маргарите приходится отвести взгляд, чтобы не рассмеяться.
        На улице истерия. Горожане в простых холщовых и в изысканных алых одеждах, проститутки в желтых чепцах, матери с детьми, нищие в отрепьях - все толкутся в стремлении взглянуть на так называемый венец, топча в своем безумии несчастных, которые упали. Стража бьет по рукам, тянущимся к королевской семье, но какой-то старик подползает незамеченным к ногам Людовика и хватает его за лодыжку. Один из рыцарей приставляет острие меча к руке бедняка, колет дряблую кожу - но в это мгновение Людовик отдает ларец Роберту и отстраняет клинок. Старик съеживается и закрывает голову руками. Людовик швыряет меч на землю и встает перед бедняком на колени.
        - Что тебе нужно, друг мой?
        - Я болен, мой господин. Я страдаю при каждом вздохе. Помогите мне, пожалуйста.
        Людовик кладет руки на голову старика. Маргарита отворачивается, подавляя желание убежать от этого кощунства. Вместо этого она идет к королевской карете, чтобы дождаться в ней мужа, подальше от безумия, вызванного запылившимися прутиками. И чтобы не смотреть, как сияет Людовик.
        Маргарита не видела столько жизни в его сонных глазах со дня их свадьбы. Скоро, поощренный отцом Жоффреем, он, может быть, станет поживее и в других делах. Маргарита разглаживает юбку, подкрашивает губы и ждет.
        Но из открывшейся двери кареты на сиденье забирается Бланка.
        - Людовик и Роберт понесут венец в Париж - пешком! - Она улыбается так гордо, словно эта идея пришла на ум ей - как, наверное, и было.
        - Пешком? Это займет больше недели. - Ну и дураки эти французы, легковерны, как дети! Маргарита чуть не расхохоталась, но по холодному взгляду свекрови поняла, что с зачатием ребенка опять придется повременить.
        - Я предполагаю увидеть их не раньше чем через две недели. Ноги у них нежные.
        - Они пойдут босиком?
        - Что такое несколько волдырей по сравнению с муками Господа по пути на Голгофу? - Глаза Бланки наполняются слезами. - Иисуса секли, издевались над Ним, толкали на землю, пока Он нес Свой крест на спине и Терновый венец колол Ему голову.
        Маргарита выглядывает в окно и видит Людовика и Роберта, ковыляющих по каменистой дороге; лицо Людовика светится от восторга, а Роберт улыбается через силу.
        - Сам Терновый венец находится сегодня в руках Людовика, - настаивает Бланка.
        Маргарита больше не может сдерживаться:
        - Венец в руках у Людовика не сможет оставить следа даже на непропеченном хлебе, не то что исколоть до крови человека.
        Бланка в ужасе замирает с разинутым ртом:
        - Ты сомневаешься в слове Божьем?
        - Я сомневаюсь в слове Балдуина. Вы не задумывались, королева-мать? О шипах? У нашего венца их нет. Где они?
        - Шипы удалили перед тем, как венец прибыл во Францию. Для безопасности. Они касались крови Христовой, и их нельзя возить туда-сюда без охраны.
        - Так что же приобрела Франция за свои деньги?
        - Престиж, наивная девочка. Славу. Честь обладания самой важной реликвией нашего Господа. - Ее тон смягчается. - Скоро мы будем владеть и частью Истинного Креста. Император согласился и его продать Франции.
        Маргарита не настолько глупа, чтобы закатить глаза. Спорить с Бланкой - пустая трата времени.
        - Наверняка мы скоро поедем, королева-мать. Вы не поспешите в вашу карету?
        - Я поеду с тобой. Нам есть что обсудить.
        - Вряд ли вам будет интересно услышать, что я скажу, моя дорогая свекровь. - Маргарита силится говорить как можно любезнее.
        - Я думала обсудить твою бездетность и нужду Франции в наследнике престола.
        Маргарита нащупывает за спиной задвижку кареты. Возможно, ей лучше пойти пешком вместе с Людовиком. Лучше босой идти в Париж, чем слушать разглагольствования Бланки. Увы, карета трогается. Бланка снимает свою корону и кладет на сиденье между ними. Говоря, она проводит языком по губам.
        - Тебе уже восемнадцать, и ты замужем пять лет. И до сих пор ни одной беременности.
        Маргарита смотрит в окно. Как хочется броситься на дорогу!
        - Бесплодие - самая худшая доля для женщины. Мне тебя жаль. - Бланка вздыхает. - Но такова, должно быть, воля Господа. Ты не так набожна, как докладывал месье де Флажи. Боюсь, ты не подходишь моему Людовику.
        Маргариту бросает в жар. Виды за окном меняются до боли медленно. Вдоль дороги стоят ряды кричащих, рыдающих, молящихся людей, но, к сожалению, весь этот шум не может заглушить слов свекрови.
        - Королева находчивости не знает, что сказать? - щерится Бланка. - Понимаю, это должно быть трудно для тебя, но поставь интересы Франции выше собственных. Ради Франции ты должна признать свое поражение. Сегодня утром я послала письмо в Рим с просьбой к папе расторгнуть ваш брак.

* * *

        Как Бланка и предсказывала, Людовик и Роберт прибыли в Париж ровно через две недели после начала своего путешествия, в вонючих одеждах, с покрытыми грязью ногами. Сорочка Роберта провисла почти до коленей, тело исхудало еще сильней; Маргарита видит проступающий за осунувшимся лицом череп. Ноги Людовика потрескались и распухли, но он шагает беспечно, будто по пути домой танцевал на облаке. Его глаза прямо-таки искрятся внутренним огнем.
        - Милая, - говорит он, когда Маргарита встречает его в большом зале.
        Он протягивает к ней руки, но глаза его бегают в поисках Бланки. От него необъяснимо пахнет капустой. Маргарита ловко уворачивается от его объятий, хватает за руки и тянет за собой по лестнице на балкон, где запланирована церемония. На королеве шафрановый корсаж и никаких драгоценностей, кроме короны, тем самым создается удивительный баланс между королевским величием и подобающей случаю простотой. Зрители толпятся на площади, по всему пути к собору Парижской Богоматери, где строители западных башен шикают с лесов на празднующих. Люди около дворца вопят, на светящихся лицах нетерпение. Людовик целует Маргариту, вызывая одобрительные возгласы, после чего поднимает ларец на всеобщее обозрение. Забыв про исходящий от мужа запах, Маргарита улыбается теплоте в его глазах. Это не тот Людовик, которого она оставила в Сансе. Она оборачивается к его духовнику, стоящему чуть ниже; отец Жоффрей подмигивает ей.
        А потом, когда кажется, что крики уже не могут усилиться, на балкон выходит Бланка в некрашеном простом платье и светлом платке, без белил и румян на лице. Маргарита не может отвести взора и не верит своим глазам: хоть Бланка и довольно стара - белила скрывают морщины, - но все еще недурна. Немудрено, что в свое время она славилась своей красотой. И тем не менее она остается все той же Белой Королевой. Толпа ревет. Королева-мать раскидывает руки в стороны, чтобы обнять сына, протягивает их вперед - и отодвигает Маргариту в сторону.
        - Как мать вашего самого благочестивого короля, я могу себе представить скорбь Девы Марии, когда ее сын принял муки на кресте! - кричит Бланка. - Святой Терновый венец напоминает нам о ее муке, как и о Его, принятой ради наших грехов.
        Маргарита сжимает губы, иначе у нее бы отвисла челюсть. Сравнивая себя с Девой Марией, Бланка погрузилась в новые глубины. Молодая королева смотрит на свое желтое платье, столь нескромное рядом с одеянием королевы-матери - оно могло бы показаться сшитым из чистого золота.
        - Мой сын и я приобрели этот венец, а скоро прибудет часть Истинного Креста, ради многих благ, которые они принесут Франции, - произносит Бланка. - Они добавят славы нашей стране и сделают Париж Новым Иерусалимом.
        Новым Иерусалимом! Нет, эта женщина - просто бриллиант. Неужели это та самая Бланка, которая ругала ее по поводу цены реликвии? Теперь, очевидно, Терновый венец стал лучшим приобретением, какое королевство когда-либо делало, - и благодарить за это надо Бланку с Людовиком.
        А Маргариту задвинули, оттерли в сторону, причем публично. Все видят, как Бланка вышла вперед, и заметили, как съежилась Маргарита подобно наказанному ребенку. Раньше Белая Королева скрывала свое презрение за фальшивыми улыбками и заботливыми словами, но сегодня она показывает миру, что правит как королева, а ее невестка - никто.
        Маргарита направляется в свои покои в расстроенных чувствах, подавляя слезы. На столе она находит письмо от Элеоноры с сообщением - о, как жестоко! - что та родила сына.
        «Мы назвали его Эдуардом, в честь Эдуарда Исповедника. Прекрасный малыш, крепкий и здоровый».
        Строчки расплываются, слезы мешают написать поздравление, чернила размазываются. Маргарита швыряет перо через комнату. Как, должно быть, торжествует Элеонора! И все же, если это состязание, оно не вполне честное: сестра имела преимущество - ревнивая свекровь не ставила ей палки в колеса. Мать Генриха - Иза-белла Ангулемская, ныне графиня Лузиньянская, живет на другом берегу пролива. Вот бы и Бланка уехала!
        Маргарита лежит на кровати. Теперь ее будущее в руках папы Григория - который как никогда хочет угодить Бланке. Его успех в войне со Священной Римской империей зависит от французской поддержки. Помощь ее отца в борьбе с катарами теперь для папы Григория не значит ничего, так как отец не может выделить ни единого рыцаря для войны с Фридрихом. Папа удовлетворит запрос Белой Королевы. Тулуза захватит Прованс и прогонит родителей или засадит в темницу. Элеонора, не имеющая прав на наследство, утратит то малое уважение, которым пользуется в Англии. Санча и Беатриса не выйдут замуж за королей - хорошо, если выскочат за малозначительных графов. Она явно подвела свою семью.
        Обессилев от слез, Маргарита проваливается в глубокий сон без сновидений. Она просыпается, ощутив на губах чью-то ладонь, не дающую вскрикнуть, и видит над собой чье-то лицо.
        - Ш-ш-ш, - шепчет Людовик. - Ни звука, а то твои фрейлины побегут будить мою мать. Пора, Маргарита! Сегодня ночью, во время моих молений с отцом Жоффреем, Господь говорил со мной. Хвала Господу! Он готов благословить нас наследником.

        Санча
        Проклятие красоты

        Экс-ан-Прованс, 1239 год
        Возраст - 11 лет
        Раймунд Тулузский облизывает губы. Санча начинает реветь. Мама хмурится, но та орет только громче.
        - Тебе одиннадцать лет - почти женщина. - Мама оттаскивает дочь от игры в лису и гусей, которой увлеклись дети. - Твои сестры прошли это испытание, сумеешь и ты.
        Но она - не «сестры». Маргарита и Элеонора хотели стать королевами. А Раймунд Тулузский никакой не король, а уродина с жадными глазами. Беатриса закрывает рукой грудь, но мама качает головой. Девочка смотрит на мать. Разве это не тот людоед, который нападал на их chteau в Эксе, когда мама лежала внутри, давая жизнь Санче и моля Бога о защите? «От страха перед Тулузом у Санчи мозги съехали», - часто смеялась над сестрой Элеонора.
        Она вовсе не такая тупая, как они думают. Может быть, не столь остроумная, как они, но соображает очень даже неплохо. Когда Ромео нашел соляные копи и папа плясал от радости, Санча грызла ногти. Соль чрезвычайно дорога, поскольку редка. «Теперь все вознамерятся захватить нас», - ворчала она. Папа тогда лишь посмеялся - а что вышло? Ступор Мунди послал на них войска, а Белая Королева отправила Тулуза жениться на Санче. Бланка Кастильская как никогда хочет завладеть Провансом, но больше не может платить Тулузу за нападения, потому что французы потратили все свои ливры на Терновый венец и Истинный Крест.
        А Санча не будет ни за кого выходить замуж - так и заявила маме. Она уже вышла за Иисуса. Пообещала себя Ему в прекрасном сне. Хотя никто ей не поверил. Месяц назад она снова просила родителей отправить ее в монастырь, но мама только посмеялась. «Твоя красота - твое проклятие», - сказала она. Санча больше не может с этим мириться. Когда столько мужчин хотят ее руки, ей негде укрыться. Семья - самое важное, чего бы Санча ни желала. Мама говорит, что семья прежде всего.
        Ромео и дядя Гийом хотят сделать ее королевой, как сестер. Но годных для брака королей мало. Санча благодарит Бога хотя бы за это. Она была при дворе у Марго и Норы. Как бы она ненавидела такую жизнь, все это лицемерие и завистливые глаза! У королев не хватает времени, чтобы поиграть на арфе, или порисовать пейзажи, или даже помолиться. Об уединении остается лишь мечтать. И королева не вправе быть робкой и застенчивой.
        Вот уж кто напрочь лишен робости и застенчивости - так это Раймунд Тулузский, который приехал с брачным договором, хотя сам уже женат.
        - Я попросил у папы расторжения. - Он ковыряет в зубах длинным ногтем. - Двадцать лет - достаточный срок, чтобы перестать дожидаться сына.
        Отец сомневается, что папа римский удовлетворит просьбу Тулуза, и потому подписал договор с улыбкой, думая о мире, который сулит это соглашение. Теперь Тулуз не будет нападать. Отмечая событие, они выпили бутылку вина, а потом, вытерев рукавом рот, Тулуз захотел посмотреть на Санчу.
        - Хочется увидеть товар, прежде чем приобрести, - заплетающимся языком выговорил он.
        И вот она стоит перед ним, и граф громко щелкает языком, отчего ее передергивает.
        - Что за красавица! - он протягивает руки. - Иди сюда, милашка. Давай проверим, так ли ты сладка, как с виду.
        Санча хнычет. Мама ее заслоняет:
        - Прошу вас, воздержитесь тянуть руки к нашей дочери. Вы пока еще женатый человек.
        - Ты смеешь мне выговаривать? Клянусь Богом, я могу передавить вас, как муравьев.
        - Если бы мог, уже бы передавил. - Мама держит Санчу за руку. - А вздумаешь снова на нас напасть, жемчужина Прованса тебе не достанется.
        Тулуз обнажает свои грязные зубы. У Санчи все в животе переворачивается. «Молю, забери меня на небеса сейчас, пожалуйста, пожалуйста…»
        - Я бы не стал рисковать этим сладким сокровищем. Мы еще встретимся, дорогая, и очень скоро.
        Он встает и уходит из замка. Санча падает перед папой на колени.
        - Пожалуйста, не выдавай меня за него. Я не вынесу этого.
        Он гладит ее по голове:
        - Не беспокойся. Ты не выйдешь за Тулуза, что бы он там ни думал. А без войны, которая вытягивает наши богатства, я смогу собрать тебе достойное приданое для любого жениха.

        Элеонора
        Жертвенные агнцы

        Лондон, 1239 год
        Возраст - 16 лет
        Когда Элеонора вертится перед зеркалом в своем кремовом шелковом платье с жемчугом и золотым шитьем и в светло-шафрановой нижней сорочке, Маргарита говорит, что она напоминает освещенное солнцем облако, и в голосе сестры слышна зависть. Элеонора в самом деле чувствует себя облаком, наполненным светом и сверкающим по краям. Ее кожу покалывает, кровь бурлит в жилах. Сегодня самый важный день в ее жизни. Через несколько мгновений ее будет чествовать все королевство - да что королевство: весь мир! Наконец-то, после трех лет сомнений, темная туча, под которой она вышла за Генриха, уберется прочь. Бароны оставят свои перешептывания. Налет незаконности поблекнет и исчезнет, и граф Понтьё будет искать другую пару своей дочери Жанне. Элеонора подарила королю наследника, а королевству - принца. Она наконец стала бесспорной королевой Англии.
        - Жемчуга в волосах не многовато? Надеюсь, Эдуард не заплачет во время церемонии - он в последнее время такой беспокойный. Марго, где мои туфли? Нет, эти золотые, а я хочу белые. Поможешь мне с застежкой? У меня руки трясутся.
        - Дыши, - советует Маргарита тоном мамы.
        Маму сегодня привезет дядя Томас, а папа снова заболел, его сердце колотится, как набат при нападениях Тулуза, который возобновил их с удвоенной силой. Маргарита, как ни старалась, не смогла его остановить. Пока не родит королю наследника, у нее нет власти во Франции. Элеонора ничего не может с собой поделать - она трепещет от торжества при виде вытянувшегося от зависти, как у гончей, лица сестры.
        - Боишься, что опять явится граф Понтьё со своими претензиями? Теперь он тебе не опасен.
        Так почему же ее одолевает дрожь по пути в собор, будто там их поджидает дьявол? Рядом с ней свита - Маргарита, Элеанора де Монфор, Маргарет Бисет и графиня Мод Мортимерская - и эскорт рыцарей, чтобы защитить (или хотя бы попытаться) от напора вилланов и горожан, которые так и норовят разорвать ее на куски. Чья-то женская рука дергает ее за юбку, пытаясь отодрать жемчуг. Другие хватают за волосы и сбивают набекрень корону.
        - Рыцари! Вы заснули? - визжит леди Мод, отгоняя обидчиков кулачком.
        На самом деле рыцарей слишком мало, чтобы усмирить этих людей. Элеонора еле дышит, а толпа все напирает, пока королева, оставив попытки сохранить достоинство, не убегает, подняв юбки. Боже мой! И это те самые лондонцы, которые всего год назад кричали, требуя головы ее и Генриха за то, что они выдали королевскую сестру замуж за француза? Как непостоянна любовь англичан! В дверях собора епископ Винчестерский ждет, чтобы благословить ее, его улыбка спокойна, словно на ступенях лишь они вдвоем. Он протягивает ей свечу и расстилает пурпурный бархат у ее ног, чтобы она преклонила колени, а потом окропляет ее святой водой и произносит:
        - Помните, младенцы суть наследие Божие, и плод лона - Его награда.
        Она получила благословение - тут ей не нужно даже слов никакого епископа. Она и так каждый день возносит благодарения за Генриха. Он полностью покорил ее сердце своей добротой и ясным умом - и любовью к ней. Когда первый раз у нее случился выкидыш, он утешал ее, говоря, что у Бога припасена другая душа, еще лучше, ждущая рождения для трона. А также: если она не сможет зачать другого, он все равно не бросит ее.
        - Я никогда не оставлю тебя, моя милая, - говорил он, и его слова вспоминаются ей сейчас, когда она вступила в то великолепие, которое он приготовил для ее чествования.
        Собор мерцает, как сказочное царство, освещенный столькими свечами, что похоже, будто ночное небо опрокинулось и стряхнуло сюда все звезды. Белый шелк покрывает свод и стены, волшебно светясь огоньками. Хор монахов поет навязчивую мелодию, молодые послушники звонят в колокола. Ладан из Утремера источает свой недешевый дух пряностей и сосны. Женщины сопровождают Элеонору через запруженный народом собор к накрытому материей столу для пожертвований при входе, по мере их движения знать падает на колени. Маргарита жертвует золотую миниатюру Мадонны, остальные заполняют стол такими же изысканными дарами: здесь иллюстрированный Псалтырь, полученный из Нортумбрийского монастыря, детская погремушка, инкрустированная драгоценными камнями, корзина со спелыми фруктами, распространяющая, как бриз, аромат мандаринов. На местах для привилегированной публики они ожидают торжественной мессы. В другом конце залы Генрих с насупленными бровями и бегающими на скулах желваками слушает дядю Томаса. Лицо короля багровеет. Глаз с отвисшим веком дергается. Что такого мог сказать дядя, чтобы так рассердить Генриха?
Возможно, король решил, что Фландрия вступит в союз с Францией, а не с Англией. Генрих домогается графства Томаса как отправной точки для вторжения в Нормандию - чего, конечно, никогда не случится, пока бароны не согласятся выделить денег.
        После мессы женщины идут через лужайку обратно во дворец, где ожидается пир.
        - Король кажется странно недовольным для человека, который только что назначил наследника на свой трон, - замечает леди Мод, изогнув бровь на Элеанору де Монфор, как будто это она тому причиной.
        Та забыла о всякой осторожности. Она высматривает в толпе Симона, он должен вот-вот прибыть из Рима - ездил просить папу Григория освободить ее от обета целомудрия и узаконить их брак. Согласился ли папа - никто не знает, так как Симон не посылал вперед себя гонцов.
        - Чтобы склонить папу к согласию, нужны деньги, - говорит Элеанора де Монфор. Ее смех звучит невесело. - У нас их не будет, пока Генрих не выдаст мне мое приданое. - Которого, как известно королеве Элеоноре, она ждет уже почти два года, но, стараниями непримиримых баронов, сундуки Генриха так же пусты, как и у Симона.
        Менестрели поют «Деву Марию» святого Годрика, а слуги только что внесли Элеонорино любимое блюдо - семгу и фруктовый пирог, - и вот герольд объявляет о прибытии Симона де Монфора. Элеонора чуть не вскакивает со скамьи, но чувствует на себе взгляд Маргариты и скоренько усаживается снова. Она не может отвести от Симона глаз, а он заключает в объятия жену; после шестимесячного отсутствия кажется еще красивее. Элеонора почти забыла крапчатую, как яйцо малиновки, голубизну его глаз, но его улыбка преследовала ее во сне. Целуя волосы жены, он ловит взгляд королевы, подстегивает ее неровное сердцебиение.
        Элеанора ведет прибывшего мужа к королевскому столу, где он почтительно преклоняет колени перед королем с королевой. Губы Элеоноры складываются в любезную улыбку, которая, однако, гаснет при виде нахмуренных бровей короля, а его лицо, кажется, вот-вот воспламенится.
        - Я привез добрую весть из Рима, - говорит Монфор. - Папа освободил мою жену, и вашу сестру, от обета целомудрия.
        Из-за столов вокруг доносятся радостные крики, Элеанора Монфор тоже выражает свою радость. С сияющим лицом она снова обнимает мужа. Но Генрих багровеет еще пуще и рычит:
        - За какую цену?
        Все затихает. Симон прокашливается:
        - Простите меня, Ваша Милость, я не понимаю вопроса. Наш сын и ваш племянник теперь законный…
        - За какую цену? - повторяет Генрих еще громче.
        - Я… Я заплатил, сколько было необходимо, чтобы обеспечить будущее вашей сестры…
        - Ее будущее? Как жены обнищавшего чужеземца?
        Вихрь вопросов кружится и вертится в голове Элеоноры, и главный из них - почему Генрих так разъярен? И следом за ним второй: зачем ссориться с Симоном здесь и сейчас? Это же ее день! И с каких это пор Генрих употребляет слово «чужеземец» по отношению к Симону? Он говорит, как его бароны, которые этим словом называют Элеонору - когда хотят уколоть. Как будто все английское - лучшее на земле, несмотря на здешнюю мерзкую погоду, скверную еду, нездоровый цвет лиц и грубый испорченный язык.
        Симон разевает рот от оскорбления, но его жена не теряет мужества:
        - Генрих, мы здесь собрались в честь твоей королевы и твоего новорожденного сына. Почему бы нам не обсудить эти дела завтра?
        - Потому что мы хотим обсудить их сейчас. - Он не сводит глаз со смущенного лица Симона де Монфора. - Сколько ты заплатил, Симон? Мы хотим знать. Мы требуем.
        - Чушь какая-то, - бормочет Симон.
        Генрих обрушивает на стол кулак, отчего звенит посуда, а Элеонора подскакивает.
        - Отвечай так, чтобы мы слышали!
        - Я сказал, что Вашей Милости не захотелось бы, чтобы подробности нашего соглашения стали широко известны. Мне не хотелось огорчать папу.
        - А огорчать своего короля? Это тебя не заботит?
        Элеонора касается руки Генриха в надежде, что нежное прикосновение успокоит его:
        - Возможно, твоя сестра права. Давай выберем для этого другое время.
        Но Генрих продолжает:
        - Если хочешь нас порадовать, дай нам две тысячи серебряных марок.
        - Генрих, - строгим тоном вмешивается Элеанора Монфор. - Ты же знаешь, что у нас их нет. Мы ждем, когда ты дашь мое приданое.
        - И теперь будете ждать еще дольше, поскольку твой муж задолжал нам огромную сумму.
        Симон фыркает и, скривив губы, качает головой. По залу прокатывается ропот. Генрих выкатывает глаза, его зрачки сжались в две точки. Он оскаливает зубы. Элеонора не может оторвать глаз от его лица. Вот-вот на его губах выступит пена. Ей нужно найти способ успокоить его.
        - Вас что-то забавляет, сэр Симон? - презрительно усмехается король.
        - Извините меня, Ваша Милость. - Симон склоняет голову, скрывая насмешку. - Не помню, чтобы я что-то у вас занимал. Мне кажется, дело обстоит наоборот. Моя жена и я почти два года ждем приданого, которое вы обещали на нашей свадьбе.
        - Свадьбе? Это была не свадьба, а тайное заключение брака, поскорее, чтобы избежать скандала! - орет Генрих.
        Страх сгущается в животе у Элеоноры, как грозовые тучи. Генрих должен замолчать, пока не наговорил лишнего. Но как его остановишь? За годы совместной жизни она так и не нашла действенного лекарства от его вспышек.
        - Ты соблазнил нашу сестру у нас под носом с единственной целью - умножить свое богатство и возвыситься.
        К потолку собора, как стрелы из лука, взлетают ахи и охи.
        Лицо Элеаноры Монфор покраснело, как у Генриха. Под столом королева сцепила руки так крепко, что сама вздрогнула от боли. Король продолжает бушевать:
        - Мы рисковали всем, чтобы скрыть вашу неосмотрительность. Мы поженили вас втайне, зная, что навлечем на себя ярость нашего брата. - Ричард Корнуоллский, сжав зубы, бросает на них сердитый взгляд из-за стола впереди. - И наших баронов, которые женили бы на ней кого-нибудь из своих сыновей. И как ты отплатил за это?
        Симон припадает на колено и бьет себя рукой в грудь:
        - Преданностью и любовью, мой господин. Как всегда.
        - Преданностью - или предательством? Пообещал, что король гарантирует твои долги? Граф Фландрский сообщил мне, что ты поступил именно так.
        Симон хмуро смотрит на дядю Томаса, который занимает почетное место рядом с королем.
        - Король Людовик Французский прислал меня получить две тысячи серебряных марок, которые вы одолжили, - говорит дядя. - Вы не клялись, что король Генрих их выплатит?
        Симон встает на ноги, улыбка дрожит у него на губах:
        - Да, я поручил. Но вы говорили мне, Ваша Милость, что на такой случай дадите мне любую сумму.
        - Никогда не говорил.
        - Не помните? - Голос Монфора звучит искренне, как у просящего мальчика. - Вы предсказывали, что папа римский заломит высокую цену за признание нашего брака законным, - так и вышло, и вы поклялись, что Англия заплатит эту цену.
        - После того, конечно же, как вытянет из ваших лордов! - Роджер де Куинси встает, его широкие усы трясутся. - Ваша Милость, я требую объяснений!
        - Ложь и предательство, - говорит Генрих и велит графу Винчестеру сесть. - Сэр Саймон, я отправляю вас в Тауэр сегодня же. И вы останетесь там, пока не выплатите свой долг.
        Элеонора вскакивает, наконец потеряв самообладание:
        - Ради бога, давайте не будем ссориться. - Слезы застилают ей глаза, когда она смотрит на Симона, чье лицо потеряло всякий цвет. - Как ваша королева, я имею право вмешаться. Прошу снисхождения к нашему зятю. В этот особый для меня день заклинаю уважить мою просьбу.
        Ее голос умоляет, но глаза предостерегают короля. Он зашел слишком далеко. Пора смягчиться.
        Генрих роняет голову на грудь, внезапно оробев:
        - Как будет угодно моей королеве.
        - Тогда мы покинем вас, чтобы вы мирно пировали. - Элеанора Монфор разглаживает на себе юбку. - Однако я должна прежде всего внести поправку.
        - Не надо ничего говорить, сестра. Ты ни в чем не виновна, ты стала жертвой похоти и амбиций этого охотника за богатством.
        - Нет, брат, ты не прав. - Она поднимает подбородок и, обратившись лицом к залу, объявляет: - Симон не соблазнял меня. Когда мы встретились, я была не невинной молодой девушкой, а опытной вдовой. Я влюбилась в него с первого взгляда и люблю уже не один год. - Она поворачивается к Генриху, который от удивления разинул рот: - Это я соблазнила Симона, а не он меня. - Она берет мужа под руку. Какое-то мгновение они стоят как статуи, глядя прямо перед собой, избегая мириадов направленных на них взглядов. Потом вместе выходят из зала, садятся на коней и галопом скачут прочь, оставив Вестминстер в облаке пыли и разрозненных возгласов.

* * *

        Интриганы - их так много - глядят и перешептываются, когда она обгрызает мясо с косточек жаворонка. Придя на помощь Симону, королева не вызвала к себе любви со стороны знати. И эта помощь ничего не изменила, потому что он все равно ушел, и дорогая невестка тоже, оставив Элеонору среди английских волков, с клыков которых текут намеки и сплетни.
        - Ты, должно быть, в ярости, - шепчет Маргарита.
        Но она ошибается. Прежняя Элеонора кипела бы гневом, но она и Генрих не могут топать друг на друга ногами, как маленькие дети, от этого все равно никакого толку.
        Она откладывает птичку и вытирает пальцы о скатерть.
        - Он страстен, мой Генрих. - Ей вспоминается первая ночь, его горячие губы, твердое тело. - Тупого и вялого мужчину я бы презирала.
        - Но ты влюблена в Симона, - говорит Маргарита.
        Элеонора удивленно вскидывает брови на сестру:
        - Как ты видела, нам при дворе тоже хватает скандалов. Не будем добавлять к нему разных домыслов. - Она понижает голос: - Давай лучше обсудим Ричарда.
        - Брата твоего мужа? Нора! Даже я тобой шокирована.
        - Не ради меня. Правда, Марго! Ради Санчи. Ричард сказал ей, что взял крест и следующей весной вместе с Тибо отправится в Святую землю. Мы должны сказать маме, чтобы пригласила его по пути заглянуть в Прованс. Но не надо говорить зачем. Ричард совсем недавно овдовел и, увидев мамины амбиции, закроется от нее, как черепаха в своем панцире.
        Маргарита хихикает:
        - Ричард Корнуоллский идет воевать в Утремер? Но он погубит свои шелка и остроносые туфли и растреплет свои ухоженные волосы.
        - Нынче уже не такие ухоженные. Смерть жены выбила его из колеи, не говоря про уныние. Я уверена, он надеется умереть в Иерусалиме, чтобы воссоединиться с ней на небесах.
        - После долгого пребывания в чистилище. Ты же знаешь эти слова про богачей и игольное ушко.
        - Он любит деньги. И красивых женщин. Изабелла Маршал была необыкновенно красива. Но рядом с Санчей она бы поникла, как старый букет.
        - Как старый букет, Санча поникнет в руках Тулуза, - говорит Маргарита. - Мы, ты и я, должны спасти ее. Не представляю, о чем думает наш папа.
        А он думал, как прекратить нападения Тулуза, и больше ни о чем. Сказал их mre, что браку не бывать, что Тулуз не получит развода. Но вместо того чтобы отвергнуть прошение, папа римский собрал совет. Если он исполнит желание Тулуза, Санчу выдадут за того, и Прованс наконец избавится от его давления. Однако Санча будет обречена всю жизнь страдать - жертвенный агнец, как ее любимый Христос.
        Вернувшись в Элеонорины покои, сестры составляют план. Прежде всего нужно послать письмо папе Григорию с просьбой отказать Тулузу в его просьбе. «Мы протестуем против изгнания его жены, много лет хранившей ему верность, только из-за того, что она рожала ему дочерей, а не сыновей, - говорится в письме. - Не допустите, чтобы брачный обет, освященный Церковью, был отвергнут так легко».
        Потом Элеонора устроит так, чтобы Ричард отплыл в Утремер из Марселя - папиного порта, - и попросит королевского брата по пути передать Санче пакетик.
        - Только, пожалуйста, передайте из рук в руки, - говорит она ему. - В этих письмах секреты, которые, кроме двух сестер, никто не должен видеть.
        Это будет прекрасная пара. Санча, которая предпочла бы выйти за жабу, чем за графа Тулузского, потеряет голову от очаровательного Ричарда. А с богатством графа Корнуоллского Прованс получит хорошую защиту от нападений Тулуза. Все будут счастливы, кроме Раймунда Тулузского, - что делает план сестер еще прелестней.

        Санча
        Компания молодых девушек

        Марсель, 1240 год
        Возраст - 12 лет
        Санча вдавливает колени в пол. Ах, лучше бы он не был таким гладким! Ей хочется острых камней, чтобы раздирали ее плоть и Бог сжалился над ней.
        - Я хочу служить только Тебе. Избавь меня от этих брачных уз, о Господи. Пошли меня в монастырь, молю, или забери меня к себе сейчас. Папа римский услышал просьбу Тулуза о расторжении брака. «Очень эффект-ная речь», - сказал Ромео, вернувшись из Рима, отчего сердце Санчи замерло и пропустило не один удар, а два. Она чуть не упала в обморок и думала, что вот-вот умрет от страха. Надеялась на это. Но нет. Господу она нужна живой. Наверное, у Него есть замысел насчет нее. Неужели она так эгоистична, что хочет умереть и не выйти за Тулуза? «Прости меня, Господи, да свершится воля Твоя».
        Она вытирает слезы и поднимается с колен, и в это время входит мама.
        Приехал гость из Англии - с подарками от Элеоноры, чтобы вручить их из рук в руки. Через час, приняв ванну и надев желтое льняное платье, усыпанное жемчугами, Санча в большом зале предстает перед братом английского короля. Его глаза перебегают, как танцоры, с ее лица то на волосы, то на грудь. Протягивая пакет от Элеоноры, он склоняется над ней, как над благоухающим цветком.
        - Королева прислала письма и ткань с вышитыми розами. Розы, несомненно, чтобы соперничать с вашими щеками.
        Он склоняется, чтобы расслышать ее заикающиеся слова благодарности. От его кожи исходит жар. Его сочные губы кажутся мягкими, как у женщины. От него пахнет цветами апельсина.
        Он улыбается маме, которая краснеет, как девочка.
        - Ваша очаровательная дочка поужинает с нами сегодня вечером?
        У Санчи желудок завязывается узлами. Мамин смех лопается, как пузырь:
        - Она еще ребенок, лорд Корнуолл, - слишком юная для взрослой беседы.
        - Понятно. - Он прищуривается на Санчу. - А может быть, потом потанцуем? После ужина?
        - Мама, я не ребенок, - говорит она, когда mre отводит ее в детскую. - Нора и Марго вышли замуж за королей в двенадцать лет.
        - Возраст значит одно для одних и другое для других. - Мама вопросительно поднимает брови: - Ты хочешь поужинать с графом Корнуоллским? И о чем же вы будете говорить? Он светский человек, а ты боишься собственной тени.
        - Мы можем поговорить об Утремере, - отвечает Санча. Как бы ей хотелось отправиться в Иерусалим и пройти по следам Господа!
        - И что ты знаешь про Утремер? - хмурит брови мама. - Если бы ты лучше училась, то могла бы сказать что-нибудь интересное. А так ты только наскучишь гостю своим невежеством.
        Она оставляет дочь в детской и спешит назад, чтобы сесть на место, которое граф Корнуоллский предложил Санче.
        Мама так остроумна и очаровательна, все это говорят. Но вскоре в детскую приходит слуга, чтобы отвести Санчу в зал. Она надеется, что ее не попросят исполнить что-нибудь перед гостем. Марго обычно развлекала гостей игрой на виоле, и мама гордилась ею, но, как она говорит, Санча не Марго. Играет на арфе только для себя и для Господа. Когда слушают другие, ее пальцы деревенеют.
        В зале менестрель исполняет Kalenda Maya - опять. Санча чуть ли не слышит, как мама говорит графу, что «великий трубадур Рембо де Вакейра исполнял эту песню прямо здесь». Она всегда говорит это с такой гордостью, будто Рембо посвятил песню ей, а не какой-то другой Беатрисе. Но мама иногда почти такая же фантазерка, как Элеонора.
        Она ждет Санчу с натянутой, словно нарисованной, улыбкой. Граф Ричард снова попросил дозволения потанцевать с Санчей, говорит она.
        - Я и папа не можем надолго занять его внимание. Сегодня он хочет компании молодых девушек.
        - Но что я скажу ему? - Она пытается высвободить руку из маминой. Но та лишь сильнее сжимает ее и смеется:
        - Думаешь, он хотел побеседовать с тобой?
        Когда они подходят к столу, папа предлагает сопроводить графа в гробницу Святого Жиля, чтобы получить благословение перед отправкой в путь. Граф сидит и не сводит глаз с Санчи, как птица с бабочки. Она пятится, чтобы спрятаться за маму, но та подталкивает ее вперед.
        - Наша дочь необыкновенно застенчива.
        - Сестра английской королевы застенчива? - улыбается он.
        Санча раздосадована: почему все норовят сравнить ее с сестрами?
        - Ее робость всех нас тревожит. - У мамы слегка заплетается язык, словно ей нужно вздремнуть. Она протягивает кубок, чтобы налили еще вина. - Сестры превосходят ее в находчивости и умении вести беседу.
        - Однако красотой она их затмевает, - говорит граф. Он всячески старается поймать взгляд девочки, будто они играют в кошки-мышки. - Не бойтесь меня. - Его голос полон теплоты, а по ее плечам пробегает озноб в этом просторном зале. - Простите мою дерзость, но вы мне отчасти напоминаете Изабеллу, мою любимую жену, которую я недавно потерял. - Его голос срывается, словно он готов зарыдать. «Господь послал его утешить меня», - думает Санча. - Меня ободрит танец, если вы окажете мне честь.
        Через несколько мгновений она кружится в руках графа[35 - На самом деле средневековая аристократия в танцах была весьма чопорной. Вальс появился веков на пять позже, да и то сначала считался вульгарным танцем.], зардевшаяся, онемевшая, избегая его взглядов, пока наконец он не начинает говорить про Землю обетованную.
        - Я отправляюсь туда завтра и не знаю, что меня ждет: муки от качки, болезнь, плен или смерть. Но мне было все равно - до нынешнего дня.
        - Да направит вас и убережет Господь. Я буду вспоминать вас в моих молитвах.
        Она поворачивается, чтобы взглянуть на родителей, и видит, что они смотрят на нее. Она понимает, что значат их улыбки. Ромео тоже смотрит на нее и что-то шепчет папе. Некоторые слова можно угадать по губам: «Не король. Но очень богат».
        Танец заканчивается, и граф как можно медленнее ведет Санчу обратно к столу.
        - Вы не должны выходить за графа Тулузского, - говорит он. - Подождите меня. Я вернусь за вами.
        Он берет ее под руку и наконец доводит до стола. Его улыбка реет, как парус.
        - Ваша дочь покорила мое сердце, - говорит он папе. - Будь моя воля, забрал бы ее с собой.
        Мама, порозовев, будто это она предмет его вожделения, бормочет, что, как графу известно, Санча обручена с Раймундом Тулузским.
        Ричард Корнуоллский смеется:
        - Этот евнух, что скрывает свою неспособность произвести сына под юбкой жены?
        Папа, сам имеющий только дочерей, хмурится. Граф похлопывает его по спине:
        - Предоставьте Тулуза мне, мой господин. Если он хочет жену для производства потомства, папа Григорий подыщет ему другую. А для меня ваша дочь станет самым драгоценным достоянием, на зависть всем женщинам от Ирландии до Утремера.
        В детской Санча ходит по кругу, обдумывая, что же произошло. Она молила Бога об избавлении от брака, а теперь ее руки добивается новый претендент.
        - Хоть кто-то меня слушает? - шепчет она.
        А затем бросается в часовню, где падает на колени и просит прощения за минуты сомнения, пока голос не садится так, что никто бы ее не услышал.

        Маргарита
        Челюсти смерти

        Париж, 1240 год
        Возраст - 19 лет
        Говорят, что родить ребенка - это пройти через челюсти смерти. Как будто смерть, вроде Иониного кита, поджидает, чтобы проглотить женщину в момент, когда она дает новую жизнь. Но смерть - не пассивная тварь. В день, когда Маргарита рожает долгожданного ребенка, смерть предстает чудовищем, терзающим ее своими когтями. Смерть хватает ее, как лев зубами, и трясет, раздирая мысли. Чьи-то руки вынимают дитя из ее тела, но позже она вспоминает только свои крики, от которых, говорят, шарахались лошади по всему городу.
        - Позовите королеву-мать, - говорит Жизель, но Маргарита, стеная, просит Людовика - ее единственного друга в этом холодном месте. Его рука успокаивает ее горячий лоб, его молитвами она приходит в себя.
        Потом она слышит речь чудовища, и говорит оно женским голосом:
        - Людовик! Ты снова здесь? Константинопольский император привез часть креста нашего Господа. Ты должен сейчас же идти. Он ждет. Все равно здесь ты ничем не поможешь.
        Маргарита чувствует, как его пальцы соскальзывают с ее лба, как собирается ускользнуть и ее жизнь.
        - Нет! - кричит она и, открыв глаза, видит Бланку, оттаскивающую Людовика от ее ложа.
        Маргаритин крик - на самом деле слабый хрип, хотя ей мнится, будто она рычит тигрицей, - остается незамеченным, однако Людовик неуверенно оборачивается к ней. Маргарита призывает все свои силы и стонет:
        - Королева-мать, зачем вы здесь? - Глаза Бланки, окаймленные красным на фоне белил, глядят на Маргариту, как на призрака. - Мало вы мне уже навредили?
        - Она бредит, - говорит Бланка. - Ее жизнь уже в руках Божьих. Пошли, дорогой. Тебя ждут дела твоего королевства.
        Людовик целует Маргарите запястье и складывает ей руки на груди, словно она уже покинула этот мир.
        - Злобная ведьма! Убийца! Обманщица! - А Бланка, обеими руками схватив Людовика за локоть, тянет его к двери. - Где твоя христианская любовь? Ты не подпускала ко мне мужа четыре года и теперь забираешь его в час испытаний. Почему? Ты ревнуешь? Хочешь оставить его для себя?
        Зала гудит от шепота. Боже, сколько человек собралось посмотреть на ее смерть? Нет, не так - они пришли посмотреть на рождение. Ее малыш…
        - Она бредит, - повторяет Бланка.
        - И все-таки она говорит правду, - шепчет Жизель и просовывает свою ладонь в руки Маргариты.
        - Ты обвиняла меня в бесплодии, когда бесплодна сама, - продолжает та. - Людовик! Пожалуйста, не уходи, а то я умру.
        Бланка смотрит прямо перед собой, но Людовик обер-нулся. На мгновение Маргарите чудится, что он сейчас бросится к ней и схватит за руки, наконец отвергнув свою мать. Но ему не под силу сделать выбор между ними - по крайней мере, в первый момент. Его глаза смотрят на Бланку с мольбой, прося прощения. Он поворачивается на каблуках и идет к выходу из залы. И только потом медленно, нерешительно возвращается к ложу жены.
        - Как там наш ребенок, мой господин? - спрашивает она, когда он снова садится рядом с ней. - С ним все в порядке?
        Он тяжело вздыхает. Уголки его рта обвисают.
        - Что? Что-то не так? - У Маргариты прорезается голос. - О боже, только не это!
        - Все хорошо, моя госпожа. - Голос Жизели успокаивает ее так же, как полные слез глаза Людовика. - Ваше дитя как ни в чем не бывало сосет грудь няни, ребенок вполне здоров.
        - Тогда слава Богу! - Маргарита сжимает руку мужа.
        - Вы видели его, мой господин? Он прекрасный принц?
        - Ты родила мне девочку, - отвечает король, его сжатые губы силятся улыбнуться.
        - Девочку! - Сладкая боль проходит по ее костям. Она поднимает глаза на Жизель. - Я хочу ее видеть.
        - Я пойду и принесу ее, моя госпожа.
        - Вы разочарованы, - говорит королева супругу.
        По его щеке скатывается слеза. Маргарита снова сжимает ему руку, думая, как утешить, но слова не приходят на ум. Мальчик принадлежал бы ему, а девочка будет полностью ее. Наконец-то ей будет кого любить при этом враждебном дворе!
        Детский плач звонко разносится по замку прекраснейшей песней, какую только Маргарита слышала. Теплая волна приливает к ее груди, и она видит в руках Жизели прекрасную крохотульку с головкой, сплошь покрытой темным пушком.
        - Чудная малышка, - тихо говорит королева, нежно прижимая дочку к себе.
        Та жадными ручками хватает материнскую грудь и, как птичка, раскрывает рот.
        - Госпожа, для этого у нас есть кормилица, - говорит Жизель, когда Маргарита пытается дать ребенку сосок.
        - Прекрасно! Пусть она придет и покажет мне, как это делается.
        Потом, когда девочка присосалась, Маргарита смотрит в ее яркие глазки, благодаря Бога и святых за свою счастливую судьбу. Ее любовь теперь - это молочный ручеек, текущий сквозь ее кровь в тельце этого прелестного маленького существа. Даже скорая поступь вошедшей Бланки не может остановить это движение.
        - Твое деревенское воспитание опять дает себя знать, - медленно и раздельно говорит королева-мать. - Как это грубо - обнажать грудь перед Богом и всеми!
        - Но посмотрите, королева-мать, какая она красавица!
        Оценивающий взгляд Бланки остается холодным. Маргарита ищет способ умилостивить свекровь. Привязанность Белой Королевы будет решающим условием для счастья дочурки.
        - В этом возрасте все дети похожи на крыс, - фыркает Бланка. - А Франция по-прежнему нуждается в наследнике трона.
        - Не вижу никакого сходства с крысой, а скорее, из-за темных волосиков, она похожа на вас. Смотрите, какие голубые глазки!
        - Все дети рождаются с голубыми глазами.
        И все же она чуть приближается к кровати. Маргарита просовывает палец в ротик малышки, чтобы оторвать ее от соска, и протягивает для осмотра королевой-матерью.
        - Но у нее они по-особенному голубые - именно того оттенка, как у ее grand-mre[36 - Бабушка (фр.).]. Хотите посмотреть сами?
        Бланка замирает, словно намереваясь отказаться, но как это возможно в присутствии сына? Потом, когда она берет малышку в руки, та срыгивает на платье королевы-матери.
        Жизель в ужасе вскрикивает:
        - Позвольте, я принесу вам полотенце, госпожа! Ой, какая нехорошая девочка - как можно плевать на свою grand-mre!
        - Это в самом деле дурные манеры, - говорит Бланка, но уже воркующим тоном, и щекочет внучку под подбородком. - Нам придется учить тебя, правда? Да, придется! Да, да, да, маленькая… Как вы ее назвали?
        - Сына мы бы назвали Людовиком, - отвечает король. - Но девочку? Даже не думали об этом.
        - Я думала, - говорит Маргарита. - Конечно, если вы оба согласитесь.
        - Надеюсь, ты не хочешь назвать ее Элеонорой. - Бланка кривит губы, словно это имя даже произносить больно. - Сестра не сестра, но она королева Англии - нашего врага. Англичане прямо сейчас готовятся вторгнуться в наши владения.
        - Я хочу оказать честь не Англии, а Франции, - возражает Маргарита. Она снова берет малышку и проводит тыльной стороной пальца по ее мягкой щечке. - С вашего позволения, королева-мать, я бы назвала ее Бланкой.

* * *

        Маргарита хлопает ресницами: не заснула ли она в долгом пути в Сомюр и не снятся ли ей теперь бароны, выносящие из замка матрасы и стулья и швыряющие их, как хлам, на повозки? Когда ее карета подъезжает ближе, королеву разбирает смех. Это не бароны, а слуги освобождают замок для брата Людовика Альфонса. И все же, не сон ли это? Какой-то человек, потерявший все зубы, в красном шелковом камзоле, расшитом золотыми львами, перехватывает веревкой груз на повозке; мальчик в желто-зеленой полосатой накидке, отороченной беличьим мехом, снует туда-сюда в дверях каменного chteau, выволакивает дорогие одежды и бросает на землю, помогая другим разодетым слугам грузить сундуки, гобелены, ковры, одежду, подсвечники, блюда, золотые и серебряные кубки, драгоценности и прочее имущество. Эти повозки, говорит Людовик, сегодня отправляются в Англию, в замок графа Ричарда Корнуоллского в Веллингтоне. Все вещи, включая одежду на слугах, принадлежат графу, который, отправляясь месяц назад в Утремер, считал и сам замок своей собственностью.
        - Он будет в ярости, - ухмыляется Людовик. - Но когда он вернется, Пуату будет принадлежать Альфонсу. Лорд Корнуолл не сможет получить его обратно без войны, которую он никогда не развяжет - своими-то мягкими ручками.
        Такова награда графу Корнуоллскому за богоугодные деяния в Утремере. Людовик, наверное, прав. Ричард не начнет войну за Пуату, как бы ни был взбешен. Но, с другой стороны, разъярены будут и Генрих с Элеонорой. Они наверняка соберут войско, чтобы отплатить за обиду. Король Иоанн в свое время позволил Франции захватить Нормандию, его возражения ограничились хныканьем, и Генрих, все еще стыдящийся бездействия своего отца, наверняка будет драться за Пуату, как бы мало и убого ни было это местечко.
        Знает ли Элеонора, что тут сегодня происходит? Людовик намеревается сегодня посвятить своего брата Альфонса в рыцари и назвать его графом Пуату. Пир в честь этого события будет вдвое дороже, чем ее с Людовиком свадьба, так как король и его мать хотят показать всему миру богатство и могущество Франции.
        Желание написать сестре назойливо зудит между лопатками, но как его унять? Если бы хоть с кем-то при этом дворе можно было поговорить, посоветоваться, хоть кому-то можно было довериться.
        «Умоляю тебя, Святая Дева, послать мне друга».
        Она даже не может обратиться к матери за советом: кто доставит письмо, не прочитав и не доложив Бланке? О послании к Элеоноре, конечно, не может быть и речи. Впрочем, неважно. Весть о происшедшем в Пуату все равно довольно скоро достигнет Вестминстера. Надо надеяться, Элеонора поймет, что ее сестра не имеет к этому отношения. Возможно, Бланка хочет войны с Англией. Она определенно делает все, чтобы оскорбить мать короля Генриха. Изабелла и ее муж Гуго де Лузиньян владеют графством Ла-Марш, вокруг которого расположено Пуату. В то же время раньше сеньором Изабеллы был Генрих, король, а теперь она должна будет оказывать почтение Альфонсу - всего лишь графу. Слышали, будто она говорила: «Я бывшая королева Англии и не преклоню колено ни перед кем».
        - Эта шлюшка? Она преклоняла оба колена перед людьми пониже моего сына, - говорит Бланка с грубым смехом, когда они входят в замок.
        Маргарите хотелось бы, чтобы она высказывалась более осмотрительно. Слуги болтают, и, если до Генриха дойдут оскорбительные слова его матери, это еще больше подстегнет его к нападению. Как королева-супруга, Маргарита имеет во Франции некоторую власть. Она должна использовать ее, чтобы по возможности предотвратить войну.
        Первый такой случай представляется очень скоро. Когда они с Бланкой сидят в бане, смывая с себя дорожную пыль, входит Жизель и объявляет: прибыли Гуго с Изабеллой и просят аудиенции у короля и королевы Франции.
        Маргарита вскакивает, расплескивая воду по полу.
        - Сядь, - вяло машет рукой Бланка. - Наша поездка была долгой, а они приехали не издалека. Ничего страшного, если подождут, пока мы приведем себя в порядок.
        Потом, после бани, Бланка зевает. Ей нужно вздремнуть.
        - Идите поспите, - говорит Маргарита, видя свой шанс избежать беды.
        Она встретит графа и графиню сама. Однако Бланка велит камердинеру проводить их обеих в покои и уведомить, что сегодня королева гостей не примет. Маргарита хочет возразить, но в присутствии слуг не может.
        - Это моя обязанность, как матери французского короля, - приветствовать мать английского короля, - говорит Бланка. - В свое время я приму ее. Но сейчас у меня начинает болеть голова и мне нужно полежать. Графине придется подождать аудиенции до завтра.
        «Нет, не придется», - решает Маргарита.
        - Я слышал, что королева Изабелла очень раздражена вашим отказом, - говорит ее духовник Гийом де Сен-Патю, сопровождая в пиршественный шатер. - Ее вспыльчивый нрав известен, и она так просто не успокоится.
        Маргарита решает попытаться. Сегодня она встретится с Изабеллой, извинится за задержку и пригласит ее после дневных празднеств в свои покои. Если это выведет из себя Белую Королеву, то что ж - пусть сердится. Королева Изабелла должна знать, что по крайней мере одна из них ценит ее лично и уважает ее положение.
        За главным столом Маргарита наблюдает, как дворцовая лужайка заполняется знатью и приходит чернь воздать честь новому графу. Изабеллы на лужайке нет. Под звуки фанфар входят великие бароны Умбер де Божо, Ангерран де Куси и Арчибальд де Бурбон со своими женами, все разодеты в разноцветные шелка, в сопровождении рыцарей. На Людовике рядом с Маргаритой переливающийся камзол его любимого голубого цвета с золотыми королевскими лилиями и отороченная норкой пурпурно-красная мантия - и безобразная шапка из простого хлопка.
        - Шапка выглядит нелепо, не находишь? - говорит Маргарита мужу. - Ты король.
        А она королева. Неужели Луи забыл положение их обоих?
        - Это понравится Господу, которому мы смиренно служим.
        На его блюде лежит одинокий кусок грубого ржаного хлеба.
        Но аскетизм кажется здесь неуместным. На деньги, потраченные на этот пир, король и королева могли бы кормить всю Францию целый год. Слуги снуют с подносами, полными сладчайших фруктов и отборных мясных блюд - включая, на главном столе, павлинов, с которых содрали кожу, зажарили, а потом снова украсили сверкающими синими перьями и приделали к ним распущенные прекрасным веером хвосты. В воздухе кружатся ароматы привезенных издалека пряностей - корицы и мускатного ореха, калгана и кардамона. Музыканты играют, собравшись в нескольких местах, поскольку шатер так велик, что звуки от одной группы уже не слышны рядом с другой, а снаружи жонглеры, акробаты и танцоры подбрасывают крутящиеся предметы, кувыркаются и вертятся, вызывая головокружение. Позади них на траве рыцари готовятся к турниру. Как ручей, отражающий цвета весны, так гости, пришедшие воздать Альфонсу почести, плывут мимо столов в своих блестящих нарядах. В самом пышном - даже более пышном, чем у Людовика, - Тибо, не только граф Шампани, но теперь также король Наварры; он сияет с головы до ног всеми оттенками пурпура. Обнаружив, что его
дорогой Бланки на празднествах нет, он надувает губы.
        - Не бойся, кузен, - говорит Людовик, скребя грудь, постоянно зудящую от власяницы. - Ты знаешь, как мама обожает всякие fte[37 - Праздники (фр.).]. Сегодня ничто ее не удержит.
        И действительно: не успевает Тибо обернуться, как трубы возвещают о приходе королевы Франции - под этим титулом они уже объявляли о Маргарите. Собравшиеся падают на колени, и Бланка шествует истинно по-королевски, шурша шелками и алмазами. Маргарите остается лишь удивляться, как быстро у нее прошла страшная головная боль.
        - Моя госпожа, пока был в Палестине, я написал много стихов в вашу честь, - изливается Тибо, когда Бланка останавливается рядом с ним для поцелуя. Он все-таки отличился в Утремере: кроме проигрыша всех сражений самым впечатляющим было то, что пятьдесят семь его рыцарей, многие из Франции, попали в плен. Сейчас ему надлежало бы быть в Палестине и добиваться их освобождения, но он сбежал, предоставив разбираться со всем этим Ричарду Корнуоллскому. Граф Ричард, прибыв в Палестину, нашел экспедицию в плачевном состоянии. Перемирие с сарацинским султаном вроде бы и устроилось, но солдаты из Франции и окружающих ее графств по-прежнему оставались в плену, в оковах. В отсутствие Тибо Ричард договорился с султаном, чтобы пленных отпустили.
        «Предупреждаю заранее, - писала Элеонора, - Ричард будет ждать награды от короля Людовика».
        И хорошую же награду получит он за свои старания!
        Маргарита ничего не сказала ни Людовику, ни Бланке о фиаско Тибо в Утремере; насколько она поняла, сам он тоже промолчал. Пока жеманный менестрель поет королю Наварры новую песню, Маргарита представляет грядущий скандал. Посмотрите, как важно выступает этот отважный воин! А настоящий герой, вернувшись домой, получит оплеуху. Темные глаза одного из рыцарей Тибо ловят ее взгляд, и лицо юноши кажется королеве столь знакомым, что она чуть было не отвечает на его улыбку. Он смотрит так пристально, словно читает ее мысли. Но кто же он? Ответ вертится в голове, но она не может его поймать из-за песни о страстном желании Тибо заключить свою даму в объятия.
        Когда замолкает последний звук флейты, король Наваррский кланяется даме, а потом, с широким взмахом руки, Маргарите. Не забыл, как он выражается, «прекраснейшую маргаритку из всех».
        - Разрешите представить вам мессира Жана де Жуанвиля, - говорит Тибо, указывая на темноглазого юношу, - моего сенешаля, каковым был и его отец. Жан весьма талантлив во владении мечом и копьем. Сегодня он будет участвовать в турнире в честь моей дамы как ваш рыцарь.
        - И, пожалуйста, примите мое предложение обслуживать ваш стол, - говорит молодой человек. - Любое ваше желание станет и моим.
        Он опускается перед ней на колени, чтобы поцеловать ее перстень, и тут она вспоминает: это тот мальчик, который в соборе в Сансе разделил ее изумление насчет так называемого Тернового венца и вызванной им истерии. Теперь он уже не мальчик, а высокий, уверенный в себе молодой человек с мягкими русыми волосами и глазами цвета меда. Как искрящимся дождем, ее обдает теплом, когда он поднимается к королевскому столу налить воды в ее кубок. От него исходит легкий запах лимона.
        - Наполнение кубка, наверное, скучное занятие для настоящего рыцаря, - говорит королева.
        - Король Наваррский преувеличивает мое воинское искусство. До нынешнего дня я никогда не участвовал в турнирах.
        - Значит, вы докажете свою доблесть сегодня.
        - В любом случае, я слышал, вы предпочитаете турнирам поэзию.
        Она с подозрением смотрит на него:
        - Надеюсь, вы не собираетесь сейчас воспевать свою любовь к некой загадочной «прекрасной даме»?
        - Совсем наоборот. Я приготовил ответ на стихи наваррского короля. Только для ваших ушей.
        Он наклоняется ближе, якобы чтобы долить вина в воду, и тихо напевает:
        Вы совершенно правы, сир,
        Лаская даму только взглядом,
        Ведь ваш на толстом пузе жир
        Для всяких прочих ласк преграда.

        Ее восторг звенит колокольчиком под сводами шатра, привлекая недоуменные взгляды, - кто слышал ее смех с тех пор, как она прибыла в Париж? Только за это молодой рыцарь заслуживает приза, и наградой ему будет ее любимое ожерелье - черепаховый крест на серебряной цепочке. Чтобы избежать любопытных взглядов при этом обожающем сплетни дворе, она спешно поднимается по лестнице к своим покоям, чтобы принести подарок, - но замирает, услышав какой-то шепот в одной из темных комнат.
        - Пожалуйста, дорогая, еще раз, пока я не умер. В Палестине я рисковал жизнью; разве это не доказательство, что я стою твоей любви?
        - Ты оставил англичанина выручать наших рыцарей. Это доказывает только твою никудышность. И не зови меня «дорогая».
        Это голос Бланки. Маргарита затаила дыхание.
        - Что же мне сделать, чтобы доказать мою любовь? Мои стихи в твою честь поют по всей стране. Я даже убивал во имя тебя.
        - Ш-ш-ш! Тибо, я тебе велела никогда больше об этом не говорить.
        - Боишься, что нас подслушают? Весь замок пирует, все заняты павлинами, а я пленен твоими чарами.
        - Хватит! Тибо, сейчас же отпусти меня.
        - Молю тебя оставить этот ужасный тон. Почему ты все время водила меня за нос, даже когда уговаривала убить твоего мужа, если никогда не хотела моей любви?
        - Тише ты, болван! Хочешь, чтобы тебя повесили?
        - Ты хотела править Францией и добилась этого благодаря мне. И как же ты мне отплатила? Неприкрытой холодностью. О, любовь моя! Но от этого я хочу тебя еще больше!
        - С меня довольно.
        - Но куда же ты, дорогая?
        - Присоединиться к пиршеству, прежде чем ты отправишь нас обоих на виселицу.
        Легко, так, что ноги едва касаются пола, Маргарита бросается назад в зал в страхе, что ее застанут за подслушиванием этого tte--tte. Она даже не пробует стоящих перед ней деликатесов, стискивает зубы среди болтовни и звона блюд и кубков и непрестанно бубнящей музыки - все поглощают воспоминания о голосах Бланки и Тибо, и в голове кружатся и вертятся собственные мысли, как осенние листья на ветру.
        Слухи о Бланке оказались правдой. Все эти годы ей так ловко удавалось их развеивать. Когда она сдернула платье и явилась перед советом баронов практически голой, чтобы доказать, что не беременна, они в своем изумлении забыли, что ее обвиняют еще и в заговоре с целью убить мужа. Во время осады королем мятежного Авиньона Тибо отбыл со своими рыцарями и пехотой, сказав, что они отслужили свои обязательные сорок дней. Два месяца спустя король Людовик VIII умер, предположительно от дизентерии, но некоторые говорили, что перед отбытием домой Тибо отравил его вино.
        Новое знание давит Маргарите голову, как тесная шапка, отчего жилы на висках начинают пульсировать. Нужно что-то делать, кому-то сказать - но кому? Для Людовика ее мнение значит меньше, чем слова матери. Кто же поверит ей? Как не хватает друга! Беспощадная власть Бланки держит весь двор в страхе и повиновении. Скажи Маргарита о том, что узнала, и на нее повесят ярлык лгуньи и вышвырнут из Франции, а первой ее пнет Бланка.
        И все же когда-нибудь эта тайна может пригодиться. Когда у нее будет сын и расторжение брака больше не будет ей грозить, она может что-нибудь получить от Бланки за свою осведомленность. Что-нибудь существенное. Пробежавшие по коже мурашки приятны, как руки возлюбленного.
        И тут ее внимание привлекает другое. К столу со шляпой в руке подходит Гуго, граф Лузиньянский, он пришел засвидетельствовать свою верность Альфонсу - один.
        - Где ваша супруга? - спрашивает Бланка.
        - Королева Изабелла не будет присутствовать на церемонии, пока моя госпожа не примет ее.
        - Это смехотворно. Мы здесь собрались, чтобы провозгласить нашего сына Альфонса сеньором Пуату. Когда вы оба присягнете ему, тогда мы вас и пригласим.
        - Изабелла - королева, - напоминает Гуго.
        - Бывшая королева.
        - Как и вы, и тем не менее вы не преклоняете колено ни перед одним мужчиной.
        - Кроме нашего святого отца и его благословенного сына.
        - Стало быть, вы понимаете положение королевы Изабеллы, non? Конечно же, вы не ждете, что она преклонит колено перед вашим сыном.
        - Именно этого я и жду. Мы во Франции, а не в Англии, и королева здесь я.
        «Бывшая королева», - хочется напомнить Маргарите. Она говорит:
        - Мессир Гуго, пожалуйста, передайте королеве-матери Изабелле, что королева Франции примет ее завтра. Она может прийти в мои покои после заутрени.
        Спина Бланки деревенеет. Людовик хмурит брови и чешет живот. Гуго Лузиньянский отступает на шаг.
        - Простите меня, мессир Гуго. Кажется, вы кое-что забыли. - Людовик чешет шею. Не завелись ли у него блохи?
        Граф Лузиньяна медленно оборачивается, опускается на колено перед Альфонсом и почти шепотом клянется служить ему. Взгляд Бланки говорит Маргарите, что она совершила ошибку и пожалеет об этом. Это все, что Бланка может, - здесь не место для насмешек над королевой.
        Жан де Жуанвиль робко пододвигает чашу для омовения пальцев.
        - Хороший поступок, госпожа, - тихо говорит он, когда Маргарита моет руки. - Вы напомнили нам всем, кто истинная королева Франции.
        - Если бы и король держал это в голове!
        - Королю надо многое помнить. Возможно, следует ему время от времени подсказывать.
        С другой стороны от нее Людовик просит чашу, чтобы помыть руки.
        - Мессир Жан, вы всегда улыбаетесь? - Спросил человек, который сам в последнее время забыл, как это делается.
        - Ваша Милость, у меня нет причины хмуриться. Но королева Маргарита усилила мою радость, разрешив служить ей как ее рыцарю. Вы когда-нибудь видели королеву красивее? А ее ум выше всяких сравнений. - Его взгляд ласкает ее, словно они любовники, вгоняя Маргариту в краску.
        - Я слышал, вы изучаете теологию и философию, - говорит Людовик, не глядя на супругу. - Почему бы вам не приехать в Париж и не присоединиться к нашим дискуссиям? Мы приглашаем блестящих ученых из университета. Можете оставаться у нас сколько захотите.
        Маргарита смотрит только в свое блюдо. Жан де Жуанвиль в Париже! Святая Дева ответила на ее молитвы. Пока Людовик с Жаном планируют его визит, она жадно терзает птицу зубами, ощутив внезапный приступ голода.

        Элеонора
        Буря и ее знамения

        Бордо, 1242 год
        Возраст - 19 лет
        Ветер визжит в ушах, треплет паруса, коварно нападает на флотилию английского короля, поскольку с бурей не сразишься клинком и копьем. Корабль поднимается и падает вниз, словно плывет по брюху рыгающего морского чудовища. Генрих не может даже встать с постели. Его слуги с хлюпающей в глиняных горшках королевской блевотиной бегают к борту. Всех тошнит: и Ричарда Корнуоллского, и грозного Роджера Мортимера, барона Мортимерского, и дядю Питера, и Симона де Монфора, вновь вошедшего в доверие королю благодаря помощи Ричарду в Утремере. Грозные воины, готовые свергнуть короля Франции, поставлены на колени, когда еще не достигли берега.
        Но этого не скажешь про Элеонору. Возможно, ее раздавшийся живот защищает от тошноты - впрочем, а как же граф Глостер, чья талия еще шире? Его страдальческие стоны чуть ли не перекрывают вой бури. Возможно, королеву защищает ребенок, которого она вынашивает. На койке она укачивает свое лоно и напевает колыбельную: «Баю-бай, баю-бай, баю-бай…»
        Крики, проклятия. Сорвало главный парус. Элеонора выглядывает на палубу и смотрит, как матросы силятся снять его, хватаясь за все что могут. У нее за спиной кок надевает плотный плащ и протискивается мимо нее, спеша тоже сразиться с бурей. Он что-то быстро лопочет, указывая на небо. Элеонора почти не говорит по-английски и разбирает только слово «бог». Очевидно, это Господь послал бурю, и не одни моряки так думают. Даже Симон де Монфор упоминал об avertissement, предупреждении, когда над головой темными грудами собрались тучи.
        Элеонора крестится. Может быть, эта буря и в самом деле предвещает беду? Завоевать Пуату будет трудно, тем более всего с тремя сотнями солдат. Но что им остается? Пуату по праву принадлежит Англии, и Ричард его граф. Что делать, если Бланка отдала Пуату своему сыну? Нужно отвоевывать, а иначе самонадеянная Белая Королева так же захватит и Гасконь. Этого не должно случиться. И Элеонора с Генрихом сошлись в том, что этого не произойдет. Гасконь принадлежит Эдуарду.
        И все же три сотни - ничтожная сила. Генрих не мог собрать большего без введения нового налога, платить который бароны отказались. Англия, указали они, находится с Францией в состоянии длительного перемирия. Французский король его нарушил (или, скорее, его королева-мать), и все же бароны отказались оплачивать войну.
        - Какую выгоду получит Англия от этих заморских предприятий? - насмешливо спрашивал влиятельный граф Глостер, не имевший владений за проливом и потому не видевший смысла там воевать.
        До сих пор Элеонора соглашалась с ним. Но Бланку Кастильскую нужно остановить. Она не только все время унижала Маргариту, - вот chienne![38 - Собака, сука (фр.).] - но теперь еще и угрожает будущему Эдуарда.
        Генрих много раз объяснял баронам, почему Англии нужно Пуату. Королевство уже потеряло Нормандию, Анжу и Аквитанию - три территории на французском побережье. Без Пуату и Гаскони - где на континенте смогут причаливать английские корабли? Торговля будет затруднена. Англия ослабнет.
        Но совет баронов не согласился заплатить ни единой марки.
        - Чертовы бароны не видят дальше своего носа! - ругался потом Генрих у себя в покоях перед Элеонорой и Ричардом. - Как жаль, что я должен считаться с постановлениями болванов.
        У французского короля таких забот нет. Без Великой хартии вольностей у него развязаны руки, и он правит своим королевством как хочет - или как хочет его мать. В результате страна расширяется, поглощая все вокруг, и становится самой мощной державой на материке.
        - Если бы не слабость моего отца, это положение заняла бы Англия, - сетует Генрих.
        Какую из слабостей он имеет в виду - король не поясняет: вожделение короля Иоанна к красавице Иза-белле Ангулемской, из-за чего он потерял территории во Франции, или его отказ воевать за эти земли?
        Некоторые бароны называют эту войну женской.
        - Они упрекают нашу мать, - говорит Генриху Ричард.
        Теперь уже весь мир знает, как королева Бланка оскорбила Изабеллу во время пира в честь Альфонса. В ярости Изабелла поскакала в chteau[39 - Замок (фр.).], отведенный Альфонсом для нее и ее мужа, и устроила там пожар.
        - Они обвиняют королеву Изабеллу? А не Бланку? - удивилась Элеонора.
        Кто из баронов не отомстил бы за такое оскорбление, какое услышала Изабелла? Кто из них, как она, не стал бы сражаться за честь своего сына?
        - Они говорят, что она обольстила нашего отца, обольстила графа Ла-Марша, а теперь обольщает тебя, Генрих.
        Король багровеет:
        - Хартия не хартия, но я не нуждаюсь в разрешении баронов, чтобы отправиться за море и забрать то, что принадлежит мне.
        Он потрясает недавним письмом от Гуго Лузиньянского. Собрались многотысячные мятежные войска из жителей Пуату, Гаскони, Анжу и Аквитании. Плевать на малочисленность английских солдат: Генриху нужно лишь привезти денег. «Все стремятся служить тебе, теперь и после победы, - пишет он. - Мы не можем проиграть. Привези денег». Выполнить это, кажется, довольно просто для такого богатого королевства, как Англия. Потом Ричард подсчитывает. Корабли. Судовые команды. Лошади. Солдаты. Провизия. Оружие. Доспехи. Размещение. Взятки. Сумма потрясающая: сорок тысяч фунтов - вдвое больше, чем последние поступления в английскую казну от налогов.
        - Без помощи баронов - как мы можем позволить себе поход? - спросила Элеонора. - Где мы найдем средства?
        - Возьму у евреев, - сказал Генрих, бросив на нее удивленный взгляд. - Где же еще?
        Когда буря поутихла, Элеонора ложится, опустив одну руку на прыгающий живот - там, конечно, мальчик, - а другой схватившись за матрац, словно корабль все еще швыряют волны. Генрих хочет вернуть не только Пуату, но и все земли, потерянные его отцом. Для этого нужно завладеть французской короной. Если ему это удастся, что станет с Маргаритой? Защитит ли ее Генрих от ужасной, промозглой гасконской темницы? Это одна из причин, почему Элеонора отправилась в путь, несмотря на беременность и дурное предзнаменование. Вторая причина - Санча.
        Брак Тулуза расторгнут - одно из последних решений папы Григория. Теперь он умер, и Тулуз требует Санчу. «Я ничего не могу сделать», - написала Маргарита. Не в ее власти воспрепятствовать этому браку, тем более когда в Риме нет папы, к которому можно было бы апеллировать. Единственная надежда для их сестры - Ричард Корнуоллский.
        Однако Ричард два года отсутствовал. После вызволения французского войска из заключения в Утремере - в то время как французы захватывали его замок - он воспользовался новым статусом «героя», чтобы повысить свой авторитет в мире. Граф не только засвидетельствовал почтение папе Григорию в Риме, но и нанес визит императору Священной Римской империи на Сицилии, где его несколько месяцев развлекали сарацинские танцовщицы. Красота Санчи, некогда столь пленительная, поблекла в его памяти, но это можно исправить очень скоро.
        Снова пинки ребенка, на этот раз сильнее. Он просится наружу. Нетерпеливый, как и его мать. Элеонора улыбается. Погоди немного, малыш. Ты играешь очень важную роль в моих замыслах, но ты должен появиться в решающий момент.

* * *

        Если гасконские темницы известны своей суровостью, то тамошние жители еще беспощаднее и круче нравом. Пышный гасконский пейзаж, мягкий климат и извивающаяся река должны бы породить великодушный, жизнерадостный народ, как в Провансе, но здесь никто не улыбается. Даже слуги в замках встречают королевскую свиту поджатыми губами и косыми взглядами.
        - Они обижены на вас, - говорит Симон. - Гасконцы не желают, чтобы ими правили из-за моря. Они хотят сами решать свою судьбу.
        Сам из Франции, Симон знает Гасконь лучше, чем Генрих, который полагается на сенешалей, чтобы управлять этими землями.
        - Глупости, - отрезает Генрих. - Все в руках Божьих.
        А Бог отдал Гасконь Англии, которая собирается ее удержать. Когда принц Эдуард достигнет совершеннолетия, он станет здешним герцогом и будет получать доход от своего герцогства - что позволит ему содержать жену и семью, пока он не станет королем.
        Знание Симоном французов стало одной из причин, почему Генрих взял его в свой поход. После бегства из Англии он жил в своем родовом поместье в Монфор-Ль’Амори под Парижем и подружился с королем Людовиком. К раздражению Генриха, на вопросы о секретах французского короля Симон лишь скромно опускает глаза:
        - Разве он доверит их мне, вашему вассалу?
        И делано пожимает плечами, из чего Элеонора заключает, что ответ на этот вопрос - «да».
        После нескольких солнечных дней в Бордо, гасконской столице, буря и ее предзнаменования стерлись из памяти. Генрих и Ричард беспечно машут руками, отправляясь на войну, словно едут на прогулку. Они уверены в победе, а почему бы и нет? Практически вся Южная Франция ждет в Тайбуре, чтобы сражаться на его стороне. Королева Элеонора и Элеанора Монфор машут руками, а дети играют у их ног, ударяясь о мамин подбородок и уворачиваясь от цепких рук нянек. Генрих верхом, во всех своих регалиях, возглавляет процессию - он в камзоле и отороченной мехом мантии из яркого шелка, в золотой короне, с поднятым над головой мечом. Перед ним герольды дуют в трубы и дудки, гром барабанов на почти пустых улицах возвещает о его приближении. Если не считать нескольких зевак, недовольные граждане Бордо предпочли сегодня остаться дома.
        - Надо полагать, чтобы поковырять в носу, - говорит Элеанора Монфор. Она глядит на гасконских слуг, но те делают вид, что не слышат. - У этих гасконцев никакого чувства юмора. Конечно, правда горька.
        В приятной компании золовки Элеонора на мгновение забывает свои страхи за безопасность Генриха. Но ее не оставляет тревога за Санчу, которую Раймунд Тулузский уже дважды пытался похитить. Питающая такое же отвращение к этому браку, как и ее дочери, мама тянет время. «Мы не хотим посылать ее сейчас, - написала графиня Беатриса Тулузу. - Санча уже достигла взрослого возраста, но на самом деле она все еще ребенок». Но тому нет дела, готова она к замужеству или нет. Он жаждет добраться до ее необычной златовласой красоты и до ее предположительно плодовитого лона.
        Когда воины исчезают за деревьями и звуки труб затихают, Элеонора ощущает плечом чье-то прикосновение.
        - Наконец-то они ушли, - говорит дядя Питер, потирая руки. - Я отправляюсь в Прованс, дорогая, чтобы осуществить наш план. Положись на меня. Я был у Санчи всего два месяца назад. Ее красота стала еще ошеломительнее. Один взгляд на нее - и Ричард Корнуоллский будет просить ее руки.

        Санча
        Кусочек спелого плода

        Экс-ан-Прованс, 1243 год
        Возраст - 15 лет
        Небо такое голубое, что ей хочется нырнуть в него и плавать там. Сколько месяцев прошло с тех пор, как ей дозволили покидать chtеau? Не то чтобы ей так не нравилось внутри. Она предпочитает свой чистый безопасный дом этой грязи, колючкам и насекомым - и странным мужчинам, затаившимся в ожидании, чтобы ее похитить. Впрочем, сегодня ей нужно выйти, так как убежал ее котенок, маленькая Пуавра. На кухне сказали, что ее отпустила Беатриса. Теперь бедная Пуавра потерялась, а Беатриса помочь не спешит.
        - Это получилось случайно, - зло усмехнулась сестренка. - Она вышла за мной из двери, и я не смогла ее поймать.
        Как врет! Сатана червем прополз в ее сердце. Сестра мучила киску с тех пор, как Санча получила ее в подарок от папы; «чтобы утешала тебя в твоем заключении», - сказал он. Она будет просить святых стереть зависть из души Беатрисы - но сначала нужно спасти Пуавру от опасностей дикой природы.
        - Пуавра! - кричит Санча.
        Вообще котята не отзываются на имена, но ее киска очень умная. Может быть, ее привлечет Санчин голос, ведь он ей хорошо знаком, так как хозяйка пела ей, читала, ворковала над ней.
        - Иди ко мне, моя хорошая! Твоя мама беспокоится.
        Ее маленькую киску мог схватить коршун (при этой мысли Санчины глаза наполняются слезами) или съесть кабан. Лес полон опасностей, и не только для котят. Какое-то движение в высокой траве на опушке ивовой рощи привлекает ее внимание. Она спешит туда, напевая: ее маленькая chou[40 - Душенька (фр.).] спасена. Подбежав к рощице, Санча видит в траве свою киску, которая ловит кузнечиков. Смех Санчи подобен искрящемуся ручью, но Пуавра воды побаивается и бросается в заросли. Санча замирает на краю рощи. Pre не велел ей удаляться от chtеau. В лесу живут злобные существа, волки и змеи, отвратительные кабаны.
        - Иди сюда, Пуавра, а то тебя съедят!
        Ее крик эхом отскакивает от деревьев, но Пуавра не возвращается.
        Санча оборачивается, заслышав стук колес, - карета чуть не наехала на нее, и из окна, протягивая руки, высовывается Раймунд Тулузский.
        - Наконец-то я до тебя добрался, моя прелесть!
        Его порочный смех преследует ее на бегу, но она несется не к дому, хотя знает, что надо мчаться туда, а в рощу, где темно и можно потеряться, где она спрячется от его жирного пуза, сморщенных рук и глаз, которые словно раздевают ее. Тут уж не до диких животных! Пусть лучше ее растерзает кабан, чем увезет с собой этот паскудник.
        Вокруг стволы деревьев и листва, и бежать некуда, разве что вверх. Она поворачивается снова и снова, до головокружения. Все деревья похожи одно на другое. Где же дом? Она хватается за сук и пытается взобраться, но ее руки слабы, а кора царапает нежные ладони.
        - Вот я и поймал тебя!
        Граф хватает ее за ноги и сдергивает на землю. Санча бьется в его руках, пытается кричать, но как? Извиваясь под Тулузом, она издает лишь подобие мяуканья, как ее Пуавра. Его руки шарят по ней, лезут под одежду, от одного запретного места к другому. Она чувствует на шее его горячее дыхание, а потом мокрые губы. Одна рука его лезет ей промеж ног, вдавливает в землю, но, к сожалению, не так глубоко, чтобы похоронить. Прости меня, Господи!
        - О чем ты думаешь, моя женушка? Какое романтическое место, чтобы заключить наш брак на деле, разве нет?
        Она кричит. Он одной рукой зажимает ей рот, а другой начинает задирать юбку, глубоко дыша, словно пускаясь в долгий забег. Его пальцы щекочут, как лапки насекомых. Санча брыкается и пяткой ударяет его в подбородок. Он взвизгивает, потом смеется:
        - Дома я привяжу тебя к кровати.
        И тут с округлившимися от удивления губами он вдруг взлетает вверх и в сторону - взлетает не сам, а его поднимает Ромео, который приставил к горлу насильника рапиру[41 - Анахронизм: в XIII в. еще не было рапир.], ноздри его раздуты, словно от тела графа уже исходит запах крови. Без грузного Тулуза на ней Санча чувствует себя легкой, как песня, и бежит, словно не касаясь земли, домой, к своей mre, которая наблюдает, как слуги грузят на повозки сундуки, корзины и кровати.
        - Мама, - она хватает губами воздух, - здесь граф Тулузский.
        - Он опоздал! - радуется мама. Накидка и чепец придают ей шаловливый вид. - Забирайся, милая. В Бордо тебя ждет муж получше.
        - Мама, он снова пытался похитить меня.
        Между маминых бровей собираются складки.
        - Раймунд Тулузский - жаба и далеко не так богат, как граф Корнуоллский. Поторопимся! Твой дядя Питер говорит, что английский граф на одном месте долго не задерживается. Забирайся на повозку, милая. Твои наряды упакованы. Сейчас выйдут Маделина с Беатрисой.
        - Ромео ведет графа…
        - Пусть с ним разбирается твой отец. - Графиня хлопает в ладоши: - Скорее! Чем раньше мы уедем, тем лучше для тебя. Нужно действовать, пока нет папы римского. Твой отец может без последствий отменить брачный договор, одобренный папой Григорием, и подписать новый, пока не избрали нового папу.
        Мама с улыбкой смотрит на горизонт, словно видит там прекрасную радугу.
        - Помнишь, как английский граф смотрел на тебя? Как на сочный плод - или на мешок золота.
        Санча вздрагивает, вспоминая его удивленно разинутый рот и постоянные восклицания по поводу ее красоты, его загрубелые от возраста руки, которыми он во время танца держал ее. Но по крайней мере он обращался с ней деликатно. Она ежится.
        - Тулуз трогал меня, мама. За плохие места. - Санча начинает плакать. - Думаешь, Иисус все-таки захочет меня?
        Графиня раскрывает объятия, но обнимает дочь быстро, почти украдкой.
        - Бедняжка, все тебя хотят. Ах как некстати: сюда идут Ромео с Тулузом. Успокойся, моя птичка, он не узнает, куда мы едем, а то этот негодяй поскачет за нами и все погубит. Маделина! Маделина - где же она? Ах, здесь. Скорее!
        Маделина выходит на лужайку, поправляя корону на голове угрюмой Беатрисы:
        - Извините, мадам, маленькая принцесса облила себе голову водой и испортила локоны, которые мы завили. Я не виновата, что она похожа на мокрую кошку.
        - Беатриса, зачем ты это сделала? Разве ты не хочешь предстать перед английским королем в лучшем виде?
        - Локоны дурацкие, - говорит Беатриса.
        Ржет лошадь. У самого подножия холма Ромео верхом медленно направляется к ним, рядом пешком идет Раймунд Тулузский, его руки привязаны к седлу.
        - Поехали. Сейчас же! - Графиня берет Санчу за локоть, словно та не найдет карету без помощи матери.
        - Куда, мама?
        - В Бордо. Навестить твою сестру Нору и ее новорожденную дочурку.
        Из кареты дядя Питер протягивает руку, чтобы помочь Санче сесть. У него такие большие зубы, и он все время скалит их, даже сегодня за обедом, когда говорил маме и папе о войне между Англией и Францией.
        - Наша семья может распасться, - забеспокоилась тогда мама. - Не могу поверить, что Нора и Марго способны допустить такое.
        Опасность миновала, ответил дядя Питер. Англии сулили легкую победу, но Франция выиграла войну до того, как корабли короля Генриха причалили. Когда английский король со своими войсками прибыл на поле боя, французские солдаты уже ждали его. Они чуть не взяли короля Генриха в плен, но его спас граф Ричард. Когда дядя Питер сказал это, мама засияла гордостью за Санчу.
        - Наверное, королева Бланка раскудахталась, как петух. Она и есть петух, - заметил папа.
        - Она предсказывала, что английские псы поплетутся домой с поджатыми хвостами, - сказал дядя Питер. - И оказалась права.
        Беатриса нарисовала смешную картинку - собака с отвисшим веком и в короне ест с блюда в форме Франции.
        Карета трогается. Мама заталкивает Санчу поглубже, чтобы она спряталась и ее не увидел Раймунд Тулузский, а то он может поехать следом. Санча кладет голову маме на колени и думает о графе Ричарде, как он не отрываясь смотрел на нее - да, по-собачьи.
        Только когда карета удаляется от chtеau, мама позволяет дочери выпрямиться.
        - Если повезет, снова увидишься с графом Корнуоллским. Ты довольна? Он-то наверняка обрадуется. Но нам нужно поспешить, а то они отплывут домой до нашего прибытия.
        - Надеюсь, он уже отплыл, - говорит Санча. - Не хочу его видеть.
        - Глупости! Разумеется, хочешь. Ведь ты не собираешься замуж за Раймунда Тулузского, а? Конечно, нет. Ричард Корнуоллский - твоя единственная надежда, дитя мое. Не смотри так испуганно! Ты еще красивее, чем была. Граф Ричард только взглянет на тебя и сразу упадет на колени, прося твоей руки, - и ты наконец избавишься от Тулуза.

        Элеонора
        Гасконь принадлежит Эдуарду

        Бордо, 1243 год
        Возраст - 20 лет
        Она встает до рассвета, до первых петухов, даже до того, как ее служанка оденется. Ее силы так полностью и не восстановились, но есть дело, которым нужно заняться, а на Генриха в его нынешнем состоянии надежда плохая.
        - Помедленнее, моя госпожа, - нетерпеливо говорит Маргарет Бисет, сама не умеющая что-то делать не спеша, даже в своем возрасте. - Ведь вы не хотите искушать дьявола.
        После родов прошло шесть недель - шесть недель с тех пор, как она чуть не изошла кровью, и за ней все еще ухаживает служанка. Входит кормилица с маленькой Маргаритой на руках, и Элеонора бросает все, чтобы прижать ее к себе, и, уклоняясь от крошечных кулачков, покрывает маленькое личико поцелуями.
        - Сегодня, крохотуля, приедет твоя grand-mre[42 - Бабушка (фр.).], - говорит она и смеется, когда малютка хватает ее за нос. - Проделала такой путь из Прованса, чтобы тебя увидеть.
        Это не совсем так, но никто, даже Маргарет Бисет, не должен знать истинной цели визита. Если план Элеоноры раскроют - все пропало. Санча пропала.
        Пока служанка одевает ее в простое платье из неброского хлопка - сегодня Элеонора хочет поблекнуть рядом с Санчей, - королева посылает слугу отыскать Ричарда, а потом советуется с главным поваром о сегодняшнем празднике. Ричарду уже осточертели слезы Генриха, и он планировал сегодня отплыть в Корнуолл. Элеонора попросила его остаться, предложив на праздничный обед форель, фаршированную лесными орехами, и его любимое немецкое бренди[43 - Анахронизм: бренди появилось только в XVI-XVII вв.], но он ничего не пообещал. Нужно найти его, чтобы не ускользнул.
        Когда повар уходит, служанка цокает языком и бормочет:
        - Присматривать за кухней - не дело для королевы.
        Элеонора смеется:
        - А какое дело ты бы мне дала? У нас почти не осталось слуг.
        - Я только думаю, что королю… - Маргарита скорее закрывает рот.
        Элеонора догадывается, что она хотела сказать: королю надо было позаботиться об этих делах, пока его супруга полностью не оправилась. Но Генрих сейчас не может думать ни о ком и ни о чем, кроме своего унижения. Задача Элеоноры была бы легче, не уволь ее кузен столько слуг. Но все равно их нельзя было оставить. Даже когда Элеонора мучилась в родах и ее крики разносились по всему замку, слуги-гасконцы не пустили к ней повитуху - несомненно, в надежде, что королева и ребенок умрут. Элеонорин кузен Гастон де Беарн, местный виконт, прибыл вовремя, чтобы спасти их обоих. Он протолкался сквозь своих соотечественников, бормотавших «предатель», и провел к королеве повивальную бабку.
        - Ненавижу английское правление так же страстно, как и все гасконцы, - сказал он ей позже, разлаживая свой зеленый шелковый камзол и расправляя усы, - но мы одна семья. В наших жилах течет одна кровь.
        Потом он вызвал к ней самого известного в Бордо лекаря и нашел ребенку кормилицу. Когда Гастон уходил, Элеонора пообещала ему никогда не забывать о том, что он для нее сделал.
        - Может быть, когда-нибудь я напомню об этом обе-щании, - ответил он.
        Элеонора - как и подобает, в короне - явилась к Генриху в его покои. Он, сгорбившись, словно его спина надломилась, сидит на кровати, вытирая слезы. Ричард и дядя Питер отводят глаза, а Симон меряет шагами комнату.
        - Если бы не ты, брат, я мог бы быть сейчас в оковах или даже убит. - Монотонный голос Генриха напоминает Элеоноре шум зимнего ветра.
        - Вам нужно винить лишь самого себя, - говорит Симон. - Послушай вы меня - и мы могли бы победить.
        - С тремя сотнями солдат? У французов были тысячи, - возражает Ричард.
        - Но разве граф Ла-Марша не привел подкрепление? - Элеонора садится на кровать рядом с мужем.
        - В письме он обещал войска из Ангулема, Пуату и даже из Гаскони. - Голос Генриха по-старчески дребезжит. - А теперь это отрицает. Говорит, что не писал никакого письма.
        - Я говорил вам, что на него нельзя полагаться. - Симон перестает шагать и смотрит на короля. - До того Гуго Лузиньянский восстал против короля Людовика и потерпел сокрушительное поражение.
        - Как мы теперь.
        Все затихают, обдумывая неудачу. Генрих спорил со своими баронами, восстанавливал их против себя и вытягивал деньги у евреев, тратя средства, которые могли понадобиться на другие нужды. Они преодолели страшную бурю на море. Королева едва не умерла в родах на чужбине, окруженная врагами. И все напрасно.
        - Вы должны были послушать меня и собрать больше войск, - говорит Симон. - Но вы предпочли фальшивые обещания лживой женщины.
        - Мы не знаем… - начинает Генрих, но Симон сардоническим смехом не дает ему договорить:
        - Вы бы знали, если бы открыли глаза. Это письмо составила Изабелла Ангулемская и подписалась именем мужа. Именно ее надо винить в нашем провале, ее коварство, ее интриги…
        - Хватит! - К Генриху вернулся его рык. - Как ты смеешь позорить мою мать?
        - А как вы смеете позорить ваше королевство? Надо было слушать меня. Мой отец был великий воин, а вы - вы просто еще один простофиля. Вроде Карла Простоватого.
        Генрих встает и поднимает кулаки:
        - За это я мог бы посадить тебя в тюрьму.
        - За правду? Простите, я забыл, что вы предпочитаете ложь.
        - Вон с глаз моих. - На глазах Генриха выступают слезы. - Вон, сейчас же! Или лишишься языка. Из-мена!
        На его крик сбегаются стражники и уводят побагровевшего Симона.
        - Граф Лестер сейчас обвинил меня в слабости и простоватости. - Голос Генриха срывается. - Но он никогда не встречался с моей матерью. Он ее не знает.
        - Она хитра, - говорит Ричард. - Вполне могла написать письма, чтобы позвать нас сюда. Мы не первые, кого она обманула. Таковы женщины.
        Элеонора старается помалкивать, а то бы бросилась на защиту королевы Изабеллы. Кто, будь то мужчина или женщина, не сделал бы того же самого - или больше - ради сына? Без земель, без денег мужчина - ничто.
        Почему, задается вопросом она, Гуго Лузиньянский бросил вызов французам, не имея достаточных сил?
        - Ты же писал ему, Генрих, о своих трудностях с набором войска.
        - Он и Пьер Бретонский собрали большую армию, - объясняет Ричард, - но Пьер сам домогается трона. Он не знал, что позвали английского короля. А когда узнал, что идем мы, то ушел и забрал с собой большую часть войска.
        - Когда мы в море молились за наши жизни, Гуго и моя мать уже присягали в верности королю Людовику, - говорит Генрих. Он снова оседает на кровать, закрыв лицо руками. - Когда мы подошли к Тайбуру, французы поджидали нас.
        - Ужасно! - Элеонора берет его за руку, и он слабо сжимает ее ладонь. На его глазах слезы. - Как вам удалось выбраться?
        - Милостью Божьей и талантами моего брата.
        - Французское войско возглавляли те люди, которых я вызволил из плена в Утремере, - объясняет Ричард. - Они позволили нам ускользнуть.
        Генрих отбирает у Элеоноры свою руку:
        - Если бы не Ричард, ты могла бы остаться вдовой.
        Элеонора сомневается в этом; наверняка французский король не убил бы его, а взял выкуп. Но она не отрицает важности сделанного Ричардом.
        - Как нам отплатит за это? - спрашивает она деверя; он несомненно придумает как.
        Ричард улыбается:
        - Брат уже дал мне более чем достаточно.
        - Вот как? - улыбается Элеонора, зная, с какой легкостью брат вытягивает у Генриха подарки. - Что ты отдал ему, Генрих? Надеюсь, не нашего первенца? - Она поддерживает шутливый тон.
        - Ничего особенного, - отвечает король. - На самом деле пустяк за такую огромную услугу.
        - Скромничаешь, - говорит Ричард. - Гасконь - не такой уж пустяк.
        - Мне не удалось вернуть тебе Пуату. Гасконь - просто компенсация.
        - Гасконь? - У Элеоноры замирает сердце. - Которая принадлежит Эдуарду?
        Генрих посмеивается и похлопывает ее по руке:
        - Эдуарду достанется вся Англия. Зачем ему Гасконь?
        Элеонора может дать много ответов на этот вопрос: чтобы получать гасконские доходы, когда бароны ответят «нет» на требования короля. И чтобы Эдуард получал доходы, пока не станет королем. А если королевская семья выпустит Гасконь из своих рук, ее уже не вернешь. Еще Гасконь нужна потому, что чем больше земель и титулов будет иметь Эдуард, тем более выгодный брак можно будет ему устроить. А Ричард и так богаче всех в Англии.
        Но она не говорит ничего из этого. Потому что в данный момент Ричард выглядит счастливее, чем когда-либо после смерти жены. Так сильно деньги утешают мужчин в тяжелую годину. И Санче самое время приехать.
        Когда Ричард уходит, Генрих обессиленно падает в объятия Элеоноры.
        - Я проиграл, дорогая, и самым сокрушительным образом. Пуату потеряно. Как я теперь встречусь с моими подданными?
        Элеонора гладит его по спине и шепчет утешения. Она смотрит в зеркало на противоположной стене и думает о Гаскони.
        - Ты встретишь их с гордым видом, поскольку завоевал сердца гасконцев. Наши бароны, владеющие землями в Гаскони, будут очень благодарны. Только подумай, Генрих! Мы вернем Англии ее славу и отпразднуем наш успех.
        - Но Гасконь принадлежит Ричарду, а не Англии.
        - Ты должен забрать ее обратно.
        - Что? Это невозможно.
        - Ничего невозможного. Ты король. Ты можешь делать, что хочешь.
        - Элеонора. Ты не понимаешь. Ричард нам нужен.
        - И мы его получим. Скоро приедут моя мать и сестра. Как только он увидит легендарную красоту Санчи Прованской, то все отдаст, чтобы жениться на ней. В том числе Гасконь.

        Санча
        Сестра королевы

        Лондон, 1243 год
        Возраст - 15 лет
        Он красивый мужчина. Правда, не король. Но брат короля и глаз не может оторвать от Санчи. С ним она чувствует себя как на сцене, словно выступает на блестящем концерте.
        На ступенях Вестминстерского собора ее рука дрожит, когда он надевает кольцо ей на палец. Ее ноздри и рот наполняет запах ладана, вызывая позывы рвоты. Теперь она замужем, нравится ей это или нет. Прости меня, Иисусе. Но по крайней мере это не Раймунд Тулузский.
        Она робко смотрит на мужа. Он улыбается. Приятная улыбка, хотя выявляет морщины у глаз. Он довольно старый, почти пятьдесят против ее пятнадцати, но ей все равно. «Пока смерть не разлучит нас», - произносит она. Если он умрет первым, она сможет уйти в монастырь.
        Каждый произносит свой обет, и они идут вслед за архиепископом в собор. Ричард берет ее под руку.
        - Вы прекрасны, - шепчет он ей на ходу. - Восхитительны.
        Она даже не краснеет. Всю жизнь люди восхваляют ее красоту. Мама часто называла ее «золотой девочкой». Сордель писал ей песни. Когда учитель бранил ее за плохое прилежание, Маделина вытирала ей слезы и утешала: «Такой красавице не нужна латынь, чтобы по-нравиться мужу».
        (Отец вообще никогда ее не хвалил. Однажды она подслушала, как Беатриса сказала ему:
        - Все говорят, что Санча красивее меня. А ты что думаешь, папа?
        - Все мои дочери - красавицы, - ответил он. - Но можно открыть тебе маленький секрет? Я всегда был равнодушен к блондинкам.)
        Впрочем, комплименты графа Корнуоллского не такие. Он смотрит на нее, затаив дыхание, как на скульптуру или картину, от которой не может оторвать глаз, как на розовый сад, нарисованный на стене в покоях Элеоноры в лондонском дворце. Однажды Санча провела всю вторую половину дня, поглощенная этими розами, представляя, как гуляет здесь вместе с Иисусом, и воображая запах цветов.
        - Он тебя боготворит, - утром сказала Элеонора, когда служанки надевали на невесту подвенечное платье - сшитое портным Элеоноры из зеленого шелка, с накидкой из синего бархата, - никогда она не носила наряда прекраснее. - Я не видела, чтобы мужчина был так сражен. Конечно, Ричард ничего так не любит, как женщин.
        - Разве что деньги, - сухо заметила Маргарита. - Но я слышала, от своей первой жены он был без ума. Она славилась своей красотой.
        - Не будь он так богат, ни одна женщина и не взглянула бы на него, - сказала Беатриса. Она сидела за туалетным столиком, примеряя Элеонорины драгоценности и короны, воображая себя королевой - невзирая на раздраженные взгляды Маргариты. - Пучеглазый, как жаба.
        - Он был добр к своей жене? - спросила Санча. - Иногда он кажется грубым. Когда раздражается, то скрипит зубами, словно сейчас укусит.
        - Но, по крайней мере, не будет тебя слюнявить, как Тулуз.
        Беатриса уронила ожерелье на столик, отчего один изумруд вывалился из оправы. Маргарита вырвала у нее ожерелье.
        - Это разговор не для незамужних девочек.
        - Ей одиннадцать, - возразила Санча, увидев, как надулась Беатриса. - Почти брачный возраст.
        Но Маргарита отослала сестру в детскую: «Там для тебя найдутся более подходящие игрушки». В глазах Беатрисы видна мстительность. Потом Санча должна ее успокоить, а то она погубит весь день.
        - Я люблю, чтобы мужчина был нежный, - поделилась невеста с сестрами. - И хорошо бы он был помоложе.
        - Сначала я так же думала о Генрихе, - призналась Элеонора. - Но потом полюбила его. У тебя может быть то же самое. Ричард умеет быть обаятельным.
        - Но не таким, как Иисус.
        Маргарита не смогла сдержать смеха.
        - Да, римляне очень любили Иисуса, он их обаял.
        - Сестра, будь добрее, - осадила ее Элеонора.
        Санча почувствовала, как горит лицо. Иногда она сомневалась, верит ли Марго в Бога, - судя по ее разговорам, как она смеется надо всем, даже над Людовиком, «самым благочестивым королем». И еще она защищает катаров, хотя они попадут в ад.
        - Санча, ты же знаешь, что мне и Марго тоже не дали выбирать мужа, - сказала Элеонора. - Мы вышли замуж не ради себя самих, а ради наших родителей и детей. И ты сделаешь то же самое. Прежде всего семья, как говорит мама.
        - Я не думаю только о себе. Граф не сводит с меня глаз. Это пугает меня.
        - Ричард Корнуоллский - страстный мужчина, - сказал Элеонора. - Тебе повезло.
        - Но не такой страстный, как Иисус, - съязвила Маргарита.

* * *

        Граф Корнуоллский держит Санчу за руку. Его ладонь такая мягкая, будто он никогда ею не пользовался. Кожа на тыльной стороне руки напоминает ей пергамент, бледная, слегка красноватая - рука старика. Как у ее папы. Но граф Ричард совсем не похож на ее отца, разве что оба старые. Папа небогат. А английский граф, похоже, готов накормить весь Лондон на пиршестве, гости заполнили зал Вестминстерского дворца и расположились даже на лужайке. Каждое блюдо здесь восхищает: улитки в сливочном масле на слоеном тесте; пряная зелень с копченым угрем наверху; огромный пирог, из которого вылетает дюжина белоснежных голубей; груши, плавающие в шафранно-сливочном соусе. Санча никогда не пробовала ничего подобного, даже в Провансе.
        К тому же, в отличие от графа Прованского, граф Ричард обожает белокурых, что он демонстрирует, гладя ее по голове за столом, поднося ее волосы к свету, чтобы они блестели в его пальцах.
        - Мягкое золото, - шепчет он.
        Он подносит к ее губам ложку с кусочком груши и мурлычет что-то о совершенстве этих губ и языка.
        - Розовые, как у котенка, - говорит он, на мгновение вызывая грусть при воспоминании о Пуавре, которую после того дня в роще она больше не видела. - Гасконцы будут тебя обожать.
        Санча хмурится. Они едут в Гасконь?
        - Дорогая, мы будем править Гасконью. Как только ты убедишь свою сестру вернуть ее мне.
        - Убедить в чем-то Нору? - У Санчи вырывается смешок. - Я никогда этого не умела.
        - Значит, придется научиться. Если хочешь стать герцогиней.
        - Но я не хочу. - Ричард ошарашенно хлопает глазами. - Я вовсе не хочу быть герцогиней. Хочу быть просто хорошей женой и служить Богу.
        - А я хочу быть гасконским герцогом. - Его рука сжимает ее локоть. - И ты добудешь мне этот титул.
        - Но я не могу! Я… Да Нора не послушает меня.
        - Тебе придется заставить ее выслушать. Поговори с ней завтра до нашего отъезда в Корнуолл.
        - Нет, Ричард. Пожалуйста, не заставляйте меня. Я…
        - Я думал, ты хочешь стать хорошей женой.
        - Хочу. Я могу сделать все, что вы захотите. Кроме этого.
        Элеонора просто посмеется над ней или рассердится. Санча не выносит ни того ни другого, особенно от Норы, ее защитницы. Она с детства защищала ее от шпилек Марго. Когда учитель ударил ее по губам за невыученную латынь, Элеонора кулаком разбила ему нос. Когда папа за столом задавал Санче философский вопрос, Элеонора защищала ее ответы, какими бы нелепыми они ни были. Нора заставила папу прогнать трубадура за то, что тот написал непристойную песню про Санчу. А теперь сестра спасла ее от этого ужасного Раймунда Тулузского. Вот уж кого бы Санча меньше всего хотела обидеть - так это Элеонору.
        - Но, Санча, это же твоя обязанность - влиять на сестру в моих интересах. Теперь ты говоришь, что не поможешь мне. Что же, я зря на тебе женился?
        - Я… Я думала, вы женились на мне за мою красоту.
        Почему он так смотрит на нее? Выглядит таким удивленным, будто у нее вырос хвост.
        - Милая моя, - говорит Ричард, - в мире полно красивых женщин. Но только одну любит королева - жена моего брата и короля.
        - Вы женились на мне из-за моей сестры?
        Он подносит ей еще кусочек груши, но она отворачивается.
        - Не из-за нее, а из-за того, что она может дать тебе. Нам.
        Санча качает головой, не понимая. Он кладет ложку.
        - Что толку быть братом короля - или сестрой королевы, - если не можешь получить от этого родства никакой пользы? Чем больше я узнаю о планах брата, тем выгоднее нам. Королева Элеонора доверяет тебе. - Он усмехается, подняв брови. - А теперь ты доверишься мне.
        Санча открывает рот от изумления:
        - Вы хотите, чтобы я шпионила за Норой? Но она моя сестра. - Она хватается за скамью, чтобы не дать себе убежать.
        - А я твой муж, которого ты обязалась слушаться. Теперь, - он снова берет ложку, - открой свой хорошенький ротик. И постарайся выглядеть счастливой, моя киска. Сегодня вся Англия глядит на тебя.

        Беатриса
        Приятный союз

        Лондон, 1243 год
        Возраст - 12 лет
        Она вонзает нож в голубя, представляя, что это живот беременной Маргариты - высокой и могущественной королевы.
        - Следи за манерами, - шипит мать. - Мы обедаем с королями Франции и Англии.
        Она снова тычем ножом в птицу, и с такой силой, что та слетает с блюда и падает на пол.
        - Противный ребенок, - журит ее мать. - Иди в детскую.
        Она отсылает дочь со служанкой, которая останавливается в многолюдном зале пошутить с молодым рыцарем. Беатриса видит свой шанс и не упускает его.
        Она ныряет за угол, следя, не заметила ли мама. Но нет, она смеется с графом Корнуоллским, а Санча натянуто улыбается и моргает, словно сейчас заплачет. Часа не прошло, как женился, а уже ее обидел. Граф не очень приятный человек, что бы о нем ни говорили, но ее мнения никто не спрашивает. Папа бы выслушал ее, но он в Провансе, набирается сил.
        Мама, как обычно, про нее забыла. По другую сторону от нее Элеонора и Маргарита о чем-то шушукаются - наверное, замышляют еще какой-то брак. Лучше бы нашли жениха для Беатрисы. Кому нужен муж, который говорит жене, что делать? «Единственный мужчина, который мне нужен, - это ты, папа». Он смеется, когда она так говорит, и велит держать это в тайне. Когда он умрет, никто другой ей будет не нужен.
        Сестры начнут вопить, особенно Маргарита. Но ей-то, Беатрисе, какое дело? Маргарита обращается с ней, как со служанкой, а не с сестрой. Когда они с мамой приехали в Париж, Маргарита увидела сестренку взобравшейся на трон и отправила на низенький табурет со словами: «Никто не может сидеть вровень с королевой». Беатриса тогда заплакала и пригрозила пожаловаться папе, но Марго только рассмеялась.
        - Думаешь, он примет твою сторону в ссоре со мной?
        Беатриса-то уверена, что он так бы и сделал. Маргарита тоже когда-нибудь это узнает. От доброты Элеоноры тоже мало что осталось - той Элеоноры, которая сажала Беатрису на колено и читала ей истории про Ланселота. Но сегодня она ни слова не сказала в защиту Беатрисы, когда Маргарита отругала ее и отослала прочь. И это сестра, которую прозвали «Элеонора Отважная»? Беатриса могла бы рассказывать на ночь истории про Элеонору: как она на спор с Маргаритой забралась на скалу, а потом не могла слезть вниз. Как на рынке в Марселе с суком в руке напала на графа Тулузского, который от неожиданности упал на землю. Как всего в двенадцать лет настояла, вопреки маминому желанию, чтобы ее выдали за короля Генриха. Мама хотела подождать годик-два, но дочь отказалась: «Я слышала, у английского короля настроение меняется в зависимости от времени года. Я хочу его сейчас, пока зима не сменилась весной и он не нашел другую королеву». Маргарита ее не обойдет, сказала Элеонора.
        Маргарита и Элеонора. Элеонора и Маргарита. Беатриса была еще маленькой, когда они покинули Прованс, Маргариту она совсем не помнит, а Элеонору смутно. Но всю жизнь она слышала о них, представляла их в своих играх, писала им письма, которые никогда не посылала, потому что кто она такая? Что она может сказать самым знаменитым в мире женщинам, даже если они ее сестры?
        Теперь и Санча сравнялась с ними, или почти сравнялась. В их блестящем обществе Беатриса снова задает себе вопрос: а она-то кто такая? Всего лишь ребенок и любимица их отца?
        Ромео как-то пообещал сделать королевами всех дочерей графа Прованского. Так гласит очередная легенда, из тех, что сочиняют про их семью. Но потом папа обручил Санчу с Раймундом Тулузским, который не король, а никто. А теперь и Санча вышла не за короля, а за его брата, который почти ничем не лучше графа Тулузского, а тот, говорят, поглядывает на Беатрису. И Беатриса, судя по тому, как с ней обращались сегодня сестры, тоже никто.
        Подходит служанка со светящимся от облегчения лицом:
        - Наконец-то я тебя нашла! - И Беатриса снова ныряет в густую толпу, стараясь не толкнуть слуг с подносами еды, потому что, если блюда упадут, мама заметит, что ее младшая дочь все еще в зале, а не храпит над Псалтырью и куклами в детской. Она бросается в сад и прячется за деревом. Услышав, как беседуют и смеются двое мужчин, она старается дышать как можно тише. Они говорят на чужом, грубом северном диалекте французского.
        - Она самая хорошенькая из сестер, тебе не ка-жется?
        - Мила, как летний бриз. Не то что эта сука Маргарита.
        Беатриса сдерживает порыв выскочить и защитить сестру. Не хочется, чтобы ее увидели. Да и что она может возразить? Маргарита в самом деле сука.
        - Сладчайшая Санча Прованская! Мечта, да и только! Как жаль, что ей пришлось выйти за этого жадного английского ублюдка.
        - Что плохого в некоторой жадности? Знаешь, бери от жизни все, что можешь.
        - Ага. Говоришь, как брат французского короля.
        Беатриса выглядывает из-за дерева и видит королевского брата, который ненавидит ее сестру. Он невысок, но мускулист, с выпирающим носом и живыми глазами.
        - И не просто какой-нибудь брат, - уточняет он. - Я стану самым богатым и самым могущественным из сыновей Бланки Кастильской - даже могущественнее Людовика.
        Его приятель смеется:
        - Карл! Ты поражаешь меня своей «скромностью». С чего ты начнешь свои завоевания? С прекрасной наследницы? Почему ты не попросил руки Санчи Прованской? Или хотя бы младшей из сестер? Я слышал, она почти такая же красотка.
        - Фу! Прованс. Это маленькое захолустное графство? Его бы стоило захватить, если бы граф Раймунд Беренгер не растранжирил все свои богатства на развлечения, кривляк-менестрелей и третьеразрядных поэтов.
        - Осторожнее, дружище. Ты знаешь, я сам из Тулузы, где воздух благоухает от песен трубадуров.
        - Еретиков! - выплевывает Карл. - Ты сам знаешь, что все они катары. Святая церковь давно бы их изничтожила, если бы их не защищал ваш так обожающий катаров граф.
        - Не забывай, как раз в то время он пытался захватить Прованс. Это «захолустное графство», должно быть, более завидная собственность, чем ты думаешь. Тамошние соляные копи ценнее золотых. А младшая дочь, я слышал, почти достигла брачного возраста.
        - Хорошенький брак! Карл, брат короля, - и дочь обедневшего графа? Если бы мне понадобился Прованс, я бы спокойно отобрал его силой. Эта старая кляча Раймунд Беренгер мне не соперник.
        - Старая кляча, ха-ха! Я встречался с ним - он смирен, как теленок. Неудивительно, что у него рождаются одни девчонки. - Оба разражаются хохотом, который прерывается внезапным появлением из-за дерева Беатрисы.
        - Граф Прованский - прославленный воин! - кричит она, размахивая кулаками.
        Друг Карла указывает на нее пальцем:
        - Посмотри, кто защищает могучий Прованс! Девчушка. И теперь ты вызовешь меня на поединок или поиграть в куклы?
        И вот он уже на земле, а Беатриса сидит на нем, сама не понимая, как это произошло, и ее руки все в крови. Она бьет его снова и снова, стараясь остановить его хохот, и наглец в самом деле съеживается и пытается закрыть лицо, но смеется только сильнее.
        - Дай ей сдачи, парень! - кричит Карл. - Что с тобой? Ты не можешь защититься от девчушки?
        Он поднимает руки, и Беатриса, думая, что сейчас он ее ударит, бьет его по лицу.
        - Ай! Эй! - кричит юноша, а потом хватает ее за подмышки и ставит на ноги.
        Его приятель приподнимается с земли и вытирает кровь из носа. Пытаясь освободиться, Беатриса бьет принца локтем под ребра, но тот так сжимает ее, что она еле может вздохнуть.
        - Угомонись, маленькая львица! Это моего друга ты можешь бить, не боясь получить сдачи, а я не так галантен. Попробуй ударить меня еще, и я тебя отшлепаю!
        Беатриса со всей силы лягает его пяткой по голени. Он охает, отпускает ее, и она разворачивается лицом к нему. Брат французского короля наклоняется к своей ноге, а его друг встает рядом, со смехом зажимая себе нос.
        - Беатриса! Ты где? - слышится из зала голос ее матери.
        Беатриса бросается за дерево в надежде, что молодые люди ее не выдадут.
        - Что здесь происходит? Карл Анжуйский дерется? Похоже, ваша репутация вполне заслуженна.
        - Не я, мадам. - Он смотрит в сторону дерева; Беатриса вся сжимается.
        - Беатриса!
        Она выходит, свирепо глядя на Карла и держа окровавленные руки за спиной.
        - Он оскорблял папу.
        - Ох, Беатриса. - Глаза матери полны слез. - Где я тебя ни искала! Твоему отцу стало хуже. Мы должны сейчас же поспешить домой!

        Маргарита
        Мой Прованс

        Париж, 1244 год
        Возраст - 23 года
        Изнутри доносится грохот, что-то рушится и скрипит, словно по Парижу проносится буря. В покоях Маргариты бароны, их жены, священники, фрейлины, слуги, дяди и ее лекарь поздравляют друг друга, словно это они родили наследника короля.
        - Хорошая работа, Марго! - говорит дядя Питер.
        Она бы ответила, но не находит сил даже для улыбки.
        Чья-то рука у нее на лбу. Маргарита открывает глаза и видит своего мужа в отвратительной шерстяной шапке, которую он взялся носить, по его словам, демонстрируя смирение (качество, которое Людовик высокомерно себе приписывает).
        - Ты сделала это, моя бесценная, - говорит он, и на мгновение сердце Маргариты выпрыгивает от обещания любви, теперь, когда она принесла ему этот дар. Однако надежда нынче непостоянна, как и взгляд Людовика: и то и другое покидает Маргариту, когда он поворачивается к матери и обнимает ее.
        - Постарайтесь сесть, моя госпожа.
        Прикосновение Жизели приятно холодит в слишком теплой комнате. Маргарита просит открыть окно, но лекарь качает головой: снаружи, где собралась толпа, может прийти хворь.
        - Слышите, как они радуются? Сегодня вы осчастливили своих подданных.
        Однако Бланка, когда подходит к ложу, выглядит какой угодно, только не радостной.
        - Он довольно большой, а мои дети рождались маленькими. - Королева-мать искоса смотрит на Маргариту, словно ставя ей в вину этот отход от традиций Капетингов. - Ведь твои Изабелла и Бланка тоже родились маленькими, non?
        Все белила мира не могут скрыть досады смещенной вдовствующей королевы. Маргарита закрывает глаза. Наконец Бланка может съехать из замка и дать невестке повод для благодарности. Теперь мир признает ее настоящей королевой Франции. Десять лет она ждала этого момента, но теперь только вздыхает и жалеет, что не может заснуть.
        - Она очень бледна.
        При звуке этого голоса королева открывает глаза. Жан де Жуанвиль проводит рукой по своим мягким волосам.
        - Вам больно?
        - Теперь уже нет, - улыбается ему в глаза она.
        Он озирается, но даже Бланка не следит за ними. Маргарита, королева она или нет, - самое незначительное лицо в этих покоях. Людовик присоединяется к благодарственной молитве, и Бланка принимает поцелуи, в то время как принца носят на руках и восхищаются им, словно захворать он может только за стенами замка.
        Ах, если бы все они убрались отсюда - кроме Жуанвиля. Оставшись с ним наедине, она бы полнее ответила на его вопросы, рассказала, что не чувствовала никакой боли, когда рожала сына. Почему она всегда думала, что рожать трудно? Да, появление на свет Бланки чуть не убило ее, и вторая дочь, Изабелла, мучила ее много часов, возможно, зная, что, как девочка, встретит со стороны всех, кроме матери, разочарованные взгляды и вздохи сожаления. Но этот третий ребенок - нет, второй, так как первый умер - прямо-таки выскочил из нее, огласив свое появление неистовыми воплями, заглушившими крики Маргариты.
        - Моя госпожа вела себя молодцом, - говорит теперь повитуха Жуанвилю.
        Но чтобы быть молодцом, нужно преодолеть страх, а она сегодня не испытывала никакого страха, никакой тревоги - ничего; точно так же она чувствовала себя несколько месяцев, с того дня, когда болезнь забрала из ее жизни маленькую Бланшетту, до утра, когда она очнулась уже без нее.
        - Ты выглядишь печальной. - Королева-мать разглядывает ее тусклыми, как зимнее небо, глазами. - Слишком несчастной для королевы, только что родившей будущего короля Франции.
        - Я все думаю о той, которая умерла.
        - Фью! Дети умирают. Привыкай, или проведешь много часов, роняя бесполезные слезы. - Она отбирает у повитухи принца. - Будь благодарна, что это была всего лишь девочка.
        Маргарита протягивает руки - она считает, что должна подержать ребенка, - но Бланка отворачивается и отдает его в толпу.
        - Смотрите, какого чудесного размера будущий король Франции, - каркает она. - Смотрите, как он великолепен.
        Какое-то движение в дверях. Прибыл гонец и спрашивает королеву.
        - Я здесь, - отзывается Бланка.
        Когда она проходит мимо ложа, Маргарита поднимает глаза на младенца и думает, что должна подержать его.
        Прибывший кланяется и протягивает Бланке свернутый пергамент. Она проверяет печать, и ее выщипанные брови поднимаются почти до того места, где должны начинаться волосы. Маргарита усаживается чуть прямее, ожидая, что ей дадут ребенка, пока Бланка разворачивает послание. Но королева-мать передает новорожденного Людовику.
        - Какой превосходный мальчик, - улыбается тот Маргарите. - Нужно отметить его внимательный взгляд. Нечасто замечаешь в новорожденных такой ум.
        В ней вдруг возбуждается интерес, и Маргарита протягивает руки к Людовику.
        Однако, когда он шагает к ней, младенец начинает кричать. Маргарита чувствует, как молоко приливает к груди, но повитуха хватает новорожденного из рук короля и, бормоча извинения, спешит на поиски кормилицы.
        - Она скоро вернется, госпожа, и даст вам ребенка. - Жизель взбивает королеве подушки. Что-то падает Маргарите на живот - пергамент, который держала Бланка.
        - Дуралей доставил послание не той королеве, - говорит она. - Это предназначалось тебе. Из Прованса.
        Маргарита разворачивает свиток, пульс бьет в ушах. Это не поздравление, оно не могло прийти из Прованса так скоро после рождения ребенка.
        - «Не знаем, сколько осталось твоему отцу, - пишет мать. - Мы исполнили его последнюю волю и завещание, которое лучшим образом устроит всех. Надеемся, ты согласишься с этим. В надежде на хороший брак для Беатрисы отец завещал весь Прованс ей. Скоро она в его присутствии будет помазана графиней, и он засвидетельствует это, чтобы никто не мог оспорить ее права на титул».
        Маргарита недоуменно смотрит на пергамент. Глаза не обманывают ее? Она перечитывает письмо снова, потом еще, словно могут появиться пропущенные слова, если посмотреть внимательнее. Она потеряла Прованс, который достанется избалованной, эгоистичной Беатрисе? А ей - ничего, совсем ничего? А какое приданое папа обещал за ней в брачном договоре? Разве не Тараскон?
        Она протягивает письмо Людовику.
        - Мои соболезнования, - говорит он, прочтя. - Я знаю, ты очень любила своего отца.
        Маргарита пытается говорить, но каждое слово на языке превращается в соль. Глаза горят. Людовик садится рядом и прижимает ее к себе. Она вдыхает его запах: сырая шерсть, церковный ладан, кровь.
        - Мой отец покидает этот мир, и мой Прованс отобрали у меня, - наконец выговаривает она и разражается рыданиями. - Мое приданое. Боже, как я перенесу эту потерю?
        Бланка кладет руку ей на запястье и наклоняется, чтобы никто не услышал ее слов.
        - Собери все свое мужество. Ты королева Франции! Повсюду твои враги, даже в этой комнате. Не показывай им свою слабость.
        Маргарита смотрит на мужа: разве королева не вправе скорбеть по своему ребенку или отцу? Но он согласно кивает:
        - Держись достойно. Разве может тебя сразить потеря замка и нескольких тысяч марок?
        - Но я потеряла Прованс! - говорит Маргарита. - Это полный проигрыш для Франции. Графиней станет моя сестра, а не я.
        Она представляет, как Беатриса, шурша новыми шелками, расхаживает по chteau. Она угрожала, что скорее выйдет голой, чем наденет Санчино платье. «Я не безвкусная монашка и не подумаю одеваться, как они». Она представляет, как Беатриса придумывает способы выжать деньги из своих вассалов, пока они в знак верности целуют ее перстень.
        Бланка встает и подбоченивается. Ее перстни сверкают, как и глаза, смотрящие поверх толпы. Потом ее взгляд останавливается на другом конце комнаты, где Карл со своим длинным носом фыркает на слугу, который пролил вино ему на рукав.
        Губы королевы-матери двигаются, будто она говорит сама с собой:
        - Ничто не потеряно для Франции навсегда. Будь ты так же остра умом, как остра на язык, то уже бы это поняла.

        Беатриса
        Женщина тоже может править

        Экс-ан-Прованс, 1245 год
        Возраст - 14 лет
        Роскошная, прекрасно расписанная гробница из розового мрамора, с высеченными драконами, которых любил папа, и одним из плачей Сорделя. В ней есть окошко для солнца, которое любил папа, и скамеечка, на которой Беатриса с дрожью молится о спасении.
        Эту гробницу заказала и оплатила Маргарита как подарок в связи с похоронами отца, но, конечно же, он не может оставаться там, раз она сговаривается с сестрами против Беатрисы и угрожает Провансу войной. «Мы хотим получить лишь то, что принадлежит нам по праву», - написала сестра. Мама прочла это громко, словно вколачивая слова молотком, и каждое слово поражало Беатрису в сердце. «Прованс должен Франции десять тысяч марок или замок и прилегающие земли в Тарасконе, обещанные как приданое за наш брак с королем. Мы требуем полной выплаты или возьмем ваше графство силой».
        Элеонора тоже заявила, что папа задолжал Англии, и Санча выдвинула свои требования. Но почему? Что такое десять тысяч марок для богатой и могущественной Франции? Или четыре тысячи для Англии? А все деньги прованской казны подобны муравейнику рядом с золотой горой Ричарда Корнуоллского. «Почему, папа?» - кричит она вслух здесь, в усыпальнице, где может отдаться своей печали, вдали от сурового взгляда своей mre, которая не проронила ни слезинки после смерти отца, и вдали от улыбающегося Ромео, который увивается за ней, похоже, в страхе, что у нее могут быть собственные мысли.
        Папа не мог знать, что сестры ответят на завещание с такой жестокостью.
        - Все мои дочери, кроме тебя одной, возвысились за счет удачного замужества, - говорил он, умирая, месяц назад. (Неужели прошло так мало времени с его смерти?)
        Ромео улыбался даже тогда, вспоминает она, как пес с оскаленными клыками, он всегда улыбается, гордясь, что устроил замужества ее сестер.
        - С таким наследством я бы без труда нашел короля и для нее, - сказал он ее отцу.
        Тогда из глаз Беатрисы потекли искренние слезы, потому что ей был нужен только папа - единственный мужчина, которого она могла когда-либо полюбить.
        Он тоже любил ее больше всех.
        - Моя любимая Беа, я люблю тебя сильнее, чем всех твоих сестер, - сказал он в тот день.
        - Они ревнуют, - произносит она вслух теперь, и ее глаза высыхают - как раз вовремя, чтобы mre нашла ее совершенно спокойной, с легкой улыбкой на лице, когда она обдумывает свое первое официальное действие в качестве графини Прованса: нужно будет написать Бланке Кастильской возмущенное письмо, отвергающее Маргаритины угрозы. Все знают, что настоящая королева Франции - Бланка, у которой хватит силы усмирить Маргариту.
        - Опять здесь, Беатриса? - Мама никогда не звала ее Беа, хотя до сих пор говорит «Марго» вместо «Маргарита» и «Нора» вместо «Элеонора». Мать, скрестив руки на груди, внимательно рассматривает ее, как всегда, не одобряя, что она так много времени проводит рядом с отцом.
        - Ты должна отпустить отца. Он бы хотел этого.
        Беатриса спрашивает себя: мама, погруженная в дела Франции и Англии, - что она может знать о желаниях папы?
        - Как бы то ни было, ты должна сейчас пойти со мной. Принц Арагонский здесь и хочет тебя видеть.
        Через час в белом траурном платье она сидит на возвышении в кресле отца, рядом мама, а принц Альфонсо низко кланяется, прежде чем поцеловать ее перстень. Мурашки бегут по ее руке, когда она представляет, как сейчас вмажет ему этой рукой по носу. Он как-то по-особенному склоняется до пола - сын Хайме Завоевателя преклоняет перед ней колено! - и то ли мягкость его рук, то ли робость в глазах вызывают желание его ударить.
        - Мой отец за время своего правления многократно расширил наши владения, - говорит принц, его безукоризненная улыбка напоминает ей Ромео. - Арагон теперь имеет большую силу, и ему суждено стать одной из мировых держав. Если будет на то воля Бога, я когда-нибудь стану его королем.
        Беатриса закатывает глаза:
        - Избавьте меня от урока истории. Лучше расскажите, зачем приехали.
        - Я… Я… Извините, моя госпожа. Не хотел вас обидеть.
        - Я не обижена. Просто меня одолела скука. - Для пущего эффекта она зевает.
        Он стоит, молча рассматривая свои ноги. В его глазах, когда он снова смотрит на нее, мольба.
        - Я приехал просить вашей руки. У нас общий дед, который правил и Провансом, и Арагоном, - как вы, конечно, знаете, - поспешно добавляет он.
        - Руки? - Заметив краску на его лице, она смеется чуть громче. - С чего бы это мне выходить за вас и отдавать вам власть?
        Беатриса смотрит, как он борется со смущением.
        - Простите, seorita, не понимаю.
        - В Провансе может править женщина. После смерти моего деда семь лет Провансом правила моя бабка Гарсенда - ваша двоюродная бабка. Почему бы и мне не сделать так же?
        - Но вы еще ребенок! - Он хмурится, и на мгновение ей кажется, что сейчас топнет ногой.
        - Чтобы выйти замуж - как раз? А править - мала? Невольно призадумаешься, monsieur, какую роль вы мне отводите как вашей графине. Судя по всему, не соответствующую моим возможностям.
        Лицо Альфонсо темнеет. Его глаза сужаются:
        - Если вы думаете, что можете править этим графством единолично, то ошибаетесь. - Сам император посылает за вами корабли, чтобы привезти для своего сына.
        - Сын отлученного от церкви - упаси нас Бог от такого жребия! - выпаливает мама.
        - Ваше положение тяжелее, чем вы себе представляете. - Альфонсо хлопает по ладони перчаткой. - Мой отец хочет объединить Прованс и Арагон. Если госпожа Беатриса мне откажет, он вместо меня пришлет войско. И как знать, кто еще вздумает поспорить за лакомый кусочек? Ваша прекрасная дочь и богатство Прованса создают неодолимое сочетание.
        Он выходит из зала, с ним его рыцари в доспехах, а Беатриса пускает ему в спину воображаемые стрелы. Отец умер, сестры настроены враждебно, Маргарита угрожает войной - а теперь еще и это? Неужели весь мир против нее? Но она сильная. Если они хотят взять ее измором, то ошибаются. Она будет править Провансом.
        - Ромео! Где Ромео? - зовет мама. Ее руки сжимают локоть Беатрисы, словно она боится потерять ее. - Что за чушь ты несешь? - шипит она, когда они поднимаются по винтовой лестнице в мамины покои. - Не выйдешь замуж? И кто вдолбил это в твою дурацкую башку?
        - Папа. - Разве не научил он ее всему, что касается Прованса? Разве не говорил много раз: «Ты могла бы сама управлять этим графством»?
        - Он хотел выдать тебя замуж, и поудачнее. Иначе почему он оставил Прованс тебе, а не Марго? Она была его любимицей.
        Беатриса кусает губы. Папа действительно души не чаял в Маргарите, такой умной и изысканной, такой острой на язык. «Бог благословил меня четырьмя дочками, и две из них похожи на меня». Но они с Маргаритой отнюдь не как две капли воды. В отличие от старшей сестры, она не стала бы оспаривать папину волю, даже не получив по завещанию ничего.
        К ним присоединяется Ромео - с улыбкой на лице:
        - Вы действительно прогнали принца Арагонского, моя госпожа? Я полагал, вы хотите стать королевой.
        - Альфонсо никогда не станет никем выше графа, - отрезает Беатриса. Папа римский десять лет назад аннулировал брак его родителей, а новая жена Хайме родила королю двух сыновей. Ромео это известно. С какой стати он заговорил с ней о возможности стать королевой?
        - Беатриса намеревается править Провансом сама, без мужа, - говорит мама.
        - Неужели? - изгибает брови Ромео.
        - Мне не нужен никакой мужчина, который бы мной командовал, - отвечает она. - А жеманный дурень вроде Альфонсо и подавно. - Который, думает она, наверняка щедро заплатил Ромео за сегодняшнюю встречу.
        - Ваш независимый нрав всегда приводил графа Раймунда в восхищение. - Подбородок Ромео и губы, растянутые улыбкой, сияют, как намазанные маслом.
        - И потому мы должны благодарить графа за обрушившиеся на нас беды? - замечает мама. Она рассказывает ему о готовом напасть арагонском войске и императорских кораблях, пересекающих Средиземное море, и его улыбка гаснет. Беатриса поражена этим преображением: из хитрой гиены в обеспокоенного старика.
        - Печальные новости, - говорит он. - Фридрих истощит наше графство, солдатам которого придется вести нескончаемую войну с римским папой.
        - Может быть, папа римский нам поможет? - предполагает Беатриса.
        - Папа за свою помощь запросит еще дороже, моя госпожа. Он возьмет пожертвования и налоги для церкви, солдат для войны против Фридриха и еще больше - для своих походов в Утремер.
        - Мы должны остановить императорские корабли, - говорит мама. - Если они причалят в Марселе, мы пропали.
        - Ромео что-нибудь придумает, - успокаивает ее Беатриса. Теперь улыбается она: - У тебя ведь есть друзья в Марселе, а, Ромео?
        Вольный город Марсель не является вассалом Прованса - благодаря Ромео, который убедил Раймунда Беренгера даровать такую свободу. «Марсельцы слишком независимы и никогда не станут вашей поддержкой, даже если вам удастся их подчинить, - доказывал он папе Беатрисы. - Подружиться с ними куда выгоднее, чем воевать». А еще прибыльнее это для самого Ромео, которому купцы наверняка платят за услуги.
        - Фридрих могуществен, но я имею некоторое влияние в марсельских портах. Я мог бы убедить их не пускать его корабли. - К нему возвращается улыбка. - И, конечно, чем больше серебра я принесу, тем сильнее будет мое влияние.

        Маргарита
        Святейший человек в королевстве

        Париж, 1245 год
        Возраст - 24 года
        После долгой езды в карете Маргарите больше всего хочется пройтись пешком. Рядом с ней Жизель ежится и жалуется на погоду («Сейчас будто снег пойдет, вам не кажется, госпожа?»), но Маргарита поглощена своими перескакивающими с одного на другое мыслями, словно ее голова - ложе из горячих угольев и мыслям негде успокоиться.
        - Теперь можешь не волноваться о своем приданом, - сказала ей в поездке Бланка. Получив от папы римского позволение взять то, что хочет, она считает себя вправе диктовать Маргарите, о чем волноваться, а о чем нет. Возможно, точно вправе, так как с Маргаритиных губ не последовало едкого ответа. Возражения - для умных, а сегодня, получив от папы отказ на свою петицию, Маргарита не чувствует себя умной и не ощущает никакого желания говорить, тем более со свекровью.
        Даже Людовик ничем не утешил, высказавшись в пользу Бланки, а не Маргариты. Но когда он занимал ее сторону против своей матери?
        - Разве вам не холодно, госпожа? Разве не хочется зайти внутрь и посидеть у огня? - Лицо Жизели словно ободрано, губы посинели, но ответ Маргариты - «нет», ей не хочется сидеть. Кровь в ней бежит слишком быстро, чтобы чувствовать холод. Представить только: Карл Анжуйский со своей самодовольной заносчивостью и отвратительным характером занял место отца, стал графом Прованса. Маргарита не может до конца осознать это. И как Беатриса могла выйти за такого: с носом, как клюв, и кожей бледной, как у мертвеца. Правда, у нее не было выбора. Бланка жаждет получить Прованс для своего сына, а папа Иннокентий ищет поддержки со стороны Бланки, и, похоже, никому нет дела, чего хотят Маргарита или Беатриса. Ах, если бы ей нашли кого-нибудь другого - только не Карла! Тогда Маргарита могла бы убедить сестру отдать ей хотя бы Тараскон. Тогда у нее был бы свой chteau в Провансе, на берегах прекрасной Роны, место покоя и уединения. Личное убежище, ее собственность.
        Порывы ветра несут снег, который колет щеки, слепит глаза.
        - Госпожа, поищем убежища в конюшнях? Я вижу, из труб поднимается дым.
        Едва слышно выразив согласие, Маргарита идет за своей фрейлиной; она слишком погрузилась в собственные мысли, чтобы обращать внимание на холод или огонь. О чем думала мама, посылая папе в Рим прошение о помощи? Император Фридрих - известный негодяй, но, какие бы сплетни о нем ни ходили, он не вышвырнет женщину из ее дома ради насильственного брака. Бедная Беатриса - продана, как рабыня на торгах, самому титулованному покупателю! И бедный Прованс, потому что с Карлом в роли графа местным жителям придется работать не покладая рук.
        Они входят в конюшни при постоялом дворе, где лошади, тащившие сегодня ее карету, едят зерно, кучами наваленное у них под носом, и машут хвостами, нервничая от криков из дальнего угла.
        Маргарита идет на голоса, ее негодование возрастает, она готовится дать нагоняй конюху за то, что обижают королевских лошадей. Тот возражает, что бить лошадей необходимо, иначе из них не сделать хороших боевых коней, но Маргарита хорошо во всем разбирается и знает, как люди оправдывают свою жестокость.
        - Куда вы, госпожа? Подождите меня! - кричит Жизель и чуть не натыкается на нее, когда Маргарита вдруг останавливается, закрыв лицо руками и раскрыв рот: перед ней на привязанной к стропилам веревке висит ее муж, голый и окровавленный; рыдая, он умоляет отпустить его, а конюх хлещет его кнутом.
        От крика Жизели занесенная для очередного удара рука конюха замирает; теперь поражен он. Маргарита подбегает к нему, выхватывает кнут и начинает хлестать его по голове.
        - Сейчас же освободи короля и приготовься к виселице! - рычит она.
        Он достает из-за пояса длинный нож и одной рукой обрезает веревку, а другой поддерживает Людовика, пачкая свой камзол королевской кровью, затем укладывает короля лицом вниз на солому.
        - Теперь уксусу, - бормочет Людовик, прежде чем лишиться чувств.
        - Обычно он переносит это легче, - оправдывается конюх. - Вы пришли в неудачный день, госпожа.
        Маргарита велит прикрыть наготу короля и требует от краснолицего конюха объяснений. Что тут происходит?
        Он удивленно смотрит на нее:
        - Вы не знали?
        Не знала - чего? Он отводит глаза, проводит красной от крови рукой по своим длинным волосам.
        - О бичевании короля.
        «Бичевании короля»? Маргарита велит повторить эти слова, потом еще раз, словно он говорит на иностранном языке. Чтобы удостовериться, что этого языка она не знает.
        - По чьему приказу? - спрашивает она, думая о Бланке.
        - По чьему? По королевскому, - отвечает конюх.
        Поняв, что королева ничего не знает, он приходит в себя. Качает головой и не может до конца поверить, что она правда оставалась в неведении. Он думал, всем при дворе известно о ежедневном бичевании короля.
        - Иногда его духовник орудует кнутом, иногда я - с одобрения королевы-матери. Она говорит, что это очищает Его Милость от грехов.
        Из-под одеяла Людовик слабым голосом зовет конюха и просит:
        - Уксусу…
        Конюх достает из кошеля на поясе пузырек, мочит уксусом губку и подходит к королю.
        - Нет! - кричит Маргарита.
        Он протягивает губку ей:
        - Моя госпожа желает сделать это сама?
        - Смочить раны уксусом? Боже, какая мука! У тебя нет сострадания?
        - Уксус не для ран, а для губ, моя госпожа.
        Маргарита выхватывает у него губку и пузырек и швыряет на пол, перед глазами у нее все плывет.
        - Одень его, - велит она конюху, - и отведи в его покои.
        Жизель снова кричит, прося подождать ее, но Маргарита, с хрустом топча замерзшую траву, бежит через зимний мертвый сад в замок, прямиком в детскую. Там она обнаруживает Бланку. Та сидит в кресле с маленьким Людовиком на коленях и читает ему из детской Псалтыри, хотя он еще толком не начал говорить.
        - Отдайте моего сына, - требует Маргарита.
        Она хватает его с коленей Бланки и обеими руками прижимает к себе. От Лулу пахнет медовым пирогом и молоком, а его толстые щечки мягки, как подушечки.
        - Мама! - весело кричит Изабелла и бежит обхватить ее за ноги. Маргарита садится на стул и позволяет ей влезть на колени, вдыхая детскую пудру и примочки - запах невинности.
        Бланка встает:
        - Что с тобой? С ума сошла?
        - Не я! - Маргаритин смех действительно звучит маниакально, даже для ее собственных ушей. Лулу плачет.
        За дверью слышатся стоны Людовика и тихие увещевания конюха:
        - Ну, еще несколько шагов, Ваша Милость. Нет, сегодня не будет уксуса. Ваша супруга запретила.
        Маргарита испепеляет взглядом Бланку, а та, поняв, что случилось, сверкает глазами:
        - Людовик - самый благочестивый человек в королевстве. Когда-нибудь его признают святым.
        Маргарита зовет няню.
        - Мы с Лулу закончили наше чтение, - говорит Бланка, и Дениза забирает ребенка. Когда она уходит, Маргарита поворачивается к свекрови:
        - Королева-мать, пришла пора вам уехать.
        Бланка изгибает нарисованную бровь:
        - Теперь во дворце ты приказываешь мне?
        - Нет, я велю вам его покинуть.
        - Вот как! - презрительно смеется она. - Ты здесь самая главная и могущественная?
        - Вы достаточно навредили моей семье. Более чем достаточно.
        - Когда учила моих детей благочестию? Тебе оно тоже бы не помешало. Я все жду свидетельства твоей «приятной веры».
        - А что приятного в этих ваших постах, муках и самоистязании? - повышает голос Маргарита.
        - Конечно, даже сторонники катаров чувствуют сострадание к мукам Господа.
        - А у вас есть сострадание к собственному сыну? Впрочем, вы не проявили сострадания и к его отцу.
        Рука Бланки взметнулась к горлу. Смех, безумный и визгливый, как сигнал тревоги, прозвенел только для Маргариты. Что она наделала? Такое чувство, будто она копила деньги для особой покупки, а потом проиграла их в кости. Только это не игра в кости. Да, это игра, но другого рода: не кости, а скорее шахматы, и она не проиграла, и не проиграет. Бланка не испортит ее детей, как испортила своих.
        - Не знаю, о чем это ты, - говорит Бланка, вновь обретя голос.
        - Вы убили своего мужа, - отвечает Маргарита. - Вы, с королем Наваррским, чтобы править Францией.
        - Это смехотворно, - отмахивается королева-мать, но ее неуверенный голос дрожит.
        - Я тоже так думала, пока своими ушами не услышала.
        - Полагаю, лучше бы тебе узнать, что было на самом деле, а не верить всякой болтовне. Я опровергла этот слух много лет назад.
        - Скажите это королю Наваррскому, а то он, похоже, до сих пор винит себя в смерти короля Людовика, и все из любви к вам.
        - Ты лжешь!
        Маргарита предвидела страх на лице Бланки, но не восхитительный гул крови в своих жилах. Это - власть.
        - Тибо не мог сказать тебе такого!
        - Он сказал это не мне, а вам - на торжествах Альфонса в Пуату. Я подслушала, как он домогался вас и получил отказ. - С каждым ее словом Бланка дышит все тяжелее. - Он сказал, что дал вам трон, а взамен получил только обещания, которых вы не сдержали.
        - Я никогда ничего ему не обещала. Я была в ужасе от поражения мужа в Англии и его отказа вернуться домой даже после того, как убедила короля Филиппа Августа послать за ним корабли. Да, я пожаловалась своему кузену и сказала, что отдам все за власть, так как понимала, что лучше подхожу для этой роли. Спустя годы Тибо послал убийцу отравить Людовика, но без моего ведома и согласия.
        - Как же вам не повезло! - улыбается Маргарита. - Но не мне.
        - Ты не посмеешь открыть мою тайну. Никто тебе не поверит.
        - У меня есть свидетели, - блефует она. - Две служанки слышали ваш разговор. Бедняжки пришли ко мне, заламывая руки, чувствуя себя виноватыми. Они считали своим долгом рассказать королю, но я удержала их. До поры до времени.
        - Ты не скажешь моему сыну. Это убьет его.
        - Нет, это убьет вас - к моей безмерной радости. Лишь одно порадует меня больше: если вы тотчас покинете двор и никогда не вернетесь.
        За дверью слышится крик, потом какая-то возня и новые крики.
        - Король! Король! На помощь!
        Обе женщины бросаются к двери. Маргарита локтями отпихивает свекровь:
        - Вы уже натворили всего достаточно.
        В покоях Людовика облаком стоит смрад, воняет мертвечиной, а смертельно бледный король, весь дрожа, обвис в крепких руках конюха. С того градом катится пот.
        - Не подходите, госпожа, а то наступите! - Конюх указывает на темную лужу у своих ног.
        Вбегают слуги - один с тазиком, другой с тряпкой, третьего Маргарита посылает за лекарем. Камердинер снимает с Людовика окровавленные тряпки и одевает на него свежую одежду, а Маргарита держит горячую обмякшую руку мужа и заставляет себя шептать слова утешения. Она теперь королева и должна вести себя соответственно, какой бы пожар ни полыхал за ее глазами, как бы ни захватывало чувство, что земля под ногами сейчас разверзнется и она навеки провалится в тартарары. Кто здесь протянет ей руку? Разве что Жуанвиль - но он отправился в Шампань производить наследников со своей молодой женой.
        Входит Бланка, но Маргарита отводит глаза, не в состоянии видеть это белое лицо с голым лбом - образ самой смерти. К постели подходит лекарь, щупает пульс Людовика, велит положить на лоб мокрую тряпку. Король стонет и дрожит, обливаясь потом. Лежать на спине, на свежих горящих рубцах, должно быть, невыносимо. Маргарита, однако, помалкивает, так как пришлось бы рассказать об увиденном, а она не может об этом говорить даже сама с собой.
        Когда он впадает в забытье, Маргарита направляется обратно в детскую и видит у дверей конюха с искаженным тревогой лицом.
        - Раньше он никогда не терял сознания, госпожа, - говорит он.
        - Он приходит к тебе каждый день?
        - Каждый день, когда этим не занимается с ним священник. Почти каждый день. - Его лицо красно, как и волосы. - Я никогда этого не хотел, госпожа, но королева…
        - Когда это началось? Как давно?
        Конюх скребет подбородок:
        - Как раз перед женитьбой. Королева сказала, что его нужно пороть. Когда он был маленьким, обычно этим занимался его воспитатель, но воспитатель помер, и сначала она заставляла меня. А теперь король приходит ко мне и требует сам. Всего десять ударов в день, госпожа, не так страшно, разве что в последнее время он просил бить со всей силы, отчего текла кровь.
        Маргарите становится плохо, и она отворачивается. Этот человек завтра же исчезнет отсюда, дает она себе клятву. Пусть Бланка заберет его с собой.
        В детской малышки вцепляются в нее и теребят.
        - Папа заболел? - спрашивает Изабелла.
        Качая на руках младенца, Маргарита вспоминает безобразную хлопковую шапку короля, власяницу из козьей шерсти, что он носил под одеждой, невзирая на кровавую мокрую сыпь на шее и спине - или наслаждаясь ею; о том, как он засыпал за ужином, во время встреч, выслушивая тяжбы в суде - после ночи, проведенной на коленях, в молитвах, и один Бог знает, о чем были те молитвы. Она думает о ежедневном бичевании и пропитанных уксусом губках.
        - Да, - отвечает она Изабелле, - ваш папа тяжело болен.
        - И ты тоже заболеешь?
        - Я выгляжу больной? - Она смеется и щекочет дочку, чтобы та тоже засмеялась. - Не беспокойся, Иза-белла, папа не заразит меня.
        - А меня? Я не подхвачу его болезнь?
        - Никогда.
        Маргарита гладит тонкие темные волосы девочки и думает о Бланке. Она заразила своим безумием сына, но этих детей не тронет.
        - Не бойся, дорогая. - Маргарита целует дочку в щеки и прижимает заснувшего сына чуть крепче. - Ничего с вами не случится. Мама обо всем позаботится.

* * *

        Ее будит чья-то рука на плече. Жизель в ночной рубашке парит, как призрак; в одной руке свеча, в другой Маргаритино платье.
        - Вас вызывают в покои короля, госпожа. Поспе-шите!
        И вот она выбегает из своей спальни, надев платье, но не зашнуровав, шлепая босыми ногами по полу наперегонки со смертью. Однако высокая тень священника на стене, приглушенные икающие всхлипы служанки и покрывало на лице мужа говорят, что она опоздала, что проиграла гонку. Маргарита стоит над постелью Людовика, глядя на его тело, которое больше не может искупать его грехи. Душа высвободилась из него.
        «Слава Богу, я дала ему наследника!» С сыном, которого нужно готовить к трону, она остается королевой Франции и может даже править, как прежде Бланка, пока молодой Людовик не достигнет совершеннолетия. Иначе бы ее отослали домой с пустыми руками. Муж не передал ей ни единого замка, а ее приданое так и не было выплачено. Кроме детей, у нее не осталось ничего, что она могла бы назвать своим.
        Когда в комнату врывается Бланка и, отпихнув Маргариту, бросается на постель Людовика, ее плач звучит, как треск, словно у дерева отломили сук.
        - Любовь моя! - вопит королева-мать. - Мой дорогой, не покидай меня. Вернись ко мне, Людовик. Всех мужчин, кого я любила, отбирают у меня! О, почему Господь так жесток!
        Она рыдает, распростершись на его теле, и как бы ненароком стягивает с его лица покрывало. Его глаза открыты! Жизель ахает и хватает Маргариту за локоть. Бланка продолжает рыдать, прижав лицо к его животу. Его губы двигаются.
        - Крест, - хрипит король.
        - Святая Мария, Матерь Божья! - Слезы текут по лицу Жизели. - Это чудо.
        - Крест! - повторяет он, громче.
        Бланка садится, глядя на него, и без чувств падает на пол.
        - Отче, дайте мне крест!
        Маргарита зачарованно смотрит на почтенного духовника, Жоффрея Больёского - еще одного истязате-ля Людовика! - а тот снимает со стены грубый деревянный крест и протягивает королю. Людовик подносит его к губам, пока рядом фрейлины приводят в чувство Бланку.
        - Я ухожу, отче, - говорит он, - в Святую землю сражаться за Иерусалим. Вознесите хвалу Господу за то, что позвал меня обратно.
        Бланка еле стоит на ногах. Ее лицо побелело, словно она успела покрыть его белилами. Мать глядит на Людовика такими красными от слез глазами, что в мерцании свечи они кажутся горящими.
        - Никуда ты не уйдешь, - говорит она. - Ты бредишь.
        - Бог дал мне сегодня новую жизнь, мама. - Он садится на кровати, его голос звенит властно, чего Маргарита никогда прежде не слышала. - И я хочу потратить ее для Его славы.
        - Ты должен править королевством, - умоляет Бланка. - Сам не понимаешь, что говоришь. Ты не можешь никуда уйти!
        - Собери баронов, мама. Пошли за Жуанвилем.
        Взгляд Маргариты мечется, как перепуганная птица, ударяясь об окна.
        - Мы должны уведомить папу в Риме и начать приготовления, - продолжает король.
        Зал гудит от возгласов. Жизель шикает на двух пререкающихся горничных, одна обвиняет другую в том, что та накрыла лицо короля, когда он еще не умер. Людовик посылает гонца объявить о своем решении начать крестовый поход. Бланка умоляет его передумать. А тем временем священник на латыни возносит благодарность Господу. Стоя среди всего этого, Маргарита уже не наде-ется, что Людовик узнает ее, и начинает ждать чего-нибудь - кого-нибудь - совсем другого.
        - Позови портного Антуана, - говорит она Жизели по пути в свои покои. - Я собираюсь в церковь вознести благодарность за чудо, а потом хочу отпраздновать это в новом платье.

        Беатриса
        Правила игры

        Экс-ан-Прованс, 1245 год
        Возраст - 14 лет
        Ее письмо мама читала долго. Она стоит у окна башни, глядя на пергамент у себя в руках, глаза бегают по словам слева направо, сверху вниз, потом возвращаются наверх и начинают снова. Беатриса, закутавшись от холода в меха, смотрит со своего кресла, как мать все сильнее хмурится, и видит сменяющиеся на ее лице чувства, как тени от облачного неба. Замешательство. Недоверие. Ужас. Гнев. Покорность. Она выглядывает наружу, смотрит на шумящий внизу народ.
        - Боже! Какую ошибку я совершила.
        Беатриса вся съежилась в предчувствии еще одной плохой новости. Ведь других после смерти папы не бывало. Три месяца и два дня назад, согласно ее отметкам на стене в башне, арагонцы начали ломать их ворота и бросать факелы в окна дворца. Прованские рыцари, привыкшие к упорным осадам со стороны Тулузы, пока отбили нападение, но император Фридрих, корабли которого не пустили в Марсель, ведет сюда тысячное войско по суше. В панике мама обратилась за помощью к папе в Рим. Три месяца и два дня они с матерью ждали его войска. Судя по горестному маминому лицу, папа Иннокентий ответил не так, как ожидалось.
        - Мы должны подчиниться, Беатриса. - Мама подходит, чтобы сесть рядом. Ее лицо мрачно, горе застилает глаза. - Папа объявил, что ты должна выйти замуж.
        - Нет!
        Беатриса вскакивает и подходит к окну, видит рыцарей и Альфонсо Арагонского, который, словно неуклюжий жонглер, пытается развести под крепостной стеной огонь, но никто не смеется.
        - Внизу никого, кто был бы меня достоин.
        Мама издает сухой смешок:
        - Похоже, папа Иннокентий согласен с этим.
        Беатриса оборачивается к матери:
        - Он выбрал кого-то еще? - Мать отводит глаза. - Не императорского же сына!
        - Боже, нет. Его милость хочет разгромить императора, а не усилить.
        - Тогда кого же? Говори!
        Она выхватывает у мамы письмо. «Как брат французского короля, Карл Анжуйский вполне подходит, чтобы оградить Прованс от влияния Фридриха». Карл Анжуйский. Нос, как клюв, сардонический ум - детская дерзость в саду снова овладела ею. Сердце заколотилось.
        - Этот напыщенный петух? Кричит громче всех, но умеет ли летать? Только так он сможет меня достать здесь.
        Одеяло падает на пол, и она снова выглядывает в окно. Теперь она смотрит на север. В сторону Парижа.
        - Это наихудший вариант для тебя. И для Прованса.
        Мама пододвигает ей кресло, и Беатриса садится. Мать берет ее за руку:
        - Бедная моя, дорогая, прости меня! Карл - сынок своей матери, испорченный эгоист. На свадьбе твоей сестры я слышала его похвальбу, что когда-нибудь он станет королем Франции.
        - Это измена! - Беатриса не может сдержать ухмылки. Очередь Карла на трон так далека, что для его притязаний нужно, чтобы умерло с полдюжины лиц мужского пола. - Какие амбиции!
        Заметив срывающийся голос дочери, мама похлопывает ее по руке.
        - Высокомерие может раздражать издалека, но, как акула, проявляет все свое безобразие, когда оказывается рядом. Карл будет использовать тебя и наши земли для удовлетворения своих прихотей.
        Беатриса отодвигается от матери и снова подходит к окну. Не с северных ли холмов поднимается та пыль?
        - Он ничего не знает о Провансе, - продолжает мама.
        «Я могла бы его научить», - думает Беатриса.
        - Ему дела нет до семьи, даже до собственной, а уж подавно - до твоей.
        «Я могла бы повлиять на него».
        - Он хочет только сравниться со своим братом.
        О, как ей знакомо это чувство!
        - Он жаждет власти.
        Похоже, у нее и Карла Анжуйского много общего.
        Стук, громкий и звонкий, заставляет их вздрогнуть. Мамина служанка вводит в комнату Ромео, который в последние дни редко улыбается. Императорские войска, все сметая на пути, прошли через Марсель, говорит он. Они забрали в городе всю провизию и сотню лошадей.
        - У них приказ перебить всех защитников и, если понадобится, всех слуг в нашем замке, чтобы добраться до Беатрисы.
        Беатриса раздражена. С каких это пор ею распоряжается Ромео? Но ее мать кричит и рвет на себе волосы:
        - Где же войска папы? Боже, зачем я обратилась к нему за помощью? Чья это была идея?
        Ромео смотрит на Беатрису, которую так и подмывает показать ему язык. Вроде он ничего не предлагал, но она лжет:
        - Это был план Ромео.
        Он улыбается, но глаза его горят злобой. Ей хочется рассмеяться или еще раз выглянуть в окно. День, когда она выйдет замуж за Карла, будет последним днем Ромео в замке.
        - Мама! - Беатриса хватается за каменный подоконник крошечного окошка. - Иди скорее. Посмотри!
        Вдали видны клубы пыли. Темные фигуры поднимаются на холмы, а потом, как река, устремляются вниз.
        - Императорское войско, - говорит мать. - Боже, спаси нас!
        - Нет! - кричит Беатриса. - Видишь их флаг?
        Лилии на голубом поле - флаг Франции.
        - Как раз вовремя, - облегченно вздыхает мать. - Слава Господу!
        - Не Господу, а папе, - говорит Ромео, стремясь закрепить за собой идею, которая теперь нравится госпоже. Беатриса смеется и отводит от него злобный взгляд.
        Ей хочется прыгать и хлопать в ладоши, но лучше сдержаться, потому что об этом может прознать Карл. И она просто все шире и шире улыбается по мере того, как войско подходит ближе, а арагонцы внизу кричат и мечутся, как муравьи у раздавленного муравейника.

* * *

        Позже, после того, как он всадил топор в их массивную дверь и оставил ее обломки на полу, после того, как перекинул визжащую Беатрису через плечо, а солдаты мечами проложили ему дорогу; после того, как галопом ускакал прочь и его икающий смех казался ей музыкой; после того, как он втащил ее в свой шатер, несмотря на притворное сопротивление, и ошеломил своей страстью; когда она лежала рядом с ним, теребя пальцами волосы на его груди, он рассказал ей, как перехитрил остальных претендентов, а также и стражей замка, не пролив ни капли крови.
        - Я бы пошел на убийство ради тебя, дорогая, но папа запретил. А папу нынче не следует сердить. У него доступ к уху Бога и яичкам императора, и у него ключ от нашего будущего.
        Но как он это проделал? Беатриса чмокает его в грудь и снова привлекает к себе. Как он пробился через охрану? Карл раздувает свои пышные ноздри:
        - Я сказал им, что твоя мать обратилась за помощью к папе и что он послал меня организовать серию турниров. Победитель, сказал я, в качестве приза увезет домой тебя. - Пока его люди отсеивали участников, объясняя «правила игры», Карл позвал прованских рыцарей из замка тоже принять участие в состязаниях за Беатрису. - Они вышли - тут я и зашел.
        - И все эти мужчины добивались моей руки! Почему же ты не состязался с ними? Наверняка боялся проиграть.
        - Я никогда ни за что состязаюсь, моя королева. - Он наваливается на нее и прижимает ее запястья к полу, отчего она вскрикивает. - Когда я хочу чего-то, я это просто беру. А когда ты сшибла с ног моего приятеля Гийома, я понял, что хочу тебя.

        Санча
        Графиня, которой можно гордиться

        Уоллингфорд, 1246 год
        Возраст - 18 лет
        Родить ребенка - такой тяжелый труд, и это так больно! Но ощутить тепло малыша в руках! И видеть восторг на лице Ричарда. Он щекочет подбородочек сына, а Санча смеется над косящими глазами малыша и булькающими звуками, которые он издает. Ричард не должен быть в комнате роженицы, пока она не встает, но ни обычаи, ни церковь не могут запретить ему делать то, что он хочет.
        - Он с каждым часом все больше похож на меня, правда?
        Да - с таким высоким лбом и волосиками цвета меда. Но Санча видит и кое-что от себя в его изящном носике, чуть отклоненном влево, и губках дужкой.
        Младенец открывает рот и срыгивает.
        - Да, сходство очевидно, - дразнит мужа Санча, встретив его взгляд.
        Она целует его в щеку, а он просовывает руку под ее плечо и прижимает к себе. Кошка у нее на коленях (подарок Ричарда) начинает мурлыкать.
        - Ты сделала меня очень счастливым, - усмехается Ричард. - Проклятие снято.
        - Ричард! Не было никакого проклятия. Господь так не поступает.
        Жюстина частенько рассказывала ей, как Изабелла Маршал умерла в родах. Четверо детей, и только один выжил, что и вызвало постоянную скорбь в доме.
        С тех пор как Санча приехала в Уоллингфорд, скорбь была ее обедом, ужином и ее подушкой. Ричард построил этот замок для Изабеллы, но большая детская в нем так и не наполнилась. И все же Санча с радостью покинула Беркхамстед, где новая жена еврея Авраама привлекала каждый взгляд графа. Не последовали бы за взорами и движения сердца! Ведь интерес к жене все угасал. Она не убедила Элеонору позволить ему сохранить Гасконь за собой и не уговорила Беатрису выплатить ему пять тысяч марок в приданое, как обещал папа.
        - Сестры не слушают меня, - говорила она мужу, но он тоже не обращал на нее внимания.
        Затем появилась еврейка Флория в своих облегающих платьях, с блестящими черными волосами, и Ричард при виде ее воспламенялся, как сухая лучина.
        - Флор-р-рия, - говорил он, и «р» звучало соловьиной трелью. Его глаза ласкали ее, словно она была из золота. В постели с Санчей он закрывал глаза и шептал имя еврейки, отчего Санча плакала, а он терпеть не мог слез.
        В Беркхамстеде напряженность в отношениях все усиливалась, вибрируя, как туго натянутая струна перед тем, как лопнуть. Тогда всякая мелочь могла вывести его из себя: например, что Санча снова забыла о его выпивке. («Встав утром с постели, ты, очевидно, была так перегружена заботами, что запамятовала о моем бренди».) Или он замечал кошку, спящую на его подушке. («Хоть кто-то в этом доме рад делить со мной постель».) Каждый упрек проделывал крошечную дырочку в ее сердце, которая никогда не зарастала.
        Она старалась не плакать, но всегда не справлялась с собой, и сарказм Ричарда переходил в насмешки, а то и хуже. Потом его раздражительность проходила, и он раскаивался. Забыв про Флорию, он думал только о Санче, дарил ей драгоценности и наряды, покупал восхитительное вино из Тулузы и сажал ее себе на колени, как в те времена, когда они только что поженились. Но вскоре его взоры снова устремлялись на Флорию, и Авраам смотрел на Санчу, будто она тому виной.
        Малыш открывает глазки - обреченные стать карими, хотя сейчас невинно голубые - и присасывается к ее груди. Она зовет кормилицу, но приходит Жюстина.
        - Я отнесу его к ней, госпожа, - говорит она с большой почтительностью, которая возросла с тех пор, как Санча родила сына. - Вы должны отдохнуть: завтра у вас великий день.
        День в самом деле будет великий. Наконец Санча по праву займет место рядом с мужем. Церковный обряд покажет всей Англии, что она, а не Изабелла Маршал, теперь графиня Корнуолла. Санча представляет себя идущей рука об руку с Ричардом от гостя к гостю, как приветствует дома английских баронов и лучших рыцарей. И он наконец начнет ею гордиться. «Когда мы только поженились, у меня были сомнения, - будет говорить он, - однако я ошибался. Тогда она была девочкой. А посмотрите теперь! Стала графиней, которой я горжусь».
        Графиня, которой можно гордиться. Назавтра утренний туалет занимает изрядное время; Жюстина натягивает, подворачивает, затягивает, завязывает, покрывает локоны госпожи алмазной сеткой, и Санча выглядит так, будто обмакнула голову в звезды.
        - Вы будете там самой изящной и изысканной из женщин. Возможно, тогда злые языки приумолкнут, - говорит служанка.
        - А они болтают? Обо мне?
        - А разве вы не одна из знаменитых савойских сестер? Разве не вышли за самого богатого человека в Англии? Все говорят о вас, особенно сегодня, потому что вы подарили графу настоящего сына.
        Санча неуверенно смеется:
        - Настоящего? А бывают ненастоящие?
        Губы Жюстины на мясистом лице сжимаются в нитку.
        На церемонию, похоже, пришла вся Англия. Санча стоит у входа в собор вместе с Маргаритой, Элеонорой и Жюстиной, не в состоянии войти, поскольку все зеваки невероятным образом вытянули шеи, чтобы хоть мельком взглянуть на нее.
        - И папа римский здесь? - спрашивает Маргарита. - У меня на церемонии не было столько народу.
        Во время обряда Санча двигается как во сне. Стоя на коленях перед алтарем Девы Марии, она возносит благодарность за свою роскошную жизнь, которой она не заслужила, и за любовь сестер, которые приехали издалека на ее чествование. Взгляд Ричарда согревает ее, как дыхание возлюбленного, хоть она и думает, что он не любит ее - пока. Теперь, когда она родила ему сына, его чувства, похоже, меняются. И за это она тоже возносит благодарение.
        После службы Санча с сестрами переходит на поле, где должен состояться турнир - первый, который она увидит в жизни.
        - Я привезла Жуанвиля, чтобы сражался в мою честь, - говорит Маргарита. Ее глаза тихо мерцают, как свеча. - Посмотрим, как ваши английские рыцари испытают его отвагу! Узнают, почему французское войско самое грозное в здешних краях.
        Санча улыбается, несмотря на страх. Она слышала рассказы об этих кровавых, а то и смертельных играх. Отец никогда не позволял в Провансе рыцарских поединков: «Война - это не игра и не спектакль», - говорил он. Король Генрих тоже их запретил, и Ричард их не выносит, но никто не может отказаться от французского вызова на состязание.
        Она сидит на возвышении рядом с полем для поединков вместе с сестрами - не королева, как они, но чувствует себя королевой, пьет вино из инкрустированных драгоценностями кубков и восхищается рыцарями в кольчугах, панцирях, кожаных шлемах и со щитами, украшенными разноцветными гербами.
        - Красавица! - кричит кто-то. - Красавица, это тебе!
        К ним летит букет алых роз, но красивый рыцарь Маргариты, стоящий чуть ниже, ловит его рукой в перчатке и преподносит ей.
        - Смотри, сестра: Жуанвиль уберег ее от колючек! - кричит Элеонора.
        - Теперь увидим, как он будет колоть английских вассалов своим копьем, - говорит Маргарита.
        На поле Ричард и король Генрих состязаются с лучниками, пытаясь стрелами расщепить ветку дерева. Ричард возится с тугим луком, изо всех сил напрягая мышцы спины и рук, - но не может натянуть его полностью, и стрела падает, немного не долетев. Он делано улыбается, когда Генрих похлопывает его по спине, но лицо его наливается темной краской. Когда Генрих стреляет успешно, Ричард оглядывается, не увидел ли кто, и хмурится на Санчу, будто в его промахе виновата она. Она надеется, что ей не придется расплачиваться за это его унижение. Вино из кубка помогает унять дрожь в жи-воте.
        - Есть какие-нибудь новости о юном короле в Эдинбурге? - спрашивает Маргарита Элеонору.
        - Он принял наше предложение. - Элеонора сцепляет руки. - Наша маленькая Маргарита будет королевой Шотландии. Скоро вся наша семья будет состоять из королев и королей.
        - Кроме меня, - замечает Санча.
        - Почему же? У Ричарда большие амбиции. Когда-нибудь я ожидаю увидеть и тебя на троне.
        Санча содрогается:
        - Боже упаси меня от этой участи.
        - Ты не хочешь изменить мир? - усмехается Маргарита.
        - С меня хватило бы изменить мир Ричарда.
        - Ты стала вдруг преданной женой? Иисус не ревнует?
        - Ты и так невероятно улучшила Ричарду жизнь новым ребенком. - Элеонора бросает на Маргариту строгий взгляд. - Уже много лет я не видела моего деверя таким счастливым.
        - У Ричарда была тяжелая жизнь, во многом трудная, - соглашается Санча.
        - Король Иоанн был со всеми жесток, в том числе и со своими детьми, - говорит Элеонора. - Генрих рассказывал страшные истории. Увы, он сам унаследовал отцовский характер.
        - Но тебя он не обижает? - Санча хватает сестру за локоть.
        - Обижать Элеонору? Мне жаль того, кто попробует, - смеется Маргарита.
        Звучит труба. Лучники собирают свои стрелы и возвращаются за столы. На поле выезжают рыцари на боевых конях и выстраиваются: английские на одной стороне, французские - на другой.
        - Погодите, сейчас вы увидите, как ловко Жуанвиль орудует копьем, - говорит Маргарита.
        - У Генриха слишком нежная душа, чтобы грубо со мной обращаться, - отвечает Санче Элеонора. - Думаю, то же можно сказать о Ричарде.
        - Он совсем не любит свою мать. - Санча отводит глаза. Стоит ли говорить сестрам правду? Не посмеются ли они над ней, как Маргарита любит? - Обиделся на нее за то, что бросила его, когда умер его отец.
        - Генрих тоже печалится, что она ушла. Он всегда говорит: «Никогда у меня не было своей семьи». А теперь она снова ушла - в монастырь.
        - Завидую ей, - вздыхает Санча.
        - Она говорит, что принимает епитимью за свою ложь Генриху и Ричарду, когда заманила их воевать с французами. И поделом ей! Генриха чуть не убили.
        - Она просто хотела помочь своим детям, - заступается Санча. - Так я слышала.
        - Наоборот, она оставила их в беде, - возражает Маргарита. - Бланка еще и отобрала у нее Ла-Марш для Альфонса. Когда Гуго де Лузиньян умрет, его наследнику достанется только Ангулем. А остальные дети не получат вообще ничего.
        - Не будь так уверена, - возражает Элеонора. - Две недели назад в Лондон приезжали единоутробные братья и сестры Генриха, все шестеро! И упали в его объятия, как старые возлюбленные. Наконец-то он получил семью, которой так давно желал. Если бы не я, он бы отдал им всю Англию.
        - Тише! - призывает Маргарита. - Это Жуанвиль.
        Он скачет далеко на запад, его английский противник - на восток. Отдалившись, они ждут с копьями под мышкой, свободная рука наготове, чтобы хлестнуть коня. По сигналу трубы кони во всю прыть устремляются вперед, друг на друга. Это Санчин крик пронзает воздух или ржет лошадь при столкновении? Копье французского рыцаря с такой силой ударяет в английский щит, что раскалывает его пополам. Английский рыцарь с глухим звуком падает на землю и долго лежит без движения. Санча с колотящимся сердцем шепчет молитву за него, а его товарищи-рыцари помогают ему медленно встать на ноги.
        - Ни капли крови, - хмурится Элеонора.
        - Жуанвиль бережет силы для более искусных англичан, - говорит Маргарита. - Если такие есть.
        Жуанвиль, молодой рыцарь Маргариты, сняв шлем, кланяется сестрам, затем приветствующей его толпе.
        - Дайте мне цветок, - просит Марго.
        Она берет один и бросает своему рыцарю; ее лицо пылает под цвет брошенной розе.
        И кажется, что это длится уже несколько часов: столкновение за столкновением, удар за тошнотворным ударом, рыцари сбивают друг друга на землю, расколотые шлемы, сломанные кости, раздробленные зубы и, часто, улыбки, несмотря на хлещущую изо рта и носа кровь. Санче кажется, что ее сейчас стошнит.
        - Хватит! Остановитесь! - кричит она, однако ее крик тонет в шуме возбужденной толпы. Даже сестры подбадривают участников, будто смотрят на детей, изображающих петушиный бой, а не на людей из плоти и крови, рискующих жизнью на потеху зрителям. Когда Марго и Нора начинают делать ставки на каждый последующий поединок, Санча готова закричать и на них тоже. Они как римские солдаты, бросающие жребий, кому достанется одежда Иисуса, в то время как сам он висит на кресте. Но она не в силах кричать и не может даже отвести глаза. Как почетный гость, она должна скрывать отвращение за улыбкой. Мужчины творят такое ради удовольствия. Удивительно, что до сих пор они еще не погубили нашу землю и все сущее на ней.
        Наконец состязания закончились, и она может перевести дух. Пока Маргарита получает свой выигрыш с надувшей губы Элеоноры, прибывает эскорт, чтобы проводить их в зал для пира. Король Генрих выглядит бледным.
        - Он терпеть не может турниров. И запретил их в Лондоне, ко всеобщему разочарованию. - Элеонора с улыбкой похлопывает его по руке. - Несмотря на мужественный рев и угрозы, у него женское сердце.
        - Никаких турниров! Но тогда как вы подготовите рыцарей к поединкам на поле боя? - спрашивает Жуанвиль.
        Санча бросается на защиту короля:
        - Если они перебьют друг друга на турнирах, кто будет сражаться на войне?
        - В точности мои мысли, - соглашается Генрих. - Последний турнир при моем дворе стоил жизни восьмидесяти рыцарям, в том числе моему любимцу Гилберту Маршалу.
        - Ты не любишь этих игр? - спрашивает Ричард у жены. - А твоим сестрам, похоже, все безмерно по-нравилось.
        Неужели они женаты уже три года? А Ричард так мало ее знает.
        Трубы возвещают об их входе в зал, где ждет няня Матильда, чтобы передать ребенка Санче. Ричард смотрит на сына у нее на руках, потом на нее, и она наконец видит гордость, о которой мечтала со дня венчания. Ей так хотелось, чтобы ею гордился и отец, но он никогда не любил ее белокурые волосы и не понимал, почему за ужином она не ввязывается в споры с остальными. Думал, ей нечего сказать, а на самом деле она говорила, но слишком тихо, чтобы ее услышали за властным тоном Маргариты и возбужденными криками Элеоноры. Как он всегда радовался, когда кто-нибудь из его дочерей доказывал его неправоту по какому-либо вопросу! Она была в ужасе от отъезда Элеоноры из дому, но втайне надеялась, что теперь папа наконец заметит ее. Но тогда он заболел, и ему пришлось неделю провести в постели, а когда встал, то его вниманием завладела Беатриса и не отпускала до самой смерти.
        Теперь наконец Санча видит не только гордость, но и любовь на лице мужчины. Ричард любит ее. Когда она смотрит на него, ценя больше всей Англии, то улыбается так широко, что больно щекам.
        Дядя Бонифас, которого недавно - по настоянию Элеоноры - король назначил архиепископом Кентерберийским, озаряет ее своей знаменитой улыбкой, за которую женщины прозвали его «Прекрасным Архиепископом». Такая красота, говорят они, пропадает в этом давшем обет безбрачия мужчине. (Услышав подобное, Ричард рассмеялся и сказал, что от мужчины вроде Бонифаса все равно женщинам не будет никакого проку. Санча не может представить, что он имел в виду.)
        - Какое имя вы решили дать ребенку? - спрашивает дядя.
        Ричард кивает Санче. Они договорились назвать сына Раймундом в честь ее отца. Но теперь, окруженная любовью мужа, она передумала.
        - Мы назовем его Ричардом.
        Помещение взрывается радостными криками, муж целует ее в щеку. В уголке глаза у него блестит слеза, но он быстро вытирает ее.
        Няня забирает у Санчи ребенка, чтобы та могла пойти на пир.
        - Мы надеялись прибыть раньше, - говорит Элеонора дяде, - но пришлось подавлять беспорядки в Гаскони.
        Мятежники там уже прогнали наместника, поставленного Генрихом управлять провинцией.
        - Они хотят отобрать у нас герцогство, но мы этого не позволим. Гасконь принадлежит Эдуарду.
        Вопрос трепещет у Санчи на губах, как птичка, собирающаяся в первый полет.
        - М-м-может быть, послать туда Р-р-ричарда? Вы же знаете, он бы стал крепким правителем.
        Элеонора слегка бледнеет. Уголки ее губ опускаются.
        - Гасконь принадлежит Эдуарду, - повторяет она.
        Пир в точности таков, о каком Санча мечтала: она и Ричард сидят вместе с Генрихом, Элеонорой и Маргаритой за стоящим на возвышении столом, как король и королева, на высоких тронах, болтают, смеются и пьют вино. Ричард ласкает взглядом супругу, и в течение дня его похвальба своей женой все возрастает.
        - Бог благословил меня, послав в жены ангела, - говорит он. - Прекрасного ангела, который совершил чудо и снял с меня проклятье.
        Санча закусывает губу, чтобы не ответить: Бог не убивает младенцев, больше не убивает с тех пор, как Его сын умер за наши грехи.
        После пира кормилица приносит ребенка. Санча ходит с ним по залу, выставляя напоказ.
        - Похож на меня, правда? - говорит Ричард с бесконечной гордостью.
        Графиня Больё, в рискованно водруженной на самую макушку шляпке и с туго завитым локоном седых волос, косится на малыша:
        - Да, есть сходство. Как и у всех ваших детей.
        - Всех твоих детей? - шепчет Санча мужу, когда они удаляются. - У тебя есть еще дети кроме Генриха?
        - Графиня стара, голова не в порядке.
        Элеонора со всей нежностью обнимает малыша.
        - Какой милый, - воркует она, со смехом покрывая поцелуями маленькое личико, пока в их круг не входит незнакомец.
        Лицо Санчи напрягается, словно стянутое шнурком.
        Ричард представляет ей нового графа Пембрука, своего единоутробного брата Уильяма де Валенса, резкими чертами лица напоминающего Санче ястреба. Дорогим нарядом он выделяется даже среди собравшейся знати - зеленая сорочка и сверкающая синяя шелковая накидка, расшитая золотыми лилиями, пурпурные рейтузы.
        - Прошлой зимой он прибыл из Франции в плаще из грубой шерсти, а теперь посмотри на него, - шепчет Элеонора. - Лузиньяны, похоже, собираются забрать все земли и титулы, которых можно добиться от Генриха. В итоге нашим детям ничего не достанется.
        - Монфор называет меня вором и иностранцем, - говорит Уильям де Валенс. - Он мнит, что Пембрук принадлежит ему.
        - Генрих отдал Пембрук ему в награду, - вмешивается Элеонора. - Чтобы уладить спор вокруг приданого сестры.
        - Да, весь мир знает Монфоров и как они все время что-то требуют от Генриха. - Он говорит так, будто Элеонора затронула уже надоевшую тему.
        - Симон де Монфор стремится наверх, - замечает Ричард. - Он думал разбогатеть, женившись на моей сестре.
        - На нашей сестре, - напоминает граф Пембрук, толкая Ричарда локтем, будто они старые друзья.
        - Монфоры очень любят друг друга. - Элеонора слегка покраснела.
        Ребенок начинает плакать.
        - Любовь между мужем и женой? - смеется Ричард.
        - А что тут смешного? - хмурится Санча. - Мои родители тоже любили друг друга.
        - Уважали, - треплет ее по щеке Ричард. - Любовь, моя прелесть, похожа на оливковое масло. А брак - на уксус. Их невозможно смешать. Верно я говорю, лорд Пембрук?
        - Брак - это одно, а любовь - совершенно другое, - подтверждает граф. - Вот почему мужчины заводят любовниц.
        Сестры не успевают резко ответить, так как трубы объявляют о прибытии опоздавших: Жанны де Валлетор, баронессы Трембертонской, и ее сына Филипа. Баронесса стоит как статуя, ее гладкие темные волосы зачесаны назад с высокого лба и блестят сквозь жемчужную креспинетку; кожа бела, как алебастр, а тонкие длинные пальцы сцеплены, на полных губах полуулыбка. Санча смотрит на ее уверенные манеры, так напоминающие мамины. Как женщины достигают такой решительности? Потом ее взгляд перемещается на стоящего рядом молодого человека в сутане. Он кого-то напоминает, но непонятно кого.
        Элеонора хватает ее за руку:
        - Дыши. Главное - спокойствие.
        Сверкая обсидиановыми глазами, женщина со своим ссутуленным сыном пересекает зал и подходит к Ричарду и Санче. Ее каблуки деликатно цокают по плиткам, но звуки усиливаются тишиной, распространяющейся перед ней, как тревожный ветер.
        - Ричард, как чудесно увидеть тебя! Сколько лет прошло?
        Он склоняется к ее руке, чтобы поцеловать, и ее глаза смотрят на него, словно это какая-то их общая шутка.
        - Баронесса! - Голос Ричарда хрустит, как сухая листва. Его губы морщатся, словно в раздражении. - Хотел бы познакомить вас с моей женой, графиней Санчей.
        - Ах да! Я слышала, что ты женился на одной из сестер из Савойского дома.
        Под ее холодным оценивающим взглядом Санча чувствует себя так, будто без одобрения этой женщины ее могут отправить обратно к матери.
        - Вы знамениты, моя дорогая, и теперь я вижу, что недаром. Какая красота! Ричард, она просто прелесть. А малыш! Он почти такой же чудный, как был Филип.
        Санча вспыхивает. Она чувствует на себе взгляд Элеоноры, но не может встретиться с ней глазами. Ее глаза прикованы к лицу этой женщины, чья улыбка одна, когда обращена к ней, и совсем другая, когда сияет для Ричарда. Подходит ее сын, и баронесса отступает в сторону, чтобы Филип встал рядом с Ричардом. Санча почти беззвучно ахает: эти волнистые, цвета песка волосы, крепко сбитое тело, мягкие пухлые губы - он мог бы быть сыном Ричарда, так похож. Элеонора берет ее за руку:
        - Сестра, я утомилась после сегодняшней поездки. Ты не посидишь со мной?
        - Иди, дорогая. - Ричард убирает руку с ее талии.
        - Я скоро вернусь к вам.
        Санча двигается, словно в тумане, или как будто какой-то туман в ней замедляет ее шаги и застилает ее мысли.
        - Этому мальчику по меньшей мере шестнадцать лет, - говорит сестра.
        - Шестнадцать лет назад Ричард был женат на Иза-белле Маршал, - соображает Санча. - Это была любовь его жизни. Или одна из них.
        - Любовь - оливковое масло, а брак - уксус, - усмехается Элеонора. - Интересно, Ричард сам это придумал?

        Маргарита
        Против ветра

        Египет, 1249 год
        Возраст - 28 лет
        Она представляла это совсем не так. Триумфальное начало - да: пятнадцать тысяч кораблей с раздутыми парусами покрывают все море. Но энтузиазм в глазах Людовика, беспокойная ходьба по палубе, постоянные разговоры об Иерусалиме, Иерусалиме, Иерусалиме - этого Маргарита не ожидала, как и криков, когда сарацинские галеры горели, рушились и тонули от огненных шаров, выпущенных по приказу Людовика. Ей велели оставаться в каюте, но она вольна делать что хочет: в конце концов - королева Франции. Хотя и не в Париже, но тем не менее королева. И не хочет забиваться в тесную каморку, когда воображение рисует сцены ужаса, навеянные доносящимися из-за двери звуками. И все же вид с палубы страшнее всех ее фантазий.
        - Спустить две спасательные шлюпки, - командует Людовик.
        Он сошел с ума? Две шлюпки не подберут всех тех, кто барахтается в море, взывая о помощи.
        - Спасать капитанов и сарацинскую знать, прочих оставлять Богу, - велит он матросам в шлюпках.
        Маргарита хочет спорить, вмешаться ради спасения остальных, но помалкивает. Если она оказалась вместе с Людовиком здесь, в Утремере, не следует публично оспаривать его решения.
        К ней на палубе присоединяется Беатриса, но Маргарита ничего не говорит. Она уже спрашивала сестру о своем приданом и получила отказ - в очередной раз.
        - Я не нарушу волю нашего отца, - сказала Беатриса. - Можешь просить меня сколько угодно, но мой ответ не изменится.
        Теперь Маргарита решила ее не замечать. Зачем слушать Беатрису, когда та глуха к ее просьбам?
        Однако Беатрису ничто не может удержать от разговоров. Она растягивает слова:
        - Разве не захватывающее начало похода?
        Маргарита отворачивается и смотрит, как рыцари затаскивают одетых в шелка сарацин в лодки и бьют по головам и рукам веслами остальных, цепляющихся за борта. Брызжет кровь. Закатываются глаза. Рыцари хохочут. Маргарита перегибается через борт, и ее тошнит желчью из пустого желудка в мертвенно-темное море. Беатриса кладет руку ей на спину; Маргарита отшатывается, отплевываясь и вытирая рот платком.
        - Надеюсь, у тебя морская, а не сердечная болезнь, о королева, - говорит Беатриса. - Мы пришли покорить этих людей, а не подружиться с ними.
        Французы поднимаются по лестницам из шлюпок на палубу, толкая перед собой пленных. Маргарита придвигается поближе, чтобы лучше рассмотреть этих варваров, дикарей, чуть ли не ожидая увидеть рога или раздвоенные языки, но это просто испуганные люди в мокрой одежде. Карл и Роберт связывают им руки и заталкивают в трюм. Один из пленников кричит что-то на мелодичном сарацинском языке. Матрос отвечает ему также по-сарацински. Маргарита просит перевести.
        - Он говорит, что его суда вышли поприветствовать нас, а не сражаться.
        - Похоже, они не вооружены.
        - Хитрость, госпожа. Они прячут ятаганы и кинжалы под одеждой. Или повыбрасывали их в море, чтобы не утонуть. Якобы только хотели узнать, зачем мы приплыли. Ха-ха! Полагаю, теперь знают.
        Мимо проходит Роберт, на его лице гримаса жестокости. Маргарита касается его руки. Он оборачивается, но его глаза не видят ее.
        - Что вы с ними сделаете?
        Роберт хлопает глазами, словно она тоже говорит по-сарацински.
        - Людовик хочет допросить их, вот и все. А потом мы посадим их на цепь в трюме. Если они заговорят, их оставят там в покое.
        - А если нет?
        - Плеть с колючками любому развяжет язык, - замечает проходящий мимо Карл.
        - Карл, ты видел, что четвертый сарацинский корабль спасся от огня? - спрашивает Беатриса. - Они вернутся в Дамьетту.
        - И хорошо! Пусть расскажут соседям, что прибыли могучие французы.
        Некоторые из проходящих сарацин полными ненависти глазами поглядывают на ее грудь и тело. Маргарита пятится, прижав руки к груди, а Беатриса шагает вперед и бьет сарацина по лицу:
        - Проявляй почтение к нашей королеве.
        Пленник смеется и плюет ей на туфлю.
        - Чертовы язычники - простите, госпожа, - говорит матрос. - Мусульмане не любят женщин; только то, что у них между ног. Будьте осторожны, когда сойдете на берег. Куда бы ни пошли, берите с собой мужчину. В сарацинской религии не считается грехом изнасиловать христианку.
        Крики из трюма преследуют Маргариту до ее каюты, где она ложится на койку и накрывает подушкой голову. Все они язычники, напоминает она себе, но разве не то же самое говорили про катаров, которых она знала как добрых и благородных людей? «Господи, зачем ты послал меня сюда смотреть на эти зверства?!» Но не Бог посадил ее на корабль. За это можно поблагодарить Бланку.
        Ей, Маргарите, достало ловкости удалить свекровь из дворца своими угрозами. Какими счастливыми были годы при дворе без этого горгульего лица, вечно обращенного к ней, без ее презрительных замечаний. В результате же все вышло не совсем так, как она надеялась. Вместо того чтобы пригласить ее править вместе с ним, Людовик перевез двор в Бланкин замок и стал избегать Маргариты. Но по крайней мере ее дети были ограждены от тлетворного влияния своей бабки.
        Какой наивностью было думать, что она сможет одержать верх над свекровью! Бланка не исчезла, а только ждала своего часа. Пока Людовик собирался в поход на Утремер, Маргарита готовилась править Францией вместо него - но обнаружила, всего за несколько недель до его отправления, что у Бланки были другие мысли на этот счет.
        - Почему бы вам не взять с собой жен и не поощрить рыцарей сделать так же? - сказала она Людовику и Карлу. - Ваши солдаты, может быть, тогда не будут так рваться домой до выполнения своей миссии.
        Теперь, через восемь месяцев, по дому тоскует Маргарита. Только сон служит ей убежищем от страшных воплей из трюма, где проходят допросы. И еще тишина, которая будит ее и снова выводит на палубу. Из трюма появляются Людовик, Роберт, Карл и папский легат, у всех мрачные лица - кроме Роберта, который ухмыляется, словно только что развлекался самым изысканным образом.
        Беатриса спешит к Карлу, а Людовик говорит с капитаном корабля, который посылает мальчика в «воронье гнездо» на стеньге[44 - Анахронизм: «воронье гнездо» (бочка на мачте для наблюдателя) было изобретено в начале XIX в.]. По сигналу его трубы окружающие корабли сбиваются в кучу, рыцари и знать высыпают на палубы. Маргарита стоит у двери своей каюты, глядя на забрызганный кровью камзол мужа.
        - Друзья и сторонники, - кричит Людовик, - нас не одолеть, если мы все вместе. Воля всевышнего привела нас сюда. Проявим нашу благодарность, подождав с высадкой до Троицы, каковы бы ни были вражеские силы.
        Радостные возгласы и одобрительный свист смешиваются с ропотом:
        - До Троицы?
        - До Троицы еще больше недели. Пока мы здесь мешкаем, сарацины подготовятся к сражению.
        Из любви к Господу! Она способна на что-нибудь, кроме критики? Маргарита чувствует, что вынуждена защищать Людовика.
        - Как мы можем вдохновить других нашей верой, если сами не соблюдаем наших святых праздников?
        - Я думала, мы пришли убивать мусульман, а не обращать их в свою веру, - отвечает сестра.
        Она рассказывает Маргарите выданные пленниками секреты: уверенный, что французы высадятся в Александрии, египетский султан послал войско туда, оставив Дамьетту практически не защищенной.
        - Карл говорит, нужно брать город сейчас и двигаться на Каир, пока сарацины не вернулись.
        - Не я король Франции, - кричит Людовик, - и не я Святая Церковь. Это вы сами, все вместе, и Церковь, и король.
        Среди звучащих радостных возгласов он заканчивает:
        - Да принесет нам Христос победу, чем прославит не нас, а Свое святое имя!

* * *

        Троица пришла и прошла; Святой Дух, снизошедший в этот год опустошительным ветром, унес неизвестно куда более тысячи кораблей от не имевшего гаваней побережья Дамьетты. Для высадки осталась только четверть войска. Ходят слухи об отступлении, но пришел день, о котором Людовик мечтал, которого ждал много лет и строил планы.
        - Господь поведет и защитит нас, - повторяет он, словно убеждая самого себя.
        Маргарита с палубы смотрит на высадку, ее дыхание как изорванная тряпка на суку. Перед ней расстилается простор моря, голубого, как слезы, а за ним нагромождение камней на египетском берегу, где французские рыцари только начали выгружаться с кораблей и топать ногами, привыкая к твердой земле, которой не ощущали много недель. Они еще не увидели отблесков света, клубов пыли, коней и всадников в золотистых доспехах, которые высыпают из ворот обнесенного стеной города и несутся на них.
        «Жан, взгляни!» Но кричать тщетно. Он не услышит ее с такого расстояния. Но до нее доносятся странные звуки рога и барабанов и пронзительные крики, зовущие сарацин в бой. Французы устанавливают свои щиты на песке и втыкают в землю копья, выставив острия навстречу противнику, а сами, подняв мечи над головами, встают за эту баррикаду. Сарацины мчатся на них, как будто французское оружие лишь сон и его легко растоптать.
        - Карл! - Беатриса, стоя рядом с сестрой, начинает звать мужа, чей корабль еще не достиг берега. - Карл, вернись! Тебя убьют!
        - Они плывут на смерть, - говорит она Маргарите. - И виной всему твой безумный муж.
        Маргарита ничего не отвечает, так как возразить нечего. Если на берегу слишком мало солдат, чтобы отбить нападение сарацин, то хотя бы отчасти это вина Людовика. Лодка с Карлом, Людовиком, братом Робертом и прочими с их корабля задержалась из-за падения в море старого рыцаря Плонкета: Людовик потребовал остановиться и помолиться за его душу.
        Но Маргарита не собирается злословить на своего мужа, тем более Беатрисе, которая так скора на осуждение других и объявление их недоумками. Кроме того, среди сплотившихся перед врагом солдат на берегу королева пытается разглядеть Жуанвиля.
        «Пречистая Дева, сохрани ему жизнь!»
        Атакующие несутся вперед, их крики доносятся издалека. Маргарита слышит даже топот их коней - но нет, это стучит ее сердце. Сарацины нападают и быстро достигают берега, с которого французам отступать некуда: за спиной только море и огромные иззубренные скалы. Каждый мускул напрягается, словно тело само покрывает себя броней. Маргарита высматривает Жуанвиля, но он затерялся в скоплении солдат, стоящих наготове за ненадежным укрытием из щитов и копий, отделяющим их от смерти.
        - Какое несчастье! - говорит Беатриса. - Эта экспедиция имела изъян с самого начала. Сначала Людовик стыдил своих баронов, не желающих присоединиться к нему, а надо было нанять солдат, желающих сражаться. Потом мы отплыли из Эгю-Морта, хотя Марсель гораздо ближе, и восемь месяцев валандались на Кипре, ожидая подкрепления, которое так и не пришло, и потеряли все шансы на внезапное нападение. Не понимаю, почему он не слушает советов Карла.
        Для Маргариты эти жалобы подобны шуму ветра, треплющего паруса: слышанные уже много раз, они не требуют ответа. Беатриса отправилась в этот поход с хмурым видом, который с тех пор так и не покидал ее.
        - Я поехала только из-за тебя, - сказала она сестре. - Поскольку ты сопровождаешь короля, теперь каждый хочет взять с собой жену.
        Как будто у Маргариты был выбор, словно ей очень хотелось покинуть дом, оставить малых детей с Бланкой, а самой жить в пустыне среди язычников. Участие Жуанвиля сделало экспедицию более сносной - но теперь, глядя на неминуемую резню на берегу, она бы отдала все, даже жизнь, за то, чтобы он остался дома.
        Маргарита хватается за борт: вот, момент настал! Арабы остановились. Их кони, смущенные стеной щитов и копий, поворачивают или встают на дыбы, сбрасывая всадников в песок. Французские рыцари бегут вперед, в атаку, и упавшие вскакивают на ноги. Маргарита прижимает руку ко рту, когда новая волна сарацин пересекает по мосту Нил, обрушивается на французов и рубит их, а затем град стрел из-за ограждения сбивает всадников на землю.
        - Наши солдаты не должны высаживаться. Почему Людовик не разворачивает лодку? - спрашивает Беатриса. - Не слушает Карла, вот они все и сделаются мучениками.
        - Успокойся, или я арестую тебя за измену, - обрывает ее Маргарита. - Думаешь, Людовик хотел, чтобы все вот так вышло?
        Он представлял быструю победу: сарацины бухнутся на колени при виде неодолимой французской армады, бесчисленных кораблей. Они вышли в море прошлым августом в радужном настроении, которое развеялось, когда обещанному войску Альфонса не удалось добраться до Кипра. Споры о том, что делать дальше, резко обострились, как всегда, когда кто-то не соглашается с Карлом. «Если мы отправимся сейчас же, то налетим на сарацин, как ястребы, - настаивал он. - А если зазимуем здесь, то дадим им несколько месяцев на подготовку. Они не позволят нам даже высадиться».
        Однако бароны поддержали Роберта - те самые, которых Людовик обманул своим подарком в прошлое Рождество, о чем Беатриса не устает повторять. Он возложил им на плечи мантии, а затем показал вышитые красные кресты в складках. И по-детски осклабился, увидев их ошеломленные лица. Теперь они обязаны принять участие в войне за Святую землю[45 - «Взять крест» означает «принять участие в крестовом походе».]. Но почему бы не задержаться на Кипре столько, сколько позволит Людовик?
        - Новые войска сделают Францию неодолимой силой, - возражал Роберт. - Если сарацин не застанет врасплох наше прибытие, они будут ошеломлены нашим количеством.
        Но чего стоит величайшее войско на земле, если ветер против тебя? Они потеряли столько кораблей и людей - от трех тысяч рыцарей осталось семь сотен, из которых меньше половины сейчас успели высадиться на берег. Маргарита думает о царе Давиде, как он сразил могучего Голиафа одним камнем из пращи, и молится о подобном чуде. Одна надежда на Господа. И снова ее молитва услышана. Сражение закончилось. Сарацины скачут прочь, кроме тех немногих, кто пешим сражается врукопашную и наверняка будет убит или взят в плен. К берегу пристает лодка с Орифламмой, красным знаменем Святого Дениса. Над водой раздаются крики «Vive la France!» вместе с радостными возгласами, когда двое рыцарей среди скал и песка устанавливают флаг. Он развевается на ветру, как пламя, объявляя, что сюда пришла Франция. Победоносные рыцари снимают шлемы и обнимаются, а солдаты собирают тела убитых в стычке. «Пожалуйста, Господи, пусть он останется невредим». Маргарита щурится на солнце, высматривая бело-голубые полосы с золотым кантом - герб Шампани.
        Потом выкрики другого рода раздаются с королевской галеры, все еще остающейся на некотором отдалении от берега. Одо де Шатеру, папский легат, перегнулся через борт верхней палубы и машет руками и кричит, а по боковой лесенке в полном вооружении, со щитом на шее и в шлеме спускается вниз Людовик.
        - Что делает этот сумасшедший? - восклицает Беатриса, когда он спрыгивает с лесенки в море.
        Маргарита кричит, не веря глазам. Он не умеет плавать. Хуже того: боится воды.
        И все же глубина по грудь не останавливает его, и он бредет по мели к берегу, держа над головой щит и копье. Следом, чуть отстав, идет Роберт с несколькими рыцарями, а потом Карл и остальные тоже спускаются по лесенке и идут за ним, так как король не должен высаживаться один, без охраны.
        - Какое разочарование для Людовика! - усмехается Беатриса. - Сначала пропустил сражение, а теперь обнаружил, что идет по дну, а не по воде, как Иисус.
        Однако Маргарита больше не слушает. Потому что, когда Людовик добирается до берега, она наконец видит то, что высматривала, - а точнее, того, кого высматривала. Жан, сняв шлем, с развевающимися на ветру волосами взбирается на камни и протягивает руку промокшему Людовику, помогая вылезти из воды.

        Беатриса
        Настоящие сестры

        Дамьетта, 1249 год
        Возраст - 18 лет
        Она открывает дверь каюты с замиранием сердца, страшась дурной новости, - но капитан улыбается.
        - Добрые известия от короля, госпожа. Мы взяли Дамьетту.
        За ней и Маргаритой прислали лодку. Нужно отплывать немедленно, прежде чем поднимется послеполуденный ветер.
        Потом со своими фрейлинами и пожитками она ждет посадки, глядя, как мессир Жан де Жуанвиль сгибает свое длинное туловище, чтобы поцеловать Маргаритин перстень. Он задерживается на один вздох дольше, чем подобает, его улыбающиеся глаза смотрят в ее глаза. Маргарита розовеет, и кто упрекнет ее в этом? Жуанвиль - красивый мужчина, и очень интересный, с быстрым умом, всегда готов посмеяться. А Людовик - зануда.
        - Мы взяли Дамьетту всего за два дня? - спрашивает Беатриса мессира Жана, когда он помогает ей забраться в лодку. - Я удивлена.
        - Почему, моя госпожа? - Его голос дразнит. - Вы ожидаете, что наша экспедиция потерпит неудачу?
        - Три четверти нашего войска сбились с курса, а подкрепление не прибыло. Если мы добьемся успеха, я сочту это чудом.
        - Значит, нам повезло иметь Чудотворца на своей стороне, non?
        Непонятно, шутит он или нет. Восторг на лице Маргариты не дает ключа к загадке - по крайней мере, к состоянию души Жуанвиля.
        - Но арабы поклоняются нашему Богу, не так ли? - наступает Беатриса. - Откуда вам знать, что Он не на их стороне?
        - Они не верят в воскресение, - говорит Маргарита. - Они как евреи.
        - Если не считать того, что евреи распяли Христа, - поправляет Жуанвиль.
        Беатриса закатывает глаза. Она бы напомнила Жуанвилю, что распять Иисуса приказал Понтий Пилат, римлянин, но Маргарита говорит:
        - Это ужаснее, чем захватить Иерусалим? Я слышала, мусульмане не пускают христиан к могиле Авраама.
        Они оставляют Беатрису. Все равно, что толку спорить? Французы жестоки и злопамятны - как она убедилась на примере Карла. И ничем от Беатрисы в этом не отличается. Она научилась добру и сочувствию на колене у отца. Карл же ворвался в Прованс, как разрушительная буря. Став графом, он приказал отрезать языки всем инакомыслящим, будь они поэты, торговцы или обыч-ные подданные. Малейший намек на мятеж вызывал сокрушительный ответ. Он уничтожил целую деревню лишь потому, что шестеро ее жителей устроили против него заговор. Он убил юношу на рынке в Эксе за то, что тот бросил в него камень. Он посадил в тюрьму богатейших марсельских купцов за их отказ принести ему присягу и вешал по одному каждый год в попытке подчинить упрямый город своей власти.
        - Слабость порождает неудачу, - сказал он, когда Беатриса возмутилась его жестокостью. - Ты ведь хочешь стать императрицей, правда?
        Лодка подплывает к берегу, где дюжина рыцарей наготове, чтобы принять их. Жуанвиль берет Маргариту на руки и медленно - очень медленно - несет, следя, чтобы ее юбки не намокли в доходящей ему до пояса воде.
        Беатриса спрыгивает на берег. Утремер, говорил Карл, будет частью их империи. Ей не терпится помочь ему. «Твой брат король хорошо ко мне относится, - сказала она ему в ночь перед его высадкой на берег. - Позволь мне повлиять на него в твою пользу». Годы рядом с отцом не прошли даром: Беатриса знает мужчин и как подольститься к ним. Когда она говорит, взгляд Людовика, при всей его набожной суровости, опускается к ее груди. Скоро он начнет прислушиваться к ней, и она отвратит его от близоруких советов Роберта д’Артуа в пользу дальновидных рекомендаций Карла (которому и должно быть королем Франции, это ему сказала его собственная мать). Вместе они сделают этот поход самым удачным, он превзойдет все самые сумасбродные ожидания папы, который, не исключено, в награду пожалует Карлу земли и замки - возможно, сам Иерусалим, святой город! Или Гасконь, где Англия, похоже, не в состоянии справиться с недовольством народа.
        - Кошка любит рыбу, но не любит мочить лапки, - дразнит она рыцарей, застывших на берегу. - Кто первым доберется до меня? Кто станет рыцарем моего сердца?
        Они бросаются в воду, устремив глаза на свой приз - Беатрису, прекрасную графиню, жену королевского брата, одну из знаменитых савойских сестер.
        Но в этот день никому из простых рыцарей не суждено похвастать, что он держал в своих руках Беатрису Прованскую, потому что к берегу галопом скачет Карл и в туче брызг опережает их всех. Он соскакивает в воду и хватает жену в охапку, вызвав ее смех.
        - Что тебя так задержало? - дразнит она мужа. - Мне чуть было не пришлось уйти с другим мужчиной.
        - Для тебя не существует другого мужчины.
        Они едут через песок, через мост, соединяющий берега широкого ленивого Нила, мимо высоких стен Дамьетты, в пастельный мир остановившегося времени и несбывшихся снов. Широкие, мощенные камнем улицы усеяны одеждой и прочими вещами - вот брошенная сандалия, желтый шелковый шарф, свеча, белый хлопчатый лоскут, собирающий пыль, кувыркаясь, как осенний лист на порывистом ветру. Карамельного цвета дома смотрят пустыми глазами, их тяжелые двери распахнуты. Крытая повозка без колеса лежит, покосившись, где ее бросили; груз почернел, сожженный, несомненно, чтобы не достался французам. На куче мусора петух хлопает крыльями и растерянно кричит. Базар тоже сгорел, лотки и навесы, одежда и продукты стали кучами пепла, превратив все торжище в обуглившуюся дыру среди прекрасного города, который теперь напоминает ослепительную улыбку с гнилым передним зубом. Закопченные остатки книг, тканей, ковров, мяса и овощей обдувает горячий ветер, поднимая тучи пепла.
        - Они задумали лишить нас провизии. Зря старались, - говорит Карл.
        Людовик обратился к купцам из Генуи и Пизы, чтобы обеспечивали провиантом женщин, пока мужчины сражаются.
        Беатриса берет Карла под руку и идет с ним в султанский дворец - огромное красивое белое здание с минаретами, сводчатыми входами и множеством окон. Людовик, Роберт и папский легат разлеглись на красных коврах с синими подушками на полу, выложенном из желтых, синих и белых плиток. На стенах висят роскошные гобелены, отсвечивающие золотом и голубизной. Это единственное не разграбленное дочиста здание - возможно, потому, что султан находится в Большом Каире, говорит Карл. Или, может быть, дворцовая стража удержала грабителей, прежде чем разбежаться.
        - Как любезно со стороны сарацин покинуть город и оставить его нам, - говорит Роберт. - Должно быть, мы устроили действительно устрашающее зрелище для пугливых турок, раз они поджали хвост и убежали.
        - И всего четвертью нашего войска, - замечает Людовик. - Хвала Господу, что увеличил наше число в их глазах.
        Беатриса в знак приветствия протягивает руку Роберту. Его поцелуй едва касается воздуха над ней, но Людовик прижимается к руке губами и улыбается ей, пожимая пальцы.
        - Добро пожаловать, сестренка. Рады видеть, что вы благополучно добрались.
        - Благодарим Господа и святых, - отвечает она в глубоком реверансе. - Могу лишь надеяться, что смогу пригодиться здесь. Как вам известно, я много лет помогала своему отцу управлять Провансом, и в те годы мы часто подвергались нападениям.
        - Она блестящий стратег, - говорит Карл, когда они садятся напротив короля.
        - Наша стратегия проста: устрашать и покорять, - подает голос Роберт.
        - Да, представьте, какой страх мы внушим, когда прибудут остальные наши корабли. Тысяча кораблей! И не забывайте о войске Альфонса. - Людовик потирает руки. - По пути к Земле обетованной мы должны пронестись по этой стране, как саранча.
        - Мы ведь не будем ждать подкреплений, когда наши люди рвутся в бой? - говорит Карл.
        - Солдаты, которые атаковали вас на берегу, сейчас на пути в Большой Каир. Почему бы не догнать их и не перебить? Это вселит страх в сердце султана, - добавляет Беатриса.
        Людовик снисходительно улыбается:
        - Мы ценим твою сообразительность, но хотели бы выслушать нашего рыцаря Жуанвиля. Это он эскортировал вас с сестрой на берег?
        - Я здесь, Ваша Милость. - Жуанвиль входит, ведя под руку Маргариту. - Я привел вашу несравненную королеву. - Он смотрит на Маргариту, и та краснеет - Беатриса догадывается почему.
        - Подойди и дай нам совет.
        Людовик снова усаживается на подушки. Маргарита обходит его, чтобы сесть рядом. Жуанвиль, следуя за ней, пододвигает ей подушку с проворством и вниманием слуги.
        - Каково твое мнение, Жуанвиль? - спрашивает король. - Роберт предлагает подождать прибытия остального войска, прежде чем двигаться к Большому Каиру. Карл советует атаковать сейчас.
        - Каир? Я думала, мы идем в Иерусалим, - вмешивается Маргарита.
        Людовик морщит лоб:
        - Женщине может быть трудно понять военную стратегию.
        - Разве в прошлый поход египетский султан не предложил отдать Иерусалим в обмен на Дамьетту? - продолжает она.
        - Мой предшественник Пелагий отказался, а потом утратил и то, и другое, - замечает папский посланник.
        - Значит, Дамьетта очень важна для египтян - по-моему, имеет ключевое значение как порт для торговли с итальянцами. Пожалуй, мы можем предложить подобную сделку.
        - Идея королевы великолепна. - Темные глаза Жуанвиля смотрят на нее, излучая тепло.
        Смех Роберта звучит, как лай собаки:
        - Да, но, к сожалению, она отстала от событий.
        - Султан уже сделал такое предложение, - говорит Людовик. - Мы получили его послание сегодня, как раз пока Жуанвиль доставлял вас с корабля.
        - Ну, и слава богу, - шепчет Маргарита.
        Жуанвиль улыбается:
        - Это хорошая новость, особенно в свете наших потерь. С таким количеством солдат будет непросто разбить турецкое войско в Каире.
        - Ты дал мне ответ на предложение султана. - Людовик, скрестив руки на груди, удовлетворенно откидывается на подушки. - Мы останемся здесь ждать наши корабли, или пока не прибудет мой брат со вторым войском. Тогда мы обдумаем, какой город брать следующим и как.
        - Но позволит ли нам султан остаться здесь? - спрашивает Маргарита.
        - Дамьетта в наших руках, - говорит Роберт. - У него нет выбора.
        Она хмуро смотрит на Людовика:
        - Разве вы не сказали, что меняете ее на Иерусалим?
        - Это предложил султан. Король ответил «нет». - В тоне Карла сквозит отвращение.
        Беатриса разевает рот:
        - Сознательно? - Она уставилась на Людовика, не в состоянии поверить, что он так туп.
        - Конечно, мы ответили «нет», - говорит Роберт. - Зачем нам отдавать Дамьетту? Мы оставим ее себе, а Иерусалим возьмем тоже.
        - Это может оказаться возможным, если отправиться по Нилу сегодня же, - настаивает Карл. - Мы можем добраться до святого города раньше, чем из Александрии туда прибудут войска султана.
        Роберт скрещивает на груди руки.
        - Нужно подождать, - говорит Людовик. - Скоро прибудет Альфонс. И должны вернуться потерявшиеся корабли. Тогда мы отвоюем для Церкви Иерусалим - и не на время, а навсегда.
        - Не надо ждать слишком долго, - говорит Беатриса. - В прошлый поход войско застряло здесь на шесть месяцев. Я слышала, Нил каждый год разливается, и его невозможно пересечь.
        - Простите меня, Ваша Милость, но разве во Франции правят женщины? - вмешивается Роберт. Он поворачивается к ней: - Мы, мужчины, пришли отвоевать Святую землю во имя Господа нашего Иисуса Христа. А женщин мы взяли с собой, чтобы ободряли нас - и удерживали от соблазнов. - Он ухмыляется: - Моя жена так спешила сюда, пока меня не соблазнила какая-нибудь сарацинская красотка.
        - Промедление оказывалось роковой ошибкой во всех прошлых походах, - настаивает Беатриса. Она наклоняется вперед, чтобы положить ладонь на руку Людовика. - Карл предлагает новый способ. Почему не попробовать?
        - Да, нужно помнить ошибки прошлого, чтобы не повторять их, - поддерживает ее Маргарита.
        Людовик смотрит на них с кислой миной:
        - Зачем король берет свою королеву в такие походы? Для поддержки, а не для споров с ней.
        - Я не спорю, - отвечает Маргарита. - Просто советую.
        - Будь у меня нужда в женских советах, я бы взял с собой свою мать. - Людовик отворачивается. - Она, по крайней мере, кое-что понимает в ведении войны.
        Маргарита, покраснев, опускает глаза. Беатриса хорошо представляет язвительный ответ, вертящийся у сестры на языке, но та молчит - как и сама Беатриса. Карл говорит, что Роберт д’Артуа всегда был олухом, причем самой худшей разновидности: мнит себя гением. А Людовик еще дурнее, раз слушает советы брата - и не слушает Маргариту, которая всегда сообразительнее всех в любой обстановке.
        Беатриса ловит взгляд Маргариты, когда та поднимает голову. Но вместо ожидаемого унижения видит в глазах сестры презрение. В пренебрежении Людовика, похоже, нет ничего нового. Неудивительно, что она так отчаянно хочет получить Тараскон! Без поддержки мужа в ее жизни нет опоры, нет уверенности в завтрашнем дне. Обладание собственным замком в Провансе дало бы ей хоть толику независимости. Но нет. Беатриса просила Карла много раз, вызывая лишь его рычание. Маргарита хочет заполучить весь Прованс, говорил он. Отдать ей Тараскон - все равно что пустить волка в курятник. «Она сожрет нас», - предостерегал он.
        Глядя теперь на сестру, Беатриса совсем не уверена в этом. Разве не может Маргарита воспротивиться воле папы, если так хочет? Церковь поддерживает право перворожденного на все наследство. А она просила только свое приданое. «Иначе получается, что я ничего не принесла за собой, - говорит она. - Это вопрос уважения».
        Уважение. Беатриса вдруг начинает понимать, почему королева могущественной Франции так печется о замке в маленьком Провансе. Получив Тараскон, она бы обрела уважение подданных. В ней больше не будут видеть безземельную дочь обедневшего графа, она станет наследницей части отцовских владений. Тараскон - это мощная крепость, которая защитит ее во многих отношениях.
        Взглянув в глаза сестры, Беатриса впервые чувствует то, что чувствует она. И впервые в ней поднимается кое-что еще: желание помочь сестре. Семья прежде всего. Завтра, прежде чем войско отправится на Каир, она снова поговорит с Карлом. На этот раз она заставит его выслушать - и наконец завоюет любовь сестры.

        Элеонора
        Лжецы и предатели

        Лондон, 1250 год
        Возраст - 27 лет
        Если бы ей это приснилось, точно был бы кошмар. Но, увы, этот суд - не сон, чтобы она могла проснуться и с облегчением рассмеяться. Симон де Монфор, пробыв три года наместником Генриха в Гаскони, перед советом баронов с улыбочкой похвастал зверствами, которые учинил над тамошними жителями. Однако сегодня судят не его, а ее кузена Гастона - который спас ей жизнь, когда она рожала в Бордо. Его обвиняют в противодействии Симону и, таким образом, английской короне.
        Гастон, надо сказать, сам не безгрешен. Его жажда власти - и неразборчивость в средствах для ее достижения - проявляется в его самоуверенной заносчивости, его высокомерном тоне. Хотя он здесь пленник Симона, но не вешает носа, а даже подмигивает ей - подмигивает! При виде ее сурового лица он особым образом складывает губы, как будто они побывали в не очень чистом, но в высшей степени приятном месте. Его темные усы только усиливают впечатление. Рядом с голым подбородком они напоминают грязное пятно, которое Элеоноре так и хочется соскоблить.
        - Он изменник, он предал Англию, - говорит Симон. - После его нападений на ваши прибрежные зам-ки их пришлось восстанавливать и укреплять. Это стоило больших денег.
        - Гастон де Беарн, кому вы служите? - спрашивает Генрих. - Англии, или Кастилии, или Наварре, чьи короли замышляют отобрать у нас Гасконь?
        - Я служу Гаскони.
        Элеонора улыбается. Таким хитрым образом он умудрился высказаться, по сути не ответив на вопрос Генриха. Благодаря его увертливости несложно помочь ему в беде. «Я не забуду этого», - обещала она ему после благополучного рождения Беатрисы, когда в Бордо он спас жизнь им обеим. Она перед ним в огромном долгу, который теперь отдаст в надежде добиться его преданности Англии. Как виконт Беарна и патрон любимого Церковью ордена Веры и Мира, он пользуется в Гаскони большим влиянием.
        - Зачем вы противитесь английскому правлению? - спрашивает она. - Неужели лучше зависеть от Белой Королевы, такой грубой и жестокой, чем от нас с Генрихом, давших вам столько свободы?
        - Свобода живет в умах людей и их сердцах. Ее нельзя дать или отобрать.
        - Тогда зачем же воевать против нас?
        - Моя госпожа - моя дорогая кузина, - вы, конечно, сами знаете ответ. Народ Гаскони не отличается от жителей вашего родного Прованса. Посмотрите, как провансальцы воспротивились налогам француза Карла Анжуйского. Мы, гасконцы, тоже не хотим, чтобы нашей землей правил иностранец. И нам нет дела до ваших наместников - бестолковых и продажных, которые вымогают деньги у наших баронов, чтобы набить свои кошельки.
        - Симон де Монфор безупречно честен.
        - Может быть, и честен, моя госпожа, но также и жесток.
        Королева качает головой. Она может поверить кое-чему о Симоне - что он честолюбив, упрям, что его нрав так же непостоянен, как и у Генриха, что он стоит одной ногой в Англии, а другой во Франции, где, говорят, изъявлял братскую любовь к королю Людовику. Но жесток? Элеанора Маршал наверняка бы упомянула это вчера ночью во время ужина с ней в ее покоях, когда они проговорили, как сестры, до утра.
        - Мы уже слышали эти обвинения, - говорит Генрих. - Расскажите нам подробнее.
        Теперь вульгарная ухмылка исчезла с лица Гастона де Беарна. Петушиная заносчивость в его голосе сменилась горестной дрожью. Элеоноре хочется заткнуть уши. Симон, говорит он, привязывал к рукам людей свечи, так что пальцы горели вместе со свечным салом. Он вводил уксус им в кровь и любовался, как они корчатся и кричат. Он связывал им руки за спиной и прикреплял к их ногам тяжелые железные чушки, а затем подвешивал несчастных к стропилам, вытягивая руки из суставов.
        - Если эти рассказы - правда, то как же вы улизнули невредимым? - не выдерживает она, прерывая его перечень. - Ведь вы, в конце концов, предводитель гасконского мятежа.
        Он склоняет перед ней голову:
        - Не знаю, но могу высказать догадку.
        Она снова обращается к Симону. Его глаза блестят, холодные, как кремень:
        - Я избавил его от пыток из уважения к вам, моя госпожа.
        Значит, он признает пытки. Элеонора откидывается на спинку трона. Что произошло с Симоном? Некогда благородный человек и верный друг, он утратил и то и другое, прибегнув к этим страшным - запрещенным - карам. И теперь ожидает, что ее кузена повесят за измену. Это испытание? Если так, то Симон его не выдерживает. И все же ей нужно сохранить его дружбу. Сейчас необходимо, чтобы он был на ее стороне. Он нужен ей как никогда.
        - Вы хотели знать, что там происходит, - говорит Симон. - Вы хотели порядка. Вы хотели, чтобы собирались налоги. Вы получили все это, и к тому же к вам доставлен глава мятежников.
        - Разве мы вправе удерживать его после всех этих рассказов о твоих бесчинствах? - орет Генрих. - Как ты не понимаешь? Таким обращением с почитаемым в Гаскони человеком ты вызвал к нам ненависть, какой не было раньше. Что же касается налогов, собранное даже не приближается к тому, что ты потратил без всякой пользы. Ты впустую занял наше время, растратил наши деньги и испортил добрые отношения с гасконцами.
        - Гасконцы - лжецы и предатели. - Взгляд Симона обегает зал. Его глаза, пронзительно-голубые, как небо за грозовыми тучами, на мгновение ловят Элеонорин взгляд, прежде чем упереться в Гастона.
        - Я их серьезно предупредил. Теперь они знают, что их ожидает, если они продолжат грабить и насиловать, если будут и дальше поджигать дома сторонников Англии. И я ничего не делал без одобрения парламента.
        Он достает документ, подписанный главами совета баронов.
        Элеонора чувствует облегчение: Симон действовал с санкции совета. Суду придется оправдать его.
        - Смотрите! - с торжествующей усмешкой Монфор размахивает перед носом Генриха другим пергаментом - подписанным королем договором о назначении Симона наместником Гаскони на семь лет с обещанием возмещать ему расходы на укрепление замков герцог-ства.
        - Я не пробыл там и трех лет, и уже мне не хватает средств на эти работы. - Он замолкает, а потом громким властным голосом добавляет: - Я требую, чтобы мне выплатили все деньги, потраченные у вас на службе.
        Лицо Генриха краснеет, потом багровеет. Глаза выкатываются. Губы сжаты так, что побелели. У Элеоноры захватывает дыхание. Она, Генрих и их канцлер сэр Джон Монселл потратили не один час, составляя этот договор; потом она несколько часов убеждала Симона принять его.
        - Генрих не заплатит, - сказал он тогда.
        Если бы он опустил глаза! Возможно, изъявление покорности даст ему то, чего он хочет. Но Симон дерзко смотрит на короля, как на равного, - хуже того: как суровый отец на расшалившееся дитя.
        Генрих видит эти глаза, и его взгляд твердеет.
        - Нет, - говорит он, - я не выполню этих обе-щаний.
        В зале раздается немой вздох.
        - Я никогда не давал разрешения на зверства против народа Гаскони - народа, который служит мне и полагается на меня, а их герцог ради правосудия не использует насилие и пытки. Ты обманул меня, и теперь я обману тебя. Ты не получишь от меня денег.
        Симон шагает вперед, оттолкнув королевскую стражу, которая пытается удержать его.
        - Обманул! Это ложь, - кричит он. - Не будь вы моим сувереном, это был бы роковой час для вас.
        Элеонора вцепляется в подлокотники трона, чувствуя, что может упасть с него. Генрих тоже ошеломлен и ничего не говорит. Приняв их молчание за признак слабости, Симон снова шагает вперед и тычет пальцем в Генриха:
        - После такой лжи кто поверит, что вы христианин?
        Элеонора выпрямляется на троне. Симон зашел слишком далеко.
        - Довольно, сэр Симон!
        - Вы когда-нибудь ходите на исповедь? - продолжает тот, обращаясь к Генриху.
        - Не отвечай ему! - говорит мужу Элеонора.
        Она понимает игру Симона и видит его словесные ловушки. Вся напряглась, как раньше при сомнениях в законности ее брака, и не хочет видеть, как Генриха выставят дураком.
        - Я хожу на исповедь, - с оттенком гордости отвечает Генрих.
        - Тогда скажи мне, о король: какой смысл исповеди, - Симон оборачивается лицом к публике, - без раскаяния?
        Он скрещивает руки на груди, довольный собой, несмотря на все, что только что потерял: дружбу Элеоноры, расположение короля, власть над Гасконью.
        Генрих вскакивает:
        - Я искренне раскаиваюсь! - кричит он. - Я сожалею, что пустил тебя в Англию, что позволил жениться на моей сестре и пользоваться здесь землями и почетом. И клянусь Богом, я сожалею, что послал тебя в Гасконь. Но ты вернешься туда, прекратишь эти зверства и будешь поддерживать там мир и порядок без единого пенни от меня. И если я снова услышу, что ты порочишь мою репутацию, я повешу тебя на Лондонском мосту, и ты будешь болтаться там, пока в моем герцогстве не наступит мир.

* * *

        Итак, она лишилась своей верной подруги Элеаноры Монфор. Заключенный в Тауэр Симон все-таки сумел отослать жену, как будто она тоже подвергалась опасности попасть в тюрьму. Элеонора не знает, увидит ли подругу снова. Вспыльчивый Генрих скоро успокоится, но Симон злопамятен. Он может удалить Элеанору от королевы просто назло ей.
        Она расхаживает по коридору у двери казначейства, где Генрих с Джоном Монселлом и ее дядей Питером решают судьбу Симона. После того как совет вынес благоприятный для него вердикт и снял с него обвинение в нанесении ущерба Англии, Симон попытался уйти со своего поста, но Генрих не позволил ему.
        - То, что ты оскорбил меня, не освобождает тебя от обязательства прослужить в Гаскони семь лет, - заявил король.
        Шагая среди зажженных свечей, Элеонора не может сдержать волнения. Что они там делают за дверью? Что ждет Симона без ее участия в этом обсуждении? Что делать Генриху без добрых отношений с Симоном? Маргарита говорит, что он близкий друг французского короля. Симон бегал за Людовиком, как кутенок, и карманы Людовика всегда были полны милостей[46 - Анахронизм: в XIII веке одежда не имела карманов.]. Симон даже собирался присоединиться к крестовому походу Людовика, пока Элеонора, прознав про это намерение, не убедила Генриха послать его в Гасконь.
        Теперь она ничего не может для него сделать. Ее не пускают на совещания из-за дружбы с Симоном. Генрих упрекает ее за его назначение в Гасконь, хотя, сказать по правде, решение Симона отправиться за море вместе с французами тоже ему не нравилось. Симон знает кое-какие секреты Генриха. Перед лицом опасности - не развяжется ли его язык для французского короля?
        Громкий голос Генриха то доносится из казначейства, то затихает. Элеонора снова прижимает ухо к двери.
        - Моя госпожа!
        Она вздрагивает и отскакивает. Перед ней с дергающимися губами стоит единоутробный брат короля из Лузиньяна Уильям де Валенс.
        - Сэр Уильям! - Она ненавидит свой нервный смешок - хихиканье ребенка, пойманного на чем-то нехорошем. - Что вы тут делаете?
        Он вывешивает свою невыносимую фальшивую улыбочку, которую, Элеонора знает, приберегает специально для нее.
        - Меня вызвали на совет.
        Она даже не пытается скрыть своего ужаса. С самодовольным видом Уильям проталкивается в казначейство.
        - Если хотите сохранить ваши слова в тайне, говорите тише, - слышит она его голос. - У дверей я застал кое-кого за подслушиванием.
        С горящим лицом она бежит по лестнице в свои покои. Форчун, ее ястреб, поворачивает к ней голову и смотрит сквозь прутья клетки, подвешенной на крюк у кровати. Королева падает в кресло и глядит на огонь, следя за замысловатым танцем теней на стене. Участие Уильяма де Валенса не сулит Симону ничего хорошего. Эти двое возненавидели друг друга с тех пор, как Уильям женился на Жанне де Мюншенси, наследнице Пембрука. Уильям де Валенс самовольно захватил Пембрукский замок, хотя Уильям Маршал перед смертью подарил его Элеаноре Монфор. С тех пор Симон и Уильям де Валенс вечно враждовали, срывая заседания совета баронов криками и бранью. И жалобы Уильяма расстроили прежнюю дружбу Симона и Генриха. Издевательское «Карл Простоватый», например, произнесенное Симоном десять лет назад, Генрих уже давно забыл бы, если бы Уильям де Валенс так часто об этом не напоминал. Разрыв с Симоном мог грозить бедой. Элеонора не раз предостерегала Генриха, но он больше не слушает ее, как раньше. Теперь он внимает Уильяму, который наговаривает на нее, выпрашивая для себя всевозможные титулы, земли, расстраивая браки, которые
Генрих готовил для родственников Элеоноры. Еще надо благодарить Бога, что дядя Питер вызвал в Англию три сотни савойских кузенов, племянниц и племянников. Элеонора подыщет им выгодные пары, и, когда понадобится, они поддержат ее.
        Цель Уильяма ясна: настроить короля против королевы и ее родственников. Генрих, так ценящий семью и родных, упрощает ему задачу. Например, случай с дядей Бонифасом в церкви Святого Варфоломея. Элеонорин кузен Филип был свидетелем всего безобразного инцидента и рассказал, что там произошло, но у Генриха уже было мнение на этот счет. Он, как обычно побагровев, шагал по комнате и размахивал руками. Какой скандал, сказал он. После всего, что он сделал для ее семьи. Ах, если бы он послушал Уильяма и назначил архиепископом Кентерберийским их брата Эмера (Эмера, который и читать-то не умеет!). Но вместо этого он последовал совету Элеоноры. Словно она квочка, клюющая и направляющая его.
        Элеонора сидела на кровати, засунув руки в горностаевую муфту. Она сцепила их от холода, заставляя себя сохранять спокойствие.
        - Архиепископ Кентерберийский - высокий пост, - говорила она. - Не думаю, что Эмер справится.
        - По крайней мере, он не будет ходить и убивать монахов! - закричал тогда Генрих.
        - Как и дядя Бонифас.
        - В церкви Святого Варфоломея твой дядя чуть не убил субприора.
        - Это все сильно преувеличено.
        - Он повалил его на пол!
        - После того, как субприор набросился на него с палкой. Субприор - старик. Он, вероятно, сам упал.
        - Твой дядя, Элеонора, вынул меч. Монахам пришлось удержать его, а то он бы заколол беднягу.
        - Мой милый дядя и мухи не обидит, - хмыкнула Элеонора. - Как ты сам хорошо знаешь, вспыльчивый характер не всегда означает склонность к жестокости.
        - Уильям говорит…
        - Какое мне дело, что говорит Уильям? - перебила его Элеонора, забыв о сохранении спокойствия. - Мало ли что он несет? Почему ты слушаешь этого хвастуна - выше моего разумения.
        - Он мой брат, - сказал Генрих.
        Впервые его лицо захлопнулось перед ней, как железные ворота. Тогда Элеонора поняла, что отношения между нею и Генрихом изменились.
        Если бы она не противилась назначению Ричарда наместником в Гасконь, Генрих, возможно, так не отдалился бы от нее. Учитывая его почтение к самому понятию семьи, ее выступление против его брата могло показаться ему в некотором роде ересью. А ее противостояние двум братьям было бы сродни кощунству.
        Элеонора понимает это: она тоже почитает семью. «Прежде всего Бог, потом семья, потом страна», - таково было мамино последнее напутствие на проводах дочери в Англию. Но мама понимает, что преданность не должна быть слепой. Чем лучше человек все понимает, тем искуснее борется.
        Элеонора видит Генриха совершенно ясно. И Симона тоже. Она видит, как они похожи, но и как различны - словно кремень и сталь, безопасные по отдельности, но высекающие искры при столкновении. Упрямством они стоят друг друга, оба одинаково вспыльчивы, одинаково честолюбивы. Она полагала, что лучше их держать на расстоянии друг от друга. Надеялась спасти Симона, послав его за пролив. А прежде всего она думала, как обезопасить Гасконь от загребущих рук Ричарда. Все-таки пост наместника нужно было предложить ему. Он мог бы договориться с мятежниками, и это обошлось бы дешевле, чем бесконечная война Симона. И если бы он уехал, это могло облегчить жизнь Санче.
        Письма сестры все сильнее беспокоят. «Он стал очень груб со мной после смерти малыша». Хотя она вскоре снова родила сына, Ричард, похоже, потерял слишком много детей, чтобы привязаться к еще одному ребенку. «Он не обращает внимания на нашего маленького Эдмунда, чем разрывает мне сердце, потому что это чудесный мальчик, хотя и был зачат по-скотски».
        «Зачат по-скотски». Элеоноре следует встревожиться или рассмеяться? Робкая Санча может перепугаться от вороньего карканья. Но почему она так мертвенно побледнела, когда Элеонора отказалась вернуть Гасконь Ричарду? От Элеонориного «нет» она отшатнулась, как от кулака Ричарда. Но Ричард не драчун. Он лучше всех в Англии умеет договариваться. И еще любит женщин, как стало ясно в прошлом году при встрече с Жанной де Валлетор. Ее появление на Санчином празднике с незаконнорожденным сыном Ричарда вызвало перешептывания в зале - которые баронесса, похоже, смаковала. Очевидно, она хотела напомнить Ричарду, кто его первенец. Но он, похоже, ничего не забыл: когда баронесса вошла, он тут же насторожился, как охотничий пойнтер.
        Санча не умеет соперничать. Золотистые волосы и пухлые губки не заменят искушенности - во всяком случае, для такого мужчины, как Ричард. Мама знала это, потому и блистала на Санчиной свадьбе, как невеста. Ослепленный Санчиной красотой и блеском маминого остроумия, Ричард не заметил, как невеста краснеет и заикается, как теребит скатерть, как неуверенно смеется над шутками, которые не до конца понимает. Знай он все это - наверняка бы нашел другую невесту, потому что нежное и набожное сердце мало значит для мужчины, не имеющего сердца вообще.
        Ричард женился на Санче не из-за ее сердца, а из-за ее влияния на королев Англии и Франции - так он говорит. А мама рассказывает другую историю: как он заехал в их chteau по пути в Утремер и был сражен Санчиным совершенством. Она производила этот эффект на всех мужчин, даже на Генриха - хотя почему «даже»? Как будто король не может желать других женщин!
        Из зала доносятся голоса. Элеонора вскакивает с кресла и мчится по лестнице выслушать вердикт. Джон Монселл кланяется, скрывая свои чувства. Уильям постукивает свернутым пергаментом себя по бедру, его губы сложены в обычную снисходительную гримасу. Но она ищет лицо Генриха, это любимое вытянутое лицо с отвисшим веком, которое сегодня, кажется, отвисло чуть больше обычного. Он устал. Когда он оборачивается к ней, в его глазах видно изнеможение.
        - Как ваши дела? К чему вы пришли? - спрашивает Элеонора, склоняясь к его руке.
        - Ты хотела спросить, как дела Симона? Мы составили… условия.
        - Условия?
        - Правила, моя госпожа, - вмешивается Уильям.
        - Руководство, как он должен себя вести, вернувшись в Гасконь. Как ему надлежит обращаться с гасконцами, - добавляет Монселл.
        - Какие правила? - Как и Генрих, Симон не терпит «руководства» от других. - Могу я их увидеть?
        Она протягивает руку, но Уильям быстро убирает свиток.
        - Разумные, - говорит Генрих. - Учитывая обстоятельства.
        Он отводит глаза от ее недоверчивого взгляда.
        - Наверное, потому вам так и хочется показать их мне.
        - Моя госпожа, позвольте мне сказать, если можно: Симон де Монфор будет очень удивлен тем, что придумал наш Карл Простоватый, - говорит Уильям. Его смех - сухое кудахтанье - говорит Элеоноре все, что ей нужно знать.

        Маргарита
        Время печали

        Египет, 1250 год
        Возраст - 29 лет
        Тишина растягивается и стонет, как человек на дыбе. Маргарита ходит по балкону султанского дворца, придерживая обеими руками живот; дитя тяжело, как и ее предчувствия. Хоть бы стих этот непрестанный ветер - или принес какое-то известие.
        Войско ушло шесть месяцев назад, кони весело гарцевали, - на Большой Каир, поскольку ходили слухи, что султан Айюб умер, но перед этим разгорелись споры, какой город брать следующим. Бароны пререкались друг с другом и с Людовиком, доверие к которому они уже начали терять. Его последние решения оказались такими же гибельными, как и первоначальные. Встали лагерем у городских стен, чтобы оборонять Дамьетту, - и это привело ко множеству несчастий, так как сарацины нападали на французов, пока те спали. Затем Людовик отослал домой несколько лучших воинов, соблазнившихся сарацинскими проститутками. Потом несколько месяцев голодали, когда - quelle surprise![47 - Какая неожиданность! (фр.)] - Нил разлился, образовав непроходимое вброд озеро. Когда вода отступила, наконец прибыл Альфонс и привез, кроме войск, пухлую жену Роберта д’Артуа Матильду Брабантскую, которая упала на руки мужу - позволив отряду двигаться дальше. Но куда?
        На Александрию, настаивал Карл. Она не только рядом с Иерусалимом, но купеческие корабли в ее оживленном порту обеспечат снабжение войска. Бароны соглашались, но Роберт - нет: целью должен стать Большой Каир. Захват египетской столицы ослабит султанскую власть в Иерусалиме и создаст условия для овладения священным городом.
        - Если хотите убить змею, нужно отсечь ей голову, - сказал он.
        Людовик похлопал брата по спине:
        - Слава богу, мы думаем одинаково. Возьмем Каир и потребуем не только Святую землю, но и весь Египет во славу Господа.
        Такое решение было воспринято не очень хорошо. Все недовольно ворчали: и занявшие дома в Дамьетте бароны, у которых кончались деньги на провизию; и разбившие на берегу лагерь солдаты, у которых истощились запасы; а особенно Беатриса и Карл, которым присутствие Маргариты или Матильды не мешало выставлять Людовика и Роберта некомпетентными олухами.
        - Они поведут нас по тому же гибельному пути, по которому вел свою кампанию король Наварры, - говорил Карл, шагая по комнате, где бок о бок лежали Маргарита и Беатриса, сложив руки на своих раздувшихся животах. - Мой брат словно ничего не знает о прошлом!
        Но, скорее всего, Людовик хочет продемонстрировать любовь к нему Бога, добившись успеха там, где потерпел неудачу Тибо. Маргарита сказала это Жану, и тот согласился - с улыбкой, поскольку любит Людовика и снисходительно смотрит на его чудачества, как отец на шалости ребенка. Маргарите же хотелось, чтобы муж вечно жил в лагере близ Дамьетты, а Жан охранял дворец и составлял ей компанию. Каждый вечер после службы в лагере Жан приходил в ее покои и усаживался, обложившись подушками, на ее кровати (в этом мире не было кресел и диванов) поболтать при свечах. Их разговоры касались всего. Поэзии, философии, политики. Шампани, Прованса и «Романа о Розе»[48 - Французская аллегорическая поэма XIII в., написанная двумя авторами - Гийомом де Лоррисом и Жаном де Меном. Первая часть читалась как кодекс куртуазной любви, вторая стала энциклопедией познаний того времени (ред.).]. Вражды между папой и императором Фридрихом. Любовных романов Белой Королевы - разумеется, Маргарита рассказала ему все, что знала. Восстания в Гаскони. Его детей и ее детей (но никогда его жены). Споров доминиканцев с францисканцами.
Музыки Перотина, астрономии, вкуса кардамона. Они говорили - делясь знаниями, обмениваясь остротами, открывая сердца, питая Маргаритин изголодавшийся ум сладкими плодами дружбы, пока слова не кончались и они оба не засыпали, соприкасаясь только руками. Утром она проводила пальцами по следу его головы на подушке и вспоминала каждое слово, каждый жест. Днем же дремала, чтобы бодрствовать ночью и поддерживать беседу, мечтая, чтобы она длилась бесконечно.
        Теперь отсутствие его голоса угнетает больше, чем шум ветра, который только усиливает молчание - но хотя бы заглушает болтовню Матильды. Жена Роберта говорит только о еде и оставленных на родине детях, да еще о том, что ее муж - самый чудесный человек на земле.
        - Ты знаешь, что его прозвали Робертом Добрым? - спрашивает она каждый день.
        Маргарита не знала, но теперь ей это известно.
        Она думала, что Беатриса составит им компанию. Но сестра тяжело переносит беременность: она так часто засыпает, что Маргарита опасается, не болезнь ли это какая-то, занесенная роями мух. Когда они беседуют, за каждой произнесенной фразой таится каверзный вопрос, и когда он неизбежно выплывает, Маргарита поднимает брови в ожидании, что Беатриса раздраженно фыркнет и поспешит к себе.
        Нелады закончились, когда Беатриса разрешилась от бремени. Маргарита оставалась рядом в течение всех долгих и тяжелых родов, держа сестру за руку, вытирая пот с ее лба, призывая быть молодцом и поздравив, когда дитя наконец появилось на свет. Затем Беатриса с полными слез глазами и Маргарита ворковали над ребенком - чудной малышкой, ни капли не похожей на Карла.
        - Я не думала, что тебе есть до меня дело, - сказала Беатриса.
        - Это смешно. Мы же сестры.
        - Я никогда не чувствовала себя одной из вас.
        - Увидев твое мужество сегодня, могу с уверенностью сказать: ты точно одна из нас.
        - Ты придавала мне сил. - Беатриса заплакала. - Я хотела сдаться. Если бы не ты, мой ребенок мог умереть. Чем я могу тебе отплатить? - Маргарита отвела глаза. - Наверное, это у меня бред. Конечно, знаю, чего ты хочешь больше всего на свете. И, конечно, я дам тебе это.
        Маргарита глубоко вдохнула, стараясь унять сердцебиение. Сестра действительно могла просто бредить.
        - Но ты не можешь себе позволить лишиться десяти тысяч марок. Так ты сказала вчера.
        - Я сказала, что нам нужен каждый грош, чтобы защищать наши замки. Но нам не нужны все эти замки. Нам не нужен Тараскон.
        - А мне нужен, и больше, чем ты можешь представить. Но нет - ты не можешь отдать его.
        - Могу. Ведь он мой, верно?
        - Ты говорила, Карл не позволит.
        - Он говорит, что от тебя он никогда ничего не получал, кроме расстройства желудка, - усмехнулась Беатриса. - Но изменит свое отношение, когда узнает, как ты заботилась обо мне сегодня.
        Теперь уже у Маргариты глаза наполнились слезами.
        Тараскон будет ее. Наконец-то она получит свое приданое. Наконец-то сможет назвать что-то своим. Если Людовик умрет раньше ее, она не останется ни с чем. Ей не придется уйти в монастырь - обычное прибежище вдовствующих королев, чьи мужья не обеспечили их. Людовик не завещал ей ничего.
        Мужчина обретет покой,
        найдя, что долго так искал.

        Строки Гильома Трубадура звучат правдиво. Получив наконец Тараскон, Маргарита чувствует в груди покой, он робок и трепетен, как кролик.
        Ветер стихает, доказывая непрестанность чудес. Изнутри слышны мольбы Беатрисы:
        - Плачь, моя прелесть! Это улучшает характер.
        Лихорадки и странная сыпь начали преследовать девочку всего через несколько дней жизни, и она так ослабла, что не могла даже хныкать. Но теперь Маргарита слышит плач, а также крики бургундских рыцарей и солдат из Генуи и Пизы за городскими стенами. Она смотрит на скалистый берег и видит Орифламму, болтающуюся на ветру, как хвост, а за ней скачут рыцари Людовика и бегут пехотинцы, подняв щиты и потрясая копьями. Маргарита издает крик. Их приближение может означать лишь одно: победу Франции.
        - Vive la France! - кричит она, и весь сонный город начинает звенеть жизнью. Жены баронов, с голыми до плеч руками, высыпают из домов на апрельский зной и, как питаемый талым снегом ручей, устремляются к воротам.
        - Хвала Господу! - кричит стоящая на балконе вместе с Маргаритой Матильда и обхватывает ее руками, а та обнимает Беатрису, чья малышка тоже издает долгожданный крик.
        Но их радость длится недолго.
        - Сарацины! - вопит герцог Бургундский. - Всем во дворец! Скорее! Нас атакуют.
        Когда солдаты приближаются, Маргарита видит, что, хотя на их оружии и щитах королевские лилии и гербы Франции и ее соседей, кожа их цвета миндаля. Сарацины с французским оружием! Значит, не победа, а сокрушительное поражение. Ее колени подгибаются. Страшно хочется сесть. Но она королева и должна подавать пример стойкости.
        - Внутрь, быстро! - командует она Беатрисе и Матильде, чьи лица вытянулись от обнаружившейся ошибки.
        Они спешат внутрь, в Маргаритины покои, где, глядя в пол, словно что-то уронил, их ждет сеньор Жан де Бомон. Он опускается перед королевой на колено:
        - Госпожа, я принес в высшей степени печальное известие.
        Неужели мгновение назад она ждала, чтобы хоть какая-то весть нарушила молчание? Теперь ей хочется заткнуть уши.
        - Пожалуйста, встаньте, мессир Жан. Вы уже поели? Не угодно ли вам поесть хлеба и выпить вина, а потом мы можем поговорить.
        - Нет, госпожа. - К нему вернулся рык, которым он славился - и которого боялись. - Мне надо доставить послание. Время очень дорого.
        - Король! Он ранен?
        - Он попал в плен, госпожа. Захвачен турками и доставлен к египетской царице.
        Маргарита прижимает руки к груди. Если Людовик умрет, они все здесь погибнут.
        - Кто еще?
        - Его брат граф Анжуйский, госпожа. Его брат граф Пуату. Граф Бретани. Сеньор Жоффрей Саржинский. Сеньор Готье Шатильонский.
        - А сеньор Роберт, брат короля? - В дверном проеме стоит Матильда, молитвенно сцепив руки. - Что с ним?
        Сеньор Жан снова смотрит в пол:
        - Убит, моя госпожа. Мне очень жаль.
        Матильда кричит, ее голова запрокидывается. Маргарита ловит ее, когда она падает в обморок. Вокруг порхают фрейлины. Они кладут Матильду на кровать, и Маргарита встает рядом на колени, опустившись ниже сеньора Жана, но ей все равно. Правила изменились - ей больше нет дела до того, кто есть кто.
        - Мессир Роберт погиб с честью, моя госпожа, - говорит сеньор Бомон. - Он уже почти взял Мансуру. Но появились турки, тысячи турок, и началась страшная резня.
        - Благодарю вас, сеньор Бомон, - прерывает его королева, чтобы не услышала Матильда.
        Думая, что его отпускают, он шагает к двери, но Маргарита вздергивает голову и говорит громче, чем собиралась:
        - Сеньор Бомон! - Он останавливается и поворачивается к ней. - А что с мессиром Жаном де Жуанвилем? Вы его не упомянули.
        Увидев скорбно опущенную голову Бомона, она благодарит Бога за то, что уже на полу. Жан тоже убит? Но нет.
        - Он попал в плен, моя госпожа, - отвечает посланник. - Вместе с королем.

* * *

        Раз Людовик в плену, она берет командование на себя. Сеньор Бомон предлагает советы, но она отмахивается. Ей и так ясно, что делать. Она отправляет рыцарей и пехоту задержать наступление сарацин и узнает, что царица Египта, предвкушая легкую победу, послала лишь небольшой отряд. Ха! Сейчас сарацины узнают, что такое французский дух! Маргарита приказывает доставлять на лодках провизию с кораблей. Когда дело касается выгоды, генуэзские и венецианские купцы прорвут даже турецкую блокаду. Она совещается с боевыми командирами, как защитить город, - ведь если они потеряют Дамьетту, у них не останется ничего для выкупа пленников. Тогда Людовик пропал, а вместе с ним и все они. Она посылает сеньора Бомона на корабле в Париж потребовать от Бланки денег на выкуп и с ним отсылает Матильду. Она отправляет посланника к тамплиерам, тоже прося денег, а также рыцарей для защиты города.
        А потом, когда немногие оставшиеся строят камнеметательные машины и запасают стрелы, ощущает первую схватку в животе. А через час вторую.
        Она пишет письмо царице Египта. Ей знакомы родовые муки: иногда схватки оказываются ложными, - и она молит Бога, чтобы так случилось на этот раз. Она не может бросить дела - кто же тогда будет править? Все обладавшие властью мужчины убиты или взяты в плен, осталась одна она. «Мы молим, чтобы вы сохранили наших мужчин в безопасности, пока мы ведем переговоры об их освобождении. Мы надежно удерживаем Дамьетту и предлагаем ее в обмен за нашего короля Людовика и всех наших благородных графов, рыцарей и солдат, томящихся у вас в плену».
        Снаружи раздается крик. Маргарита подбегает к балкону. Турки строят башню и осадные машины, они уже начали пускать огненные стрелы через городские стены. Королева видит, как упал один солдат, за ним другой. Изнутри ее зовет Жизель.
        - С вами хочет поговорить мессир Жан де Воре, моя королева, - еле дыша, говорит она.
        Он медленно кланяется, словно от возраста заржавели петли. Его глаза, скрытые сверху и снизу складками кожи, смотрят прямо ей в лицо. Вот кто остался сражаться за Францию, осознает Маргарита: престарелые рыцари и крестьянские мальчишки.
        - Турки начали осаду, моя госпожа.
        Волна накатывает на ее бедра и обрушивается вниз. Королева в тревоге кричит. По передней части платья расплывается темное мокрое пятно. Она смотрит на рыцаря, будто он может ее спасти. Он протягивает руку:
        - Могу я проводить вас в помещение для родов, госпожа? Кажется, пришло время.
        День меркнет и переходит в ночь, потом бледнеет в день. Стук турецкой машины. Едкий горящий деготь. Грубый смех и языческая молитва. Большая рука рыцаря вокруг ее руки и мягкий запах Жизели. Командный тон Беатрисы, и ее ладонь у Маргариты на лбу. Новый приступ боли, латинские молитвы папского легата, избыток ладана, вонь дерьма. Крик снаружи - человек в сарацинских одеждах, размахивая ятаганом и что-то крича по-арабски, бросается на нее. Маргарита вопит:
        - Мессир Жан, защитите меня!
        Женские руки тянут ее вверх, Беатриса с одной стороны и рыцарь с другой водят ее по комнате кругами, спиралями, а потом, когда у нее начинает кружиться голова и подступает тошнота, по прямой туда-сюда.
        - Дайте ей отдохнуть.
        - Нет, - говорит Беатриса. - Ребенок должен родиться сейчас или погибнуть.
        В комнату врываются мужчины с арбалетами. Маргарита протестует: она рожает, ей нужен покой.
        - Турки пробивают стены, - говорит старый рыцарь. - Эти люди пришли, чтобы защитить нас.
        Она сжимает его локоть:
        - Дайте мне обещание, мессир рыцарь. Что вы не позволите туркам захватить меня и моего ребенка живыми.
        Они изнасилуют ее, а потом продадут в рабство - а ее ребенок, если выживет, вырастет язычником и попадет в ад. Смерть будет лучшим жребием.
        - Как только сарацины войдут во дворец, вы должны убить нас обоих. Пожалуйста, мессир рыцарь, поклянитесь, что так и сделаете!
        Простыни на кровати пропитались потом и кровью.
        «Славься, Мария, премилостивая, благословенная среди женщин».
        Вспышка света - трещина, будто небо раскололось надвое. В комнату врывается вой ветра, опрокинув тыквенную бутылку и подкатив по полу к двери. Хлынувший с неба дождь стучит по крыше, как камнями, брызгает на нее, холодит кожу. «Давай, сестра! Толкай сильнее! Ты можешь». Она хватает ртом сладкий воздух - дыхание Бога, - наполняется силой и выталкивает младенца наружу. Ее четвертый живой ребенок, а всего шестой, Жан-Тристан - она уже дала ему имя, в честь времени печали, когда он явился в этот мир[49 - По-французски triste означает «печальный».].

* * *

        Утром солнце. И чудесным образом тихо. Единственный звук - крик чайки. У окна Жизель любуется голубым небом. Турки, говорит она, прекратили штурм и сидят в своих шатрах, дожидаясь бог знает чего. Все приписывают честь победы себе: легат читает молитвы, арбалетчики хвастают градом выпущенных стрел. Маргарита втайне приписывает затишье письму, отправленному Шаджар ад-Дурр, султанше Египта.
        В зале ждет посланник от султанши. Маргарита велит привести его. Но до него к изножию ее кровати подходят три солдата.
        - Мы пришли попрощаться, - говорит один из них на ломаном французском.
        Маргарита заставляет себя сесть прямо, ночные роды забыты.
        - Куда вы? Вы не можете сейчас бросить меня. Что будет со мной - с нами всеми?
        - Если мы останемся, госпожа, то погибнем. Вам тоже надо уходить.
        - Я не уйду. Не уйду, пока жизни моих близких под угрозой.
        - Однако вы хотите, чтобы мы отдали свои жизни, спасая вашу?
        - Жизнь вашей королевы. - Тут она вспоминает, что не их королева. Эти люди из Генуи и Пизы, наемники, набранные с купеческих кораблей в море. - Жизнь короля Франции.
        - Короля, который обещал заплатить нам, а теперь в плену у сарацин. Его замучают до смерти или уморят голодом. Простите, госпожа, но нам нужно есть.
        - У нас есть провизия. С ваших кораблей.
        - Как и вы, госпожа, мы должны рассчитываться за обеды. Но король нам не платит, и наши кошельки пусты. Так что мы должны уйти.
        Она ищет решение.
        - Мой кошелек не пуст. Может быть, я заплачу вам всем.
        Наемник называет сумму, и она только разевает рот.
        - Мы пробыли здесь около шести месяцев, госпожа. Со смертью султана король Людовик ожидал немедленной победы.
        У нее на лбу выступает пот. Серебра в ее распоряжении хватит на малую долю того, что король задолжал этим людям. Но если они покинут Дамьетту, город потерян - и она никогда не сможет выкупить Людовика, Жуанвиля и остальных. А всего с горсткой оставшихся рыцарей - как женщины, дети и священнослужители отобьют турецкие набеги?
        - Одну минуту, monsieur.
        Она закрывает глаза, чтобы подумать. Хорошо сидеть, закрыв глаза. Она не выспалась, усталость давит на ее кости, замедляет мысли. Думай! Они хотят, чтобы с ними рассчитались, а заплатить она не может. Ей нужно скопить серебра, чтобы выслать египетской царице. Несомненно, султанша потребует огромную сумму за освобождение мужчин, и вдобавок Дамьетту - если Маргарита удержит город.
        Она открывает глаза.
        - У меня не хватит денег, чтобы всем вам выплатить жалованье.
        - Тогда до свидания, желаем удачи.
        Он скрещивает руки на груди. У нее в голове стучит кровь.
        - Если я заплачу тем, кто сейчас в этой комнате, это вас устроит?
        - Мы честные люди и не можем принять это предложение. Мы пришли от имени всех, а не от себя.
        - Значит, вы уйдете, чтобы нас перерезали? - возвышает голос королева. - Да простит вас Бог!
        Он разводит руками:
        - Посмотрите на меня, госпожа. Некогда я был толстячком. А теперь кожа да кости. Мое брюхо жалуется день и ночь. Я почти неделю толком не обедал. И все мы в таком положении.
        - Вы голодны. Жизель! Жизель!
        Появляется служанка; солдаты смотрят на нее, и обостряется аппетит не только на еду.
        - Скажи поварам, пусть приготовят обед еще на шесть персон.
        Переговорщик прочищает горло.
        - Мы не можем принять ваше предложение. Это будет нечестно по отношению к остальным. Сотня других так же голодны, как и мы.
        Она размышляет вслух, хватая идеи из воздуха:
        - Почему бы вам не принимать пищу здесь, во дворце? Вам всем, за мой счет. Три раза в день. - Она прикидывает в голове - сто человек, а у нее в сундуках еще несколько сот тысяч ливров.
        Солдаты переглядываются. Двое из них, включая главного переговорщика, улыбаются, но третий стоит, скрестив руки на груди. Они перешептываются, потом главный обращается к ней:
        - Неожиданное предложение. Нам нужно обсудить его с друзьями.
        Ее сердце падает. Набив брюхо, мужчины вряд ли согласятся на ее условия.
        - Сейчас, в эти минуты, я веду переговоры с царицей Египта об освобождении моего мужа. - Это, может быть, и ложь, но очень скоро может оказаться правдой. - Она ждет немедленного ответа на ее условия, поэтому мне нужен ваш ответ сейчас.
        Он кланяется:
        - Наши люди ждут в зале результата наших переговоров. Я вернусь в течение часа.
        Когда они уходят, Маргарита делает знак Жизели подойти.
        - Скажи поварам, я хочу пообедать сейчас, - шепчет она. - Скажи, пусть приходят не обычным путем, через заднюю дверь, а через этот вход, чтобы с накрытыми блюдами прошли через зал.
        Вид и запах пищи может соблазнить наемников остаться здесь, где им обещана еда, а не возвращаться на корабли, где без выплаченного жалованья им будет трудно прокормиться.
        Жизель убегает, а Маргарита закрывает глаза. Она словно чувствует лезвие ножа, слышит плач своего ребенка. Открыв глаза, она видит кормилицу, принесшую Жана-Тристана, чтобы позабавить ее его красным личиком и сжатыми кулачками. Кормилица подносит младенца к сгибу ее локтя, прикладывает к голой коже.
        - Не надо так кричать, - шепчет она.
        Мальчик смотрит на мать и перестает плакать.
        - Вот-вот, не надо волноваться. Мама позаботится о тебе.
        И тут прибывает египетский посланник и на безупречном французском передает приветствия от султанши Шаджар ад-Дурр. Она прислала ответ на Маргаритино послание, написанный ею собственноручно и по-французски.
        Людовик в безопасности, написала она, как и его братья. Их содержат в комфорте в доме известного судьи. Она может освободить их за выкуп в пятьсот тысяч ливров. Маргарите дается один месяц, чтобы собрать деньги, и в течение этого месяца она должна также вернуть Дамьетту египтянам. А пока султанша приказала своим военачальникам приостановить осаду - на время.
        Пятьсот тысяч ливров - это вдвое больше, чем есть у Маргариты. Нужно убедить египетскую царицу снизить выкуп - но как? Не успевает она сочинить ответ, как возвращается представитель наемников, его взгляд ласкает ее блюда с едой: жареный ягненок, рис с шафраном, горох с кардамоном, свежая морская рыба.
        - Моя госпожа, запах вашей еды соблазнил нас принять ваше предложение. К сожалению, мы можем остаться только на месяц, иначе опоздаем на корабли, отбывающие домой. Мы верим, что все это время вы будете платить нам наше жалованье - целиком.
        - Конечно, - говорит Маргарита с улыбкой облегчения, и в то же время лихорадочно подсчитывая, складывая и умножая. Пятьсот тысяч ливров. И, кроме того, продукты, которые она только что закупила, и жалованье наемникам. Что-то нужно придумать, и поскорее. Когда генуэзский представитель уходит, она снова зовет Жизель.
        - Мне нужны три лодки, - говорит королева. - Еще нужны лошади и сарацинская мужская одежда. И еды и воды на несколько дней.
        - Но куда вы собрались, госпожа? Вы же не можете ехать…
        - Пожалуйста, вызови мессира Жана, лекаря, а также папского легата.
        И еще ей понадобится чародей, но этого она не сказала.
        - Но вы не можете сесть на лодку или скакать на коне. Вам нужно набраться сил, - хмурится Жизель.
        - Набираться сил нет времени. - Маргарита с трудом встает, морщась от боли во всем теле. - У нас всего месяц, чтобы добиться невозможного. Добудь мужскую одежду также для себя и для графини Беатрисы.
        Сестре будет неплохо оставить больного ребенка на несколько дней.
        - Но куда мы собираемся, госпожа?
        - Вверх по Нилу до Мансуры. На встречу с египетской царицей.

        Санча
        Ночные столкновения

        Беркхамстед, 1250 год
        Возраст - 22 года
        Она не может удержаться, чтобы не сравнить эту поездку в Беркхамстедский замок с первой, семь лет назад, после свадьбы. Тогда Ричард ехал с ней в карете, обнимая за плечи. Его пальцы касались ее волос. Его глаза долго не отрывались от нее. Улыбка вызывала морщины у глаз, отчего он казался добрым. Он звал ее «моя киска» и «куколка». Когда они приехали, он смеялся над ее восторгами при виде великолепного chteau.
        - Замок чудесен, потому что здесь ты, моя милая.
        А потом он схватил ее в охапку и понес внутрь, поднял по лестнице в ее золотисто-белые комнаты, как в сказочную страну, где нежно раздел ее.
        Сегодня они молча едут с Жюстиной, которая всю дорогу спит, и кормилицей Эммой, которая, слава богу, все время молчит. Санча всегда держит ее под рукой и не выносит ее болтовни. Эдмунд тоже молчит, что обычно беспокоило ее, потому что маленький Ричард был тихим ребенком и долго не прожил. Когда он умер, то вызвал блеск в глазах отца. Санча не любит задумываться, какой потерей может стать для Ричарда смерть и этого сына.
        Карета останавливается. Слуга, а не Ричард, ждет ее, протягивая руку. Она выходит и озирается в поисках мужа. Его лошадь в голове процессии стоит без всадника, нет его и среди рыцарей. Что ж, ладно. Чего она ожидала? Что он внесет ее внутрь на руках, когда давно почти с ней не разговаривает?
        Она находит его в зале, он здоровается с евреем Авра-амом, чья борода немного поседела, и с его женой Флорией, которая выглядит еще лучше, чем раньше, лицо и фигура стали более женственными. Ричард, судя по всему, тоже так считает. Поахав над ребенком, Флория протягивает к нему руки, но Санча, прижав сына, отступает назад.
        - Он боится незнакомых.
        Ричард резким тоном говорит, что уже хватит беспокоиться, что он никогда не видел женщины, так трясущейся над ребенком, что она задушит его своей любовью.
        - Пусть Флория подержит мальчика, - говорит он. - Это ему не повредит.
        Санча отдает Эдмунда еврейке и смотрит, как та качает малыша, целует в носик, но так хочется выхватить его обратно. Она надеется, что он не подхватит какой-нибудь заразы. Авраам же, как она заметила, не очень интересуется ребенком. Его острые птичьи глаза смотрят на Санчу тем взглядом, который она почти забыла, - как будто у нее выросло ухо на лбу.
        - Он похож на вас, мой господин, - говорит Флория Ричарду, и он действительно похож: те же длинные ресницы, льняные волосы, те же глаза смешанного цвета, та же ямочка на подбородке. Ричард встает рядом с еврейкой и смотрит на сына, как будто никогда раньше не видел. Флория поет младенцу песенку, проводит пальцем ему по животику до самого подбородка, щекочет его, отчего он впервые смеется. Ричард тоже хихикает, чего Санча не слышала уже несколько месяцев.
        - Не возбуждайте его чересчур. - Она протягивает руки, чтобы взять малыша. - А то не уснет всю ночь.
        Эдмунд начинает хныкать и хвататься за Санчину грудь. Она пытается качать его, как делала Флория, но от этого он только сильнее плачет.
        - Бедный малыш хочет к своей кормилице, - говорит Флория.
        Много она понимает, не родив ни одного после трех лет замужества! Еврейка снова протягивает руки к Эдмунду, но Санча крепко прижимает его к груди, сказав, что ему пора поспать и она должна сейчас же найти Эмму.
        - Моя маленькая прелесть, - повторяет она выражение Жанны де Валлетор, отчего Ричард приподнимает брови. - Ты придешь ко мне? Хотелось бы кое-что с тобой обсудить.
        - Я приду к тебе чуть позже, - говорит он. - Авраам, у меня хорошая новость. Мой брат Генрих хочет занять огромную сумму на свою авантюру по ту сторону пролива. Если он вовремя не вернет мне долг, то передаст налоги со всех евреев в Англии. И мне понадобится кто-то, чтобы собирать эти налоги. Для тебя это может оказаться очень прибыльно.
        - Я живу, чтобы служить вам, мой господин, - отвечает Авраам.
        Он показывает свои мелкие зубы. Санчу бросает в дрожь, и она спешит наверх, крики сына разрывают ей уши.
        В ее покоях Эмма кормит Эдмунда, пока Санча щип-лет арфу. Ей слышится дыхание Ричарда, когда он стоит рядом с Флорией. Он издает жирный запах, как мокрая земля и листья. Чувствует ли еврейка этот дух? Или это тоже лишь воображение Санчи?
        - Мы с ней друзья, - говорил Ричард о Жанне де Валлетор. - Не более того, а все остальное - лишь игра твоего глупого капризного воображения.
        Она щиплет арфу и поет песенку Пейра Видаля:
        Люди и реки  —
        Тысячи дней
        Жизни своей
        Я пел о них песни для разных людей,
        Кто мог бы ко мне относиться добрей?
        Но ни в одном из моих песнопений
        Они не услышат упреков и пеней.

        Интересно, слышал ли Пейр когда-нибудь, чтобы жена назвала его дураком? Заставляла ли она его плакать? Хотелось ли ему когда-нибудь накинуться на супругу и отплатить ей за все?
        Когда она заканчивает петь, ее руки мокры от вытертых слез, а Эмма с младенцем спят на кушетке. Но Ричард так и не пришел. Сколько же дел ему нужно обсудить с Авраамом?
        Санча не видела Беркхамстед три года, но Ричард заезжал сюда часто. Она бы предпочла встречаться с сестрой в Лондоне, чем терпеть унижения среди этих евреев. Но Элеонора и король Генрих часто ссорились, и Ричард не хотел, чтобы она там оставалась.
        - Тебе ни к чему вмешиваться в их споры, это никому не нужно, а особенно мне, - сказал он.
        Ей было жаль покидать сестру, потому что король, багровея, кричал на нее, а его братья каждую неделю распускали про нее всякие сплетни. Они начали нашептывать, что «чужаки» Санча и Элеонора сговариваются захватить власть в королевстве, и после этого Ричард отослал ее домой.
        Хорошо еще, он не отправил ее обратно в Уоллинг-форд, где слуги смотрят на нее с жалостью, особенно когда приезжает с визитом Жанна де Валлетор. И почему бы им не жалеть ее? Они слышат высокомерный смех этой женщины и ее снисходительный тон, словно Санча - ребенок, а ведь сама Жанна даже не графиня! Они, наверное, знают, что Ричард развлекался с ней всю ночь, когда она приезжала «вести дела старика», по ее выражению (говорят, ее муж - совсем старик).
        В конце концов Санча сказала Ричарду:
        - Трембертон невелик и ничем особенно не богат. Не пойму, что за дела постоянно приводят ее сюда?
        - Ты так или иначе не поймешь, - отрезал тот.
        Но Санча все прекрасно понимает. Внешность баронессиного сына Филипа, которого она увидела на своем празднике в честь первенца, многое прояснила. Пока Ричард и Жанна непринужденно болтали, он стоял весь красный - сын Ричарда, почти ее ровесник! - и рассматривал гобелен на стене, изображавший сражение при Гастингсе. Понимал ли юноша, что Ричард - его отец? Зачем Жанна привела его на Санчин праздник?
        «Она заявляет свои права», - догадалась Элеонора. Пока Санча не родила Ричарду сына, у него был единственный наследник - Генрих, милый мальчик, который пишет Санче стихи и дарит полевые цветы. (Откуда у него такие романтичные манеры? Явно не от отца.) - «Если бы у Ричарда не появилось других сыновей, Филип был бы вторым в очереди на наследство».
        Опомнившись от удивления при виде черт, скопированных с Ричарда на лицо юноши, Санча нашла силы стряхнуть тревогу, как снежинки с плеч. Жанниных черных волос уже коснулась седина. Когда она улыбается, вокруг ее глаз видна сетка морщин. Ее руки с набухшими венами напоминают кленовые листья. Она старая! Может быть, Ричард когда-то и любил ее, много лет назад, но теперь у него есть Санча, родившая ему законного сына, и его глаза обращены к ней, что бы ни делали руки. Скоро он привыкнет любить Санчу, и Жанне де Валлетор придется обхаживать какого-нибудь другого богача.
        Но через несколько дней после праздника малыш умер, кашляя и хрипя, и Ричард в этой смерти обвинил ее.
        - Ты должна была вызвать лекаря. Как ты могла быть такой беспечной?
        Она не стала напоминать, что сама тоже болела и у нее был такой жар, что Жюстина погрузила ее в холодную ванну, чтобы не допустить горячки, но Ричард лекаря к ней не вызвал.
        - Целители все - обманщики, от них больше опасности, чем пользы, - заявил он. - Они ничем не помогли моей бедной жене - и после этого хотели, чтобы им заплатили.
        «Это я твоя бедная жена», - хотела сказать Санча.
        Лежа на кровати в ожидании, она размышляет о браке. Женщины в Уоллингфорде без конца говорят о своем замужестве, о сделках, о детях, о домашнем хозяйстве, о путешествиях. Санча с одним лишь ребенком, отстраненная мужем от его дел, пробовала говорить о любви, как малыш, тыкающий прутиком в муравейник. Женщины помладше удивленно смотрят на нее, а те, что старше, только качают головами и цокают языками. Что говорил про брак Ричард? Что это уксус, а любовь - масло?
        Но родители же любили друг друга. Их любовь была как роман - красавица из Савойи и граф из Арагона, - и в то же время это был настоящий дружеский союз. Мама не только рожала папе детей и следила за их воспитанием, она распоряжалась расходами по дому, присматривала за слугами, вела переписку, содержала замок и делала для мужа многое другое. Так же вела себя Изабелла Маршал, когда была женой Ричарда. Но Санче он не позволяет ничего за него делать, только приглядывать за малюткой, которая для взрослой женщины - собеседник неважный.
        На время она завоевала привязанность Ричарда, хотя иногда, перебрав немецкого бренди, он бывал с ней груб. Теперь же он не дает ей ничего, только гладит по голове, как собаку. Ах, хорошо бы быть собакой! Тогда она хотя бы привлекала его внимание, и он бы что-нибудь ей поручал.
        Во Франции он пресекал все ее попытки помочь сестре. Элеонора просила сыграть на набожности королевы Бланки Кастильской, «как только ты умеешь», чтобы уговорить ее отдать английские земли обратно королю Генриху. Ведь он поддержал крестовый поход, но не сможет отправиться в Святую землю, пока не соберет достаточно денег - например с Нормандии.
        Ричарду, намеревавшемуся во Франции заключить договор - и попытаться вернуть Нормандию, - поначалу эта мысль пришлась по душе.
        - Если кто-то может тронуть сердце Белой Королевы, то это наша милая Санча, - заметил он Элеоноре.
        Но она, наверное, что-то сказала не так. Когда Ричард представил ее, она спросила королеву, не сопроводит ли та ее в Ла-Сен-Шапель, собор, построенный королем Людовиком, чтобы держать там часть Истинного Креста и Терновый венец, «Чтобы я могла почтить реликвии Христа под вашим водительством». Королева улыбнулась и сказала, что, конечно, с радостью.
        - Как приятно видеть такую преданность нашему Господу в столь молодой душе. Конечно, когда я была в вашем возрасте, это было в порядке вещей, но сейчас в университетах нашей молодежи преподают учение Аристотеля, если вы можете себе это представить.
        - Наша мать учила нас Аристотелю, - сказала Санча, желая произвести впечатление на Белую Королеву. - Мне понравились его идеи.
        - Вот как? - Королева подняла одну выщипанную бровь. - Но его Бог включает в себя божественное знание, неподвластное смерти.
        - Да, госпожа… - Санча, никогда не любившая читать, особенно по-гречески, силилась найти умный ответ, перебирая смутные воспоминания об уроках философии. - Но… разве это не было написано до рождения Иисуса? Нужно видеть его в той обстановке, - процитировала она маму.
        Голубые глаза королевы покрылись льдом.
        - Да, вы несомненно сестра Маргариты.
        От этого сравнения с Маргаритой, умнейшей женщиной из всех, кого она знала, и такой сообразительной в ответах, Санча зарделась.
        - Похоже, я ей понравилась, - сказала она Ричарду, когда они сидели на устроенном для них обеде - свежая рыба под кислым лимонным соусом, молодой зеленый горошек, жареная телятина, картофель, посыпанный сыром и травами. Ричард ничего не ответил и в следующие несколько дней только хмыкал на Санчины вопросы, когда же она сможет поговорить с королевой Бланкой. Когда она стала настаивать, он погладил ее по голове и посоветовал набраться терпения, сказал, что это деликатные переговоры, что у королевы почти нет времени даже для него и что нужно ждать своей очереди.
        Наконец, когда он повел ее к карете для возвращения домой - досадуя на свою неудачу с возвращением земель Генриху, так как и его кошелек от этого бы тоже потяжелел, - Санча спросила его еще раз: что случилось, почему ее встреча с французской королевой не состоялась?
        - Я обещала сестре, что не разочарую ее.
        - Ты никого не разочаруешь, если будешь держаться подальше от Бланки, - ответил Ричард.
        Он всегда обращался с ней, как с ребенком. Когда они только что поженились, она и правда оставалась по-детски наивной и непосредственной. Это была не та уверенная в себе женщина, которой ей хотелось стать. Она не умела заставить сестер дать ему то, чего он хотел. Но теперь она изменилась. Теперь она сильнее, взрослее. Она окажет поддержку Ричарду, если он позволит. Она снова заставит его гордиться ею, как он гордился на ее празднике в честь первенца.
        На тех торжествах она надеялась еще не раз увидеть, как его глаза сверкают гордостью. Но когда прошло шесть месяцев с рождения Эдмунда, Ричард не устроил праздника. Возможно, теперь наступило время для этого. Она может сама все подготовить, от него не потребуется ничего, кроме уважения к ней, потому что она очень постарается заслужить его признание.
        На этот раз не будет Жанны де Валлетор, чтобы испортить ее день - Трембертон далеко от Беркхамстеда, - и Флория не причинит беспокойства, потому что евреев, конечно, не пригласят, и жена Авраама не посмеет прийти, как тогда Жанна.
        Санча сидит, выпрямившись на кровати. Придут самые видные английские бароны с женами, и дядя Питер, и дядя Бонифас, и Элеонора, и Генрих. А потом, когда Ричард увидит, какой умелой она стала, он позволит ей более тесно сотрудничать с ним в его делах. Она может приносить такую же пользу, как Авраам, или стать таким же партнером, как была Изабелла Маршал - которая, если и не завоевала верности Ричарда, добилась его уважения.
        Но где же Ричард? Уже почти совсем стемнело. Он, наверное, забыл свое обещание скоро прийти или, может быть, думает, что она спит. А на самом деле она совсем не спит, слишком возбуждена, чтобы заснуть.
        Она встает, надевает туфли и идет по замку. Его нет в канцелярии; там пусто, свет от тусклой лампы косо падает на запыленные свитки на высоких полках. В сокровищнице лишь еврей в одиночестве сидит за большим столом, щурясь от ярких свечей в канделябре. В главном зале толкутся слуги, просители и купцы, но Ричарда там нет. Пусто и в его покоях. Она спускается в сад, где небо кровоточит захватывающе-красным, как румянец спелого персика, и тут Санча слышит голос мужа, тихий шепот. Идя на звук, она обходит цветущую глицинию и видит, как он обнимает за талию еврейку Флорию, как прижимает ее к себе, заглядывает в глаза с теплотой, когда-то предназначавшейся Санче. Ее сердце начинает колотиться, она прижимает руки к груди и пятится назад, чтобы ее не заметили.
        - Где Авраам? - спрашивает Флория, как будто немного задыхаясь.
        - Не думай о нем, - хихикает Ричард. - Он много месяцев будет занят сбором налогов, слишком увлечен, чтобы помешать нам.
        - Он не мешает, мой господин. Я люблю общество моего мужа.
        - Если останешься одна, моя киска, ты знаешь, где меня найти.
        - А как же ваша жена? Она очень красивая. Зачем вам кто-то еще?
        Он фыркает, отчего у Санчи выступают слезы на глазах.
        - Она куколка. Сплошная красота, никаких мозгов. А у тебя, моя милая, и то и другое. Ты возбуждаешь меня, Флория. И я знаю, что тоже привлекателен для тебя.
        - Авраам убьет нас обоих.
        - Он не узнает. Это наша тайна, Флория. Если кто-то узнает, мне конец. Христианин с еврейкой! Даже брат не простит мне этого. А если я погибну, придет конец и Аврааму, и всем беркхамстедским евреям.
        - Это прекрасная причина отпустить меня, мой господин.
        - Не говори так! - Санче слышно его дыхание. - Флория, я хочу тебя, как никогда никого не хотел.
        - Сомневаюсь, что это правда, мой господин.
        Долгое молчание. Санча, выглянув из-за кустов, видит, как они целуются, видит шею Флории, когда та запрокидывает голову. Вот бы сейчас нож или меч: она бы отсекла еврейке голову.
        - Флор-р-р-ия. Пойдем ко мне. Санча спит, а Авраам будет работать до утра. Им незачем это знать.
        Санча поворачивается и в страхе, что ее обнаружат, бежит в замок. Она часто моргает, чтобы прогнать слезы, сдерживает рыдания. В комнате, где спит ее невинное дитя в руках кормилицы, тьма одолела день и улеглась на ее постели, как сердитая собака. Санча сворачивается калачиком рядом с ней и лежит, прислушиваясь, не раздастся ли стук в ночи.

        Беатриса
        Величественная царица

        Большой Каир, 1250 год
        Возраст - 19 лет
        Султанша Египта, нахмурившись, смотрит на них со своего высокого трона, ее круглое лицо - как темная луна в складках белого холста. Одна рука ее лежит на золотом троне, в другой она держит скипетр, тоже золотой. Слева от нее человек в белом тюрбане выслушивает Маргаритино прошение и что-то шепчет на ухо султанше. Но он может не опасаться, что его услышат: ни Беатриса, ни ее сестра не понимают по-арабски.
        Маргарита в своей мужской одежде и длинном платке держит сосуд из звериной шкуры.
        - Здесь ливры, сотни ливров. Скоро мы получим еще, гораздо больше - все, что вы просили. Я умоляю вас взять эти деньги и освободить моего мужа.
        - Сотни? - Смех султанши журчит, как фонтан. - Освободить короля за такую ничтожную сумму?
        Маргарита приводит свой довод: у короля слабое здоровье. Она слышала, что он очень болен. Его любят подданные и бароны, а также владыки окружающих земель. Если он умрет в мансурской тюрьме, многие королевства пошлют войска в Египет для отмщения.
        - А если мы отпустим его, он сам вернется, чтобы снова начать войну против нашего народа, - возражает султанша.
        - Мы хотим одного: вернуться домой.
        Шаджар ад-Дурр постно улыбается:
        - Вы знаете, как ваш муж проводит время у нас в тюрьме? Он пытается обратить своих стражей в христианство.
        Беатриса представляет его во власянице и грубом камзоле, с кровоточащей и зудящей сыпью на коже, убеждающего сарацин в мягких одеждах, что его путь - путь спасения.
        - Он любит Бога, как и вы, - говорит Маргарита.
        Ее замечание достигло цели: глаза султанши, встретившись с Маргаритиными, смягчаются. Сестра стоит рядом выпрямившись, с дерзко поднятым подбородком, выставив его, как щит. Беатриса поражена переменой: это вызвано мужской одеждой или успехом в обороне Дамьетты? До того столь замкнутая, сдержанная, теперь сестра двигается с необычной энергией, командует мужчинами, словно она король, даже смеялась над непристойными песенками, что пели генуэзские моряки на веслах, когда они плыли по широкому плоскому Нилу. Ничто ее не смирит - ни удары крокодилов по лодкам, ни рои москитов, ни даже раскаленное добела полуденное солнце.
        - Вы прибыли сюда не из любви к Богу, - говорит Шаджар ад-Дурр. - Иначе вы бы чтили Его заповедь «не убий». Вы здесь потому, что позарились на наши богатства.
        - Мы хотим получить святой город. Где распяли нашего Господа. Где он воскрес из умерших и вознесся на небо.
        - А также наши торговые порты. Наши тонкие ткани. Наши прекрасные ковры. Наши пряности. Нашу поэ-зию и философию. Нашу музыку. Наше золото. Особенно золото.
        - Мне ничего не известно про золото. Мой муж пришел потребовать Иерусалим для христиан.
        - Тогда почему же он не в Иерусалиме?
        Маргарита молчит, и Беатриса знает почему: они слышали, как Роберт д’Артуа и другие бароны убеждали Людовика наброситься на Мансуру, как ястребы, и захватить султанский дворец, воспользовавшись смертью его хозяина, мужа Шаджар ад-Дурр. «И сокровищница богачей наша!» - говорил Роберт. Жадность баронов не знает границ, как не знало предела высокомерие Роберта. Да, они пришли в Утремер ради золота.
        - Неважно, зачем мы пришли. Мы проиграли, - говорит Беатриса. - Мы в вашей власти. Но народ Франции скоро прослышит, что король Людовик и его братья в плену. Французы будут неистово сражаться за него.
        Человек рядом с султаншей громко смеется. Шаджар ад-Дурр поднимает руку, и он замолкает, но в его глазах блестит веселье.
        - Вы пришли угрожать мне, - говорит она, - или договариваться об освобождении ваших мужей?
        - Мы бы хотели освободить всех наших мужчин - сегодня, - отвечает Маргарита.
        - Вы принесли пятьсот тысяч ливров? Нет? Тогда я не вправе выдать вам ни одного из пленников. Сделав это, я могу лишиться головы. - На ее лицо падает тень. - Впрочем, я и так могу ее лишиться.
        - А я могу остаться без мужа, - возвышает голос Маргарита. - У нас четверо детей.
        - Мне очень жаль. - Глаза султанши наполняются слезами. - Мой муж недавно умер. Я любила его так, как только может любить женщина. А теперь убит мой сын Туран-Шах. Я любила его, как только может любить мать.
        У Беатрисы сдавило горло. Каково это было бы - лишиться Карла? Жизнь потеряла бы свой блеск. И утрата ребенка поразила бы ее до потери чувств. А султанша Шаджар ад-Дурр сидит на троне и ведет дела, хотя ее сердце разбито, а люди, убившие сына, готовят заговор против нее.
        - Мой народ внимательно следит за мной, - говорит султанша. - Раньше женщине не позволялось быть правителем. Мы надеемся, что сейчас халиф разрешит это. Но даже если разрешит, турки могут не согласиться. Поэтому мне нужно быть очень осторожной.
        - А если что-то случится, пока я собираю выкуп? Что станет с моим мужем и остальными?
        Густые ресницы Шаджар ад-Дурр веером падают ей на щеки. Когда она поднимает свой зеленый, как Нил, взор, Беатрисе кажется, что она сейчас разразится слезами.
        - Жить нам или умереть - решать Аллаху.
        - Тогда, ради бога, снизьте выкуп! - кричит Беатриса.
        Маргарита сжимает ей руку и говорит египетской царице:
        - У меня в Дамьетте есть только половина того, что вы требуете.
        - Этого недостаточно.
        Как может Маргарита так спокойно сидеть и торговаться за жизни их мужей, словно они договариваются о цене на зерно? Может быть, ей безразлична судьба Людовика - и Беатриса не упрекнула бы ее за это, - но где-то в этом городе, среди грязи и болезней, Карл, он терпит страшные муки и может умереть от голода.
        - Вы слышали, что сказала моя сестра? Это все, что у нас есть! - кричит Беатриса. - Вы должны их отпустить. Моего мужа - у меня родился ребенок, и он очень болен. Карл никогда не видел его.
        Шаджар ад-Дурр молчит.
        - Если вы действительно опасаетесь за свою жизнь, то я молю о вашей снисходительности, о царица, - звенит голос Маргариты. Боже правый, что с ней случилось? Как будто, надев мужской наряд, она заменила и свое женское сердце. - Если вы умрете, кто удержит мамлюков от зверской расправы над нашими мужчи-нами?
        - Ваши мужчины пришли убивать нас. Почему я должна заботиться о них?
        - А наши женщины? Что с нами сделают турки, султанша?
        Шаджар ад-Дурр хмурит брови. На своем мелодичном языке она говорит с человеком рядом с ней, и тот что-то отвечает.
        - Мой военачальник обеспечит вам безопасное возвращение домой. Он дал мне слово.
        Сердце Беатрисы скачет в груди, дыхание учащается:
        - Маргарита, они хотят отправить нас домой без наших мужчин. Я не поеду! - Беатриса смотрит на султаншу. - Без Карла я не уеду!
        - Кроме нас есть много других, - отвечает Маргарита. - Не меньше сотни.
        Шаджар ад-Дурр приподнимает нарисованную бровь:
        - Ваши мужчины взяли с собой жен? Наверное, ждали легкой победы.
        - Они уповали на Бога.
        - И глупые женщины приехали сюда! Знай турки, что вы здесь, они бы тут же захватили Дамьетту. И вы все попали бы в рабство.
        - И еще дети. У нас дети. Разве они не невинны?
        Все молчат. Беатриса при мысли о своем ребенке плачет. Маргарита встает, непреклонная. Беатриса содрогается.
        - Верните наших мужчин в Дамьетту, и я выплачу вам двести тысяч ливров, - говорит Маргарита. - Мы сразу же сдадим Дамьетту и отплывем домой. Остальное я вышлю вам в течение года.
        Султанша советуется со своим военачальником. Тот повышает голос, но она заставляет его замолкнуть одним словом: «Лех» - и выразительным покачиванием головы.
        - Отправляйтесь в Акру, христианский город, и там соберите недостающие деньги. Когда расплатитесь - можете возвращаться домой.
        Они целуют султанше перстень. Она встает, большая и величественная, и по-кошачьи грациозно скользит к дворцовой двери. Ее телохранитель с обнаженным мечом сопровождает их, когда они выходят на улицу. Там к нему присоединяются еще несколько сарацин с длинными кривыми ятаганами, сверканием клинков отпугивая прохожих.
        - Моя стража предпочитает, чтобы я ездила верхом. Они боятся покушения, - говорит султанша Маргарите с Беатрисой. - Но как же мне править моими подданными, если я не могу ходить среди них?
        Они останавливаются неподалеку от дворца перед песчаного цвета домом, простым и незамысловатым, построенным в египетском стиле, - но, как догадывается Беатриса, скрывающим богатое внутреннее убранство, - с непонятной пятиугольной дырой в тяжелой деревянной двери.
        - Этот вход сделан для вашего мужа, чтобы смирить его гордыню, - говорит султанша. - Для прохода внутрь ему пришлось встать на колени.
        Они идут через прихожую, увешанную зажженными лампами, со стоящими вдоль стен турецкими стражниками, которые взирают на них из-под своих красных шапок, руками сжимая ятаганы на поясе. Женщины проходят через две двери, затем поднимаются по ступеням и оказываются в чистой комнатке, выходящей на тенистый садик, через окно в стене виднеется море. На полу, скрестив ноги, сидит Людовик; он раскачивается и что-то бормочет с закрытыми глазами. Он умыт и выбрит, но камзол на нем изорванный и мокрый.
        Султанша разговаривает на своем языке с одним из стражей.
        - Вашему мужу давали подходящую одежду, но он отказался, - говорит она Маргарите. - Он отвергал и ежедневные прогулки к морю, однако наши стражники заставили его. Мы бы принуждали его и к еде, если бы могли.
        Людовик продолжает раскачиваться.
        - Я привела к вам вашу жену, о король, - говорит Шаджар ад-Дур. - Она приехала из Дамьетты молить о вашем освобождении.
        Его глаза открываются, но он не встает. Не смотрит он и на Маргариту.
        - Слава богу, я спасен, - напевает он.
        - Мой господин король, выкуп слишком велик, - говорит Маргарита. - Вы должны оставаться здесь, пока я не соберу деньги, которых требуют египтяне.
        Он снова закрывает глаза.
        - Я должен был взять с собой королеву. Она бы не подвела меня.
        Маргарита, ярко покраснев, отворачивается.
        - Он повредился умом, - говорит она Шаджар ад-Дурр, когда они покидают комнату.
        - О какой королеве он говорил? Разве не вы королева Франции?
        - Только так называюсь.
        - Вы не правите?
        - Король Людовик ставит выше свою мать. Я не обладаю реальным могуществом.
        Султанша прищуривает глаза:
        - Ошибаетесь. Я вижу настоящее могущество.
        Маргарита смеется:
        - Скажите это моему мужу. Он видит только слабость - когда вообще на меня смотрит.
        - Он дурак, - говорит Беатриса. - Слепой дурак.
        - Важно не то, что видит король Франции или кто-либо еще, - изрекает султанша. - Истинное могущество зиждется не на ощущениях других.
        - Вы хотели сказать: оно исходит от Бога.
        - Нет, - качает головой Шаджар ад-Дурр.
        Вслед за ней они спускаются по лестнице.
        - Ваш муж в этой комнате, - говорит египетская царица Беатрисе.
        Стражник отпирает одну из дверей, за которой оказывается тускло освещенная каморка без окон. Когда глаза привыкают к полумраку, они видят лежащих на полу людей. В нос бьет запах нечистот.
        - Они заболели, - объясняет султанша. - Пили плохую воду.
        - Слава Иисусу! - говорит Карл, с трудом вставая на ноги.
        Беатриса смотрит, как он с широкой улыбкой шагает к ней, хотя щеки заросли жесткой щетиной, а его изможденное лицо - это лицо старика. Стражник обнажает меч, чтобы остановить пленника, пока он не приблизился к ней, но султанша резко произносит что-то - и вот руки Карла обнимают Беатрису, а она прижимает его к себе.
        - Что тебя так задержало? - спрашивает он. - Я едва не покинул вас, вместе с другим пленником. - Карл отступает, чтобы посмотреть на жену в сарацинских шароварах и тюрбане, его глаза бегают. - А для тебя не существует другого мужчины.
        - Ты верно сказал, любовь моя.
        Он наклоняет голову, чтобы поцеловать ее, но изо рта его идет такой смрад, что она отворачивается, вызвав его смех.
        - Слава богу, вы пришли меня спасти, - шепчет он. - Людовик свихнулся, и всех нас ждет та же участь, если придется долго слушать его.
        Маргарита рядом с ними затаила дыхание, потом произносит:
        - Жан!
        Мессир Жан де Жуанвиль выглядит еще хуже, чем Карл. Он нетвердо выступает вперед и умудряется отвесить поклон.
        - Моя госпожа, вы видение, о котором я молился.
        При виде его Маргарита бледнеет - так висят на нем грязные отрепья; он настолько изможден, что лицо напоминает череп, - но ее глаза смотрят на него с любовью. Опасаясь, что Карл заметит это, Беатриса, задержав дыхание, целует мужа в губы.
        - Сестра договорилась с египетской царицей, - говорит она Карлу. Возможно, теперь он будет более расположен к Маргарите и не станет противиться передаче ей Тараскона. - Сегодня мы возвращаемся в Дамьетту за деньгами на ваш выкуп.
        - Поторопитесь, - шепчет он. - Все вокруг отчаялись, как бы и я не стал таким.

* * *

        Две недели спустя Беатриса и Маргарита садятся в лодку, которая доставит их всех в Палестину. Весь флот будет эскортировать их - кроме потерявшихся в прошлом году, прибыли корабли, вызванные из Акры. Здесь Карл, Людовик и Альфонс, а также мессир Жуанвиль, граф Бретани Пьер и выжившие бароны из мансурской тюрьмы. Людовик снова мучается кишечником, и два матроса помогают ему пересесть из египетской лодки в его собственную.
        На корабле тягостные настроения, как при подготовке к похоронам, - все совсем не так празднично, как на душе у Беатрисы и Карла, которые рады, что вот-вот уберутся из Египта. Карл берет ребенка на руки, и малышка размахивает кулачками.
        - Боец, - улыбается он, - как ее отец.
        В Беатрисе словно что-то оттаивает, когда она смотрит на них. Конечно, так начиналась любовь между ней и папой. Много раз она слышала, как он всюду носил ее с собой, перекинув через плечо, как мешок зерна: в большой зал выслушивать петиции, наверх по лестнице к себе в покои спать, на охоту - невзирая на ахи и охи Маделины, уверенной, что он ее уронит, и на товарищей по охоте, посмеивающихся, что возится с ребенком.
        - Тебя что-то забавляет? - спрашивает Карл.
        - Я подумала, что фортуна улыбнулась нашей дочурке, дав ей такого любящего папу.
        Он смотрит на нее лазурными от любви глазами и свободной рукой прижимает, чтобы поцеловать. Фортуна улыбнулась и маме, думает она, но не успевает сказать этого, потому что он передает девочку няне, и его руки уже свободны, а ее рот уже нет, и она забывает обо всем, кроме Карла.
        Потом, когда они лежат в постели, переплетя ноги и обхватив друг друга руками, он рассказывает ей о битвах и об ошибках, ставших причиной поражения.
        - Людовик всегда следовал советам брата. Роберт храбрый боец и ловко орудует мечом. Но одного мужества мало, чтобы стать стратегом.
        - Как теперь, несомненно, понял Людовик.
        - Кто знает, что он понял? Он ничего не говорит о Роберте, только хвалит его за доброту - как будто, чтобы победить турок, нужна доброта. И неумолчно стонет, что подвел Господа, как будто крестовые походы как-то касаются Господа.
        Беатрисе вспоминается оценка султанши: «Вы здесь потому, что позарились на наши богатства».
        - Конечно, он уже планирует возвращение сюда.
        Беатриса смеется:
        - Мало ему досталось в Утремере? Чего Людовику не хватило? Наверное, воды.
        - Вот ты смеешься, а ничего не знаешь. Он не хочет уходить отсюда.
        - Теперь ты сходишь с ума.
        - Он говорит, что хочет выполнить свою миссию.
        - Взять Иерусалим? Но его скоро займут турки.
        Едва закончив фразу, она тут же поняла, что это правда. Дни Шаджар ад-Дурр на египетском троне сочтены. Беатрису передергивает при мысли об этой красивой длинной шее.

* * *

        Голос Беатрисы как у лягушки - сотрясение воздуха без мелодии, вот почему другие редко слышали ее пение. Но сегодня она поет, пока Амелия одевает ее для поездки домой, - а по пути будет остановка на Кипре, чтобы забрать ее малыша, которого Беатриса оставила год назад, когда он присосался к груди кормилицы.
        Они едут домой, и как раз вовремя, чтобы избежать еще одного палящего лета в этом богом забытом месте.
        Когда в воздухе пахнет весенней травой,
        Когда птицы поют где-то над головой,
        Снова чувствую прежнее счастье.

        Почему кому-то хочется сражаться в этой голой пыльной пустыне - выше ее понимания. Иисус бы предпочел Прованс.
        Целуя толстые щечки Бланки - малышка спит с безмятежностью, незнакомой ее тезке, - она танцует в прохладном домике из необожженного кирпича с высокими узкими окнами, пока не входит Маргарита с лицом, как зима, и не охлаждает ее пыл. Или, по крайней мере, пытается.
        - Ты, кажется, счастлива, - говорит сестра, скрестив на груди руки и строго глядя на Беатрису. - Предательство тебе вполне по душе.
        Беатриса бросает петь. Она с трудом подбирает слова:
        - Я рада, что еду домой. Соскучилась по моему сыну.
        - Я тоже соскучилась по своим детям. - Лицо Маргариты на мгновение смягчается, но потом опять твердеет. - Но я не собираюсь домой.
        - Лучше бы собиралась. - Беатриса подходит к сестре и касается ее руки, но та ее отталкивает. - Маргарита, почему ты не едешь с нами? Оставь Людовика его бредовым идеям.
        - Бредовым идеям?
        - Ты не хуже меня знаешь: эти люди пропали. Людовик никогда их не вернет. Он даже не знает, где их искать.
        Хотя египетская царица освободила двенадцать тысяч пленников - многие были в плену с прошлых походов, - еще нескольких тысяч не хватало. Шаджар ад-Дурр, чей корабль возглавлял великую флотилию, как будто удивилась, когда Маргарита спросила о них. «Еще пленные?» - переспросила она. Ее сын, наверное, перевел их куда-то из переполненной Мансуры. Она их разыщет и велит освободить.
        Это было больше месяца назад. Теперь остаток выкупа уплачен благодаря надоедливым обращениям Маргариты к тамплиерам, госпитальерам, римскому папе, императору Священной Римской империи и Белой Королеве. И столько денег было собрано, что они могли бы оставаться здесь еще несколько лет - от такой мысли Беатриса содрогнулась. Она чувствует себя набитой турецким горошком. Запах кардамона, некогда казавшийся приятным ароматом, теперь вызывает тошноту. Сарацинский язык, сначала музыкальный, теперь звучит гортанно и грубо. Она бы пырнула кинжалом очередного турка, который с вожделением посмотрит на ее тело, как на выставленного на продажу верблюда. О чем думал Людовик, взяв с собой Маргариту? Отчего не посоветовался с кузеном Тибо или бретонским графом Пьером, которые воевали здесь десять лет назад?
        - Без меня Людовик никогда не вернется, - говорит Маргарита. - Он умрет, сражаясь за Иерусалим, даже если у него в войске останется лишь один рыцарь. - Она смотрит на Беатрису. - Как вполне может случиться после сегодняшних событий.
        На плечи Беатрисы наваливается чувство вины, но она его стряхивает:
        - Чего ты от нас хочешь? Чтобы мы остались и продолжали бесполезную войну за чужие земли, когда в Провансе зреет бунт? Мы должны оставить нашего малолетнего сына на Кипре ради мятущейся души короля?
        - Вы бросаете нас на гибель! - У Маргариты опускаются руки. - Мы же сестры. Я думала, это что-то значит для тебя.
        - Значит - и больше, чем ты можешь вообразить. Но не все.
        - Дело в Карле.
        Беатриса смотрит в сторону. На самом деле она бы здесь ненадолго задержалась в надежде уговорить сестру отправиться вместе с ними, но Карл отказался. «Иерусалим потерян, - сказал он. - Нам нужно возвращаться домой, а то останемся и без Прованса. А Прованс я терять не хочу».
        - Черт бы побрал его эгоизм! - Беатриса вздрагивает, удивленная внезапным криком Маргариты. - Карлу наплевать на всех, и на тебя тоже, а на меня и подавно. Мне жаль тебя: вышла замуж за такое чудовище.
        - Как ты смеешь так говорить о моем муже? Придираешься к Карлу, а могла бы те же самые претензии предъявить себе.
        - Например?
        Спровоцировав сестру на спор, Маргарита успокаивается, к ней возвращается ее практицизм. А Беатриса хочет причинить ей боль и кричит:
        - Ты когда-нибудь думала обо мне? Ты и Элеонора - как две жемчужины в устрице! Все говорите о семье, а сами набрасываетесь на меня, потому что папа любил меня больше.
        - Он не любил тебя больше. Ты была его забавой, когда я и Элеонора покинули дом.
        - Он говорил не так. - Беатриса подавляет слезы. - Он много раз мне повторял, что я его любимая дочь. Он говорил: Бог приберег лучшее напоследок. Потому папа и оставил Прованс мне.
        - Он оставил Прованс тебе, так как знал, что иначе никто не возьмет тебя замуж.
        - Что ты хочешь сказать?
        Маргарита пожимает плечами:
        - Бог столько красоты вложил в Санчу, что тебе осталось немного.
        - Ах, ты была когда-то красивее меня? - смеется Беатриса. - Судя по всему, горькие годы при французском дворе сделали свое дело.
        - Зато ты ничего не знаешь о трудностях, тебя баловали всю жизнь.
        - Это меня баловали? А кто самая могущественная королева в мире, поднявшая шум, потому что, видите ли, не получила по папиному завещанию того, что хотела? - Она вдруг поняла, что Карл никогда не отдаст Тараскон Маргарите. Боже, как она могла обещать ей такое? - Как же тебя избаловали, что ты требуешь отдать тебе Тараскон, когда, кроме Прованса, у меня ничего нет?
        Страх, как ковш холодной воды, обдал лицо Маргариты. Ее сестра хочет снова над ней посмеяться. Чтобы знала, как нападать на Беатрису Прованскую.
        - Мы все уже решили, - говорит Маргарита. - Не будем больше обсуждать Тараскон.
        - Решили? Думаешь поймать меня на слове?
        Маргарита округляет глаза:
        - Конечно, ты уже подарила мне Тараскон.
        - Что? - Беатриса делает удивленный вид. - Извини, не понимаю, о чем это ты.
        - Когда ты родила Бланку, то сказала, что я могу получить Тараскон.
        - Вот как? Наверное, я бредила. Как же я могу отдать Тараскон, не посоветовавшись с Карлом?
        - Ты дала обещание! - Исступленные глаза Маргариты наполняются слезами. - Ты не можешь взять свое слово обратно!
        Беатриса пожимает плечами. После всего сказанного сестрой ее уже ни капли не волнует, что о ней подумают.
        - Не требуй от меня соблюдать обещание, данное под давлением.
        - Сука! - Маргарита хватает первый попавшийся предмет - миниатюрную каменную статуэтку Девы Марии - и швыряет в сестру. Фигурка ударяется в дальнюю стену и со стуком падает на пол. - Я знала, что ты не сдержишь слова. Я говорила, что ты будешь несчастна с Карлом? Беру свои слова обратно. Вы очень похожи и прекрасно подходите друг другу. И вместе попадете в ад.
        - Кто тут говорит про ад? Ты только что швырнула в стену Деву Марию.
        - И как жаль, что не попала в цель, - с приглушенной угрозой замечает Маргарита. - Но я говорила не про жизнь после смерти. Я хотела сказать, что заставлю тебя страдать в этой жизни.
        - Интересно посмотреть на твои попытки. - Беатриса старается говорить легким тоном.
        - Я не только попытаюсь, сестренка. Увидишь. Я недаром прожила все эти годы с Бланкой Кастильской, кое-чему научилась.
        - Ты не можешь мне навредить. - В голосе Беатрисы слышна неуверенность.
        - Скоро мы это выясним. - Маргарита уже уходит, но останавливается и оборачивается: - Ты еще кое-что сказала, когда рожала и схватила меня за руку, боясь умереть. Помнишь? Ты сказала, что никогда не чувствовала себя одной из нас, настоящей савойской сестрой. И никогда не почувствуешь.

        Маргарита
        Ветерок

        Акра, 1252 год
        Возраст - 31 год
        Только не улыбаться! Маргарита наклоняет голову и закрывает глаза. Рядом с ней на своем троне плачет Людовик.
        - Ma mre! Господи, забери и меня тоже.
        Вот бы Бог был джинном из лампы, как в сарацинской сказке, и выполнял любое желание! Она тут же гонит эту мысль: без короля во Франции не может быть и королевы.
        Маргарита поворачивается, чтобы посмотреть на него, отца пятерых ее выживших детей и одного еще не рожденного, на того, ради кого она осталась в этой Богом забытой земле. Когда Людовик, стеная, падает на пол самым некоролевским образом, что-то словно щелкает внутри ее. Больше ждать нельзя.
        - Помогите королю дойти до часовни, - командует она стражникам, которые бросаются отдирать Людовика от пола.
        Когда они уходят, она пытается вызвать в себе скорбь. От нее будут ожидать рыданий.
        Бланка Кастильская умерла, ее сердце замерло, несомненно, оттого, что ему не было применения. Во Франции нет правителя - теперь Маргарита и Людовик должны вернуться в Париж. Домой. Она думает о Лу-Лу, уже десятилетнем; когда она видела его в последний раз, ему было четыре. Воспитываться королевой-матерью - такой судьбы Маргарита не пожелала бы и чужим детям, не говоря о ее собственных. Она думает об Изабелле, своей единственной дочери. Ей теперь тринадцать, уже стала девушкой без влияния матери. «Сохрани их, Пресвятая Богородица, пока я не вернусь». Один рыцарь наблюдает за ней, явно удивляясь ее безмятежности, когда муж повержен скорбью. Королева встает и идет в часовню.
        Людовик, как и ожидалось, скорчился на полу, словно защищаясь от ударов, и бьется головой о плиты, как в сарацинской языческой молитве. Конечно, такое проявление чувств неуместно; слуги уже посмеиваются над его бичеванием и струпьями на спине и груди от власяницы, которую король теперь носит постоянно. Однако после фиаско в Мансуре и потери тридцати тысяч солдат никакое наказание не будет для него слишком суровым, никакая епитимья излишне строгой. Маргарита опускается на колени рядом с ним:
        - Дорогой, прими мои соболезнования по поводу кончины твоей матери. - Она кладет руку ему на локоть, но он как будто не замечает. - Я знаю, как ты любил ее. Она была замечательной женщиной.
        - Ты никогда так не думала. - Он выпрямляется и смотрит на жену затуманенным слезами и недосыпанием взором, так как молился всю ночь и уже много ночей. - Ты ненавидела мою мать. Признай это.
        - Бланка Кастильская была прозорливой и толковой королевой. Сделала Францию той могучей державой, какая она сейчас.
        - Моя мать презирала тебя. Она говорила, что ты меня недостойна.
        Маргарита убирает руку:
        - Я пришла утешить тебя. Но, похоже, выходит наоборот.
        - Она хотела женить меня на почтительной девушке, которая нас возвысит. Ты была наследницей Прованса - во всяком случае, твои дядюшки заставили нас в это поверить.
        - Насколько я помню, ты был счастлив жениться на мне, - повышает голос Маргарита.
        - Я соблазнился твоей красотой, как Адам прельстился Евой. Мать предупреждала меня, говорила, что красота преходяща, что женщины толстеют от родов.
        Маргарита встает, прижав руки к животу, снова отя-гощенному его отпрыском.
        - Я пойду к себе, буду собирать вещи.
        - «Собирать вещи»? Ты куда-то едешь?
        - Я предполагала, что мы возвращаемся в Париж. Теперь некому править королевством.
        - Трон может занять Альфонс. Здесь нужно доделать Божье дело.
        Ее глаза наполняются слезами:
        - Мы не едем домой?
        Ей хочется наброситься на него и тузить кулаками, выбить из него идеи о спасении неведомо где находящихся солдат, о захвате Иерусалима без обещанных Карлом и Альфонсом войск, о самобичевании за нелепости брата Роберта, который заплатил жизнью за свою глупость.
        - Я уже устал от твоих просьб вернуться домой, - хмурится Людовик. - Ты знаешь, что Бог призвал меня сюда по своему промыслу. Негоже мне бросать его, как некоторые.
        - Тебя призвал сюда не Бог, а римский папа. Бог так же любит мусульман, как и христиан, или так же не любит. Похоже, ему нет дела, кто правит святым городом.
        - Кощунство! - вопит Людовик. - Не много я встречал женщин таких дерзких и в то же время таких слабоумных. Надо отправить тебя во Францию.
        - Возможно, я уеду прямо сейчас. Королевству нужен кто-то из нас на троне.
        - Вот уж чего не желала моя мать, так этого. Правда, тебе не было дела до ее желаний. - Он снова начинает рыдать, схватившись за живот, потом опускается на пол и бьет лбом по плитам.
        Маргарита, со жгучими слезами на глазах, спешит к себе, сознавая косые взгляды слуг, которые наверняка видели вспышку Людовика. У себя в покоях она отсылает Жизель и прочих фрейлин и сидит молча, размышляя о детях, стараясь вызвать в памяти их лица, их запах, как они прижимаются к матери. Однако их имена - всего лишь слова у нее на губах, а воспоминания о них - не более чем соленый вкус на языке.
        В комнату входит Жуанвиль:
        - Моя госпожа. - Он садится рядом на кровать и кладет руку ей на плечи.
        Маргарита наконец дает волю слезам и радуется возможности прижать лицо к его груди. Он гладит ее, она вдыхает его запах и вспоминает, что возвращение домой для него означает встречу с женой и детьми в Шампани. Ее слезы высыхают.
        - Почему ты плачешь, Марго? - спрашивает Жуанвиль. - Конечно же, не по королеве-матери, которую ненавидела.
        Сказать правду означало бы признаться, что она никогда не хотела оставаться здесь, что, если бы спросили ее совета, уговорила бы Людовика вернуться домой вместе с Карлом, Альфонсом и всеми остальными. Она представляет, как Жан, убеждавший короля остаться, узнав ее истинные намерения, убирает руку с ее плеч.
        - Я плачу не по Бланке, а по Людовику, - говорит она. - У бедняжки разрывается сердце. И по моим детям, потерявшим заботливую бабушку.
        Ложь удалась. Взгляд Жуанвиля смягчается.
        - Я не знал женщины со столь чистым сердцем, - говорит он. - Когда я думаю о том, как король обращается с тобой…
        - Мне все равно, пока у меня есть ты.
        Его поцелуй нежен, он еле касается ее губ. Она чувствует теплоту его дыхания на лице. От него пахнет солн-цем и крепким чаем. Маргарита глубоко вдыхает, и он убирает руку с ее плеч. Когда она открывает глаза, он отодвинулся от нее на кровати. Она видит в его глазах страх. Королева второй раз за этот день подавляет улыбку.
        - Пожалуйста, прости меня, - говорит Жуанвиль.
        - Простить тебя, Жан? За утешение?
        - Это не повторится. Обещаю.
        - Не давай такого обещания. Я не хочу.
        - Боишься, что я не сдержу его?
        - Нет, - отвечает Маргарита и поднимает голову, чтобы он увидел счастье на ее лице. - Боюсь, что сдержишь.

* * *

        Она спит, и ей снится Беатриса в латах, с мечом в руке и щитом с провансальским гербом. Сестра стоит на стене замка в Тарасконе, недостижимая для летящих снизу стрел. Маргарита прицеливается и со звоном тетивы пускает стрелу ей в сердце. Стрела попадает в цель, но Беатриса не падает. Маргарита стреляет вновь, но та продолжает стоять. Третья стрела попадает в цель, но Беатриса по-прежнему стоит. Ничего не понимая, Маргарита отрывается от земли, летит и видит за спиной у сестры подпирающего ее Карла Анжуйского. Она пускает еще одну стрелу, на этот раз в Карла, но он загораживается Беатрисой, используя ее как щит, и стрела поражает ее в лоб. Глаза сестры закатываются, из раны хлещет кровь. Карл смотрит на нее и смеется.
        И тут Маргарита просыпается от нежного поцелуя в щеку, чьи-то руки ласкают ее грудь и живот. Она открывает глаза и видит Жана, кудри рассыпались вокруг его лица, карие глаза улыбаются ей.
        - Тебе приснился кошмар, - говорит он. - Я поду-мал, что пора тебя разбудить.
        Она открывает ему свои объятия, и Беатриса улетучивается из ее памяти, как туман в лучах солнца.
        Их прерывает осторожный стук Жизели. Она встает у изножья кровати и, вся красная, сообщает, что приближается Людовик, чтобы забрать всех с собой во Францию.
        - Он прибывает сегодня в полдень и хочет отплыть завтра на рассвете. Когда начинать паковать вещи?
        Маргарита отсылает ее, желая побыть еще хоть несколько минут с Жаном.
        - Это счастливейший день в моей жизни, и самый печальный, - говорит она.
        - Печальный из-за нашего греха? - Уголки его глаз чуть изгибаются вниз.
        - Разве это грех - любить друг друга? Ты веришь, что это печалит меня? Нет, мне будет жаль расстаться с тобой, Жан. Потерять тебя вскоре после того, как мы сорвали плод нашей любви…
        Он прерывает ее слова поцелуем:
        - Мы еще не разлучились.
        - Но на корабле нам помешают быть вместе.
        - Путь будет долгим.
        - Чем дольше, тем лучше.
        Он снова целует ее.
        - Месяц или неделя - и мы снова будем вместе. Обещаю. Любовь найдет способ.
        Когда во второй половине дня в замок в Яффе прибывает Людовик, босой, в отрепьях, которые носит последние четыре года, Маргарите хочется предостеречь его:
        - Надеюсь, перед тем как причалить во Франции, ты облачишься в свои меха и шелка. Ты выглядишь нищим, правителю так не подобает.
        Людовик прищуривает глаза:
        - Что за наглость со стороны жены поучать, как мне одеваться? Это пустыня и зной повредили тебе ум?
        - Так скажут твои подданные, если ты явишься во Францию в этих лохмотьях.
        Он улыбается одними губами, но не глазами:
        - Я с удовольствием позволю тебе одевать меня, моя королева, при одном условии: если ты тоже разрешишь мне выбирать тебе платья. Снижение расходов на твои экстравагантные наряды, несомненно, сбережет королевству целое состояние.
        И это говорит человек, потративший миллион ливров на укрепление замков в Утремере - почти все деньги французской казны! Маргарита сжимает губы и отворачивается, но держит в памяти свою ночь с Жаном и помнит, что ни о каких предосторожностях они не позаботились.
        - Мой господин… - Она расстегивает платье.
        Он поворачивается к ней, и она дает платью упасть на пол. Людовик не знает куда девать глаза. При всем его пренебрежении, она еще в состоянии вызвать в нем желание.
        - Такой наряд ты имел в виду? - спрашивает Маргарита.
        На следующий день после полудня их корабль отчаливает, и слезы колют ей глаза, когда она смотрит, как берег тает на горизонте. Она вспоминает царицу Шаджар ад-Дурр, ее необычную красоту, ее решительность перед лицом опасности. Теперь она вышла замуж за турецкого военачальника. Как предполагает Маргарита, это был единственный выход после того, как халиф не позволил править женщине. Она думает о том, как Жуанвиль с трудом встал на ноги в мансурской тюрьме, как заблестели его глаза, когда он шагнул к ней, - не то что Людовик, который сидел в углу с равнодушным видом. Думает о детях: рожденном в Дамьетте Жане-Тристане, появившемся на свет в Акре Пьере и теперь Бланке, родившейся в Яффе всего месяц назад. Она бы назвала дочурку Элеонорой, однако Людовик запретил. Смерть Белой Королевы сделала Францию уязвимой для английского вторжения, поскольку перемирие между королевствами не было возобновлено. В этом надо винить королеву-мать, написала сестра, но Людовик возложил ответственность на алчных до французских земель Элеонору с Генрихом.
        Людовик стоит рядом с ней у борта и машет рукой собравшимся на берегу христианам, а те бросают ему цветы. Они прозвали его «наш самый благочестивый король» и «истинный святой». Он видит ее слезы и приподнимает брови:
        - Как это трогательно, что ты обрела привязанность к земле, по которой когда-то ходил Господь. Жаль, что ты не испытывала этого чувства, пока жила здесь. Обрадовался бы хоть одному дню без твоих жалоб.
        Она вспоминает, как смеялись они с Жуанвилем в ее покоях, пока Людовик с войском стоял лагерем на берегу близ Дамьетты, те долгие ночи разговоров, когда она обрела друга, столь похожего на нее, что они могли бы быть братом и сестрой, - но, слава богу, они не брат и сестра. Она вспоминает его первый поцелуй шесть месяцев назад, когда она была отягощена ребенком и печалью из-за решения Людовика остаться в Акре даже после смерти матери. После этого она всю ночь молилась Деве Марии, умоляя ее сделать так, чтобы король передумал. И Господь совершил чудо - Людовик таки передумал. Жители Акры, услышав о его намерении остаться, послали своих самых видных представителей, чтобы убедить его уехать. Они сказали, что думают о Франции, но Маргарита-то знала: с тех пор как они с Людовиком прибыли в этот город, сарацины усилили атаки. Вот почему он отослал ее - с Жаном - в Яффу.
        Дневные светлые часы навевают скуку и тянутся, как кошка на солнышке. Маргарите нечем заняться, разве что помогать детям развлекаться, ей нечего читать, кроме потрепанной Псалтыри, которую она взяла с собой шесть лет назад. Ей страстно хочется проводить время с Жаном, но Людовик хочет, чтобы тот всегда был под рукой; «мой самый верный рыцарь» зовет его король, отчего тот краснеет с чувством вины и стыда. Но Маргариту вина не гложет. Людовик должен винить только себя за то, что она полюбила другого.
        Как и в Дамьетте, они крали время, когда все остальные спали, - но теперь не только для разговоров. Маргарита считает ночи. Когда их остается семнадцать, она закрывает глаза и вдыхает его запах, проводя ноздрями по его волосам (морские брызги), по спине (пот), по бокам (тимьян). В тринадцатую ночь до прибытия она пробует его на вкус, запечатлевая в памяти, как мягки мочки его ушей, как сладки сгибы его коленей. Когда остается семь ночей, она сдергивает ночную рубашку и прижимается всем телом к нему, дюйм за дюймом, пока они не становятся практически единым целым и шепчут слова любви, затем наконец засыпают, согретые теплом печи. И спят, пока не появляется едкий запах, и Маргарита вскрикивает, и Жан видит пламя рядом с постелью, распахнутую дверь каюты, и как она вскакивает и голая выбегает на палубу и бросает за борт свою горящую ночную рубашку.
        Смеясь, она захлопывает за собой дверь и запирает на засов, ее тело звенит жизнью.
        - Я видела по лицу, что ты испугался, - выдыхает Маргарита.
        - Мы чуть было не устроили на корабле пожар.
        - А чего ты ожидал от такой любви, как у нас? - снова смеется она.
        Кто-то стучит в дверь. Слышится дрожащий голос Бартоломё, камердинера Людовика:
        - Госпожа? Меня послал король. Мы слышали, что у вас что-то случилось. С вами все в порядке?
        - Все хорошо, спасибо! - кричит она. - Я оставила ночную рубашку слишком близко к печке, вот и все. И выбросила ее в море.
        - А мессир Жуанвиль? Я только что стучался в его каюту, и он не ответил. Его Милость не может уснуть и вызывает его.
        - Он только что был здесь, чтобы убедиться, что я не пострадала. Наверное, теперь пошел к королю.
        - Очень хорошо, моя госпожа. Скорее всего, мы разминулись.
        Пока Бартоломё говорит, Жуанвиль натягивает рейтузы. Маргарита мотает головой, но он надевает камзол. Когда старый камердинер уходит, он уже надел туфли и застегивает плащ.
        - Бартоломё так медлителен, что не дошаркает до Людовика и к утру. Она расстегивает его плащ. - Людовик послал его, просто чтобы избавиться. Он говорит с такими паузами, что Людовик не может дослушать.
        - Маргарита, я должен идти к королю. - Его поцелуй выражает лишь вежливость. - Увидимся завтра ночью.
        Он открывает дверь, и вот его уже нет. Маргарита стоит голая, даже без ночной рубашки, чтобы сохранить тепло. Она открывает дверь и видит пустую палубу, а на ней его.
        - Жан! - шипит она. - Вернись! Когда закончишь с королем, возвращайся! Неважно, когда это будет.
        Проснувшись, она даже не видит солнца - так высоко оно поднялось. Когда она выглядывает из маленького окошка, в ее голове стучит кровь. Слышится стук в дверь и голос Жизели:
        - Моя госпожа, вы проснулись? Можно вас одеть? Жан-Тристан плачет, зовет вас.
        Маргарита впускает служанку с порозовевшими от поцелуев океанского бриза щеками. Наверное, в роду Жизели был капитан, раз плавание так воодушевляет ее - или роман королевы горячит в ней кровь?
        - Сэр Ланселот приходил этой ночью? - спрашивает она, натягивая Маргарите чулки.
        - Не называй его так! - Маргарита делано смеется. - Да, приходил. Но ненадолго. Его вызвал король.
        - Среди ночи?
        - Я просила его вернуться, но он больше не пришел.
        - Возможно, вы уснули и не услышали.
        Маргарита ничего не говорит. Она лежала без сна до рассвета. Жан не вернулся.
        По пути к детям она проходит мимо его каюты, но дверь закрыта, и она осмеливается заглянуть в окошко, хотя вокруг толкутся люди. Королева находит Жана-Тристана плачущим на коленях у няни. У него болят уши, и, опасаясь инфекции, мать посылает за лекарем, который прописывает чесночное масло. На корабле нет чеснока, поэтому она заменяет масло теплым компрессом и материнской любовью, около часа качая сына, баюкая, напевая ему, пока он не засыпает. Тогда его забирает няня, и Маргарита ускользает искать Жуанвиля.
        Она бродит по кораблю, Жизель идет рядом, с зонтиком над головой - лучшее открытие, сделанное ею в Утремере. На ходу Маргарита смотрит по сторонам, вы-сматривая Жана среди солдат на палубе, но его нигде нет. Она идет в столовую, где команда устанавливает столы, потом в часовню. К ней подходит молодой священник с сияющим лицом, словно она Святая Дева. Он наверняка решил, что она пришла помолиться или исповедоваться.
        - Я ищу своего мужа.
        Недалеко от истины, так как Его Величество[50 - Непонятно, почему священник называет короля «Его Величество». В XIII в. говорили «Его Милость».] провел большую часть утра здесь, отвечает он. Она идет к капитану и видит выстроившихся на палубе людей: сеньора Бомона и его сарацинского мальчишку-слугу; папского легата Одо и, наконец, Жана.
        - Моя госпожа, - говорит он, кланяясь, и озирается. Не заметив никого поблизости, Жуанвиль шепчет: - Король подозревает нас.
        Маргарита ощущает боль в груди, словно он ударил ее.
        - Откуда ты знаешь?
        - Он сам сказал.
        Появляется Людовик, за ним капитан. Глаза короля с покрасневшими веками смотрят на Маргариту, будто он проник в ее мысли и нашел их отвратительными. Она встречает его взгляд. На этот раз она не краснеет, хотя сердце заколотилось. Она не выдаст Жана.
        - Моя королева, - говорит Людовик, - у вас дело ко мне или к моему верному рыцарю Жуанвилю?
        - Мой господин, ваш сын Жан-Тристан заболел. В ухо попала инфекция.
        - Снова? - Король еще пуще нахмурился. - Вы рожаете мне болезненных детей. Вы не подумали, что в этом ваша собственная вина?
        - Простите, мой господин, я не понимаю.
        - Ваша совесть чиста? Может быть, Господь наказывает вас за что-то? - Он бросает взгляд на Жуанвиля, чье лицо становится пунцовым.
        - Я родила его в страшную жару, в языческой земле, и страх бежал по моим жилам, когда турки осадили Дамьетту. Я была там по вашему приказанию. - Он закатывает глаза, снова услышав эти жалобы. - Но я здесь не для того, чтобы искать виновных, - говорит Маргарита. - Наш сын болен. Может быть, нам по пути домой высадиться на Кипре, чтобы достать лекарство для него? Лекарь прописал чесночное масло.
        - Задержать наше прибытие во Францию? Я думал, вам не терпится увидеть наших детей.
        - Конечно, остановка будет необходимым злом, но…
        - Зло, - возражает Людовик, - не бывает необхо-димым. - Он берет под руку Жуанвиля. - Мой дорогой рыцарь, что ты думаешь о нашем военном совете? Следует ли прислушаться к предостережению капитана о шторме при этой тихой погоде и укрыться в ближайшей бухте? Или лучше продолжать путь, уповая на защиту Господа?

* * *

        Это началось как легкий бриз, приятное облегчение после летнего солнца, усиленного отражением, будто море - это зеркало, а корабль - лучина для растопки. Маргарита сидит на палубе в тени, чувствуя, как воздух целует ее в щеки, - не так приятно, как поцелуи Жуанвиля, но в последние дни приходится довольствоваться этим.
        Его визиты к ней в каюту прекратились. В первую ночь без него она шагала по полу, предвкушая его стук, готовая услышать все, что сказал ему Людовик, и опровергнуть все обвинения, словно ее слова были пальцами, разглаживающими узлы вины. Чего лишаются их муж и жена из-за любви Маргариты и Жана? Определенно семеро детей, что она родила, включая умерших (и за что Бог наказал ее этими бедами?), вполне подтверждают, что она не отказывала Людовику в своем теле. Какая здесь может быть неверность, когда жена так далека от Жана телом, а Людовик так далек от нее душой? Что вообще означает верность? Проявила, например, супруга Жана неверность, отказавшись ехать с ним в Утремер? Проявляет Людовик свою верность, когда игнорирует ее, как безголовую статую?
        На следующее утро Маргарита просыпается с болью во всем теле: ночь она провела на полу у печки, пытаясь унять холод в костях. В этот день она не ищет Жуанвиля, но ждет, что он придет. Она попросила одного из матросов подвинуть ее кресло и подставочку для ног в тень, туда, где верхняя палуба нависает над нижней. Там она читает «Эрека и Эниду» Кретьена де Труа, что одолжил ей Жуанвиль, дремлет и грезит о нем. Во сне он приходит к ней в панике, потеряв свой пенис. Еще смеясь, она просыпается от прикосновения чьей-то руки.
        - Рад, что ваши кошмары прошли. - Рядом, глядя в сторону, стоит Жуанвиль.
        - Почему ты так решил?
        - Вы смеялись, моя госпожа.
        Значит, она опять «моя госпожа».
        - Иногда смех помогает, чтобы не заплакать.
        Он смотрит на нее. Что-то как будто сломалось - так осколок кости торчит под кожей.
        - Придешь ко мне ночью? - шепчет она.
        - Не могу. - Звук доносится до нее, как шум моря в раковине. Жан шевелит губами. Она смотрит в книгу. Когда она поднимает глаза, его уже нет.
        В эту ночь море хлынуло из ее глаз и унесло далеко-далеко. Плывя на своей кровати, она смотрит, как рядом проплывает ее жизнь, и размышляет о счастье. Она поклялась вечно любить Жуанвиля, но это было глупо: оба всегда понимали, что их любовь должна когда-то закончиться. А как же счастье, которое она испытывает с ним? Нужно отказаться и от него? Когда-то давным-давно она воображала, что трон королевы Франции принесет достаточно счастья. Всегда думалось, что править королевством - призвание Бланки, которая ради этого отказалась от любви и стала самой могущественной женщиной из живущих. Теперь она умерла - так что же мешает Маргарите - наконец - занять ее трон, место истинной королевы Франции? Людовик не обойдется без нее, если будет и дальше вести начатую в Акре монашескую жизнь в постоянных молитвах.
        Возможно, для счастья ей и не нужен Жуанвиль. С ним она чувствует себя уверенной и ловкой, как танцовщица. Раз она такова, когда он с ней, разве она не та же, когда его нет? Наверное, можно обрести счастье независимо от него? Она представляет, как при дворе принимает решения. Как сидит в большом зале по правую руку от Людовика и вступается за ходатаев, принимает знаки почтения, заявляет свою власть.
        Снаружи раздается гром. В дверь колотит ветер, сотрясая петли. Она встает проверить засов, но тут корабль кренится, бросая ее на колени. Mon Dieu![51 - Боже мой! (фр.)] Маргарита отрывается от пола, и ее швыряет на кровать. Корабль брыкается, как необъезженный конь, кувыркая ее в своем чреве. Начался ливень, и корабль плывет, как под водопадом. Она вцепляется в кровать, держа глаза открытыми, борясь с тошнотой, стараясь найти точку опоры, - и, как всегда, находит, равновесие возвращается к ней, и она в состоянии встать и открыть дверь, чтобы посмотреть, кто стучит.
        Жан выглядит так, будто встал из могилы. Маргарита тянет его внутрь и крепко прижимает к себе, сгибая и разгибая колени при взлетах корабля вверх и падении вниз, вдыхая и выдыхая, как в танце на волшебном ковре-самолете, когда под ногами ничего твердого и лишь звездная пыль вокруг. Это последний раз, когда он с ней. Ей не хочется его отпускать.
        - Почему ты пришел?
        - Убедиться, что ты в порядке. Этот предательский шторм!
        - Чтобы испугать меня, нужно что-то пострашнее, чем дождик с громом.
        Вспышка молнии озаряет каюту, осветив Жана. Волосы Маргариты на голове и руках встают дыбом. Снаружи чей-то крик пронзает вой ветра. Маргарита бросается к двери и распахивает ее. Пораженная молнией мачта горит под стеной дождя. Корабль кренится, увлекая Маргариту вперед. Если бы она не ухватилась за дверь, ее бы швырнуло о борт или выбросило в море. Жуанвиль рывком втягивает ее обратно:
        - Закрой чертову дверь!
        Он захлопывает ее сам.
        Корабль наклоняется назад, и они оба катятся вниз, кувшин разбивается о переборку, которая на мгновение становится полом. Жуанвиль вскакивает и тянет Маргариту на кровать. Она прижимается к нему, глядя в темноту.
        - Корабль горит. Мы погибнем.
        - Ты не погибнешь, - возражает он. - Не погибнешь, пока я в силах помочь.
        Он соскакивает с кровати, добирается до двери и выходит. Маргарита зовет его, не заботясь о том, что ее могут услышать. Она хватает плащ, натягивает на голову капюшон и бросается искать его. Она должна умереть в его объятиях.
        Королева находит Жана среди других людей на носу корабля. Моряки бросают уже пятый якорь в надежде остановить корабль, прежде чем он наскочит на огромную скалу, маячащую впереди, как морское чудовище. Маргарита крестится, но не может молить о прощении за грехи, потому что Жан явно не раскаялся, а она лучше проведет вечность в чистилище с ним, чем день в раю без него.
        Жуанвиль не заметил ее. Он смотрит на палубу и кричит сквозь ветер. Она разбирает слово «королева», потом «безопасность». Маргарита подходит ближе и видит лежащего ничком на палубе Людовика, его руки вытянуты вперед, он в одном халате. Король тоже кричит, но не Жуанвилю:
        - Pater noster, qui es en caelis: sanctificetur Nomen Tuum[52 - Отец наш, который на небесах, да святится имя Твое (лат.).].
        Жизель дергает ее одной рукой за рукав, а другой крепко вцепляется в плащ:
        - Разбудить детей, моя госпожа?
        «Счастливые дети», - пронзает Маргариту мысль. Они могут проспать что угодно. В любой момент корабль может налететь на скалу и разбиться, как яйцо об миску, но дети ничего не знают об ужасе, который она испытывает в этот час.
        - Нет, - говорит она Жизели, - пусть спят и безмятежно попадут к Господу.
        Она ощущает дрожь, как будто судно трепещет от страха, и пробирается вперед, чтобы схватить Жуанвиля за руку. Он оборачивается со скорбным взглядом.
        - Au revoir[53 - До свидания (фр.).], - говорит ему она и хватается за борт, прежде чем корабль накренивается и взлетает на гребень волны, которая выше стен Тараскона.
        Она больше не увидит Прованс, и мать, и сестер. Но, Бог даст, очень скоро увидит отца. Когда корабль упадет вниз и ударится о скалу, то мгновенно убьет самых удачливых, а остальным придется утонуть в море.
        - Иди внутрь! - Жуанвиль тянет ее в свою каюту и закрывает дверь как раз в тот момент, когда гребень волны накрывает корабль, чуть не смыв Людовика, которого спасло лишь мужество одного из моряков, оставшегося на палубе и удержавшего короля. Сметающая все волна уносит беднягу за борт, он не успевает издать ни звука - даже Людовик слышит только вопли своей молитвы. И тут с кораблем происходит нечто неожиданное: он еще сильней раскачивается и содрогается, но не взлетает вверх. Якорь крепко держит его. После последней вспышки гнев стихии улегся.
        Но Маргарита не замечает этого. Как только дверь закрылась, она и Жуанвиль соединились и продолжали пить друг друга, пока Людовика смывало в море, пока вода наполняла легкие спасшего его моряка, пока шторм, бросив корабль, прокатывался по Кипру, отламывая ветви деревьев, разрывая дома. Когда все опомнились, то увидели, что море невинно, словно котенок языком, лижет борта разбитого корабля, чайка пронзает воздух своим криком, а Людовик по-прежнему лежит, благодаря Господа за избавление его от зла. Но к тому времени, когда «зло» послало его ковылять к двери Жуанвиля, любовники уже закончили свое дело.
        Жан открывает Людовику дверь, и Маргарита помогает ему войти.
        - Что ты тут делаешь? - выдыхает король.
        Она нежно, как маленького ребенка, вытирает его полотенцем.
        - Сегодня мессир Жуанвиль спас мне жизнь, пустив сюда спрятаться от шторма.
        - Нет, моя королева, не Жуанвиль, - говорит король, разевая рот, как выброшенная волнами рыба. - Это я спас вас обоих - и весь корабль - своими молитвами.
        Маргарита целует его в лоб и помогает удержаться на ногах.
        - Жуанвиль, - говорит король, - пойдем.
        - Куда мы пойдем, мой господин? - спрашивает Маргарита. - Вы, мессир Жан и я?
        Людовик сердито смотрит на нее:
        - Уложить меня в постель.
        Ее смех легок, словно ей снова тринадцать лет:
        - Для этой опасной и ответственной задачи вам нужна ваша королева. И больше никто. - Она помогает королю добраться до двери, берет под руку и, бросив взгляд на Жуанвиля, ведет в королевскую каюту.
        - Людовик, - говорит она, - давай высадимся в Марселе. - Можем погостить у моей сестры и твоего брата в Эксе. Думаю, сообща, ты и я, сможем забрать Прованс себе. То есть для Франции.
        - Сообща?
        - Да. Как король и королева. Представь, Людовик, что мы сможем совершить. Вместе.
        - Я как раз об этом и думаю, - говорит он, затягивая ее в свою каюту и раздевая.

        Элеонора
        Сердце льва

        Лондон, 1252 год
        Возраст - 29 лет
        Когда она садится на своего скакуна, упрек Генриха все еще звенит у нее в ушах. Высокомерие, видите ли! Она просто пользуется своими правами. Это он высокомерен: бежит в суд с каждой размолвкой, а потом бесится, когда выигрывает она.
        На этой неделе судьи дважды вынесли решение в ее пользу. Сначала они оправдали ее клерка, Роберта дель Го, когда Генрих обвинил его в мошенничестве - попытался свалить на другого свое бездумное транжирство. А сегодня суд согласился с Робертом Гроссетестом, епископом Линкольнского собора, что Элеонора может назначать содержание своему священнику от ее церкви во Флэмстеде без утверждения королем.
        - Высокомерие, - пробормотал Генрих во время чтения вердикта, и его отвисшее веко задергалось в нерв-ном тике.
        Не обращая на него внимания, Элеонора подошла к епископу и поблагодарила за его доводы:
        - Я надеялась только на письменную поддержку, но вы нашли время прийти и дать показания лично.
        - Сколько она вам заплатила? - спросил стоявший у нее за спиной Генрих.
        Элеоноре хотелось провалиться сквозь пол: Роберт Гроссетест - один из самых уважаемых в мире ученых.
        - А что, Генрих, - ответила она, - я даю мои собственные деньги на Божье дело не только Линкольнскому собору, но и приходам по всему королевству. Хочешь посмотреть мои расходные книги? Я пошлю тебе немедленно с моим клерком - надеюсь, ты знаком с Робертом дель Го?
        Хорошо, что злобным взглядом нельзя убить.
        - Высокомерие, - повторил Генрих. - Никогда не думал, Элеонора, что ты пойдешь против меня.
        Оскорбление на грани того, что она может вынести. Пойти против Генриха? Она скорее вырежет себе сердце. Он сам нарывается, доводит ее своими алчными Лузиньянами, которые, если б не она, захапали бы себе все.
        Она, похоже, испробовала все, чтобы вернуть мужа. Делала ему подарки: совсем недавно купила роскошную мантию из пурпурно-коричневого бархата с драгоценной пряжкой в виде львиной головы, но ни разу не видела, чтобы он ее надел. Долгие часы просматривала официальные документы, чтобы дать ему совет получше, а также читала его любимые романы - в том числе ужасный «Roman de Renard»[54 - «Roman de Renard» («Роман о Лисе») - средневековый сатирический роман.], - чтобы потом вместе обсудить. Отвлекаясь от государственных дел, дважды в неделю организовывала трапезу в Виндзорском дворце, чтобы обедать вместе с детьми. Ради Генриха она даже предала своих лучших друзей: отказалась давать показания в пользу Симона и Элеаноры в их денежном споре с Генрихом. Она свидетельствовала против него только в тех судебных баталиях, которые он сам начинал. Он не умеет проигрывать. А чего еще ожидать от человека, которому давали все, чего бы ни попросил, как капризному ребенку? Она понимает это, но вовсе не собирается во всем ему уступать. У нее для этого слишком независимый характер - когда-то он восхищался этой ее
чертой.
        Его сегодняшней вспышки раздражения она ожидала. Так почему же такая тяжесть в груди, будто к шее привязан огромный камень? Надо поехать в Виндзор, домой, к детям - это взбодрит. Для начала верховая прогулка. Погода прекрасная, хотя холодновато, и она представляет, как резво и горделиво гарцует лошадь под новым седлом с изображением любимых белых роз - ее эмблемой - с усеянными вокруг золотыми заклепками.
        - Давай покрасуйся, - говорит она коню, вороша мягкую гриву.
        Поездка верхом по окрестностям Лондона даст возможность покрасоваться и ей самой в роскошном голубом шелковом платье из Парижа.
        В окружении рыцарей и семи фрейлин Элеонора движется рысью по широким, окаймленным деревьями улицам близ дворца, где в последние годы лондонские купцы выстроили себе изысканные особняки - к неудовольствию графа Глостера:
        - Скоро они будут ходить в шелках и называть друг друга «сэр», так что не отличишь от благородных людей, - жаловался он, надувая губы.
        Вышедший из одного такого дома человек кланяется ей. Его камзол, замечает она, не только шелковый, но еще и пурпурный - одежду такого цвета носят только члены королевской семьи. Видел бы Глостер!
        Рыцарь сэр Томас оборачивается к ней:
        - Мы подъезжаем к Черингу, моя госпожа. - Район борделей. - Это не место для королевы.
        Объезд займет целый час, а после вспышки Генриха ей так хочется обнять и расцеловать детей, не терпится посадить их на колени и услышать, как они говорят «я люблю тебя».
        - Меня окружают рыцари, и мне не страшны проститутки и воришки, - говорит она и пришпоривает коня, направляясь в центр Черинг-Роуд. Может быть, высмотрит там кого-нибудь из баронов, а лучше всего - Уильяма де Валенса под ручку со шлюшкой. Скандал!
        Рыцари плотно окружили ее, а просторные и светлые дома сменились тесными и темными, где верхние этажи так нависают над проезжей частью, что почти заслоняют небо. Позади них вдоль убогих, грязных переулков гниют ветхие лачуги рядом с кучами объедков, мусора и зловонных экскрементов. Элеонора жмурится от копоти. В этих лачугах, вероятно, живут убогие люди, судя по шлепающим по навозу детям и скалящимся, грязнющим собакам. Какой-то человек с волосами, как паутина, копавшийся в мусорных кучах в поисках еды, разыскивает брошенную Элеонорой монету. Кавалькада въезжает в район лавок, где улицы бурлят жизнью: дети гоняются за собаками; молодая женщина продает фрукты из корзины; лошади и ослы тянут повозки; мальчишка, зажав в кулаке брошенную Элеонорой серебряную монету, прыгает через лужи, уклоняясь от цепких рук мусорщика. Женщина с распущенными рыжими волосами под желто-полосатым чепцом проститутки выглядит нелепо в шелковой мантии с горностаем, очень похожей на ту, что Элеонора подарила Генриху.
        - Стой! - Элеонора соскальзывает с коня и подходит к рыжеволосой женщине. Из-под туфель летит гравий и грязь - ее грязь, поскольку каждый дюйм земли в королевстве принадлежит ей и Генриху, так же как и мантия на этой женщине.
        - На тебе кое-что принадлежащее мне, - говорит она женщине, пристально глядя на пряжку: золотой лев с глазами из драгоценных камней, изготовленный специально для Генриха.
        Женщина подбоченивается:
        - Ты так думаешь?
        Элеонора трогает мягкий мех по краю мантии:
        - Я подарила это мужу.
        Женщина смеется, запрокинув голову. Элеонора оглядывается: к ней идут двое из ее рыцарей, собирается толпа зевак.
        - Сомневаюсь в этом, киска, - говорит проститутка. - Я получила это от короля Англии.
        - Ты хочешь сказать, от кого-то из его слуг. Мне очень жаль, мантия была не его, чтобы дарить.
        - Я получила ее от самого короля. - выпрямляется она. - Он сказал, что эти глаза напоминают ему меня, и золотая грива тоже.
        - Твои заявления весьма сомнительны. - Хотя Генрих мог бы сказать такое. Когда-то он сыпал сантиментами.
        - А я ему сказала: Генрих, но ведь это ты лев. И знаешь, что он ответил? - Ее губы вытягиваются в улыбке. - Он сказал: а ты, Мэйзи, coeur de lion[55 - Сердце льва (фр.).].
        - Не может быть! - возвышает голос Элеонора и тянется к мантии. - Как твоя королева, я требую отдать мне мантию.
        - Не моя королева, - ухмыляется проститутка. - Этот титул может носить только англичанка. - Она вырывается от Элеоноры и идет прочь - но Элеонора вцепляется в мантию, дергает со всей силы и хрипит:
        - Отдай сейчас же.
        Женщина набрасывается на нее с раскрытыми ладонями и больше напоминая раненую птицу, а не льва, и сбивает Элеонорину шляпку в грязь. Из толпы раздаются крики:
        - Дай ей, Мэйзи! Покажи, что мы думаем об иностранках!
        Звук рвущейся ткани, и женщина, вырвавшись от захвата, падает. Толпа приближается, кто-то пытается выхватить мантию у Элеоноры, но на толпу надвигаются рыцари с обнаженными мечами, оттесняют всех назад и спрашивают королеву, не желает ли она посадить проститутку в тюрьму. Наоборот, отвечает Элеонора, эту женщину нужно прогнать подальше от королевского двора.
        - Ты не хочешь заплатить мне за это? - кричит проститутка, поднимаясь на ноги, но сэр Томас снова сбивает ее с ног:
        - Проявляй почтение к королеве Англии!
        - Эту мантию я получила за оказанные услуги, - говорит женщина и добавляет: - Моя госпожа.
        Элеонора достает кошелек и вываливает его содержимое на землю - поток серебра, - затем поворачивается и идет прочь, не обращая внимания на крики толпы.
        - Несколько монет? - кричит вслед женщина. - Это все, что ты можешь дать?

* * *

        Она качает Эдмунда на коленях, обнимая, как куклу, и напевает. Ждет, когда придет Генрих. «Сердцем льва» он когда-то - раньше - называл Элеонору. Эти кричащие рыжие волосы, плохие зубы. Этот валик жира на талии, складки на шее. Крики из толпы: «Лучше английская шлюха, чем Элеонора!» Наверняка проделки английских баронов. Рассерженные тем, что Генрих дарит земли, замки и устраивает выгодные браки своим «иностранным» братцам Лузиньянам, бароны вынесли свою обиду на улицы, разжигая недовольство среди тех, кому нет ни малейшего дела до земель, замков и высокородных дочерей. Элеонора обмахивает лицо рукой и вытирает пот с верхней губы.
        «Лучше шлюха, чем Элеонора!»?
        Это правда, Генрих?
        - В чем дело, мама? - Эдмунд, снова заболевший, заснул было у нее на руках, но теперь хлопает ее ручкой по лицу. - Не плачь, мама. Я скоро поправлюсь.
        Она качает его и вспоминает брачную ночь, стихи, которые Генрих шептал, гладя на ее юное тело и покрывая поцелуями:
        Мадам, каждый день я ваш,
        Я вашим рабом остаюсь,
        Быть вашим всегда клянусь,
        Повсюду, в любых напастях.
        Вы первая радость моя,
        И сколько б ни прожил я,
        Последним останетесь счастьем[56 - Эта песня трубадура Бернара де Вентадорна «Pel doutz chan que’l rossinhol fai» на старофранцузском звучит так:Domna, vostre sui e serai,Del vostre servizi garnitz.Vostr’ om sui juratz e plevitz,E vostre m’era des abans.E vos etz lo meus jois primers,E si seretz vos lo derrers,Tan com la vida m’er durans.],  —

        шепчет она, заканчивая песенку и не обращая внимания на слезы, уже капающие на голову сына. Она вспоминает слова Ричарда в день церковного праздника Санчи - что любовь подобна нежному маслу, а брак похож на уксус. Это неправда, сказала она тогда сестре. Любовь может идти рука об руку с браком. Страсть можно поддерживать сколь угодно долго, если оба, муж и жена, хотят этого. Тогда она была уверена, что способна удержать интерес Генриха. Но ссоры взяли свое. Привычка Генриха сваливать свои ошибки на других тяжело ударила по ней: неудачи Симона в Гаскони и его тяжбу с Генрихом за Элеанорино приданое он считает отчасти ее виной. По ее мнению, Генрих должен выплатить им обещанное, и за это он обвиняет ее в разжигании вражды. Но когда она отказалась давать показания в пользу Монфоров - разве он оценил ее поддержку? Как будто не заметил. Возможно даже, потерял к ней уважение.
        И тем не менее она все та же, какой была всегда, - а кое в чем даже сделалась гораздо лучше. Ее фигура стала пышнее, лицо красивее, платья более модными, чем когда она впервые встретилась с ним. Она прекрасная охотница, что когда-то приводило его в восторг. Она продолжает писать ему стихи; раньше ему это нравилось, но теперь он не проявляет к ним никакого интереса. Генрих жалуется, что она слишком вмешивается в его государственные дела, хотя раньше сам приглашал ее для обсуждения каждого решения. Разумеется, так было до того, как в Лондон приехали Лузиньяны.
        Рыжеволосая шлюха занимает ее меньше всего. По крайней мере, такая женщина не заменит Генриху королеву - правда, хотелось бы, чтобы он был более разборчив. Однако обсуждать с ним этот вопрос не имеет смысла. Он никогда не сознается и не извинится. Лучше она будет еще усерднее стараться его привлечь, и начнет сегодня же вечером. Зажжет в комнате побольше свечей, примет ванну и надушит тело и волосы, возможно, споет - раньше ему это нравилось. Сегодня ночью она увидит в его глазах огонь и, может быть, снова разожжет в его сердце страсть.
        Когда во второй половине дня Генрих входит в детскую, она встает, чтобы поцеловать его, - но он отворачивается.
        - Только что прибыл твой дядя Бонифас, - говорит король. - Конечно, с прошением.
        Элеонора не понимает, что бы это значило. До того дядя никогда им не жаловался. Она встает, водружает на голову корону и идет вслед за Генрихом в приемный зал. Они занимают свои места, и входит дядя Бонифас, угрюмый и краснолицый, не такой красивый, как обычно. Вместе с ним входит дядя Питер.
        - Случился очень печальный инцидент, - говорит Бонифас. - Прямой вызов моему авторитету архиепископа Кентерберийского и серьезное нарушение наших законов.
        - В этом вопросе вы имеете достаточно полномочий, - отвечает Генрих, недовольный, что его беспокоят в Виндзоре. - Зачем обращаться ко мне?
        - Дело в том, Ваша Милость, - дядя Бонифас бросает предостерегающий взгляд на Элеонору, - что нарушитель - ваш брат Эмер де Лузиньян.
        Когда в прошлом месяце Бонифас был в Риме на приеме у папы, Эмер - все еще дожидаясь своего утверждения епископом Винчестерским - назначил в приют Святого Фомы в Саутуарке нового приора.
        - Он превысил свои полномочия, и мой представитель Юстас уведомил его об этом, но он не стал слушать. Поэтому Юстас отлучил назначенца вашего брата от церкви и посадил под арест до моего возвращения.
        Генрих багровеет:
        - Ужасный поступок. Я бы назвал это чрезмерной реакцией.
        - Но как еще было удержать его от занятия должности? - вступается Элеонора. - Эмер должен сказать спасибо, что его самого не отлучили от церкви.
        - Что и случилось бы, не будь он братом короля, - замечает Бонифас.
        Сестра Генриха Алиса и его братья Гай и Уильям решили уладить дело, послав в помощь Эмеру вооруженных рыцарей.
        - Через неделю после ареста приора эти люди дубинами и топорищами отбили арестованного у мэйдстоунской охраны.
        - Мы с братьями кое-что унаследовали от матери, - удовлетворенно хмыкает Генрих.
        - Потом они поскакали в Ламбетскую церковь и схватили бедного Юстаса и нескольких моих слуг. И обошлись с ними очень плохо: избили почти до бесчувствия и бросили на дороге.
        - На дороге! - восклицает Элеонора. - Близ Ламбета!
        - Без лошадей и оружия.
        - Их могли убить!
        Ламбетская дорога кишит разбойниками и убийцами.
        - Но ведь не убили? - спрашивает Генрих. - Нет? Значит, серьезного вреда не причинили.
        - Не причинили серьезного вреда?! - вскрикивает Элеонора.
        - Ваша Милость, - говорит Питер, - ваши братья оскорбили не только авторитет архиепископа, но также и ваш, поскольку это вы назначили Бонифаса на его должность. Если вы не осудите их, то потеряете уважение как со стороны баронов, так и со стороны менее значительных подданных.
        - Значит, ради уважения баронов я должен принести в жертву моих родных? - скептически похохатывает Генрих.
        Или она не так расслышала?
        - Генрих, уважение подданных крайне важно, если ты собираешься и дальше править.
        - Не помню, чтобы я просил твоего совета, - сквозь зубы обрывает ее король.
        Он встает и, ко всеобщему удивлению, повернувшись спиной к савойским дядюшкам и жене, удаляется в свои покои.
        Элеонора спешит за ним. Король задумчиво стоит у окна, его силуэт темнеет в вечернем свете.
        - Как ты смеешь так со мной разговаривать, Генрих? - спокойно спрашивает она.
        - Как ты смеешь со мной так разговаривать, Элеонора?
        - Генрих, ты же знаешь: я права. Твои братья…
        - Ничего я не знаю! Моим братьям надоело, что твои дядюшки обращаются с ними, как с вассалами. С ними, сыновьями королевы!
        - Епископ Винчестерский подчиняется архиепископу Кентерберийскому, - напоминает Элеонора. - Родители тут не имеют значения.
        - Бонифас Савойский возомнил, что все у него в подчинении.
        - Среди английского духовенства - да.
        - И он приходит жаловаться на насилие - после того, как сам чуть не убил старика, превысив свои права надзирателя над монастырем! Помнишь?
        - Твои братья были не правы, когда бросили ему вызов, и не правы, когда избили его людей.
        - А ты? Ты была права, когда бросила мне вызов по поводу Бламстедского назначения?
        - Очевидно, да, поскольку так сегодня решил суд.
        Он отводит глаза, словно потерял нить и ищет ее где-то в комнате.
        - Ты ненавидишь моих братьев.
        - Нет. Я…
        - Да! - торжествующе хохочет он. - Ты возненавидела их с того дня, как они прибыли в Лондон. Не трудись возражать. В тот день я прочел это в твоих глазах и до сих пор вижу твою злобу, когда появляются Уильям или Эмер. Но почему, Элеонора? За что ты их ненавидишь?
        - Можешь спросить об этом своих братьев. Это они обращаются со мной, как с соперницей за твою любовь.
        - Никакого соперничества нет, - рычит он.
        - Ты слишком ясно дал это понять. - На ее глазах выступают слезы, и она отворачивается, чтобы их скрыть.
        - По крайней мере, они не оспаривают каждое мое решение с таким вызовом, не унижают меня перед моими подданными.
        - Да что ты знаешь об унижении? - огрызается она, повернувшись к нему. - Ты, который унизил меня перед всей Англией свой рыжей шлюхой!
        У него выкатываются глаза, рот открывается и закрывается, как у выброшенной из воды рыбы.
        - Сегодня я видела, как она шла по улице в мантии, которую я тебе подарила. Я подумала, кто-то из слуг украл ее! Но когда подошла…
        - Ты подошла к ней? Бог мой, Элеонора!
        - Да, а почему нет? Я вообразить не могла, что ты изменяешь мне, тем более с такой жалкой и дешевой потаскушкой.
        Его лицо бледнеет, как рыбье подбрюшье:
        - Ты обозналась. Это была чья-то другая мантия. Надеюсь, ты не устроила публичной сцены.
        - Не оскорбляй меня.
        Она поворачивается, выбегает из комнаты в свои покои, хватает разорванную мантию и бежит обратно. Он смотрит на жену, как будто кто-то - или что-то - умирает у него на глазах. Или уже умерло.
        - Посмотри сам! - она бросает в него мантией.
        Он осматривает ее, словно отыскивая путеводную нить, которая бы его оправдала.
        - Как она могла порваться?
        - Я сорвала ее с шеи этой шлюхи.
        - Не может быть.
        - Сорвала. Надо было изорвать ей морду, этой наглой chienne[57 - Сука (фр.).]. Она явно издевалась надо мной, Генрих! Я бы растерзала ее на куски, если бы не рыцари, которых ты послал со мной.
        - Не могу поверить, что ты способна на такое. Разве подобает королеве так себя вести?
        - А королю? Тебе пристало закатиться в самую клоаку королевства? Боже мой, если собираешься изменить мне, выбери благородную женщину или хотя бы кого-нибудь из наших служанок! Любая из них лучше бы подошла человеку, за которым я замужем!
        - Кому-то все равно пришлось бы быть этим человеком.
        Жилы у него на шее начинают пульсировать. Взгляд становится безумным. Элеонора понимает, что перегнула палку. Она ждет взрыва.
        - Как далеко может зайти высокомерие женщины, если ее не остановить! - кричит король. - Я высылаю тебя из Лондона. Сейчас же!
        - Зачем, чтобы встречаться с ней?
        - Убирайся. Сегодня же.
        - Хочешь, чтобы я ушла? Правда? - Она прижимает руку к вздымающейся груди. - И куда мне идти?
        - Как можно дальше от меня.
        - Тогда… Тогда я останусь здесь, с детьми. А ты можешь ехать в Вестминстер.
        - Я тебя прогоняю. Убирайся сегодня же прочь из Лондона и не возвращайся, пока я не разрешу. Если когда-нибудь такое случится.
        Она садится на кровать, вцепившись в покрывало, приказывая себе дышать, но дыхания нет. Если он разведется с ней, она потеряет детей. И не сможет помогать им - потому что Генрих женится на другой, и его новая королева будет пестовать собственное потомство. Эдмунд не сможет стать королем Сицилии, потому что Генрих со своими бурными вспышками и импульсивными решениями наверняка упустит такую возможность. Эдуард потеряет Гасконь, которая достанется Ричарду Корнуоллскому. Ее дочь Беатриса выйдет за менее значительного человека, чем вышла бы при влиятельной матери.
        - Генрих, не делай этого. - Она поднимает на него умоляющие глаза. - Дети нуждаются во мне. А ты нужен мне.
        - Об этом ты должна была подумать до того, как оскорблять меня. Прежде чем присваивать мои права. И не думай по пути скрыться. Я конфискую твое золото и земли.
        - Но куда я пойду?
        - Какое мне дело куда? Отправляйся в Винчестер.
        - В Винчестере для меня ничего нет, Генрих. - Ее голос звучит издалека, жалобно, как у ребенка, даже для ее ушей.
        - Да, да, я отсылаю тебя в Винчестер. - Его ухмылка выглядит зловеще. - И навести там ждущего вступления в должность епископа. Мой брат Эмер будет несказанно рад тебя видеть.

        Беатриса
        Жемчужины в одной устрице

        Париж, 1254 год
        Возраст - 23 года
        Ко двору она и Карл прибыли последними, так как он отказался покидать Прованс, пока последний катар не будет сожжен и его прах не отправят в Рим, «чтобы заверить папу в нашей поддержке». Однако убить их ему казалось недостаточным - по настоянию Карла Беатриса вместе с ним смотрела, как их сжигают, чтобы никто не мог обвинить их двоих в ереси. Крики несчастных и тошнотворный сладковатый запах горящей плоти никогда не покинут ее - как и благодарность папы, пообещал Карл:
        - Он отплатит нам в полной мере, любовь моя.
        Беатриса так и не поняла, как можно столь весело отнимать жизни, ведь ее отец был выдающимся воином, но в то же время оставался добр и мягок со своим народом. Да, он посылал папе войска для Альбигойской войны, но неохотно, и всю оставшуюся жизнь его мучили зверские пытки и убийство катаров. Если бы они пришли к Раймунду Беренгеру за помощью, как пришли к ней и Карлу, родители накормили бы их, выслушали рассказы об их бедах, предложили отказаться от еретических верований и принять религию Церкви, а потом отослали домой. Когда она сказала об этом Карлу, он рассмеялся:
        - Твой отец до самой смерти прожил в бедности. Хочешь подобной судьбы?
        Чтобы достичь величия, говорил Карл, нужно действовать жестоко. Нужно убивать, или убьют тебя. Нужно предавать других - даже сестер и братьев, как они с Карлом делают сейчас в своих тайных переговорах о сицилийском троне. Этот трон уже обещан сыну ее сестры Элеоноры Эдмунду. «Но он же маленький мальчик, а Церкви нужен на троне мужчина», - объяснял Карл.
        Прежде всего семья, говорила мама. Беатриса никогда не подвергала это сомнению, но теперь задумывается: какая семья? У нее сестры на двух тронах, кузены, тети и дяди - на других.
        Карл говорил:
        - Я - твоя семья. Я и трое наших детей, и множество других, которых ты мне родишь.
        Так он отвечает, когда она просит отдать Тараскон Марго.
        Правда, больше не просит. Он избавился от просьб в тот день, когда на пути из Утремера домой к нему, весь дрожа, пришел королевский камердинер Бартоломё, потрясенный, как он сказал, ужасным зрелищем: королева Маргарита выбежала голая из своей каюты с горящей ночной рубашкой, а в ее постели лежал сенешаль Шампани мессир Жан де Жуанвиль. Сказать об этом королю Людовику означало бы разорвать его сердце, а сохранить в тайне - очевидная измена.
        - Я ответил ему, что он правильно сделал, придя ко мне, - сказал в ту ночь Карл Беатрисе, ковыряя в зубах после ужина. - Людовику будет легче услышать об этом от брата.
        - Но ты же не собираешься сказать ему!
        Но, конечно, именно это он и собирался сделать. Карл был мальчиком, когда Маргарита появилась при дворе, маменькиным сынком. Он возненавидел Маргариту, потому что ее невзлюбила Бланка, и раздражал и доводил ее, пока она тоже не возненавидела его.
        - Могу себе представить, как потрясен будет самый благочестивый король, узнав, что его жена - шлюха, - хихикнул Карл. - Надеюсь, он прогонит ее без промедления. Я давно любил в своих фантазиях увидеть госпожу Высокомерие на коленях, умоляющей о прощении.
        - Он ее не прогонит. Она мать его детей.
        - Тлетворное влияние должно быть искоренено. А ты не знала? Она прогнала мою мать из замка за то, что та читала им Псалтырь. Что ты такая мрачная, дорогая? Так ее любишь? А вот ей на тебя наплевать.
        Беатриса вспоминает прохладную ладонь Маргариты у себя на горячем лбу, влажные салфетки, которые сестра клала ей на щеки и шею, когда она рожала в удушающей египетской жаре. Заботу и - да, любовь! - в ее глазах. Вспоминает Маргаритины кровотечения в лодке, которая везла их на встречу с египетской царицей, как она держала между ног полотенце, отжимала кровь в речные воды, а потом снова заправляла его в шаровары. Вспоминает, как гордо стояла она перед царицей Шаджар ад-Дурр, держась царственно, хотя и смертельно бледная, потому что ее кровь была на полотенце. Она спасла жизнь малютке Бланке и Людовику и не заслуживает изгнания, что бы ни думал Карл.
        - Не говори королю про Маргариту и мессира Жана. Пожалуйста, Карл.
        Он наклоняется, чтобы заглянуть под стул, поднимает подушку.
        - Я ищу мою жену, прекрасную и безжалостную Беатрису Прованскую. Ты ее не видела?
        - Карл, пожалуйста. Она моя сестра.
        - И тогда она перестанет приставать к тебе с Тарасконом? Без королевства у нее не будет никакой власти. Папа Иннокентий швырнет ее петиции против нас в огонь. Только ради этого стоит огорчить моего брата, пусть его сердце и разорвется.
        Он причмокнул, будто смакуя изысканное блюдо.
        - Тебе не придется разрывать брату сердце, чтобы удержать Тараскон. - Она достала из стола пергамент, только что свернутый, с оттисками своего перстня-печатки на воске. - Я написала это письмо папе Григорию в поддержку притязаний моей сестры на Тараскон. И не посылала его, боясь твоей реакции.
        - Мудрое решение.
        - Как наследница Прованса, я могу дать указание папе передать Маргарите ее приданое. Я свидетельствую, что отец составлял завещание в предсмертной агонии, когда его ум помутился. По всей вероятности, он собирался оставить Тараскон ей, так как соблюдал свой договор с Францией, но в том состоянии забыл свое обе-щание.
        - Как досадно.
        Карл хватает документ и бросает его в огонь.
        - У меня есть копия. Несколько копий. Одна из них вот здесь, - она стучит себя по лбу. - Я могу написать еще и еще - больше, чем ты можешь уничтожить.
        Карл сердито смотрит на нее. Потом глубоко вздыхает. После отъезда из Акры четыре года назад она постоянно переживала за Маргаритино приданое. Застывший в глазах сестры упрек в предательстве и ее прощальные слова «Ты не одна из нас. И никогда не будешь» по-прежнему преследуют Беатрису. Сестра произнесла их в злобе, но в них есть толика правды. Как будто она выговорила их на своем с другими сестрами языке, который она, Беатриса, не может понять: на языке любви. «Семья прежде всего». Чтобы соединиться с сестрами, ей нужно научиться их языку. Ее письмо папе в Рим стало бы первой попыткой.
        Но теперь все отменено. Если она не добьется Тараскона для Маргариты, ее желание стать настоящей сестрой никогда не сбудется. Сестры будут противостоять ей, зная, как известно и ей, что папа всегда соблюдал свои обязательства. И все же, если хочет, чтобы Карл молчал про Маргариту и ее рыцаря, то должна предложить ему что-то взамен. Чтобы спасти честь сестры - и защитить от тюрьмы, - нужно отказаться от Маргаритиной любви.
        - Я не отправлю письмо, пока ты будешь молчать о Жуанвиле и моей сестре, - говорит Беатриса. - А ты должен велеть и Бартоломё придержать свой болтливый язык. Если я услышу сплетни…
        - Я-то умею хранить тайну. А ты?
        - Я никогда не распускаю сплетен о сестрах.
        - А о муже? Мне бы не хотелось, чтобы кто-то узнал, что моя жена заставила меня подчиниться. Если ты поклянешься, что не скажешь о нашем договоре ни одной живой душе - даже Маргарите, - то я сохраню в тайне неверность твоей сестры.
        И вот в страхе она приезжает в королевский дворец в Париже, чтобы впервые со всей семьей отпраздновать Рождество. Она надеялась дать Маргарите копию своего письма в Рим в качестве рождественского подарка. Сколько раз она представляла себе радость на ее лице, на лицах всех сестер, когда проявит к ним любовь. Теперь этому не бывать. Они всегда будут считать ее испорченной Беатрисой, думающей только о себе, прованской Клеопатрой. «Семья прежде всего». Потеряв сестер, она должна побеспокоиться о детях. Подумать о будущем своего малыша Карла и помочь мужу Карлу построить империю для них всех и будущих поколений - начав с Сицилии, которой Карл продолжает домогаться несмотря на то, что папа уже провозгласил сицилийским королем Эдмунда.
        - Этот маленький болезненный горбун просто проморгает те возможности, которые открывает Сицилия, - говорит Карл. - А я, моя дорогая, воспользуюсь ею как воротами на Восток.
        Он хочет Иерусалим, он хочет Константинополь, он хочет империю больше, чем римский папа боится даже подумать. И он хочет видеть рядом Беатрису, чтобы, по его словам, сражалась вместе с ним и правила вместе с ним как величайшая императрица в мире. Ему стоит только произнести это, и она набрасывается на него, молотя руками и ногами, как пловец на гребне волны - и страсти. Беатриса любит амбициозных мужчин.
        Теперь, когда они катят в своей заляпанной грязью карете - от холодного дождя дороги раскисли, - она видит из окошка разукрашенные кареты сестер у дворца: красную, с английским флагом, с резными белыми розами и позолоченную, внутри обитую блестящей голубой материей; и Санчину карету, еще пышнее, золотую внутри и снаружи, усеянную драгоценными камнями. Ее собственная маленькая карета из полированного дерева пяти разных цветов с золотыми украшениями и петлями кажется по сравнению с ними чуть ли не дешевкой. «Это не состязание», - слышит она в ушах голос матери. Но что могла знать мама, с ее семью братьями, о соперничестве между сестрами - особенно королевами?
        Это соперничество более лютое, чем кто-либо может подумать - кроме Беатрисы и, конечно, Карла, который вырос в тени царственных братьев, так же как она росла в тени своих сестер. Маргарита мнит себя ловким политиком, но она не понимает правил игры. Сразу же, пока не остыла папина кровь, ей следовало послать войско и захватить Прованс. Правда, в то время она не была настоящей королевой Франции. И то, как проявила себя Маргарита в Дамьетте, заставляет Беатрису порадоваться, что не была. Она никогда не забудет, как Маргарита вела себя в то ужасное время; на самом деле Беатрисино самое страстное желание - быть похожей на нее, стать сильной, мудрой и преданной своей семье.
        Она видела сестру в последний раз всего несколько месяцев назад, когда французские корабли, возвращаясь из Утремера, причалили в Марселе. Погода тогда была приятной, если не считать холода, исходившего от каждого Маргаритиного слова. Сама она грелась, когда выходила с Жаном де Жуанвилем побродить по средиземноморским пляжам, но под Беатрисиным любопытным взглядом захлопывалась, как ворота на засов. Беатриса чуть ли не слышала лязг запора. Ее письмо папе могло бы открыть этот запор, завоевать любовь сестры, - но не теперь. И никогда.
        - Держи голову выше, дорогая, - шепчет ей Карл, когда они входят в королевский дворец. - Помни, кто мы такие и кем нам суждено стать.
        Людовик и Маргарита ждут их на своих тронах в дальнем конце зала. Сбоку музыканты на лютнях и дудках наигрывают приятную мелодию. Помещение освещают лампы и свечи. Маргарита выглядит великолепно, с возрастом ее лицо смягчилось, кожа лоснится, глаза сияют. А может быть, ее великолепие усиливает сидящий рядом Людовик. Даже покойник показался бы живым рядом с этим бледным угрюмым существом, одетым как нищий, в унылые лохмотья, с кругами под глазами, отчего взгляд кажется удрученным и безрадостным. Беатриса опускается на колено, чтобы поцеловать его перстень, содрогаясь от прикосновения к руке с длинными слоящимися ногтями.
        - Добро пожаловать, брат, сестра, - говорит король, и его голос рокочет с неожиданной силой. - С Рождеством!
        - Мое любимое время года, - откликается Карл.
        - Правда? - оживляется Людовик. - Не знал этого, Карл.
        Беатриса ухмыляется. Карл не выносит ничего, связанного с Рождеством, но хорошо знает своего брата.
        - Будет всенощная? - спрашивает он. - Как чудесно.
        Маргарита спускается с трона, чтобы обнять сестру.
        - Между сестрами нет нужды в церемониях, - говорит она.
        Ее голос звучит спокойно, гладкое лицо лучится дружелюбием. Она распознала любовь, думает Беатриса.
        Маргарита поворачивается к Карлу:
        - Добро пожаловать, Карл. Мы увидимся на пиру вечером. Наши повара готовят жареную утку, которую ты всегда обожал.
        Беатриса и Карл переглядываются. Где Маргаритин гнусавый тон, будто кто-то зажал ей нос? Где ее кислая гримаса? Она продевает Беатрисину руку в сгиб своего локтя и ведет ее вверх по ступеням, ее голова высоко поднята, плечи откинуты назад. Царственно.
        В Маргаритиной спальне с кресла встает Элеонора, смеясь над Беатрисиным выражением лица.
        - Я ужасно растолстела, - говорит она. - Катерина родилась больше года назад, а я все еще как беременная.
        - С годами становится труднее потерять вес ребенка, - замечает Маргарита. - Уверена, что уже никогда не увижу свою талию.
        Маргарита подводит Беатрису к своей кровати, где лежит Санча.
        - Сядь, дорогая. Не дай легкой головной боли испортить тебе радость.
        - Ты не понимаешь, - отвечает Санча. - Я болею от замужества за Ричардом.
        - Замужество - дело нелегкое, - замечает Элеонора.
        - Но ты, похоже, не страдаешь.
        - У нас с Генрихом были судебные разбирательства.
        - В прошлом году он изгнал ее из Лондона, - сообщает Маргарита.
        - Он сказал, что я слишком деспотична, - ухмыляется Элеонора. - Можете такое представить?
        - Ричард жалуется на другое, - говорит Санча. - Он зовет меня клушей.
        - Ты всегда была робкой. Он этого не знал, когда женился? - спрашивает Беатриса.
        - Мама его отвлекала, чтобы не заметил, - отвечает Элеонора. - Пока он смотрел на Санчу - насколько я помню, постоянно, - мама развлекала его своими разговорами.
        - А ему запомнилось, что все эти умные вещи говорила я. Он все время спрашивает меня, куда делась та Санча, другая, острая на язык.
        - Я тоже удивляюсь, куда делся тот мужчина, за которого я выходила, - строит гримасу Маргарита. - Людовик был королем, а стал мучеником. Все время проводит, придумывая пытки богохульникам и еретикам, - как будто вечный ад недостаточное наказание, - и бичует себя за провал в Утремере.
        - Да уж, веселое было время, - говорит Беатриса. - Ты никогда не жалеешь, что спасла ему жизнь?
        - Ты спасла жизнь королю? - восклицает Санча.
        - Она не дала захватить Дамьетту, хотя в это время рожала, - сообщает Беатриса. - А через два дня отправилась на лодке вверх по Нилу и договорилась с египетской царицей, чтобы та освободила Людовика. Вы бы ее видели! - Она улыбается Маргарите. - Людовик, наверное, был впечатлен. Ты теперь правишь вместе с ним?
        - Он слишком погружен в себя, чтобы видеть мои достижения. Не произнес ни слова благодарности, ни разу не похвалил. Я правлю вопреки, а не благодаря ему.
        - Элеонора теперь тоже могущественная королева, - говорит Санча. - Она правила Англией, пока король Генрих был в Гаскони.
        - Это было до или после того, как он тебя изгнал, Нора? - спрашивает Беатриса.
        - Он отменил мое изгнание через месяц, - с легкой улыбкой говорит Элеонора. - Я ему понадобилась.
        - Тебе следовало отказаться, - сожалеет Беатриса. - Нужно было преподать ему урок.
        - Удержать Гасконь было важнее, чем давать Генриху уроки. Да он и так многому научился, раз пошел и отдал мне ключи от сокровищницы.
        - Английскими финансами никогда так хорошо не распоряжались, как во время правления Элеоноры, - говорит Санча. - Так мне сказал Ричард.
        - А как ты, Беатриса? - спрашивает Маргарита. - Карл позволяет тебе обсуждать прованские дела?
        - Мы как две жемчужины в одной устрице. Бывают иногда трения, но это нас полирует.
        - Правда? - хмурится Маргарита. - Значит, ты согласилась с его решением сжечь тех бедных катаров?
        - Так повелел папа римский. - Беатриса чувствует, как закипает кровь. - И тебе это хорошо известно.
        - Им еще повезло, что сгорели у столба прежде, чем смогли обратить в свою веру других, - говорит Санча. - Подумай обо всех тех душах, что спасла.
        - Пусть тот, кто сам без греха, бросит в меня камень, - отвечает Маргарита. - Или слова Господа неприменимы к катарам?
        - Мы ведь собрались праздновать рождение Христа, забыли? И объединить наших мужей. Если мы разругаемся между собой, они могут тоже рассориться - и тогда все наши планы рухнут.
        Санча кивает. Маргарита с улыбкой протягивает руку Элеоноре. Беатриса смотрит на всех троих - Элеонору, обнимающую Санчу, Маргариту, держащую за руку Элеонору, - и не понимает: какие планы?
        - Кажется, я что-то пропустила, - говорит она.
        - Пока все идет хорошо, - сообщает Маргарита. - Людовик обожает короля Генриха.
        - А Генрих восхищен Людовиком. Думает, что его нужно причислить к лику святых.
        Маргарита фыркает:
        - Пожалуйста, скажи ему, чтобы не упоминал об этом при Людовике! Он и так усердствует, без подобных поощрений.
        - Но разве похвалы Генриха не сделают его сговорчивее? - спрашивает Санча.
        - Сговорчивее в чем? - по-прежнему не понимает Беатриса.
        - В заключении мира между Англией и Францией, - объясняет Маргарита. - Мы с Джоном Монселлом, Элеонориным человеком, подготовили договор.
        Беатриса фыркает.
        - Что смешного? - спрашивает Санча. - Думаешь, мир невозможен?
        - Возможен, но вряд ли. Мужчины живут, чтобы завоевывать и убивать.
        - Эти бесконечные войны нас разорят, - говорит Элеонора. - И тогда нашим детям ничего не останется.
        - Думаешь, лучше потратить свои деньги на Сицилию? - снова фыркает она.
        - Для Эдмунда? Думаю, да. Но бароны отказываются давать деньги на эту войну. Их близорукость меня ужасает.
        Это будет хорошим известием для Карла.
        - И тогда ты потеряешь Сицилию?
        - Ну-ну, сестренка, ты хорошо меня знаешь, - смеется Элеонора. - Чем непреодолимее препятствия, тем упорнее я борюсь, особенно ради своих детей. - Она так гордо задирает подбородок, словно уже победила. - Я рассчитываю когда-нибудь увидеть Эдмунда императором Священной Римской империи.
        Беатрису снова разбирает смех: маленький болезненный Эдмунд займет трон Ступора Мунди? Он удержится там всего час - да и то, если переменчивый папа римский не отвернется от него, как папа Григорий отвернулся от Фридриха.
        Звонят колокола - начинается пир. Маргарита провожает Беатрису в ее покои, чтобы освежиться.
        - Надеюсь, я не смутила тебя, - говорит она. - У меня в сердце теплое чувство к катарам.
        - Как и у меня. Ты бы не могла быть дочерью нашего папы без сочувствия к ним.
        - Некоторые из трубадуров при папином дворе были катарами, но такими же богобоязненными, как ты или я. Их верования немногим отличаются от наших. На самом деле, почти то же самое.
        - Ты хотела сказать, что их верования не очень отличались от наших. Карл стер катаризм с лица земли - во всяком случае, так он доложил папе. Но я сомневаюсь, что Церковь очень уж заботили их верования. Просто папа Иннокентий хотел получить их богатства и земли, чтобы найти средства для войн в Сицилии и Германии.
        - И Карл с радостью помог ему.
        - Катары могли запросто спастись, отрекшись от своей религии. Почему они не сделали этого, если их верования так сходны с нашими? А их усердие в обращении других в свою веру лишь угрожало доходам Церкви. Катаров погубил не Карл, а их собственное упрямство.
        Они стоят у входа в покои. Маргарита, склонив голову набок, рассматривает Беатрису.
        - Значит, в мире нет ничего, за что бы ты отдала жизнь? Никакая вера не дорога тебе настолько, чтобы умереть, защищая ее?
        Беатрисины мысли блуждают по однообразному полю ее страстей, она думает о детях, о матери, о Боге и в конце концов отвечает:
        - Ничто и никто не стоят того, чтобы за них умереть. - Но потом вспоминает и со смехом добавляет: - Конечно, если не считать Карла!
        Огонек в глазах Маргариты гаснет, но потом загорается снова:
        - Твой драгоценный Карл. Видя, как он растет, я должна была понять, как вы подойдете друг другу. Вы и детьми были похожи.
        - У нас много общего.
        - Например, амбиции.
        - Мы надеемся совершить великие дела.
        - Все мы надеемся. Но твои сестры в своем сердце ставят выше всего интересы семьи. Ты можешь сказать то же про себя?
        Как бы ей хотелось похвастать всем тем, что она сделала для семьи! Но нельзя: тогда Карл уничтожит Маргариту. Поэтому Беатриса сосредоточилась на просьбе, которую должна высказать.
        - Мы с Карлом очень печемся о семье, что бы ты ни думала. Например, в вопросе о Сицилии.
        - Сицилии? - косится на нее Маргарита. - При чем тут Сицилия?
        - После смерти Фридриха папа предложил ее Карлу.
        - Людовик запретил ему соглашаться. Такое же предложение поступило Ричарду, и он тоже отказался. Папа запрашивает слишком высокую цену, как теперь понимают Генрих и Элеонора.
        - Да. Но Карл хотел Сицилию. Он думал, что с ним должны были посоветоваться. Он был очень раздосадован ее потерей.
        - Могу себе представить, - постно улыбается Маргарита.
        - Хотя, пока король Генрих и Элеонора добивались ее для Эдмунда, он присматривал себе что-нибудь другое.
        - Он обратил свой гнев на марсельцев. Сицилийцам повезло, что избежали этой участи.
        - Он подавил восстание, которое спровоцировала наша мать. Марсельские мятежники совершили покушение на него.
        - Они ненавидят французов и имеют на то причины, - говорит Маргарита. - Мы готовы проглотить Марсель заодно с Провансом.
        - В Прованс вернулся мир. И папа римский снова пытается дружить с Карлом.
        - В благодарность за его fte с жареными катарами? Надеюсь, вознаграждение достойно всей той невинно пролитой крови.
        - Он предложил Сицилию.
        - И вы, конечно, согласились, - усмехается Маргарита. - Даже зная, что она отдана вашему племяннику.
        - Мы обсуждаем это.
        - Конечно же, в муках.
        - Не надо наставлений, - шипит Беатриса, и ее слова эхом отдаются в зале. - Мы не хотим никакого ущерба Элеоноре и Эдмунду. Но ты слышала, что она сегодня сказала: взять Сицилию невозможно без денег и войск. Английские бароны не дают ни того, ни другого. Они упустят Сицилию, а кто подойдет туда лучше, чем Карл и я? По крайней мере, она останется в нашей семье.
        - Твоя внезапная забота о семье очень трогательна. И чего ты хочешь от меня?
        - Нам нужна поддержка Франции.
        - У нас нет для вас ни денег, ни рыцарей. Наши шалости за морем опустошили казну почти дочиста.
        - Деньги от вас, конечно, пригодились бы, но нам нужны не они. Мы хотим от Людовика и от тебя лишь одобрения. Деньги мы найдем сами.
        - Выжмете из Прованса? Провансальцы полюбят вас еще больше.
        - И выпросим помощь у соседей. С одобрением Франции взносы могут сделать Тулуза, и Нормандия, и Кастилия.
        - Сицилия - это трясина. Зачем Людовику и мне вмешиваться?
        Маргарита поворачивается, чтобы уйти, но Беатриса хватает ее за руку:
        - Пожалуйста, сестра! Мы не просим вашего вмешательства. Нам нужно только письмо в поддержку Карла на сицилийском троне. Это будет значить очень много. Я бы сказала, все решит.
        Повисает долгая пауза, и Беатриса изучает чувства, облаками пробегающие по лицу сестры, - но не может прочесть их. Как мало они знают друг друга, даже после двух лет вместе в Египте!
        - Я могла бы тебе помочь, - наконец говорит Маргарита. - Если и ты кое-что сделаешь для меня.
        - Я сделаю все. Не только ради твоей помощи, но просто потому, что мы сестры. - Беатриса не может сдержать улыбки. Она пытается прогнать ее, но ничего не получается. Сицилия достанется им!
        - Отдай мне Тараскон.
        И тут же она чувствует себя, как бабочка, которую вдруг прикололи к доске.
        - Ты знаешь, что я не могу.
        - Мама переписала все свои права на тебя. Я получила письмо от архиепископа. Он говорит, что она получила изрядную сумму. А где моя часть?
        - Папа завещал Тараскон мне, Марго. Он не хотел делить Прованс на части.
        - Он обещал мне его или десять тысяч фунтов. Где мои деньги?
        - Тебе известны доходы от Прованса. Ты знаешь, что мы ничего не получаем.
        - Но у вас есть Тараскон.
        Беатриса вздыхает. Как изменилась бы эта беседа, если бы не Маргаритина неосторожность! Сейчас бы они не ссорились, а вместе смеялись, довольные, что Тараскон достался ей.
        - Я не могу отдать Тараскон, Марго, потому что он уже не мой. Теперь он принадлежит Карлу.
        - Папа не хотел, чтобы он достался Карлу. Он не хотел, чтобы Прованс попал в лапы французам.
        - Возможно, потому он и не завещал его тебе! - Беатриса сжимает кулаки. - Ты, кажется, забыла, что француженка.
        - Ты не хочешь мне помочь.
        - Тараскон - сильная крепость. При постоянно зреющих восстаниях он может нам понадобиться.
        Взгляд Маргариты твердеет, как камень.
        - Тогда и я не помогу тебе. Никогда. Ни в чем.
        - Не говори так, Марго! Мы же сестры…
        - Ты мне не сестра.
        - Я твоя сестра. - Беатриса прижимает руки к груди, удерживая сердце, чтобы не разорвалось. - Ты не можешь отбросить все то, что у нас общего. То, что мы сестры.
        - Увидим, - говорит Маргарита и уходит.

* * *

        Зал наполнен благоуханием пряной утки. Карл изображает безразличие - несомненно, после смерти матери кухней он тоже, как и Людовик, пренебрегает, - но раздутые ноздри его выдают. Беатриса и помыслить не может, чтобы что-то съесть: ее желудок полон проглоченных слез.
        Зал украшен сезонной зеленью: падуб в каплях красных ягод, омела - белых. Сосновые ветки источают запах хвои. Сестры сидят на возвышении в передней части зала: Маргарита в центре, рядом с Людовиком, справа от нее Элеонора рядом с Генрихом. Ричард - по другую сторону от Генриха; рядом с ним их мать, ее некогда блестящие каштановые волосы поседели, кожа вокруг рта покрылась морщинами, как на старом ремне. Некогда признанная красавица, теперь она напоминает Беатрисе увядший цветок, с которого вот-вот опадут лепестки. Она поднимается на возвышение и обнимает маму за шею. Ее ароматы - сирень и пыль, запахи старости, - вызывают у Беатрисы приступ пронзительной боли.
        - А где Санча? - спрашивает она.
        - Легла отдохнуть, - отвечает мама. - У бедняжки болит голова. - Она похлопывает Беатрису по руке, кожа на маминой кисти кажется тонкой и хрупкой, как высохший лист. - Санча чувствительна, как всегда. А твоя сестра Маргарита, как всегда, упряма.
        Беатриса смотрит на Маргариту, которая отвечает ей взглядом. И видит, что все места за столом на возвышении заняты.
        - Не будь слишком строга к Марго, - говорит мама. - Ее жизнь была нелегкой по сравнению с твоей.
        Карл, который отходил поговорить с братом, хмурится:
        - Нас посадили, очевидно, не на самые почетные места.
        - Наверное, какая-то ошибка, - отвечает Беатриса. - Мои сестры и мама там.
        - Приглуши голос, дорогая, - шепчет Карл. - Не дай этой chienne получить удовлетворение от твоей досады.
        Беатриса видит в глазах Маргариты торжество. Она вырывает руку у пытающегося сдержать ее Карла и поворачивается лицом к сестре.
        - Что все это значит? - вопрошает она, не заботясь, кто ее услышит, и надеясь, что весь мир заметит Маргаритину мелочность. - Я думала, мы будем ужинать вместе, все четверо и мама.
        - Элеонора и я королевы, - отвечает Маргарита. - Тебе не подобает сидеть на одном уровне с нами.
        - Мама не королева.
        - Да, пожалуй, ты права. Так что, хочешь, чтобы я посадила ее ниже? - Губы Маргариты изгибаются в деланой улыбке от мелочной победы.
        К Беатрисе подходит Карл и берет за локоть:
        - Посмотри: мой брат Альфонс и его милая жена за нашим столом, и все основные графы тоже, - успокаивает он, уводя ее. - В любых обстоятельствах сидеть с ними - большая честь.
        - Это оскорбление, и ты это знаешь, - кипит Беатриса. - Маргарита унизила меня перед всеми баронами Франции.
        - Терпение, любовь моя, - шепчет Карл, усаживая ее. - Ты из лучшего материала, чем она.
        - Она не поможет нам получить Сицилию, Карл. Пока мы не отдадим ей Тараскон.
        - А нам и не нужна ее помощь, как и содействие Людовика. Мы неудержимы, Беатриса! Не сомневайся. Когда-нибудь я сделаю тебя императрицей. Ты будешь выше всех своих сестер - выше любой женщины в мире.

        Санча
        Кровавый ритуал

        Беркхамстед, 1255 год
        Возраст - 27 лет
        Убийство плохо сочетается с обедом. Когда гонец приносит донесение, Санча отодвигает тарелку. Известие гласит: в Линкольне, в доме еврея, в колодце найдено тело мальчика. За убийство король Генрих арестовал этого еврея и еще восемьдесят девять других.
        - Девяносто евреев! - Ричард вскакивает со своего места, чуть не сбив обед со стола. - За смерть одного ребенка?
        Встревоженный гонец пятится и закрывается руками, как на его месте сделал бы и любой при дворе короля Генриха.
        Но Ричард не любитель пускать в ход руки, разве что иногда в отношении Санчи.
        Впрочем, после Рождества в Париже он обращается с ней ласково. Тогда он пришел к ней в покои и утешал, пока ее головная боль не улеглась. Он целовал ее, произносил ласковые слова и в конце концов уговорил пойти на пир. Обрадованная его проявлением любви, она даже выпила кубок вина. А после этого почувствовала себя еще счастливее. Она засияла - да! Почему не сказать это? - как никогда раньше, освещенная любовью Ричарда. Французские бароны облизывались на нее, словно она была главным блюдом, их глаза, как руки, ощупывали ее плечи и грудь. Они с Ричардом сидели не за королевским столом, а вместе с Беатрисой, что несколько утешило ту после жестокой отповеди Маргариты. Какими вредными умеют быть сестры, несмотря на любовь друг к другу - или, может быть, вследствие этой любви?
        - Ты заставила меня гордиться, - сказал ей Ричард после, когда отвел в ее покои. - Французские бароны тебя не забудут - и меня. Неужели Гасконь уплывет из наших рук?
        Ей хотелось сказать ему: «Забудь же ты Гасконь!» Ведь забери ее Ричард - и Элеонора никогда бы этого им не простила. Да и восстания там уже утихли, после того как король Генрих женил своего сына Эдуарда на дочери кастильского короля. Но Ричард не перестает стоять на своем. В этом отношении он похож на Марго: упрется на том, как, по его мнению, должно быть, хотя на самом деле все совсем не так. Маргарита воспринимает Прованс как свое владение, а Ричард никак не может отказаться от Гаскони, потому что ему когда-то ее отдали, хотя потом отобрали назад.
        Как хорошо ему было с Санчей в ту ночь, они ушли в ее покои, и ласки его были такими нежными, будто адресовались любовнице. Он не сказал ей ни единого грубого слова с тех пор, как они вернулись в Беркхамстед. Только теперь его прорвало - но, слава богу, не на нее. На этот раз гнев обрушился на его брата.
        - Девяносто евреев! И некоторые из них - богатейшие торговцы в Линкольне. Если суд признает их виновными, Генрих конфискует их земли и имущество. А в чем они обвиняются?
        - В ритуальном убийстве, мой господин, - отвечает юноша. - Говорят, они каждый год распинают христианского мальчика и пьют его кровь.
        - Глупости, - ворчит Ричард. - Генрих передал мне еврейские налоги в счет своего долга, но теперь ему не хватает доходов, и он хочет эти деньги вернуть. Интересно, кто сочинил эту сказку про распятие?
        - А по-моему, звучит правдоподобно, - говорит Санча. Авраам всегда по-особому смотрит на нее, когда она после молитвы выходит из церкви с крестом на шее и четками в руках. Ей представляется, как он заманивает бедного мальчика к себе и делает с ним нечто ужасное, потому что тот христианин.
        - А самое невероятное - это что люди верят подобным байкам. - Ричард сердито смотрит на покрасневшего гонца. - Ты знаком хоть с одним евреем? Это образованный народ. Большинство из них мыслители и болтуны. Но уж точно не убийцы.
        - Я знаю нескольких евреев, - говорит Санча. - Да, они любят поговорить. Но не забывай, что они убили Иисуса.
        - И все равно история звучит сомнительно. Несомненно, ее из жадности состряпали те, для кого евреи представляют собой прибыльную цель. - Он снова садится. - Пожалуйста, попроси короля отложить слушания по этому делу до моего прибытия. Завтра утром я уезжаю в Лондон.
        Посланник кланяется и уходит, но в зал входит другой - постарше и в богатом облачении.
        - Мой господин, я принес печальную весть. Предложенный папой римским кандидат на германский трон Вильгельм Голландский тяжело заболел.
        - Он твой друг, Ричард? - спрашивает Санча.
        - Если умрет - то лучший друг на свете. - Ричард с горящими глазами потирает руки.
        Он вручает вестнику кошелек монет и посылает его в бани, потом вскакивает и, пританцовывая, ведет Санчу вниз по ступеням, а потом кружит по полу.
        - Да уж, печальная весть! Еще миг, и Германия будет моей, дорогая. И ты будешь моей королевой.
        - Я - королевой? - смеется она. - Надеюсь, в раю.
        - Тебе не придется ждать так долго, моя киска. - Он хватает ее за руки. - Санча, я знаю, на что ты способна. Я видел тебя в Париже, как ты ошеломила всех баронов.
        Флиртом, хочется ей сказать. В конце концов, это были французы. Он кружит ее, то отпуская от себя, то притягивая ближе. От него пахнет дровяным дымом и лаймом. Его глаза сияют.
        - Мы будем королем и королевой германцев. Или римлян, как некоторые их называют. По мне, предпочтительнее римляне.
        - Но Римской империи больше нет, а Германия процветает.
        - Вот об этом я и говорю, - ухмыляется он.
        - О падении Римской империи?
        - Нет, что ты! - Он притягивает ее к себе и обнимает за талию. - Ты умная женщина, Санча. Ты много знаешь обо многом. Но чтобы сиять, тебе нужна уверенность в себе.
        - Я люблю разговаривать с тобой, Ричард.
        - Германцы тебя полюбят. Мою очаровательную королеву.
        Санча берет его под руку и улыбается. Ей нравится возбуждение на его лице, как пламя в камине. Он ведет ее обратно по лестнице на второй этаж, где ее платье метет по выложенному голубыми и золотистыми плитками полу - как во дворце султана в Утремере, говорит Ричард, где пол был подобен причудливой мозаике разных ярких цветов. И это тоже ей нравится в нем - его страсть пробовать все новое.
        Они идут в ее покои, он укладывает ее в постель, гладит кожу, целует в щеки, в шею, в плечи. Она смотрит на балдахин над кроватью и представляет себя королевой: всегда на людях, любое ее движение замечают, произнесенное слово записывают, каждый час наполнен делами. Она наблюдала за Маргаритой и Элеонорой при французском и английском дворе. И много раз благодарила Бога за свою тихую жизнь, более уютную и спокойную, чем у них, - так как Ричард богаче королей, - и не обремененную короной на голове. Ей хотелось стать королевой лишь у Господа.
        - Сядь, любовь моя. Я хочу тебя раздеть, - говорит Ричард.
        У Санчи начинает болеть голова. Он стягивает с нее корсаж, платье, сорочку. Она ежится. Служанки забыли растопить камин. Его борода щекочет ей грудь.
        - Моя королева, - повторяет он. У нее стучит в висках.
        Он колышется на ней, как корабль на ее волнах. Боль ширится и крепнет, качает ее своим красным приливом, потом расстилается бархатом под ногами, плюшем, и она взбирается по бесконечной лестнице к далекому трону. Ее ноги устают, а тяжелая корона давит на темя; бархат мягок. Она растопыривает пальцы и опускается на колени, прижимает ладони к ковру и чувствует, как он оседает, словно подушка под щекой, она погружается в него до колен и ощущает, как он окутывает ее, словно одеяло.
        Когда она просыпается, в комнате темно, только мерцают угли в камине. Слуга таки затопил его, и она рада этому, потому что на ней почти нет одежды и она лежит на кровати в одних чулках. Кто-то, наверное, укрыл ее одеялом, а вообще в этом доме не принято делать больше, чем необходимо. Ричард любит оставаться один. Угождая ему, слуги держатся подальше и от нее - как будто она продолжение его, а не самостоятельная личность.
        Пульсирующая боль в правом виске приводит ее в себя. Этой ночью они с Ричардом любили друг друга. «Моя королева». Он хочет сделать ее королевой. Санча садится и прислушивается. Ничего не слышно. Просто ее воображение. Возможно, она сама вскрикнула. Сама возможность стать королевой вызывает желание глубоко вздохнуть и задержать дыхание до того, пока она не лишится чувств.
        Протяжный крик врывается в ее спальню, как лунный свет. В потемках она нащупывает свое платье - где фрейлины? - снимает его с крючка на стене, надевает и, босая, идет в музыкальную комнату, где, как звезды, мерцает ее арфа, а в другом конце, у двери в покои Ричарда, перешептывающейся стайкой стоят ее фрейлины.
        Скользя по полу, Санча снова слышит этот голос - на этот раз вопль, и в нем звучит имя Ричарда. Она трогает спины фрейлин, чтобы пройти, и, как расступающиеся воды, они освобождают путь. Она проходит и в лунном свете видит Ричарда, который занимается любовью с Флорией, ее спина изогнулась, черные волосы разметались по простыне, она смотрит в глаза Санче.
        Она пятится с колотящимся сердцем, прячется за фрейлин, которые роятся вокруг, как трутни вокруг королевы пчел, заслоняют ее, шепчут слова утешения: «Мужчины только и годятся, что делать детей и разбивать женские сердца», «Не волнуйтесь, госпожа: его интерес к ней пройдет; он всегда проходит». Неудивительно, что ему так хотелось привезти ее в Беркхамстед. Конечно, Санча знала, что ему нужна Флория - разве она не видела, как они целовались? Но это было несколько лет назад. Она никак не думала, что он зайдет так далеко. Ричард был так привязан к Аврааму - но, похоже, еще больше к его жене. Санча, вся дрожа, позволяет фрейлинам уложить себя в постель, их вздохи осушают ее слезы, их шепот усыпляет ее. Во сне она видит то, что недавно было наяву. И предчувствует то, что ждет ее утром: лживую улыбку Ричарда. «Тебе приснилось, моя киска». И слезы Флории: «Только не говорите моему мужу; обещаю: я больше не приближусь к вашему супругу».
        Вот как она избавится от еврейки - расскажет Аврааму о том, что случилось этой ночью. Ричард рассердится. Может быть, даже прогонит ее. Но она это вынесет. Она должна, потому что эта соблазнительница Флория угрожает его смертной душе. «Прости его, Господи!» Ведь она - Санча - его жена. «Дай мне сил!» Разве она не обязана спасти его?

* * *

        Утром она заходит к Ричарду, целует его, пока он ест фрукты, и не обращает внимания на запах Флории, витающий вокруг, как остатки дыма от потухшего костра. Ричард зевает. Устал, бедняжка? Поздно лег вчера?
        - Извини, дорогой, я заболела. Что ты делал, когда я уснула?
        - Я занимался делами. Сегодня мы уезжаем в Лондон. - И это будет последний раз, когда он виделся с Флорией. - Что, нет возражений? - спрашивает он. - Я думал, ты расстроишься.
        - Я в самом деле этого не понимаю, - отвечает она. - Зачем нам ехать в Лондон? Ради нескольких никудышных евреев?
        - Будь они в самом деле никудышными, мы бы не беспокоились. Да, пожалуй, и Генрих тоже. - Он вылезает из своего кресла и хочет пойти в конюшню распорядиться о лошадях и карете для поездки.
        - Жюстина заболела. Могу я попросить Флорию помочь мне упаковать вещи?
        Она следит за его глазами, но они ничего не выдают.
        - Думаю, она будет рада твоему обществу. Я велел Аврааму заняться финансами, подсчитать наши потери, если Генрих казнит своих новых заключенных.
        - Значит, ты печешься о деньгах.
        - А также о гибели невиновных.
        - Если они правда невиновны.
        Как только он уходит, она роется в его постели и под ней, сама не зная, что ищет - любовные письма или следы еврейкиной страсти - например, клок ее волос. Единственное, что она находит, - незаконченная шахматная партия на столике между двумя креслами. Флория играет в шахматы? Маргарита и Элеонора играли, и соперничали страстно, как рыцари на турнире, кричали друг на друга и подгоняли, в то время как Санча пыталась рисовать и играть на арфе. Она всегда избегала каких-либо состязаний. Если она выиграет, то кто-то другой проиграет, а она не хочет никого расстраивать. Но все же она достаточно понимает в шахматах, чтобы оценить позицию на доске как равную. Конечно, Флория умеет играть, будучи замужем за Авраамом, который на Рождество подарил Ричарду набор фигур из слоновой кости. Такие забавные фигурки, и довольно большие. Она берет королеву, холодную, твердую и гладкую, и рассматривает, подперев рукой подбородок: лицо фигурки сморщено от боли. Вот так же сморщится и она, если Ричард сделает ее королевой. Но если о его романе с Флорией станет известно, не быть ему королем. Санча должна принять меры -
как ради него, так и ради себя самой.
        Она выскальзывает за дверь, спешит через сад и широкий луг позади chteau, опасаясь, что ее заметит Жюстина или кто-то из прислуги и попытается проводить. Ее слова, которые она подбирает в голове, предназначены только для ушей еврейки. Добравшись до входа в длинный, приземистый каменный дом, она останавливается с колотящимся сердцем. («Держись подальше от моего мужа, а не то!..») Хорошо, что большой куст скрывает ее, пока она набирается мужества. Ее глаз улавливает какое-то движение за окном: Флория поливает цветы на столе, затем погружает руки в ком теста. («Я хочу, чтобы ты убралась вон из Беркхамстеда. Мне все равно куда. Просто убирайся!») Когда она месит тесто, мышцы вздуваются на ее голых руках - это руки простой работницы.
        («Шлюха, ты соблазнила моего мужа!») Нет, она никогда не сможет произнести таких слов, даже самому дьяволу, не то что женщине, которая поставила Ричарда под удар. Прошлой ночью он был таким нежным с Санчей. Она думала, что наконец покорила его сердце. А теперь Флория все разрушила. Но если заставить еврейку убраться, она сможет завоевать его любовь снова, вовремя, чтобы вернуть его Господу.
        Санча стучит в дверь. Увидев ее, Флория таращит глаза, словно явился убийца или призрак.
        - Моя госпожа, - говорит она, опускаясь в реверансе. - Простите, что встречаю вас в переднике. Вы застали меня врасплох. - Она убирает со щеки прядь волос, оставляя след муки.
        - Ты не пригласишь меня войти? Я должна поговорить с тобой наедине.
        Флория отходит в сторону, пропуская Санчу. Для богатого человека Авраам живет в весьма скромном доме - всего одна комната с земляным полом. Шелковое покрывало на кровати в дальнем углу - единственный признак богатства, да еще медные сковороды, висящие на крюках у плиты в середине комнаты. Флория подходит к деревянному столу и накрывает приготовленные еще не испеченные хлебцы, потом снимает передник и приглаживает волосы. Хотя ее лицо блестит от пота и раскраснелось от жаркой плиты, она так хороша, что Санча отводит глаза.
        Подходя к Санче, она стискивает зубы, словно превозмогая боль. Не желает ли графиня немного вина или эля? Не изволит ли присесть? Санча отказывается. Она не собирается задерживаться надолго.
        - Ричард и я сегодня уезжаем. Когда мы вернемся, тебя в Беркхамстеде не будет.
        В ее глазах беспокойство? Хорошо.
        - Но Беркхамстед - мой дом. Я не хочу его покидать.
        - Я знаю, чего ты хочешь. И мне нет никакого дела до твоих желаний. - Слава богу, что наградил ее ростом. Санча всегда завидовала своим миниатюрным сестрам, но вдруг понимает преимущество высокого человека. Она определенно подавляет еврейку, возвышаясь над ней.
        Но Флория не кажется подавленной. Она смотрит Санче в глаза, наглая распутница.
        - Из-за прошлой ночи? Моя госпожа, это не то, о чем вы подумали.
        - Я знаю, что я видела собственными глазами. - Боже, она еще собирается отпираться? - И я твердо намерена больше никогда этого не увидеть.
        - Тогда - извините за такие слова - вам придется ослепнуть.
        - Нет, мне нужно только избавить наш дом от тебя.
        - Если вы так думаете, моя госпожа, то вы уже слепы.
        Санча недоверчиво смеется:
        - Если бы! Будь я слепой, мне не пришлось бы наблюдать, как ты щеголяешь подобно Иезавели, толкая моего мужа в грех.
        - Если бы не я, лорд Ричард был бы безгрешен? Если вы так думаете, то вы единственная такая в Беркхамстеде. Его аппетиты широко известны.
        - Я застала вас вместе в постели! - кричит Санча. - Где твой стыд?
        Ее пальцы сгибаются и что-то сжимают; она смотрит и видит, что по-прежнему держит шахматную фигуру. Ей хочется запихать эту штуковину Флории в рот, чтобы заглушить ненавистные слова. Хочется ударить по зубам, ощутить, как они ломаются, услышать мольбы о прощении. Санча разжимает руку, фигура падает.
        - Ты замужняя женщина.
        - Мой муж стар, у него нет желания.
        - И поэтому не возражает, если ты удовлетворяешь свое? Он знает о тебе и моем муже? - Возможно, Авраам использует жену, чтобы втереться в доверие к Ричарду. Тогда она в самом деле шлюха. - Интересно, что он сделает, если я расскажу ему?
        Страх наконец исказил лицо Флории. Санче хочется рассмеяться.
        - Последствия будут ужасны.
        - Я с радостью расскажу ему, если по возвращении увижу или услышу, что ты все еще Беркхамстеде - или вообще в Корнуолле.
        В углу глаза Флории блеснула слеза.
        - Тогда кровь будет на ваших руках.
        - Ты смеешь угрожать мне?
        - Авраам сходит с ума от бешенства, когда другой мужчина хотя бы смотрит на меня.
        - Тем больше причин тебе убраться.
        Она поворачивается, чтобы уйти, но Флория останавливает ее, схватив за руку. Санча вырывает руку.
        - Я не могу уехать, моя госпожа! Мои родители умерли. Мне некуда деться. Особенно в моем положении.
        Санча, разинув рот, оборачивается и смотрит на нее. Лицо еврейки залито слезами, как она и представляла, - но желанного удовлетворения это не приносит.
        - Я беременна, - тихо говорит Флория. - У меня будет ребенок от лорда Ричарда.
        - Боже мой! - вскрикивает Санча. - Беременна?
        - Ш-ш-ш! Умоляю, говорите тише.
        - Зачем, если весь мир скоро узнает?
        Боже правый, от еврейки! Скандал уничтожит его.
        - Ты должна покинуть это место как можно скорее - и ни слова Ричарду, слышишь?
        - Но как я обеспечу ребенка, моя госпожа? Вы, конечно же, не хотите причинить страданий невинному младенцу!
        - Об этом нужно было думать прежде, чем соблазнять моего мужа.
        - Нет, моя госпожа. Это было совсем не так. Вы же знаете: если Ричард чего-то хочет, то просто берет.
        Санча хочет уйти, но Флория вцепляется ей в руку.
        - Не прикасайся ко мне, мразь! - кричит та и швыряет еврейку на пол, где ей и место.
        И убегает. Она мчится так, как в детстве, когда вместе с Марго и Норой они бегали наперегонки к морю. Когда ей исполнилось восемь, ее длинные ноги стали наконец оставлять их позади. Теперь эти длинные ноги выносят ее из дверей так быстро, что она моментально забывает увиденную чью-то белобрысую голову, бежит через траву и цветущий луг, в церковь, где падает на колени перед Богородицей. Никогда она не чувствовала себя такой одинокой. «Пожалуйста, направь меня, Святая Дева!» Что делать? Как ей вернуть Ричарда, не причинив вреда младенцу, что стало бы большим грехом, чем его?
        И все же еврейка не может оставаться здесь. Ричард - блондин с голубыми глазами. Если ребенок будет похож на него, то не только Авраам, но весь Корнуолл догадается о правде. Вся Англия узнает - весь мир! Ричард не вынесет позора.
        Она должна спасти его. Но как? «Отец наш, который на небесах, да святится имя Твое! Пожалуйста, помоги мне». Никто не должен увидеть ребенка Флории. Никому не следует видеть ее живот во время беременности: кто же поверит, что отец - Авраам? И в то же время, разве можно прогнать Флорию и обречь дитя на страдания и смерть? Кровь будет не только на ее руках, но и на душе. Ее желудок скручивается и стонет, моля Бога избавить от тяжелого бремени - почему она должна выносить это, когда не сделала ничего плохого? Авраам женился на Флории. Он, а не она, несет ответственность за ребенка - и за его мать. Он, а не Санча, должен решить судьбу младенца. Время уходит. В любой момент может вернуться Ричард, готовый ехать. Стуча зубами что есть сил, она взбегает по лестнице в казначейство, но Авраама там нет. Его стул за столом со сложенными столбиками монетами пуст. Дверь в сокровищницу, всегда запертая, распахнута - заходи кто угодно и бери что хочешь. Она трогает еще теплое сиденье. Пот течет у нее по лбу. Предчувствие наполняет рот металлическим вкусом.
        Она пробует позвать Авраама, почти ожидая, что он появится из-за двери или из сокровищницы, смеясь над ее глупостью. Но он ушел, и это очень странно, потому что любой из слуг может войти и забрать что хочет. Она входит в сокровищницу, глаза пробегают по мешкам серебра - накопленные годами богатства от оловянных рудников Ричарда, от его брата-короля, от налогов, что платили евреи. Одного такого мешка хватило бы Флории на несколько лет жизни.
        «Кровь будет на ваших руках». Но нужно, чтобы Авраам остался в неведении. Флория может исчезнуть, и ее муж не узнает, куда она делась и почему. Не будет никакого скандала. Санча унесет тайну в могилу.
        Она берет мешок монет, такой тяжелый, что приходится держать его двумя руками, прячет его под мышку и накидывает на плечи плащ. Потом снова идет через луг вручить Флории свой подарок. Ей представляется блеск благодарности в ее глазах. «Благодарю тебя, Матерь Мария, что указала мне путь».
        Но, не дойдя до дома, она слышит стон. Вид открытой двери заставляет Санчу пуститься бегом - но у порога она замирает. Внутри на коленях стоит Авраам и плачет, а рядом на полу Флория, на том самом месте, где Санча оставила ее.
        - Проснись, милая, - умоляет он. - Вернись ко мне, любовь моя.
        Он берет ее голову, прижимает к груди, но Флория недвижима. Ее голова болтается. Лицо побледнело, как вода. Под затылком растекается лужа крови.
        - Помогите! - пищит Санча, но никто не слышит ее, кроме Авраама, который резко поворачивает голову. Его зрачки так расширены, что чернота покрывает все глаза, отчего они выглядят бездонными дырами, колодцами ненависти. И внезапно Санча понимает, почему Флория боялась его. Бедная Флория!
        - Вы убили ее, - говорит она, держась за дверной косяк, и ее колени охватывает дрожь.
        Он подбирает что-то с пола и показывает ей: нахмуренная шахматная королева, которую она принесла из спальни Ричарда, вся в крови и волосах.
        - Нет, графиня, - говорит он. - Я не убивал ее. Это вы ее убили.

        Элеонора
        Семья прежде всего

        Эдинбург, 1255 год
        Возраст - 32 года
        В этой поездке карета не для Элеоноры - резвейшие скакуны из королевской конюшни несут ее и Генриха вместе с Джоном Монселлом и ста пятьюдесятью рыцарями через северные леса и цветущие луга в Эдинбург, где их дочь Маргарита то ли еще жива, то ли уже нет.
        Сегодня требуется все ее умение, все внимание. Местность незнакомая, а она не скакала галопом уже много лет, с тех пор как ее дни наполнились заботой о детях и не осталось времени на охоту. Не в состоянии найти достойного воспитателя, чтобы занялся острым умом Маргариты - «Она девочка, и ей ни к чему знание латыни», сопел ее последний учитель, - Элеонора стала учить детей сама. Ее старания принесли богатые плоды: Эдуард стал смелым и отважным рыцарем - иногда слишком смелым, - по-королевски самоуверенным. Беатриса - грозный противник в искусстве спора, и она, как и ее мать, умеет скакать верхом и охотиться не хуже любого мужчины. Тихий Эдмунд - философ, мудрый не по годам, утешение матери. Малышка Катерина, родившаяся глухой и с каким-то по-особенному сморщенным личиком, милее всех на земле, она получает поцелуи, сидит на коленях и обнимает за шею нянь, братьев и сестер, мать и отца.
        Но Маргарита со своим острым умом занимает место ближе всех к центру Элеонориного сердца. Ее то и дело звучащий смех навевает ощущение спокойной силы, каждой частицей она напоминает свою тезку - королеву Франции. Да, прошли годы с тех пор, как смех Маргариты-старшей умолк. «Гарпия Бланка Кастильская своей железной рукой задушила в нашей Марго веселье», - сказала как-то их мать, но Элеонора никогда в это не верила. Она знала, что сестру не усмиришь надолго, и оказалась права: вернувшись из Утремера, когда Бланка упокоилась в могиле, а Людовик еще больше помрачился умом, Маргарита правит Францией и смеется громче прежнего, не думая о том, что такое поведение не пристало женщине. Какой веселой и уверенной она была, когда все собрались на Рождество в прошлом году! И все-таки, кажется, она впитала и кое-какие не самые приятные черты Белой Королевы.
        Потрясение и обида на лице Беатрисы во время Рождественского праздника, когда Маргарита отказалась посадить ее за королевский стол, до сих пор преследуют Элеонору. Не следовало ли ей тогда вмешаться более решительно? Она попыталась:
        - Беатриса - наша сестра, Марго. Семья прежде всего, помнишь? Семья превыше всего, важнее земель и замков, важнее гордости.
        - Тебе она, может быть, сестра, а мне - больше нет, - последовал ответ Маргариты.
        Элеонора была так потрясена, что замешкалась с ответом. А ничего не возразив - не предала ли она Беатрису? Не стоило ли, как Санча, сесть за стол с Беатрисой? Но, конечно, она не могла этого сделать: ведь они с Марго только что начали хлопоты для заключения мира между их странами впервые за почти двести лет.
        У обеих свои причины хотеть мира. Маргарита боится, что Генрих снова попытается отобрать земли, потерянные его отцом, а Франции теперь будет тяжело вести войну: поход в Утремер отнял у королевства все средства, и более того - подорвал престиж короля Людовика в мире. Элеоноре же нужна помощь Франции в противодействии грядущей смуте.
        У Симона иссякло терпение, он готовит мятеж, и Элеонора не может его в этом упрекнуть. Генрих отказался платить деньги, которые по справедливости полагались Симону и его жене Элеаноре. Но можно ли критиковать Генриха за упрямство? Симон своим язвительным языком сам настроил его против себя. Когда Элеонора отказалась продолжать споры с королем по поводу него, он обратил свой сарказм и против нее. Теперь Монфор злопыхает, называет «иностранкой», что смешно, учитывая его французские связи, и обвиняет ее в своем фиаско в Гаскони. Она, мол, поддержала предводителя мятежников, своего гасконского кузена. А она сделает все для продвижения интересов своей семьи, даже в ущерб Англии. Но, конечно, не может спорить с Генрихом, как и не в силах помочь Симону. Генрих любит ее, но его гордость не уступает в силе его любви. Он настаивает на верности. «Если хочешь быть моей королевой, то должна работать со мной, а не против меня». Ей пришлось сказать «да», иначе он бы навсегда удалил ее от своего двора. Теперь при несогласии с ним она не высказывает свои возражения публично и старается скрывать неудовольствие,
когда он игнорирует ее советы - что случается редко.
        Симон виновен в том же самом преступлении, в котором упрекает ее, - в эгоизме. Отозванный из Гаскони, затем посланный туда вновь, чтобы спасти герцогство от мятежников, Симон петухом распускает хвост перед советом баронов, хвастаясь своими заслугами перед королевством и злословя на короля. Он обвиняет Генриха в растрате Элеанориного приданого, хотя обещанные ей земли и деньги разделили между собой родственники Уильяма Маршала. Требует, чтобы Генрих вернул ему Пембрук, хотя законные права на замок имеет Уильям де Валенс. Требует, чтобы Генрих тратил на его расходы в Гаскони больше, чем решил суд.
        Элеонору все сильнее беспокоит, что бароны один за другим переходят на сторону Симона. Он говорит им то, что они хотят услышать: будто «иностранцы» захватили богатства, которые должны принадлежать им, что «иностранная» королева и «чужаки» - братья короля обогащают своих родственников за счет англичан. И главное - он возглавляет сопротивление каждому новому налогу, который Генрих пытается ввести; говорит, что Англия должна запасать деньги для Англии, а не тратить на «иностранные» земли, такие как Гасконь и Сицилия.
        И тут же, заняв внимание баронов внутренними делами, отправляется во Францию восхвалять короля Людовика и делать нелестные замечания по адресу Генриха. Пока что, по словам Маргариты, такая тактика не приносит ему успеха. Людовик и Генрих как братья в их общей любви к Богу, искусствам и архитектуре. Собрать их вместе на Рождество - самая удачная идея из всех, что когда-либо приходила в голову сестрам. После этого мирный договор определенно будет заключен. Французская казна наконец наполнится благодаря умелому управлению Маргариты. А когда между королевствами будет мир, Франция поможет Англии, если Симон устроит мятеж. А коль скоро Генрих по условиям договора откажется от притязаний на Нормандию, Пуату и Аквитанию, бароны наконец будут удовлетворены. Сражения за проливом истощили и их кошельки, вызвав сильное недовольство, особенно с тех пор, как им пришлось защищать свои замки в Валлийской Марке[58 - Валлийская Марка - традиционное название областей на границе Уэльса и Англии (ред.).], на границе Англии, от валлийского лорда Ллевелина - и от восставших шотландцев.
        Когда они добираются до бревенчатых ворот внушительного Эдинбургского замка, уже смеркается, лошади все в мыле от долгой скачки. Крепость построена на высоком отвесном утесе, ее башни и здания кажутся неприступными. Им не войти туда - им и лучшим английским рыцарям, включая Эдуарда и его двоюродного брата Генриха Германского, сына Ричарда. Если они не смогут взять замок, то начнут осаду.
        Элеонора слышит, как у нее за спиной Эдуард и Генрих Германский обсуждают стратегию: Эдуард узнал состав греческого огня, и ему не терпится применить его.
        Но Маргарита может быть в опасности. О ней ничего не слышали с тех пор, как врач Реджинальд Батский прислал известие, что их дочь в самом деле больна. «Она пребывает в подавленном настроении, отказывается вставать с постели, - пишет он, - и почти ничего не ест. Я должен потребовать сменить окружающую ее обстановку». Через два дня Реджинальд Батский умер. Поговаривали, что от яда. Неужели шотландские лорды убьют и Маргариту?
        К ее облегчению, их сразу впустили - Элеонору и Генриха, Джона Монселла, а также Эдуарда, Генриха Германского и нескольких лузиньянских кузенов Эдуарда. Вскоре они уже стоят в главном зале - длинном, но узком помещении с непомерно высоким сужающимся наверху бревенчатым потолком. Правитель Уолтер Комин сидит на троне, как будто рожден для этого. Его одеяние - капюшон на голове! - было в Англии в моде сто лет назад. Глаза сверкают сталью в лучах солнца, когда он кивает Генриху, но смягчаются при взгляде на Элеонору. Во время свадьбы ее дочери Маргариты Уолтер посылал в сторону королевы лукавые приветливые взгляды и танцевал с ней, пока она не стерла ноги. Элеоноре, а не Генриху предстоит иметь с ним дело.
        Для этого случая она снимает с головы ленту и заколки, позволяя волосам свободно рассыпаться на шотландский манер. Пока она говорит, Уолтер Комин облизывает губы. Они хотят аудиенции у своей дочери и короля Александра, говорит Элеонора. Внезапная смерть Реджинальда Батского встревожила их, и им нужно убедиться, что Маргарита здорова.
        Правитель хлопает в ладоши, и к нему подбегает через зал юноша.
        - Пошлите за молодой королевой, - говорит он, однако Элеонора прерывает его:
        - Мы хотим посетить ее покои. Мы бы посмотрели, как она живет.
        Щелчком пальцев он отпускает юношу и поворачивается к Генриху. Несчастья постигли Маргариту, говорит он, по вине Генриха. Ему не следовало требовать от короля Александра верности Англии. Шотландские бароны решительно настроены не позволить молодому королю дать такое обязательство.
        - Он делает все, что просит ваша дочь. Поэтому мы держим их отдельно. Шотландия никогда не покорится английскому правлению.
        Генрих хлопает глазами, явно не помня своего «требования» к мальчику-королю во время свадьбы. Во всяком случае, это была не его идея. На ней настояли бароны Шотландской Марки[59 - Шотландская Марка - так назывались земли, прилегающие к англо-шотландской границе.], желая расширить свои владения.
        Страж ведет Элеонору вверх по узкой винтовой лестнице в башню замка. Маргарита, все еще в постели, щиплет себя за щеки, чтобы придать цвет, а служанки расчесывают ее длинные спутанные волосы. У Элеоноры сжимается сердце. Ее прекрасная дочь выглядит как скелет, ее щеки впали, под глазами темные пятна, руки как хворостинки. Элеонора вскрикивает, и Маргарита роняет зеркало. Они обнимаются. Девочка легка, как птичка, будто ее кости полые. Елеонора обнимает ее осторожно, боясь сломать, но Маргарита со всей силы прижимает мать к себе.
        - Возьми меня с собой, - шепчет она. - Не оставляй меня здесь умереть.
        - Вели своим фрейлинам выйти, - шепчет Элеонора.
        Маргарита удивленно смотрит на нее, словно такое никогда не приходило ей в голову. Когда она срывающимся голосом объявляет, что хочет остаться наедине с матерью, никто не двигается. Все стоят на месте, растерянно глядя друг на друга. Явно им велено следить.
        Элеонора указывает на дверь:
        - Неповиновение вашей королеве равнозначно измене.
        Когда они остаются одни, Элеонора садится на кровать и снова заключает Маргариту в объятия.
        - Мама, - говорит та и разражается слезами. - Я знала, что ты придешь.

* * *

        Лорд Роджер де Клиффорд кричит, его меховая шляпа падает (это хорошо, думает Элеонора, потому что в ней он напоминает крота), слюнявые губы блестят, лицо, как и ожидалось, покраснело. В последнее время на заседаниях баронов крик стал de rigueur[60 - Обязательный (фр.).]. Даже Симон де Монфор поддался этому и, хотя не багровеет, но сверкающими глазами смотрит куда-то за стены, как будто обозревает далекий горизонт.
        - Я вижу кровь - английскую кровь, вытекающую вместе с жизнью, - кричит Роджер де Клиффорд. - Гасконь. Пуату. А теперь Сицилия! Почему мы должны платить сто тысяч фунтов за войну, которую папа ведет против Манфреда Гогенштауфена? Если дяди королевы хотят видеть на троне Regno[61 - Королевство (итал.).] савояра, то пусть сами и платят за это. А мы больше не можем! Эти иностранные авантюры высосали из нас все до капли.
        Элеонора закатывает глаза, но бароны слушают как зачарованные. Молодой граф Глостер искоса посматривает на нее.
        - Да, до капли, - говорит он графу Честеру на ухо, но она слышит. - Высосали иностранцы. - Он поднимает голову, чтобы присоединиться к крикам: - Иностранцы высосали все до капли!
        - Ради всего святого, - бормочет она и идет к Генриху, которому Ричард говорит:
        - Конечно же, ты не ожидаешь, что я тебе одолжу денег. Ведь сам ограбил меня, отобрав налоги с восемнадцати богатых евреев.
        - Они обвинялись в гнусном преступлении. Распять бедное дитя! И они отказывались от христианского суда.
        - А теперь они мертвы, и их имущество досталось тебе.
        - Но по твоему требованию я отпустил остальных. В том числе твоего личного еврея.
        - Не собираюсь давать тебе денег на Сицилию. Я уже выложил тысячу фунтов на выкуп Томаса Савойского.
        Правление дяди Томаса было непопулярно среди его туринских подданных, они посадили его в темницу и теперь требуют непомерный выкуп.
        - Мой дядя все выплатит, - говорит Элеонора.
        Томас обещал заплатить очередной папский взнос - с каждым новым папой приходят новые требования - для нападения на Манфреда, сына Фридриха II. Манфред провозгласил себя королем Сицилии.
        - Пока не заплатим папе Иннокентию, мы не можем требовать сицилийский трон для Эдмунда.
        - Если бы я собирался завоевать Сицилию, то чтобы взять ее себе, - отвечает Ричард.
        - Теперь ты захотел стать королем Сицилии? - спрашивает Элеонора. - После того, как сам отка-зался?
        - Моя госпожа. - Перед ней приседает в реверансе ее племянница Агнесса де Салуццо.
        Санча наконец пришла в себя, говорит она. Элеонора спешит к двери, за ней, подняв юбки, ее фрейлины.
        Санча лежит на кровати в спальне и тупо смотрит в потолок распухшими от ночных слез глазами:
        - Я не убивала ее.
        - Я знаю, дорогая. - Элеонора садится на кровать и берет сестру за дрожащую руку.
        - Ты должна мне верить.
        - Конечно, верю.
        - А Ричард нет.
        - Ричард верит лишь тому, что ему выгодно.
        - Он уговорил Генриха освободить этого убийцу - Авраама, а теперь привез его в Беркхамстед снова жить у нас. - Она сжимает Элеонорину руку. - Теперь Авраам убьет меня.
        - Милая Санча! Зачем кому-то убивать тебя?
        - Он убил ее, чтобы спасти свою честь. А меня убьет, чтобы я молчала.
        Когда у сестры появилось такое богатое воображение? В детстве это Элеонора и Маргарита писали канцоны и пели их, изображая трубадуров, или сочиняли сказки про Ланселота и короля Артура и играли роли, а Санча сидела в углу и рисовала, замкнутая в своем собственном, предположительно тупом и скучном, мире.
        - Вероисповедание Авраама отвратительнее, чем все, что ты можешь вообразить.
        Согласно придуманному Ричардом документу еврей задушил жену за то, что та вытирала картину «Мадонна с младенцем», которую Авраам повесил около нужника в качестве надругательства.
        - Ричард не знает, что я видела, как он прелюбодействовал с Флорией, - говорит Санча, сжимая Элеоноре руку. - Он ненавидит скандалы! Он бы и мне желал смерти. Как своей первой жене.
        - Изабелле Маршал? Она умерла в родах.
        - После встречи с его любовницей. Жанна де Валенс никому не позволит встать у нее на пути.
        Элеонора призывает все свое терпение.
        - Никто не умрет. Если твой еврей убил свою жену, то это было в порыве страсти.
        - «Если»? Ты тоже мне не веришь.
        Элеонора встает.
        - Чему я не могу поверить, так это твоим истерикам. И меня это очень тревожит. Ты должна взять себя в руки и пресечь эти дикие обвинения. Иначе сама подвергнешься ритуалу изгнания бесов, а то и хуже. - В Париже один ученый предлагал сверлить дыру в черепе одержимого, чтобы выпустить злых духов.
        - Почему ты такая злая? - снова начинает плакать Санча.
        Элеонора воздерживается от жалоб: сохранить Сицилию для Эдмунда - заплатить папе - Элеонора и Генрих должны попросить у Маргариты и Людовика денег в долг. Бароны не смягчатся, пока их возглавляет Симон. А тот начинает размахивать «Хартией вольностей», возмутительным набором ограничений на ее и Генриха способность править. Этот документ составили люди, которых заботит лишь собственное богатство. Она и Генрих, конечно, откажутся подписать эту хартию, как бы Симон ни угрожал «последствиями». И еще одна печаль, вырисовывающаяся даже по ночам, - болезнь дочери Катерины. Сначала бедняжка родилась глухой, а теперь начала слепнуть. Нервозность Санчи кажется чрезмерной, тем более что Ричард уже все ей объяснил.
        - У меня куча дел, - говорит Элеонора. - Нет времени вытирать твои слезы.
        - Мы же сестры. И должны помогать друг другу.
        - Ради бога, Санча! Когда ты повзрослеешь? - Лицо сестры искажается, как от пощечины. - Мы взрослые женщины, Санча. И должны сами о себе заботиться. Теперь ты должна заставить себя встать с постели и одеться для коронации Эдмунда.
        Папский легат прибудет через час. Она спешит из комнаты, вниз по лестнице, через зал, где слуги расставляют столы, на кухню - проверить блюда, что готовят к пиру: жареная цесарка, оленина в винном соусе, форель из пруда, весенняя зелень и спаржа из огорода, вареная картошка со сливочным маслом, яблочные пироги и лимонный торт. Обратно в зал - там слуги носят вазы с маргаритками и расставляют на столах, но она вмешивается. Нужны розы, и неважно, что ее белые розы сейчас не цветут. Все равно Эдмунд предпочитает красные. Сегодня все должно быть безупречно.
        Она находит Генриха в его покоях, он уже надел белые с золотом одежды и стоит перед зеркалом, а его камердинер Уильям де Сент-Эрмен укрепляет у него на голове корону.
        - Мои волосы седеют, Элеонора, - печально улыбается король. - Скоро ты окажешься замужем за стариком.
        - За опытным мужчиной. - Она подходит и целует его. - И еще более красивым, чем раньше. Серебро в волосах чудесно идет к золотой короне.
        - Боюсь, у Симона те же мысли вызывает серебро в его волосах.
        - Пусть думает что хочет.
        Генрих вздыхает и проводит руками по талии. Его отвисшее веко дергается.
        - Он явно затевает пакости. Его гнев по поводу Сицилии очень меня удивил.
        - Это только повод разъярить баронов. Симон ищет себе товарищей по несчастью. Когда они увидят сегодня, как Ростан надевает королевский перстень на палец Эдмунду, их сердца забьются по-другому.
        Элеонора и Генрих не пожалели средств для этого события.
        - Джон Монселл и я кое-что добавили к церемонии, - улыбается король, отчего вокруг глаз собираются морщины. - Подожди, увидишь. Только каменное сердце останется спокойным.
        Няня вводит в зал Эдмунда, его волосы еще мокры после умывания, глаза широко раскрыты. Когда его целуют в щеки и называют «Маленький король», он сохраняет на лице торжественное выражение.
        - Я стал королем Англии в девять лет, - говорит ему Генрих, когда они втроем, держа за руки сына, направляются в собор. - На один год меньше, чем тебе сейчас.
        - Ты велел раздать всем детям в стране сласти и объявил много особых праздников, когда не будет уроков? - улыбается Эдмунд. - Вот что я сделаю в Си-цилии.
        - Твои подданные, а особенно молодые, будут обожать тебя за это, - говорит Элеонора.
        - К сожалению, ты не сможешь править, пока не вырастешь, - объясняет Генрих. - Пока ты не станешь взрослым, за Сицилию буду отвечать я.
        - А потом я смогу делать, что захочу!
        - Если бы! Ты обнаружишь, маленький король, что твои бароны захотят направлять тебя. Тебе придется выслушивать их и иногда выполнять их указания, даже когда не хочется.
        Мальчик хмурит брови:
        - Тогда зачем быть королем?
        Генрих и Элеонора смеются.
        - Хороший вопрос, - говорит Элеонора. - Он часто мучает твоего отца в последнее время.
        В дверях собора они ждут, чтобы совершить торжественный вход, влажная ладонь Эдмунда в холодной руке матери. Когда звучат трубы, втроем начинают долгий путь мимо толпы, позади следует свита. Пришли все бароны, и вместе с ними Элеанора Монфор. У Элеоноры колотится сердце, но она не может поймать взгляда своей золовки. С другой стороны Глостер следит за ней оценивающим глазом. Потом нужно будет с ним поговорить: его поддержка в вопросе о Сицилии станет решающей. Она кивает дяде Питеру, дяде Филиппу и дяде Бонифасу, их лица опечалены отсутствием брата. Бонифас незадолго до мессы услышал про захват дяди Томаса и так расплакался, что закончить церемонию пришлось одному из епископов. Прошло уже несколько недель, а он все еще смотрит так, словно пришел конец света.
        Перед алтарем стоит папский легат, его унизанные перстнями пальцы сцеплены на груди, на сморщенном лице выражение доброго дедушки, а не правой руки властителя, намеревающейся собрать для него мзду. Он улыбается Эдмунду, который выходит вперед со склоненной головой, чтобы получить благословение. Латинская литургия, взмахи кадила, навязчивое пение монахов. Милое личико ее сына поднимается для помазания. У Элеоноры такое чувство, что сердце вот-вот разорвется. Она смотрит на Генриха; как и у нее, у него мокрые глаза.
        Когда молитвы заканчиваются и большой папский перстень оказывается на маленьком пальчике Эдмунда, Генрих выходит вперед и опускается на колени перед алтарем. Он снимает корону и склоняет голову. Его плечи трясутся от рыданий. Толпа приглушенно гудит.
        - Боже милостивый, воздаем хвалу тебе за это благословение, - произносит он. - Воздаем хвалу за возможность бороться со злом в этом мире - в том числе с Манфредом Гогенштауфеном, который бросил вызов твоей Церкви. Клянусь, Господи, перед свидетелями: мы разгромим Манфреда. Мы пошлем могучее войско сокрушить его! Ибо знаем: чтобы свершилось дело Твое на земле, Ты опираешься на своих преданных слуг. Смягчи наши сердца, молю я, чтобы мы начали труды наши простодушно, как то дитя, что ты избрал на правление, как наш Эдмунд, любящий тебя сильнее кого-либо другого.
        Когда он встает и оборачивается, хор снова начинает петь. С мокрым от слез лицом король протягивает руку Элеоноре. Вместе они следуют за мальчиком - королем Сицилии, который согнул пальцы правой руки, чтобы перстень не свалился. Они идут обратно мимо толпы к дверям собора. Граф Глостер кивает Элеоноре. Лицо Санчи сияет. Колебания смягчают хмурый взгляд Симона де Монфора. Элеонорины дяди перешептываются, их лица оживлены. Как теперь бароны откажутся от выплаты папского взноса?
        - Гениальный ход, - тихо бормочет за спиной легат. - Чудо.
        Элеонора надеется, что он прав. Сегодня Эдмунд - король без королевства. Чтобы Сицилия в самом деле досталась ему, действительно нужно чудо.

        Санча
        Холодное солнце Германии

        Аахен, Германия, 1257 год
        Возраст - 29 лет
        Санча принюхивается:
        - Чувствуешь дым?
        С другого конца длинного стола Ричард, не поднимая глаз, делает жест в сторону потрескивающего огня. Она смотрит вниз - на колени ей упал тлеющий уголек и прожег дырку в новом платье. Она с криком вскакивает и, стряхивая огонь с юбки, опрокидывает кубок вина.
        - Ох! Какая неуклюжая, - смеется она, пока слуги спешат убрать беспорядок.
        Ричард вгрызается в кость у себя на блюде. Сгори Санча - он бы и не заметил.
        - Еще вина, - подняв кубок и оглядываясь по сторонам, просит она. Одно хорошо в Аврааме - он поддерживает ее кубок наполненным. Но сейчас они в Уоллингфорде, и Авраама рядом нет. Слава богу.
        После смерти Флории они недолго пробыли в Беркхамстеде - всего-то жалкий месяц, за который безразличие Ричарда к ней перешло в угрюмость. Раболепный Авраам только портил дело: он повсюду следовал за Ричардом, подкидывал дров в очаг, подкладывал подушки, наполнял кубки, прислуживал за столом, намекая Санче на ее чудовищную вину - и, несомненно, напоминая Ричарду о женщине, которую тот любил. Еврей вечно слонялся рядом, и Санча уже была готова закричать: ее и без того преследовал призрак Флории, потому что даже духовнику она не могла рассказать, что случилось в тот день.
        Это знает только Авраам. Наверное, он услышал их перепалку - а иначе как он мог убить жену до Санчиного возвращения? Она никогда не забудет вида той бедной мертвой женщины, обвисшей у него на руках, как тряпичная кукла; рот открыт в немом вопросе, а ее кровь на полу того же цвета, что и Санчина. Не следовало называть ее мразью. Глядя на ее тело, Санча поняла, что Флория сказала правду: Ричард заставил ее разделить с нею ложе. Бедная Флория: да, еврейка, но не мразь, а такая же, как Санча, женщина, с чьими желаниями так же мало считались.
        Ее убийца безжалостно следовал за Санчей, как тень, дразня ее своими глазами, когда губы произносили «моя госпожа». Даже после того как Авраам обвинил Санчу в убийстве, Ричард позволил ему прислуживать им - худшее наваждение, чем если бы ей каждую ночь трижды снилась Флория.
        - Почему ты не отошлешь его куда-нибудь подальше? - однажды спросила она. - Тогда мы бы могли проводить время наедине.
        - Наедине? Зачем?
        Она положила ладонь ему на запястье, и он отдернул руку от ее прикосновения.
        - Я бы могла утешить тебя.
        - Ты можешь вернуться назад и отменить ее смерть? - говорит он. - Ты можешь удалить пятно с моего имени? Из-за тебя я могу никогда не стать королем Германии и любой другой страны.
        Она не ответила. Сколько раз можно заявлять о своей невиновности? Лучше оставаться в Уоллингфорде, вдали от напоминаний, даже если слуги здесь не спешат наполнять ее кубок. Ричард, который никогда не любил вина, хмурится, когда она снова хочет выпить. Был бы с ней понежнее! И не нужно было бы ей искать средство, чтобы расслабиться.
        Он стал беспокойнее, чем когда-либо в последнее время. Вильгельм Голландский, который оправился от болезни и мог бы стать королем Германии, все-таки умер - провалился вместе с конем под лед, потом выполз на берег только затем, чтобы его изрубили враги. Ричард попросил Генриха предложить его как кандидата на германский трон. Но порядок наследования не так прост. Новые претенденты заявляли о своих правах - в том числе Манфред Гогенштауфен, все еще правящий Сицилией, и Альфонсо, король Кастильский, который тоже Гогенштауфен и в фаворе у нового папы.
        Лишь несколько дней назад собрался совет германских баронов, чтобы решить, кто станет новым королем. В ожидании результата характер Ричарда стал хуже, чем когда-либо.
        - Я заплатил каждому имеющему право голоса, кто согласился взять деньги, - ворчит он.
        Он заплатил и папе, почему и стал претендентом - сыграли роль его богатство и отсутствие возражений со стороны короля Франции Людовика. Если его коронуют, Англия может заявить права как на Германию, так и на Сицилию. Король Людовик мог бы побороться за француза на германском троне, но почему-то не стал. Ему нравится король Генрих - вот почему, считает Маргарита.
        - Осторожнее с вином, - предостерегает Санчу Ричард. - Я не могу позволить себе каждый вечер новую скатерть и новое платье для тебя.
        Входит слуга с известием. Прибыла делегация из Богемии. Теперь уже Ричард опрокидывает кубок, когда встает поприветствовать гостей. Затопите баню, велит он слугам. Скажите поварам, чтобы приготовили угощение. Он разглаживает на себе кафтан. Санча спешит помочь и приглаживает ему волосы, которые он теперь так часто теребит, словно постоянно озадачен.
        В зал входят три бородача, скрипя сапогами по плиткам пола, от их шерстяных плащей идет пар, снег на них тает. Их шаги стучат в унисон, как молот, заколачивающий гвозди в крышку гроба. Их улыбки вызывают в ее сердце дрожь. «Господи, нет, пожалуйста!» Но - да: они пришли сделать ее королевой.
        - Наш господин Оттокар, герцог Богемии, выразил свою поддержку вам как новому королю Германии, - говорит бородач с седыми бровями, которые ползают на его лбу, как гусеницы. Санча роняет свой кубок, который со звоном ударяется о плитки, - к счастью, он пуст.
        - Боже, это лучшее известие из всех, что я когда-либо получал! - восклицает Ричард, пожимая руки богемцам. - Я полон признательности - не за себя, а за Германию. Боже мой! - (Санче хочется, чтобы он не упоминал имя Господа всуе!) - Я надеюсь править мудро и справедливо и наконец принести покой и процветание вашему многострадальному королевству.
        И тут с ним происходит то, чего давно уже неодолимо хочется Санче: он разражается слезами.

* * *

        Ежась в своем слишком тонком платье, она стоит у огня и хочет вина, чтобы разогреть кровь.
        - Не все из нас приветствуют вмешательство папы, - говорит бородач, или так она догадывается по акценту, жесткому, как его борода. - Вильгельм Голландский показал нам, что может случиться, когда человек пытается навязать другим свою волю.
        - Папа навязывает Божью волю, - говорит Санча.
        Бородач вскрикивает, поймав рукой выстреливший из очага уголек, чтобы не попал на золотые листья, изящ-ный жемчуг, бледно-зеленый шелк, струящийся, как вода, на Санчиных туфельках.
        - Конечно, горячо, но не очень, не беспокойтесь, - говорит он, бросая уголек обратно в камин. В его глазах отражается пляшущее пламя. - Я лишь жалею, что был слишком проворен, а то имел бы удовольствие стряхнуть его с вашей изысканной персоны.
        Она отводит взгляд от его разрумянившегося лица - не хочется думать о прикосновении его жирных рук - и поворачивается к накрытому белой скатертью столу, озаренному свечами, уставленному серебром и усыпанному цветами. Позади стоит Ричард, дожидаясь, когда два германских вельможи усадят его. Хотя на улице май, они в шерстяных плащах и камзолах, их одежды тяжелы, как и выражение на их лицах. Это в самом деле холодное королевство. Санча, захватившая из Англии шелка вместо шерсти, отойдя от огня, обхватила ладонями плечи. Она подходит к мужу, которого сегодня коронуют как короля Германии.
        - Вот в чем истинная причина, почему мы поддержали ваше избрание, - говорит один из бородачей. Его длинные зубы и мохнатое лицо напоминают ей волка. - Весь мир будет завидовать Германии, что у нее такая красавица королева.
        - А я-то думал, это моя красота так вас поразила, - говорит Ричард, но смеется только Санча. - Очевидно, мы здесь не из-за моего истощившегося чувства юмора, - бормочет он усевшейся Санче.
        - Интересно, они здесь, в Германии, когда-нибудь смеются? - говорит она. - Выглядят так, будто улыбаться им больно.
        Слуга, наполняющий ее кубок, слышит это и сжимает губы. Она пробует напиток.
        - Когда здесь бывает вино? От этого кислого пива у меня бурчит в животе.
        Ричард под столом сжимает ее колено:
        - Говори тише, любовь моя.
        В его голосе слышно что угодно, только не любовь. Санча остро ощущает его руку у себя на ноге. После смерти Флории он практически не прикасался к ней. Она накрывает его руку своей, и он убирает ее. По одному шагу, напоминает она себе. По крайней мере, Ричард прервал свое молчание по отношению к ней. Когда он с ней не разговаривал, Санча чувствовала, как блекнет с каждым днем, постепенно становясь невидимой. И скоро ощутит себя той, которая умерла. Но теперь он снова вернулся к ней. Теперь она нужна ему.
        Получение короны - лишь первый шаг к правлению Германией. Дальше, сказал ей Ричард, нужно завоевать сердца германского народа.
        - Я видел, как ты умеешь блистать, как умеешь ослеплять своим светом.
        Он сказал ей это первый раз после Рождества в Париже, где, разогретая вином и вниманием вельмож, она сама удивлялась своему блеску. Она будет блистать еще ярче сегодня вечером, если немцы дадут ей вина. То, что они налили ей, - такая дрянь, что сами немцы выпивают это залпом, несомненно, чтобы не чувствовать отвратительного вкуса. Она следует примеру окружающих и вливает содержимое кубка себе в горло. По крайней мере, по телу разливается знакомое сладкое тепло. Вокруг сидят мужчины и женщины в ярко расшитых одеждах, разговаривая на своем грубом гортанном языке и не придавая значения тому, что, хотя Ричард и говорит по-английски и может кое-как уловить смысл, Санча не понимает ни слова.
        - Ричард, что они говорят? - шепчет она. - Как я могу блистать для тебя, когда ничего не понимаю?
        - Улыбайся, дорогая, - отвечает он. - Постарайся выглядеть так, будто тебе весело.
        За то, что он говорит с ней, как с ребенком, ей хочется пнуть его под столом. Но ему самому, наверное, все это так же надоело, как и ей. Неделя началась с поездки по морю в Голландию, откуда протонотарий Вильгельма Голландского, некто по имени Арнольд, сопроводил их по Рейну в Аахен. Городок показался Санче милым и свое-образным, его домики напоминали пряники, и Аахенский собор со своими расписными арками, замысловатыми витражами и потолками с изображениями величественных соколов и библейских персонажей в ниспадающих одеждах оказался красивее, чем большинство церквей в Англии. Может быть, народ Германии не так уж груб и свиреп, как ей говорили.
        - Они пускают ветры прямо за столом, - сказала ей графиня Брабантская. - У них волосы растут, как трава, неудержимо, по всему телу - и у женщин тоже.
        Слуги ставят большие блюда с горами еды и наполняют кубки, и вскоре у всех румянятся щеки и зажигаются улыбки, в том числе и у Санчи, которая поглощает мясо с кислой капустой и картошкой, как будто это куропатка под изысканным соусом и сладкие персики Прованса. Вкус еды хорошо сочетается с пивом, которое уже не кажется отвратительным.
        Бароны встают и начинают произносить тосты, которые для Санчиных ушей звучат, как прокашливание и полоскание горла. С каждым славословием улыбка Ричарда делается все шире.
        - Чем больше денег я здесь трачу, тем крепче они меня любят, - бормочет он.
        «А почему бы им не любить?» - хочется спросить ей. Ричард потратил тысячи на обновление замков и городов по всему своему новому королевству. Видит Бог, эта страна нуждается в улучшении. Предпочтения в напитках - не единственный здешний недостаток. Германия холодна - это касается не только погоды, но и людей. И от диких таинственных пейзажей у Санчи мурашки по коже. Могут ли все деньги мира придать теплоты этому жуткому месту? Удивительно, как она, тоскуя в Англии по солнцу, попала в еще больший мрак и холод. Что хотел сказать Господь этими испытаниями? Что она должна понять?
        Звучат трубы, толпа суетится. Открываются двери собора. Герольд объявляет о прибытии Оттокара Богемского, который подобно соколу низвергается со ступеней и несется по залу, высокий, как дерево, в коричнево-зеленых одеждах и в окаймленной горностаем мантии цвета сливы, его окладистая борода покрывает лицо льняными кудрями. Люди покачиваются, когда он проносится мимо. Это такой могущественный человек, что его голос решил наконец, кто же станет королем Германии. Это человек, по воле которого корона была предложена Альфонсо Кастильскому, потом предложение отменено, и она водружена на голову Ричарда. Кто-то мог бы назвать это неуверенностью, если бы Оттокар не производил на всех впечатление человека, который точно знает, что ему нужно. Когда он смотрит на Санчу своими бледными глазами, не вызывает сомнений, чего он хочет.
        - Могу я предложить танец? - говорит он.
        И как по сигналу начинает звучать музыка. Санча допивает пиво, Оттокар предлагает руку. Рядом с ним она чувствует себя миниатюрной - такой он большой и высокий. Он ведет ее в круг танцующих. Она следует за ним, смеясь, так как не знает этих па, а музыка быстрая. Она кружится с ним быстрее и быстрее, до головокружения, закрыв глаза. Ей следовало бы догадаться, что немецкие танцы будут дерзкими и грубыми - а музыка шумной и нестройной, как все здесь, в ее новом королевстве. Помедленнее, хочется ей сказать, но он не слышит, а рядом все кружатся, смеются, и кричат, и смотрят на нее, счастливые поделиться своей музыкой и своей жизнью с ней, своей новой королевой.
        Потом Оттокар отпускает ее и присоединяется к образовавшемуся вокруг них кругу. Она тоже, как и он, отступает назад, глядя по сторонам в поисках протянутых рук, но чью руку должна она взять? Покраснев, поскольку все смотрят на нее и ждут, что она присоединится к танцу, она неуверенно шагает к Оттокару, чья ладонь касается ее груди, отчего она удивленно вскрикивает и отшатывается. Когда она падает на пол, зал кружится, и люди смотрят сверху на нее, а она разевает рот прямо в сердитое лицо Ричарда, на голове у которого корона, а на руке повисла хохочущая молодка с румяными щеками и блеклыми, как немецкое солнце, волосами.

        Элеонора
        Парламент взбесился

        Оксфорд, 1258 год
        Возраст - 35 лет
        Она старается не смотреть, как дядя Томас ковыряет в деревянной тарелке некогда певчих птиц, которые, правда, костлявы, но для голодной королевы выглядят весьма аппетитно.
        - Я конченый человек, Элеонора, - говорит он, разминая холодную картошку в загустевшем коричневом соусе. - Мои тюремщики жестоко пытали меня. Сколько в людях зверства! И у меня осталось мало желания править ими.
        - Как и аппетита.
        Она думает, что слуги сделают с этими объедками. Раньше отдали бы на псарню, но нынче собакам так не везет. В последнее время им достаются только кости, а тарелки хозяев слуги вылизывают сами.
        - Я не пробовала мяса две недели.
        Она слышит в своем голосе упрек, но ничего не может поделать.
        - К голоду привыкаешь. - Он передает ей тарелку, и она набрасывается на объедки, как бедная несчастная псина. - Этот голод оказался тяжел для тебя, - говорит дядя, когда она заканчивает.
        Элеонора смущенно смеется, смакуя последнюю каплю соуса на тарелке.
        - По крайней мере, я наконец сбросила вес, что набрала с Катериной.
        Три года в этом мире, а теперь от дочери не осталось ни следа.
        - Когда она умерла, бедняжка? Шесть месяцев назад? А ты все носишь траур?
        - Она была радостью нашей жизни. - Элеонора берет у него носовой платок и вытирает слезы. - Ты бы полюбил ее. Все ее любили.
        - Слуги, которые поселили меня в этих покоях, замечали, что дворец после ее смерти стал безрадостным. Они говорили это с неодобрением.
        - Я должна беспокоиться о мнении слуг? Ты что, дядя?
        - Мнение подданных важно.
        - Когда они побудут в моей шкуре, я с радостью выслушаю их мнение.
        - Лишь немногие имеют привилегию побыть в этой шкуре. А мнения остальных не важны?
        - Что они знают об управлении государством? - Она встает и отодвигает стул. - Меня осаждают критики, и все они невежды.
        Симон де Монфор свою личную неприязнь к ней и Генриху превратил в публичную вендетту. Он критикует их «излишества» на каждом собрании баронов и сетует на привилегии для «иностранцев» - не только Лузиньянов, но и из Савойского дома. Неважно, что ее дяди бессчетное число раз приносили выгоду Англии. Дядя Питер собрал средства на подавление восстаний в Гаскони и устроил женитьбу Эдуарда на Элеаноре Кастильской. А теперь дядя Томас, спасенный из заточения, сможет наконец заплатить деньги, чтобы посадить Эдмунда на сицилийский трон. Если Ричард станет следующим римским императором Священной Римской империи, Англия будет самым влиятельным королевством в мире - гораздо могущественнее Франции. И все благодаря ее «чужакам»-дядям.
        Однако Симон печется только о своих землях, своих замках и наследстве для своих сыновей. Он поклялся, что не даст Генриху ни дня покоя, пока тот не выполнит его требований о деньгах и землях. Неважно, что не он один их требует.
        - Теперь он жалуется, что Генрих отдал папе налоги, которые копились для похода в Утремер, - говорит она. - Мы думали, это превосходная идея. Таким образом, не понадобятся налоги с баронов на сицилийскую кампанию.
        - Но бароны не оценили это?
        - Бог знает, о чем они думают, - говорит влетевший в комнату Генрих со своим обычным окружением - Уилья-мом де Валенсом, дядей Питером, Джоном Монселлом и Эдуардом, у которого снова воспаленные глаза. - Но с сегодняшнего дня мы знаем, что думает Симон.
        Элеонора встает, чтобы обнять сына, которого не видела несколько недель. Он был в Уэльсе, показывал невесте свои замки.
        - Симон думает, что мир вращается вокруг него, - говорит Элеонора и шепчет сыну: - Ты высыпаешься, Эдуард?
        Тот вздрагивает и отводит свои воспаленные глаза. Как бы ей хотелось отделить его от этих диких юнцов, с которыми он кутит последние дни: от бездумного Генриха Германского, от безжалостных сыновей Симона де Монфора, от ленивых кузенов Лузиньянов, от необузданных сыновей баронов Валлийской Марки.
        - Монфор хочет, чтобы мир вращался вокруг него.
        Джон Монселл шагает по комнате, Генрих располагается на кровати, а остальные, включая Элеонору, усаживаются на стулья.
        - Он усердно работает над тем, чтобы другие так думали, - выпаливает Генрих.
        - Я слышал, он устраивает с баронами тайные заседания, - говорит Питер. - Они сочиняют хартию.
        - Хартию? - фыркает Уильям. - Ее опробовали на короле Иоанне, не так ли? Не знаю, с чего они решили, что это получится с нами.
        Дядя Питер наклоняется к уху племянницы: «Нам нужно поговорить».
        - Короля Иоанна заставляли просить разрешения баронов, прежде чем вводить новые налоги или поборы, - громко говорит он. - Симон хочет потребовать того же от короля Генриха.
        - Но как можно править королевством, если постоянно выпрашиваешь денег? - вопрошает Элеонора. - А вдруг непредвиденная необходимость?
        - Как в Уэльсе, - вставляет Эдуард. - Мама, валлийцы захватили мои замки в Гуинедде. Деганви обобрали до голых стен, все остальное пропало - картины, гобелены, даже подсвечники.
        - Дикари, - говорит Элеонора. - Если бы не ты, дорогой, я бы уговорила твоего отца отделить Уэльс от Англии. После всех попыток цивилизовать их эти люди так и остались язычниками. - Они как маленькая костлявая рыбка: слишком много с ней возни, лучше выбросить обратно в море.
        - Лливелин называет себя принцем Уэльским, - говорит Эдуард. - Важничает, как петух в своем курятнике, - и посягает на наши земли.
        - Принц! Значит, его отец - король? Король чего - лондонского Тауэра? - Она закатывает глаза. Лливелин ап Гриффид никогда не был королем ни чего; его брат правил малой частью Уэльса, когда сам Гриффид томился в Тауэре, пока не выбросился из окна.
        - Лливелину понравились бы твои слова об отказе от Уэльса, - говорит Уильям, бросив на Эдуарда язвительный взгляд.
        - Конечно, я погорячилась, - говорит Элеонора. - Эти земли принадлежат Эдуарду. А если бы мы отпустили валлийцев? Каким примером это стало бы для остальных!
        - Гасконцы бы намотали себе на ус, - замечает Джон Монселл.
        - Не дай бог, - откликается Генрих. - Никогда не знал народа, так сопротивляющегося правлению.
        - Решение простое: мы должны сокрушить Лливелина, - говорит Элеонора.
        Следует ошеломленное молчание.
        - Король думал о переговорах, моя госпожа, - говорит Монселл.
        - Переговорах? Я говорю, уничтожить его. Лливелин слишком амбициозен, чтобы ему верить.
        Эдуард подскакивает на своем стуле, будто внезапно проснулся.
        - Я говорил то же самое, mother. - Mother. Как холодно звучит это слово. «Мама» нежнее, но теперь в моде говорить по-английски - несмотря на то, что этот язык так режет ухо. - Я просил отца разрешить мне повоевать. Я бы показал этому Лливелину, кто тут принц.
        - Да, да, мы должны ввести войска в Уэльс, - ворчит Генрих, как всегда, сердясь, когда ему дерзят или поправляют его, особенно если это делает Эдуард. Или Элеонора.
        - Ввести войска в Уэльс! Какая блестящая мысль, Генрих, - говорит она.
        Остальные кивают. Но откуда, спрашивает Монселл, взять средства на это вторжение?
        Начинаются споры: сколько осталось в казне? (Почти ничего.) Можно ли оштрафовать тех, кто обещал взять крест, но не пошел? (Ричард уже собрал со всех, кто обещал, и со многих, подозревает Элеонора, кто не обещал.) Когда в последний раз Генрих устраивал облаву на евреев? (Совсем недавно, и вряд ли новая охота на них принесет большой доход.) Не раскошелится ли духовенство? (Они уже дали две тысячи фунтов на войну в Сицилии.)
        Генрих закрывает лицо руками.
        - Тысячи потрачены на Сицилию для Эдмунда, и ничего не осталось для Эдуарда, - говорит Уильям, хмуря брови на Элеонору. - Я думал, матери больше любят своих старших сыновей.
        - Это может быть так для твоей матери, - огрызается Элеонора, - а я каждого из своих детей люблю всем сердцем.
        Она подходит к кровати и кладет руки Генриху на плечи, закрывая от него ухмыляющегося братца и готового взорваться сына.
        - Не все в королевстве разделяют чувства Симона. Бароны Валлийской Марки поддержат войну в Уэльсе, когда поймут, что их владения в опасности. Граф Глостер будет настаивать на вторжении.
        - Но баронов Марки здесь нет. - Генрих роняет руки, открывая поникшее лицо.
        - Почему же не вызвать их? И других баронов?
        - Созвать совет лордов Марки?
        - Созови на сессию весь парламент. Генрих, мы должны уничтожить этого так называемого принца. Иначе он снова будет угрожать нам. Но нужны деньги на рыцарей, оружие, доспехи, провиант…
        - Не сомневаюсь, все мы знаем, сколько стоит война, - прерывает ее Уильям.
        - Вот что тебе нужно сделать, - говорит Элеонора Генриху. - Созови большое собрание, не только баронов, но и всех своих друзей. Пригласи короля Людовика. Пригласи Александра из Шотландии. Мы поговорим о проблеме с Уэльсом и что с ним делать. К концу совещания бароны объявят войну Лливелину и будут думать, что это их собственная идея.

* * *

        У Генриха дрожат руки. Трясется борода. Однако его голос звенит, как колокол, над плитами пола и под высокими сводами Оксфорда, поднимаясь сквозь потолок к Господу Богу и его ангелам.
        - Это оскорбление! - гремит король. - Как ты смеешь унижать нас своими мелочными жалобами и глупыми требованиями, когда будущее Англии висит на волоске, Уэльс висит на волоске, а ты лишь суешь мне свою нелепую хартию.
        - Нас выжали до капли ваши глупости! - кричит Симон. - Вы высосали нашу кровь, чтобы влить ее в Гасконь, Шотландию, Сицилию, а теперь еще и Уэльс!
        Зал наполняется криками.
        Элеонора вскакивает.
        - Вы думаете, что мы по собственной воле семь лет ведем войну в Гаскони? Лорд Лестер, вы лучше всех понимаете, с каким грозным вызовом мы там столкнулись. А с Шотландией мы заключили мир после многолетней борьбы.
        - Вы швыряете фунт за фунтом в бездонную дыру Сицилии, и чего ради?
        - Ради Англии, - отвечает Элеонора. - Чем большая территория нам подвластна, тем значительнее наш вес в мире. В выигрыше все.
        - В выигрыше папа, - возражает Симон. Он обращается к баронам: - Выигрыш, выигрыш и выигрыш. За наш счет!
        Снова поднимается крик.
        - Сицилия не стоила вам ничего, - ревет Генрих.
        - Платили наши приходы, и платили недешево, - возражает Глостер. - И все мы платили за вашу так называемую экспедицию в Утремер - которая, очевидно, так и не состоится.
        - Мы должны сказать спасибо папе Александру, что он согласился потратить эти деньги на войну за Сицилию.
        - Наши деньги! - кричит Симон. - Выдавленные из нас нечистыми на руку бейлифами и жестокими шерифами - по приказу короля. Средства, что мы собрали для войны с язычниками и турками, теперь используются для какой цели? Чтобы убивать христиан в Си-цилии.
        - Это возмутительно! - вопит граф Норфолк. - Мы требуем возврата. Мы требуем, чтобы вы подписали эти условия.
        - Ради бога, мы же правим королевством! - кричит Элеонора. - Как мы сможем что-либо выполнить при этих условиях?
        Какой-то совет из двадцати четырех баронов будет указывать им, что делать, когда и как? Какой-то комитет будет раздавать самые значительные должности при дворе Генриха - канцлера, казначея, лорда-стюарда? И какие же права оставят ей и Генриху?
        Парламент что, взбесился? Она не ожидала подобных ограничений. Они с дядей Питером, работая до поздней ночи, правили текст хартии, которая бы изгнала из Англии Лузиньянов. Необходимость этого для нее очевидна: хотя Генрих не может - или не хочет - ничего признавать, от его братьев один вред. Уильям восстановил против себя Симона, который, как она и подозревала, оказался грозным врагом. Эмер, хотя все еще ждет назначения на должность архиепископа Вестминстерского, ведет себя так, будто он король всего мира, и нападает на всякого, кто бросает ему вызов. Но Генрих на все жалобы только пожимает плечами.
        Когда дело касается его братьев, он слепнет. Он отрицает, что они настраивают против него Эдуарда. «Я думал, матери больше любят старших сыновей», - с ухмылкой сказал Уильям. И это при Эдуарде, при всех! Будто, как сын Изабеллы Ангулемской, он знает все о материнской любви. И все же его тактика приносит плоды. Эдуард дуется на нее и все упорнее и злее спорит с Генрихом. Лузиньяны должны убраться, и поскорее.
        Однако Элеонора задумывается: этими новыми требованиями, приложенными к хартии, не предают ли они с дядей Питером корону? Генрих сердится на Питера за то, что тот присоединился к оппозиции, и не разговаривает с ним. Элеонора не посмела сообщить ему о дядиных мотивах - избавить ее от проблем с Лузиньянами. Она тоже изобразила возмущение и держится подальше от дяди Питера - по крайней мере, публично.
        Наградой ей стало побагровевшее лицо Уильяма де Валенса. Он вопит:
        - Мы - королевские братья. А вы - никто.
        - Ты и твои братья - тираны, вы берете все, что хотите, не считаясь ни с кем, - отвечает ему Симон. - До Англии вам нет дела! Вы думаете только о своих интересах.
        - А чьи интересы отстаиваешь ты на своих встречах с Лливелином ап Гриффидом?
        Элеонора задерживает дыхание. Симон тайно встречается с Лливелином? Этого быть не может - но тогда почему он побледнел?
        - Не только у тебя есть информаторы, - раздувает грудь Уильям. - Я знаю о твоих предательских беседах с участием графа Глостера. Сговор с врагом! Будь королем я, ты бы сидел в Тауэре, а твои земли были бы конфискованы.
        - Ты уже конфисковал мои земли без всякого законного основания, - рычит Симон. - А у меня есть собственность в Валлийской Марке, как и у Глостера. Почему же нам не говорить с Лливелином?
        - Потому что он нападет на наши замки в Уэльсе, - вскакивает Генрих. - Он объявил Англии войну.
        - И я не могу представить, какие интересы могут быть у тебя в Марке, - говорит Уильям. - Если ты не имеешь в виду Пембрук, который по праву принадлежит мне и который осажден Лливелином - по твоему наущению.
        - Злостная клевета! - кричит Симон. - Если бы я нанял Лливелина для нападения на Пембрук, тебя бы сегодня здесь не было, чтобы обвинять меня.
        От криков у Элеоноры звенит в ушах, ей хочется встать и уйти, но она не может пропустить итога споров. Лузиньяны должны убраться.
        Питер де Монфор, председательствующий на этом бешеном заседании парламента, стучит молотком. Слово дается лорду Норфолку.
        - Ваша Милость, эти меры возникли не сами по себе, а были вызваны возрастающей смутой. Мы беспомощно смотрели, как вы с королевой дарите сладчайшие плоды королевства иностранцам, обходя собственных лордов. Мы увидели, как чужаки наводнили наши земли и забрали все, что должно принадлежать нам, а ваши налоги, взятые с нас, увеличивают их богатство. Теперь вы хотите выжать из нас еще больше для ваших заграничных авантюр, в то время как народ Англии страдает от лишений и страшно голодает. Вы видели истощенные тела, лежащие прямо на улицах, как видел я? А массовые захоронения жертв голода? Цены на зерно так подскочили, что даже я с трудом могу прокормить свою семью и челядь. К черту Сицилию! Пусть Уэльс останется Уэльсом. Нашей помощи ждет народ Англии.
        - Будь Сицилия нашей, Англия бы сейчас получала все, в чем нуждается. Сицилию голод не поразил, - парирует Элеонора. - Мы не можем замкнуться на нашем острове и ожидать процветания.
        - Вот такой образ мыслей мы и отвергаем, - говорит Симон. - Хватит заморских авантюр. Вы хотите стать великой державой? Взгляните на Францию, где добрый король Людовик искореняет несправедливость в своем королевстве.
        - И не спрашивает позволения у своих баронов, - указывает Элеонора. - У него не связаны руки всякими хартиями, лишающими его власти.
        - Ваша власть зиждется на доброй воле ваших баронов, - заявляет Норфолк Генриху. - Большинство здесь поддерживает эту хартию, и вы обязаны подписать ее. Пусть презренные и невыносимые чужаки из Пуату и прочих мест скроются с ваших глаз!
        - Постановляйте что хотите, но от нас вы не избавитесь, - говорит Уильям. - Я граф Пембрука, а мой брат - архиепископ Вестминстерский, поддержанный папским престолом.
        Симон поворачивается к нему:
        - Вы так обеспокоены потерей земель и титулов? Я бы на вашем месте, лорд Пембрук, бежал с этого острова вместе с братьями сегодня же. Потому что, если останетесь, то потеряете гораздо больше, чем свою собственность. Вы лишитесь голов.

        Маргарита
        Женская способность к пониманию

        Париж, 1259 год
        Возраст - 38 лет
        В это Рождество состоится великий крестный ход во главе с Маргаритой и Людовиком. Она надела самые пышные одежды, какие только можно представить, - из синего бархата с павлиньими перьями, каждое с изумрудом и сапфиром, пришито к платью нитью из чистого золота. Ее головной убор тоже из дорогого материала, а туфли и корона усеяны драгоценными камнями и сверкают золотом - напоминая парижанам, как она надеется, что их король был некогда молодым, полным жизни юношей и стремился соответствовать своей несравненной кольчуге. Если Маргарита будет блистать, может быть, и короля они увидят прежним, а не призраком, каким стал - угрюмым, испуганным и полным отвращения к себе? Может быть, они не заметят его сгорбленной, словно под тяжелым грузом, спины, его подозрительных, как у хищной птицы, глаз, выискивающих богохульников и еретиков, чтобы наброситься? (Сейчас он знаменит тем, что за богохульство отрезает губы.) Она расчешет ему волосы, если сумеет, сбреет поседевшую бороду и оденет в усыпанный драгоценностями камзол, на ногах у него будут сапоги из мягкой кожи, а увенчает все меховая мантия вместо отрепьев
и власяницы. Водрузит ему на голову корону во славу Господа.
        - Нравится вам это или нет, но вы все еще король. И должны подобающим образом выглядеть, - говорит она, войдя в его покои и увидев, что он одет, как обычно по утрам в праздничный день. Раньше на Рождество он облачался в ярко-красные наряды с приколотой веткой падуба. Носил перстни, танцевал с ней под омелой и сидел на троне во время сожжения святочного полена под рождественские песни, когда горожане водили хоро-воды.
        Но теперь в Людовике не осталось ничего от того, прежнего.
        Раньше он вставал, когда она входила в комнату, и целовал ее. Больше так не делает - с Египетского похода. Потому что она спасла ему жизнь?
        - Мой господин, ваша доблестная королева пришла к нам на выручку, едва отойдя после тяжелых родов, - сказал Жан, заметив безразличие к ней короля, когда они наконец вернулись из Дамьетты. Он опустился перед ней на колени и поцеловал ее перстень.
        - Приношу мою нижайшую благодарность, - пробурчал Людовик и добавил, что человека не нужно благодарить за выполнение его обязанности.
        Но будь на ее месте Бланка, он бы целовал ей ноги.
        Маргарита решает не обижаться. После Египта Людовик не в себе. Она редко видит его улыбку, разве что в Сен-Шапели, в построенной им захватывающей дух церкви, когда он молится на выставленные там реликвии. В порыве страсти он забывает свою вину в потере святого города, тысяч жизней, Дамьетты и любимого брата. Все другое время жалость к себе прямо-таки сочится из его пор.
        - Господь призвал меня на славное дело, а я не справился, - стонет он, и в конце концов Маргарита уже сама готова завопить от его стонов.
        Рассудок покинул его? Он словно смакует взгляды и перешептывания, вызванные его самоуничижением. Удивление или насмешки - ему все равно. Главное - привлечь к себе внимание.
        - Не ко мне, - говорит он, - а к нашему страдающему Господу.
        Прекрасно. Пусть делает что хочет, но он не может умалить ее достижения. Мир с Англией практически заключен, и опустошенная французская казна скоро наполнится. Таковы достижения королевы на сегодня, ее и Элеоноры: подписание наконец договора между двумя великими державами.
        - Вы можете выказывать смирение, но в то же время быть ухоженным, мой господин, - говорит она. - Позвольте своим слугам хотя бы привести в порядок вашу прическу и бороду для церемонии. Оживите для такого случая! Мы порадуемся миру с Англией впервые за двести лет. - Он сердито смотрит, пока она не добавляет: - И на празднике к нам присоединится университетский богослов Фома Аквинский.
        - Да! - загорается он. - Молодой философ Альберта Великого. Я слышал, он только что написал новый трактат. Надеюсь, прочтет его нам.
        И все же, когда Людовик прибывает на церемонию, он выглядит как всегда - нечесаный и в дерюге. Звуки труб вызывают радостные крики у бегущих по обочине дороги горожан, в воздух летят цветы. Люди выкрикивают имя Людовика, но очень редко - королевы. Это поклонение было прерогативой Бланки: Маргарита - не Белая Королева. Иначе Людовик бы сегодня выглядел королем Франции, а не забитым рабом.
        Элеонора позади него выглядит потрясающе, хотя ее платье попроще. Ей не нужен блеск, чтобы, как всегда, затмить Маргариту. Седина лишь начинает пробиваться в ее волосах серебряными нитями, вплетенными в темные кудри, дерзко выбивающиеся из-под шляпки - и, родив лишь пятерых детей против Маргаритиных десяти, она, как обычно, стройна в своей красной, усыпанной алмазами тафте, алых шелковых чулках и серебристых туфлях. Вся в красном, она подобна цветку, несмотря на бледность щек, которую Маргарита заметила в последнее время. Интриги Симона де Монфора сказываются на ней и короле Генрихе, который выглядит понурым даже в своем веселом зеленом с золотом наряде.
        Маргарита знает Симона. Она слышала, как он стонал, жалуясь Людовику на свою горькую долю зятя английского короля. Бедняга! Безземельный третий сын, обреченный на унылый духовный сан, он стал благодаря великодушию Генриха графом Лестера, предводителем совета баронов - и самым громогласным хулителем короля. Он напоминает избалованного домашнего зверька, который просит еды, а потом кусает кормящую руку. Будет удивительно, если он скажет что-то новое во время завтрашних судебных слушаний с ее участием - но она также знает, что лучше не придавать большого значения его инсинуациям. У Симона де Монфора много влиятельных друзей в Англии, в то время как Генрих нажил грозных врагов. Возвращение из Германии Ричарда Корнуоллского как нельзя кстати.
        Ричард никогда не выглядел таким счастливым, его роскошная корона очень ему идет, как и царственные одежды на его широких плечах. Санча же выглядит так, будто тяжелые немецкие одеяния весят слишком много для ее изящной фигурки. Ее лицо исхудало, темные круги под глазами как синяки, и все же ее замечательная красота только усилилась. Как Ричард умудряется не смотреть на нее, если весь остальной мир не может оторвать глаз? Что говорится в песне Бернара де Вентадура? Бесконечные разговоры о любви могут вызвать скуку и начать плести ложь.
        Бедная Санча красива, но у нее не хватает ума, чтобы удержать внимание мужа, - это понимала мама, когда всеми правдами и неправдами выдавала за него. Раймонд Тулузский был бы хуже, а Санча была бы сейчас с ним, если бы они с Норой не сговорились спасти ее. Будь маминой заботой Санчино счастье - она бы послала ее в монастырь, как та хотела. По правде сказать, она принесла дочерей в жертву собственным интересам (даже Элеоноре, которая жаждала стать королевой, пришлось разделить ложе со стариком). Когда она говорила «семья прежде всего», то, как оказалось, имела в виду весь Савойский дом, а не самих провансальских сестер.
        И все же одну из дочерей мама сделала счастливой - ту, которая меньше всего этого заслуживала. Беатриса, купающаяся в соболях и норках, с ее золотисто-зелеными, как у тигрицы, глазами, выглядит так, будто на языке у нее повисло множество сочных тайн. Однако ее последний триумф ни для кого не секрет - Прованс стал наконец ее неоспоримой собственностью! Или так она думает. И ее недавняя авантюра не секрет: теперь, когда папа забрал Сицилию у Эдмунда, она и Карл положили глаз на это королевство.
        Неважно, что Элеонора и Генрих по-прежнему просят денег на войну против Манфреда. Никто не горевал больше ее сестры, когда в этом году умер дядя Томас, так и не заплатив папе Александру обещанный остаток суммы, что тот требовал. Беатриса и Карл вцепились в открывшуюся возможность - не для Эдмунда, а для себя.
        Но когда Беатриса хоть пальцем шевельнула, чтобы помочь сестрам? Может быть, ее и заставили выйти за Карла, но теперь они явно заодно. Как она вообще выносит смотреть на него? Эти его вечно торчащие, как перья, длинные волосы, это павлинье самолюбование, будто не знает, что нос у него как клюв, а глаза посажены слишком узко. А его жестокость! От рассказов о нем ее пробирает дрожь: двенадцатилетнего мальчика засекли до полусмерти за то, что изобразил длинный Карлов нос. Вилланов выгнали из их домов в наказание за плохой урожай после засухи. И им некуда было пойти. Торговцев в Марселе казнили за недовольство огромным повышением налогов. Трубадуров прогнали куда подальше: Карл заявил, что музыка и поэзия, которые при дворе Раймунда Прованского ценились выше пищи, - это легкомысленные траты.
        Это может быть нечестно по отношению к сестре, но Маргарита надеется, что Карлу не достанется Сицилия, потому что милым островным народом не должен править тиран. Она бы все отдала Элеоноре и Генриху, чтобы расстроить планы Карла. Однако французская казна только что восстановилась после похода на Утремер, и Людовик настаивает на откладывании каждой монеты. «Скоро нам понадобится куча денег», - сказал он загадочно.
        Если его так заботит экономия, то ему следует сказать ей спасибо за договор, который должен подписать с Генрихом. После десятилетий споров о землях, что король Иоанн потерял во Франции, и нескольких лет уговоров со стороны жен, два короля наконец согласились прекратить войну. Ни тот ни другой не получит всего, что хотел: Генрих не откажется от всех оспариваемых территорий, но удовлетворится Гасконью, Сентонжем и некоторыми другими землями. В обмен Франция пообещала помочь Англии в эти трудные времена. Людовик бы предпочел, чтобы Генрих и Элеонора отказались от всех притязаний на территории по эту сторону пролива, но он тоже хочет положить конец дорогостоящим баталиям между двумя странами.
        - Теперь наши дети будут как братья и сестры, как одна семья, - сказал он Генриху.
        Все как одна семья… Маргарита и Элеонора, сцепив руки, вместе с мужьями направляются в пиршественный зал, их девери и золовки идут следом. Больше они не будут разделены из-за войны между их странами. Генрих и Людовик, сияя, смотрят друг на друга, как влюбленные.
        В зале их ждет мама, на ней такой царственный наряд, что ее можно принять за еще одну королеву. Однако королевы не продают свой народ тирану, как это сделала мама. Маргарита напрягается всем телом, сопротивляясь маминым объятиям, ей хотелось бы вызвать молнию или снежный вихрь, чтобы предотвратить поцелуй.
        - Это великий момент, и вас, девочки, будут вечно благодарить, - говорит мама Элеоноре. - После двух столетий войны во Францию и Англию наконец придет мир. Мужчины могут приписать это себе, но я-то знаю, кто проделал основную работу.
        - Мы учились у лучшего учителя, мама. - Беатриса Савойская улыбается еще шире, очевидно не заметив сухости в Маргаритином тоне. - Я слышала, ты тоже подписала договор в Провансе.
        Мама морщит лоб:
        - Не вини меня, милая.
        - Кого же мне винить?
        - У меня не было выбора. Я не могла содержать мои замки, не имея дохода.
        - И потому продала их Карлу.
        - И Беатрисе. Ваш отец хотел…
        - Он хотел, чтобы Прованс остался независимым! - Маргарита понижает голос: - А не продать его Франции за пять тысяч марок.
        - В год. И я продала свою долю Беатрисе и Карлу. А не Франции.
        - Но деньги пришли от короля Франции. Деньги Карла ты бы не взяла.
        - Я ему не доверяю. Конечно, ты сама знаешь по-чему.
        - А я не доверяю тебе! - шипит Маргарита. - Больше не доверяю. После этого.
        На губах Карла мелькнула ухмылка? Он ведет Беатрису к королевскому столу? Королева несется через зал к ним.
        - Ваше место здесь. - Она указывает на стол у входа, на полу, рядом с возвышением, где сядут Элеонора, Санча и их мужья.
        Беатриса сужает свои желтые кошачьи глаза. Маргарита пожимает плечами:
        - Мне очень жаль, но ты все еще не королева.
        И неважно, что за их столом расположился человек, который тоже не король. Слева от Людовика, между ним и Генрихом, сидит Фома Аквинский, знаменитый магистр теологии в Парижском университете. Это сурового вида человек, выражение лица подчеркивается раздвоенным подбородком. Он выглядит старше своих лет из-за окруженной тугими кудрями тонзуры. Альберт Великий, который теперь в Кельне, шлет королю теплые поздравления, говорит он.
        - Альберт провел немало часов при этом дворе, мы дискутировали о совместимости науки и религии, - говорит Людовик и издает смешок - редкость для него. - Он очень раздражал мою мать, да упокоит Бог ее душу.
        - Женщинам нелегко понять такие материи, - говорит ученый. - Как сказал Философ[62 - Имеется в виду Аристотель.], «женщина - это плохо сделанный мужчина».
        - Плохо сделанный? - хмурит брови Маргарита. - То есть Бог напортачил при создании женщины?
        Людовик вперивает в нее раздраженный взгляд.
        - Боже, нет! - Маленький человечек взметывает брови. - Ничто созданное Богом не может быть несовершенным. Мы могли бы перевести слова Аристотеля как «недоделанный». Богу было угодно пропустить некоторые… атрибуты… делая женское тело ради продолжения рода. Можно сказать, что это жертва женщины мужчине.
        - И отсутствие этих «атрибутов» мешает должной работе женского ума? - вмешивается Элеонора. - И все же Бог создал женщину и ее ум. Вы обвиняете его в небрежной работе?
        Людовик хихикает:
        - Как вы сказали, мой добрый Фома, женщины не всегда могут понять эти высокие материи. Точное мышление оставлено мужчинам, а женщины сосредотачиваются на менее сложной работе по рождению и воспитанию детей.
        Маргарита задается вопросом, откуда ему что-то известно про воспитание детей, ведь на своих он обращает мало внимания.
        - Моя госпожа, это не работа Бога, а влияние внешних сил портит бытие женщины. Ее суть - ее душа, если хотите, - действительно создана такой же совершенной, как и мужская.
        - Внешние силы? - хмурится Элеонора. - Что вы имеете в виду?
        - Несомненно, половое влечение, - говорит Людовик, бросая на нее язвительный взгляд. - Смотрите, как легко удалось соблазнить Еву в саду. Змию.
        - Да, и все мы знаем, что мужчины не подвержены подобным искусам, - замечает Санча со своего места в конце стола.
        Маргарита и Элеонора обмениваются удивленными взглядами. Услышать такое резкое замечание из уст Санчи - все равно что услышать воронье карканье от соловья. Для ужина она сняла перчатки и моет руки в чаше перед собой. Ее ногти обкусаны до мяса.
        - Пожалуйста, еще вина, - говорит она, поднимая кубок.
        Разговор переходит на добродетели - какая из них важнее всех.
        Людовик предлагает смирение и справедливость. Верность, говорит Элеонора, и Маргарита соглашается, глядя на маму и Беатрису, которые молча едят, держа свои несчастья при себе. Честность, предлагает Санча, а Ричард добавляет трезвость. Доброта, резко отвечает она. Трезвость, повторяет он.
        - Кажется, мы забыли терпение, - говорит Генрих, - благодаря которому после пяти лет переговоров достигнуто сегодняшнее согласие.
        Маргарита скрывает улыбку. Дело так медленно продвигалось как раз из-за несговорчивости Генриха насчет Нормандии, Анжу и Мэна. Только угроза переворота со стороны баронов убедила его отказаться от неумеренных притязаний. Людовик тоже столкнулся с сопротивлением баронов, которым казалось, что он уступает слишком многое. Но, как он указал им, Генриху придется принести ему присягу вассала, поскольку договор объявляет Гасконь ленным владением Франции. «До того он не был моим вассалом, а теперь будет. Так что я приобрел вассала, и какого! - короля и превосходного человека», - сказал он. А теперь он совершит то, чего ему так хочется, к чему имеет склонность. Ежедневные бичевания и презрение к Маргарите - не единственное наследство, полученное от матери. По сигналу Людовика звучат трубы. Маргарита и он идут к своим тронам в другом конце зала, за ними следуют Генрих и Элеонора. Толпа встает. Маргарита с Жаном обмениваются улыбками, он привел с собой жену, вполне милую женщину - для тех, кто любит простушек. Потом она улыбается Сен-Полю, знаменитому рыцарю, лихо закручивающему огромный ус. Она улыбается и
Тибо, королю Наваррскому, сидящему рядом со своей матерью с таким восторженным видом, словно графиня была его возлюбленной Бланкой, восставшей из мертвых. Беатриса кипит злостью, что вызывает у Маргариты удовлетворение. Она вспоминает, как много лет назад Бланка унизила Изабеллу Ангулемскую, отказавшись чествовать ее как королеву. Из-за этого Изабелла подняла мятеж; может быть, и вспыльчивая Беатриса сделает то же? Тогда у Маргариты будет прекрасный повод вторгнуться в Прованс.
        А вот мама улыбается ей. Гордость на ее лице смягчает Маргаритино сердце. Этот коварный Карл наверняка обманул ее или угрожал ей, чтобы она отказалась от борьбы и отписала свои прованские замки ему.
        В дверях раздается шум: чернь толкается, чтобы посмотреть на церемонию - и поприветствовать Генриха. «Добро пожаловать обратно во Францию, добрый король!» - кричит женщина, и возгласы становятся еще громче. Люди помнят его щедрость - и экстравагантность - в прошлый визит, когда монеты дождем летели в их раскрытые ладони. Английский король видит эту жажду еще уменьшить скудеющую французскую казну, но на этот раз он сам пришел с протянутой рукой в на-дежде, что Маргарита и Людовик дадут ему денег и солдат на подавление восстания в Уэльсе. Они еще не сказали ему, что их ответом будет «нет».
        А если бы знал? Преклонил бы тогда колено перед Людовиком, сняв корону и унизившись? Вложил бы свою ладонь в руки Людовика, признавая подчинение?
        Присяга дана, Генрих встает. Два короля обнимаются. Крики и пение зевак наполняют зал счастливой какофонией. Маргарита и Элеонора целуются. Мама спешит к ним, ее лицо разрумянилось, глаза горят.
        - Благодарю Бога, что дожила до этого дня, когда мои старшие дочери установили мир между двумя королевствами! Если бы все мои дети так ладили между собой!
        - Уговори свою младшую отдать мне мое, и твое желание может исполниться, - отвечает Маргарита.
        Одо, аббат церкви Сен-Дени и единственный мужчина при этом безрадостном дворе, умеющий рассмешить Маргариту, кланяется ей и целует руку.
        - Сегодня ваша красота чрезмерна, моя госпожа, и мне придется положиться на моих лошадей, чтобы они сами привезли меня в Рим, пока пройдет мое ослепление вашим блеском.
        - Надеюсь, вы не настолько ослеплены, чтобы забыть мою петицию?
        Аббат похлопывает по лямке своей сумки:
        - Она здесь, и я подам ее сразу по прибытии. Я использую все свое влияние на Его Милость, - подмигивает он. - Однако он может отдать Прованс вам и невзирая на это.
        Когда Одо уходит, мама оборачивается к ней:
        - Прованс? Но Марго, я же отписала его Беатрисе и Карлу.
        - Ты продала то, что тебе не принадлежало. - Маргарита сожалеет о своем резком тоне, но мама должна знать. - Тараскон мой, мама. У меня есть документ, подтверждающий это.
        - Ох, Марго! - вздыхает Мама. - Чего ты наде-ешься добиться, продолжая эту борьбу?
        - Только того, что мне было обещано.
        - Забудь об этом, дорогая! У тебя есть другие замки. У тебя целое королевство. Дался тебе этот Тараскон!
        - Я хочу иметь собственное место в Провансе. - Маргарита смахивает слезы с ресниц. - Я думала, ты понимаешь это, как никто другой. Поскольку сама совсем недавно была вынуждена покинуть Прованс.
        - Да, много я выиграла от многолетней борьбы. Беатриса - твоя сестра, Маргарита. Я думала, что научила своих девочек помогать друг дружке. Она так тобой восхищается!
        - Она странным образом выражает свое восхи-щение.
        - У нее очень решительный и упрямый муж.
        - И я тоже такая.
        - Эти сражения ослабят тебя, Марго. Борьба со своей семьей - борьба с самой собой.
        - Карл Анжуйский - не моя семья.
        - Ты хоть сама-то слышишь себя? Упрямая - в точности как я. Или как я была. Помнишь, царица Савская, как когда-то ты, желала мудрости? Позволь мне передать тебе часть моей: клочок земли и замок не стоят потери сестры.
        Подходит Санча, слегка прихрамывая.
        - Ты поранилась? - спрашивает Маргарита.
        - Я? - переспрашивает та; от нее разит вином. - Я не чувствую никакой боли.
        - Санча, помоги мне, - говорит мама. - Ты согласна, что Марго должна прекратить борьбу за Прованс?
        - Да, согласна. Беатриса любит тебя. Когда же ты наконец сдашься и начнешь воспринимать все таким, как оно есть?
        В скептической голове Маргариты эхом раздается смех, как будто она стоит в зале одна.
        - Извините, - говорит она.
        - Ты куда? - спрашивает мама.
        - Пойду поздравить Фому Аквинского. Мы тут спорили, но оказалось, что я вынуждена с ним согласиться. - И она уходит, чтобы признать правильной его точку зрения: некоторые вещи явно сложноваты для женского понимания.

        Санча
        Противоположность любви

        Замок Беркхамстед, Корнуолл, 1261 год
        Возраст - 33 года
        Свет. Она открывает глаза. Свет накатывается волной, ползет, как туман, через стулья, столы, кровать, льется на нее, как вода, наполняет нос и рот. Она открывает рот, вдыхает в поисках воздуха, но получает только свет, задыхается от света - о, куда делась благословенная темнота? Ее легкие хрипят, она кашляет, свет слетает с ее губ, а потом чьи-то руки проскальзывают ей под спину, поднимают ее - это папа. Она улыбается ему, но он отворачивается, свет исчезает, и она обретает дыхание - ах!
        «Я знала, что ты вернешься». Он кладет ее и убирает руки, она тянется к нему, но он уже ушел, и ее духовник Джон Трентский прижимает к ее губам кусок дерева. Он тоже душит ее? Но потом все исчезает, и он поет странную песню. «Miserre mei, Deus, secndum magnam misericrdiam tuam. Glora Patri, et Filii, et Spiritui Sancti»[63 - Помилуй меня, Боже, в великой милости Твоей. Слава Отцу и Сыну и Святому Духу (лат.) - католическая молитва.]. Бог знает, что она невиновна. Но знает ли Ричард?
        Его грудь вздымается и опускается при пении; воздух такой густой, что пламя свечей слизывает его, прежде чем он доходит до нее, она борется за каждую каплю, словно высасывает сок из яблока. Она вдыхает сквозь сжатые губы, отцеживая свет, пропуская только воздух, который охлаждает ее натруженные легкие - ах! Эти люди пришли молиться за нее, просить Бога спасти ее. Она хочет остановить их, но дым от свечей обжигает ей легкие, и она корчится от удушья, ее руки молотят воздух, пока не сбивают свечи на священника, и папа наконец затаптывает пламя, и она может вдохнуть. «Господи, забери меня скорей!» Но ее возлюбленный Иисус не спешит.
        «Exaudi nos, Domine sancte»[64 - Услышь нас, Господи (лат.).]. Чьи-то кончики пальцев чертят крест у нее на лбу, руках, груди - эти кресты она будет с гордостью нести на себе, когда встретит Господа в чертоге, который Он приготовил для нее. Он обнимет ее и прижмет к себе. Люби же, наконец, и люби вечно. «Возьми меня скорей!»
        Но возьми не так, отнимая дыхание. Она разевает рот.
        - Моя госпожа, пора исповедаться в своих грехах.
        Она думает о лице Ричарда, взволнованном, как у ребенка, когда он должен был стать императором Священной Римской империи, Ступором Мунди, и о своем язвительном замечании, что он не Фридрих II и не Удивление Мира, а всего лишь человек; но когда выражение его лица изменилось и глаза уставились на нее, она добавила, что он великий человек, один из лучших.
        - Не благодаря тебе, - ответил он тогда, рассчитывая обидеть ее, но она еще отхлебнула вина и ощутила лишь тепло в крови.
        Разве это грех - высказать правду, когда она ранит? Нужно было давно начать. Нужно было поговорить начистоту с ним, а не идти к Флории. Тогда бы он, возможно, стал больше ее уважать и не фыркать презрительно, когда она говорит. Его рука на ее губах, когда он проникал в нее. «Твоя красота совершенна, когда ты молчишь». Как прекрасна она, наверное, была, когда они уехали в Германию. Она не говорила ни слова в страхе от того кошмарного места, и этот ужас комом сбился внутри ее.
        - У меня нет намерения взять тебя обратно, так как ты можешь снова оскорбить наших подданных, - по-обещал Ричард, но не сдержал слова. Когда она ему напомнила, он только рассмеялся: - Ты не хочешь быть императрицей? Мы будем править Германией, Италией, Бургундией и Сицилией.
        Но ей не хотелось быть королевой, а тем более императрицей. Эти люди были такие грубые, никогда не улыбались, пока она не упала, а потом расхохотались, такие краснолицые, смутив Ричарда. Он отнес Санчу в ее покои и велел больше никогда во время этого визита не пить немецкого пива. И вина тоже. «Я просил тебя очаровать этих людей. Где твой язык, Санча?»
        Ее способность говорить - в кубке, но в Германии нет кубков, а только суровые лица, да этот их язык, словно прочищают горло, и их горла, которые надо прочистить. Даже «я тебя люблю» звучит грубо: Ich liebe dich.
        Папа снова поднимает ее и несет на кровать, опять к свету, но ей хочется темноты и покоя, чтобы можно было дышать. Она сжимает его руки: «Не клади меня на солнце, я умру», - но он кладет ее под лучи, и ее голова наполняется светом и начинает раскалываться. «Нет», - пытается сказать она, однако Ричард закрыл глаза и крестится, будто она умерла. Но где же папа? Умер? Как давно? Она только что была невестой, а теперь ей тридцать три. И все же он был здесь. Или это был не он? При жизни папа никогда не брал ее на руки. Свет обернулся вокруг ее горла, но нежно. Головная боль прошла впервые за несколько недель.
        - Я думаю, ей можно дать немного вина, она так его любит. - Гнусавый голос Авраама извивается, как червяк у нее в ухе. Как он смотрит на нее - как будто они вдвоем знают какую-то тайну, и тайну нехорошую. Как будто Санча покрыта позором. Как будто Ричард отвез ее домой без императорской короны из-за того, что это она что-то совершила, а не потому что человек, который пробовал пищу Ричарда, упал замертво.
        Когда он умер, Ричарду прислали донесение, подписанное Манфредом. «Ты следующий, если сегодня же не покинешь мое королевство». Она видела его страх. Его красные глаза, измученное лицо. Господин Арнольд бесцеремонно вошел в ее покои и начал давать указания служанкам: паковать то, сворачивать это.
        Приближается Манфред, и немецкие рыцари отказываются сражаться против него. Незаконный сын Фридриха II для них вроде бога. Ричард не может тягаться с ним, сколько бы ни потратил. А истратил он немало - тысячи и тысячи марок на убогие деревушки и разрушающиеся замки. Немцы не оценили его усилий, хотя их почитаемый Фридрих жил в роскоши в Италии на налоги своих германских подданных и не потратил на них ни гроша. Фридрих был Гогенштауфен, а Ричард - англичанин, и их убогие умы не могли забыть этого. И все же они смотрели свысока на Манфреда, рожденного от наложницы, одной из Фридрихова гарема, мусульманки, даже не христианки. Вероятно, она исполняла танец живота.
        - Спасибо, Авраам. Ты очень любезен.
        Санчин рот наполняется слюной в предвкушении вина. Оно снимет боль, хотя теперь ей и так уже лучше. Молитвы святого отца действуют, как магические чары. Наверное, ей нужно признаться ему в своем чрезмерном пристрастии к вину, но может услышать Ричард, и тогда он не позволит налить ей еще.
        - Я думаю, Санча теперь успокоилась, но позже ей понадобится немного освежиться.
        «Не уходи!» - крикнула бы она, если бы не потеряла голос. Если бы Авраам не держал ее язык в кубке на своем подносе.
        Ей снится единорог, который спит, положив голову ей на колени. Легкие волны исходят от его рога и пробегают по ее бедрам, животу, промежности. Она снова невинна и счастлива, как была лишь один раз в жизни, когда девочкой играла с сестрами. Кого волновало, что Марго и Нора отводили ей в своих играх худшие роли, заставляли подносить стрелы для их упражнений в стрельбе из лука, придумывали дурацкие стишки, чтобы она пела фальцетом, играя на арфе? Кого волновало, что Беатриса липла к ней, как младенец к материнской груди, мешая ей, когда она старалась не отстать от Норы? У нее были сестры, чтобы любить их, и она чувствовала, что и они ее любят. Потом Марго и Нора уехали, а все папины мысли захватила Беатриса, и Санча осталась одна в том большом chteau со слугами, которые не обращали на нее никакого внимания, и поэтами, которые обращали слишком много внимания. Она пряталась в детской от их навязчивых взглядов, их свиста, их песен, восхваляющих ее красоту, в то время как взгляд, которого она жаждала, почти никогда не обращался в ее сторону. «Я всегда был равнодушен к блондинкам».
        Единорог просыпается и поднимает голову, заворачивает свой рог в ее золотистые кудри. Иисус любит ее волосы. Он пришел к ней в свадебных одеждах и протягивает к ней руки. Она обручена с ним, но маме все равно. «Граф Ричард - самый богатый человек в Англии, брат короля, и он хочет тебя. Подумай, как ты можешь помочь своим сестрам, дядям, матери».
        А она никому не помогла, даже Ричарду. Санча лежит в темноте, думая о свете, благословенном свете от рога единорога. Она прожила всю жизнь во мраке, прячась, желая быть безобразной, чтобы только Господь захотел ее. Тот, который видит наши души, а не тела. Тот, чья любовь есть плод плодов, на диво изобильна.
        «Это все равно что бросить ключи от сокровищницы в глубокий колодец, - говорила мама. - Послужив своей семье, ты лучше послужишь Господу». Но у нее ничего не получилось. Не удалось стать хорошей женой Ричарду, разочаровала как королева. Она пыталась - целых семнадцать лет - стать такой, как он хотел, тем, на что надеялась ее мать. Пыталась отречься от себя.
        Она садится на постели. Еще не поздно. В Англии граждане поддержали мятеж баронов. Генрих и Элеонора заперлись в лондонском Тауэре, опасаясь за свою жизнь, и умоляют Ричарда о помощи. Но он отказался вмешиваться. Говорит, что не хочет навлекать на себя гнев баронов. «Он единственный, кто способен нам помочь, - написала Элеонора. - Ты должна призвать все свои чары, чтобы убедить его». И тогда она выполнила свой долг. И теперь может с чистой совестью уйти в Гейлсское аббатство, а Ричард найдет себе новую жену, более подходящую на роль королевы.
        - Благодарю тебя, Боже, - шепчет она. Ее сердце бьется ровно и сильно, увереннее, чем в последние месяцы. Год назад, по возвращении в Беркхамстед, после их бегства из Германии, она заболела. Сначала были головные боли, сперва слабые, потом резкие, наполнявшие голову криками, ставившие в тупик всех лекарей. За ужином с Ричардом она была не в состоянии сложить предложение, позже не могла вспомнить, какой сегодня день, какой год, однажды вечером стала говорить о том, как станет императрицей Священной Римской империи, забыв, что они уже ездили в Германию и там им угрожали, отчего пришлось бежать из королевства самым не королевским образом.
        - Я сшила новое платье для нашей коронации, хочешь посмотреть?
        Его сердитый взгляд. Муж сказал, что не может оценить ее юмор. Подошел Авраам наполнить ей кубок - он стал таким навязчивым. В тот вечер Ричард отослал его прочь, сказав, что она и так выпила больше чем достаточно.
        - Нет, лишь один бокал. Пожалуйста, Ричард. Мне станет лучше.
        Ее лицо запылало от воспоминания, как она упрашивала его. Это была гримаса, когда он ей отказал? Или удовлетворенная улыбка? Ричард не одобрял пьянства, говоря, что оно превращает мужчин в дураков, а дураков в баб.
        Раньше она ценила его заботу о ней. Он баловал ее, затем стал бранить, а потом, после смерти Флории, перестал замечать. Авраам обвинил ее, держа в руке как доказательство шахматную фигуру, хотя это он сам убил свою жену. Услышал их перебранку? Узнал о ребенке, которого вынашивает жена? Он отнял две жизни, и хотя эта смерть принесла Санче облегчение, смешанное со скорбью, сама она бы этого не сделала. «Не убий». Она свято блюдет заповеди за исключением «не прелюбодействуй», потому что, хотя и была уже замужем за Иису-сом, жила как жена с Ричардом.
        Она выполнила свой долг перед ним. Родила ему двух сыновей - Эдмунда, такого толкового, он унаследовал ум от отца, и Ричарда, задумчивого мальчика, который в свои десять лет разделяет отцовский интерес к деньгам. Как они любят свою мать! Но проводят дни и ночи в Виндзорском замке с Элеонориными детьми и не будут скучать по ней после ее ухода в монастырь. Ее дух парит, она зовет Элизу, свою служанку, сменившую бедняжку Жюстину, когда та умерла. Элиза подходит к кровати с широко раскрытыми глазами. Зачем она закрывает грудь руками? На ней новое платье? Но оно выглядит знакомо. Ричард проснулся, так она и знала. Он любит засиживаться допоздна со своими деньгами, книгами и людьми - господином Арнольдом, его сыном Генрихом, если тот не уехал на турнир состязаться с Эдуардом, и Авраамом. Она думала, он улыбнется, увидев ее сидящей на кровати, но он нахмурился, словно она опять его разочаровала.
        - Почему бы тебе не лечь? Не делай усилий, - говорит он.
        - Мне гораздо лучше, - говорит она, когда он садится рядом, - и я хотела бы кое-что с тобой обсудить. - Он должен вмешаться в мятеж баронов, защитить сестру и ее мужа. - Элеонора и Генрих в опасности. Только ты в силах помочь.
        Он треплет ее по руке:
        - Я позабочусь о своих делах как подобает. Как всегда.
        - Не говори со мной, как с ребенком. - Он удивленно поднимает брови. - Твоим главным «делом» должны быть твой брат и моя сестра. Семья прежде всего. Если бы не они, у тебя бы ничего не было.
        - Генрих может сказать обо мне то же самое. Если бы не мои деньги, он бы потерял Гасконь.
        - Так и должно быть. Все зависят друг от друга. Я получила письмо от Элеоноры. Ричард, ты должен успокоить баронов. Убеди их усмирить народ. Симон де Монфор нам не друг. А Генрих и Элеонора - да.
        Подходит Авраам, у него на подносе кубок и графин.
        - Я слышал, что госпоже гораздо лучше. Может быть, она окрепла достаточно для капельки вина?
        Ричард хмурится еще сильнее:
        - Окрепла достаточно, чтобы сказать «нет».
        Авраам пятится и поворачивается к двери.
        - Нет! - Она смотрит на Ричарда и смеется. - То есть нет, я бы с удовольствием выпила стаканчик. Мне гораздо лучше, самое время это отпраздновать, не так ли?
        Авраам ставит поднос на постель и наполняет кубок.
        - Ричард, присоединяйся! Всего один раз.
        Может быть, вино в крови согреет его чувства к ней.
        - Я принесу вам кубок, мой господин, - говорит Авраам, забирая поднос. Он опять его уносит?
        - Чепуха! Господин может пить из моего. Поставь поднос, Авраам.
        Еврей стоит разинув рот в ожидании, что скажет Ричард. Лицо Авраама странно побледнело.
        - Я с радостью принесу вам ваш собственный кубок, мастер Ричард. Вы сможете поднять тост как в настоящий праздник. А болезнь моей госпожи может быть заразной.
        Будь она заразной - он бы уже заразился. Санча хочет это сказать, но Ричард качает головой и говорит, что не любит вина, как бы оно ни было разбавлено, а сейчас ему не нужно ничего.
        - Раз ты выздоравливаешь, завтра я поеду в Англию, - говорит он. - Ты права, дорогая, я должен вступиться за брата, который, как обычно, не может сам справиться со своими делами.
        Санча подносит кубок к губам и жадно пьет, смакуя результат - тепло в жилах. Авраам снова наполняет кубок, хотя он пуст лишь наполовину.
        - Не приглушай мои чувства, пока я полностью их не восстановила, - снова смеется она.
        - Не надо, Санча, - говорит Ричард. - Тебе хватит и без того.
        Она делает еще глоток и думает о том, как скоро покинет Ричарда, поедет в Гейлсское аббатство и будет жить там, и не выпьет больше ни капли вина. Это будет ее жертва.
        - Ты можешь идти, - говорит она Аврааму, - и забери с собой графин. Это будет моя последняя выпивка. - Она предлагает Ричарду тост: - В честь моего мужа.
        Он сжимает ее руку. Конечно, он думает, что она говорит о нем.

* * *

        Ох, жжение, жжение, огонь в животе, она громко кричит, а потом ее тошнит красной жидкостью. «Это кричит моя кровь, она льется для тебя». И Элиза вскрикивает: платье забрызгано - одно из самых Санчиных любимых, Норин подарок. Нора всегда любила моду.
        - Ричард! - кричит Санча, ей нужно что-то сказать ему, про Авраама, но Ричард уехал в Англию, и ее кишки проливаются на постель, и она вся холодеет. Когда ее моют, ее бьет озноб.
        - Ричард!
        Здесь Мелоди, одна из ее служанок, в Санчином зеленом платье с красными розами, а потом, когда все уходят, Авраам скалится и льет вино ей в горло.
        - Вы назвали мое имя. Я знал, чего вы хотите.
        - Ты даешь мне яд, - говорит она, и он кивает:
        - Ты погубила мою жену, убила ее.
        Санчино тело бьется и извивается. Шорох в кустах, когда она бежала из дома Флории, мелькнула белокурая голова, это волосы Ричарда. Не Авраам, не Авраам. Холодность Ричарда к ней, а не любовь к Флории, не любовь, а противоположность любви.
        Боль стреляет в ее руке, сердце начинает лязгать, как треснутый колокол.
        - Боже, мой Боже, зачем ты покинул меня? Где ты? Боже милостивый! Господи!
        - Я здесь. Ты и есть Она.

        Элеонора
        Женское сердце

        Лондон, 1263 год
        Возраст - 40 лет
        Ненависть - вот что оглушает ее, перекошенные злобные лица толпы, напирающие на стены вокруг лондонского Тауэра. Это не обычные вилланы и нищие (бедняки всегда недовольны); из своего окна она видит и торговцев в ярких льняных и шелковых одеждах, и евреев в конических шляпах, и старух, и молодых женщин с детьми на руках, все ревут и потрясают кулаками, выкрикивают оскорбления и требования, и их крики порой выстраиваются в пение.
        «Отправить иностранцев домой!»
        «Англия для англичан!»
        «Больше ничего Элеоноре!»
        Тупость. Они сами не понимают, чего требуют, а лишь повторяют, как попугаи, что им сказали прихвостни Симона, а именно Роджер де Лейбурн, Роджер де Клиффорд и Амо Лестранж. Невоспитанные юнцы, насильники и убийцы теперь обратили свою злобу на нее и Генриха. И все за то, что они отняли у них подаренные Эдуардом замки, а самих послали обратно в Валлийскую Марку, подальше от своего сына.
        Когда эти люди приходили к ней в прошлом году, на их лицах было такое же выражение, какое она видит сейчас внизу, - рты, как раны, глаза выкатились от бешенства. Маленький подбородочек Лейбурна дрожал под весом его негодования, но ему следовало лучше ее знать и не пытаться обратить Эдуарда против нее. Лестранж смотрел по-бычьи. Она вцепилась в подлокотники трона, в любое мгновение ожидая нападения. Тем временем Роджер де Клиффорд стоял позади, стуча зубами и скалясь, как гиена, - точно так же, как во время слушаний по обвинению в домогательствах к его служанкам: в прошлом году три молодые женщины у него дома родили по ребенку. Неудивительно, что Элеонора настояла на лишении его земель.
        - Я наградил их, потому что они мои друзья, - сказал Эдуард. - Ты не можешь просто так отобрать эти земли.
        - Они - просто необузданная и безрассудная шайка и причинят тебе только вред, - ответила она.
        - «То, что ты презираешь, может оказаться ценнее, чем ты думаешь».
        - Если ты читал Труа, то должен понимать, что поведение твоих друзей вряд ли соответствует рыцарскому кодексу.
        - Мои друзья - верные и отважные рыцари. И в бою они отдадут за меня жизнь.
        - А не на поле боя они разрушат твою жизнь. О человеке судят по его друзьям - а ты не рядовой человек.
        - Я буду горд, если обо мне будут судить по моим друзьям.
        - Роджер Лейбурн воспользовался на турнире заостренным копьем, чтобы отомстить одному из наших рыцарей. И разбросал кишки беззащитного противника по полю. Кретьен де Труа определенно не одобрил бы такого.
        - И Роджер заплатил за это. Папа послал его в Утремер искупить грех.
        На самом деле они с Генрихом надеялись, что он не вернется.
        - Амо Лестранж связал линкольнского судебного пристава и высек его.
        - Мы поймали этого пристава, когда он хлестал свою лошадь плетью в девять хвостов. - В его глазах лучатся искорки. - Пусть скажет спасибо, что Амо не воспользовался ею.
        - Твой смех и есть та причина, почему я отослала прочь этих мальчишек, - говорит Элеонора. - Чем дальше они пробудут в отдалении, тем большего ты добьешься.
        Его отвисшее веко дергается, как у Генриха, когда тот сердится.
        - Мы не мальчишки, матушка, мы взрослые мужчины и вряд ли нуждаемся в твоих поучениях.
        - Чтобы быть мужчиной, нужно что-то большее, чем кровавая месть и самосуд. - Она ощутила раздражение, вспомнив, что когда-то то же самое Генрих говорил ей. - Сила характера не делает меня мужчиной.
        - Где же тогда твое женское сердце?
        - Мое материнское сердце защитило бы тебя от странствующих рыцарей, которых к тебе приставил Симон де Монфор.
        - Генрих Германский и Роджер Лейбурн - мои самые близкие товарищи, а Амо и Роджеру Клиффорду я бы доверил свою жизнь. - Его глаза наполняются слезами - да уж, взрослый мужчина! - Ты можешь отнять у них мои подарки, но ты не можешь лишить их моей любви и никогда не лишишь.
        Но лишенной, похоже, оказалась сама Элеонора. После ухода от нее в тот день Эдуард с друзьями присоединился к мятежному войску Симона, выступившему против нее и Генриха. Что он надеялся получить от мятежа? Неужели не понимал, что Симон домогается трона для себя? Когда у Эдуарда закончились деньги, он увидел, кто его истинные друзья, - и вернулся к Генриху. Но не к ней. С ней он так и не разговаривал.
        Потеря Эдуарда стала для дела Симона тяжелым ударом - последним в серии неудач. Папа аннулировал направленные против нее и Генриха Оксфордские провизии, а французский и кастильский дворы прислали рыцарей и в их числе прославленного графа Сен-Поля защищать данные Богом права короля и королевы. Приток иностранных наемников, однако, отчасти и стал причиной сегодняшних протестов. Лондонцы клянут «чужаков», словно забыли, что Симон тоже иностранец.
        - Симон де Монфор едет в Лондон, - говорит канцлер Роберт Уэйлранд. - На улицах рассказывают, сколько он пролил крови. Народ в ужасе.
        - И потому они скандируют его имя? - спрашивает Элеонора.
        - Симон и лорды Марки напали на замки, удерживаемые вашими родственниками, моя госпожа.
        Лузиньяны бежали, но Симон хочет отомстить и ей. Она уже потеряла членов своей семьи, в том числе дядю Бонифаса, который бежал во Францию вместе с множеством ее кузенов.
        - Лондонцы боятся, что он их покарает за поддержку короны.
        - У Симона нет права карать, - говорит Генрих. - Король пока еще я.
        - Он прислал письмо. Требует от городского олдермена соблюдать клятву в поддержку Оксфордских провизий.
        - Они дали эту клятву под нажимом, практически под угрозой оружия, - говорит Элеонора. - И Симон еще обвиняет нас в притеснениях! А теперь, Ричард, я слышала, твоего сына Генриха послали в Булонь захватить в заложники нашего Джона.
        Хотя и не «чужак», Джон Монселл тоже бежал за пролив от обвинений в службе им и едва спасся от гибели.
        Ричард краснеет:
        - Мой мальчик еще молод. И верит россказням Симона о привилегии народа править.
        - Я слышал, звучит очень убедительно, - замечает Генрих. - У Симона всегда был дар болтать языком.
        - Да, и потому молодой Генрих с пользой проведет время во французской тюрьме, - говорит Элеонора. У Ричарда отвисает челюсть. - Ничего, Ричард, некоторое время вдали от влияния Симона ему не повредит.
        - В тюрьме! - ревет Ричард. - Мой мальчик? О, это слишком!
        Он садится, вдруг постарев, и видно, что ему действительно пятьдесят четыре года. Хорошо: пусть пострадает, как мучилась Санча, когда он оставил ее одну умирать.
        - Мы должны покончить с этой войной. - Ричард пальцами расчесывает свои редеющие волосы. - Генрих, ты должен начать переговоры. Не так давно эти бароны пытались свергнуть нашего отца, и нас чуть не захватили французы. Англия не выдержит еще одной междоусобицы.
        - Переговоры? - фыркает Элеонора. - Потому что Симон расхаживает с бандой негодяев и рушит замки? Эдмунд удержал Дувр, а Эдуард - Виндзор. - Она усмехается при мысли о налете Эдуарда со своими рыцарями на Новый Храм. Он сказал, что пришел за украшениями королевы, а оказавшись внутри, взломал и разграбил сундуки баронов - деньги Симона и его сторонников, тысячи марок в монетах и драгоценностях. Симон и его люди в бешенстве. И обвиняют королеву.
        Элеонора смеется. Жаль, что не она предложила этот налет на Храм, его гениальный и дерзкий замысел принадлежал Эдуарду. Без этих сорвиголов, в том числе Генриха Германского, которые его только отвлекают, он становится замечательным принцем, дерзким, отважным и ловким. Когда-нибудь он станет прекрасным королем. Возможно, в свое время посмотрит в зеркало и увидит влияние матери.
        - Речи Симона о «чужаках» возбуждают народ, - говорит Элеонора. - Теперь у простолюдинов есть кого презирать - кроме евреев.
        - Не спеши смеяться, дорогая, - замечает Генрих. - Ты слышала об их новых требованиях? Они хотят, чтобы все английские замки вернули исконным англичанам. - Он вынимает пергамент и разворачивает его, щурясь на неразборчивый почерк Симона.
        - А как же Лестер? Симон откажется от него?
        - Все чужаки должны быть высланы из страны, кроме тех, которым позволят остаться.
        - Боже, какой абсурд! - Элеонора проходит через комнату и смотрит из окна на море страдания внизу, на бедных лондонцев, думающих, что лицемер Симон де Монфор им поможет. - Генрих, с нами Сен-Поль со своими людьми, и они полностью нам преданы.
        Сен-Поль немножко влюблен в Элеонору и сделает все, чтобы заслужить ее благосклонность. В свои сорок она не утратила обаяния.
        - Кажется, ты любишь энергичные действия. - Глаза Генриха глядят настороженно.
        - Раньше мы умиротворяли Симона, но потом он опять брался за старое. Теперь мы должны утихомирить его навсегда.
        Ричард бледнеет. Элеонора понимает, что он думает о своем сыне во французской тюрьме. Как сторонника Симона, его не выпустят, если разразится война.
        - Если Симона убить, он обретет образ мученика, - говорит Ричард. - Мертвым он станет значительнее, чем сейчас живой.
        Генрих вздыхает, сворачивает пергамент и прячет обратно под одежду.
        - Ричард прав. Мы не можем убить Симона и не можем его игнорировать. - За окном поднимается шум, будто там услышали слова короля. - У нас нет другого выбора, как начать с ним переговоры.
        - Переговоры? - От взмаха Элеонориной руки на пол падает ваза и разбивается. - На наших сыновей нападают, а ты хочешь переговоров?
        - Да. Для их же безопасности. - Генрих подходит к окну и смотрит на беснующуюся толпу.
        - Ради бога, Генрих! Мы вели переговоры и разбирательства в суде, были решения на самом высоком уровне, и все в нашу пользу. Симон как дворняжка, вцепившаяся нам в горло, - не хочет отпустить, но боится, что мы тоже его укусим. Я говорю: давай укусим!
        - Он муж моей сестры. Когда-то он был нашим другом.
        - Он предатель и наш враг. Его нужно остановить.
        - Но он друг короля Людовика, - возражает Ричард. - Если мы причиним ему вред, испортятся отношения с Францией.
        - Ты вечно стремишься к миру, Ричард. Особенно когда твой сын в стане врагов.
        Его глаза омрачаются.
        - Ты своим женским сердцем должна понять мое желание защитить его.
        Опять женское сердце! Как будто у женщины только сердце и никаких мозгов.
        - Когда у меня двое сыновей осаждены и сражаются за свою жизнь и будущее Англии? Мое «женское сердце» приказывает мне сражаться за моих сыновей. Что я и собираюсь делать.
        Она швыряет платье, которое вышивала, - бесполезное, глупое занятие, полнейшая чепуха - и с вызовом смотрит на мужчину, которого любила почти тридцать лет. Его набрякшее веко дергается. Постаревшее лицо начинает обвисать. Что она собирается делать? - спрашивает он.
        - Я собираюсь присоединиться к Эдуарду в Виндзоре. Ему нужна поддержка, Генрих, а не эти бесконечные колебания. Это и его королевство. Пойдем со мной!
        Она протягивает ему руку. Но он не берет ее.
        - Сегодня я послал нашим сыновьям указание сдать замки.
        - Генрих, нет!
        - Это королевство тяжело больно. Возможно, умирает.
        - А все из-за Симона. Уничтожь его - и уничтожишь болезнь.
        - Он как горгона Медуза, - говорит Ричард. - Отсеки ему голову - вырастет две.
        - Полная чушь, и я устала от нее! - Она обращается к Ричарду с раздраженным вздохом: - Со своими предсказаниями судьбы ты похож на кричащего осла. Симон де Монфор не Медуза, а всего лишь наглый смерт-ный, и убить его не труднее, чем любого другого.
        Ричард посылает Генриху тусклую улыбку:
        - Разве я не говорил, что у нее женское сердце?
        - Да, и благодарю за это Бога, - отвечает Элеонора. Их сочувствующие взгляды говорят ей, что Генрих и Ричард не будут бороться, что они решились на примирение. - И сейчас, увы, вижу перед собой слабый дрожащий орган, который называют мужским сердцем.
        - Я не давал тебе разрешения уйти, - рычит Генрих.
        - Не помню, чтобы я его просила. - Элеонора шагает к дверям.
        - Ты не признаешь моей власти?
        - Очевидно, да, если ты настаиваешь на капитуляции перед мятежниками.
        - Я настаиваю на уважении к моему главенству. Я твой король, и я велю тебе остаться здесь.
        - Как твоя королева, я отказываюсь. Симон хочет взять королевство себе, Генрих. И не остановится, пока не получит. Но Божьей милостью он не получит его, пока я здесь королева.
        - Я могу остановить тебя, если пожелаю.
        Она смотрит на него, сузив глаза, готовая к вызову - но тут вмешивается Ричард, готовый погасить ссору своим обычным потоком слов.
        - Моя госпожа, я бы не советовал выходить к разъяренной толпе. Вы недалеко уйдете. Если вас обнаружат, то могут захватить или даже убить.
        - Я понимаю риск. - Она оборачивает требовательный взор к Генриху: - Смягчись, прошу тебя. Не вынуждай меня делать это.
        - Как ты поступишь, если не сможешь добраться до Эдуарда?
        - Вернусь сюда. Но я должна попытаться, Генрих. Как отец своих сыновей, ты, конечно, понимаешь это.
        - Назад тебя не пустят.
        - Что ты хочешь сказать?
        - Если ты уйдешь против моего желания, я не позволю тебе вернуться.
        Ее шаги быстро стучат по полу. Она завет Агнессу, велит ей собирать вещи и позвать Эбуло ди Монтибуса, протеже дяди Питера. Ей нужна лодка, говорит она ему. Нужна команда и рыцари для защиты. Они выйдут через заднюю дверь и сядут в лодку, поплывут вверх по Темзе в Виндзор в надежде добраться до Эдуарда раньше посланцев Генриха.
        Через час они уже на Темзе, бесшумно скользят за спиной у толпы, колотящей дубинами и железом по стенам Тауэра. Мятежники пытаются поджечь его, как будто замок в осаде, как будто Генрих в этот момент не уступает всем их требованиям. Она никогда не ожидала от него такого - но Ричард, как всегда, струсил. Он испугался даже сражаться в Утремере, а робость скрывал под словами примирения - так руки пытаются разгладить морщины на измятой одежде. Он уговорил сарацин отпустить французских рыцарей и сделался героем, не пролив ни капли крови. Его неприязнь к борьбе и есть причина, почему он убеждает Генриха пойти на переговоры с мятежниками. Хотя нельзя сказать, что он не способен на ярость: Элеонора знает от Санчи, что он приберегает свои атаки для тех, кто слабее.
        Он пытался унизить ее своими словами о «женском сердце», но она никогда не считала себя слабее мужчин, менее способной, чем они, - и с чего бы так считать, видя, как ведут себя мужчины вокруг? Санча стоила тысячи Ричардов Корнуоллских, и тем не менее он оставил ее умирать, лишенную утешения и любви. И даже не скорбел об утрате. По слухам, он начал распродавать Санчино имущество еще до ее смерти. А потом не присутствовал на похоронах в Гейлсском аббатстве. За всем этим кроется слабость. И его слушает Генрих!
        А вот Эдуард силен. Теперь, когда они с Генрихом избавили его от лордов Марки, он прекратил свои кутежи и турниры и вернулся наконец к управлению королевством. В нем нет импульсивности Генриха, его раздражительности - но есть решительность и воля, а также уверенность в своих силах, которую внушила Элеонора. Будь она мужчиной - была бы Эдуардом. Означает ли это, что у нее мужское сердце? Теперь оно влечет ее к сыну, чтобы сражаться рядом с ним - захочет он этого или нет.
        Их лодка беззвучно скользит по воде мимо лондонцев, чьи крики отражаются от стен замка и бьют Элеонору по ушам.
        - Послать эту прованскую шлюху домой! - кричит кто-то, потом оборачивается и видит лодку. - Королева! - кричит он. - Пытается удрать!
        Злоба в его глазах. Почему? Взмах его руки - и ей в лоб попадает камень. Рука поднимается потрогать рану, кровь пачкает пальцы и заливает левый глаз.
        - Ох! - слабо вскрикивает она, когда другой камень пролетает мимо головы.
        Эбуло, раскрыв рот, будто собираясь крикнуть, бросается к ней и падает, сраженный. Протестующие отвернулись от замка и обратились к реке, выкрикивая оскорбления и бросая камни, палки и грязь. Капитан командует отойти от берега, и лодка выходит на середину реки, где оказывается недостижима для камней.
        Но они не избегут нападения, когда достигнут Лондонского моста, где уже поджидает толпа. Мальчик лет четырех на руках у отца держит камень размером с обеденную тарелку. Четыре женщины в чепцах проституток потрясают кулаками. Среди них рыжая потаскуха Генриха, она лепит комок из грязи и щурит глаза на Элеонору.
        - Ведьма! - кричит она. - Ты околдовала нашего короля Генриха!
        - Долой иностранцев! - кричат другие. - Чужаки - вон из Англии! Оставьте Англию англичанам!
        Элеонора смотрит, чем бы защититься, хотя бы одеялом или мантией, чтобы накрыть голову. С моста скалит зубы Амо Лестранж. У него в руке булыжник, который может пробить большую дыру в дне лодки, и он расположился как раз над тем местом, где они скоро будут проплывать.
        - Прикройте королеву! - кричит кто-то из рыцарей. - Пожалуйста, моя госпожа, если вы изволите лечь на дно, мы вас прикроем, и больше никто вреда вам не причинит.
        - Стойте, - говорит она. - Поворачивайте лодку.
        - Прошу прощения, моя госпожа? Вы хотите возвратиться в Тауэр?
        Она вспоминает предупреждение Генриха, что он не пустит ее обратно, и велит отправить посланника. Сказать Генриху, что она в опасности и вынуждена вернуться.
        Эбуло с перевязанной головой настаивает, чтобы послали его. Элеонора упирается. Его узнают и убьют. Но ему известен скрытый проход, говорит он, и можно будет доплыть до берега незамеченным. Через мгновение он бросается в воду, толпа не заметила произведенной им легкой ряби на поверхности и его появления в кустах на берегу.
        Элеонора в ожидании сидит в лодке посреди реки и размышляет о злобных лицах. О ненависти в их глазах. О нападениях на нее и яростных криках, об обвинениях в соблазнении короля своими «женскими хитростями», что бы это ни было. Неужели это те самые люди, чье королевство она так старалась увеличить?
        Из воды выныривает Эбуло и залезает в лодку. Его повязка побурела от грязной воды и покраснела от крови.
        - Король, - задыхается он, - сказал «нет».
        - Нет? - хмурится Элеонора.
        - Вы не можете вернуться в Тауэр. Он запер вход.
        Она сжимает губы, чтобы не закричать от ужаса.
        Значит, он обрекает ее на смерть в руках черни. Нет, не может быть. Генрих любит ее. Он вспылил, вот и все.
        - Подождем, - говорит она, - и обратимся снова.
        Крики стихают. Толпа на мосту расходится. Какой-то человек в коричневом камзоле машет руками в красных рукавах.
        - Моя госпожа, можете причалить к берегу, - зовет он. - Я гарантирую вам безопасность.
        Она узнает Томаса Фитц-Томаса, нового мэра Лондона, чье избрание они с Генрихом праздновали несколько недель назад.
        Рыцари плотно выстроились на берегу, образовав ограду своей броней, за которую горожане не могут проникнуть. Якорь поднят, лодка плывет к берегу. Эбуло снимает королеву с борта и переносит по грязи на травянистый холмик, где, маша руками, стоит розовощекий мэр.
        - Примите мои глубочайшие извинения, - говорит он. - Как можно так обращаться с королевой!
        Он пригнал ей карету. Элеонора забирается внутрь. Он влезает следом - к ее неудовольствию, потому что она дрожит от страха и не хочет, чтобы кто-то это видел.
        - Я бы предложил вам убежище у меня дома, если бы он не был слишком скромен для вас. У меня всего четыре комнаты и пятеро детей.
        Элеонора закрывает глаза, скрывая слезы. До чего она дошла - просить приюта в доме горожанина? Снаружи опять поднимаются крики. Что-то ударяет в дверь кареты, слышится вопль. Элеонора сползает с подушки и видит, как Эбуло вонзает меч в чье-то тело. Другого языка эти люди не понимают, думает она.

        Маргарита
        Та же мелодия

        Прованс, 1265 год
        Возраст - 45 лет
        Вот что означает смерть: она лишает нас чувств. Маргарита не может смотреть на красные глаза матери, ее посиневшие губы, разинутый рот, ее так одрябшую плоть, что лицо, кажется, вот-вот соскользнет вниз. Беатриса Савойская, графиня Прованская, была знаменита своим изяществом и красотой. Она бы не хотела, чтобы ее видели такой, даже дочери.
        Но вот она лежит, зажав в зубах последний вздох, и жизнь сочится из нее, слишком слабой, чтобы сесть, но не такой уж бессильной, чтобы не сжать Маргаритину руку, словно из страха упасть. Рядом плачет Беатриса - полная угрызений совести, как представляется Маргарите, за всю ту боль, что они с Карлом причинили маме, - а Элеонора суетится, взбивает подушки, вытирает больной пот со лба, велит заменить увядшие цветы на столике у постели свежими. А Маргарита может лишь держать мамину руку, вдыхать через полуоткрытые губы застоявшийся воздух и смотреть в полные отчаяния глаза с утешающей улыбкой, за которой, она надеется, не видно ее отвращения.
        Мамины яркие темные очи потускнели. Медленная удавка смерти погасила огонь, оставив тление. Марга-рита вспоминает мамин смех - раскатистый, как у муж-чины, - и видит, как она широко шагает, приподняв юбку, по прованским холмам с ястребом на руке, и ее сокольничему приходится бежать трусцой, чтобы не отстать. Она закрывает глаза.
        Вдох - хрип, кашель - выдох.
        - Мои мальчики. - Так она ласково называла их в детстве. - Но где же Санча? - Долгий хрип в груди, приступ кашля. Потом долгий выдох. - Ах да, я скоро ее увижу.
        - Не сдавайся, мама, - уговаривает Маргарита. Она ощущает себя мягкой и безвольной, как будто ее хребет растаял. Не отпуская маминой руки, она садится на постель.
        - А ты уступи, - говорит мама. - Прекрати эту борьбу. Беатриса твоя сестра.
        Маргарита снова закрывает глаза. Следовало ожидать, что мама начнет про это. Она непреклонна, когда чего-то хочет.
        - Думаю, сейчас не время… - начинает Элеонора.
        - Другого времени не будет! - отрезает мама и снова заходится кашлем.
        К ней спешит лекарь, его редкие волосы взлохма-чены.
        - Я просил не волновать ее.
        - Они меня не волнуют, - лает мама. - Они мне надоели до смерти.
        Он снова исчезает.
        - Ты всегда любила все волнующее, - говорит Элеонора.
        Это правда. Когда они были детьми, мама устраивала охоту и возглавляла преследование зверя - мчалась за гончими, перепрыгивая поваленные деревья и поднимая брызги в ручьях, и при этом непрестанно крича. Она выдала дочерей за самых богатых и могущественных людей, каких могла найти, и потом провела жизнь, переезжая от двора ко двору, чтобы вдохновлять и поощрять их на все более великие подвиги. Это она подбила жителей Марселя восстать против угнетения Карлом и продолжала бороться за свои права в Провансе, пока возраст не лишил ее сил и здоровья.
        - За это не стоит биться, Марго. Вы - сестры.
        Маргарита не станет спорить с умирающей женщиной. Но мама не оставляет эту тему:
        - Вы должны воссоединиться. Должны помогать друг другу. Как принято у мужчин. Подумайте, что вы могли бы сделать для Санчи. Бедная Санча!
        Элеонора краснеет и закусывает нижнюю губу. Она бы сказала, что была тогда заключена в лондонском Тауэре и не могла приехать к Санче. Она бы сказала, что Ричард ничего об умирающей сестре ей не сообщил. У Маргариты есть собственные оправдания: траур по умершему сыну, государственные дела, поскольку Людовик окончательно потерял интерес к этому миру, борьба на стороне Элеоноры за английскую корону, попытки Карла настроить против нее Филипа - ее сына и наследника трона.
        У Беатрисы же достаточно оправданий и ни капли угрызений совести.
        - Конечно, я не виновата в смерти Санчи, - говорит она. - Я подавляла восстание в Марселе, как ты, должно быть, знаешь. И, - мимолетная улыбка, - готовилась к Сицилии.
        - Сицилии? - удивляется Элеонора.
        - Карлу предложили сицилийскую корону.
        - И вы собираетесь ее принять? После всех моих хлопот за Эдмунда?
        Беатриса задирает подбородок:
        - Предложение Эдмунду отозвано. Папе надоело ждать обещанных денег. Мы же готовы прислать деньги и войска. Неужели мы должны упускать такую возможность, потому что вы ее прошляпили?
        Смех Маргариты звучит хрипло, как карканье во-роны.
        - Прошляпили? - кричит Элеонора. - Да как ты смеешь? Это наша вина, что у нас зреет гражданская война?
        - Если твой муж не умеет управлять своим королевством - как же он подчинит Сицилию? А Карл в этом отношении проявил себя превосходно.
        - Да, покорение - это его конек, - говорит Маргарита. - Он обложил народ Марселя налогами, а тех, кто отказывался платить, пытал крысами.
        - Но по крайней мере положил конец смутам в Провансе.
        - Какой ценой? Вы с Карлом растоптали народ Прованса, и вас теперь там проклинают.
        Беатриса пожимает плечами:
        - Если бы нашей целью была популярность, мы бы стали менестрелями.
        - А какова ваша цель? - спрашивает Маргарита.
        - Та же, что и у вас. Власть.
        - Моя цель - помочь моей семье, включая сестер, - возражает Элеонора.
        - Да, много ты мне помогала, - фыркает Беатриса. - И Санче тоже. Она умерла в одиночестве, но, конечно, ее сердце согревали твои любовь и забота.
        - Ты же этого не испытаешь, - возмущенно говорит Маргарита. - Никто не подарит тебе любви.
        Она смотрит на мать, не заметив, что та больше не сжимает ей руку. Мама уставилась в потолок, словно слушая далекую музыку. Маргарите хочется встряхнуть ее, сказать: «Видишь, мама? Ты должна наставлять Беатрису, а не меня».
        Но бесполезно, потому что мама уже ничего не видит и никого не наставит. Ее глаза не мигают. Дыхание остановилось. Всегда волновавшаяся, когда дочери спорят, теперь она, очевидно, решила оставить их в покое раз и навсегда.

* * *

        На погребальной мессе в Отекомбском аббатстве сестры не разговаривают ни друг с другом, ни с другими собравшимися, которые заполнили собор и выплеснулись на лужайку. Они не разговаривают уже несколько дней, их языки омертвели после перебранки в последние часы жизни матери.
        - Прости нас, мама, - молит Маргарита, когда Филипп, Карл, Сен-Поль и несколько молодых рыцарей опускают мамин гроб в могилу рядом с местом упокоения дяди Гийома. Мама просила перед смертью только мира и согласия, а они не смогли дать ей этого хотя бы на пять минут.
        А все Беатриса, прежде всего она виновата. Объявила о намерении Карла принять сицилийскую корону в самый неудачный момент, когда мама умирала - и в присутствии Элеоноры, зная, как ее это выведет из себя. Конечно, Беатриса не может быть счастлива, если не привлекает всеобщего внимания. Только посмотрите на нее - рыдает, будто мамина смерть стала для нее концом света, будто это не она сделала последние мамины годы несчастными, заставив ее покинуть Прованс.
        Даже Карлу как будто не по себе, он сжимает кулаки, поддерживая Беатрису - жалея, что нельзя вмазать воющей жене по зубам, как кажется Маргарите. Но нет, он ее не ударит. Она не отклоняет голову, когда он подходит, и ее голос не начинает дрожать, как это бывало у Санчи, когда сердился Ричард. Кроткая послушная жена никогда не была нужна Карлу, потому что он любит борьбу даже больше, чем победу. Возможно, потому он продолжает язвить над Маргаритой даже после того, как выиграл битву за Прованс (или так думает). Возможно, потому он настраивает ее сына против нее, хотя она пока что вложила оружие в ножны.
        «Прекрати эту борьбу». Мамино наставление все еще жжет ее уши, хотя Маргарита знает, что ей нечего стыдиться. Она делает то, что должно. После смерти сына Людовика и при вечно больном муже Людовике, очень скоро королем Франции может стать ее сын Филипп - и тогда Маргарита останется без собственного дома и приличного дохода.
        Людовик в своем завещании не оставил ей почти ничего.
        - Что из мирских богатств тебе понадобится в монастыре? - сказал он.
        А не понадобится ей как раз монастырь. Жизнь там - для него, а не для нее. Но она не может сказать этого Людовику, он не поймет. Он не может представить, что для кого-то не желанна жизнь, всецело посвященная Богу. Маргарита же предпочитает славить Его в мире, который Он так славно создал. После смерти Людовика ее существование станет унылым, если она не сумеет вытребовать свою часть Прованса, что решительно намеревается сделать.
        - Пожалуй, я была согласна с мамой там, у ее постели, - говорит Элеонора в карете по пути в Париж - редкий и восхитительный случай, только они вдвоем, в полном уединении. - Я видела, как ты сжала зубы, когда она убеждала тебя не бороться за Прованс. Я поду-мала, что мы сестры. Мы должны держаться вместе, а не врозь. Женщины вообще должны держаться вместе.
        Маргарита смеется:
        - Бланка Кастильская согласилась бы, как ты думаешь?
        - Но она сама - прекрасный пример. Насколько лучше было бы Франции - и вам обеим, - если бы она учила тебя, а не боролась с тобой. Ты только теперь вновь обрела силу и уверенность, которыми обладала в тринадцать лет и которые утратила из-за нее.
        - А теперь ты хочешь, чтобы я обнималась с Клеопатрой?
        Элеонора бросает на нее мрачный взгляд:
        - Да, я думала так. Пока не узнала о намерении Карла взять Сицилию себе. Мы с Генрихом планировали съездить в Рим подать петицию новому папе лично. Но мятеж баронов продлился дольше, чем мы думали.
        - Папы все умирают и умирают, - говорит Маргарита. - Уже шестой за последние пятнадцать лет. И всякий раз мы оказываемся в подвешенном состоянии.
        Каждому новому папе она посылает запрос на свою часть Прованса. Большую часть жизни после смерти отца она провела в ожидании, когда мужчины решат ее судьбу.
        - Папа Климент вряд ли успел даже согреть свое кресло. Однако умудрился отозвать обещание отдать Сицилию Эдмунду и пообещал ее Карлу.
        - Карл и Беатриса присутствовали на церемонии его восшествия на трон. Наверное, тогда же и получили ауди-енцию.
        Изгнав маму в Париж, затем перебив восставших в Марселе, Карл и Беатриса нашли возможность отправиться в Рим и даже задержаться там. Время - рос-кошь, которую Элеонора и Маргарита не могут себе в последние годы позволить.
        - Я чувствую себя, как будто меня поразили в сердце. - Рыдания сжимают Элеоноре горло. Она вытирает слезы кружевным платочком[65 - Анахронизм: кружева появились лишь в XIV веке. А носовые платки в средневековой Европе получили распространение только в эпоху Возрождения.]. - Я годы хлопотала, чтобы Сицилия досталась Эдмунду. Обхаживала, уговаривала и увещевала каждого лорда, графа и церковного иерарха в Англии. Мы были так близки к успеху. Так близки. Теперь же мой мальчик после смерти Генриха получит один Ланкастер, а этого не хватит его собственным сыновьям. Будь проклята Беатриса с ее амбициями!
        - Одно слово Карла - и она прыгает к нему под ручку, как бы ни были гнусны его преступления. Она не одна из нас, Нора.
        - Полагаю, да, - соглашается Элеонора. Выглянув в окно, она видит, как ее мечта о Сицилийском королевстве проплывает мимо. - Марго, а как ты думаешь: он ее бьет?
        - Думаю, она его.
        Позже кучер будет рассказывать, как сестры почтили память своей матери, а из кареты раздавались такие громкие крики и вопли, что он чуть было не принял это за смех.

* * *

        Генрих Германский вырос. Сколько времени прошло с тех пор, как Маргарита видела его в последний раз? Ричард и Санча впервые привели его на празднование Рождества одиннадцать лет назад. Это был тощий юноша, готовый на любые безрассудства, а розовые щеки контрастировали с его развязностью. Теперь ему уже тридцать, это широкоплечий мужчина с мрачной складкой у рта, он стоит, расставив ноги, и в нем видна уверенность. При столь сильной перемене никто не нашел нужным представить его Маргарите: он - копия своего отца в этом возрасте, разве что отрастил клочок бороды и его песчаного цвета волосы ниспадают на плечи. Он низко кланяется ей и Элеоноре при их входе в зал. Рядом с ним папский легат Ги в коричневом камзоле и широкополой шляпе, которая бросилась Элеоноре в глаза.
        - Мы приехали из Англии. Ситуация очень тяжелая, - говорит легат. - Король Генрих и принц Эдуард захвачены мятежниками в плен в битве при Льюисе. Граф Лестер расположился в Вестминстерском дворце и созвал сессию парламента. Я слышал, что он сидит на троне.
        - На троне! - раздается голос вошедшего в зал Людовика. - На месте, с которого правили поколения Божьих помазанников? Симон де Монфор слишком много на себя берет.
        - Его Милость папа Климент согласен с вами, - говорит Ги, преклоняя колено и целуя королевский перстень[66 - Нелепость: Ги - это, по всей видимости, Ги де Фулькуа, который в 1264 году был направлен в Англию как папский легат. Но в феврале 1265 года он сам взошел на папский престол под именем Климента IV.].
        - Симон замахнулся на место короля.
        - Да, Ваша Милость.
        - Но это мятеж! И кощунство.
        - Да.
        - Хорошо. Значит, папа Климент осудит его?
        - Он уже выпустил указ об отлучении его от церкви.
        - Мудрое решение. Но вы не объявили о нем в Англии?
        Легат, потупившись, молчит. Потом начинает оправдываться:
        - В Англии хаос. Я подал голос, но никто ему не внял. И там теперь совершаются другие преступления. Еще серьезнее…
        - Мой Генрих! Что с ним? - Элеонора прижимает руку к груди.
        - Он невредим, моя госпожа, - с поклоном говорит сын Ричарда.
        - А Эдуард?
        - Слава богу, тоже.
        Элеонора прищуривается на него:
        - Но ты теперь служишь Симону.
        - Я его заложник.
        Маргарита заметила, как его взгляд скользнул по щеке сестры. Элеонора остается королевой обаяния даже в свои сорок. Генрих продолжает:
        - Вы не слышали? Я тоже был захвачен в плен при Льюисе - сражаясь рядом с Эдуардом.
        Жалобы Ричарда Людовику, вкупе со звоном монет, сделали свое дело: его сына освободили из французской тюрьмы.
        - Принц намерен огласить условия графа Симона, - говорит легат.
        - Я не веду переговоров с Симоном де Монфором, - говорит Элеонора. - Я королева Англии, а он едва граф, и к тому же изменник.
        - Он держит в заложниках короля и принца Эдуарда, - напоминает Генрих.
        - У меня войска во Фландрии, Пуатье и Ирландии, кроме того, в Англию готовится отплыть французское войско, - отвечает Элеонора. - Если Симон хочет повоевать, мы предоставим ему такую возможность.
        - Король просить вас воздержаться от этого. - Ги вручает Элеоноре письмо. Она быстро читает и передает Маргарите.
        - С Божьей помощью мы спасем их, - говорит она, пока Маргарита читает: «Они убьют нас, если вы пошлете иностранные войска». - Симон не запугает меня.
        - У меня есть план, - с нетерпением говорит Генрих. - Я думаю, мы можем освободить Эдуарда без войны - а он освободит короля.
        - Симон де Монфор - твой друг, - говорит Элеонора. - С чего бы это мне тебя слушать?
        - Он мой бывший друг, - отвечает Генрих Германский. - А вы моя тетя. - Он мило краснеет.
        Уголки Элеонориных губ поднимаются вверх. А сколько времени прошло с тех пор, как мужчина с вожделением смотрел на Маргариту! Теперь она поседела и раздалась, старуха. Не в состоянии больше смотреть на их tte--tte, она ускользает в свои покои, намереваясь отдохнуть.
        По пути она бормочет себе под нос - недавно приобретенная привычка. Теперь, когда наконец обрела голос, она не в состоянии сдержать его. «Завидуешь вниманию молодого человека, в твои-то годы? А что проку женщине в красоте?» Ее внешность только разжигала ревность Бланки Кастильской и принесла Маргарите много страданий. А Санча со своей совершенной красотой вышла за человека на двадцать лет старше ее, которому скоро наскучила. Элеонора своими чарами завоевала множество поклонников - а где теперь ее сторонники? Попрятались, как паразиты, по темным углам, слишком напуганные Симоном де Монфором, чтобы укрыть ее от камней, грязи и обвинений в супружеской измене.
        Враждебность англичан направлена не туда. Да, Элеонора привела в Англию своих родственников, как сделала бы любая королева из другой страны. Женщина, имеющая так мало власти сама, должна полагаться на поддержку могущественных мужчин. Это не дядя Бонифас, Пьер д’Эгюбланш и дядя Питер принесли Англии страдания. Винить в этом нужно английских и валлийских баронов - безжалостно выжимавших последние соки из своих фригольдеров и вилланов. Они показывают пальцем на Элеонору, потому что она женщина, легкая цель, и, возможно, ее красота добавляет презрения к ней.
        «Вы сестры. Вы должны помогать друг другу». В этой борьбе за власть над миром, созданном мужчинами для себя, разве не все женщины - сестры? Но далеко не каждая спешит на помощь к другой. Женщины - Бланка и Беатриса - очень сильно помешали Маргарите на пути к успеху. А теперь она так же мешает Беатрисе, и тут ничего не поделаешь. Беатриса сама навлекла на себя неприятности.
        И как раз Беатриса дожидается ее в комнате, это она по невнимательности плюхнулась в пурпурное Маргаритино кресло, и у нее такой вид, будто она сейчас расплачется. Увидев входящую сестру, она встает с улыбкой, но в глазах ее уныние.
        - Маргарита, - говорит Беатриса, - я знаю: ты как-то сказала, что я тебе не сестра. Но мы сестры.
        - Только называемся так. А в душе - нет.
        - Не верю! Это не так. - Она набирает в грудь воздуха: - Марго, мне нужна твоя помощь.
        - Это что, такая шутка? - Маргарита смеется: - Спасибо, а то мне как раз хотелось повеселиться.
        Она подходит к креслу, отодвигает Беатрису и с неторопливой царственностью усаживается сама, фрейлины расправляют ее платье и мантию. Королева указывает Беатрисе на кресло пониже, та садится, сложив руки на коленях, и говорит:
        - Карлу нужны войска, чтобы сражаться на Сицилии. Людовик дал свое согласие…
        - Quelle surprise![67 - Какая неожиданность! (фр.)] - неделикатно фыркает Маргарита.
        - …Но только при твоем одобрении. - Голос Беатрисы смягчается: - Я и не знала, что ты достигла такой власти.
        - Только потому, что Людовик перестал обращать внимание на такие дела. Предпочитает выискивать богохульников, а не считать деньги, поэтому казной распоряжаюсь я. И крепко держу в кулаке ключи от сокровищницы.
        - Надеюсь, ты разожмешь кулак для нас. Для меня.
        - Не понимаю, что внушает такую надежду?
        - Твое сочувственное сердце.
        - Твой сарказм трогает. Как всегда.
        - Ты, конечно же, догадываешься о моем желании стать королевой. Этого достигли все мои сестры, а я - нет.
        - Я никогда не хотела быть королевой. Я хотела быть графиней Прованса.
        - Если бы могла, я бы с тобой поменялась.
        Маргарита внимательно смотрит на сестру, выискивая признаки неискренности, но видит открытое, как книга, лицо.
        - Пожалуй, ты можешь.
        Беатриса вздыхает:
        - Это потребует содействия Карла. А я не думаю, что он ослабит свою хватку и выпустит хотя бы один прованский замок.
        - Тогда и я не разожму кулак с ключом от сокровищницы. Во всяком случае, Элеонора больше нуждается в помощи Франции.
        - Ты готова отдать деньги и пожертвовать людьми ради безнадежного дела? Генрих уже потерял королевство. Симон де Монфор выиграл сражение и стал королем. И он обещал Карлу помощь.
        - Карл уже присягнул Симону как вассал? Боже мой, Беатриса! У тебя никакого чувства верности?
        - Я отговаривала его, но он не слушает. Карл с Симоном - давние друзья.
        Конечно. Симон провел много месяцев при французском дворе, следуя по пятам за Людовиком, как ребенок, живущий лишь затем, чтобы папа погладил его по головке. Людовику хоть и нравилось такое внимание, но он часто отвлекался на молитвы и самоистязание, оставляя Симона очаровывать придворных. Маргарита не поддалась на его навязчивую лесть, но Карл мгновенно подпал под его обаяние.
        - Если Симон такой близкий ваш союзник, пусть он и обеспечивает вас солдатами.
        - Ты же знаешь, что он не может. Денег он дал, но все его войска нужны сейчас ему самому.
        - Чтобы свергнуть нашу сестру.
        - Да, - краснеет Беатриса.
        Хриплый смех Маргариты - смех старухи, ха! - становится только громче при виде беспокойно насупившейся сестры.
        - Я могла бы выпросить для тебя войска у моего кузена Альфонсо Кастильского в обмен на четверть Прованса. Включая Тараскон.
        - Ты же знаешь, что я не могу этого обещать.
        - Тогда зачем зря тратишь время? - Маргарита вскакивает с кресла, и Беатриса съеживается, словно боясь удара. - Ты смеешь прийти ко мне за помощью, но не можешь ничего предложить взамен.
        - Когда мы с Карлом станем королем и королевой Сицилии, мы будем тебе ценными союзниками.
        Маргарита снова хохочет:
        - Ты уже показала свою ценность для меня. - Она поворачивается к кровати. - Оставь меня. Мне надо отдохнуть.
        - Сестра, пожалуйста! Не будь такой бессердечной. Я бы тебе помогла, будь это в моих силах, - не отступает Беатриса.
        - Лживые слезы, лживые речи. Слышала их от тебя больше чем достаточно.
        - Они не лживые! - Беатриса вцепляется в Маргаритин рукав так, что рвет шелк. - Сестра…
        - Хватит называть меня так.
        - Сестра. Сестра! Сестра! Сестра! Ты не можешь этого отрицать. Не можешь отречься от меня.
        - Ради бога, Беатриса! Твои истерики невыносимы.
        - Я много раз просила Карла за тебя. Ты не представляешь, сколько раз мы ругались из-за твоих прав на Прованс.
        - Это точно: не представляю. Потому что ты много раз мне говорила, что его желания для тебя важнее моих.
        - Никогда я этого не говорила! Но он мой муж, Марго.
        - Ты согнешься перед волей мужчины и вопреки своим интересам - и даже во вред твоим сестрам? - Маргарита вырывает свой рукав из настойчивой руки Беатрисы. - Значит, тебя воспитала не наша мать.
        - Да, нашу мать заботило, только чтобы в семье были королевы. - Ее голос срывается. - А меня воспитывал папа.
        - Как тебе не повезло! - с подчеркнутым сарказмом восклицает Маргарита, но Беатриса кивает:
        - Папа учил меня, что всем управляют мужчины. А женщины получают власть от мужчин.
        - Если не считать Белой Королевы.
        Теперь пришла очередь Беатрисы рассмеяться:
        - Ты думаешь, Бланка правила Францией? Воображаешь, что она была так могущественна? Ей нужно было ублажать совет баронов. Если бы она этого не делала, они бы согнали ее с трона и назначили править мужчину, пока не повзрослеет Людовик. Как в Англии бароны поступили с королем Генрихом.
        - Но у нее была своя власть. Она поступала так, как ей нравилось.
        - Думаешь, она хотела, чтобы ее сын женился на дочери бедного графа с юга?
        «Ты напоминаешь мне один из тех вульгарных цветков, что растут на юге». Маргарита не раз задумывалась, почему Бланка согласилась на брак Людовика с «деревенщиной».
        - Граф Тулузский был ее кузеном. Он хотел заполучить Прованс.
        - Но ведь не получил, верно? И в этом Бланка не могла ему посодействовать. Французские бароны хотели заполучить наши соляные копи и марсельский порт. После смерти папы они решили, что всем и завладеют - когда все перейдет к тебе. Но папа их перехитрил и оставил все мне.
        - Откуда ты знаешь?
        - Папины переговоры, помнишь? С Ромео, с Белой Королевой, с французскими баронами. Я присутствовала на них всех.
        Маргарита сидит на кровати, чувствуя, как что-то бьет ее в живот. Всемогущая Бланка не была так могущественна, как казалось. Знай Маргарита это, она бы действовала смелее и отстояла свою власть.
        - Как говорила мама, мы, женщины, должны помогать друг дружке, - говорит Беатриса. - Неужели ты мне не поможешь, Марго?
        Глаза Маргариты наполняются слезами. Она встает навстречу Беатрисе, и они заключают друг друга в объятия. Она замечает раздавшуюся талию Беатрисы - результат чрезмерного пристрастия к меду; ей самой слишком хорошо знакома эта слабость. Мама была права: они с Беатрисой очень похожи.
        - Я не могу ничего для тебя сделать. - Помогать Беатрисе значит помогать своему врагу. - Я скорее отрежу себе все пальцы, чем пошевельну хоть одним ради Карла.
        Беатриса деревенеет:
        - Значит, ты верно сказала: хоть у нас и одни родители, но мы определенно не сестры.
        - Не будем расставаться на этой ноте.
        - Будет другая для расставания? Я слышу одну и ту же мелодию, снова и снова. - Она натягивает перчатки. - В следующий раз, когда меня увидишь, я буду королевой.
        - И склонюсь перед тобой и воздам почести, как ты склонялась передо мной.
        Беатриса выскальзывает из комнаты, вытерев слезы и с гордо поднятой головой.
        - Но я никогда не преклоню колено перед Карлом, - тихо говорит Маргарита.
        Она садится за стол и собственноручно пишет письмо папе в Рим, требуя свое приданое, которое по праву принадлежит ей.

        Элеонора
        Проигранное дело

        Париж, 1265 год
        Возраст - 42 года
        Она вглядывается в темноту, ее пальцы узловаты, на сердце камень. Над свалкой коней и вооруженных людей, среди криков и стонов, звона мечей, на своем седле возвышается Эдуард. «Сожмись, - просит ее серд-це, - стань маленьким, сынок, стань целью, в которую нелегко попасть». Он рубит и колет, вырезает жадность, пробивается сквозь ложь, отсекает предательство, распространяющееся по земле, как опухоль. Какой-то рыцарь на коне, вздымая пыль, врывается в сутолоку, брызжа кровью, и проскальзывает за спину ее сыну. На его поднятом щите сияет яростный лев с раздвоенным хвостом - герб Монфора. Его копье направлено в спину Эдуарду. Он бьет. Элеонора кричит, но поздно: Эдуард пронзен насквозь и лежит окровавленным комом на крупе лошади.
        - Моя госпожа, вам нехорошо?
        Элеонора с колотящимся сердцем оборачивается и видит свою служанку Агнессу, которая испуганно смотрит на нее.
        - Нет, все прекрасно. - Она прижимает к груди руку. «Дышать».
        - Вы кричали.
        Королева выглядывает в окно и, увидев только скользящий по грушевым деревьям лунный свет, издает смешок:
        - Наверное, заснула стоя.
        Она не спала со вчерашнего дня, с тех пор как гонец принес известие о готовящемся сражении у Ившема. Мятежники поклялись убить Генриха, однако нужен им Эдуард. Симон нацелился посадить на трон собственного сына.
        Королева отворачивается от окна и садится за стол, глядя в ручное зеркальце, будто оно может показать будущее. Ах, если бы увидеть в зеркале сражение и не терпеть этой муки ожидания! «Мы победим». При всей его браваде недавнее послание от Генриха внушает ей мало доверия.
        Да, войско Симона редеет. Он потерял многих баронов, которые сначала поддерживали его, и самый заметный из них - Гилберт де Клер, могучий рыжеволосый граф Глостер. «Монфор говорит о разделении власти, а сам собирает земли и замки для себя и своих сыновей», - написал он Элеоноре. Наконец-то бароны поняли истинные амбиции Симона. Однако епископы по-прежнему его поддерживают, как и простонародье, которое он покорил, обвиняя в бедности и страданиях народа Элеонору и ее «чужую» родню. Алчные лорды и продажные шерифы - очевидно, ее вина, так же как голод, чума, проказа, прелюбодеяния и все прочее вдобавок к народной нищете. Это сражение - последняя надежда Симона. А также и Эдуарда, который, разозлившись за раны и унижение матери на Лондонском мосту, безжалостно - и очень умно - спланировал месть. Глостер теперь на стороне Эдуарда, как и Роджер Лейбурн, и Роджер Клиффорд, и Генрих Германский. Элеонора больше не может возражать против таких друзей, даже против этого опасного Амо Лестранжа, так как после бегства Эдуарда из плена Симона они преданно защищают его.
        Она может с гордостью сказать, что план бегства был изначально задуман ею. Действуя в Гаскони, где могла командовать собственными войсками и кораблями, используя французские средства, она подружилась не с кем иным, как с Уильямом де Валенсом. Удивилась же она сама этой дружбе! Несмотря на изгнание из Англии, его преданность Генриху не поколебалась. Уильям, как всегда, ходил с важным видом, хвастая своей доблестью в бою, и великодушно «простил» Элеонору за «заговор» против него - но все это не имело значения в свете его возмущения пленением Эдуарда.
        - Нашего английского принца держит в заточении этот самодовольный французик? - кипятился он, забыв свое происхождение из Пуату.
        Уильям вернулся домой набрать войско, а потом отплыл в Уэльс с ее письмом к Гилберту де Клеру, взяв с собой тысячу двести рыцарей. Вскоре граф передал это письмо с планом побега своему брату Томасу де Клеру, одному из стражей Эдуарда. Ее стратегия опиралась на состязательный дух Эдуарда: однажды, болтая со своими тюремщиками, он похвастал, что в Англии нет наездника лучше него. Томас, как было запланировано, начал насмехаться. К спору присоединились другие, и вскоре начали заключать пари.
        Чтобы поднять ставки, Эдуард предложил каждый раз менять лошадей в доказательство своей сноровки.
        - Я побью любого, на какой бы лошади ни скакал, - хвастал он.
        Люди есть люди, и они проглотили наживку. Стражи скакали один за другим, и каждый раз победителем выходил Эдуард. Потом, когда дело дошло до последнего соперника - Томаса де Клера, - он еще раз сменил лошадь, зная, что этот конь самый резвый и выносливый. И вдвоем они пустились вскачь на свежих лошадях, во всю прыть унеслись в лес и больше не появлялись. Тюремщики бросились в погоню на своих усталых конях, но остались ни с чем.
        - Это мой сын, - сказала Элеонора, услышав историю. - Он всегда стремится посостязаться с другими, даже будучи уверенным в победе.
        Из всех живущих он больше всех похож на нее.
        Время обеда. Утро тянулось мучительно медленно. Она направляется в зал, где они с Марго будут обедать вместе с дядей Бонифасом, Эдмундом, королем Людовиком, принцем Филиппом и, конечно же, чтобы сделать трапезу интереснее, с мессиром Жаном де Жуанвилем, посетившим их впервые после прибытия Элеоноры в Париж. Встав, чтобы ее поцеловать, Марго прямо-таки пылает в своем новом пурпурном платье с украшенными золотом шелковыми рукавами, словно рождена для этого цвета или он создан для нее. Неважно, что ее фигура стала дородной, а локоны, выпадающие из-под головного убора, уныло поседели: глаза ее ярки, как у птицы, лицо гладкое и сегодня горит румянцем, а ум остр, как рапира.
        И так же коварен.
        - Расскажите, мой господин, как это Фома Аквин-ский объявил, будто монахам позволено есть мясо птиц? - спрашивает она Людовика, пока Элеонора усаживается.
        - Он считает, что домашняя птица имеет ту же водную природу, как и рыба, - говорит Людовик своим тоном «я стараюсь быть терпеливым», которым он всегда разговаривает с Марго.
        - Я утверждаю, что никогда не видела цыпленка в воде и даже рядом с водой, - возражает она. - А также павлина или becfigue[68 - Мухоловка (фр.).]. - Она берет с тарелки кусочек певчей птицы и рассматривает. В детстве, в Провансе, becfigue были редкостью, их готовили по особым случаям - жарили и фаршировали лепестками цветов. - И я также не видела, чтобы рыбы летали по воздуху. И в птице нет никакого привкуса моря.
        - Бог создал рыб и птиц в один день, - сурово объясняет Людовик, хмурясь на Марго. - Читай Писание.
        - Он также создал в один день мужчину и женщину. Интересно, это делает нас тоже равными?
        - Многие птицы едят рыбу, - говорит Эдмунд.
        - Как и монахи. Кроме Фомы Аквинского. Никогда не видела, чтобы он за столом съел хоть кусочек рыбы.
        - И я заметил то же. Похоже, он не любит пищи из реки или из моря, - усмехается Жан де Жуанвиль.
        Румянец Марго становится еще ярче:
        - Зато он обожает цыпленка.
        - Достопочтенный Фома больше не монах, а всеми уважаемый философ, - ворчит Людовик. - Сам он может есть что хочет и все же следит за монашеской диетой. Пожалуй, вы бы придержали свои замечания, будь он сегодня за нашим столом. Эти реплики на грани кощунства.
        - Задавать вопросы философу - кощунство? Дядя Бонифас, как вы считаете?
        Дядя Бонифас, тоже заметно погрузневший - в ущерб своей былой привлекательности, - лишь пожимает плечами и кладет в рот кусочек дичи.
        - Достопочтенный Фома наверняка рад, что не присутствует на нашей трапезе, - говорит Элеонора, - потому что критические стрелы моей сестры всегда заострялись ее голодом, а по мере насыщения становились неотразимыми. Он мог оказаться в затруднении.
        - Наверняка оказался бы, - соглашается Жуанвиль, улыбаясь Марго.
        - Особенно в споре с женщиной, - говорит она. - Считая женщин ниже мужчин.
        Но кого действительно волнует лицемерие Церкви?
        Элеонора смотрит на маленьких нежных птичек на блюде, видит их свернутые шейки и остекленевшие глазки - глаза ее мужа и сына, лежащих на поле брани у Ившема, искалеченных и истекающих кровью, проигранное будущее Англии и ее детей. Но и будущее - кого оно волнует? Без семьи для Элеоноры нет будущего. Слава богу, Эдмунд здесь, с ней, в безопасности, хотя в эти месяцы он часто кипятился и требовал, чтобы ему позволили вернуться в Англию сражаться. Она отодвигает блюдо с птичками.
        - Тебе не понравились becfigue? Мне казалось, ты их любишь, - тихо говорит Марго. - Мы посылали за ними на рынок в Экс в надежде, что они возродят твой аппетит.
        - Извини, - через силу выговаривает Элеонора: ее горло, как и все тело, напряжено, она с трудом держит себя в руках. - Сегодня все напоминает мне о смерти.
        Прошла неделя с тех пор, как Эдуард захватил сына Симона и его солдат при Кенилуорте. «Граф Лестер спешит сразиться с принцем Эдуардом, но возраст короля замедляет передвижение», - написал Генрих Германский. Элеонора улыбалась при мысли, как ее проворный муж изображает усталость, боли в спине, расстройство желудка и прочее, чтобы замедлить наступление Симона. Но больше не улыбается. И поклялась, что не улыбнется, пока Генрих и Эдуард не будут в безопасности. Марго велит принести горох, жареный картофель с травами и салат из свежей зелени. Это она сможет проглотить. Элеонора набрасывается на еду, но когда Людовик начинает говорить про Утремер, уже Маргарита отодвигает блюдо.
        - Султан Бейбарс взял Назарет, город Нашего Господа, - говорит король. - Турки не остановятся, пока не заявят свои права на все города, построенные христианами, в том числе Иерусалим.
        - А будет новое паломничество в Утремер? - спрашивает Эдмунд - как кажется Элеоноре, с излишней надеждой в голосе.
        - Если папа римский объявит призыв, - торжественно говорит Маргаритин старший сын Филипп, - я первый возьму крест.
        - Ты будешь вторым, - сияя, поправляет его отец.
        - Глупости, - раздражается Маргарита. - Какой смысл погибать жалкой смертью за проигранное дело?
        У Элеоноры начинает стучать в висках:
        - Святой город - проигранное дело? Какое же дело может быть более достойным? - Людовик, ослабший после недавнего приступа дизентерии, поднимается со своего места и падает, не успев выпрямить ноги.
        - Я согласен с королевой, - говорит Жуанвиль. - Христиане посылали войска в течение почти ста лет, волна за волной, и каждый раз наши атаки отражали. Возможно, Бога не радуют эти попытки, раз он не находит уместным принести нам победу.
        - Бог судит нас в этом мире, как и в мире ином, по грехам нашим, - объясняет Людовик. - Праведных Он награждает победой, а грешников наказывает поражением.
        Эти слова поражают Элеонору, как оплеуха. Значит, Бог судит ее? Значит, поэтому ее семья в опасности? Какой же грех она совершила, чтобы заслужить такое горе?
        - Править народом издалека слишком дорого и слишком трудно, чтобы долго такое выдержать, - говорит Жуанвиль. - Спросите доброго короля Англии Генриха - или его королеву.
        Все глаза обращаются к ней, но она готова разразиться слезами и не смеет открыть рот для ответа. Пробормотав извинения, Элеонора встает из-за стола, и фрейлины бросаются поддержать ее шлейф. Вслед раздаются голоса, но она, спеша по лестнице, слышит лишь собственные вопросы.
        В чем же ее грех? Амбиции? Власть над Сицилией, так дорого обошедшейся, - видит бог, за годы войны пап с Манфредом она достаточно им заплатила, - принесла бы большие доходы английской казне. Своим могуществом Англия затмила бы Францию. А Элеонора стала бы самой могущественной королевой в мире, превзойдя всех своих сестер.
        Но - кого волнует, какое королевство могущественнее, какие короли и королевы имеют больше земли? Мы сражаемся и строим планы ради наших детей, но потом умираем, а они могут потерять все, что было для них построено. Мы никому не можем дать ничего вечного - кроме любви.
        Или ее грех - жадность? Такие обвинения звучали. Да, она была жадной, но не ради себя, а ради детей. Она хотела для них лучшего, что жизнь может предложить. Хотела сделать так, чтобы они никогда не испытывали голода и страха, как она в Провансе, - и какую выгоду ей это принесло? Эдуард побывал в заточении, несколько раз враги его чуть не убили. Эдмунд прячется здесь с ней, он не король Сицилии и никогда не станет никаким королем - и кого это волнует? Все это теперь для Элеоноры ничего не значит, когда ее муж и сын, может быть, лежат убитые на поле битвы или болтаются на виселице.
        Ей не следовало ждать, чтобы помириться с Эду-ардом.
        Она не видела его и не слышала от него ничего после той размолвки в Виндзоре - много лет назад, до нападения на нее у Лондонского моста. Элеонора прижимает руки к груди. «Святая Богородица, убереги моего сына, чтобы я могла снова сблизиться с ним».
        Маргарита застает сестру лежащей на кровати.
        - Можешь в такое поверить? Людовик завел речь о возвращении в Утремер, - говорит она, шагая по комнате. - Видно, мало ему неудач последнего похода.
        - Почему мужчин так тянет воевать? Они убивают друг друга за замки, за клочок земли в пустыне, за идеи. - Понимают ли они, сколь бессмысленны их устремления? Хотел ли когда-нибудь кто-нибудь из мужчин посвятить себя любви, а не убийствам?
        Ведь только любовь имеет значение. Кто-нибудь из мужчин осознает это? Семья прежде всего. Внезапно Элеонора понимает слова матери по-новому. Семья - это все. Вся жизнь потрачена для помощи дядям и кузенам, племянницам и племянникам, для обретения ими богатства и статуса, она соперничала в этом с сестрами. Теперь же эти цели кажутся глупыми, как те игры, которыми они забавлялись в детстве, - хотя гораздо более опасными. Ее усилия заполучить для сына Сицилию обратили против нее всю Англию и могут закончиться гибелью Эдуарда и Генриха.
        Теперь Сицилию хочет Беатриса, но знает ли она цену?
        Ее стремление уже стоило ей изрядной доли Элеонориной любви - и еще больше Маргаритиной, если там еще что-то оставалось. О, это будет ужасно! Манфред - бесстрашный воин, он будет биться до смерти. Карла могут убить - и Беатриса откроет для себя то же, что поняла теперь Элеонора, почти потеряв мужа и сына. Она бросила все силы на «дело Сицилии», как будто все остальное не имело значения, тогда как не имела никакого значения как раз власть над Сицилией.
        Даже статус королевы теперь для нее неважен, как и корона Генриха, и титул принца для Эдуарда. Господи, возьми все это! Только оставь мужа и сына живыми.
        - Египет - бесчеловечное место. Они погибнут, если отправятся туда, - говорит Марго. - Я не хочу, чтобы мои дети умерли.
        За дверью гомон женских голосов, хихиканье прислуги. Входит служанка Марго и с реверансом докладывает о прибытии Генриха Германского. Элеонора вытирает слезы, но рука остается мокрой, когда Генрих опускается на колено и целует ее.
        - Моя госпожа, битва при Ившеме завершилась. - Он остается на полу со склоненной головой. Резкая боль скручивается в груди Элеоноры.
        - Так скоро! Поздно ночью я слышала, что битва вот-вот начнется.
        - Она началась и закончилась в течение двух часов. - Почему он не поднимает к ней лица? - Принц Эдуард сражался с великой отвагой.
        - Боже милостивый! - Ее пульс участился, словно сердце дало себе волю. Слезы потоком текут из глаз. - Вам угодно прочесть эпитафию?
        Он прямо смотрит на нее. Его губы борются с улыбкой.
        - Не эпитафию, моя госпожа, но для многих весть горькую. Наше войско растоптало силы мятежников, как стадо баранов. Мы победили.
        - Хвала Господу! - Тыльной стороной руки она вытирает слезы. - Ваши потупленные глаза говорили о другом. Или, - она прикладывает руку к груди, - вы принесли дурную весть о Генрихе?
        - Король цел и невредим, моя госпожа, и не благодаря Симону, - объясняет он, вставая. - Симон коварно надел Генриху на голову свой шлем и во время битвы поставил его, безоружного, среди маленького отряда. - Его милость никто бы не узнал, если бы он постоянно не называл себя и не кричал: «Не нападайте на меня! Я слишком стар, чтобы сражаться».
        - Мой Генрих слишком стар, чтобы сражаться? - улыбается Элеонора. - Будь его язык остр, как клинок, он бы давно зарубил Симона.
        Генрих Германский снова потупляет взор:
        - Симон мертв, моя госпожа, и его старший сын тоже.
        Как странно, что она не чувствует никаких угрызений совести, ни даже отблеска печали по человеку, которого когда-то называла другом. Но это было много лет назад, до того как он попытался уничтожить ее и тех, кого она любила.
        - Это точно? Вы видели его тело?
        - Я видел его голову, моя госпожа, с натянутыми на нос яйцами.
        Он краснеет, но Элеонора разражается хохотом. Его убил Роджер, граф Мортимер и самый заклятый враг Симона, и послал таким образом украшенную голову врага своей жене Мод Мортимер в замок Уигмор.
        - Да упокоится он в мире, и его сыновья, и все добрые англичане, погибшие за это проигранное дело, - говорит Генрих.
        - В самом деле проигранное! Наконец избавились от них. Англия без Симона станет лучше и даже не заметит, что он умер.
        Генрих Германский может сколько угодно изображать скорбь - злорадство по поводу смерти врага не считается достойным рыцаря, - но она-то не собирается скрывать свою радость.
        - Надеюсь, вы приехали, чтобы забрать меня домой?
        - Да, моя госпожа. - Он вынимает из-под плаща пергамент. - Вот письмо от принца Эдуарда, вызывающее вас в Англию.
        Элеонора разворачивает свиток, и ее глаза наполняются слезами, прежде чем она успевает прочесть первое слово.
        «О доблестная королева Элеонора, ты спасла нас. Теперь возвращайся домой и получи награду. Весь Лондон хочет преклонить перед тобой колени, изъявить покорность и попросить прощения - а больше всех я».

        Беатриса
        Наконец королева

        Сицилия, 1266 год
        Возраст - 35 лет
        Весь мир белый, небо блистает безучастностью - чистая страница, на которой можно написать что угодно: «королевская корона» или «смерть». Снег, как зыбучие пески, засасывает ее ноги и тянет за мех, пеленающий тело, мех мокрый и тяжелый от холода, от белого дыхания Бога. Странно, что она никогда не мыслила Бога как холод. То, чего не знаешь, тревожит.
        Снега она ожидала. Никто не переходил Альпы в ноябре, не испытав брошенного ветром в лицо колючего льда и пробирающего до костей холода. Замерзают пальцы, кончик носа. Но ее удивляет собственное настойчивое желание - страшно хочется поплыть, как перышко, вниз по мягкой, податливой белизне, отдаться ей, закутаться в нее, словно снег наполнен солнечным теплом, а не его отсутствием, словно весь этот бледный свет может спасти ее из зубов ветра, который кусает ее, когда она поднимается по склону сквозь слепящую метель. Или, может быть, сквозь облака - ведь мир остался далеко внизу. А корона так далеко - жизни не хватит, чтобы дойти до нее.
        Ее голова ощущает легкость. Она устала, ох как устала. Глаза закрываются, отяжелев от снега. Беатриса спотыкается.
        - Держись за мою руку, дорогая!
        С ней дядя Филипп, он ведет в поводу коня, уверенно протаптывая узкую тропинку, и словно не знает, что поскользнись он хоть раз - и полетит вниз навстречу смерти. Это савойские земли. Он ходил этим путем много раз. Дядя сжимает ей руку и подтягивает к себе, подальше от обрыва. Сзади слышится чей-то крик. Беатриса поднимает голову и оборачивается, но видит лишь белую метель, слышит лишь громкие стоны ветра. Кто-то упал? Погиб ради нее. Ее веки так отяжелели! Рука дяди Филиппа крепче обхватывает ее талию, приподнимает. Почти дошли. Рим уже близко? Она не знала, что будет так холодно.
        - Карл! - кричит она.
        Среди метели вырисовывается темная фигура. Он согреет ее.
        - Я вижу его, - говорит она дяде Филиппу.
        Дядя ведет ее вперед, там оказывается скала. Это не Рим. Они в Альпах. Рим далеко. Карл. Если бы не дядя, он бы погиб. Филипп появился, когда она ублажала пирами свое войско, и привел с собой сотню солдат, в том числе Сен-Поля, только что вернувшегося из Англии и жаждущего сражений. Симон де Монфор под конец дал себя разбить без труда. Знай Карл, что так получится, он бы не преклонял перед ним колено.
        - Мы дошли до гребня! - кричит дядя Филипп, ветер кружит его голос и возвращает назад вместе с радостными возгласами.
        Шесть тысяч рыцарей, шестьсот арбалетчиков, двадцать тысяч пехоты. Беатрисины заслуги. Она завлекла их подарками, флиртом, уговорами, посулами. Ее щеки онемели от улыбок. Но от Франции - ни гроша. Короля Людовика она не убедила.
        - Мне самому понадобятся все мои солдаты и деньги, - сказал он.
        Но Франция не воюет. Происки Марго. Она держит ключи от сокровищницы. А ведь если бы не Беатриса, ее супружеская измена стала бы известна. И сегодня она бы ничем не распоряжалась, кроме своих четок.
        Теперь спуск, потом еще, один за другим. Дядя Филипп сжимает ее в ледяном танце. Она опирается на его руку, зажмуривается и видит, как Маргарита со своими длинными волосами, переливающимися под египетским солнцем, колотит веслом крокодила. Ох, вот бы так! Что-то прижимается к ее губам, раздвигая их - хлеб, мерзлый и черствый.
        - Ты должна поесть.
        Она запихивает хлеб в рот и глотает. Ее веки покраснели. Белый солнечный свет рассекает облака, показывая синее подбрюшье неба. Она вдыхает его, наполняя себя светом. Луч касается ее щеки. Тепло. Дядя ослабляет захват. Он зовет ее «королева Отвага».
        - Как твои сестры. Были бы вы мужчинами - правили бы миром.
        Это она знает. Карл не смог найти войска для этого похода. Это Беатриса набрала солдат из Прованса и Анжу. Дочь своего отца, она соблазнила их обещаниями. Знатным провансальцам посулила земли в Сицилии, марсельским купцам - торговлю, остальным - сундуки награбленного добра.
        - Мы все разбогатеем, - говорила она. Если они победят Манфреда. Если смогут вернуть папе Рим. Они разбогатеют, а она будет их королевой и получит столько власти, сколько может иметь женщина.
        На следующее Рождество она будет сидеть рядом с Элеонорой и Марго. А еще через год - кто знает? Может быть, они будут ей кланяться. «Я сделаю тебя королевой выше них», - сказал Карл. Он мечтает об империи, протянувшейся через Средиземное море до Утремера. И она станет всемогущей императрицей. И тогда, может быть, Карл наконец согласится подарить Тараскон Марго. Прованс будет для него ничто, а для Марго это единственный дом. Отказ от Тараскона будет скромной платой за уважение сестры, которую она любит больше всех.

* * *

        Когда ты королева чужой страны, то вглядываешься в окружающих, словно ищешь свое отражение в пруду, но видишь только удивление и любопытство, как будто из пруда на тебя смотрит рыба. Приветственные крики на непонятном языке кружатся, как снежинки, которые опускаются тебе на голову и плечи, а потом исчезают.
        Ты идешь в базилику Святого Петра со всем величием, какое можешь изобразить, неуверенная в каждом следующем шаге, как актер, играющий неподготовленную роль, хотя и обдумывала эти минуты множество раз. Капелла монахов льет музыку на собравшихся - кардиналов, словно позолоченных пением, епископов и архиепископов, освещенных мелодией; на бархат зажженных ею знатных римлян - это воспевание величия, воспевание почтения, воспевание золота в форме короны, украшенной мечтами всей жизни.
        - Улыбайся, моя королева, - шепчет Беатрисе Карл, когда они садятся бок о бок в своих отороченных мехом одеждах, золотом шитье, но без украшений на руках и шее - так как Беатриса продала все драгоценности, чтобы заплатить войску. Однако всеобщее внимание приковано к их головам, которые скоро будут увенчаны и на которые льется любовь римлян. Эти люди даже не их подданные - сказать по правде, сицилийцев среди них не более десятка, но все так ликуют, будто Карл - сам Иисус Христос, а Беатриса - Дева Мария, и это их второе пришествие. К ногам Беатрисы ложатся цветы, ей выражают восхищение, посылают воздушные поцелуи, все обнимаются друг с другом.
        - Твое смущение заметно, - шепчет Карл. - Люди хотят видеть в своих вождях уверенность, а не замешательство.
        - Но почему они так радуются? Мы же не становимся королем и королевой Рима.
        - Это римляне, они просто радуются празднику. Развращены до мозга костей. Наше торжество продлится три дня, так что они, конечно, любят нас. К тому же они ненавидят Манфреда.
        И неудивительно, поскольку незаконного сына Ступора Мунди отличает потрясающая жестокость: сначала он попытался отравить своего молодого племянника Конрадина - законного наследника Фридриха, а затем, после неудачного покушения, все равно объявил его мертвым и короновался королем Германии и Сицилии. Когда же папа отлучил его от церкви, он захватил Рим.
        Теперь папа Климент скрывается от Манфреда в Витербо. Вместо него на церемонию прибыли пять кардиналов. Беатриса не может не чувствовать себя обманутой. Возложить на нее венец должен сам папа. Не потускнеет ли золото короны от рук кардиналов? Без благословения папы - не подвергнут ли сомнению ее с Карлом власть?
        Прошлой ночью Карл смеялся над ее нахмуренным лбом, надутыми губами. Неужели она забыла, как они затоптали пожар восстания в Марселе, как очистили Прованс от ереси, как пресекли попытки французской королевы отменить завещание ее отца и отобрать их земли?
        - Вместе мы можем все, - сказал он, после чего повалил на кровать и показал, что имел в виду.
        Теперь она сидит рядом с ним, троны стоят бок о бок, ее ладонь в его руке, и она ощущает от этого прикосновения поток энергии, словно река перетекает из его пальцев в ее и обратно. Их не остановить.
        Когда с лебедей будет снято посеребренное покрытие и их жареная плоть съедена, когда менестрели выдуют из своих дудок все ноты, изобьют барабаны и охрипнут от песен, когда танцоры выпляшутся до пены и уплывут прочь, когда люди порасскажут столько историй, что языки начнут заплетаться от вранья, и все, кроме Беатрисиных двадцати шести тысяч воинов, разойдутся по домам - только тогда и начнется настоящий праздник. На Сицилию двинутся их неудержимые войска, нацеленные, как меткая стрела, прямо в сердце Манфреда, поскольку Карл и Беатриса не станут настоящими королем и королевой до того, как не умрет последний из наследников Фридриха. Пока Карл сражается, Беатриса останется его полководцем в Риме, будет отправлять корабли, набирать войска, разрабатывать стратегию, искать и тратить деньги. Командовать мужчинами. Наконец-то она королева!
        - Высматриваешь своего героя Сен-Поля? - спрашивает Карл, как всегда, ревнуя.
        Она наблюдает за втекающим в собор людским потоком. Все сиденья заняты, а люди по-прежнему прибывают - торговцы, священники, знать, простолюдины.
        - Я думаю о своих сестрах, - отвечает она. - Жаль, что их здесь нет.
        Он пожимает плечами:
        - Пока что ты прекрасно обходилась без их одобрения. И без их помощи.
        Но ей хочется их любви. Однако Карл сочтет ее слабой.
        - Я хочу только их признания.
        - Думаешь, корона что-то изменит? Они наконец примут тебя в свои ряды?
        - Почему же нет? Я стану одной из них. Королевой.
        - Выбрось их из головы, дорогая. Теперь они тебе не нужны. Наоборот, скоро ты им понадобишься. Ты станешь императрицей. Твои сестры будут преклонять перед тобой колено. А Людовик поклонится мне.
        Столько противоречивых мыслей бьется в ее голове, что она не может сказать: ей всегда будут нужны сестры; она принадлежит им, а они ей, даже если не признаются в этом; единственный способ заслужить их уважение - отдать им земли и деньги, которые они требуют; если Карл ее любит, он должен умножить ее счастье, исполнив это.
        Но любовь принимает столько разных форм и личин в этом зале, и все они странны, а большинство невидимы. Любовь Карла начинается с любви к себе самому.
        - С чего бы мне дарить хоть пригоршню прованской земли этой гарпии Маргарите? Или моему брату, который не дал ни единой марки на мою войну, хотя я так доблестно сражался за него в Египте?
        Он любит Беатрису, но не ее привязанность к сестрам. Санча была довольно мила, говорил он, но ей не хватало уверенности - кроме той, что она находила на дне кубка.
        - Нам, да и никому, не было от нее никакой пользы.
        Элеонора же, по его словам, слишком наглая. Жена должна укреплять, а не подрывать авторитет мужа. Из-за нее король Генрих выглядит слабым, и за это люди возмущаются ею. И неважно, что она сделала для Англии, если уязвляет подданных, затмевая их короля. Ведь как Белая Королева все решала, с Людовиком на коленях, дергая его за ниточки, так что правил как будто бы он.
        - Люди склонятся под властью мужчины, а не женщины, - говорит Карл. - Женщина - глава дома, а мужчина - глава женщины. Это естественный порядок, установленный Богом.
        Маргариту он называет коварной и слабой, слишком полагающейся на свой ум и слишком мало на силу. Если бы она вырвала наследство у Беатрисы, а не наоборот, та бы пошла воевать за утраченное с войском, замечает он, а Маргарита со своими бесконечными петициями к папе и мелкими интрижками барахтается, как плохой пловец в глубокой воде. И более того, теперь она пытается оттеснить Филиппа, наследника Людовика, добиваясь от него обещания передать ей «верховную власть» над всеми королевскими решениями.
        - Она бы могла править Францией - и своим сыном, - как это делала мама, но ей далеко до Бланки Кастильской, - с ухмылкой сказал Карл. Однако для Беатрисы это причина любить сестру только сильнее, а не слабее.
        Вперед выходят кардиналы, их перстни сверкают в преломленном свете. Зрители встают. Один из кардиналов кадит ладаном, другой зажигает свечи, третий молится. Они порхают вокруг нее и Карла, как птички. Ей вспоминается сцена: Маргарита играет в свою коронацию, хихикая и шутя, строя рожи, - пока Элеонора не водружает ей на голову венец из ромашек. Тут ее ухмылка превратилась в ясную улыбку, плечи выпрямились. Беатриса, тогда еще совсем маленькая, навек запомнила это преображение. И когда потом увидела Маргариту настоящей королевой в парижском дворце, эта перемена оказалась реальностью. Веселье поблекло в ее глазах, уступив место серьезности.
        - Наша Марго повзрослела, - сказала мама, но Беатрисе показалось, что сестра погрустнела. Ей не хотелось быть королевой, она мечтала стать графиней Прованса. Но женщине не дают выбирать.
        У Беатрисы тоже не было выбора, несмотря на все папины усилия.
        - В Провансе может править женщина, - сказал он ей накануне своей смерти. - Ты более чем способна на это. Держись за власть любой ценой.
        Но в нашем мире ни за что не удержишься. К тому времени, когда Карл вошел в ее покои и сгреб в охапку, ее судьба была уже решена, а власть отобрана. Даже мама не могла возражать.
        Протестовала сама Беатриса, когда Карл отобрал ее замки. Папа этого не хотел. Но Карл только отмахнулся от Беатрисиных жалоб, как от комаров. Папа правил графством плохо, сказал он, указывая на процветающие катарские общины, на самоуправление в Марселе, на деньги, потраченные на трубадуров и менестрелей: «Они сосут нашу кровь, как пиявки, и глумливо выражают свое вожделение к моей жене в своих бесстыжих стихах».
        Как ни любит Беатриса трубадуров, - остался один Сордель и несколько других, - она не жалуется. Карл делит с ней власть во всем, кроме одного: не позволяет ей вести переговоры с Маргаритой. Это беспокоит, пока он не укладывает ее и не раздевает своими медлительными руками. Тогда она забывает о сестрах. И в сердце лишь молит Бога, чтобы Карл был с ней всегда.
        - А если ты умрешь? - как-то спросила она, лежа в его объятиях. - Что будет со мной?
        Его ухмылка пронзила ее. Просвет между передними зубами. Взлохмаченные волосы.
        - Ты вскоре найдешь здоровенного сицилийского быка, чтобы он занял место в твоей постели.
        - Чтобы заменить тебя, потребуются двое. А то и трое, - шутит она, хотя в горле стоит комок размером с разбитое сердце.
        У нее нет иллюзий насчет своего будущего, если Карла убьют в этой войне. Манфред сделает ее заложницей, возможно, запрет в башне или донжоне и оставит там умирать. Помогут ли ей тогда сестры? Поможет ли кто-нибудь?
        У нее нет охоты выяснять этот вопрос. Опустившись на колени перед кардиналами и взяв причастие, она трогает пузырек на шее, наполненный сладким смертельным ядом. Смерть настанет раньше бесчестия. Маргаритино мужество в Дамьетте все еще отдается эхом в ее душе, как боевой клич. Беатриса ни на йоту не уступит ей в отваге.

        Маргарита
        Не враг

        Париж, 1267 год
        Возраст - 46 лет
        Будь Беатриса еще жива, она бы посмеялась над Маргаритой. «У тебя слезы печали или радости? Ты хотела этого, верно?»
        - Да, - говорит она в носовой платок. - В карете они вдвоем с Элеонорой. - Я хотела ее смерти. Но только раз, когда она взяла назад свое обещание отдать мне Тараскон, а потом оставила нас сгнить в Утремере или отдать головы сарацинам - во всяком случае, я так думала. Я смотрела, как отходит от берега ее корабль, и надеялась, что он утонет и будет лежать на дне морском.
        А теперь Беатриса в склепе. Умерла от дизентерии, скоропостижно, в страшную сицилийскую жару - жалкий конец царствования начался на бархатном ложе во время торжественной процессии двумя годами раньше.
        - Когда я услышала, что они с Карлом домогаются Сицилии, то стала развлекать себя кровавыми фантазиями, - говорит Элеонора. - Помнишь ее возбуждение? Как всегда, думала только о себе. Прямо с ума сходила.
        - Она была одержима мыслью стать королевой, - замечает Маргарита, похлопывая себя по щекам. - И еще своим драгоценным Карлом.
        - И похоже, ей не нужна была ничья помощь. В отличие от Санчи. - Элеонора прижимает лицо к рукам. - Так и не знаю, должна ли я была узнать, что Санча умирает. Могла ли я спасти ее.
        - Наверное, могла, если бы не пряталась в это время в Тауэре в страхе за свою жизнь. - Маргарита не может сдержать резкости в голосе; они с Элеонорой исследовали этот вопрос много раз и никогда не находили ничего нового. - А Санча, казалось, все время жаловалась то на ту хворь, то на другую.
        - Беатриса говорила, что мы бросили ее. Что должны были сделать больше.
        - Разве мы лекари? Ясновидящие? Беатриса думала, что королевская корона дает волшебную силу. Полагаю, перед смертью она узнала правду.
        - Я слышала, на Сицилии ею восхищались. Тамошние поэты ее превозносили. А вот Карла презирали.
        Его так ненавидели, что он не смог устроить Беатрисе подобающие похороны на Сицилии из страха, что на него нападут.
        - Я уверена, он был к сицилийцам так же жесток, как в свое время к марсельцам, - сердится Маргарита. - Смерть нашей сестры вызовет в Провансе радость. Теперь Карлу придется отречься от графства в пользу Карла Младшего.
        - Но он еще совсем ребенок!
        - Неважно. Папино завещание гласит ясно: после смерти Беатрисы графство наследует ее старший сын, а не муж.
        - И Карл не может править, пока мальчик не достигнет нужного возраста?
        - Нет. Эта задача выпадала Санче - а теперь одной из нас.
        - И кому же именно, как ты думаешь? - сквозь слезы улыбается Элеонора.
        - Я думаю, поскольку Париж ближе…
        - Пожалуйста, забирай. Мне и без того забот хватает.
        Элеонора и Генрих еще не полностью подавили мятеж в Англии. Смерть Симона только раззадорила его сторонников, включая Лливелина ап Гриффида, самопровозглашенного принца Уэльского.
        - Лливелин как мальчик с палочкой, который тычет ею в осиное гнездо, чтобы посмотреть на переполох. Мы обнаружили, что все эти то и дело вспыхивающие стычки - результат его подстрекательства.
        Элеонора с Генрихом отдали замки в Уэльсе Эдмунду и послали его туда сражаться.
        - А Эдуард?
        Она всегда воодушевляется при мысли о нем, этом храбром рыцаре, дерзком принце, любимом своим народом. Такого сына могла бы иметь Маргарита, если бы не безразличие Людовика к их детям и не влияние на них Бланки.
        - Он, как всегда, не знает отдыха, - вздыхает Элеонора. - Разъезжает со своими друзьями из Марки в поисках рыцарских турниров.
        - Турниров? Но это же глупый риск.
        - Да, но какой сын нынче слушает советы матери?
        - Особенно когда мать так похожа на сына, - улыбается Маргарита. - Помнишь, как мама уподобляла тебя Артемизии?
        - Царице-воительнице, - улыбается Элеонора. - Помню. Я тоже была глупа, вечно стремилась испытать себя без особых причин, вечно хотела сражаться за пустяки - так Эдуард не может без своих турниров. И все же, - она понижает голос, - терпеть не могу, когда он рискует жизнью и будущим Англии. А особенно волнуется его жена, ведь ей так хочется занять мое место.
        - Это не случится еще много лет, - говорит Маргарита, кладя руку на плечо сестре.
        - Надеюсь, ты права, но боюсь, что нет. - Голос Норы дрожит. Для Маргариты это событие: она не видела сестру плачущей с тех пор, как та упала с лошади в девятилетнем возрасте. - Генрих стареет. Все чаще болеет.
        - И Людовик тоже. Но он, думаю, проживет долго. От умерщвления плоти в течение всей жизни он стал невосприимчив к смерти. - И его ум неверной походкой покинул тело, очевидно, слишком пьяный от чрезмерной боли, чтобы найти дорогу назад. Маргарита гадает, чем он занимается в ее отсутствие. Найдет она его снова на полу в церкви, справляющим собственную мессу, слишком больным и измученным, чтобы дотащить свои кишки до нужника?
        Но нет - вот он скачет во всех охотничьих регалиях, окруженный толпой из пятидесяти человек - графов, герцогов, епископов, священников, рыцарей. Она видит его землистые щеки, его исхудавшее тело изгибается, как хлыст, рот открыт, будто он смеется, но это не так - он не смеется с тех пор, как умер их сын, а именно после возвращения из Утремера тринадцать лет назад.
        - Что это? - восклицает Элеонора, когда они въезжают через дворцовые ворота.
        Двор заполнен конями, каретами, колесницами, вельможами и слугами.
        - Жан! - вскрикивает Маргарита.
        - Какая радость! - поддерживает ее сестра.
        Когда карета останавливается и открывается дверь, Жан кланяется и целует Маргарите перстень - чего никогда не делал для Людовика, поскольку не был «его рыцарем». Он был рыцарем Маргариты. И остался, судя по взгляду на нее. Его взор стал привлекательно голубым, контрастируя с серебром волос и бороды.
        - Какой приятный сюрприз! - говорит он, помогая ей выйти из кареты, а Элеонору оставив слугам. - Не ожидал вас увидеть до королевского объявления вечером.
        - Объявления?
        Цоканье конских копыт, стук колес. Она оборачивается и видит, как в ворота въезжают еще две кареты и открытая колесница в сопровождении рыцарей и слуг.
        - В чем дело? - спрашивает Маргарита.
        - Я надеялся, что вы мне скажете.
        Он вынимает из рукава носовой платок и вытирает лоб. Его глаза закрыты, он глубоко вдыхает. Когда он открывает глаза, они молочно-белы.
        - Жан! Вы больны. Вам нужно домой.
        - Я так и сказал королю. Но он настоял, что даже если я на смертном одре, то все равно должен услышать его известие.
        Послав слугу проводить Жана в его покои, Маргарита заходит в замок, пересекает большой зал, где охотничья компания собралась на обед, и поднимается в комнаты Людовика. Тот обнимает Карла, чьи руки безвольно повисли вдоль тела.
        - Мои соболезнования в связи с кончиной твоей королевы, - говорит Людовик.
        - Я лишился всего, - отвечает тот. - Не знаю, что делать без нее.
        Затруднение в его голосе кажется наигранным. Маргарита высокомерно встречает его твердый взгляд.
        - Ты почувствуешь себя лучше, услышав сегодня вечером мое объявление, - уверяет брата Людовик.
        - Людовик, мой господин, что за объявление? - спрашивает она.
        Его улыбка лукава, словно Маргарита попалась на какую-то его уловку.
        - Ты должна подождать, как и все прочие. А теперь, если вы меня извините, я должен пойти помолиться Богу, чтобы направил меня. - И король уходит, оставив их вдвоем.
        - Вы скорбите об утрате моей сестры или о потере Прованса? - спрашивает она Карла.
        Он хмурит брови:
        - Я по-прежнему граф Прованса.
        - Согласно завещанию моего отца - нет.
        - А по соглашению, которое Беатриса заключила со мной, - да.
        - Что за соглашение?
        - Оно делает меня самовластным графом Прованса. Наш сын унаследует его, но только после моей смерти.
        Сердце Маргариты начинает колотиться все чаще, словно она взбирается на гору.
        - Беатриса не подписала бы такого соглашения. Она любила нашего отца и отнеслась бы с уважением к его последней воле.
        - Единственный человек, кого она любила больше, - это я, - возражает Карл. - Вот почему я и пришел к вам. - В свое время ее пришлось поспешно похоронить в Витербо, объясняет он, но это было совсем не то, чего она желала. - Она умоляла, чтобы ее похоронили рядом с отцом, хотела там обрести вечный покой.
        - В усыпальнице, которую я выстроила для нашего отца? Это невозможно. - Маргарита отворачивается, сжимая руки. Она опоздала! Беатриса уже отписала ее долю Прованса. Ее сердце сжимается, как засохший каштан в скорлупе.
        - Невозможно? Почему? Там достаточно места. Разве вы не собирались похоронить там вашу мать? Однако она предпочла компанию своих братьев, а не мужа. - Его голос звучит обвиняюще, словно это дело рук Маргариты.
        - Я не улавливаю ваших доводов.
        - Последним желанием вашей сестры было лежать между ее отцом и мною.
        - Она никогда не учитывала моих желаний. Почему я должна считаться с ее волей?
        - Она обожала вас. Но вы были ослеплены жадностью и не могли этого видеть.
        - Вы обвиняете меня в жадности? - Ее смех звучит громко, как у Элеоноры, и хрипло, как у ворона. - Пора заканчивать дискуссию. - Она снова пытается обойти его, но он обхватывает ее руками.
        - Было бы приятно посадить вас в тюрьму, - говорит она. - Стоит мне только крикнуть, так и будет.
        - Не советую, Ваше Королевское Высочество. - Края его век покраснели, словно он несколько дней не спал. - Вам не понравится, если кто-то услышит то, что я сейчас вам скажу.
        И скрипящим негромким голосом он рассказывает Маргарите ее тайну.
        На пути из Утремера домой в ту ночь видели, как она выбежала без одежды на палубу с горящей ночной рубашкой. И также через открытую дверь в каюту видели Жуанвиля. Маргариту прошибает пот.
        - Не беспокойтесь. Бартоломё никому не сказал. Однако, вернувшись во Францию, он пришел ко мне, терзаемый чувством вины и своей любви к Людовику.
        Маргарита внезапно чувствует слабость, как будто сейчас упадет в обморок. Но не может сесть, потому что Карл держит ее за плечи, причиняя боль.
        - Но вы Людовику ничего не сказали, - говорит она.
        - Не сказал. Я собирался, так как мне никогда не было дела до успешности благородного Жуанвиля, а еще меньше до вас. Как бы я порадовался вашему крушению! - Он так близко, что она ощущает, как его слюна брызжет ей в лицо. - Но я сохранил вашу тайну. За это можете благодарить Беатрису. Она упросила меня не говорить.
        - А вы согласились, я полагаю, по своему добросердечию.
        Он смеется:
        - Вы не так плохо меня знаете. Ей пришлось дать мне кое-что взамен: обещание. Которое она блюла до смерти, хотя пожертвовала вашей любовью.
        Маргарите хочется убежать, она отталкивает Карла, высвобождается от его рук. Она не хочет слышать окончания его мерзкой истории - и все же слушает.
        - Почему я должна вам верить?
        - А зачем мне врать? Все, чего я хочу, у меня есть - отчасти благодаря вашей неосторожности.
        - Не понимаю, какое отношение моя личная жизнь имеет к вашим амбициям.
        - Беатриса заплатила цену за вашу личную жизнь. Когда я рассказывал ей эту историю о вас, она собиралась отправить папе петицию с просьбой признать Тараскон вашим.
        Маргарита нащупывает рукой кровать и медленно садится. Оказывается, Беатриса все-таки собиралась сдержать свое обещание. Она никогда не была врагом.
        - Конечно, я запретил ей отсылать письмо. Но Беатриса не была послушной женщиной. Она согласилась лишь в обмен на мое молчание - и молчание Барто-ломё.
        - Почему же она не сказала мне? - Маргариту одолевают рыдания.
        - Такова была наша договоренность - что она не скажет никому, а особенно вам. Я не хотел прослыть человеком, который поддается угрозам и заключает сделки с собственной женой.
        - А теперь что? Думаете, что угрожаете мне? Идите! Расскажите Людовику о том, что вы якобы знаете. Я буду все отрицать, и Жуанвиль тоже.
        Ложь уже начала складываться у нее в голове. Жуанвиль на палубе услышал ее крики. Он поспешил внутрь, когда она выбежала с горящей ночной рубашкой. А когда она забежала обратно в каюту, он стоял у кровати, зажмурившись, и предложил ей одеяло, чтобы прикрыться.
        Улыбка Карла наводит жуткий страх.
        - Зачем мне вам угрожать? У вас нет ничего такого, что мне нужно.
        - Прованс больше не ваш. Согласно завещанию моего отца он переходит к Беатрисиному сыну. Я пойду войной, чтобы пресечь ваши попытки править графством. И победа будет за мной.
        Его смех заставляет ее вскочить, сжав кулаки.
        - Вам меня не одолеть, - говорит Карл. - Завещание вашего отца изменено. Папа римский исправил его - по требованию Беатрисы.
        Маргарита подавляет крик. Как кто-то может исправить последнюю волю человека после его смерти? Но ясно, что Карл нашел способ.
        - Ваша сестра Элеонора заплатила высокую цену за свои амбиции. Она обещала папе римскому звезды с небес в обмен на сицилийскую корону. Но революции стоят дорого.
        - Так вот почему вы помогали Симону - потому что хотели Сицилию!
        - Моя тактика увенчалась успехом. Потратив все до последней монеты из сокровищницы на войну с мятежниками, королева Элеонора не смогла отдать папе сумму, которую обязалась заплатить. Он угрожал отлучить короля Генриха от церкви. Если бы это случилось, его - и вашей сестры - правление закончилось бы. Беатриса уговорила меня помочь. И, конечно, я предложил выплатить их долг - но за определенную цену.
        Если бы пришлось еще хоть мгновение выносить эту самодовольную улыбку, Маргарита сошла бы с ума.
        - Я ухожу, - говорит она и поворачивается, но его слова останавливают ее.
        - Беатриса отдала бы все за вашу любовь. Быть одной из вас - одной из савойских сестер - это все, чего она хотела в жизни. И все же отказалась от этого желания ради вас. Теперь вы можете отплатить ей, позволив похоронить ее тело рядом с вашим отцом.
        Маргарита вздыхает. Как могла она так ошибиться в своей сестре?
        - Я соглашусь, - говорит она. - Это самое меньшее, чем я могу почтить ее память, учитывая все, что она сделала для Элеоноры и для меня.
        Он кланяется:
        - И согласитесь похоронить там и меня?
        Маргарита разражается смехом. Она бы предпочла увидеть, как его заживо пожирают кабаны.
        Стук в дверь. Входит Жизель.
        - Моя госпожа, король Людовик зовет вас и мессира Карла в зал.
        - Я теперь король, - поправляет ее Карл. - Меня следует называть «Ваша Милость».
        - Если назовешь его «Ваша Милость», я тебя выгоню, - шепчет ей Маргарита по пути вниз, где вокруг возвышения собралась многосотенная толпа.
        При виде Людовика на троне, во всех королевских регалиях: в мехах, шелках, золотом шитье, даже в короне - впервые после возвращения из Утремера, - она забывает про Карла. Когда королева проходит сквозь толпу, к ней с мрачным видом приближается Жан.
        - Король собирается снова взять крест, - шепчет он. - И попросит нас отправиться с ним.
        У Маргариты подгибаются ноги; Жан протягивает руку, и она опирается на нее.
        - Мессир Жан, - слышит она и, обернувшись, видит рядом Карла, уставившегося на их сцепленные руки.
        - Карл, - говорит Маргарита, отпуская Жана. - Людовик хочет взять крест.
        Карл прищуривается. Маргарита чуть ли не слышит, как в голове его роятся планы: какую я могу извлечь выгоду?
        Когда она поднимается на возвышение, Людовик едва не подпрыгивает на своей скамье. В глазах его пляшет возбуждение. Как только Маргарита усаживается рядом, он вскакивает. Гул голосов затихает до полной тишины. Людовик делает свое объявление.
        Маргарита, думая о жаре и пыли, кровожадных сарацинах, скорпионах, вонючих верблюдах, не может понять - почему? Почему он хочет туда вернуться? Ведь лучше вечность в аду, чем еще один год в Утремере.
        Господь призвал его, говорит король, для «самой благородной и священной задачи». Святой город, говорит он, подобен попавшей в беду девушке, ожидающей спасения благородным рыцарем.
        - Мы должны спасти ее от язычников! - кричит он. - Если не мы, то кто? Если не сейчас, то когда?
        Речь звучит восторженно, но в ответ встречает тишину. Лишь несколько молодых рыцарей - слишком юных, чтобы участвовать в предыдущем походе, - выходят вперед в знак своей поддержки. И вдруг - кинжал Маргарите в горло, остановивший ее крик «Нет!» - Жан-Тристан, рожденный в Египте среди страха и печали, а теперь миловидный молодой человек семнадцати лет, изящный, как его отец, и слишком мягкий по натуре для войны, выходит вперед и объявляет, что присоединяется к отцу. Она выдавливает из себя улыбку, стараясь выразить восхищение мужественным сыном, но мысленно орет на Людовика и раздирает ему лицо. «Ты спятил?» Конечно, он спятил. «Я не дам тебе сделать этого!» Но как его остановишь?
        Их сын Петр всего шестнадцати лет и дочь Изабелла, графиня Шампани (говорят о ее большом сходстве с Маргаритой), тоже выходят вперед. И они отправятся в поход. А потом на возвышение поднимается Филипп и склоняет перед Людовиком свою темноволосую голову. Все замирают. Наследник трона! Неужели король допустит это?
        - Это мой сын, - говорит Людовик, - которым я очень доволен.
        В очевидно отрепетированной сцене Филипп опускается перед королем на колени. Людовик вынимает из ножен меч и касается клинком его плеч, правого и левого, а потом головы, производя в рыцари. Маргарита вытирает с лица слезы, все еще силясь улыбнуться.
        И тут король обращается к ней.
        - Моя королева, - говорит он, - твои отвага и находчивость спасли нам жизнь в прошлом походе в Утремер. Я полагаю, мы можем рассчитывать, что ты пойдешь с нами снова?
        Глаза баронов и рыцарей, их жен, слуг, сыновей и дочерей направлены на нее, а она стоит молча, пот пропитал ее платье, пульс стучит в ушах. «Прости, Беатриса». Голубой взор Жана успокаивает ее. Его голова почти незаметно покачивается из стороны в сторону, подсказывая ей ответ, который она и так знает.
        - Нет, мой господин, - говорит Маргарита. Зал задерживает дыхание. - Бог не призвал меня в этот поход. Как вашей королеве, он велит мне остаться в Париже и править королевством. А кроме того, - она находит в толпе Карла и тепло ему улыбается, - я знаю, что вы окажетесь в верных руках. Ваш брат Карл, король сицилийский, собирается отправиться с вами. - Она уже наслаждается холодным взглядом Карла. - Он обещал мне сегодня, что останется рядом с вами до конца вашего похода.

        Элеонора
        Семья прежде всего

        Лондон, 1271 год
        Возраст - 48 лет
        Плотная, как саван, скорбь повисла на похоронах Генриха Германского. Элеоноре жгут язык угрызения совести. Она надеялась, что при королевском дворе племянник станет ее верным помощником, хотела наградить его за содействие в освобождении Эдуарда. Но когда Генрих ослаб от болезней, а Эдуард отправился искать славы в Утремере с королем Людовиком, королева занялась подавлением мелких восстаний, поднимаемых горячими головами и искателями славы. Через шесть лет после разгрома Симона при Ившеме Англию по-прежнему швыряет вверх и вниз, как корабль в бурю, - и Элеонора его единственный якорь.
        Монахи опускают гроб в могилу рядом с могилой Санчи. Ричард напротив Элеоноры всхлипывает, припав к плечу своей новой красивой шестнадцатилетней жены Беатрисы Фолкенбургской, чье отвращение к браку с шестидесятилетним стариком отражается на ее лице, будто ей приходится терпеть дурной запах. Элеонора внимательно следит за Ричардом. Когда он поднимает на нее глаза, она видит в них ненависть. Как и ожидала. Она подходит к нему после окончания службы, когда все идут мимо прекрасной старой церкви и величественных шпилей аббатства, основанного Ричардом и Санчей. Он уже не плачет, но выглядит так, будто готов взорваться.
        - Я знаю, о чем ты думаешь, и заклинаю все взвесить еще раз, - говорит Элеонора. - Эту войну нужно прекратить, ради Англии.
        - Это сыновья Симона де Монфора должны прекратить ее. Ради Англии.
        - Мы разыщем их, Ричард, и повесим высоко.
        - Я надеюсь, их ждет гаррота. - Он кривит губы. - Хочу увидеть их муки.
        Ему хочется отомстить. Элеонора, несомненно, чувствовала бы то же самое, если бы Монфоры таким коварным образом убили Эдуарда. Бедный Генрих Германский: у него не было возможности защищаться, так как братья Монфоры ударили его в спину, когда он на коленях молился в церкви в Витербо.
        - Ричард, их смертные души будут мучиться в аду. Разве этого не достаточно? - Папа римский уже отлучил их от церкви за злодейское убийство.
        - Разве это вернет мне сына?
        Слышны крики и топот копыт, шесть всадников несутся по кладбищу, поднимая в воздух клочки травы и вереска, словно намереваясь затоптать идущих. Эдуард поднимает меч, но Амо Лестранж, Роджер Лейбурн и лузиньянские кузены загораживают его и умоляют спрятаться в церкви. Элеонора хватает Генриха за локоть и бежит с ним, насколько позволяют его пораженные артритом ноги, - то есть не очень быстро.
        - Смерть монархии! - кричат всадники. - Смерть убийцам Симона де Монфора!
        Брошенное яйцо попадает в Элеонору, желток расползается по темно-синему платью. Генрих кричит, когда другое яйцо попадает ему в висок.
        - Давай поймаем их! - слышит она крик Амо.
        Элеонора резко оборачивается:
        - Нет!
        Как они не видят, что сражения порождают только новые сражения, что убийства ведут только к новым убийствам?
        - Я запрещаю вам нападать на них, - говорит она.
        Эдуард бросает на нее мрачный взгляд, но его товарищи вкладывают мечи в ножны. Кони мчатся мимо, юные всадники с хохотом и насмешками скрываются в лесу.
        - Зачем вы остановили их? - спрашивает ее невестка Элеанора Кастильская. - Вас не задевает, что над нами насмехаются?
        - Такие юнцы? Нет.
        Жена Эдуарда надувает губки в явном несогласии - она часто делает такое лицо в присутствии Элеоноры.
        - Молодые бездельники проводят свое время в заговорах и проказах. Наверняка Эдуард рассказывал тебе о собственных бесчинствах в молодые годы.
        - Это было давно. С тех пор Англия изменилась. Нашим подданным нужно спокойствие.
        Нашим подданным?
        - Вот я и пытаюсь дать им спокойствие.
        - Глядя сквозь пальцы на такие инциденты? От этого мы выглядим слабыми.
        - Отказ сражаться требует больше силы, чем нападение на всякого молокососа, размахивающего мечом.
        - Народу нужен сильный правитель. Потому они поддержали Симона де Монфора.
        - Ах, потому ли?
        В последнее время Элеанора Кастильская напоминает почуявшую зайца гончую. Она уже томится по королевской власти.
        У Беркхамстедского замка, размахивая руками, к ним через лужайку бегут какие-то люди. Ричард нагнулся в седле и о чем-то говорит с ними, а потом пришпоривает коня в галоп.
        Эдуард со своими рыцарями скачет следом. Элеонора тоже пускается через лужайку мимо chteau, мимо обманчивых теней, с твердым намерением остановить схватку, невзирая на призывы Генриха вернуться к нему. Вслед за рыцарями она достигает каменного дома за замком, соскакивает с коня и спешит за ними.
        - Матушка! Ради бога, уйди отсюда, - говорит Эдуард, но уже поздно: Элеонора видит висящего на стропилах человека, его выпученные глаза, посиневшее лицо. К ее горлу подкатывает желчь, но она не может отвести взора. Эдуард бледен. Он с товарищами придерживает тело, а Амо, забравшись под крышу, перерезает веревку.
        - Почему, Господи? - Ричард сидит на полу и рвет на себе волосы. - Зачем ты взял моего человека именно сегодня, из всех дней? Разве не достаточно ты наказал меня смертью сына?
        Элеонора склоняется над ним, берет за локоть, осторожно помогает встать. Потом ведет к стулу и садится рядом, гладит его руку, пытаясь утешить.
        - Кто это был? - спрашивает она.
        - Авраам, - отвечает он, всхлипывая. Его еврей, много лет назад убивший свою жену. - Мой самый верный слуга. Мой самый надежный друг. - Он начинает рыдать. - Боже милостивый, почему ты просто не взял меня?
        Эдуард протягивает пергамент, скрепленный восковой печатью Ричарда и с чернильной надписью, указывающей, что свиток предназначен ему. Ричард дрожащими руками разворачивает. Он читает, и по лицу его, как облака, проплывают разные чувства: печаль, недоверие, гнев.
        - Будь он проклят! - бормочет он, бросая письмо. Элеонора подбирает свиток. - Черт бы побрал душу этого еврейского ублюдка, чтобы вечно горела в самом жарком огне.
        - Дай мне посмотреть, матушка. - Эдуард протягивает руку, но королева не подчиняется приказам сына, пока он не стал королем, а возможно, не будет повиноваться ему и потом. Она сама разворачивает свиток и читает про себя:
        «Вы никогда не простите меня. Как и я не прощаю себя - вот почему я должен покинуть этот мир. Я убил невинную женщину. Не мою прекрасную Флорию - которую вы тоже любили, мой господин, да, я знаю. Хотя в ее смерти обвинили меня, это не я ее убил. И все же я убийца и потому должен умереть».
        Читая, она наконец узнает обстоятельства смерти еврейки Флории шестнадцать лет назад. Она читает, как молодой слуга Авраама Самуил пришел к нему, когда тот считал свои монеты, и его глаза были наполнены ужасом, отчего Авраам бросился через луг в свой дом. Там на полу он нашел жену, кровь лужей растеклась из-под ее затылка, и рядом лежала большая шахматная фигура - «королева, мой господин, из набора, который я подарил вам» - вся в окровавленных волосах. «Самуил сказал мне о ссоре между Флорией и леди Санчей, которую услышал всего за несколько мгновений до того». Авраам послал Самуила за его отцом Иосифом, но тут появилась Санча и стала звать Ричарда.
        «Как жестоко с ее стороны, подумал я, обвинять меня в своем преступлении, убить мою Флорию, а потом позволить заключить меня в лондонский Тауэр, где я подписал ложное признание, которым оклеветал собственную расу. Если бы не вы, мой господин, меня бы повесили. Вы спасли мне жизнь, отчего мое преступление против вас стало еще более вопиющим.
        Это я убил вашу жену, леди Санчу, добавив яд в ее вино».
        - Санча! - Слова расплываются в глазах. Слеза капает на письмо, размазывая свежие чернила.
        «Я убил ее в отмщение, как сделал бы любой, и я больше никогда не думал о ней. Око за око, зуб за зуб. Но сегодня ко мне пришел Самуил. Его отец умирает, и Самуил винит в этом себя. “Это пятно на моей совести, - сказал он мне. - Я должен покаяться в грехе, иначе Бог убьет моего отца”».
        Это Самуил убил Флорию, он сознался в этом, убил в порыве страсти. Он признался ей в любви (увы, кто не любил ее?), а она отвергла его, сказав, что она замужняя и порядочная женщина. И он удовлетворился тем, что стал шпионить за ней. Однажды он подсмотрел, как она обнималась с лордом Ричардом в саду. Тогда он убежал, чтобы не видеть ужасной сцены, и столкнулся с сестрой леди Санчи Беатрисой, которая тоже видела их. Флория - распутница, сказала она ему, и разбила много сердец в Беркхамстеде.
        Увидев муки Самуила, Беатриса стала подливать масла в огонь. Флория насмехалась над ним, поведала она, всем рассказала, как он плакал от любви к ней. Раззадорив его, она стала подстрекать его убить Флорию.
        Парень отказывался, говорил, что всю жизнь будет мучиться чувством вины и стыда за такое деяние. «Возможно, это облегчит твою боль», - сказала Беатриса и дала мешочек серебряных монет - столько денег он никогда не видел.
        И все же он колебался. Он провел много дней и ночей, в муках подглядывая за своей любимой из-за забора у переднего окна. А однажды до него донеслись изнутри крики Флории и Санчи. Он услышал, что Флория носит ребенка Ричарда, и его ум помутился от ярости. Когда Санча попыталась уйти, Флория вцепилась в нее. Санча швырнула ее на пол и убежала, и Самуил увидел возможность отомстить. Он набросился на Флорию и ударил первым, что попалось под руку, - шахматной фигурой, лежавшей на полу рядом. Авраам простил парня, зная, что он пострадал от женского коварства. И Ричарда он тоже давно простил. «Будучи стариком и не в состоянии доставлять жене радость, я отводил глаза, когда видел вас вместе. Но женщины - ревнивые создания и очень хитрые. Если бы вместо невинной Санчи я убил леди Беатрису! Надеюсь, вы найдете в сердце милосердие, чтобы когда-нибудь простить меня за это желание».
        Дочитав, Элеонора бросает пергамент в огонь, пока никто не узнал скандальной правды про Ричарда (Роман с еврейкой! Его имя было бы вовек не отмыть!) и страшном злодействе Беатрисы. Эдуард с сердитым видом - его обычное выражение лица по отношению к ней в эти дни - протягивает руку к камину.
        - Пусть горит, - говорит она.
        - Я узнаю, что там написано. - Он тянется к документу.
        - Я еще королева и к тому же твоя мать, и я говорю: пусть горит.
        Он выпячивает челюсть и касается края пергамента, словно собираясь вытащить из огня. Элеонора бьет его по руке и треплет за уши - как он смеет дерзить, да еще перед всеми! - но тут вмешивается Ричард:
        - Твоя мать права, Эдуард. Пусть горит. Признание Авраама имеет значение только для меня.
        - Но матушка прочла его.
        - Да, прочла, - подтверждает она.
        - Как наследник трона…
        - Который пока что принадлежит мне и твоему отцу. Я пока что королева. И говорю тебе: пусть горит.
        Его друзья, положив тело Авраама на стол, собираются вокруг. Амо складывает покойному руки на груди, закрывает лицо. Роджер Лейбурн глупо ухмыляется, а лузиньянские кузены настороженно смотрят на Элеонору, словно боясь, что она нападет на своего сына.
        - Пора возвращаться в Лондон, - говорит Ричард. - Не хочу, чтобы Эдуард узнал о моем неблагоразумии.
        - Мне кажется, как раз сейчас ты за него расплачиваешься.
        - Да. - Слеза скатывается по его щеке.
        - Я и не представляла, что Беатриса способна на такую низость.
        - Это с моей стороны низость. Я тоже винил Санчу в смерти Флории. И мучил ее за это до конца дней. А Беатриса только защищала сестру от бесчестья - и, возможно, от развода.
        - Многие мужчины имеют любовниц. Но, как правило, не женятся на них и не разводятся с женами. Особенно когда любовница - еврейка.
        - Да, но если бы Флория родила мне ребенка, об этом наверняка распространился бы слух. Что бы сказали твои дядюшки?
        В частности, дядя Томас настоял бы на расторжении брака с Санчей. Она каждую неделю исповедовалась в своем грехе, что вышла за Ричарда, хотя обещала себя Иисусу. Как бы этот развод - и лишение детей наследства - повлияли на нее? Позор бы покрыл всю семью. И все же - задумать убийство и нанять простака совершить его…
        - Не знаю, почему я была так потрясена, - говорит Элеонора Генриху ночью, лежа в постели. - Беатриса никогда не была похожа на всех нас. Она жила по своим правилам.
        - Для меня это звучит так, будто она выполняла самое главное правило из всех.
        - Какое же, дорогой? - Она целует мужа в щеку, радуясь, что его не отлучили от церкви, и благодаря судьбу за то, что она рядом с ним, любит его и любима.
        - «Семья прежде всего». - Он с нежностью улыбается. - Ты забыла? Или теперь есть другое правило, важнее?
        Позже, когда храп Генриха мягкими переливами заполняет темноту, Элеонора лежит и думает о сестре. Мы никогда не знали тебя, Беатриса. Самая младшая и полная амбиций, - или так они думали, - она никогда не казалась одной из них. Но в то время как они забывали о ней, она никогда не забывала о них - или о том, что они ее сестры. Маргарита рассказала, как Беатриса спасла ее от жизненного краха, а Элеонору - от мятежа. Но никто из них ничем ей не помог.

        Маргарита
        Вкус персиков

        Париж, 1271 год
        Возраст - 50 лет
        Она медленно озирается. Все вокруг лежат в своих украшенных драгоценностями гробах: Людовик, Изабелла с мужем, Тибо, Тристан. Перед ней стоит Филипп - неожиданно он оказывается мужчиной в королевских одеждах и с модным пятнышком волос под нижней губой. Ей хочется поплевать на палец и вытереть эту кляксу.
        - Они умерли с честью, - говорит он своим новым мужским голосом. Говорит так, будто ему больно. Она поворачивается к нему, но медленно.
        - С честью? Утонуть в луже блевотины и дерьма? Я видела твоего отца с этой болезнью много раз. Он беспомощнее ребенка. - Она смотрит на его гроб. Просила же его не брать с собой детей. - Был беспомощнее.
        Они высадились в Тунисе, вдали от Святой земли, во время удушающей июльской жары. С незначительными силами, Людовику не удалось взять столицу, и им пришлось ждать Карла с обещанными сицилийскими войсками. И они стали ждать. Больше месяца стояли лагерем у Карфагена, у его стен, терпя палящее солнце, мух и жажду. Вскоре начали пить из грязного пруда - это была единственная вода, которую удалось найти. И почти сразу все заболели.
        - Он умер, служа Богу, - говорит Филипп.
        - В таком случае Бог должен съежиться от стыда.
        Спина Филиппа деревенеет:
        - Мама, ты богохульствуешь!
        - Ты думаешь, Бог хотел этого? - она указывает на гробы. - И не только этого, но еще сотен и тысяч смертей. Поверь мне, сынок, Господь не затеял бы этого похода так бездарно и не завершил так трагично. - Ее взгляд падает на гроб дочери. Изабелла, любимица отца, такая набожная, что без молитвы не могла выбрать, какое надеть платье. - Но твой отец не посоветовался с Богом. Он был слишком тщеславен для этого.
        Филипп вздрагивает:
        - Не говори плохо о моем отце!
        Она смеется:
        - Еще один Капет боится правды? Не живи иллюзиями, как Людовик, а то умрешь так же напрасно.
        - Ты забываешь, что мы теперь король Франции. И мы запрещаем тебе говорить о нас неуважительно.
        Маргарита закрывает глаза, чтобы сын не увидел, что она их закатила. Как это она родила такого зануду?
        - Почему в Тунисе, Филипп? Я думала, они отплыли в Акру.
        - Это предложил дядя Карл. Он сказал папе, что тунисский эмир настроен дружелюбно к христианству. Папа надеялся обратить его, а потом объединить свои войска с его и монгольскими, чтобы напасть на Египет.
        Маргарита прищуривается:
        - Откуда Карлу известны религиозные взгляды тунисского эмира?
        - Эмир задолжал дяде Карлу деньги. Кучу денег. - Сын пожимает плечами. - Дядя Карл много раз встречался с ним в надежде получить долг.
        Значит, Карл использовал поход Людовика, чтобы обогатиться.
        - И где же теперь Карл? - спрашивает она.
        - После папиной смерти он пошел на Тунис. Но эмир запросил пощады, и он не стал нападать. - Филипп хмурится. - Дядя Карл сказал, что и так достаточно людей умерло.
        - Конечно, непопулярное было бы решение. - Маргарита вспоминает горящие глаза пехотинцев - крестьян, - которые участвовали с ними в первом походе на Утремер. Когда они говорили о своих надеждах и мечтах, мало кто упоминал Иерусалим или Бога. Эти люди воевали ради грабежа. Они наслышались о нескончаемом золоте Утремера и шли на смерть и болезни в надежде обогатиться. В этом походе они даже мельком не увидели сарацинского золота. Карл же получил свою долю, в этом она не сомневается, и даже гораздо больше. А Людовик и ее дети умерли.
        - Дядя Карл подписал с эмиром договор и послал меня домой к тебе. Ты не рада, мама?
        - Конечно, я рада видеть тебя живым. Но… - Она смотрит на гроб Жана-Тристана. Мир не видел сердца чище и нежнее. Жан Печальный[69 - Triste по-французски значит «печальный».], родившийся и умерший в Утремере, на безрадостной земле, орошаемой только слезами. Теперь они падают, как дождинки, у ее ног, и она следует за ними, оседая на пол, пока не оказывается окруженной смертью.
        Если бы был в руках кинжал или пузырек мышьяка! Какой смысл жить? Все ее мечты, все усилия изменить этот мир привели лишь к этому - к потерям, скорби, печалям и смерти. Какой смысл быть королевой? Какой смысл вообще в чем-либо?
        «Женщины обладают лишь той властью, которую дают им мужчины», - говорила Беатриса. Как верны оказались ее слова. Маргарита дала жизнь одиннадцати детям - казалось бы, величайшее достояние из всех; но нет: выжили только шесть, а теперь двоих из них убил Людовик. Она спасла мужа от гибели в Египте только для того, чтобы его настигла еще более бесславная смерть в Тунисе. Она восстановила французскую казну, но Людовик истратил все до последнего ливра на свою плохо продуманную кампанию.
        Даже момент ее высшей гордости - мирный договор с Англией после двухсот лет войны - не привел ни к чему. Их королевства прекратили воевать друг с другом, но ни то ни другое не стало жить в мире. Англичане восстали против короны, погрузив страну в кровавую гражданскую войну. Французы стали сжигать катаров у столбов, грабить евреев и при первой возможности устремились в Утремер. Мужчины не могут жить в мире, думает она, пока не обретут его внутри себя.
        А теперь Людовик мертв, убит Карлом, и королевской власти она тоже лишилась усилиями Карла. Он отобрал у нее все: мужа, детей, Беатрису, Прованс. Ее сердце болит. Никогда больше она не увидит Прованса. Карл не разрешил ей даже проехать через свое графство. Ее внуки не узнают поэзии, фруктовых деревьев, благородных и добрых людей с теплыми, как прованское солнце, сердцами. Теперь все это для нее потеряно, и только из-за Карла. Он заставил ее сестру изменить завещание отца, и папа римский согласился на это. Теперь только папа мог бы все изменить.
        Маргарита роется в своей сумке в поисках носового платка и находит письмо, которое получила утром и забыла прочесть. Она ломает печать и разворачивает. Ей пишет мэр Марселя, приглашает ее в Прованс. Пока король Карл находится в Утремере, пишет он, Марсель пошлет войско в Тарасконский замок, чтобы освободить его для нее. «Если вы предпочтете воевать за ваше право на Прованс оттуда, то найдете много сторонников, потому что мы уже сыты тиранией Карла».
        Она подавляет слезы. В прошлом году, когда она скорбела по скончавшимся детям - и Маргарита тоже умерла в родах в тот год, - на римский трон взошел новый папа. Может быть, он благосклоннее отнесется к ее петициям? Изменить завещание после смерти человека - это неслыханно, сказал канцлер Людовика. А новый король Германии, взошедший на трон после смерти Ричарда в прошлом году? Не примет ли он ее сторону, так как соперничает с Карлом за императорскую корону? Она может оказаться ценным союзником, если будет владеть Тарасконом и располагать войском.
        Ее пульс учащается. Маргарита сидит выпрямившись, гробы забыты. Даже Бог не в силах изменить последнюю волю умершего. А что, если новый папа опасается притязаний Карла на Неаполь, Геную и Венгрию? Может быть, он захочет ослабить могущество Карла, лишив его Прованса? Тогда он определенно передаст графство Маргарите, старшей дочери Раймунда Беренгера и изначальной наследнице.
        Королева встает. Если она вернет Прованс, то поможет его народу. Дни вина и поэзии могут вернуться, как и спокойствие, на эту миролюбивую землю. И, по крайней мере, она проживет остаток дней в Тарасконе, на берегу тихой Роны.
        Незачем жить? У нее есть Тараскон, и любовь к Провансу, и собственная мудрость, обретенная за столь тяжкие годы. Она попробует отобрать графство у узурпатора. И отберет! Вкус персиков наполняет ее рот, когда она спешит в свои покои, и в голове складываются письма мэру Марселя и королю Германии.

        КОРОЛЕВА ФРАНЦИИ МАРГАРИТА жила в Провансе и, при поддержке своего племянника короля Англии Эдуарда I и короля Германии Рудольфа Габсбурга, воевала с Карлом Анжуйским за право пользоваться властью. После смерти Карла в 1285 году ее сын король Филипп Смелый пожаловал ей доход от Анжу в обмен на Прованс, сделав наконец графство владением Франции. Маргарита умерла в 1295 году в почтенном возрасте 74 лет, пережив восьмерых из своих одиннадцати детей - и наотрез отказавшись засвидетельствовать святость Людовика, которая была признана в 1298 году. Маргарита была похоронена под ступенями к алтарю в базилике Сен-Дени близ Парижа, где ее могила - без надписи - вероятно, сохранилась по сей день.

        КОРОЛЕВА АНГЛИИ ЭЛЕОНОРА после смерти мужа играла активную роль в воспитании своих внуков. Какое-то время она жила в Виндзоре, потом в разных замках, переданных ей королем Генрихом как часть ее приданого. В 1286 году она ушла в монастырь Эймсбери в Уилтшире, куда по преданию удалилась королева Гиневра после смерти короля Артура. Элеонора умерла в Эймсбери в 1291 году и была там похоронена, а ее сердце - в Лондоне. Ее сын король Англии Эдуард I установил ей памятник в церкви Королей в Вестминстере. Ее сын Эдмунд Горбатый стал первым графом Ланкастером и, в отличие от матери, любившей белые розы, сделал своей эмблемой розу алую.

        Приношу искренние благодарности моему редактору Кэти Саган (Kathy Sagan) за ее ободрение, поддержку и бесподобные идеи; литературному редактору Мэнди Кейфец (Mandy Keifetz) за ее превосходную работу; остальным членам редакторского коллектива в «Гэллери Букс»; Шерифу Эль-Талави, моему египетскому гиду, который добился, чтобы я смогла увидеть дом в Мансуре, где был заточен король Людовик IX, и который отвез меня в Дамьетту на место, где высадились крестоносцы; Бобу Спитталу (Bob Spittal) за его подсказки, когда я терялась в событиях, о которых могла повествовать эта книга: «Почему просто не сосредоточиться на эмоциональной жизни персонажей?»; моей дочери Марии Джонс Брукс (Mariah Jones Brooks) за то, что слушала, как я читаю вслух, и сделала такие прекрасные авторские фотографии; Ричу Маерсу (Rich Myers) и Тодду Моубрэю (Todd Mowbray) за прочтение первых набросков и полезные комментарии; Шанти Перес (Shanti Perez) за ее разрешение представить одну из глав во «Флаинг Пиг Реадинг Сериез»; людям из «Ред Рум», сообществу онлайн-писателей; Луису, Линде и другим чудесным людям в «Аунти’с Букс» за их
поддержку местных авторов; и Пиа Халленбергу Кристенсену (Pia Hallenberg Christensen), Сэму Мэйсу (Sam Mace), Рене Роэлю (Rene Roehl), Сюзанне и Полу Маркхэмам (Suzanne and Paul Markham), Нетти и Дэну Симонсенам (Nettie and Dan Simonsen), Эми Уотсон Логан (Amy Watson Logan), Карли Эттер (Karlee Etter), Паварти К. Тайлеру (Pavarti K. Tyler), Майклу Смиту (Michael Smith), Сиаре Майрон (Siarah Myron), Майку Петерсену (Mike Petersen), Андреа Хаббард (Andrea Hubbard), Чарити Дойл (Charity Doyl) и многим другим друзьям и почитателям по всему миру, которые верят в меня и мою работу и помогают мне держать марку.

        notes

        Сноски

        1

        Перевод М. Кононова.

        2

        Философом называли Аристотеля.

        3

        Мама, матушка (старофр.).

        4

        Здесь: прекрасно (фр.).

        5

        Моя красавица (фр.).

        6

        Тробайрицы (trobairitz) - так называли в Провансе женщин-трубадуров.

        7

        Папа (старофр.).

        8

        Имеется в виду Артемизия I Карийская, воевавшая на стороне персов в морском сражении при Саламине в 480 г. до н. э.

        9

        Катары - представители христианского религиозного движения XI-XIV вв., резко выступавшие против культа святых, реликвий и т. п. По мнению католического Рима - опасные еретики (ред.).

        10

        Да здравствует королева! (фр.)

        11

        Да здравствует королева Маргарита! (фр.)

        12

        Утремер (Outremer, «Земля за морем») - Иерусалимское королевство. Это христианское государство возникло в 1099 г. после Первого крестового похода и просуществовало до 1291 г.

        13

        Да здравствует новая королева! Да здравствует Маргарита! (фр.)

        14

        Да здравствует Франция! (фр.)

        15

        Здесь: самое главное (фр.).

        16

        Согласие на брак (лат.).

        17

        Анахронизм: коньяк появился только в XVI-XVII в.

        18

        Прекрасно! Мадам, мы очарованы (фр.).

        19

        Да здравствует король!.. Да здравствует королева! (фр.)

        20

        Отче наш (лат.).

        21

        Радуйся, Мария (лат.).

        22

        Верую (лат.).

        23

        Отец наш, который на небесах, да святится имя твое (лат.).

        24

        Вот (фр.).

        25

        Без сомнения (фр.).

        26

        Ланселот Озерный (фр.).

        27

        Пять портов - союз пяти портовых городов в графствах Суссекс и Кент.

        28

        В XIII веке графом называли владельца графства, а слово «барон» обозначало титул, дающий определенные права, поэтому граф Кент заседает в совете баронов.

        29

        Дерьмо (фр.).

        30

        Имеется в виду Балдуин II де Куртене (1217/1218 —1273), император Латинской империи.

        31

        Потому что любовь (старофр.).

        32

        Сирвенты, один из жанров поэзии трубадуров (фр.).

        33

        Оттобуоно, или Оттобоне, - возможно, автор имеет в виду Оттобуоно Фьески. Правда, папским легатом в Англии он был в 1265 году, после восшествия на престол папы Климента IV.

        34

        Отче, святой отец (фр.).

        35

        На самом деле средневековая аристократия в танцах была весьма чопорной. Вальс появился веков на пять позже, да и то сначала считался вульгарным танцем.

        36

        Бабушка (фр.).

        37

        Праздники (фр.).

        38

        Собака, сука (фр.).

        39

        Замок (фр.).

        40

        Душенька (фр.).

        41

        Анахронизм: в XIII в. еще не было рапир.

        42

        Бабушка (фр.).

        43

        Анахронизм: бренди появилось только в XVI-XVII вв.

        44

        Анахронизм: «воронье гнездо» (бочка на мачте для наблюдателя) было изобретено в начале XIX в.

        45

        «Взять крест» означает «принять участие в крестовом походе».

        46

        Анахронизм: в XIII веке одежда не имела карманов.

        47

        Какая неожиданность! (фр.)

        48

        Французская аллегорическая поэма XIII в., написанная двумя авторами - Гийомом де Лоррисом и Жаном де Меном. Первая часть читалась как кодекс куртуазной любви, вторая стала энциклопедией познаний того времени (ред.).

        49

        По-французски triste означает «печальный».

        50

        Непонятно, почему священник называет короля «Его Величество». В XIII в. говорили «Его Милость».

        51

        Боже мой! (фр.)

        52

        Отец наш, который на небесах, да святится имя Твое (лат.).

        53

        До свидания (фр.).

        54

        «Roman de Renard» («Роман о Лисе») - средневековый сатирический роман.

        55

        Сердце льва (фр.).

        56

        Эта песня трубадура Бернара де Вентадорна «Pel doutz chan que’l rossinhol fai» на старофранцузском звучит так:
        Domna, vostre sui e serai,
        Del vostre servizi garnitz.
        Vostr’ om sui juratz e plevitz,
        E vostre m’era des abans.
        E vos etz lo meus jois primers,
        E si seretz vos lo derrers,
        Tan com la vida m’er durans.

        57

        Сука (фр.).

        58

        Валлийская Марка - традиционное название областей на границе Уэльса и Англии (ред.).

        59

        Шотландская Марка - так назывались земли, прилегающие к англо-шотландской границе.

        60

        Обязательный (фр.).

        61

        Королевство (итал.).

        62

        Имеется в виду Аристотель.

        63

        Помилуй меня, Боже, в великой милости Твоей. Слава Отцу и Сыну и Святому Духу (лат.) - католическая молитва.

        64

        Услышь нас, Господи (лат.).

        65

        Анахронизм: кружева появились лишь в XIV веке. А носовые платки в средневековой Европе получили распространение только в эпоху Возрождения.

        66

        Нелепость: Ги - это, по всей видимости, Ги де Фулькуа, который в 1264 году был направлен в Англию как папский легат. Но в феврале 1265 года он сам взошел на папский престол под именем Климента IV.

        67

        Какая неожиданность! (фр.)

        68

        Мухоловка (фр.).

        69

        Triste по-французски значит «печальный».

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к