Библиотека / Любовные Романы / ДЕЖЗИК / Джоунс Виктория: " Странное Наследство " - читать онлайн

Сохранить .
Странное наследство Виктория Джоунс
        Молодому мустангеру Берни Дугласу навязывают в воспитанники изнеженного, избалованного мальчишку Оливера Гибсона. Мустангер решает сделать из юного плаксы настоящего мужчину. Но это ему не удастся никогда, потому что на самом деле его воспитанника зовут… Оливия.
        Виктория Джоунс
        Странное наследство
        Глава 1
        Оливия сидела возле небольшого камня, установленного мистером Берни Дугласом на могиле ее бабушки. Она сдерживалась изо всех сил, чтобы не разрыдаться в полный голос:
        — Я уеду, и цветы на могиле засохнут без моего ухода! А ведь скоро зацветет твой любимый портулак — оранжевый и алый, анютины глазки, левкои… Моя дорогая бабушка, моя родная миссис Абигейл Гибсон, мне так не хватает тебя! Твоей любви и заботы!.. Я всегда буду молиться о спасении твоей души!.. Но почему… почему ты захотела, чтобы я покинула Райфл? Почему я не могу остаться здесь, в садовом домике доктора? Я могла бы помогать ему, так же, как когда-то это делала ты! Я обязательно справилась бы! А этот человек, которому ты меня поручила,  — он же ненавидит меня… Я сойду с ума от его жестокости и грубости!
        Девушка вынула из бокового кармана брюк медальон на тонкой золотой цепочке и, щелкнув замочком, открыла его. Это была эмалевая миниатюра с портретом матери. Она умерла, когда дочери исполнилось всего четыре с половиной года, и Оливия помнила ее очень смутно. В воспоминаниях сохранился неясный образ юной женщины, печальной и бледной, склонившейся над ее кроваткой. Красавица Эстер Гибсон так и не успела обвенчаться с мистером Фрэнком Смиттом, отцом Оливии. Девушка некоторое время разглядывала портрет, а затем спрятала его обратно в карман. На память о матери у нее не осталось ничего, кроме этой эмалевой миниатюры в медальоне, ее самой большой ценности, сохранившейся от тех времен, когда родители жили вместе.
        — Бабушка, почему ты оставила меня одну?! Мне теперь так одиноко! Горько и одиноко, моя родная!.. Я так люблю тебя! А ты оставила меня с этим жестоким человеком…
        Ответа не было, да Оливия и не ждала его. Бабушка умерла! Ушла навсегда! В этом слове было столько боли и безысходности, что девушка снова закрыла лицо руками и, едва сдерживая рыдания, уткнулась в колени, обтянутые брюками. Бабушка и внучка любили друг друга безоглядно и ревностно, как обычно любят друг друга члены неполной семьи. Не стеснялись говорить друг другу о своих чувствах и привязанности и не смущались проявления нежности друг к другу. Оттого чувство утраты было слишком болезненным и глубоким. Вряд ли кто другой сможет заполнить опустевшее место родного и близкого человека, заменить его заботу и ласку.
        В кронах немногочисленных деревьев, кое-где видневшихся на скромном протестантском кладбище, зашелестел ветер. Над могилами взвилась оранжевая пыль и понеслась по узким, засыпанным гравием дорожкам. Редкие посетители кладбища сочувственно наблюдали за мальчиком, горестно склонившимся над свежей могилой. Миссис Абигейл знали почти все в городке. Много лет она проработала экономкой у доктора сэра Гэбриэла Пойнсетта и была для него не только усердной домоуправительницей, но и хорошей помощницей, потому что еще в молодости увлеклась изучением лекарственных растений, прочла много умных книг и старалась помочь больным, насколько могла.
        За оградой, на подъездной дороге, раздался громкий цокот подков. Заржал конь, и послышался условленный свист. Девушка поднялась и стала неторопливо прощаться:
        — Ну, вот и все, бабушка! Возможно, я никогда больше не приеду, чтобы навестить твое последнее пристанище! Но я знаю, что тебе сейчас покойно! Боль прошла!.. Моя милая, родная бабушка, на твою долю выпало столько страданий! Даже доктор сказал, что ты — мужественная женщина и ушла в вечность с молчаливым достоинством!.. Моя драгоценная бабушка, знай, что я навсегда сохраню светлые воспоминания о тебе! Я люблю тебя, миссис Абигейл Гибсон!
        Снова раздался свист. Оливия вздрогнула и в досаде повела плечом, потом, вздохнув, вытерла лицо подолом широкой мужской рубахи, отряхнула с коленей прилипшие кусочки песчаной почвы и медленно зашагала по узкой, выложенной обтесанными камнями тропинке, по-мальчишечьи упрямо засунув руки в карманы, но по-девичьи печально опустив голову.
        Оливия понимала, что уехать все равно придется. От отца, которого ей на людях приходилось называть дядей Фрэнком, давно не было никаких вестей. Он даже на похороны не приехал. Девушка привыкла не обижаться на него, но в такие минуты особенно остро ощущала свои одиночество и заброшенность. Оливия знала, что самое страшное в мире — быть никому не нужным человеком.
        Теперь ей предстояло подчиниться последней воле покойной бабушки, хотя Оливию это совершенно не устраивало. Она даже обратилась к адвокату, чтобы опротестовать бабушкино завещание, но тот заявил, что оспорить последнюю волю покойной миссис Абигейл Гибсон никто не вправе. По крайней мере — до совершеннолетия Оливии.
        Почувствовав, что жизнь покидает ее, миссис Абигейл Гибсон попросила доктора, чтобы он пригласил нотариуса. Мистер Джордж Линдберг явился незамедлительно. Вскоре было составлено завещание, в котором миссис Гибсон назначала опекуном своего единственного внука не его родного отца, а малознакомого человека — мистера Бернарда Дугласа, холостяка-мустангера, правда, основательного, серьезного и делового джентльмена. Нотариус, человек трезвого ума и крепких нервов, был несколько обескуражен подобным поворотом событий, но оспаривать последнюю волю миссис Гибсон не стал. Он пригласил в свидетели доктора, завещание было заверено, и Джордж Линдберг удалился, оставив в руках озадаченного Берни Дугласа документ, регламентирующий дальнейшую жизнь Оливера Гибсона.
        Доктор по-прежнему каждый день наведывался в садовый домик и подбадривал больную, пророча ей скорое выздоровление. Миссис Абигейл Гибсон молча выслушивала его успокаивающие речи, читая свой приговор в его взгляде, и наконец заявила сэру Гэбриэлу Пойнсетту, что невыносимо устала от его милосердного, но лживого оптимизма. Доктор обиделся и больше не появлялся в домике умирающей женщины. Глаза покойной закрыл ее знакомый пансионер мистер Берни Дуглас. Он же нашел и женщин, подготовивших миссис Гибсон в последний земной путь.
        Оглашение завещания произошло на третий день после похорон, и Оливия узнала, что после смерти бабушки должна отправиться на ранчо, которое присмотрел для покупки мустангер Берни Дуглас. Она была в растерянности, тем более, что молодой человек, считающий себя опекуном мальчишки, был полон решимости воспитать из неженки и баловня настоящего мужчину и впоследствии найти ему подходящую спутницу жизни. Очень злую шутку сыграла бабушкина предусмотрительность. Когда-то, много лет назад, они жили при публичном доме, где бабушка служила экономкой. Чтобы никто из посетителей не воспользовался беззащитностью ее миловидной внучки, она объявила всем, что рядом с ней растет внук, вот так Оливия и стала мальчиком. Ей покупали мальчишескую одежду и обувь, а игрушками для нее служили не нарядные куклы и их сказочные домики и гардеробы, а кинжалы, лук со стрелами, набор оружия, барабаны и лошадки на колесах. И даже наедине бабушка всегда называла девочку Оливером.
        Честно говоря, Оливия не могла определить свое истинное отношение к Берни Дугласу. Стоило молодому человеку появиться в их домике, как Оливия почти забывала о своем облике мальчика-подростка и пыталась привлечь внимание мужественного мустангера. Когда же он отправлялся в салун, она допоздна просиживала возле окна, ожидая возвращения Берни, и если замечала его в обществе какой-нибудь девицы или дамы, то на следующий день за завтраком отпускала в его сторону колкости, порой совершенно забывая о приличном поведении и границах дозволенного обращения с человеком старше ее на полтора десятка лет. И никакие бабушкины нотации ничего не могли изменить — проходил день-другой, и все начиналось сначала.
        За последние полгода что-то изменилось в Оливии, и бабушка серьезно встревожилась. Она стала замечать, как при появлении мустангера ее внучка замолкает, становится напряженной и взволнованной, сидит за столом, потупившись, смотрит в тарелку и краснеет. У самой Оливии в эти минуты все внутри сжималось от непонятного ожидания. Стоило появиться Берни, и у нее цепенели ноги, дрожали руки и срывался голос! Жар приливал к щекам и губам, концентрировался внизу живота… Она боялась Берни Дугласа! Боялась и вместе с тем хотела постоянно видеть этого человека рядом, слышать низкий красивый голос, ощущать на себе его взгляды, пусть даже совсем мимолетные. Этим Оливия не могла делиться с бабушкой и потому предпочитала отмалчиваться. А Берни все это время раздумывал над щекотливой проблемой — как бы обратить внимание пожилой женщины на то, что ее внук, этот премиленький красавчик Оливер, проявляет к нему, крепкому и суровому мужчине, недвусмысленный интерес. Но бабушка Оливера день ото дня чувствовала себя все хуже и хуже, и мустангер не решился беспокоить тяжелобольную женщину. Дугласу приходилось сдерживаться
изо всех сил, продолжая относиться к Оливии, точно к младшему брату — немного снисходительно, добродушно, с легкой насмешливой издевкой.
        Узкая тропинка, по которой неторопливо шла Оливия, наконец вывела ее за ограду кладбища. Уже вечерело, и солнце скатилось одним краем за вечно покрытые льдами вершины хребта Элберта. Горизонт на западе пылал, словно охваченный снизу яростным пламенем, однако эти яркие краски быстро блекли и сгорали, а небо все больше приобретало зеленоватый оттенок. Вот над горизонтом кто-то в мгновение ока растянул темно-лиловый занавес, и первые звезды поспешили высыпать на этот потемневший небосвод. Повеяло свежестью и прохладой.
        В кустах жасмина и сирени затрещали ночные сверчки — черные, со светящимися бусинками глаз. Их часто по вечерам ловили местные мальчишки, складывая в коробки из-под спичек, но если бечевка была перевязана не очень крепко, то к утру все насекомые непонятным образом выбирались на волю. Сверчков использовали для рыбной ловли, равно как и жирных мух. Их насаживали на рыболовные крючки, а затем выуживали из прозрачной воды горной реки замечательную серебристую форель с радужными плавниками и хвостами. Эта сильная рыба всегда билась на удочках, норовя соскочить с крючка, чтобы спастись в глубокой воде.
        Оседланная кобылка радостно заржала при появлении хозяйки и ласково обнюхала ее коротко подстриженные волосы. Еще раз напоследок оглянувшись в сторону кладбища, Оливия удобно устроилась в индейском седле, слегка скрипнувшем под ней, поправила на голове ковбойскую шляпу, присвистнула и сжала стройными ногами бока кобылки:
        — Вперед, Лили!
        Лошадь послушно затрусила вдоль каменной кладбищенской ограды. За углом стены дорога сворачивала в сторону городка, и всадница направилась именно туда. Индеец в одежде охотника, поджидавший Оливию, так же тихо свистнул и поскакал к берегу реки, слегка опережая девушку.
        — Рони, дорогой, подожди!  — Оливия принудила было Лили бежать быстрее, но Уолкотт вдруг предупредительно поднял руку с зажатым хлыстом.
        Навстречу им по пустынной улице мчался всадник. Это был довольно крепкий, высокий молодой человек в индейских замшевых брюках, выгоревшей фланелевой рубашке с закатанными рукавами и черной ковбойской шляпе с широкими полями. На груди развевались концы яркого шейного платка из тонкого узорчатого шелка. Платком этим молодой человек прикрывал нос и лицо в дороге, когда было особенно пыльно или же ярко светило солнце. Оливии было известно о множестве сменных платков, лежащих в переметных сумках модника. Недовольное выражение лица Берни Дугласа не предвещало для Рони и Олив ничего хорошего. Девушка вначале сжалась, почти приникнув к шее лошади, но затем внезапно встряхнулась, гордо выпрямилась в седле и встретила приближающегося парня вызывающим взглядом ярко-голубых глаз.
        — Меня ищешь, мистер Берни Дуглас?!  — мелодичный голос с легкой мальчишеской хрипотцой выражал досаду. Прищурившись, Олив смотрела мимо плеча опекуна.  — Мне необходимо было попрощаться с бабушкой! Вряд ли я смогу побывать здесь в ближайшее время!
        — Оставь мертвым их мертвецов, Оливер! Тебе предстоит жить суровой мужской жизнью, а ты опять льешь слезы.
        — Лучше бы ты, мой дорогой опекун, оставил меня в покое!  — и Олив пришпорила Лили. Кобылка недовольно вывернула голову и затанцевала на месте.  — Прости меня, дорогая Лили!  — всадница склонилась и ободряюще погладила лошадку по красивой шее.
        — А посадка-то у тебя отличная, Оливер! Несмотря на всю твою изнеженность! Кто научил тебя так сидеть на лошади? Я что-то не замечал, чтобы бабушка давала тебе уроки верховой езды!
        — Не все ли тебе равно, мистер опекун?! Мой крестный отец научил меня всему!  — сдерживая досаду, Олив пыталась говорить миролюбиво и спокойно, но это ей никак не удавалось. Берни в последние дни стал совершено невыносим, поскольку следил за каждым шагом своего воспитанника, точно опасаясь, что Олив сбежит от него, договорившись с индейцем.
        Берни Дуглас и не заметил, как залюбовался отличной выездкой и лошади и всадника, но тут же одернул себя. Черт знает что! В этом мальчишке таится что-то непредсказуемо-опасное для мужчины! Плечи, не очень широкие для юноши, длинная шея, высоко приподнятая, аккуратная голова, тонкие, загорелые запястья и изящные движения вызывали странное волнение в таком мужественном человеке, каким себя считал, да, впрочем, и на самом деле являлся мустангер Берни Дуглас. Порой ему даже казалось, что Оливер — это какое-то странное бесполое существо. Но в то же время этот мальчишка словно нарочно поддразнивал его соблазняющим поворотом головы, капризным движением плеча, скептическим выражением сочных губ и пристальным взглядом пронзающих душу синих глаз в окружении необычайно длинных, изогнутых ресниц. От подобного оценивающего взора пот прошибал завзятого покорителя женских сердец! Это было какое-то колдовское наваждение…
        — Ты подумал о том, что будем делать с твоим хозяйством, Оливер? Давно пора тебе развязаться со своей коровой и курами. Самое позднее — послезавтра нам необходимо выехать! Надеюсь, ты не потащишь с собой в горы корову и кур?!
        — Я все продумал! И не изменю своего решения, мистер Коновал! Я не позволю продавать Дейзи! И резать ее на мясо тоже не позволю! Ни за что! Мы с бабушкой вырастили ее из крохотного теленочка, купленного на ярмарке! Когда моя Дейзи была еще сосунком, мы по очереди кормили ее из бутылочки! Она почти член семьи! И… память о бабушке!  — судя по всему, Оливер не собирался уступать своему опекуну, который раздраженно досадовал:
        — Ты задерживаешь наш отъезд на ранчо, Оливер! Четыре взрослых человека болтаются по городу и от безделья сходят с ума! Добьешься, что я подам на тебя в суд и отсужу неустойку.
        — Найми других работников, мистер Берни Дуглас! Не таких сумасшедших! Разве не безрассудство сдавать на бойню шестилетнюю молочную корову?! Мы, наверное, отправляемся туда, где родники сочатся молоком и сметаной?! И яйца растут на каждом кусте?! И омлет сам собой падает с неба в сковороду?!
        — Ты что, любишь молоко, словно младенец? Пора бы отведать и других напитков!  — Берни уже раскаивался, что завел разговор с этим упрямцем. Кажется, его не сдвинешь с места! Он все больше и больше укрепляется в своем желании сохранить ту часть жизни, которая связывала его с бабушкой. И, возможно, с каким-то неведомым Дугласу прошлым, с кем-то очень далеким, разлука с которым является пыткой. Кем-то, кто болезненно дорог.
        — Почему только молоко? И творог! И молочную овсянку с маслом! И кофе со сливками! А месяца через три у Дейзи родится теленок! Возможно, бычок! Такой ласковый и замечательный! А еще лучше — телочка!.. Или все же лучше же бычок? Ведь его можно будет вырастить на мясо! Хотя, конечно, будет очень жаль…
        — Боже мой! Оливер, о чем ты думаешь? Тебе пора бы интересоваться девушками и рассуждать об их прелестях! Но нет! Ни одна из знакомых девиц не может похвастаться твоим пристальным вниманием!.. Пройдет еще год, и над тобой станут смеяться окружающие!  — Берни никак не мог понять тщетности собственных усилий. У этого мальчишки, вероятно, замедленное созревание! Или какая-то неведомая болезнь! Только так можно понять и объяснить полное равнодушие Оливера Гибсона к женскому полу!
        — Ладно, опекун! Не трать зря времени! Без своих пеструшек и Дейзи я не двинусь с места!  — завершила разговор девушка, и, уловив легкое движение всадницы, Лили рванула вперед. Замелькали подковы на копытах. Легкими желтыми облачками взвилась в воздух дорожная пыль. Сильно запахло полынью, шалфеем и конским потом.
        Индеец Рони Уолкотт в отдалении дожидался приближения мальчишки. Всадники о чем-то переговорили и, пришпорив коней, вскоре скрылись за высокими соснами, окружающими усадьбу доктора сэра Гэбриэла Пойнсетта. Берни Дуглас с досадой смотрел им вслед. Молодой человек представил, как они расседлали лошадей, провели их по двору, затем отвели в конюшню, где насыпали им полные кормушки овса. Оливер, конечно же, затем покормит кур, набросает им в клетку травы, потом возьмет ведерко и отправится в сарай доить свою драгоценную Дейзи! А Рони Уолкотт пойдет в салун, где просидит до ночи за карточным столом или рулеткой, ставя по маленькой и потягивая пиво. Вроде бы в их действиях не было и нет ничего предосудительного. Но Берни Дуглас нутром чуял существование какой-то тайны!
        Подозрение снова и снова закрадывалось в душу молодого человека. Уж очень быстро нашли общий язык эти двое! И как-то слишком по-родственному сблизились. Складывалось ощущение, что индеец и мальчишка были знакомы давно. А может быть, эту пару связывают интимные чувства или внезапно вспыхнувшая страсть? Удивительно еще и то, что Рони каким-то неуловимым образом всегда оказывается рядом с мальчишкой, стоит к тому приблизиться Пабло Гомесу. Этот мексиканец явно принимает Оливера за гея и, похоже, надеется прижать юношу в укромном углу, дабы попользоваться его услугами. Мистер Берни Дуглас даже поморщился от отвращения. Нет, он не допустит, чтобы Оливера сбил с пути какой-то старый и жирный мексиканский недоносок! Или дикий индеец!.. А если уже все произошло? Вроде бы, пока не похоже… Нет, чтобы эти наклонности не переросли в привычку или зависимость, надо поскорее найти Оливеру девушку и отвлечь его от мужчин. Пусть лучше забавляется хотя бы с проституткой. Берни Дуглас уже все предусмотрел и договорился, что на ранчо с мустангерами отправится одна девица из публичного дома. Она и станет развлечением
для Пабло. А заодно девица будет помогать этому нелепому мальчишке Гибсону с приготовлением пищи. И, может быть, даст ему шанс поскорее стать мужчиной. Если же придется зазимовать в горах, то Дуглас привезет на ранчо какую-нибудь семейную пару или семью. Желательно, с совершеннолетней симпатичной дочерью. Помимо прочего, Берни Дуглас страстно желал отбить у Оливера охоту к его любимому занятию — возне на кухне и по хозяйству.
        С такими мыслями мистер Берни Дуглас отправился в салун, так как короткие сумерки очень быстро превратились в темную ночь. На небо высыпали крупные яркие звезды. Они весело перемигивались и словно бы заглядывали Берни Дугласу прямо в душу, призывая не ломать голову над земными тайнами, которые, порой, разрешаются сами собой без какого бы то ни было вмешательства… Наверное, в салуне уже собираются завсегдатаи. Такие же, как он — мустангеры, табунщики, ковбои, а также всевозможный «привилегированный» сброд, вроде коммивояжеров, воров, аферистов и авантюристов среднего пошиба. Девушки из салуна и уличные шлюхи, из тех, что еще не совсем спились, сидят за столами ресторанчика в ожидании клиентов, неторопливо потягивая какой-нибудь сок или коктейль. Публика почти трезвая, и разговоры ведутся на ровных тонах. Бар и карточные столы освещены так ярко, что в первые минуты больно глазам. За ними уже заняли свои рабочие места умеренно-веселый, спокойный бармен и сдержанные, серьезные крупье. И маленький оркестрик играет какую-нибудь негромкую умиротворяющую музыку. Первые облачка дыма взвиваются под потолок
в проветренном помещении с пока еще прозрачным воздухом. Запахи дыма, пива и более крепких спиртных напитков, а также дешевой косметики не слишком бьют по обонянию, ведь их приятно перебивает смолистый аромат свежих сосновых опилок. Их на день засыпают толстым слоем на пол в салуне, а незадолго до наступления сумерек тщательно выметают и выносят на свалку.
        Но скоро все изменится в кулуарах и залах увеселительного заведения. Синюшным табачным дымом заволочет потолок и часть эстрады. Полуголые девицы с блудливыми глазами будут неестественно хохотать и взвизгивать, отбиваясь от слишком назойливых, но не слишком обеспеченных клиентов и обхаживая денежных и щедрых. Взгляды бармена и крупье станут беспокойными, подозрительными и напряженными. Оркестр заиграет на полную мощность, чтобы заглушить пьяный гомон во всех помещениях. И, кажется, даже рулетка будет кружиться с громким, почти что колокольным звоном, заранее отзванивая панихиду по деньгам посетителей и их опустевшим карманам. И шарик понесется по кругу, не постукивая, а громыхая, будто оторвавшееся от повозки или фургона колесо по булыжной мостовой.
        Когда веселый гомон и шум достигнет своего апогея, Берни Дуглас возьмет какую-либо девицу и поднимется с ней на второй этаж, где проведет время в интимных утехах, утоляя вечную жажду своей сильной плоти. Он не имеет постоянной женщины и потому как всякий нормальный, хорошо зарабатывающий холостяк, щедр и добродушен с проститутками и просто случайными девицами. Чаще других он выбирает Молли, длинноногую блондинку с замашками искушенной в любви девушки. Молли, конечно, болтлива, но Берни Дугласу нравятся ее преувеличенные восторги по поводу его мужских достоинств, возможно, этим он и руководствуется в выборе подруги на вечер. К тому же Молли весьма изобретательна в любовных играх. Если честно признаться, то желание страстных утех практически не покидало его сильное тело более, чем на пару часов. Вероятно, потому что он пока еще молодой, здоровый холостяк, не обремененный семейными заботами. К мужчинам более преклонного возраста, впустую проводящим время в баре и роняющим слюни от вожделения, когда полуобнаженная фигуристая девица позволяет им дрожащими пальцами засовывать бумажные купюры в ее
лифчики и трусики, Берни снисходителен, но для себя подобных утех он не признает. Смотреть на обнаженное женское тело и не иметь возможности наслаждаться им — то же самое, что целоваться через стену!
        Оставив Презента возле коновязи и расплатившись с конюхом, Берни Дуглас вошел в еще не очень шумный салун. Намереваясь побыстрее разделаться со своим дружком, который весь день причинял ему некоторое неудобство и создавал ощущение тяжести внизу живота, Берни нашел взглядом Молли и, сделав ей условный знак, пошел по скрипучей деревянной лестнице на второй этаж, где были расположены номера.
        Девушка догнала его в длинном, еле освещенном коридоре с длинной ковровой дорожкой. Сплетя свои красивые руки с руками молодого человека, она прижалась к его спине пышной грудью, стараясь шагать след в след. Берни это понравилось. Он сразу же возбудился и ласково хохотнул:
        — Ты моя выдумщица!.. Иди ко мне, дорогая! Помоги ему немножко!
        И прямо здесь, в коридоре, он сбросил с проститутки башмачки на каблучках и сразу же попытался овладеть ею. Его раззадоривали такие ситуации, где бы они ни происходили — в коридоре, на уличной скамье или перед раскрытым настежь окном — во всех подобных случаях он возбуждался моментально. Но Молли вывернулась и, неслышно ступая в одних чулках по ковру, распахнула дверь номера, кокетливо шепнув:
        — Берни Дуглас, ты такой баловник! И безобразник! Но ты мне очень и очень нравишься, дорогой!  — и страстно застонала, нетерпеливо расстегивая широкий ремень брюк и впиваясь своими яркими, припухшими от желания губами в парня. Ее горячий язык проник в его рот, сплелся с его языком. Шелковистая кожа живота коснулась его возбужденного члена… Берни закрыл глаза от сладостного предвкушения. Руки его, сильные, грубоватые и требовательные, скользили по всем закоулкам тела Молли, проникли в самое горячее и сладостное местечко. Девица неспешно и бережно выпростала из брюк холеными пальчиками его возбужденную плоть. И… О, Боже!
        — О-у!  — изумленно воскликнула Молли.  — О-у! Берни! Берни Дуглас! Что такое?
        Берни с трудом приходил в себя. Он опозорился! Опозорился перед Молли! Первый раз в жизни опозорился перед проституткой!
        — Не знаю, Молли! Прости, Молли! Возможно, я переутомился! Ничего страшного! Мы сейчас повторим! Потерпи немного, детка!
        Перевозбудившись, Берни разрядился прямо в ладошку и на крохотную юбочку Молли. Девица недовольно отпрянула. Открыв кран умывальника, она принялась полоскать руки и тщательно замывать свою коротенькую шелковую юбочку с блестками.
        — Причем тут повтор, Берни Дуглас? Ты испачкал мне юбку!  — возмутилась расстроенная Молли и недовольно пробормотала: — Ты же был у меня вчера, дорогой! Откуда могло столько накопиться?.. О ком ты думал? Явно, не обо мне!  — девушка бранилась и распаляла себя.
        — Прекрати причитать, Молли! Заткнись!  — Берни несдержанно рявкнул. Он чувствовал, что злится на себя. Ведь стоило ему, обнимая Молли, закрыть глаза, как в его сознании возникла совершенно другая картина: Олив сидит верхом на своей Лили, сжимая в руках поводья и недовольно глядя на Берни своими синими глазищами! Пронзительный взгляд этих укоряющих и презрительных глаз трудно выдержать!.. И Берни Дуглас чувствует свою вину перед мальчишкой! Словно это вовсе и не мальчишка, а его, Берни Дугласа, невеста или младшая сестра. У него снова и снова появилось ощущение, что его одурачили, ввели в заблуждение!
        Но при чем тут его вина и такая постыдная разрядка!? Да еще в номере у Молли! Завтра эта болтливая девица раззвонит о его конфузе по всему публичному дому! Хорошо еще, что быть здесь, в Райфле, осталось совсем немного! Необходимо дожать Оливера!.. Дожать? Берни понимал, что чересчур хватил с этим своим «Дожать». Пока что Оливер дожимает его! И планомерно добивается того, что ему, опекуну чужого подростка, придется однажды согласиться с условиями своего подопечного.
        — Молли, дорогая, мы немного отдохнем и повторим все!  — Берни Дуглас попытался приласкать девушку. Приведя себя в порядок, она стала помогать ему: целовала, шептала нежные и ласковые слова, тонким перышком водила по ногам. Но ничего не получалось! Плоть Берни Дугласа отказывалась напрягаться и принимать боевое положение. Промучившись около часа, недовольные друг другом, молодые люди поднялись.
        — Извини, Молли!  — Берни отвернулся в сторону, достал бумажник и рассчитался с проституткой по двойной таксе. Не имея желания спускаться в салун, он с грохотом поднял оконную раму, вылез на лестницу, опоясывающую верхний этаж, и уже отсюда попрощался с разочарованной девицей: — До завтра, Молли! До завтра, дорогая!
        В городке Райфл у Оливии и ее бабушки имелось кое-какое хозяйство, которое девушке хотелось сохранить в неприкосновенности. Миссис Гибсон была и помощницей, и кухаркой, и экономкой у местного доктора-холостяка, единственного лекаря на много сотен миль. За помощью к нему обращалась вся округа, даже здоровяки подобные Берни Дугласу. В особенности — после посещения публичного дома, расположенного неподалеку. Оливия еще с детства была осведомлена о том, что все мужчины — существа мнительные, слишком много внимания уделяющие собственному здоровью и готовые впасть в паническое настроение по поводу самой легкой простуды или царапины. А уж если где-то, особенно вблизи органов, расположенных ниже пояса, вскочит прыщик или, не дай господь, волдырь, то беспокойство обеспечено на несколько дней или недель!
        Когда врач находился в отъезде, профилактическую помощь пострадавшим оказывала миссис Гибсон, и постепенно местные холостяки стали относиться к ней, словно к старшей сестре или матушке, откровенно делясь своими тайнами и сердечными секретами. С самого начала все сложилось так, что миссис Гибсон и в Райфле продолжала скрывать настоящий пол своей единственной внучки. Скорее всего, ее смущало довольно близкое расположение публичного дома и открытость интимной жизни неженатых мустангеров и ковбоев.
        Больше всего миссис Абигейл сблизилась с Бернардом Дугласом, поскольку, по ее мнению, он был человеком чистоплотным и, похоже, исключительно редко посещал увеселительное заведение. Молодой человек обычно поселялся на несколько недель в одной из двух меблированных комнат миссис Гибсон. Пожилая женщина содержала в своем домике нечто вроде пансиона для холостяков, и доктор, весьма довольный тем, как она ведет хозяйство, разрешал приводить на завтрак особо доверенных клиентов в столовую при большом доме.
        Берни выбрал Райфл отправной точкой для поездки в каньоны реки Гранд-Ривер, где было возможно загонять табуны диких мустангов. После продажи уполномоченным из армии заклейменных, прирученных лошадей Дуглас клал деньги в банк и затем отдыхал, попутно закупая провиант, чтобы вскоре снова отправиться в горы, подобрав в компанию подобных себе смелых, сильных и отважных парней. Он пользовался большим уважением даже у озлобленных мексиканских головорезов, в озлобленности бродивших по землям, еще недавно принадлежавшим Мексике. Они побаивались его меткого ружья и робели под безжалостным взглядом серых хищных глаз с желтоватым отливом.
        После смерти бабушки Оливии больше всего хотелось остаться под крышей маленького садового домика и по-прежнему вести хозяйство доктора. Но бабушка, заранее почувствовавшая приближение кончины, сочла это неприличным. Вот если бы доктор был женатым человеком, тогда совсем другое дело! Но сэр Гэбриэл Пойнсетт считал себя слишком молодым для женитьбы и вовсе не торопился обзаводиться семьей. Миссис Гибсон боялась, что Оливия, оставшись без попечения взрослой женщины, не выдержит и собьется с правильного пути в городе, переполненном холостяками-переселенцами, ковбоями и отважными мустангерами. Кроме того, неподалеку от Райфла стояли регулярные части американской армии, и солдаты были озабочены поисками временных подружек.
        А еще миссис Гибсон, как видно, читала мысли внучки о Берни Дугласе. Оливия словно вынашивала месть для всех холостых мужчин за невнимание к ней. И эта подспудная незаслуженная ревность более всего распространялась на Берни. Но даже этому своему самому доверенному лицу миссис Гибсон не захотела раскрыть, что ее так называемый внук на самом деле — юная девушка! И она не придумала ничего лучше, чем перед смертью взять с Берни обещание, что тот позаботится об осиротевшем юноше. Быть может, она тешила себя надеждой, что Берни Дуглас рано или поздно узнает истину об Оливии. И даст Бог, женится на ней!
        Дуглас согласился с большой неохотой стать опекуном незрелого юнца, и миссис Гибсон вручила в придачу к внучке большую резную шкатулку, наказав открыть ее только тогда, когда сам Берни остепенится и найдет подходящее место для постоянного жилья. Или же когда по достижении совершеннолетия Олив надумает обзавестись семьей.
        Оливия не собиралась после смерти бабушки продавать или убивать корову и куриное семейство. Как ни настаивал мистер Дуглас все хозяйство извести на мясо, она твердо встала на защиту животных, объявив, что без своей любимицы-коровы Дейзи и пестрых несушек не двинется с места. Бернард Дуглас метал громы и молнии. Они спорили так уже третий день, и Берни недоумевал — отчего у юноши столь болезненная привязанность к домашним животным, теплу и уюту, а не к мужскому образу жизни?
        — Сидеть возле очага, помешивая в котелках похлебку и кашу, недостойно мужчины! Понимаешь ты это, тощий мальчишка?!  — Дуглас был в ярости.  — От мужчины должно пахнуть горами, лошадиным потом, порохом, ветром и дорогой! Дымом костра и войны, в крайнем случае!
        — Кто вдолбил в твою тупую голову подобную дурь?  — орала в ответ Олив. Ей хотелось сказать ему едкую гадость, и она соображала, чем бы уязвить посильнее самодовольного молодого человека.  — А может, ты считаешь геройством для настоящего мужчины обязательно посещать публичный дом и трахать подряд все, что шевелится!?
        — Закрой свой грязный рот, сопляк! Ты ведешь себя, точно ревнивая проститутка! Или еще более ревнивый гей, заставший предмет своего обожания в объятиях женщины!
        Чтобы скрыть смятение во взгляде, Берни хватал свою шляпу и натягивал ее низко на лоб. Громко хлопнув дверью, парень вываливался из домика на каменистую площадку и, вдыхая чистый горный воздух, напоенный терпким запахом сосновой смолы, пережидал, пока ярость утихнет. Затем он отправлялся в салун, чтобы провести время за карточным столом и выпить несколько кружек свежего пива.
        Дуглас никак не мог понять, почему этот изнеженный, плаксивый подросток вызывает в его душе такое смешение чувств. Его странно тянуло к этому мальчишке и очень хотелось погладить черные короткие кудряшки на упрямой голове. Во время спора он растерянно смотрел в его ярко-синие глаза, на тонкие хрупкие ключицы, изящный изгиб шеи, гордую посадку головы и озадаченно замолкал в смятении от собственных чувств. Берни изумляла даже прохлада атласной кожи, которую он ощущал, когда со злостью хватал Олив за руку, пытаясь волоком затащить в загруженный скарбом фургон или задать мальчишке приличную трепку. И он разъярялся, точно бык, когда мальчишка сопротивлялся изо всех сил, отчаянно визжал, пинался и норовил укусить своего опекуна. Тогда Берни на время отступал и разражался замысловатой бранью:
        — …Из-за твоей рогатой дохлятины мы будем тащиться до ранчо целых семь дней!
        — Корова не дохлая! Ей всего шесть лет! Через три месяца она отелится четвертым теленком! Который раз тебе об этом говорю! У нас будет много молока! Ведь ты и сам, мистер Дуглас, любишь омлет и свежее сливочное масло! А если появится бычок, то мы подрастим его для мяса!
        — Не слишком ли ты осведомлен о моих вкусовых пристрастиях?.. В горах предостаточно оленей и коз! Мы будем охотиться, черт побери! И как-нибудь обойдемся без масла!.. Время уходит, понимаешь? Слава господу, американская армия все еще нуждается в хороших сильных лошадях!  — Дуглас, распаленный и злой, орал, брызгаясь слюной, отчего ему и самому становилось противно и стыдно.
        — Утри свой противный рот, мистер Надсмотрщик, мистер Палач! День или два ничего не меняют! К тому же я не собираюсь скакать по каньонам за одичавшими табунами! Может быть, ты еще заставишь меня кастрировать диких жеребцов?!
        — А ты как думал! И клеймить! И кастрировать, если это необходимо! Армии нужны не только хорошие производители, но и спокойная, терпеливая тягловая сила! Пройдет несколько лет, и ты будешь это проделывать с закрытыми глазами!  — Берни продолжал издеваться над жалостливым юношей, чувствуя, что это, как ни странно, бодрит его. Олив тошнило от грубых рассуждений, а Дугласу нравилось вступать с подопечным в стычки.
        — Я тебе не сын, мистер Коновал, чтобы ты решал, чем я займусь, когда повзрослею окончательно! Может, я хочу стать хорошим поваром!
        — А не хочет ли мистер Гибсон превратиться в домохозяйку, кухарку и няньку при каком-нибудь младенце или в акушерку, чтобы принимать роды? Мужское дело тащить жеребят из лошадиной утробы, а младенцев пусть вызволяют на свет женщины!  — Дуглас издевательски хохотал и снова уходил в заведение к «девочкам».
        Так они проспорили два дня. На третий день Дугласу надоело уговаривать строптивца, и он решил, что, пожалуй, придется уступить. Упрямый мальчишка добился своего, но Берни все-таки решил еще раз поскандалить напоследок. Когда же они в очередной раз наорали друг на друга, Дуглас вышел из дома и неожиданно осознал, что ему нравится состязаться в остроумии и язвительности с этим мальчишкой. И все происходящее напоминает ему скандалы ревности между двумя влюбленными. От нелепости предположения лоб у него покрылся потом.
        — Боже! Только этого не хватало! И впрямь необходимо поскорее обзавестись постоянной подругой или жениться! Иначе…  — Берни не желал даже предполагать, что может произойти! Этот женоподобный желторотый крысеныш с синими глазами соблазнит кого угодно!
        И Дуглас рванул подальше от дома, точно от чумы.
        И тотчас же, словно только и ждал, когда завершится скандал, в комнату без стука вошел Рони. Когда Оливия уже совсем отчаялась убедить упрямца Берни Дугласа в своей правоте, в усадьбе словно специально ей на выручку появился индеец Рональд Уолкотт. Это был племянник отца, ее двоюродный брат. Он явился, услышав о том, что мистер Бернард Дуглас набирает команду смелых парней для охоты на диких мустангов. Оливия кинулась ему на шею:
        — Рони, дорогой! Ты почему не приехал на похороны?  — и девушка горько заплакала.  — Ты же знал, что моя бабушка умерла?! А дядя Фрэнк? Неужели он не знает?.. Иначе он обязательно навестил бы меня и утешил!
        — Наши родные в деревне искренне сожалеют о смерти миссис Абигейл Гибсон! Мистер Смитт знает о твоей печали, девочка! Месяц назад он вернулся из поездки в Англию. Но сейчас не может приехать. Он прислал меня присмотреть за тобой, сестренка! Пока что мы должны скрывать, что знакомы! Тебе осталось потерпеть совсем немного! Мистер Фрэнк Смитт строит для тебя ранчо неподалеку от Вернала в штате Юта. Он купил замечательное место на берегу Гранд-Ривер. Ему приходится много работать ради твоего будущего, девочка!
        — О, Боже!  — Оливия снова залилась слезами.  — Мы будем жить так близко. Возможно, в двух днях конного пути! Я не выдержу издевательств этого ублюдка и сбегу к отцу! Ты знаешь, этот Дуглас тоже присмотрел ранчо. Заброшенное ранчо в долине на слиянии Гранд-Ривер и Ямпы!  — девушка возбужденно зашагала по комнате.
        — А вот этого не нужно делать, малышка! Пока что я буду вести себя так, словно тоже не знаю о том, что ты девушка. А сейчас отправлюсь в бар, чтобы представиться мистеру Дугласу. И не злись. Твой отец, а мой дядя Фрэнк узнал через своих людей, что Берни Дуглас очень порядочный и благородный джентльмен, Оливия!
        — От его благородства я плачу и проклинаю каждый день своей жизни!  — Оливия обиженно засопела.
        — Похоже, что ты влюбилась, девочка! И влюбилась в достойного человека!  — Рони ласково погладил Оливию по кудрявой голове и мягко поцеловал в лоб, что было для его сурового нрава жарким проявлением чувств. Когда смысл последней фразы двоюродного брата дошел до ее сознания, Оливия зашипела, точно разъяренная пума и отскочила в угол:
        — Что ты городишь, Рони!? Я ненавижу его! Ненавижу! Особенно, когда он уходит к этим падшим женщинам или пытается уговорить, чтобы я согласилась уничтожить бабушкино хозяйство! Я готова выцарапать ему глаза! Зубами впиться в горло до крови!
        — Остановись, Олив! Ты скоро станешь красивой, страстной и очень ревнивой женщиной. Такому мужчине, как Берни Дуглас, не поздоровится, когда он догадается об этом, и ты предстанешь перед ним в женском обличье! Спаси его Господь, ведь он безумно влюбится в тебя. А ты — если будешь так ревновать его — сожжешь свое сердце!.. Помолчи, сестренка! Бабушка, то есть миссис Абигейл Гибсон, была мудрой женщиной! Скорее всего, она давно поняла, что ты влюблена в мистера Дугласа. И твое счастье, что у него нет постоянной подруги или жены! Иначе твое сердце давно превратилось бы в уголь от ревности и возмущения!
        Оливия чувствовала правоту высказываний двоюродного брата, но не желала признаваться в своих чувствах к такому грубияну, как Берни Дуглас, и от этого злилась на себя и на него все сильнее и сильнее.
        — Что ты заладил одно и то же, Рони Уолкотт?! Я же говорю тебе, что ненавижу этого ублюдка! Ненавижу!!! Что ты еще хочешь сказать, Рони Уолкотт?!  — и Олив неожиданно для себя разрыдалась.
        — Разговоры пора заканчивать, детка! Я всегда буду рядом и смогу остановить твоего опекуна, если он будет откровенно жесток с тобой, Олив! А тебе пока придется выполнять его распоряжения, чтобы не выдать себя раньше времени! Ты еще юна и слишком ранима. Твое счастье от тебя не уйдет. А взрослому мужчине иногда бывает необходимо встречаться с женщинами и общаться с ними,  — Рональд Уолкотт встал и, тихо прикрыв за собой дверь, отправился в салун.
        — И ты туда же!  — Олив дождалась, когда за Рони закрылась дверь, и швырнула ему вслед горшок с геранью. Горшок раскололся на мелкие кусочки. Земля рассыпалась по полу, а стебель с распустившимися ярко-красными цветами сломался. Рони осторожно приоткрыл дверь и подтвердил строгим голосом:
        — Ну, вот! Я оказался прав. Ты его ревнуешь. Смири свое сердце, Олив! Пока над вами не стали смеяться и ехидничать. Ты слишком привлекаешь внимание. Веди себя достойно. Ведь в тебе течет кровь гордого индейского племени!
        Оливия застонала от досады, стиснула зубы и замолчала. Когда Рони вновь прикрыл дверь, она снова принялась собирать свой небогатый скарб. Здесь, в этом домике на краю обрыва, она провела детство и юность. Ей не хотелось расставаться со ставшими привычными и знакомыми краями, но выбора не было, и она решила, что Рони поговорит с мистером Дугласом, и тот, по крайней мере, разрешит ей взять с собой все, что она пожелает.
        Уступать мистеру Дугласу она не собиралась, но решила больше не скандалить с ним. Сложив вещи, девушка села возле окна, словно прощаясь с замечательным видом на седые вершины Скалистых Гор. Гнев все еще клокотал в глубине ее души, но Оливия смотрела на хребты и отроги, окрашенные в розовый цвет опускающимся за горизонт солнцем, и мирная картина горного пейзажа постепенно усмиряла ярость и умиротворяла ее горячее сердце. Сколько раз эти стены укрывали ее и бабушку от дождей и непогоды, сколько часов провели они за беседами на кухне… Оливия обычно сидела в жестком самодельном кресле, задумчиво глядя на остывающие угли очага, и рассказывала о том, как прошел ее длинный день, что произошло, и как она ко всему относится. Бабушка выслушивала рассказы внучки и тихим голосом давала советы.
        Мать Оливии, Эстер Гибсон, умерла от пневмонии, когда девочке не исполнилось и пяти лет. Отец девочки к тому моменту пропал на бескрайних просторах страны. Фрэнк Смитт отправился на золотые прииски в Калифорнию, потом участвовал в мексиканской войне. Чтобы заработать денег на постройку фермы, о которой мечтала его молоденькая жена, он готов был пойти на многие жертвы. Эстер мечтала о жизни в деревенском доме вместе со своей маленькой дочерью и любящей матерью. Фрэнк Смитт безумно любил жену и дочь, и ему хотелось навсегда избавить их от нужды, которая выглядывала из всех углов меблированной комнаты, которую снимали влюбленные.
        Тогда в те, кажущиеся Оливии давними, времена они жили в краю лесных озер и болотистых пустошей — штате Миннесота, в небольшом городке Крукстон, пригороде Миннеаполиса. Широкие окна бабушкиного дома наполняли комнаты блеском солнечного света. Солнца было очень много в этом мире, и его лучи привольно играли в водах широкой Миссисипи. На реке и берегу всегда было многолюдно и шумно. Рыбаки продавали свежую рыбу. Их одежда была облеплена высохшей чешуей, и от них пахло ветром, неповторимым ароматом пресной воды и солью. День и ночь по реке плыли куда-то пароходы, парусные суда, рыболовецкие баркасы и ялы. Неподалеку от их дома расположились верфи, пропитанные запахами дерева и смолы.
        Оливия не помнила, как умерла Эстер Гибсон. Бабушка почему-то не взяла ее на похороны, а лишь сообщила внучке, что ее мама Эстер превратилась в Божьего Ангела, улетела на небо, и душа ее поднялась туда, где горят яркие звездочки. Оливия стала жить у бабушки. Мама просто исчезла из ее жизни. Нежность, любовь и бесконечное терпение Абигейл Гибсон спасли девочку от тоски, одиночества и душевного надлома. Оливия смутно помнила веселые деревянные домики городка Крукстон, окруженные лесами, мягкое лето с дождями и радугами. Клюквенный мусс, который бабушка подавала на стол по воскресеньям на смену манному и рисовому пудингам, они его обычно ели, вернувшись домой с воскресной церковной службы. Бабушкин дом на берегу Миссисипи остался в памяти Оливии светлым, теплым и уютным. Он был деревянный, одноэтажный. Вокруг дома росли яблони, груши и несколько кустов смородины. Весной под окнами цвела лиловая и белая сирень, наполняя воздух нежным, стойким ароматом. Летом распускалось множество разных аптечных и декоративных растений. Бабушка, увлеченная сбором лекарственных трав, научила внучку разбираться в них,
распознавать и применять. В комнатах царил резкий аромат сухих пряностей, разложенных на просторном чердаке и развешенных под деревянными балками жилых комнат.
        Абигейл Гибсон, вдова мелкого торговца, недолюбливала мечтательного, романтически настроенного зятя Фрэнка Смитта. Она не хотела, чтобы ее внучка встречалась со своим отцом. Самолюбие миссис Абигейл Гибсон было уязвлено еще и тем, что дочь, ее гордость, ее прекрасная Эстер сожительствовала с парнем-полукровкой. Когда же в городе распространился слух, что зять миссис Гибсон потерпел неудачу на прииске и примкнул к банде гангстеров, грабящих банки, Абигейл продала все возможное, покинула Крукстон и отправилась в путь, чтобы избежать ненужных встреч с Фрэнком. Пожилая, но еще полная сил женщина стала искать такое место, где никто не знал бы о судьбе ее несчастной дочери и незаконном положении внучки. Дом пришлось продать и, распрощавшись с уютным и почти родным Крукстоном, отправиться подальше от благодатной Миннесоты на еще не освоенный Запад, в штаты, недавно отвоеванные у Мексики. Оливии же бабушка сказала, что ее отец погиб.
        Миссис Абигейл Гибсон стремилась в глубь территории штата Колорадо, точно надеялась запутать следы. Сколько помнила себя Оливия, они срывались с места, как только бабушка получала очередное письмо. Абигейл долго и внимательно изучала странички, исписанные корявым мужским почерком. Проходило несколько дней, и они внезапно срывались с места, присоединяясь к проходящему мимо очередному каравану переселенцев. Но однажды, когда они жили в городе Форт Морган, письма долго не было, и бабушка начала беспокоиться. В это время она работала экономкой и кухаркой в публичном доме «Эдем». Настроение у нее менялось от тревожного ожидания до уныния. Она словно боялась неизвестности и не знала, что предпринять. Оливии к тому времени исполнилось семь лет. Она и в самом деле росла избалованной девочкой. Ее баловала не только бабушка, но и все девушки и женщины, работавшие в публичном доме. Они веселились, облачая малышку в мальчишескую одежду. Покупали брючки, кепки, курточки и коротко остригали ее замечательные кудряшки. В Форте Морган, где бабушка с внучкой в конце концов нашли приют и временный покой, все считали
Оливию мальчиком. Все, кроме хозяйки публичного дома и девушек-проституток.
        В тот вечер Оливия лежала в своей кровати и слушала сказку, которую усталая бабушка читала ей сонным голосом. Тускло светил ночник, и девочка понимала, что бабушка только делает вид, что читает. На самом деле она рассказывала сказку по памяти, потому что знала множество сказок и стихов наизусть, но надеялась, что таким образом пробудит во внучке интерес к чтению книг.
        Кто-то коротко позвонил в дверь. Так коротко, будто колокольчик случайно качнуло ветром. Бабушка недовольно прислушалась, откинула теплое лоскутное одеяло, спустила ноги с кровати.
        — Надо было на ночь подвязать шнурок!  — Абигейл набросила теплый халат, всунула ноги в тапочки.  — Подожди здесь, детка, не бойся! Я сейчас вернусь!
        Она чиркнула спичкой и зажгла фитиль в масляной лампе под зеленым стеклянным абажуром. Взяв лампу, стала неторопливо спускаться по лестнице в прихожую. Оливия лежала в теплой комнате под разноцветным лоскутным одеялом и прислушивалась к каждому звуку — голосу бабушки, скрипу пересохших половиц и лестничных ступеней под бабушкиными шагами. Страшно ей не было, но сердце стучало часто и встревоженно, словно в ее жизни сейчас должно произойти событие, которое окончательно изменит ровное и спокойное течение дней, и в их общей с бабушкой судьбе произойдет крутой поворот. До нее донесся сердитый голос бабушки, словно бы отчитывающий кого-то провинившегося перед ней. Оливия насторожилась и внимательно прислушалась.
        Отвечающий на бабушкину брань мужской голос был ей неуловимо знаком. Он словно будил в ней счастливые мгновения ее короткого прошлого. И девочка почувствовала глубокую любовь и ощущение привязанности к обладателю этого бархатного баритона с легкой хрипотцой! Она вспомнила, как этот голос называл ее букашкой, малышкой, божьей коровкой, мышонком, сердитым утенком… И в ответ сердце наполнилось восторгом и предвкушением счастья! Олив задохнулась от чувства любви, переполняющего все ее существо.
        У пришедшего, конечно же, густые черные брови и серо-зеленые глаза с золотистыми искорками на радужке. А руки у гостя сильные и горячие, они подкидывали когда-то ее к самому потолку, и ее сердечко замирало от рискованного удовольствия, но крепкие пальцы тут же бережно подхватывали, ловили на лету, не давая упасть и разбиться. Глаза этого человека из далекой прошлой жизни ласково и нежно смотрели на Оливию, и можно было совершенно раствориться в этих золотисто-зеленоватых озерах, наполненных нежностью и восхищением. И конечно, он спешит выразить это свое восхищение ее милой молодой и красивой мамочке, превратившейся в ангела. И любящей бабушке:
        — Ну разве это не самый прелестный ребенок, дорогая Эстер? Неужели ваша внучка не самое чудесное дитя на свете, миссис Гибсон? Как она похожа на свою мать, на нашу милую Эстер! Если бы вы только знали, как я люблю вас всех! Не хмурьтесь, пожалуйста, мэм! Да, отчего же, отчего же вы так меня недолюбливаете, мэм?!
        Но сегодня этот голос совершенно спокоен и настойчив! Словно его обладатель осознал собственную правоту. И хотя голос его полон тоски, обладатель сильных рук негодует и настаивает! Спор в прихожей нарастает, готовый превратиться в скандал!.. И Оливия, точно подхваченная приливом чувственных волн, вскакивает с постели, на ходу одергивает задравшуюся курточку пижамки и кое-как подтягивает сползающие штанишки. Руки вздрагивают от волнения, ноги подкашиваются и путаются в сползшей с постели простыне. Малютка с размаху падает на пол и, совсем не чувствуя боли в ушибленных локтях, издает громкий ликующий крик:
        — Папа! Милый папочка, я здесь! Слышишь меня, дорогой мой, любимый мой, папочка?! Я здесь! Папа, папа, не уходи! Не бросай меня больше, папа!  — Оливия улавливает, как на лестнице испуганно вскрикивает бабушка. А по ступенькам уже грохочут тяжелые ковбойские башмаки. В комнату врывается большой человек в темном костюме, в клетчатой фланелевой рубашке и широкополой шляпе, украшенной серебристой пряжкой. Он бросает на пол тяжелые баулы, склоняется над ней, выпутывает из простыни, поднимает на руки, прижимает к себе так крепко, что его нарядная шляпа летит на пол. И камешки, украшающие изящную пряжку на замшевой ленте, играют в призрачном свете ночника разноцветными огоньками.
        — Детка! Олив! Утеночек мой симпатичный! Малыш беззащитный!  — Фрэнк Смитт задыхается от волнения, прерывисто дышит, потирает грудь и морщится, словно от боли. Серо-зеленые глаза туманятся слезами, горячие вспухшие губы покрывают голову Оливии, ее лицо, тонкие запястья и пальчики короткими щекочущими поцелуями.  — Мой крохотный котеночек сильно ударился?! Локотки ушиб, цыпленочек мой беззащитный?!  — он осторожно закатывает рукавчики пижамки, дует горячо и ласково на пострадавшие места.  — Олив! Детка моя крохотная! Больше не болит?! Ну, перестань, дорогая моя! Перестань плакать, детка! Я с тобой! С тобой!
        — Папа! Папочка!  — Оливия прячет залитое слезами лицо на груди отца, уткнувшись в клетчатую рубашку и оставляет на ткани мокрые пятна слез.  — Ты приехал за нами, папочка? Мы поедем к мамочке? Почему ты вернулся без нее, папочка? Я так соскучилась без тебя и милой мамочки!  — слегка откинувшись назад, она заглядывает в родные глаза, крепко сцепляет пальцы тонких рук на сильном затылке.  — Бабушка просто обманула меня, да?! Чтобы я не плакала и ни на что не надеялась, да? Она хотела, чтобы я сильно-сильно развеселилась при встрече с тобой и с мамочкой? А мамочка приехала? Где она?! Почему не пришла?
        — Видите, что вы наделали с ребенком, мистер Смитт?  — Абигейл Гибсон стоит в дверном проеме, скорбно и горестно поджав губы. В руке у нее горящая лампа.  — Ребенок слишком впечатлителен и делает свои выводы. Она считала, что ее отец умер. И вместе с Эстер на небесах. Иди ко мне, дитя мое! Бабушка пожалеет и приласкает тебя!  — поставив лампу на стол, пожилая женщина протягивает руки к внучке. Но Оливия еще сильнее прижимается к отцу. Буквально прильнув к отцу всем своим хрупким телом, сцепляет пальцы у него на шее.
        — Крольчонок, ты меня совсем задушишь! По настоящему!  — хрипит Фрэнк.  — Отпусти меня совсем немножко! Я никуда не уйду от тебя! Мы теперь всегда будем совсем близко!.. Погодите, миссис Гибсон! Мы с вами обязательно обо всем поговорим. Чуть позже! Хорошо?.. Милый мой малыш! Детка моя!
        — Зачем, зачем вы опять и опять обманываете ее, мистер Смитт?
        Необычно просительный, полный нежности голос Фрэнка не смягчает суровое сердце миссис Абигейл Гибсон. Пожилая женщина плачет, понимая, что все останется по-прежнему. И обещания Фрэнка так и останутся обещаниями! Оливия стремительно срывается с отцовских колен, кидается к бабушке:
        — Милая бабуля, отчего ты плачешь? Ведь мой любимый папочка наконец-то нашел нас! Может, и мамочка вовсе не улетела на небо? И так же, как папочка, она ищет нас по всему свету и не знает, где мы живем! А мы все ждем и ждем напрасно ее появления!  — Оливия с любовью и горячей мольбой смотрит на бабушку, подняв вверх лицо. В ее взгляде теплится надежда на сказочное чудо!
        — Я надеялась, что таким образом заставлю тебя обо всем забыть, Оливия, дитя мое! Тебе многое из пережитого следовало бы забыть, чтобы стать счастливой!  — миссис Абигейл Гибсон присела перед внучкой на корточки.
        — А мой маленький крольчонок обо всем помнит!  — с любовью говорит Фрэнк Смитт и с нежной улыбкой следит за каждым движением своей крохи-дочери.
        — Мамочка и в самом деле умерла?  — Олив опечаленно взглянула на бабушку и снова забралась к отцу на колени, положила голову ему на плечо.  — Она смотрит на нас с неба и, наверное, грустит все время, что мы так редко бываем вместе! Правда, папочка?! Давайте, станем жить вместе и будем молиться, чтобы мамочка вернулась к нам навсегда!  — попросила она нежным печальным голоском.
        — Наверное, как всегда, за вами, Фрэнк, охотится полиция?  — настороженно поинтересовалась Абигейл, с опаской поглядывая на зятя.
        — Возможно, за мной еще какое-то время будут волочиться старые грехи, миссис Гибсон! Но давным-давно моя жизнь обрела новый смысл! Я помогал завоевывать новые земли, потом закупил партию Виргинского табака и выгодно продал в Англии. Но бешеных денег теперь не заработать! Мне придется проделывать это не раз, чтобы обеспечить вам и Оливии безбедное существование!
        — О, Боже! Опять одни мечты, Фрэнк! Я не возьму ваших денег!  — Бабушка устало опустилась в кресло возле стола.  — Мечтами и прожектами не накормишь ребенка, не поставишь дочь на ноги и не выдашь замуж за хорошего, порядочного джентльмена! Не выстроишь для семьи прочный дом!
        — А дело ли растить девочку при публичном доме, миссис Абигейл Гибсон?! Какой пример она видит с самого детства?! Будет ли заинтересована в поисках порядочного джентльмена в мужья?! Или вы считаете, что в подобной обстановке она вырастет порядочной девушкой?! И сумеет создать отличную и дружную семью?!  — Фрэнк Смитт повысил голос. Оливия от неожиданности вздрогнула. А бабушка приложила палец к губам:
        — Тише, тише, молодой человек! Другой работы не было в этом городе! Хорошо, что на это место взяли!.. Но хватит! У малышки совсем слипаются глаза! Положите ее в кроватку, и давайте обсудим все на кухне!  — миссис Гибсон смирилась с неизбежностью произошедшего, она теперь разговаривала тихо и устало, обреченно глядя на Фрэнка.
        Гость попытался подняться и осторожно разнять жаркие объятья Оливии, но девочка тотчас же тихо и безутешно заплакала, невнятно лепеча что-то бессвязное о летающих над ней ангелах. Фрэнк растерянно и беспомощно взглянул на тещу, которая снова опустилась в кресло, подав ему успокаивающий знак. Какое-то время они сидели молча. Оливия перестала всхлипывать, только изредка горестно вздыхала, словно удрученная жизнью старушка. В конце концов девочка задышала ровно, объятия ее ослабли, и вскоре Оливия крепко заснула. Фрэнк бережно разжал тонкие пальчики, нежно перецеловал каждый и положил дочку на постель, осторожно укрыв разноцветным лоскутным одеялом и расправив все его складочки.
        — Заснула, козявочка!  — умильно улыбнулся он, поправляя под ее головой подушку и осторожно промокая чистым носовым платком капельку слюны в уголке рта сонной дочурки.  — Пойдемте на кухню, миссис Гибсон!  — Фрэнк снял ботинки, вынес их на лестничную площадку и на цыпочках, стараясь лишний раз не скрипнуть половицей, прокрался на кухню, где и проговорил с тещей до самого рассвета.
        Наутро бабушка сообщила владелице публичного дома мисс Джулии Кросс, что увольняется и покидает Форт Морган.
        — Что же мне теперь делать, миссис Гибсон?!  — мисс Джулия Кросс была сильно огорчена и даже удручена.  — Впору самой становиться к плите и вести бухгалтерию!
        — Надо было учиться, пока я была здесь! Мой зять требует, чтобы дитя росло подальше от девушек легкого поведения! Не обижайтесь за откровенность, мисс Джулия! Я и сама очень расстроена! Трудно срываться с насиженного места и мчаться неизвестно куда!  — миссис Гибсон поправила сбившуюся косынку, встревожено поглядывая на теперь уже бывшую хозяйку.  — Понимаете, мисс Кросс?!
        — Понимаю!  — Мисс Джулия стыдливо склонила голову.  — В чем-то я согласна с вашим зятем! Но как вы будете жить? Вы никогда не говорили о своем зяте! Он забирает вас с собой? У него есть свой дом, хорошее место работы?  — на этот вопрос миссис Абигейл Гибсон не нашлась, что и ответить.
        — Я здесь, леди!  — Фрэнк Смитт распахнул дверь кабинета мисс Кросс и вырос на пороге, держа за руку Оливию, одетую по-прежнему в мальчишеский костюм.  — Позвольте представиться, Фрэнк Смитт! К вашим услугам, мисс Джулия Кросс!
        — О!  — Джулия с изумлением уставилась на статного молодого мужчину в ковбойском костюме и черной шляпе с серебряной пряжкой, усыпанной мелкими бриллиантами. Она была польщена и смущена, что казалось странным в ее положении.  — Вы замечательно выглядите, мистер Фрэнк Смитт! Не хотите зайти к девочкам?
        — Благодарю! Не стоит суетиться!  — Фрэнк Смитт галантно раскланялся и засмеялся, когда дочка крепко стиснула его руку горячими пальчиками. Она чувствовала своим крохотным сердечком опасность ситуации и держалась настороже.
        — Папочка, пойдем отсюда! Пойдем, дорогой мой!  — Олив тянула его к выходу, ревниво и недовольно сверкая голубыми глазами в сторону мисс Джулии Кросс.  — Мне здесь больше не нравится, папочка!
        — Извините, мисс Кросс!  — миссис Гибсон смущенно попросила прощения за внучку.  — Ребенок! Что с нее взять! Завтра она забудет все доброе, что делали для нее ваши девушки! Простите ее! Она всего лишь дитя! Простите!
        — Я все понимаю, миссис Гибсон! Что ж, я очень сожалею, что приходится с вами расставаться! Возможно, мы не увидимся больше никогда, миссис Абигейл Гибсон! Все мои девушки сегодня в большой печали! Они откуда-то узнали, что вы увольняетесь!
        — Узнали, что я увольняюсь? Неужели меня любят в этом доме?  — Абигейл Гибсон удивленно подняла брови.  — Утром я, как всегда, приготовила еду на весь сегодняшний день. Возможно, ее хватит и на завтра. И никому ни о чем решила не говорить заранее,  — женщина вытерла повлажневшие глаза уголком чистейшего фартука.
        — Это и для меня загадка! Не буду настаивать на том, чтобы вы сообщили, куда уводит вас дорога!  — мисс Джулия Кросс тяжело вздохнула и, открыв сейф, достала пачку денег.  — Мне, право, жаль расставаться с вами, дорогая Абигейл! Можно, я назову вас так сегодня, на прощание?  — Джулия обняла пожилую женщину и расцеловала в обе щеки.  — Прощайте, дорогая миссис Абигейл Гибсон!
        — Прощайте, мисс Джулия Кросс! Благослови вас Господь за вашу доброту!  — миссис Гибсон мягко положила руку на плечо владелице публичного дома.  — Что вам пожелать, дорогая Джулия?  — она пытливо заглянула в лицо мисс Кросс.
        — Выбраться из этого дерьма!  — неожиданно надрывно проговорила Джулия.  — Ребенок и тот понимает всю позорность нашего существования!
        — Не преувеличивайте, дорогая мисс Джулия! Все будет хорошо в вашей жизни! Надо только сильно захотеть что-то изменить в ней!  — миссис Абигейл смущенно приняла деньги и, зажав их в кулаке, вышла следом за Фрэнком и Оливией.
        Ее внучка весело прыгала вниз по деревянной лестнице со ступеньки на ступеньку, тараторя какую-то считалочку, Фрэнк следовал за дочерью, стараясь не наступить на узенькие пяточки в мальчишеских ботинках.
        Пять дней они находились в дороге, пристроившись к каравану новых переселенцев, стремящихся на Запад. Большую часть пути Оливия проспала. Ее усыпляло монотонное движение фургона, нагруженного домашним скарбом. Миссис Гибсон перезнакомилась почти со всеми путешественниками, во время остановок помогала женщинам готовить пищу, давала советы молодым матерям, как облегчить детям тяготы пути, и принимала в дороге роды.
        В конце пятого дня караван приблизился к окраине небольшого городка Райфла. Городок расположился на берегу Колорадо — широкой и бурной горной реки. Вода казалась белой от растворенных в ней пузырьков воздуха. Оказавшись на главной улице Райфла, караван постепенно редел. То один, то другой фургон сворачивал в открывающиеся боковые улицы. Вскоре повозка, в которой сидели пожилая женщина, мальчик и привлекательный мужчина, в одиночестве добралась до западной окраины и остановилась возле просторной усадьбы, состоявшей из двух домов. С одной стороны огороженной территории росли высокие сосны с раскидистыми кронами, дальше располагался яблоневый сад. Почва под соснами была усыпана пожелтевшей от солнца и времени хвоей, сухими чешуйками и пустыми, встопорщенными шишками. С другой стороны — там, где находился небольшой домик в три комнаты — была ровная каменистая площадка. Она обрывалась отвесно в каньон Колорадо и была отгорожена от кручи толстой каменной стеной. Из окон дома открывался замечательный вид на покрытые вечными снегами вершины хребта Элберта.
        — Каждое утро ты будешь просыпаться и смотреть в окно на самые высокие вершины Скалистых Гор! И всегда думать обо мне и о моей любви к тебе!  — Фрэнк Смитт грустно посмотрел дочке в лицо.  — Береги бабушку, дорогая моя! Заботься о ней! И она будет о тебе заботиться!  — он отвернулся в сторону, потому что не мог выдержать пронзительного от печали взгляда не по-детски серьезных синих глаз.
        — Ты опять уезжаешь от нас, папочка?! Ты бросаешь нас, дорогой мой?! Не уезжай! Не надо! Ты обещал, что мы всегда будем рядом!
        С тех пор прошло почти десять лет. Теплое время года для Оливии всегда начиналось с появления отца. Отдохнув, он садился верхом на коня, уютно устроив Оливию впереди себя и оберегая от падения надежным кольцом сильных рук. Пришпорив скакуна, отец направлял его по узкой горной тропе, и лишь на крутых подъемах жеребец смирял свой резвый бег. Порой Фрэнк Смитт спешивался и шагал рядом, бережно придерживая Оливию, и тогда конь ступал очень осторожно, словно понимая, какую драгоценную ношу доверил ему хозяин. Вскоре ветер доносил до них запах горящего дерева, жареного мяса и запеченной в глине рыбы. Навстречу путникам выбегали сторожевые индейские собаки, больше похожие на волков своими острыми мордами и серым густым мехом с темной полосой вдоль спины от хвостов до самых загривков. Узнавая дорогих гостей, они приветливо махали пушистыми хвостами и, казалось, улыбались, не сводя с пришельцев умных взглядов.
        — Добрый день, дорогой Рони! Привет, привет, привет всем!  — восторженно вопила Оливия, вываливаясь из отцовских объятий прямо на руки своему двоюродному брату.  — Ты замечательно выглядишь, Черный Ягуар!
        Рональд Уолкотт щурил раскосые зеленые глаза и смеялся, немного хищно ощерив свои пожелтевшие от табака крупные зубы. Обнюхав ее волосы, запыленные с дороги, пахнущие ветром и сосновой смолой, с запутавшимися в кудряшках хвоинками, Рони нежно покусывал ее за шею, горячим дыханием приятно щекоча затылок.
        — Ты снова немного подросла, малышка Пума!  — начинал игру брат и подкидывал сестренку вверх, отчего Оливия визжала радостно и восторженно. Поставив ее на ноги, Уолкотт торжественно здоровался со своим дядей. Сняв с крупа переметные сумки, расседлав жеребца и отпустив его свободно пастись, они шли в деревню, где их встречали многочисленные двоюродные и троюродные дядюшки, тетушки, братья и сестры. А Фрэнк Смитт становился на колени перед своей матерью, пожилой слепой индианкой, которая нежно обнюхивала лицо своего сына, потом ласково обнимала свою резвую внучку, бережно ощупывая ее лицо кончиками пальцев, и заботливо интересовалась:
        — У твоей дочери, мистер Фрэнк Смитт, все такая же белая кожа?  — и, получив утвердительный ответ, продолжала вопрошать: — Твоя дочь, мистер Фрэнк Смитт, немного подросла?
        Оливия вносила веселье и радость в строгую и чинную обстановку индейской деревни. Для нее почти не существовало запретов. Она привыкла к любви и к тому, что все ее желания почти мгновенно исполнялись. Среди своих сверстников, братьев и сестер, родившихся в вигвамах, белолицая девочка с черными вьющимися волосами была лидером и к десяти годам умела держаться на лошади в седле и без седла. Она носилась, точно ветер, по горным кручам, на скаку поражала мишень с одного выстрела, независимо от того, какое оружие было у нее в руках — лук или охотничий карабин! Оливия научилась подражать голосам птиц и зверей и охотиться на них.
        Но скакать верхом и играть час-другой — это совсем не то, что предстояло Оливии сейчас. Берни Дуглас решил непременно сделать из строптивого мальчишки настоящего мустангера, а это значит, что ей придется проводить в седле восемь-десять часов подряд без отдыха. Столько томительных и трудных часов на жарком солнце, при иссушающем пекле, под проливным дождем, во время урагана и града! Конечно, она предпочла бы заниматься приготовлением пищи, пусть даже на такую большую прожорливую компанию, какой и являлся Берни со своими помощниками и партнерами. Готовить и возиться на кухне Оливия очень любила и всегда помогала бабушке Абигейл содержать в чистоте и порядке сковородки и кастрюли, столы, стены, потолок и пол. А уж угощать этих обжор-мужчин, которые почти без остановки могут поглощать огромное количество разнообразной, аппетитно приготовленной пищи, было для нее самым большим наслаждением! Вспоминая об обедах в доме доктора, Оливия невольно улыбалась. Она была совершенно счастлива, когда в столовой нижнего этажа собиралась большая компания. За столом обычно прекрасно сходились деликатный доктор
Гэбриэл Пойнсетт, человек исключительной доброты и мягкости характера, и мускулистое, грубоватое и мужественное племя погонщиков-мустангеров.
        Берни Дуглас поднялся с газона. Ему не хотелось никого видеть. Что-то произошло с ним странное. Он вдруг растерялся из-за сексуальной несостоятельности с Молли и не знал, как поступить. И действительно, что он привязался к этому хилому парню?! Придет время, и тонкий костяк Оливера покроется крепкими мышцами, в руках и ногах появится сила, они станут жилистыми и крепкими. Наверное, надо все-таки уступить мальчишке! Господь с ним, возможно, это счастье, что малый так присох ко всему, что связано с памятью практически единственного родного человека. Берни вскочил на жеребца, тронул каблуками крутые конские бока:
        — Домой, Презент! Пошел!  — и конь повиновался каждому движению своего хозяина.
        Въездные ворота усадьбы доктора были уже закрыты, когда Берни приблизился к ограде и раскидистым соснам, окружающим весь просторный участок. Но из сторожки вынырнула беззвучная тень, и гортанный голос индейца окликнул:
        — Босс, это ты вернулся?
        — Я, Уолкотт! Открывай!
        Звякнул засов, решетчатая калитка распахнулась с легким скрипом.
        — Как там мальчишка?  — хмуро поинтересовался Берни.
        — Бьет цветочные горшки, босс!  — довольный чем-то Уолкотт ухмыльнулся: — Лютует парень, босс!
        — Как ты считаешь, Рони, дотащится ли дохлятина Дейзи, или как ее там, до ранчо?
        — Босс, в пути можно купить или нанять фургон для перевозки скота!  — Рони запер калитку и неторопливо направился к сторожке.
        — Так ты, индеец, считаешь, я должен уступить?  — Берни устало потянулся, спешился и громко зевнул.
        — Не я, а ты, патрон Берни Дуглас, пообещал умирающей белой леди позаботиться о ее внуке!  — обтекаемо ответил Рони Уолкотт.
        — Хитрый черт, индеец!  — пробурчал Берни.  — Готовьтесь, рано утром отправимся! Все понятно, Рони Уолкотт?!  — и, оставив Презента возле конюшни, молодой человек зашагал к садовому домику.
        Оливия опомнилась, когда кто-то осторожно постучал в дверь. Она вытерла набежавшие слезы, поднялась, взяла с подоконника лампу, сняла стекло и, вынув коробок спичек из брючного кармана, затеплила огонь.
        — Войдите!  — и слегка отодвинулась от светового круга, надевая на лампу стекло.  — Не заперто!
        — Сидишь в темноте, Олив?  — неожиданно спокойно прозвучал от двери голос вошедшего. Девушка в первый миг не узнала, кому принадлежат эти если не теплые, то уж точно мирные и дружелюбные интонации. Под тяжелыми ботинками захрустели осколки разбитого цветочного горшка. Сильно запахло листьями герани.
        — Кто это?  — Оливия отошла в угол комнаты и настороженно уставилась на мужчину.  — Это ты, Берни Дуглас?..  — хотела снова поехидничать, но голос не повиновался, словно в горле застрял комок. Она впервые смотрела на молодого человека через призму высказанных Рони предположений.
        Определенно, Берни Дуглас — стройный, широкоплечий, с крепкими и сильными руками, с упруго ступающими по полу длинными ногами — чем-то неуловимо напоминал ей отца. Выгоревшая на солнце ковбойская шляпа прикрывала коротко подстриженные светлые волосы. Он снял ее, когда остановился у двери. Олив судорожно перевела дух, хотя при виде Берни, как всегда, дыхание стало стесненным, а жар тихо отливал от щек, спускаясь вниз по животу!
        Нет! Все-таки это не ее любимый дядя Фрэнк! Это лишь отдаленно похожий на папочку парень! Но не он!.. Возможно, даже более привлекательный, чем отец. Привлекательный молодостью, нерастраченной энергией и силой. И его зовут мистер Бернард Дуглас! Берни! Берни, который мог быть веселым и лукавым, доброжелательным и несдержанным, спокойным и вспыльчивым, а также весьма злым из-за ее несговорчивости и раздраженным из-за ее близости с Рони Уолкоттом!
        — Хоть бы подмел в комнате! Уж больно насорил ты сегодня!..  — усмехнулся опекун.  — Ладно, упрямец!  — мирная речь, несвойственная Берни в последние дни, давалась мустангеру с большим трудом.  — Ты меня одолел, Оливер! Черт тебя побери, малый! Будь по-твоему! Но смотри, чтобы к утру все было готово в дорогу!
        Оливия еле сдержалась, чтобы не броситься ему на шею и не завизжать от восторга! Берни Дуглас! Берни Дуглас! Каким милым и привлекательным он может быть! Родным и близким, точно ее папочка (а для всех — ее дядя Фрэнк)!
        — Хорошо, Берни Дуглас!  — как можно спокойнее пробормотала она.  — Наконец-то ты понял мою правоту, Берни!  — надо было сдержать свое ликование и не выдать себя неосторожной фразой, несдержанным замечанием.  — Я буду делать все, что ты прикажешь, Берни Дуглас!
        — Вот и договорились, Олив! Постараюсь попусту не обижать тебя, малый! Но мужчину из тебя воспитаю, обязательно!  — голос мистера Дугласа снова стал суровым.  — И для этого я использую все доступные средства, Оливер Гибсон!
        На душе у Оливии внезапно стало радостно. Она согласно кивнула, сдерживаясь изо всех сил, чтобы не засмеяться. Когда же Берни Дуглас тихо прикрыл за собой дверь, и шаги его отдалились от домика, направляясь в сторону конюшни, Оливия довольно взвизгнула, а потом прошептала сквозь душившие ее смех и ликование:
        — Как бы не так, мистер Дуглас! Мужчину вам из меня воспитать никак не удастся! Ни за что!!!
        Глава 2
        На рассвете Оливию разбудил решительный стук в раму. На фоне светлого оконного проема четко прорисовался силуэт статного широкоплечего мужчины.
        — Просыпайся, мистер Лежебока!  — знакомый голос будил Оливию несколько ворчливо, но, как ни странно, вместе с тем доброжелательно.  — Пора ехать! Впереди длинная и непростая дорога, Олив!
        — Доброе утро, мистер опекун! Я сейчас!  — она выскочила из-под одеяла и стремительно оделась. Затем принялась скручивать перину в тугой рулон, складывать подушки, заворачивая все это в большой кусок мешковины и увязывая веревками. Остальные вещи были уложены еще позавчера.
        Схватив ведерко, Оливия метнулась к хлеву. Берни Дуглас, пораженный ее стремительной переменой, удивленно отступил с крыльца, уступая дорогу.
        — Пожалуйста, Берни, пусть кто-нибудь из работников разберет пока мою кровать и положит в фургон!  — не задерживаясь и словно бы не обратив внимания на вновь вспыхнувшее в глазах мистера Берни Дугласа раздражение, девушка пробежала мимо.  — Дейзи! Милашка! Маргаритка моя ласковая! Иду! Уже иду!
        Мысленно она уже прощала молодому человеку многое. «Хочешь браниться, дорогой? Бранись, сколько тебе влезет! Пожалуйста! Хочешь злиться? Злись, пожалуйста, дорогой Берни! Но тебе все-таки пришлось уступить мне!» — торжествовала про себя Оливия. В сердце звучали фанфары победы!
        — Уолкотт! Ты где? Рональд?  — рявкнул Берни Дуглас, едва сдерживая ярость. Он снова готов был взорваться, но понимал, что его раздражение для Оливера ничего не значит. Сообразительный крысеныш осознал силу собственной настойчивости. Похоже, Берни Дуглас, ты все-таки должен был в воспитательных целях настоять на своем решении и избавиться от этой рогатой дряни!
        — Я здесь, патрон!  — Рони невозмутимо и спокойно шагал по двору от распахнутых въездных ворот усадьбы, где он ночевал в сторожке, добровольно взяв на себя должность привратника.  — Слушаю, босс, мистер Берни!  — он преданно уставился на Дугласа, но тому почудилось, что в глазах у коварного индейца блеснуло скрытое ехидство. Берни Дуглас не знал, что Рони Уолкотт с охотой возьмется помочь двоюродной сестре. Можно было бы обойтись и без распоряжения Берни Дугласа. Рони понимал, что слабой девчушке трудно разбирать и волочить на себе громоздкую железную кровать.
        — Возьми в помощь Пабло! Вынесите крысенышу его колыбельку! Что поделаешь, если мальчонка привык спать, кутаясь в пуховики!  — Берни смачно сплюнул, попав себе на сапог.  — Черт возьми! Правду говорят, что нельзя плевать против ветра!.. Что ты ухмыляешься, Рони Уолкотт?! Как в твоем племени воспитывают мужчин? Подскажи, а!
        — В нашем племени не спят на кровати с периной!.. Но на кровати, все-таки удобнее, патрон! И не стоит портить себе с утра настроение, босс! Я справлюсь и без Пабло!  — индеец неторопливо зашел в домик и вскоре вынес тюки и узлы, потом разобранную кровать. Он аккуратно уложил все в повозку, стоящую возле крыльца третий день. В нее уже была сложена часть вещей, доставшихся Олив в наследство от бабушки. Когда девушка выскочила из хлева с ведерком, в котором пенилось парное молоко, Рони подошел и тихо поздоровался с ней:
        — Привет, сестренка! Твоя хозяйственность превзошла все ожидания! Разве можно так испытывать терпение настоящего, крепкого мужчины? Быть может, стоить снять маску? На ранчо ты окажешься в мужской компании. Тебе придется все время держаться начеку!
        Олив только довольно фыркнула в ответ:
        — Не преувеличивай, мистер Уолкотт!  — и зычно закричала своим низким, ломким голосом, чтобы все слышали ее, изображая из себя молочницу на рынке:
        — Молоко! Кому молока? А вот теплое, парное молоко!
        — А пива не найдется?  — подхватил ее игру Пабло Гомес.  — Лучше бы пива, да кружку вместительную!  — похотливый мексиканец хотел было ущипнуть Олив за ягодицу, но тут же отдернул руку, напоровшись на угрожающий взгляд индейца.  — Понял, понял, Рони Уолкотт! Твое — так твое! Прости, если что не так! Что тут особенного? Мне мой живот дороже, чем тощий и совсем неаппетитный зад мальчишки!
        — Не распускай свой грязный язык, мексиканец! Пока его случайно не потерял в дороге!  — и Рони Уолкотт весьма приветливо улыбнулся Пабло Гомесу. Со стороны их разговор казался мирным и доброжелательным, но Оливия уловила хищный блеск во взгляде двоюродного брата и последовавший вслед за этим непритворный испуг в черных, похожих на маслины, глазах Висячего Требуха. Улыбнувшись, она благодарно взглянула на индейца и тут же отвернулась, продолжив свою работу.
        — Понятно! С утра молока никто не хочет! Учтите, в таком случае по дороге я из него собью масло. А из обрата сделаю к ужину творог! Или вы предпочитаете молочную овсянку?  — Оливия забежала в дом и через несколько минут уже вышла с маслобойкой и опустошенным вымытым ведерком, накрытым чистой тканью.
        — Создатель мой, Творец Вселенной!  — недовольно процедил Берни Дуглас.  — Этот парень напоминает мне опытную экономку! Порой, кажется, что в глазах вот-вот станет двоиться, и двойник Оливера появится в женской юбке. С утра от ваших головоломок мозги плавятся!  — он проследил за компаньонами, которые впрягли в повозку мерина Блэка, к задку привязали Лили, кобылку Оливии, и корову Дейзи и наконец скомандовал: — В путь!
        Вскочив на коня, молодой человек первым выехал за ворота докторской усадьбы. Презент, как обычно, взбрыкнул, попытался встать на дыбы, но, поняв тщетность своих усилий и попыток освободиться от седока, вывернул голову набок и помчался галопом вперед, в сторону смутно белеющих на горизонте заснеженных вершин.
        Реденький туман, накрывший город перед рассветом, оседал легкой влажной пыльцой на одежде и тентах фургонов. Мелкий озноб сотрясал Оливию, удобно устроившуюся в крытой повозке. Девушка в волнении смотрела вперед. Она еще не знала, какие трудности ждут ее впереди, и больше волновалась совсем по другому поводу. Ей очень хотелось, чтобы рано или поздно, но Берни Дуглас узнал, что она девушка! Чтобы однажды она смогла прочесть во взгляде его жестких серо-зеленых глаз не снисхождение и пренебрежение, порой даже и отвращение, а нежность, любовь и восхищение ее красотой, добротой, страстностью и обаянием!
        Берни мчался впереди всех, словно ему не терпелось встретиться с табуном диких мустангов и посостязаться с вожаком в ловкости и скорости. Верховые едва-едва поспевали за ним. Пабло Гомесу стало наконец ясно, что этот хитрый и коварный крысеныш, затесавшийся так неожиданно в их компанию, явно ему не по зубам, поскольку индеец не допустит его приблизиться к мальчишке. И Пабло поспешил за предводителем, всем своим видом изображая усердие и рвение. За ним вплотную скакал на гнедой мощнозадой кобыле Эндрю Гилмер, мужчина лет тридцати пяти, оставивший на время в Райфле беременную жену и пятерых детей. Это был тихий и, по всей вероятности, довольно терпеливый фермер, решивший заработать немного денег для поддержки фермы, оказавшейся на грани разорения после недавней войны. Рони Уолкотт держался в середине дистанции между верховыми и двумя фургонами, сильно отставшими от всадников. Он решил во что бы то ни стало не спускать глаз с двоюродной сестренки и, если понадобится, защищать ее даже ценой жизни.
        В первом фургоне мустангеры устроили Мэган Матайес. Мужчины заплатили за нее хозяйке местного публичного дома за полтора месяца вперед. Предполагалось, что Мэган будет помогать Олив в дороге с приготовлением пищи. Когда же они доберутся до ранчо, девушка станет одна управляться с обязанностями кухарки, а если у нее возникнет желание — заодно и удовлетворять интимные потребности мужчин. За отдельную плату. Олив возмущала подобная небрезгливость мустангеров. Ей казалось, что их стремление потакать своим природным прихотям и желаниям сродни животному инстинкту, и она осуждала Мэган за согласие на такие условия.
        Самое странное, что девушка, которой удалось однажды отправиться на ранчо, считалась в публичном доме удачливой. Некоторые зарабатывали в таких поездках приличные деньги. Неудивительно поэтому, что Мэган считала своей основной обязанностью ночную работу, а с приготовлением пищи, надо думать, как-нибудь все само собой должно уладиться. Берни Дуглас поручил ей за время пути приручить пока еще неопытного, но очень соблазнительного юношу. Молодого красавчика Оливера Мэган обязалась сделать мужчиной в течение одной недели! Об этом ей даже не намекнул, а сказал напрямую Берни Дуглас, торгуясь вечером с мисс Роззи Слоут, ее хозяйкой. Обе шлюхи весело смеялись над этим, казалось бы, простым и легким поручением мистера Берни Дугласа. И Мэган Матайес, двадцатидвухлетняя женщина, пообещала своему временному боссу исполнить все быстро и с удовольствием, не слишком обижая неопытного мальчика и не очень сильно насмехаясь над ним. Малыш должен быть счастлив, что такая красивая и умная женщина, как Мэган, обратила на него внимание.
        Мэган была довольно привлекательной сероглазой блондинкой с длинными стройными ногами и изящными руками. Оливия сразу же возненавидела девицу, которая с самого начала поездки пыталась удержать на себе внимание всех мужчин. Накрыв ящики и мешки с продовольствием матрасами и одеялами, которые захватили с собой на ранчо мустангеры-укротители, Мэган сразу же облачилась в коротенькое полупрозрачное шифоновое платье ярко-оранжевого цвета и черные сетчатые чулки на кружевных резинках. Она ощущала сейчас себя богиней среди настоящих, смелых мужчин, окруженных множеством легенд и преувеличенных слухов, и очень надеялась сорвать свой куш в деньгах, а заодно и приумножить опыт сексуального общения.
        Приподняв брезент на задке фургона, якобы для сквозняка, Мэган принимала самые соблазнительные позы, что только еще больше раздражало Оливию. Она смутно догадывалась о сговоре между шлюхой и своим опекуном. Так прошло два часа. И Мэган все чаще придерживала своего мощного тяглового мерина, постепенно сокращая расстояние между двумя повозками. Наконец девица не выдержала. Этот мальчишка Оливер совершенно не обращает на нее внимания!
        — Такого наплевательского отношения и пренебрежения со стороны неопытного, но симпатичного сопляка не простит ни одна уважающая себя шлюха!  — пробормотала Мэган сквозь зубы.  — Пора действовать!.. Оливер!  — и девица выгнулась всем кошачьим телом.  — Оливер? Не слышишь, что ли?  — шлюха недовольно надула губы, капризным голосом продолжая взывать: — Оливер! Малыш! Спустись с повозки, дорогой! Подойди ко мне! Тебя женщина приглашает!
        Оливию передернуло от настойчивой фамильярности, с которой проститутка добивалась ответа от юного попутчика. Раздражение все больше охватывало ее, но она изо всех сил старалась говорить спокойно:
        — Что ты хочешь от меня, Мэган?
        Но сдержанный холодный тон только подхлестнул распаленную невниманием проститутку:
        — Я хочу пить, Оливер!  — Мэган говорила томным голосом, манерно растягивая гласные.  — Дай мне лимонада! У тебя, наверное, осталось немного?  — и она картинно откинулась на ящиках, вытянув длинные ноги.
        — Лимонада нет, мисс Матайес! А вода — у тебя под боком! Налей из фляги и напейся!  — Оливия спрыгнула с повозки, пропустила вперед фургон, чтобы посмотреть, как чувствует себя Дейзи. Корова шагала торопливо, едва успевая за лошадьми, дышала натужно.  — Бедная моя Маргариточка!  — она погладила корову по влажным завиткам на лбу.  — Наверное, придется покупать фургон для перевозки скота! Или нанять какого-либо фермера, чтобы перевезти тебя на ранчо!
        — Не мисс, а миссис! Я замужем!.. Ты совсем помешался на своей скотине, Оливер! Не слышишь, о чем я прошу?!  — Мэган продолжала настаивать на своем. Щедро оплаченную авансом работу девица решила выполнять даже вопреки желанию предполагаемого партнера. Раздражение захлестнуло Оливию, хотя она дала себе слово быть сдержанной и не устраивать скандала, как бы ни сложилась ситуация.
        — Мне все равно, замужем ты или нет, миссис Матайес! Ты, Мэган, не просишь! Ты требуешь! Но меня не уполномочивали исполнять все твои грязные потребности и похотливые желания! Отстань от меня, пожалуйста!  — Оливия все больше раздражалась и уже не скрывала этого.  — Хочешь лимонада? Приготовь его! У тебя в фургоне есть и сахар, и лимоны! Я не собираюсь ухаживать за тобой и кем-либо еще! Запомни это раз и навсегда!
        — Я хочу, чтобы напиток был приготовлен руками такого миленького красавчика, как ты! И сумею хорошо отблагодарить за проявленную заботу! Не обойду своим нежным вниманием!  — Мэган спустилась с фургона и остановилась рядом с Оливией.  — Думаю, что мы поладим, пока никого не видно на горизонте!
        Она протянула руку, пытаясь запустить ее под рубашку Оливии, чтобы погладить грудь подростка. Оливия резко отпрянула в сторону, защищаясь ладонью.
        — Не трогай меня! Мне не требуются услуги проститутки!
        — Что ты шарахаешься от меня, точно от прокаженной?! Малыш, Оливер, продемонстрируй мне свое мужское достоинство, как это сделал бы на твоем месте любой настоящий джентльмен! Покажи то, чем доставляют удовольствие женщинам! Даже твой хозяин, или, как его там, мистер опекун, не отказывает себе в подобных шалостях!
        Оливия рванулась в сторону, подняла хлыст, который носила с собой после того, как заметила, что Пабло Гомес бросает на нее похотливые взгляды, и, как только Мэган снова сделала шаг к сближению, хлестнула по дороге, рассекая пыль у самых носков золоченых туфелек проститутки. Щелчок оказался настолько громким, что горное эхо повторило его, точно раскатистый выстрел. Мэган удивленно отпрянула, но приготовилась к новому прыжку, словно охотящаяся на мышь кошка.
        — Не подходи!  — глаза у Олив сверкали от негодования и гнева.  — Если мне потребуются твои услуги, Мэган, то я не премину известить тебя об этом! А сейчас мне важнее здоровье и состояние Дейзи! Стельную корову заставили чуть ли не бежать следом за лошадьми!  — она жалостливо погладила по спине тяжело поводящую боками корову. Та благодарно лизнула хозяйке руку и коротко мыкнула, словно жалуясь и понимая, что речь идет о ней.
        — Что у вас тут происходит?  — Олив вздрогнула и резко обернулась. Она не заметила, как к ней приблизился Рони Уолкотт. Он моментально оценил обстановку и мягко улыбнулся Мэган.  — Если хозяин узнает, что ты насильно пристаешь к мальчишке, Мэган, то тебе может и не поздоровиться, дорогая! Мне думается, что ему это очень не понравится!  — он вложил столько всего в слово «дорогая», что девица тотчас же попятилась, но было уже поздно.
        — Мы еще не проехали и десятую часть пути, а у вас начинаются разборки и распри!  — Берни Дуглас недовольно переводил взгляд с одного участника ссоры на другого.  — Что случилось, Оливер? Кажется, мы вчера договорились обо всем! Я выполнил все твои условия!  — и он сердито посмотрел на Мэган, которая совершенно потеряла чувство реальности, сосредоточив все усилия на отработке приличного аванса. Она явно не желала расставаться с деньгами, заплаченными ей Дугласом вперед.
        — Нет, не все! Ты не нанял фургон для Дейзи, Берни Дуглас! А мы не договаривались о том, чтобы мучить корову!  — Олив возмущенно посмотрела на Берни.  — И о том, что Мэган станет самым грязным способом домогаться меня!  — она не любила ходить вокруг да около.  — Мне никто не говорил о том, что придется исполнять приказы и удовлетворять желания каждой порочной шлюхи!
        — Извини, босс, такого в моей жизни не было!  — взвизгнула Мэган, быстро отступая назад и забираясь в повозку. Она сразу же опустила кусок брезента, отгородившись от Оливии и всех остальных. Какое-то время она что-то ворчала себе под нос, разочарованная и весьма обиженная, но затем внезапно расхохоталась.
        — Дейзи, возможно, не дойдет до ранчо!  — Олив в упор уставилась злыми синими глазами на Берни Дугласа.  — Купи фургон для перевозки скота! Или найми! Вон там!  — она показала на постройки в стороне от дороги.  — Видишь, ферма! Там, наверняка, найдется столь несложное приспособление. А хозяин фермы не откажется заработать лишнюю сотню-полторы!
        — У меня нет денег на исполнение твоих различных прихотей, сопляк!  — Берни Дуглас чувствовал, как в душе у него вновь закипает негодование. Этот щенок снова и снова нарывается на скандал. И зачем только он, Берни Дуглас, дал свое слово умирающей миссис Гибсон! А покойная воспользовалась своим состоянием и его, Берни, согласием, нагрузив этим наглым довеском с изысканными претензиями! Избалованный гаденыш вымотает все кишки! Никакого терпения не хватит, чтобы спокойно смотреть на его выходки! Пусть сначала заработает хотя бы несколько центов!
        — Как это нет?! А где же тогда шкатулка, в которую бабушка откладывала деньги всю жизнь?  — Оливия понимала, что не стоило сообщать Дугласу о том, что она знает о тайном бабушкином «сейфе». Надо было бы подождать немного, а уж потом, в самый трудный момент, когда станет совсем невмоготу, сообщить этому придурку о том, что она о нем думает. Может, он согласился опекать ее ради того, чтобы оказаться поблизости к бабушкиным сбережениям?! Возможно, этот Бернард Дуглас просто авантюрист или опытный мошенник. Завезет Оливию на ранчо, соблазнит и бросит там, обманутую, одинокую?! Но он не знает о том, что за ней, а значит, и за ним присматривает Рони Уолкотт! Так что, при этих обстоятельствах сила и преимущество явно не на стороне опекуна.
        Берни Дуглас растерянно и вопросительно посмотрел на Рони Уолкотта. Индеец сделал вид, что внимательно глядит на присыпанные вечными снегами горы впереди и не слышит их разговора. Для достоверности он приложил ко лбу ладонь козырьком.
        — Я не понимаю, о чем ты говоришь, Оливер?! Я считал, что в шкатулке всего лишь какие-то документы, и положил ларчик в одну из своих сумок!..  — он сделал знак индейцу. Они отъехали немного в сторону, и Берни извиняющимся тоном попросил: — Уолкотт, возьми мои сумки у Мэган! Эта стерва, кажется, несколько перестаралась! Я не хочу сейчас видеть ее!
        — Ты заплатил Мэган за то, чтобы она соблазнила малыша Оливера, патрон?!
        — Не твое дело, индеец! Ты мальчишке не родня! Так что не вмешивайся!
        — Слушаюсь, босс! Парню и впрямь давно пора стать настоящим крепким мужчиной, джентльменом!
        Рони Уолкотт сообразил, что Берни Дугласу не до шуток, и привез сумки, которые нашлись под головой у Мэган. Девица, успевшая снова устроиться в своей томной позе, лениво приподнялась, но ничего не сказала и лишь недовольно закопошилась в вещах, по-прежнему недовольно бормоча что-то себе под нос.
        Судя по изумлению, отразившемуся на лице Берни Дугласа, когда он открыл шкатулку, Оливия поняла, что ее опекун и в самом деле не знал о содержимом деревянной коробки. Впрочем, она тоже не слишком этим интересовалась, просто знала, что бабушка складывала туда деньги, которые время от времени привозил Фрэнк Смитт. Она откладывала деньги в течение десяти лет, значит, за это время накопилась весьма приличная сумма. Возможно, ее должно хватить на приобретение дома и приличного участка земли.
        — Ты решил, что моя бабушка Абигейл Гибсон навязала тебе на шею голодранца?!  — Оливия ехидно торжествовала. Но, как оказалось, слишком рано.
        — Если ты столь состоятелен, то я вскоре куплю ранчо на твое имя! И стану твоим управляющим. Согласен? Но только в том случае, если ты покажешь себя настоящим, состоявшимся мужчиной!  — Берни Дуглас не желал сдаваться. Он пообещал миссис Гибсон позаботиться о ее внуке и решил не отступать от своих планов. Дуглас не привык разбрасываться обещаниями на ветер! Он хозяин своего слова и развяжется с этим мальчишкой лишь тогда, когда воспитает его по своему разумению! Только тогда совесть перед памятью миссис Абигейл Гибсон будет у него чиста!
        — Рони! Уолкотт! Возьми деньги и поезжай на ферму! Возможно, тебе удастся исполнить еще одну прихоть навязанного мне тирана!  — Берни Дуглас протянул индейцу несколько бумажек.  — Оказывается, у красавчика довольно приличное приданое! Если бы он был девицей, то я непременно выдал его замуж тотчас же!
        — А может, женился бы сам на этой куче денег?!  — Мэган приподняла тент и с любопытством глянула на Берни Дугласа.  — А, Берни?
        — Характерец не для меня! Наверное, если бы Оливер оказался женщиной, то сварливее бы не отыскалось на свете невесты!
        В ответ на тираду бесстрастное лицо индейца не изменилось, но Оливия заметила лукавый блеск в глазах двоюродного брата и тут же радостно воскликнула:
        — Я с тобой, Уолкотт, можно?! Возьми меня на ферму!  — трясущимися от волнения руками она принялась взнуздывать Лили. Ей хотелось хотя бы час-другой провести наедине с братом. Она так соскучилась по их совместным скачкам, по веселой болтовне ни о чем и обо всем! Последние два лета ей не удалось побывать в горной деревне из-за бабушкиной болезни и последовавших за болезнью похорон.
        — А кто останется возле фургона, мистер Гибсон?  — ни один мускул не дрогнул на лице Рони Уолкотта. Индеец весьма натурально притворялся.  — Нет, нет! Я все сделаю в лучшем виде! Оставайтесь в фургоне. Лучше отпустите Дейзи попастись!  — и, не дожидаясь Оливии, он пришпорил своего жеребчика Хэлпо и помчался в сторону фермы.
        — Ты не представляешь, парень, как мне надоел! Теперь я вижу, что ты предпочитаешь обществу женщин компанию сильных и грубых мужчин! Особенно, общество Рональда Уолкотта! Тебе нравятся дикие охотники? Ты чувствуешь к ним такое неодолимое влечение?!  — Берни Дуглас презрительно взглянул Олив в глаза, точно окатил ее холодной водой.
        — Причем тут охотники?..  — Олив почувствовала, что кровь прилила к щекам. Она растерялась после странных слов Берни и была совершенно сбита с толку.  — Мистер опекун хочет все решать за меня и без меня? Практически он распоряжается моей жизнью! Хотя никто не давал ему на это права!
        Скрывая смущение, девушка отвернулась, чтобы и в самом деле заняться Дейзи. Она отвязала корову от фургона и отвела в сторону от дороги на лужайку, поросшую сочной травой. Это была площадка для стоянки фургонов. Корова самостоятельно нашла поилку для лошадей и принялась пить. Оливия попыталась накачать в поилку воды из скважины при помощи специально сооруженного насоса, но ручка приспособления шла туго и все время соскакивала. Струя воды то прерывалась, то ударяла в дно поилки так сильно, что выплескивалась через край.
        — Погоди! Ничего-то у тебя не получается!  — Берни спешился. С досадой оттолкнул вечно сующегося не в свое дело слабака и наполнил поилку вровень с краями.  — Не вздумай пока что поить лошадей!.. Мэган!  — окликнул он проститутку.  — Мэган Матайес, если нужно, налей себе холодной воды!
        Не отзываясь, Мэган встряхнула вожжами, понуждая своего мерина идти вперед. Олив коротко глянула на молодого человека, недовольная происходящим.
        — Вот что, мои дорогие! Не спорить! Не ссориться! Не приставать друг к другу по пустякам! Не придираться к поведению других! Не бросать никого в дороге!  — Берни Дуглас догнал фургон Мэган и о чем-то тихо заговорил с девицей. Она отвечала ему обиженным голосом, также явно недовольная.
        — …А я тебе говорю, что ты поедешь позади Оливера! В ином случае я отошлю тебя назад, в Райфл. Девушек, которые захотят побывать на ранчо и развеяться за хорошие деньги, можно найти всегда! Поняла, Мэган?! В конце концов, я вижу, что этот мальчишка частенько высказывает здравые мысли и проще согласиться с ним! Больше мы этот вопрос обсуждать не будем! Все! Я поехал! И если ты еще начнешь приставать к нему без моего на то дозволения, то я верну тебя в город! Аванс можешь оставить себе!
        Берни Дуглас отошел от фургона, вскочил в седло, наддал Презента каблуками в бока. Жеребец привычно и как-то устало попытался взбрыкнуть, но, утомленный нависшим над дорогой зноем, смирился и взял с места ровным галопом.
        Через час после отъезда Берни Дугласа с фермы прикатил высокий фургон с решетчатой загородкой. Управлял им мужчина в широкополой, плетеной из соломки шляпе. Он представился Оливии:
        — Мистер Никлас Мартин! И моя супруга миссис Лиззи Мартин!
        — Сейчас я помогу вам справиться с моей красоткой Дейзи!  — Оливия выбралась из повозки, чтобы помочь фермеру загнать в фургон строптивую Дейзи, и с готовностью направилась к пасущейся корове.
        — Сиди на месте, девочка!  — отказался от помощи пожилой мужчина.  — Я повидал столько строптивых животин, что твоя… как ты ее называешь? Дейзи?.. твоя Дэйзи может на деле оказаться покладистой и ласковой.
        — Столь же покладистой, как наш Оливер?  — улыбнулся и съехидничал Рони, сидя на коне, гарцующем на месте. Он мягко давал понять чете Мартинов, что они ошибаются по поводу Оливии.
        — Мальчик?!  — мужчина с сомнением покачал головой и снова оглядел Оливию. А женщина, приехавшая с ним, расхохоталась, словно услышала самую нелепую глупость:
        — Веселые вы люди! А впрочем, пусть будет мальчик! Не все ли равно! Мы с Никласом вырастили пятерых девочек и четырех мальчиков! Они все в детстве очень любили носить брюки. Мы жили уединенно и разрешали своим девочкам работать в мужской одежде. И ничего плохого не произошло! Все живут теперь отдельно от нас со своими большими семьями. И ни одна девочка не превратилась от этого в мужчину! Только один младший сын остался с нами и недавно привел в дом жену.
        — Меня зовут Оливер! Значит, я все-таки мальчик! Вернее, уже парень!  — Оливия была довольна и весела. Она почувствовала себя заговорщицей, когда поняла, что у нее внезапно появились союзники.
        — Мы с Элизабет поможем сопроводить Дейзи на ранчо. Мы так давно не путешествовали!  — Ник-лас довольно пригладил свои усы с проседью.  — А молодые пусть побудут без нас! Венчание состоялось только три дня назад!  — мужчина был немного возбужден, как видно, он вспоминал свою молодость.  — Сейчас у нас немного коров. Когда-то и мои родители оставили нас с Лиззи на ферме одних!  — он довольно улыбнулся.  — Первые три дня нам было не до любви! Пусть теперь эти молодые тоже попробуют управиться без старших!
        — Хорошо, что Мэган спит и не слышит наших разговоров!  — Оливия опасливо покосилась на фургон с продовольствием и постелями мустангеров.  — Не говорите лишнего, миссис и мистер Мартин. И у повозок имеются уши!  — Олив приложила палец к губам.
        — Хорошо!  — немного недоумевая, супруги согласно кивнули.
        — Каким порядком мы поедем?  — мистер Ник-лас Мартин осмотрел фургоны.  — Наверное, тебе лучше поехать впереди, Олив! Тогда запах от коровы не будет мешать в дороге! А мы к этому привыкли! Нам пришлось перевозить часть коров стельными от самой Юты! И дорога тогда была гораздо хуже! Стояла весна, и все вокруг таяло и журчало!
        — Наши дети живут неподалеку от Вернала!  — сообщила миссис Мартин Оливии.  — Правда, дорогой?
        — Да?!  — Оливия обрадовалась. Она хотела похвалиться, что для нее там строят ранчо, но отчего-то решила все-таки промолчать.
        — Однажды наш дом снесло оползнем,  — грустно сообщил мистер Никлас Мартин.  — И нам пришлось искать новое место для жизни! Хорошо, что скот практически весь удалось спасти! Быков мы гнали своим ходом!  — проверив упряжь на повозках, фермер вывел на дорогу фургон, в котором теперь стояла Дейзи. Корова повернула голову в сторону своей молодой хозяйки и призывно замычала.
        — Дейзи! Красавица моя! Я тебя не бросаю!  — Оливия торопливо поворачивала на дорогу свою повозку. Лили бежала рядом и весело ржала, она обрадовалась тому, что хозяйка отпустила ее бежать свободно, и теперь резвилась, точно шаловливый жеребенок. Фургон раскачивался из стороны в сторону на неровностях обочины. Пристроившись в хвост Мартинам, Олив позвала мерина Мэган: — Спайк! Спайк! За мной!  — и звонко свистнула.
        Спайк стоял на месте, долго и тяжело раскачиваясь. Потом неспешно двинулся следом. Задребезжала пустая фляга для воды, но Мэган даже не прореагировала. Видимо, девица крепко уснула, так как всегда привыкла спать днем в публичном доме.
        Они преодолели большое расстояние без остановки на отдых, находясь в дороге около пяти часов. Оливии казалось, что все у нее плывет перед глазами. Солнце грело так сильно, что было трудно дышать. Супруги Мартин переносили жару и тряску более стойко, чем она, и Оливия думала о том, что она и впрямь оказалась избалованной и слабой девчонкой. В Райфле, где они жили с бабушкой, садовый домик стоял над горной рекой. Бесконечное течение ледяной воды и свежее дыхание снежных вершин смягчало летний зной. На обрыве над руслом Колорадо дышалось почти всегда легко, да и прохладный ветер с гор смирял жару. Просыпаясь рано утром, Оливия, лежа в постели, слышала неумолчный шум воды… А речные ласточки вылетали рано-рано из своих гнезд-пещерок на охоту за насекомыми и весело щебетали.
        Здесь же, на дороге, в замкнутом пространстве долины, окруженной разогретыми на солнце скалами, все живое ощущало себя, точно на раскаленной сковородке.
        Когда скалы на востоке стали розовыми и, казалось, что от них повеяло дынным духом и шафраном, точно от свежеиспеченной сдобы, чета Мартинов свернула в сторону от дороги. Повозка остановилась под высоченными раскидистыми деревьями. Могучие акации, унизанные кистями белых цветов, окутали путников сладким ароматом. Оливия направила своего мерина следом за фургоном четы Мартинов и опасливо покосилась на цветущие деревья.
        — Пчел здесь не видно? Еще накинутся и покусают!  — она прошлась вокруг повозки, поглядывая — не развязались ли какие-либо узлы на поклаже и не разболтались ли колеса на втулках. Проверив все, вынула мешочек с мукой, большую миску, сняла с повозки складной кухонный стол и принялась вымешивать тесто для лепешек.
        — Тебе помочь, Олив?  — миссис Мартин принесла несколько кусков вяленого мяса и огромную луковицу.  — У тебя есть какие-нибудь овощи и зелень? Рони Уолкотт так торопил нас, что я не успела заглянуть на грядки и нарвать что-нибудь! А у меня там было столько разных овощей!  — она казалась немного смущенной.
        — Можно сварить суп с бобами, морковью и сушеной зеленью! Бобы я замочила с утра,  — обрадовалась Оливия, вынимая кастрюлю.
        — Хорошо!  — миссис Элизабет Мартин наполнила вторую кастрюлю водой и поставила ее в тень, положив мясо и накрыв его крышкой.  — Пусть солонина немного вымокнет! Олив, покажи, пожалуйста, твое хозяйство!.. Ты перебираешься на ранчо со всем скарбом, словно навсегда! Что-нибудь случилось?  — в удивлении принялась расспрашивать пожилая женщина и предположила: — Только очень важное событие может заставить человека двинуться в такой путь от более обжитых мест!
        — Две недели назад умерла моя бабушка Абигейл Гибсон!  — Оливия старалась сдерживать чувства и потому отвечала несколько скуповато. Миссис Мартин, соболезнуя, вздохнула:
        — Бедная девочка! Не успела пережить такую потерю, как попала под жесткий гнет сурового парня!  — миссис Мартин еще раз сочувственно вздохнула.  — Но наберись терпения, Олив! Смирись! Похоже, у тебя нет иного выхода!.. Только я не совсем понимаю твой маскарад?! Возможно, Берни Дуглас относился бы к тебе гораздо мягче и милостивее, зная, что ты девушка?
        — Бабушка сама назначила Берни Дугласа мне в опекуны! Не понимаю, почему она так поступила?! А… Откуда вы его знаете, мэм? И почему вы решили, что он тут главный?
        — Мы видели всадника на гнедом жеребце!  — мистер Мартин внимательно осматривал повозки, проверял оси и колеса, постукивая по ним молотком.  — Похоже, это наш давний знакомый мустангер Берни Дуглас! Мы знаем его уже несколько лет!
        — Он иногда заезжал к нам на ферму. Мы помогали ему. Он помогал нам. Мы оставляли его ночевать. Он порядочный джентльмен, Олив! Надеюсь, что твоя бабушка не ошиблась в выборе опекуна!.. Я очень сожалею о кончине миссис Гибсон. Я слышала много хорошего о ней! Спаси, Господь, ее душу!
        От скупого, но душевного сочувствия пожилой женщины у Оливии слезы набежали на глаза. Она всхлипнула.
        — Ну-ну, детка!  — миссис Мартин обняла ее за плечи.  — Я тебя понимаю, ведь твой босс и опекун — довольно суровый человек. Смирись и не забывай молиться, дорогая Оливия!
        — О!  — девушка в ответ прямо-таки почти разрыдалась. Она была растрогана.  — Спасибо вам, миссис Мартин! Спасибо, мэм!
        — Зови меня миссис Лиззи, Олив! Поплачь немного и соберись с силами! Я вижу, к нам направляется грозный мистер Берни Дуглас! Он может не понять тебя! Рони сообщил, что он собирается воспитать из тебя настоящего мужчину!
        — Уверена, что подобное ему никогда и ни за что не удастся!  — и Олив рассмеялась, развеселившись от нелепости устремлений своего опекуна. Слезы мгновенно высохли, и щеки разрумянились!..  — А вы, пожалуйста, мэм, не проговоритесь при нем о том, что я девушка!
        — Хорошо!  — женщина отстранила ее немного, словно бы наставляя: —…Если ты хочешь, чтобы суп получился вкусным, то вари мясо вместе с бобами, Олив! Тогда бульон получится насыщенным и питательным.
        Оливия не успела ничего ответить, как рядом с фургонами остановился всадник. Конь нетерпеливо танцевал под ним. Оливия вздрогнула от громких звуков знакомого, но почему-то переставшего быть ненавистным голоса:
        — Добрый день, миссис Мартин! Вы ли это, мэм? А где старина Никлас? Вы меня радуете! Может, договоримся на длительное сотрудничество? Мне нужны помощники!
        — Ты всегда спешишь, мальчик мой! Берни! Покажись старушке Лиззи! Давненько мы не виделись! Никлас накачивает воду в поилки и выгуливает коней! Ехать нынче можно допоздна! Койоты и волки разбегутся в разные стороны от столь веселой и громогласной компании!  — миссис Лиззи Мартин лукаво щурилась, явно довольная встречей со своим хорошим знакомым.
        — Не согласитесь ли вы с Никласом поработать на меня, дорогая миссис Лиззи?  — Берни обнял старушку и расцеловал в обе щеки. Оливия во все глаза смотрела на него. Она была удивлена переменой его настроения. Даже с ее бабушкой отношения у Дугласа не казались ей сейчас столь сердечными и дружественными. Хотя она давно заметила, что Берни Дуглас к пожилым леди относится с большим уважением и почтением.
        — Ты, Берни, как всегда, не можешь и минуты не думать о деле! Уверена, что ты уже разведал места, где самые многочисленные косяки мустангов пасутся среди пышных трав! И выгуливают своих тонконогих жеребят именно для тебя!.. Сначала отдохни, малыш!  — миссис Мартин осматривала Берни так, как, наверное, осматривала своих детей после долгой разлуки, примечая малейшие изменения.
        — Миссис Лиззи, дорогая! Отчего этот мальчишка топчется возле костра, а не помогает Никласу накачать воды?!  — Дуглас бросил на Олив грозный взгляд, и девушка мгновенно сжалась и сгорбилась от неприятного предчувствия. Схватиться с ним и говорить гадости в присутствии этой милой старушки Оливия не могла и невольно закусила губу.
        — Тебе не кажется, что ты слишком строг к мальчику?!  — миссис Лиззи спокойно встретила предупреждающий взгляд Оливии.  — У бедного ребенка не было даже времени по-настоящему оплакать бабушку. Понадобится довольно долгий срок для того, чтобы успокоиться и примириться с потерей близкого человека, Берни! Мне кажется, ты слишком требователен и суров к Оливеру!
        — Оливер уже заслужил ваше сочувствие?! Суров не я, сурова жизнь мужчины, которая ему предстоит впереди! Ты меня слышал, Оливер?! Или мистер Кухарка?! Иди, покачай свои мышцы, а то они у тебя совсем слабы!  — удостоив смущенную девушку лишь беглого взгляда, он повернулся и зашагал к фургону Мэган. Сделав несколько шагов, обернулся: — Расседлай и разнуздай сначала моего Презента и прежде, чем напоить, выводи!
        — Берни! Мальчик не справится с твоим жеребчиком!  — крик миссис Лиззи был зовом вопиющего в пустыне. Берни замер на мгновение и, не оборачиваясь, небрежно обронил:
        — Жить захочет, справится!
        К счастью для Олив, Берни не услышал, как миссис Мартин сочувственно прошептала:
        — Бедная, бедная девочка!
        — Самодовольный дурак!  — фыркнула Олив, опасливо направляясь в сторону коновязи. Но жеребец, вероятно, был так вымотан своим хозяином и жаркой погодой, что послушно стоял, ожидая, пока девушка расседлает и разнуздает его. Презент покорно пошел за ней, ведомый на коротком недоуздке и лишь довольно пофыркивал, с наслаждением пережевывая сморщенные ломтики яблок, которые Оливия прихватила с собой из мешка с сушеными фруктами. Когда же она стала обливать его из ведра, то конь уже совершенно доверился ей и стоял, точно вкопанный. После этой процедуры он окончательно признал ее и бродил теперь следом, нахально попрошайничая, но Олив спокойно шлепнула его ладошкой по шее, отправляя пастись:
        — Больше яблок не будет, Презент! Пощипли травки, дорогой! И отвяжись! А то твой хозяин ужасно ревнивый и сердитый!  — конь смотрел на нее своими умными лиловыми глазами и нежно обнюхивал короткие вьющиеся волосы и тонкую шею.
        Миссис Мартин лишь изумленно смотрела на неожиданно появившуюся симпатию к девушке строптивого жеребца. Потом задумалась над чем-то немного и неожиданно просияла:
        — Эта девочка еще покажет тебе свой характер, Берни! Ты с ней наплачешься! И однажды, Берни Дуглас, ты пойдешь за ней, как твой жеребчик, покорно и преданно!  — сделав это умозаключение, миссис Мартин принялась промывать набухшее мясо, что-то тихо напевая своим все еще приятным и лишь слегка надтреснутым голосом.
        Оливия только делала вид, что ей не страшно возиться с жеребцом. Она бодрилась, надеясь когда-нибудь так досадить Берни Дугласу, что он запомнит это на всю жизнь. Конечно, его не приманишь и не утихомиришь, как усталого жеребца несколькими ломтиками сушеного яблока. Но подход можно найти даже к дикому зверю, а Берни Дуглас таковым вовсе не является. Поэтому она надеялась, что сочтется однажды с самонадеянным опекуном.
        Напоив коня и отправив его попастись свободно, Оливия вернулась к стоянке, где Никлас Мартин давно накачал полные поилки и теперь сидел на задке своего фургона, свесив ноги и откинувшись на несколько запасных тюков сена. Дейзи паслась неподалеку, на ровной лужайке. У пожилой четы явно всякая работа спорилась в руках. В котле на треноге кипело и пенилось мясное рагу с бобами и зеленью. В большой миске доходило тесто для лепешек. Рядом с миской стояли на столе подготовленные сковороды и кастрюлька с топленым маслом.
        — Ого!  — Оливия проглотила слюну.  — Может быть, взять еще один треножник, миссис Мартин? Тесто уже подошло! Я могу испечь оладьи! А пока они готовятся, подойдет и моя опара!
        — Миссис Лиззи! Зови меня, миссис Лиззи, Олив!  — старушка откинула со лба выбившийся из-под косынки локон. Она разрумянилась от огня, но была очень довольна и выглядела помолодевшей.  — Хорошо, если есть еще один! Ты меня выручишь, малыш, если поможешь напечь на эту ораву побольше оладий! Все страшно проголодались!
        Оливия быстро подошла к своему фургону, достала треножник, отнесла его к миссис Мартин и установила рядом с костром.
        — Вот, дорогая миссис Лиззи, давайте сковороду и масло. Можно, я возьму из костра углей, чтобы быстрее разжечь огонь?  — она сложила из сучьев и собранных щепок второй костерок.
        — Конечно, дитя мое! Вот тебе разливательная ложка для теста! Наверное, ты хорошо готовишь, Олив? Бабушка научила хозяйствовать?
        — Когда-то бабушка работала экономкой и кухаркой у доктора сэра Гэбриэла Пойнсетта… Наверно, мне было бы лучше объявиться, кто я есть на самом деле, и остаться у него поваром!
        — А доктор женатый человек, Олив?
        — Он старый холостяк, мэм! Но говорят, что очень порядочный человек, настоящий джентльмен! А вот бабушка, несмотря на хорошее отношение к мистеру Гэбриэлу Пойнсетту, почему-то не доверилась ему. Может, боялась, что в городе я снова буду встречаться с отцом?
        — Не доверяю я этим старым холостякам, Олив! Права твоя бабушка!.. Погоди-ка. Я что-то не пойму, Олив, у тебя есть отец? Почему же ты едешь в неизвестность с малознакомым мужчиной?..  — удивилась миссис Мартин.  — А ты, верно, прехорошенькая девочка! В платьице ты бы выглядела очень очаровательно и соблазнительно! Я уверена. Но, надеюсь, голова у тебя на месте?
        — Опять ты крутишься у котлов, упрямый мальчишка?!  — грозный голос Берни прозвучал так громко, что Оливия нечаянно уронила кусок теста в сковороду. Раскаленное масло брызнуло ей на запястье. Она охнула и отдернула руку.
        — Что тебе нужно от мальчика, мистер Дуглас?  — миссис Мартин сердито глянула на мустангера.  — Возможно, из него выйдет отличный повар. Трудолюбивый, способный и чистоплотный! Будет работать в ресторане!  — и она недовольно покосилась на непричесанную и заспанную Мэган, которая в туфлях на каблуках с опаской пробиралась по неровной почве, поросшей травой, спотыкаясь и оступаясь.
        — Пусть Мэган поучится у вас, мэм, как готовить еду! А этот упрямец отправится со мной в кузницу!  — Берни Дуглас по-прежнему не желал отступаться от своих намерений и снова давил на Олив.
        — Возможно, я стану обучать девицу легкого поведения кухонной работе, мистер Дуглас, если она оденется по-другому! Это же нечистоплотно!  — миссис Мартин принялась снимать рабочий фартук.  — Таких девиц невозможно чему-то научить! В хозяйственных делах они ленивы до неприличия. Прошу прощения, Мэган, за откровенность!
        — Миссис Мартин, пожалуйста, прошу вас, не злите моего опекуна! Он поклялся бабушке воспитать из меня мужчину к тому моменту, когда сам остепенится и решит, что пришло время обзавестись семьей!  — Олив продолжала переворачивать оладьи, словно ничего не произошло. Мэган стояла рядом с Берни, надувшись и отвернувшись от старушки Лиззи и Олив.
        — Я схожу к поилкам, помоюсь, мистер Берни, дорогой! А Вы польете мне из кувшина! Мне кажется, пыль набилась повсюду! Даже волосы склеились!  — Мэган нежно и призывно поглядывала на босса, пытаясь переключить внимание патрона с Олив на себя, и, похоже, плохо соображала, что несет.
        — Что ты говоришь, Мэган?! Все уже заработали свою еду, даже этот лоботряс Олив! А ты собираешься трудиться только ночью?  — возмутился Берни Дуглас. Собираясь устроить выволочку Олив, он вдруг начал распекать девицу, ставя ей в пример именно своего непутевого воспитанника. Когда спустя несколько мгновений он почувствовал неловкость и глупость создавшейся ситуации, то уже не знал, как выйти из этого положения с наименьшими потерями для собственного авторитета. Он загнал себя в западню, так упрямо демонстрируя неприязнь к мальчишке, которую, впрочем, уже не так и испытывал.
        — Ладно, Берни! Прекрати! Ты, наверное, перегрелся на солнце, сынок!  — миссис Лиззи снова завязала фартук и принялась помешивать в кастрюле.  — Отстань от мальчика! И не трогай его хотя бы то время, пока я работаю у тебя! Такое ощущение, что ты испытываешь к нему нездоровое влечение!
        — Что?!  — взвился Берни Дуглас.  — От тебя я подобного не ожидал, дорогая миссис Лиззи! Больше ни слова не скажу, пока не доберемся до ранчо!.. Но даже если вы соблаговолите поработать у меня с Никласом до конца лета, я все равно с Оливера глаз не спущу! И если увижу его снова возле плиты…
        — То что случится?!  — Оливии надоело отмалчиваться.  — Дорогой опекун, возможно, тебе уже достаточно надоели взятые на себя обязательства? Так вот, скоро мне исполнится восемнадцать лет, и я освобожу тебя от столь тяжелого бремени! Кажется, ты помешался от жары! Или же, действительно, твой интерес недвусмысленный?  — выпалив все это, Олив, как ни в чем не бывало, взяла блюдо и принялась преспокойно выкладывать оладьи из сковороды.
        — Олив, дай лепешечку, я так проголодалась!  — Мэган капризно сложила губы бантиком и протянула руку с грязными ногтями к тарелке.  — Они такие румяные! Ароматные!
        — Сходи хотя бы ополосни руки, Мэган! На тебя страшно смотреть!  — от ее пошлого кокетства вновь завелась Оливия.  — Такое ощущение, что ты только что выпросталась из-под мужчины! И ведешь себя, как сучка во время течки!
        — О, Господи! Олив, веди себя прилично, дитя! Неужели тебя таким словам научила твоя почтенная бабушка?! Не поверю ни за что! Какой бы ни была Мэган, порядочному человеку не пристало разбрасываться подобными выражениями!
        — Нет!  — Оливия даже наслаждалась этой бессмысленной и грубой перепалкой. Ее затеяла не она, а всего лишь с удовольствием подхватила ее и отбила удар.  — Всяким подобным выражениям меня научил дорогой опекун! Бабушка не ошиблась в выборе воспитателя! Он сделает из меня пошлого и циничного мужчину! За что я буду его вечно благодарить!.. Мэгги, сколько босс пообещал тебе заплатить, если ты соблазнишь меня? Мое целомудрие почему-то никак не дает покоя мистеру Берни Дугласу! Ему даже денег не жаль, чтобы сотворить собственное подобие!
        Она понимала, что рискует — Берни, вероятно, никогда не простит сегодняшнего высказывания! Но и терпеть, как он помыкает ею, больше не было сил. Лицо горело от негодования и стыда. Казалось, вот-вот раскаленная сковорода полетит в обидчика!
        — Ты мне совершенно неинтересен, сопляк! Толку от тебя!  — Мэган презрительно фыркнула, сняла туфли и, поджимая пальцы, отправилась к фургону, не желая ни с кем разговаривать.
        Берни Дуглас зашагал к поилкам, не ответив ничего. Он даже не обернулся. Со стороны казалось, что ему доставило удовольствие довести Олив до белого каления. На самом же деле ему было горько и стыдно, потому что Оливер, этот щенок, зацепил больную струнку, которая всегда отдавалась в его душе застарелой, но нисколько не уменьшившейся болью. Он познал женскую ласку в пятнадцать лет. Но, как оказалось, это была не любовь, а лишь утоление юношеской похоти. У него совершенно не было никаких чувств к Хелен. Так звали девушку, с которой он решил разделить, нет, не ложе, а грязный закуток за пустыми бочками для засолки сельди. Хелен была обычной портовой девкой, которая торговала собой ради того, чтобы прокормить двух малолетних братьев. Ее отец, ирландский рыбак из маленькой деревушки с красивым названием Перлвиллидж на побережье Рослэр-Харбор, погиб во время шторма в проливе принца Георга. Берни Дуглас не хотел вспоминать Хелен. Не хотел, и все-таки ему все чаще снились ее блестящие карие глаза, тусклые рыжеватые волосы, некрасивое веснушчатое лицо. И нежно-белая пышная грудь, в которую он тыкался,
словно глупый телок, не зная, что с ней делать!..
        — Мне кажется, он понял, что все-таки перестарался!  — миссис Лиззи Мартин сочувственно посмотрела на Олив. И осторожно заметила: — Тебе не идет подобная грубость, дорогая Оливия! Не привыкай браниться! Ты — будущая женщина! Твоя сила в любви и неясности! И в милосердии!
        — И в сострадании!  — горько продолжила Оливия.  — Понимаете, милая миссис Лиззи, он все время успокаивается, когда добивается от меня грубости и цинизма! Словно наслаждается!  — от досады и неловкости перед миссис Лиззи Мартин она была готова заплакать.
        — Ну-ну, только не лить слезы, Оливия! По-моему, все готово, пора созывать людей на обед! Иди, милая, я полью тебе из кувшина. И успокойся!.. Никлас! Созывай народ!
        И пока Олив, отойдя в сторонку, споласкивала разгоряченное лицо, Никлас звонко застучал по полотнищу косы точильным бруском.
        Когда рагу и оладьи были съедены, посуда вымыта и сложена на повозки, а лошади отдохнули, верховые, как и утром, возглавили колонну. Теперь впереди катился фургон Мэган, затем Оливии, а замыкающими были Никлас и Элизабет Мартин. Какое-то время, пока было светло, старушка вязала носки, как она объяснила Оливии — для внуков, которых у них с Никласом было десятка полтора.
        Тягостное молчание, которое нависло над компанией после ожесточенной перепалки между Оливией и Берни, не рассеялось даже вкусной едой. Оливия продолжала глотать горячие слезы. Ей так не хватало сейчас кого-нибудь родного! Все равно, кто бы это мог быть! А Рони стал обращаться с ней так, словно она ему чужая!.. Она почти возненавидела Уолкотта. Он мог быть поближе! Как в детстве! В вигваме ее индейской бабушки.
        Да и стычка, произошедшая при раздаче рагу и оладий, до сих пор вызывала в ней недоумение. Она понимала, что Лиззи старше ее, и решила помочь пожилой женщине. Именно поэтому, взяв половник, принялась накладывать мясо и бобы в миску Никласу, как самому старшему из мужчин. Неожиданно откуда-то появился Берни и выхватил у нее миску и поварешку. Олив растерянно смотрела на его побелевшие от бешенства губы.
        — Что-то опять произошло, мистер Берни Дуглас?
        — Ты совершенно разучился уважать наши традиции, парень!  — Берни сунул миску и половник в руки старушки Лиззи.  — Миссис Мартин, я всегда считал тебя образцовой хозяйкой! Тебе принадлежит право раздавать еду! А не сопляку с замашками хозяина только потому, что он помог тебе готовить!
        — Не понимаю, Берни, что произошло?!  — у миссис Мартин от неожиданности и обиды затряслись губы.
        Тем временем из фургона показалась преображенная Мэган. Она аккуратно причесала волосы и закрутила в пучок на затылке. Девушка надела синее ситцевое платье с рукавами, простые чулки и туфли без каблуков. Руки она тщательно вымыла с душистым мылом. Девушка улыбнулась, довольная произведенным эффектом и тем, что отвлекла Берни Дугласа от Олив.
        — Ты не возражаешь, Берни Дуглас, если я помогу миссис Мартин?
        — Не возражаю! Но прежде, помолимся!  — Берни просительно взглянул на Никласа. Тот, желая не раздувать ненужный скандал, старательно прочел благодарственную молитву. И присутствующие закончили ее дружным:
        — Аминь!
        У Оливии же совершенно пропал аппетит. Она взяла свою миску с бобами, оладьи, и, задыхаясь от унижения и приступа ненависти, отошла к своему фургону. Она изо всех сил старалась держаться спокойно и с достоинством. Но горло сжимало горячим и скользким обручем. Как ей хотелось кричать! Как хотелось ударить хорошенько по этой самоуверенной роже миской с горячими бобами! А Берни, пристроившись рядом с четой Мартинов, преспокойненько и со вкусом уплетал рагу. Берни Дуглас, похоже, не потеряет аппетита, даже если размажет ее по стенке! Наверняка ему доставит истинное наслаждение подобная кровавая сцена! Он плюнет и удовлетворенно отправится пожирать причитающийся ему кусок!.. Этому мистеру Грубияну словно вожжа попала под хвост! Пообещал же он миссис Мартин не трогать больше Олив. И сам же не сдержал своего слова. Оливия долго соображала, отчего он обидел не только ее, но и миссис Лиззи. И не находила ответа.
        А Берни Дуглас только старательно делал вид, что ему все нипочем! Ему было нестерпимо стыдно за внезапную вспышку раздражения. И еще кое-что. Его снова властно и почти неодолимо потянуло к мальчишке, и в тот миг, когда Оливер стоял, склонившись над сковородой с оладьями, Берни внезапно захотелось поцеловать остриженную макушку юноши. Подуть на обоженное кипящим маслом тонкое запястье, обтянутое почти прозрачной шелковистой кожей. Прилепить на ожог широкий целительный лист подорожника! Он даже наклонился, чтобы сорвать с лужайки этот широкий овальный лист!.. И когда Берни Дуглас поймал себя на этом движении, то буквально взбеленился. Разозлился он не на Оливию. А на себя! На себя! Но как откровенно и честно признаться, что и ему свойственны нежные (и столь неуместные в этом случае) движения души?!
        «Господь Милосердный!  — мысленно молился Берни Дуглас.  — Не допусти искушения! Дай сил справиться! Помоги, Господь, совладать с соблазном! Будь проклят этот мальчишка со своим наивным и открытым взглядом ярко-синих глаз!»
        Кое-как справившись с едой и бросив грязную миску на стол, Берни Дуглас оседлал своего Презента и, не обращая ни на кого внимания, помчался по дороге, думая лишь об одном. Как быть? Как вести себя теперь?.. Возможно, он сходит с ума? Почему он воспринимает Оливера как очень привлекательную, смазливую девчонку, которая все время дурачит его? И ему вовсе не доставляло удовольствия обижать Оливера. Напротив, ему хотелось заботиться и оберегать малыша! Неизвестно от кого, но охранять и оберегать!..
        Да, если бы Оливия могла сейчас прочесть мысли Берни Дугласа, то она бы торжествовала и праздновала победу!
        Снова путешественники неторопливо ехали по плоской равнине. Поскрипывая колесами и переваливаясь на ходу, повозки одолевали раскаленное за день пространство. Скоро солнце упало за зубчатые скалы, закрывающие горизонт, и с востока быстро наползала лиловая темнота.
        На фургонах зажгли опознавательные фонари. Желтоватые огоньки покачивались и слегка подмигивали, когда колеса повозок подпрыгивали на неровностях дороги. Сильнее запахло полынью. Где-то рядом, на обочинах дороги, заросших колючими кустарниками, заскрипели сверчки. Их песни подхватили ночные птицы. У подножия гор, где-то в зарослях терновника и дикой розы, лаяли и скулили койоты, готовясь к ночной охоте.
        Оливия, печально понурившись, сидела в фургоне. Наконец-то она успокоилась и почти сразу же почувствовала, как проголодалась. Девушка достала миску и принялась есть холодные бобы, закусывая их пышными оладьями. Внезапно слезы снова покатились по щекам. Всхлипывая и сморкаясь, она черпала ложкой рагу, отправляла его в рот и медленно пережевывала прежде, чем проглотить. У нее от какой-то внутренней отрешенности даже сводило челюсти, и слезы, обильные и нескончаемые, вскипали вновь и вновь.
        — Господи, что нужно от меня этому человеку?!  — ожесточенно шептала она.  — Что ему нужно от меня, такой глупой и слабой?! Зачем, зачем он пытается сотворить из меня подобного себе грубияна?!
        Ей снова вспоминалась бабушка. Сиротливая могила на окраинном кладбище Райфла. Плоский камень, с выбитой надписью. Стройная молоденькая туя в изголовье, такая же одинокая и беззащитная, как сейчас Оливия.
        Девушка понимала, что, зареванная, она выглядит сейчас безобразно. Слава Богу, что сумерки так стремительно превращаются в ночь, и никто не видит ее искаженного обидой и страданием лица. Возможно, только старушка Лиззи и посочувствовала бы!.. И бабушка Абигейл сейчас непременно пожалела бы внучку! Но бабушки нет. И у миссис Лиззи тоже испорчено настроение. Выходка Берни Дугласа, похоже, потрясла ее сильнее, чем кого-либо! Она считала молодого человека натурой суровой, резковатой и грубоватой. Но не грубой по-хамски! Не злобным деспотом! Не самоуверенным глупцом, каким неожиданно он показал себя сегодня!
        Горы словно растворялись в темноте. И только дальние ледники слабо отражали свет луны и звезд, появившихся на небе. Дорога по-прежнему была пыльная и извилистая, она то прижималась к скалистым обрывам, то ровной лентой расстилалась посередине просторной долины.
        Лошади внезапно пошли резвее. Вначале Оливия не поняла отчего — то ли почувствовали близость жилья и отдыха, то ли потому, что услышали далекий, но отчетливый и встревоженный вой койотов. От неожиданности сердце у нее забилось в предчувствии чего-то страшного… Да, конечно, теперь она отчетливо услышала топот погони! Похоже, какие-то всадники нагоняли небольшой караван мустангеров. Оседланные кони точно сошли с ума и летели по воздуху, почти не касаясь копытами полотна дороги! Возможно, весь знойный день лошади простояли где-то неподалеку от дороги в тени невидимых построек или в узком прохладном и заросшем влажными мхами каньоне. Они отлично отдохнули, и теперь расстояние между погоней и преследуемыми переселенцами резко сокращалось. Правда, пока в этой скачке не было ничего страшного или угрожающего. Был только один злой азарт.
        Олив свесилась с козел фургона, повернувшись назад и вцепившись в сыромятные вожжи. Ногой она удерживалась за перекладину и теперь могла положиться только на крепость деревянной доски, прибитой к повозке, и на силу собственных мышц. Фургон Оливии оказался замыкающим. Лили мчалась рядом, тревожно фыркая. Конечно, она чуяла чужих лошадей и людей, а не тех, к кому привыкла в течение последних нескольких дней… Колеса сильно грохотали и подпрыгивали, когда под них попадали камешки.
        В ушах у Олив шум погони слился в какой-то душераздирающий гул. Топот конских копыт, грохот колес, неистовые крики догоняющих и спасающихся от погони, свист ветра в ушах, далекий вой койотов!.. Но в этой погоне было и восторженное ощущение свободы. Олив не могла объяснить себе, почему ее охватил этот восторг, который гнал быстрее кровь по артериям, напряженным пульсом стучал в ушах, жаром наливал ладони и обжигал сердце. А впрочем, она не понимала — почему и от кого она должна убегать, и кто ее преследует?!
        Эта внезапная мысль словно оглушила девушку. Лишила инстинкта самосохранения. Почти выключила сознание. Олив ощутила, что от напряжения слабеют ноги, и она вот-вот сорвется и упадет прямо под колеса фургона…
        Девушка резко подтянулась и, выпрямившись, встала во весь рост, почти упираясь головой в навес. Подгонять Блэка не надо было. Он мчался все быстрее и быстрее! Его ноги мелькали в воздухе с огромной скоростью… Оливия молилась лишь о том, чтобы удержались подковы на копытах коней, чтобы повозки не развалились и не пали загнанные кони!.. С боков Блэка в лицо ей летела соленая пена. Резко пахло конским потом и навозом…
        Натяжение вожжей немного ослабло. Блэк сбавил скорость. Оливия сообразила, что мерин и мчался лишь потому, что она пугала его, повиснув всем телом на поводьях и крича что-то невообразимое. Азарт погони ослепил ее, пусть и на короткое время, но лишил рассудка.
        Куда-то исчезли преследующие фургоны всадники. Давно погасли фонари. Удивительно еще, как не разбились хрупкие стеклышки в металлических каркасах! А, может, всадников вовсе и не было? Или они просто привиделись Оливии? Она стала успокаивать себя и Блэка.
        — Стой, Блэк! Стой!  — насколько возможно мягче воззвала она к мерину, легонько потягивая поводья. Конь уловил голос хозяйки, фыркнул и повел ушами.  — Успокойся! Блэк! Милая моя лошадка! Стоять, дорогой!
        Сквозь громыхание колес и гулкие удары копыт о каменистую дорогу мерин, вероятно, не слышал ее слов, но почувствовал, что хозяйка успокоилась. Он немного сбавил скорость, грохот колес несколько ослабел.
        — Молодец, Блэк! Ты молодец, дорогой!  — Олив ласково засмеялась и остановила успокоенного мерина.  — Стой! Отдохнем немного! Кажется, мы свернули куда-то в сторону!
        Оливия выскочила на дорогу. Тишина и мягкая, теплая темнота, словно черный бархат, окутали ее. Стихал шум погони, удаляясь в сторону города. Все глуше становились гиканье верховых и рокот колес. Страх и тревога улетучились. Исчез из сердца и злой азарт, который захватил ее во время сумасшедшей скачки. Слева от нее светились желтоватые огни. Странно, почему Смоки-Хилл оказался, не как положено, впереди, а слева?!
        Но вместо испуга Оливия внезапно почувствовала успокоение и умиротворение. Девушка вздохнула глубоко и свободно. Она оказалась так далеко от ненавидящего ее мистера Дугласа. И поняла, что прощает его. Прощает, как всегда, когда его нет рядом.
        Оливия замерла в ожидании. В безмолвии и мраке ее непременно найдет и спасет от общества Берни Дугласа кто-то дорогой и близкий. Оливии даже почудилась, будто бабушкина душа пролетела над ней, опахнув ее своими крыльями, имя которым Нежность и Любовь.
        — Бабушка! Моя дорогая и любимая Абигейл Гибсон! Это ты, твоя душа рядом со мной?!  — прерывисто выкрикнула девушка в иссиня-черное небо, усеянное яркими чистыми звездами. И замерла в ожидании чего-то замечательного и прекрасного. Наверное, она не оцепенела бы от ужаса, если бы призрак бабушки явился ей сейчас…
        Оливия настороженно ждала. Но так и не дождавшись ответа или хотя бы знака, забралась на козлы и тихо тряхнула поводьями.
        — Придется нам развернуться, Блэк!..
        Внезапно перед конем вырос силуэт. Оливия вскрикнула, даже не успев хорошенько испугаться:
        — Кто вы? Что вам от меня надо?!
        — Тише, Олив! Тише, девочка моя!  — мужчина приблизился и улыбнулся, сверкнув из-под шляпы глазами.  — Привет, Оливия!  — он широко распахнул руки, словно призывая ее в свои объятия.  — Почему козявочка не приветствует своего любимого папочку?!
        — Папа!  — она задохнулась, не имея сил говорить. В душе смешались чувства, владевшие ею в течение последних двух недель. Безнадежная горечь потери самого близкого и родного человека, заброшенность и одиночество, тоска по родному дому, который она вынуждена была покинуть, обида на грубияна-опекуна.  — Боже мой! Отец! Почему ты не приехал на похороны бабушки? Мне так тяжело!
        — Я думал, что ты всегда рада повидаться со мной…  — отец растерялся. Опустив руки, он подошел вплотную к Олив и, приподняв голову, заглянул ей в лицо. Она видела искрящиеся глаза под полями шляпы, разглядела посеребренные сединой виски и бакенбарды, которые он отрастил. Аккуратно подстриженная борода с проседью удивительно шла ему. Но вместе с тем вызывала чувство обреченной нежности и щемящей сердце жалости! Ее папочка так резко стареет в последние годы! Возможно, после смерти Эстер Гибсон он тоже стал очень одинок! Ему, наверно, всегда тоскливо длинными, зимними ночами, когда рядом нет ни одного близкого и родного существа…
        — Ты поменял внешность?!  — с горечью в голосе почти простонала она.  — Значит, опять что-то натворил и скрываешься?! Мы снова должны расстаться?! Тебя выслеживают копы?  — Олив немного откинулась назад, чтобы увидеть выражение его лица. Оно казалось бледным, призрачно освещенное луной.
        — Я нынче немного приболел, крольчонок!  — Фрэнк Смитт пытался отшутиться.  — А с полицией у меня проблем больше нет и не будет, Олив! Даю тебе слово! Я чист перед законом, точно младенец! Клянусь!
        — К чему же тогда такая таинственность?! Неужели ты не понимаешь, что я столько лет жду! Жду, когда придет известие о твоем аресте или трагической смерти! Или еще о чем-нибудь дурном! Я хочу жить рядом с тобой! Под твоей отцовской защитой! А не под защитой всякого грубияна! Я столько лет не могу открыто назвать тебя отцом!  — Олив говорила тихо, но страстно и тоскливо.
        — Ну, иди же к своему отцу, девочка моя!  — Фрэнк снял Оливию с повозки, нежно прижал к груди.  — Подожди совсем немного, дитя мое! Я уже почти выстроил ранчо! В Вернале ко мне относятся с большим уважением! Я купил землю рядом с городом! И пивной бар на одной из главных улиц!
        — Мы, правда, скоро будем жить вместе, папа?!  — Оливия верила и не верила.  — Мне так хочется однажды на все наплевать и надеть женское платье!  — Олив подняла заплаканное лицо. Счастливая мечтательная улыбка осветила его. Глаза сияли, словно два влажных аквамарина. Припухшие от слез губы изогнулись по-детски капризно.
        — Правда!  — Фрэнк вынул из кармана большой носовой платок, осторожно промокнул щеки дочери.  — Все будет так, как ты захочешь, дитя мое! Погоди-ка!  — он мягко отстранил ее, отошел на обочину. Оливия только сейчас рассмотрела, что там его ожидал привязанный к дорожному указателю жеребец. Конь дохнул в ладонь хозяина и фыркнул, выражая свое неудовольствие по поводу отсутствия в руке хозяина лакомства.  — Заждался, Плейфул? Сейчас, сейчас, дорогой!  — Фрэнк снял со спины животного переметные сумки, вернулся к Оливии.  — Я купил тут кое-что тебе в подарок на день рождения!
        — Значит, мы опять не отметим его вместе?!  — девушка отвернулась и потупилась.  — Ну, что ж, прощай, дядя Фрэнк!  — Она вскочила в фургон и обиженно отвернулась в сторону.
        — Олив, детка! Я так старался выбирать тебе подарки! Замучил всех клерков и помощников продавцов в магазине! А ты не хочешь даже поблагодарить меня?!
        — Я была бы тебе более благодарна, если бы ты забрал меня с собой!  — Олив снова спрыгнула на землю, обняла отца.  — Пора ехать! Положи покупки в фургон, ладно?.. И не обижайся на меня, папочка! Я подожду столько, сколько нужно! Но не дольше!  — она насторожилась, заслышав, что со стороны окраины Смоки-Хилла раздаются крики и гиканье приближающихся всадников.  — Это, наверное, за тобой?
        — Да, это мои друзья!  — Фрэнк Смитт положил подарки в повозку, попрощался с дочерью и вскочил на своего коня.  — Мы проводим тебя до окраины, Олив! Жди от меня известий! Возможно, я не приеду сам, но Рони Уолкотт всегда будет знать обо мне и обо всем, что со мной происходит! Счастливого пути, моя божья коровка!
        Компания верховых, среди которых Оливия заметила еще одного своего индейского родственника, весело встретила ее. С гиканьем и воинственными криками они провожали фургон до того момента, пока не заметили мчащуюся навстречу кавалькаду вряд ли дружелюбно настроенных всадников. Фрэнк махнул рукой. Провожающие остановились и, покружив на месте, рванули в ночную степь.
        Когда ее вновь окружили на этот раз совсем другие всадники, Олив уже успокоилась и хранила гордое молчание. Фургон неспешно покачивался. Мигали фонарики: один под тентом, у нее над самой головой, второй — на задке повозки.
        — Оливер, где тебя носят черти?!  — Берни Дуглас был в ярости, ноздри чувственного носа раздувались.  — Почему ты отстал?!
        — Потому, что вы бросили меня на расправу враждебным индейцам!  — Оливия казалась оскорбленной в своих лучших чувствах.  — Это были, конечно же, сиу! Они хотели снять у меня скальп! Но сожалели, что волосы коротко острижены! Ругались, что какой-то болван перестарался, остригая их!
        — Не болтай попусту! Сиу нет в Колорадо!  — Берни Дуглас ехал рядом и недоверчиво косился на нее.  — Ты все врешь, паршивый мальчишка! Зачем ты опять врешь?!
        — Вру?!  — Олив изобразила возмущение.  — А ты догони их и убедись сам, мистер Опекун! Сиу есть везде! И они очень не любят белых! Особенно таких самоуверенных джентльменов, как ты!  — продолжала она рассуждать серьезно, гримасничая в темноте от еле сдерживаемого смеха.
        — Я не вижу, что ты дрожишь от ужаса после встречи с этими сиу, глупый выдумщик!  — неожиданно добродушно усмехнулся Берни Дуглас.  — Слава Господу, ты цел и невредим, крысеныш!
        — Слава Господу, что у тебя не намокли от страха штаны, мистер Смельчак!  — парировала Олив. В ответ все разразились диким неудержимым хохотом. Так всегда происходит, когда опасность миновала. Даже лошади поводили ушами и фыркали, словно тихонько посмеивались, что история с погоней закончилась так забавно.
        — А тебе, парень, палец в рот не клади!  — Берни сотрясался от смеха.
        — Зачем мне твой грязный палец, мистер Дуглас Ледяное Сердце?! Не понимаю! Голода он не утолит!  — она достала из корзины миску с недоеденными бобами и парой оладий.  — Рагу из бобов и мяса гораздо вкуснее!  — и принялась ложкой скрести по дну миски, оглядывая верховых.  — Мистер Никлас Мартин, и вас тоже всполошили наши смельчаки?! А кто первый поднял панику и помчался неизвестно от кого, словно от стаи голодных волков или лесного пожара?!
        — С тобой, видно, все в порядке, Оливер?  — мистер Никлас Мартин, успокоившись, отер вспотевший лоб полой фланелевой рубашки.  — А в Смоки-Хилл собирается целый отряд на спасение пропавшего подростка!  — он также, как и Берни, удивленно смотрел на спокойную Олив.  — Тебя никто не обидел?!
        — Кто мог меня обидеть в пустой степи?! Разве что стая голодных койотов? Так они на повозки не нападают! Даже на вооруженного одинокого пешехода сможет наброситься только самый голодный волк или несколько озверевших от голода койотов!
        — А пума?  — не унимался старик, вздыхая и сочувственно поглядывая на Оливию.
        — Здесь нет высоких деревьев и скал, где может в засаде ожидать жертву пума!  — Олив прикусила язык, но было поздно.
        — Ты, малыш, проявляешь хорошие знания о повадках зверей, будто вырос среди индейцев!  — удивился мистер Мартин и замолчал, раздумывая о чем-то и время от времени покачивая головой.
        К счастью, его почти никто не слушал, поскольку все принялись выяснять — отчего они кинулись в бега, кто первый выстрелил и кто первым посеял панику.
        Когда на площади возле полицейского участка Смоки-Хилл появилась хохочущая компания, там уже собралась целая толпа. Верховые гарцевали на месте, а пешеходы перемещались на местности, точно вода в горном ручье. В толпе преобладали вооруженные мужчины. Женщины держали в руках масляные фонари, отчего на площади было достаточно светло. Приблизившись к воинственно настроенной вооруженной толпе, Берни Дуглас, Рони Уолкотт и мистер Никлас Мартин все еще продолжали смеяться. Толпа в ответ встретила их напряженным молчанием. Вперед выступил местный шериф.
        — Сэр Питер Хиддингс, все в порядке! Мальчишка цел и невредим! Как видно, развлекаются местные подростки!  — Берни Дуглас стал серьезным. Он понимал, что необходимо избежать допросов и разного рода подозрений.  — Ничего страшного не произошло, сэр!
        — А у меня иные сведения, мистер Дуглас!  — недовольно пробурчал шериф.  — Прошли слухи, что в окрестностях вновь появилась банда всем известного гангстера Фрэнка Смитта, наводившего шум несколько лет назад!
        — Фрэнк Смитт давно не напоминал о себе, шериф!
        У Оливии, сидящей в фургоне, задрожали руки. Горло сдавило от страха. Хорошо, что она сидит в тени навеса, и никто не видит ее лица! Господь, пронеси! Как он может так заявлять! Отец уже давно отбыл свое наказание и не занимается никаким разбоем! Он не мог ей соврать! И он жив, жив! Нет, что-то здесь не так!.. Сунув миску в корзинку, она подтянула к себе ковровые сумки и прилегла на них. Что там может быть?.. От них пахло конским потом, шерстяной пряжей и… новой шелковой тканью. Не дай Бог, шериф прикажет обыскать фургон! Вот когда ей стало по-настоящему страшно. Не столько за себя, сколько за отца и его будущее.
        — Кто у тебя, Берни, в повозке?  — поинтересовался мистер Хиддингс, делая несколько шагов к Блэку. Громадный мерин фыркнул и потянулся, чтобы обнюхать шефа местной полиции. Питер Хиддингс попятился, а Олив поднялась на дрожащих ногах и выглянула наружу. Берни спокойно пояснил:
        — Этот парень — внук одной пожилой дамы. Она умерла две недели назад и попросила меня стать его опекуном. Славный мальчишка, хоть порой и неловкий, сэр! Но я его всему научу! Отличный будет мустангер! Поучится года два!
        — Погоди, Берни! Дай, я спрошу его!  — мистер Хиддингс опасливо покосился на Блэка, но не решился подходить.  — Парень, как тебя зовут? Где работала твоя бабушка?  — холодный взгляд шерифа словно ощупывал Оливию, проникал ей в самую душу.
        — Оливер Гибсон, сэр!  — ее ломкий низкий голос мог принадлежать как девушке, так и юноше переходного возраста.  — Моя бабушка работала экономкой в Райфле у доктора сэра Гэбриэла Пойнсетта! Он очень уважаемый джентльмен, сэр! Можете справиться, сэр Хиддингс, в Райфле!
        «Господь, помоги! Господь, Милосердный Отец, помоги! Не выдай, Господь наш — сила и вера!» — мысленно молилась Олив, как могла. И думала о том лишь, как бы не упасть в обморок от ужаса, холодом сковавшего ее ноги.
        — Поезжайте!  — махнул рукой сэр Хиддингс.  — Заночуете в городе? А то, возможно, и в самом деле поблизости мотается этот гангстер со своей бандой! Потом с вами хлопот не оберешься! Расходитесь!  — скомандовал он собравшимся по тревоге горожанам. И толпа медленно стала редеть. Кое-кто из мужчин отправился в салун, кто-то — в пивной бар.
        Когда фургон встал в ряд с другими повозками под просторным навесом конюшен на другом конце города, Оливия плюхнулась на свои тюки и сумки. Какое-то время она лежала молча, обессиленная и усталая от пережитого напряжения. Руки у нее дрожали, а зубы стучали, точно от холода.
        — Оливер, ты спишь?  — Берни Дуглас, оставив своего Презента на попечение Рони Уолкотта, явился, чтобы устроить подростку встряску.  — А не рановато ли валяться, точно слабой девице! Вставай, выпряги мерина, отведи в стойло, почисти да пусть конюх напоит!
        — Сейчас!  — Оливия поднялась на дрожащие ноги. Закусив губу, молча выбралась из фургона, погладила Блэка по спине. У нее не было желания пререкаться с Берни Дугласом. Она была сильно расстроена и озабочена.
        Рони возился в манеже. Он вываживал лошадей, обтирая им бока — жесткой мочалкой. Увидев Оливию, которая вела мерина за недоуздок, он подошел к ней. Девушка умоляюще посмотрела ему в глаза. В свете масляных ламп, развешенных по стенам, ее лицо показалось индейцу осунувшимся и побледневшим.
        — Рони, Рони, он же мне сказал, что все это давно закончилось!  — Оливия говорила умоляющим голосом.  — Он сказал, что не имеет никаких дел с полицией!.. И он жив, жив! Ну, не призрак же явился мне на дороге не более полутора часов назад?!
        — Возьми себя в руки, дорогая сестренка! Ты веришь своему отцу? Веришь? Он тебя не обманывает! А про индейцев ты здорово придумала!  — неожиданно улыбнулся Рони Уолкотт.  — Взбодрись, Черная Пума!
        Оливия улыбнулась через силу. Но легче ей не становилось. Да, она решила, что больше не будет посылать отцу грустных весточек! Она будет сильной и веселой! Она вытерпит все, чтобы не подвергать его больше подобным опасностям! Никогда и ни за что!
        Глава 3
        Третий день стояла невыносимая жара. К рассвету собирались грозовые тучи и медленно ползли над горизонтом. Волочились своим разбухшим брюхом по уступам и отрогам Скалистых Гор. Закрывали плотной пеленой заснеженные вершины хребта Элберта. Ветвистые молнии пронизывали наполненную влагой черную утробу, высвечивая лохматое, бесформенное нутро. Но во второй половине дня поднимался восточный ветер, и облака неторопливо уносило вдаль, возможно, на Калифорнийское побережье, где они, вероятнее всего, разражались беспощадными, смывающими все на своем пути, ливнями. Именно поэтому Оливия с тоской посматривала на клубы туч, бесконечно уплывающие к западу.
        Девушка сидела на передке фургона, который медленно тащил по неровной грунтовой дороге ленивый мерин. Она изо всех сил старалась не выдать своей радости, что все-таки повидалась с отцом. Какое счастье, что любимый папочка пока жив и здоров! Кроме того, Оливия была довольна тем, что выторговала у Берни Дугласа фургон для Дейзи, и теперь корова перебирается на ранчо с максимальным комфортом и удобствами. Кобылка Лили с легкостью преодолевает затянувшуюся дорогу, а вот со стельной коровой неизвестно что произошло бы!
        Но ко всем приятным событиям примешивалась ставшая уже хронической печаль. Опять ее папочка строит планы, осуществление которых — откладывается на неопределенный срок. Ей, как и ее бабушке Абигейл Гибсон, уже до умопомрачения надоело его излюбленное словечко «Перспектива!». В перспективе у него будет построен дом. В перспективе он собирается купить в Вернале бар и гостиницу. Она хотела жить рядом с родным и близким человеком сейчас, а не в перспективе. Вести мирные вечерние разговоры, обсуждать возникающие проблемы, вместе разрешать их. Вместе завтракать, обедать и ужинать. Готовить для него любимые блюда. Стирать белье и гладить рубашки с родным запахом. Просто находиться рядом с ним, жить общими мечтами и планами!..
        Заботы о Дейзи немного отвлекали девушку от печальных мыслей. Казалось, Олив равнодушно смотрит на все происходящее вокруг нее, но, поглядывая на обочину дороги, хозяйка животных надеялась, что увидит хоть одну небольшую бесхозную лужайку, поросшую сочной травой. Хотелось подкормить корову, носившую в себе еще одно существо. Когда Дейзи во время непродолжительных остановок паслась на приглянувшейся Оливии лужайке, девушка торопливо рвала траву, запихивала ее в мешки и складывала поверх домашних вещей в повозку. Два-три мешка еле-еле хватало на короткое время отдыха, и Олив опасалась, что однажды ее любимица недотянет до ночлега, умрет от голода и качки. Кроме того, после ночной гонки перед Смоки-Хилл Оливия боялась, что Дейзи потеряет теленочка, так трясся и раскачивался фургон четы Мартин.
        — Мы с Никласом испугались,  — не в первый раз гордо повествовала миссис Лиззи, когда начиналось новое обсуждение происшествия.  — Решили, что придется принимать отел на ходу! Но Дейзи оказалась крепким орешком!  — миссис Мартин одобрительно поглаживала корову по круглому раздутому животу.
        И Оливия тоже молчаливо радовалась, что погоня обошлась без потерь с обеих сторон.
        Но в дороге существовали другие проблемы и трудности. Оливия старательно изображала из себя юношу и, конечно же, в дорогу надела привычные мальчишеские ботинки с потертыми носами, натянула потрепанные брюки и широкую сорочку мужского покроя. Надетая навыпуск, она скрывала перетянутую грудь и плавную линию тонкой талии, нежно переходящей в девичьи бедра. Сорочка болталась на ней, точно на вешалке, но с первого же дня путешествия Оливии пришлось страдать от боли под мышками. Кожа в этих местах была особенно нежной, и пропотевшая повязка, стягивающая грудь, сильно натирала ее, причиняя нестерпимую, жгучую боль. Во время коротких остановок не было возможности остаться одной, принять душ и поменять повязку. Навес фургона служил слабым укрытием от дождя, но он не мог спасти от любопытных мужских глаз. И если у мустангеров хватало ума, чтобы не соваться без дозволения на территорию Мэган, то к Оливии все заглядывали и приближались без предупреждения.
        Оливия с нетерпением ожидала, когда же, наконец, дорога закончится. Тогда можно будет уединиться, постирать, переодеться. И, в конце концов, хотя бы тайком рассмотреть и примерить подарки отца. А ее любимицы корова Дейзи и кобылка Лили смогут отдохнуть и вволю попастись на богатых пастбищах.
        Вчера путники покинули маленький городок Смоки-Хилл. Приключение, в которое они попали в его окрестностях, запомнится им навсегда. До сих пор они недоумевали, кто устроил азартную погоню! И лишь Рони Уолкотт и Оливия знали обо всем достоверно.
        Берни Дуглас поглядывал на Оливию с сомнением и подозрительностью. Она догадывалась, что при первой возможности он попытается устроить ей допрос. И вопросы будут такие, от которых просто так не отмахнешься и не отшутишься, как отшутилась она в тот вечер.
        В конюшнях, где стояли повозки и лошади, поднимались всегда очень рано. Запрягали отдохнувших лошадей и выезжали под открытое небо, независимо от того, какая стояла погода. Утренний туман, нависший над Смоки-Хиллом, быстро рассеивался, стоило солнцу подняться чуть выше самых высоких пиков Скалистых Гор. И только над плоскими вершинами трех пологих холмов, расположенных западнее городка и давших ему название, в голубое утреннее небо поднимались сегодня густые клубы тумана. Берни Дуглас озабоченно и с тревогой посматривал в сторону вершин и недовольно хмурился.
        — Завтракайте быстрее!  — напутствовал он свою компанию.  — Необходимо добраться до ранчо как можно раньше! Совсем скоро начнутся проливные дожди и продлятся несколько дней подряд!
        — С чего ты взял?  — недоверчиво и недовольно поинтересовался толстый Пабло Гомес. Он впервые оказался в здешних местах.  — Пугаешь? Да и что мы будем делать под проливными дождями на ранчо? Сидеть под крышей и резаться в карты? Отдыхать? Для этого надо было взять каждому по проститутке! Иначе мы перережем друг другу глотки из-за Мэган. На всех одной шлюхи в таком случае не хватит!
        — Видите, как сильно курятся вершины холмов? Это признак того, что скоро наступит дождливая погода! Но ты, Пабло, можешь не волноваться! На ранчо всегда полно различной работы!  — Берни снисходительно глянул на ленивого партнера.  — По крайней мере, в карты резаться силы вряд ли хватит! В загонах осталось около сотни некованых и неклейменых лошадей. Так что будешь помощником кузнецу, сеньор Гомес! А когда помашешь целый день кувалдой, то не потянет тебя ни на проституток, ни на карты! Или ты ехал не работать, а развлекаться?.. Дел будет так много, что не успеешь отмахиваться! Свободной минуты не останется! Уж об этом я обязательно позабочусь, Пабло, так же, как и о твоем заработке!
        — Согласен!  — Пабло изобразил на лоснящемся лице улыбку.  — Главное, не забудь хорошо оплатить эту работу, босс! И заодно — за вынужденное воздержание! Я — не монах и, в общем-то, не давал обета воздержания Господу! А все остальное можно будет обеспечить в Райфле, когда продадим коней!
        Мустангеры позавтракали в тесной и шумной пивной на окраине Смоки-Хилл и спешно двинулись дальше, почти не почувствовав облегчения от короткого ночного отдыха, тем более что спали ночью мало. Прибыли ведь вчера в Смоки-Хилл далеко заполночь.
        То тут, то там вспыхивали смех и перебранка. Каждый пытался выяснить и вспомнить, кто же все-таки первый выстрелил в воздух и закричал:
        — Бандиты! Погоня! Спасайтесь!
        И удивлялись — почему бандиты так и не перерезали всех! Почему вдруг бросили преследование? И почему повели себя так не по-бандитски. А самое главное — удивительно было то, что отставший Оливер совершенно не пострадал. Если его окружили резвящиеся подростки, поражающие обывателей своей жестокостью, то почему они даже не поколотили нелепого мальчишку? Хотя задержали фургон, отбив его от основного каравана.
        Берни Дуглас, опекун Оливии, по-прежнему обращался с предполагаемым юношей бесцеремонно, всем своим видом выражая презрение к этому женоподобному и слишком избалованному созданию. Но, придираясь время от времени к разным мелочам, он вел себя с Оливом как-то нелогично и все более и более глупо:
        — Эй, неженка! Оседлал бы свою Лили и размялся немного! А фургон доверил бы на время кому-нибудь из парней! Вон хотя бы — Пабло! Эй, Висячий Требух!  — обратился он к тучному мексиканцу, но, уловив плотоядный взгляд, брошенный толстяком на юношу, тут же поморщился: — Вот уж будет парочка!.. Езжай дальше, Пабло! Позови-ка Эндрю! А, впрочем, не стоит!.. Не знаю, что со мной происходит!  — жаловался он сам себе, оставаясь в одиночестве.
        — Если тебе, мистер Дуглас, хочется развлекаться от нечего делать, так пожалел бы животных! Или ты заводишь себя от скуки?!  — недовольно ворчала Оливия охриплым голосом. Она наглоталась пыли, отчего в горле постоянно першило. Девушка откашливалась, пила теплую воду, но ничего не помогало.  — Отвяжись от меня, Берни Дуглас! Со своим фургоном я управлюсь самостоятельно! Бабушка поручила тебе заботиться обо мне, а не издеваться!
        — Еще и огрызается, дохлый крысеныш!  — довольно усмехнулся Бернард Дуглас, проезжая мимо и ручкой хлыста сбивая с кудрявой головы широкополую шляпу.  — Хотя бы пробегись рядом с повозкой, ленивец!
        — У меня есть имя! Меня зовут Оливер! А бабушка называла Олив!  — разозлилась девушка. Она остановила мерина Блэка и соскочила с козел: — Что тебе от меня надо, мистер опекун?! Бабушка была, можно сказать, почти в бессознательном состоянии, когда поручила тебе меня! Но погоди, ты еще встретишься с Фрэнком Смиттом, и он поставит тебя на место! Вон как встревожился шериф, сэр Хиддингс!
        — Я много лет был знаком с уважаемой миссис Гибсон. Но то, что она избаловала своего внука, подтвердит в Райфле любой житель. Возможно, даже твой дорогой Фрэнк Смитт. Твоего покровителя гангстера я не боюсь! Еще посмотрим, кто кому хорошенько надерет задницу!.. И я все-таки выясню — не он ли навестил тебя вчера, сопляк?  — Берни Дуглас засмеялся и пришпорил своего красавца коня: — Вперед, Презент!  — тяжело поводя вспотевшими боками, конь поскакал вперед по дороге, по привычке недовольно взбрыкивая.
        — Вот и вали себе подальше от меня!  — зло процедила сквозь зубы Оливия. Она чувствовала, как ненависть к опекуну снова поселяется в ее сердце, стоит Берни Дугласу придраться к ней. Девушка сильно покраснела, вспомнив предупреждение отца, которого на людях всегда называла дядей Фрэнком. Он не раз говорил, что общение с ним не принесет ей уважения окружающих, потому что и на самом деле когда-то был гангстером и участвовал в нескольких ограблениях банков. Но отец очень убедительно заявил ей, что сейчас не имеет дел с полицией. А это значит — либо он солгал, либо кто-то пользуется его бесславной известностью! Но тогда необходимо выяснить, кто и зачем?! Кому нужны эти разговоры?.. От бессильной ярости кровь ударила ей в голову: — Придет время, когда ты о многом пожалеешь, самоуверенный Бернард Дуглас! Наглец и бабник!  — тихо шипела она вслед своему жестокому опекуну. А он и сам не осознавал, что его напускная суровость, с которой он решил воспитывать Оливера, превращается в жестокость и постоянное унижение.
        Казалось, что все вокруг страдает от жары и жаждет влаги. И пыль грунтовой дороги, белесым летучим налетом оседающая на листве корявых деревьев, растущих по обочинам. И истомленные птицы, лениво парящие в вышине, и серые ящерицы, и змеи, попадающиеся по пути, и даже пресмыкающиеся старались спрятаться в редкой тени и, раскрыв хищные рты, словно бы пробовали на вкус горячий воздух гор своими раздвоенными языками.
        Подросшие цыплята, три взрослых курицы и петух, которых девушка взяла с собой, время от времени хрипло кудахтали. Тогда хозяйка останавливала фургон и подливала в глубокую сковороду воды из большого медного чайника. Пернатое хозяйство припадало к импровизированной поилке и на время замолкало. Напившись, домашние птицы распластывались в сухих сосновых опилках и жались по углам просторной клетки, отыскивая спасительную тень.
        Оливия и сама была бы рада распластаться на днище фургона. Но он был загружен всяческим скарбом, который мог пригодиться на новом месте. С бабушкой она прожила много лет и переняла у пожилой женщины такие черты характера, как хозяйственность и бережливость.
        Казалось, один только Берни не испытывает неудобства в дороге. Ему одному нипочем жара, нипочем и многочасовая скачка в седле. Бодрым и отдохнувшим выглядел один он, мистер Бернард Дуглас. Крепко и прочно держался этот мужчина в седле, обхватив своими мускулистыми сильными ногами круп жеребца. Только тени под зелеными глазами и запыленная шляпа выдавали, что предводитель мустангеров-укротителей по отношению к себе так же безжалостен и суров. Да еще пряди светлых волос на висках и густая поросль на распахнутой груди были влажными от пота и припорошены желтой дорожной пылью.
        Во время коротких остановок он легко выпрыгивал из седла, отходил в сторону и, расстегнув ширинку, справлял на виду у партнеров малую нужду, совершенно никого не стесняясь. Заметив издали, что мистер Дуглас снова спешивается, Оливия придерживала Блэка и продолжала путь лишь тогда, когда все ковбои заканчивали опорожнять свои мочевые пузыри. Это не осталось незамеченным, и Берни Дуглас не пропустил ее поведение без подковырки:
        — Наш мистер Леди, кажется, слишком стыдлив для будущего мустангера! Интересно, а как наш Оливер Гибсон будет проводить случки кобыл и жеребцов? Такой деликатный и стеснительный мальчик?
        Оливия не хотела вступать в перепалку по столь постыдному, по ее понятию, поводу и молча отворачивалась. Но Берни не унимался, снова обратив внимание окружающих на выступившие у юноши слезы:
        — Опять раскис, точно худородная слабая девчонка?! На ранчо я все-таки тебя отучу от женских привычек!  — он подхлестнул своего жеребца, и тот, недовольно махнув хвостом, взбрыкнул задними ногами.
        Мистер и миссис Мартин ехали позади всех. Поэтому в начале пути они не понимали, отчего Оливия нет-нет, да и останавливает свой фургон посреди дороги, пережидает некоторое время, а потом снова отправляется в путь. Этим она задерживала движение остальных повозок. Мэган же почти все время лежала, откинувшись на матрасы и примотав к руке поводья. Девица выглядывала каждый раз, когда ее мерин долго раскачивался на одном месте, а потом рывком трогал повозку.
        На одной из стоянок старушка Лиззи наконец поинтересовалась:
        — Олив, дитя! Почему ты останавливаешься в пути? Вроде бы и не отбегаешь в сторону от дороги, не скрываешься за кустиками. Что такое? С тобой все в порядке, малыш?
        — Я боюсь гремучих змей, поэтому не бегаю за кустики. И мне хватает времени, чтобы посетить отхожее место на общих стоянках!
        — Миссис Мартин, наш Оливер стыдлив, точно католический монашек! Иногда в мою душу закрадывается сомнение, есть ли у него так называемое мужское достоинство?  — Мэган насмешливо посмотрела на Олив.  — А Берни Дуглас бесстыден, точно койот, помечающий свою брачную территорию!
        — Слава Создателю, что у Берни Дугласа пока все в порядке со здоровьем! Но ему стоило бы поберечь свое хозяйство от пыльного ветра и гремучих змей!  — миссис Мартин сморщилась от смеха.  — А ты, Мэган, поехала бы впереди Оливера, если не стесняешься!  — неожиданно предложила старушка Лиззи.
        — Я бы не возражала не только посмотреть, но и позабавиться с приличной штуковиной, какая маячит в штанах у Берни! Но Молли сказала, что, несмотря на величину, его приятель, дает иногда осечку!  — Мэган довольно хихикнула.  — Однажды он затащил Молли в постель, но произвел выстрел вхолостую! И больше так и не сумел взвести курок! По мне уж лучше Эндрю Гилмер! Нетороплив, основателен во всех отношениях и чистоплотен! И не треплется всем подряд, как это делает Пабло Гомес! Не люблю мужчин, которые хвалятся своими постельными подвигами и рассказывают о женщинах!  — Мэган Матайес гордо оглядела женщин. Она очень изменилась внешне за время пути, носила закрытые платья, простые туфли и чулки. Возможно, лишь для того, чтобы сберечь кожу от укусов насекомых и загара. Но осталась столь же прямолинейной и циничной, как раньше. Оливия с брезгливостью и неприязнью выслушала тираду проститутки.
        — Боже мой, Мэган!  — старушка Лиззи с ужасом посмотрела на девицу.  — Сколько мужчин у тебя перебывало? Не пора ли покаяться и поменять жизнь! Например, выйти замуж!
        — Я замужем, миссис Мартин! Мы с Сэмом обвенчались три года назад! С тех пор на мою долю выпало много испытаний,  — Мэган горько усмехнулась, в ее кукольно-красивых голубых глазах отразилось небо с легкими пушинками белоснежных облачков.  — Мой муж — веселый коммивояжер из Виргинии Сэмюэл Матайес! Он-то меня и продал мисс Роззи Слоут!.. Слабак, но красив, словно Бог! Чем-то малыш Оливер напоминает мне Сэма! Тоже, возможно, вырастет подонок-сутенер!.. Вероятно, таких жен, как я, у моего Сэмми десяток-другой от Мичигана до Нью-Мексико!.. Но все равно, я очень люблю его, миссис Лиззи Мартин! Люблю и все тут! И прощаю его слабости! Наверное, так и суждено мне шататься по публичным домам ради того, чтобы прокормить мужа!
        — Господь, Милосердный Отец Небесный!  — миссис Элизабет Мартин взмолилась: — Мэган, бедное дитя мое! Неужели есть такие мужчины, которые живут за счет женщин?!
        — Сколько угодно!.. Вы же из Юты, миссис Мартин! Говорят, у мормонов многоженство считается законом? Разве нет? Удивительно!.. Но мне все равно! Сэмми выторговал за меня у Роззи тысячу долларов! И поехал в Виргинию за какими-то товарами, а я думаю, что за новой женой, скорее всего! Он просто сказал, что за товаром!.. Почему же я должна изводить себя из-за того, что муж оказался ублюдком, миссис Лиззи! Любимым, но все же ублюдком!  — Мэган бесстрастно отвернулась, продолжая вытирать чистые миски и составляя их в посудный ящик.
        Оливия положила в другой ящик последнюю чисто протертую ложку, поднялась и зашагала к Дейзи, которая уже привычно выходила из своей загородки и торопливо шла к зеленому лужку или опушке рядом со стоянкой. Во время дороги она отрыгивала траву, которой торопливо нахваталась, и тщательно пережевывала ее. Обняв корову за шею, Оливия зашептала ей на ухо ласковые слова:
        — Дейзи, красавица моя! Милая моя, кормилица!
        Олив не хотела слушать рассуждений Мэган о мужчинах. Бабушка не любила Фрэнка Смитта, но никогда не говорила о нем дурных вещей. Она больше корила свою дочь Эстер Гибсон за то, что та безоговорочно и безрассудно полюбила совершенно нищего безработного Фрэнка Смитта, имеющего родственников-индейцев в бедной горной деревне. Но как было не любить его?! Оливия отлично понимала свою мамочку. Он такой красивый и добрый! Дарил любимой женушке Эстер индейские украшения, игрушки, одежды, оружие!
        Оливия представляла отца и мать самой замечательной парой на свете! Ей казалось, что они любили друг друга так горячо и сильно, как, наверное, не умеют любить другие простые смертные! Невозможно представить, если бы вдруг ее отец продал свою «звездочку» Эстер в публичный дом! И жил бы на эти деньги! Вел какие-то торговые дела! Закупал товары! Пет, она верила, что ее отец — самый замечательный мужчина на свете! Он любит ее! И, конечно же, он никогда не изменял памяти своей Эстер. И не посещал публичные дома! Не спал с продажными женщинами! Не торговался с. уличными шлюхами!..
        Но откуда она это знает? Почему считает отца непогрешимым порядочным мужчиной? Почему так уверенно и убежденно рассуждает об этом? Между прочим, Берни Дугласа отец тоже считает порядочным мужчиной. Но Берни не скрывает того, что посещает проституток.
        Да, именно мужчины навязали обществу законы, удобные лишь для них самих. Навязали нагло и беспардонно всему миру свои собственные понятия о чести и морали! Навязали только потому, что женщины физически слабее их!.. Мужчинам очень легко оправдать свою половую похоть особым физиологическим устройством собственного организма! Самое смешное, что многие женщины соглашаются с этим и мирятся! А Мэган в последнее время уже не злит ее, а вызывает чувство сожаления и сострадания. Судя по всему, эта девица и не мыслит себе другой жизни. Она даже не ропщет на свою неудачливость.
        Но что если и отец Оливии совсем не таков, каким она представляет его себе? Может, поэтому она и ненавидит Берни Дугласа, когда тот отправляется в салун! И ревнует к той же Мэган, когда девица откровенно заигрывает с ним!.. И почему она все чаще и чаще сравнивает этих двух мужчин, так много значащих для нее?! Зачем ей нужно это сравнение?!
        Оливия понимала, что Берни Дуглас совершенно завладел ее мыслями. Даже об отце она не может думать, когда на горизонте появляется всадник на диковатом жеребце, все время косящем в сторону фиолетовым глазом! Ей хочется касаться волос мустангера, вычесывать пыль из светлых прядей, вдыхать терпкий и резкий запах мужского пота… Ощущать под ладонями упругие мышцы сильных плеч и груди, поросшей вьющейся шелковистой растительностью… И, в принципе, ей плевать на то, что он открыто справляет по дороге малую нужду! Она знала, что делает он это лишь до поры-до времени! Стоит ему узнать о том, что Оливия — девушка, как все сразу же переменится. Берни мгновенно станет стеснительным и стыдливым.
        А уж если она позволяла себе пофантазировать о том, какая у Берни Дугласа тонкая и гибкая, точно у танцора, талия, втянутый плоский живот, маленькие упругие ягодицы и длинные стройные ноги, то ей становилось совсем плохо! В груди разгорался такой огонь, что, казалось, прикоснись она ладонью — и ладонь вспыхнет, словно смолистый факел! И чем чаще она видела Берни, тем жарче полыхало пламя в ее груди и теле! Горели щеки, горели губы, что-то сжималось и пылало внизу живота! И Оливия понимала, что затушить этот огонь, сжигающий ее внутренности, сможет только один человек в мире! И имя ему — Бернард Дуглас!
        — Берни! Берни!  — почти простонала она, прижавшись щекой к морде Дейзи.  — Как я ненавижу его, Дейзи! Как ненавижу, что он ничего не понимает! Не понимает, что я женщина!  — слезы снова брызнули у нее из глаз.  — Дейзи, что мне делать?
        — Прежде всего, не плакать!  — миссис Мартин положила руку на плечо Оливии, погладила по коротким кудряшкам.  — Чудные у тебя волосы, девочка! А твои прелестные синие глазки сведут с ума кого угодно! Представляю, какие замечательные детки родятся в свое время у тебя с Берни!
        — Милая миссис Лиззи, что мне делать? Подскажи, что мне делать?  — Олив положила голову старушке на плечо, вдохнула аромат пряных трав и ванили, идущий от рабочего передника женщины.  — Мне так не хватает бабушки! Она бы посоветовала мне что-нибудь… От твоего фартука, миссис Лиззи, пахнет точно так же, как от бабушкиного!
        — Отлично понимаю тебя, Олли! Ты будущая женщина! А женщине всегда хочется к кому-то прислониться! Более сильному, ласковому, нежному! И выплакаться! И порадоваться! Боюсь, что бабушка взвалила на тебя непосильную ношу — быть рядом с любимым человеком и ни словом, ни делом не дать ему понять о разрывающих тебя чувствах! В тебе уже созрела страстная и ревнивая женщина, Олли!
        — Почему мужчину, если он открыто проявляет свои чувства к женщине, никто не осуждает, миссис Лиззи?! А если я начну увиваться возле Берни Дугласа, то меня назовут навязчивой кокеткой, шлюшкой и прочими не слишком приятными именами!
        — Так уж устроено наше общество, Олив! И женщинам приходится мириться с этим! Но если уж Берни Дуглас однажды полюбит тебя, то это чувство будет вечным. По крайней мере, мне так кажется!
        — Ну почему? Почему он не понимает ничего? У меня все болит, Лиззи! Грудь, живот!  — Оливия с надеждой посмотрела на собеседницу.  — Как сделать, чтобы не болело, Лиззи?
        — От зрелости нет лекарств, Олли!  — миссис Мартин бережно отстранила девушку от себя.  — Иди к поилкам, вымой лицо и шею холодной водой!.. Смотри, держись изо всех сил! Сюда направляется Берни Дуглас, наш суровый патрон!  — она засмеялась и подтолкнула Оливию в спину.  — Иди быстрее!
        — Собираемся в дорогу!  — Берни грозно размахивал хлыстом, сбивая головки с ромашек и пижмы.  — Нас ждут каньоны Гранд-Ривер! И бесчисленные табуны одичавших испанских лошадей!.. Утираем слезы и сопли расклеившемуся скелету, милая миссис Лиззи?!  — недовольно поинтересовался он.
        — Не верю, Берни! Не верю, что ты всегда был таким грубым и суровым! Когда-то и ты был нервным пугливым подростком! Страдал от разочарований и потерь! Тайком оплакивал почивших! Переживал незаслуженные обиды! Наверное, тебе еще не встретилась женщина, которая смогла бы растопить ледяную корку на твоем сердце! Где уж справиться с таким панцирем юноше, который потерял всех родных?!  — старушка Лиззи с сочувствием посмотрела в бесстрастные глаза мустангера.  — Мне тебя очень и очень жаль, мистер Ледяное Сердце!
        — Женщины это коварные и хитрые существа, миссис Лиззи! Только и норовят обмануть порядочных парней! Большинству женщин нельзя доверять!  — Берни смущенно отвел взгляд в сторону и громко щелкнул хлыстом о землю. Он понимал, что повторяет чужие слова, с которыми не был согласен.
        — Не забывайся, сынок!  — миссис Лиззи Мартин почти выкрикнула эти слова с ужасом в голосе: — Твоя мать ведь женщина! Как же она тебя воспитала?!
        — Она меня не воспитывала! Она меня колотила, когда я приносил домой не весь заработок! А заработок этот — связка копченой селедки и коврига ржаного хлеба! Мне было тогда пятнадцать лет, миссис Лиззи!
        — Возможно, она еще жива! И я — тоже женщина! Но если бы я услышала из уст сыновей такие слова! Я, наверное, этого бы не пережила!.. Да кто же из женщин так провинился перед тобой? Неужели твоя родная матушка?!  — она буквально задыхалась от негодования.
        — Успокойся, дорогая миссис Лиззи! Ты самое чудесное, самое замечательное существо на свете!  — Берни подхватил старушку на руки и закружил по траве.  — Ты прелесть!  — расцеловав ее в обе щеки, он осторожно опустил женщину на землю и нежно поддержал, понимая, что, возможно, у нее закружилась голова.  — Держись крепче, миссис Лиззи!..  — помолчав немного, он вдруг сказал: — Моя мать, возможно, еще жива, миссис Лиззи Мартин! Только я не имею от родителей вестей много лет, потому что никогда не посылал им вестей сам! Родители остались в моем нищем детстве! В бедной рыбацкой деревне на далеком, ставшем мне чужим, берегу Ирландии! Иногда в детстве я хотел спросить у родителей, зачем они пустили нас на свет, если не могли даже прокормить?!  — резко повернувшись, он зашагал к дороге. И оставил миссис Мартин наедине со смятенными мыслями и возмущенно мычащей Дейзи.
        К полудню путники достигли поворота на Гранд-Ривер. Дорога, ведущая к ранчо, начиналась возле кованых железных ворот и проходила под ажурной аркой с надписью: «Клин Крик». Отсюда, сверху было отлично видно несколько просторных загонов с шелковистой травой, огороженных забором из свежих жердей. По одному из загонов бегали крепкие, сильные кони. Гривы и хвосты развевались на ветру, густые и блестящие.
        — Начинаются земли ранчо «Клин Крик»! Смотрите, какие замечательные здесь луга — просторные, с сочной травой, с прекрасными родниковыми водопоями! Это ранчо принадлежит одному сеньору из Смоки-Хилл! В этот раз я не застал хозяина дома, но соседи подтвердили, что он давно решил продать участок земли вместе с постройками!  — у Берни блестели глаза от удовольствия.  — Возможно, я куплю его на имя Оливера, если он станет хорошим мустангером! Оливер, я вижу, тебе тоже здесь нравится! Приятное место, не правда ли, мустангер?!
        Оливия внимательно осматривала окрестности, привстав в фургоне. Все плато, на котором расположились загоны, дом и хозяйственные постройки, было окружено густыми сосновыми лесами. Сосны росли и на пологих отрогах Скалистых Гор, на подступах к далеким снеговым вершинам, окруженными обрывистыми скалами.
        — Место красивое!  — с довольно равнодушным видом согласилась она.  — И дом, похоже, сохранился неплохо! Но зимой, скорее всего, здесь все погружается в снег и скучную спячку?  — она вопросительно взглянула на Берни Дугласа и тут же отвела взгляд. Молодой человек сидел на своем гнедом жеребце совсем рядом с ней, казалось, протяни руку — и достанешь его простоволосую голову с отросшими светлыми прядями, загибающимися на воротник… Шляпу он сжимал в руке, словно приветствуя величественную картину, открывшуюся ему, а глаза сверкали от удовольствия и восторга! Чувствовалось, что Берни очень любит подобные места, где природа осталась в первозданном виде, где мало людей и их суеты.
        — Зимой?!  — внезапно спохватился он, пытливо взглянув на Оливию.  — Да! Зимой здесь всюду полно снега! Он выпадает еще задолго до Рождества! В прошлом году мы зазимовали в Смоки-Хилл, там тоже бывает много снега. А здесь даже лавины срываются со скал и несутся вниз с шумом и грохотом!.. Нынче мы сможем остаться прямо здесь. Ущелье засыплет снегом, и мы окажемся словно на острове, отрезанном от суеты всего мира! Здесь потрясающая тишина и самая замечательная охота!  — он еще раз огляделся и надел шляпу, низко опустив ее на лоб, словно застеснялся своего романтического настроения или же испугался, что кто-то посторонний прочтет его сокровенные мысли.  — Вперед! Мы у цели! Мы прибыли домой!
        Оливия направила по дороге Блэка. Несмотря на столь мечтательное настроение Берни, у нее появились новые опасения. Стоит ли оставаться на ранчо зимовать? Не попадет ли она в ловушку к Рождеству?.. Кто еще из мужчин, нанятых мистером Дугласом, останется в доме?.. Судя по всему, он намеревается несколько раз отогнать табуны в Райфл, а потом? Что станет с ней потом? Не окажется ли она в одиночестве на попечении нескольких мужчин, которым и делать-то будет нечего, пока лежит снег? А вдруг им придет в голову мысль позабавиться с ней, Оливией?!
        Господь Милосердный, сколько неразрешимых вопросов! Оливия с беспомощным видом сидела в фургоне, думая о нелегком будущем, ожидающем ее. Хоть бы в доме оказалось достаточное количество комнат, чтобы у нее была возможность уединиться! Ведь женщину, будь она хоть семи пядей во лбу, ожидает столько проблем интимного свойства! Так или иначе, находясь в такой близости к мужчинам, она рано или поздно выдаст себя! И поводов для этого множество! Даже обычная стирка и сушка белья и та окружена проблемами!
        Большой деревянный дом расположился рядом с лесной грядой. Возле самого крыльца росли посаженные кем-то горные цветы. Пионы уже отцветали, усыпав землю вокруг малиновыми лепестками и кучками золотистой пыльцы. А вот несколько грядок с петрушкой, укропом и чесноком, одичавшие и заросшие сорняками, все-таки порадовали Оливию пышной ароматной зеленью.
        — Здесь даже есть небольшой огород!  — вместе с ней обрадовалась и миссис Лиззи, спускаясь с повозки и ободряюще посматривая на Оливию, стоявшую в нерешительности возле фургона со скарбом.  — Давай отправим Дейзи попастись на этой роскошной травке! Снимем клетку с курами и поставим под навес. И осмотрим дом, в котором тебе, возможно, предстоит жить не один год, Олив!
        — Пабло, Эндрю, Рони! Мы едем на разведку! Остальным — осмотреть дом и летние постройки! Сделайте уборку и приготовьте хороший ужин! Завтра предстоит много работы, надо заправиться, чтобы накопить много сил. Думаю, до ливня вы все успеете?  — Берни внимательно осмотрел горизонт, затянутый тучами и недовольно нахмурился.  — Боюсь, что ночью и в самом деле начнется затяжной дождь!
        Фургоны загнали под навес возле задней двери. Лошадей отправили в один из загонов, где они тут же принялись с веселым ржанием кататься по траве. Они резвились и играли, точно дети, оставшиеся без попечения и присмотра взрослых и отлично осознавшие сладость свободы! И Оливии тоже захотелось пробежаться по траве, поваляться вволю среди живого разноцветного ковра. Словно прочтя ее мысли, Берни Дуглас предупредил:
        — Надо быть настороже! Здесь водятся гремучие змеи! Не ходите босиком по траве!
        — А лошади? Они не боятся?  — Оливия испуганно уставилась на Берни синими глазами.  — Они прогоняют змей? Или убивают их?
        — Лошади отлично чуют появление змеи! И прогоняют со своей территории!  — Берни Дуглас, поторапливая жеребца, направился в сторону ближних каньонов. Эндрю Гилмер, Пабло Гомес и Рони Уолкотт помчались следом за ним.
        Оливия быстро обошла все комнаты, распахивая ставшие скрипучими двери и ставни. Дом оказался достаточно вместительным. Просторная кухня с раковиной и подведенной водой порадовала большой удобной плитой и довольно приличным набором шкафов и полок для продуктов и оборудования. Но стекла в окнах сильно запылились, на потолках висела паутина, облепленная жирной сажей, пол был затоптан. Вероятно, в доме давно никто не жил.
        — Начнем уборку с кухни и столовой!  — миссис Мартин приняла на себя обязанности домоправительницы.  — Честно говоря, мне здесь и впрямь нравится! Мы с Никласом отлично проведем время!  — пожилая женщина привычно повязала темный рабочий фартук, открыла кладовую рядом с кухней и обнаружила там швабру, несколько тряпок для мытья пола и пару старых ведер.  — Никлас, дорогой! Раз уж тебя Берни оставил на хозяйстве, проверь, хорошо ли работает насос!  — предложила она мужу.  — Олив, сходи наломай полыни, необходимо сначала хорошенько обмести потолки! Мэган, ты останешься мне помогать!
        — Похоже, у ранчьерос была большая семья!  — молодая женщина замерла возле арки, отделяющей кухню от столовой, в середине которой стоял большой дубовый стол, а вокруг него — полтора десятка некрашеных табуретов.  — Да, как видно, работы в доме хватит не только до вечера! Потрудимся на славу, чтобы босс был нами доволен!
        Принимаясь за работу, Мэган закатала рукава темного платья и повязала волосы простой косынкой. За время дороги она успела освоиться и подружиться с миссис Лиззи Мартин, да и к Оливии больше не приставала. В общем, стала вести себя намного сдержаннее и серьезнее. Оливия немного завидовала возникшей дружбе женщин, но сблизиться с ними по-настоящему себе не могла позволить. Это значило бы выдать себя с головой. Подобные отношения вызовут подозрения у мужчин. И теперь она только тяжело вздохнула, отправляясь за полынным веником.
        Когда Оливия вернулась с пустыря, где, судя по засохшим стеблям, еще недавно росли фасоль и кукуруза, работа в доме кипела. Из крана над раковиной уже вовсю лилась вода. Мэган наполнила ею ведра и замочила в них тряпки для мытья окон и пола.
        — Олив, полезай на стол и хорошенько обмети потолки и стены сверху!  — Мэган смотрела испытующе, словно ожидая отказа или протеста.
        — Хорошо!  — покорно согласилась Оливия. Она решила быть сговорчивой, да и в отсутствие Берни Дугласа поводов для протеста было гораздо меньше. Девушка сбросила ботинки, закатала до колен брюки, затем пододвинула хозяйственный столик и босиком взобралась на него.  — Что случилось?..  — она заметила изумленный взгляд Мэган, искоса брошенный на ее стройные, совершенно не мужские икры, нежные маленькие ступни и узкие розовые пяточки.
        — Да так, ничего!  — Мэган тут же равнодушно отвернулась, бросив, правда, еще раз беглый взгляд на Оливию, но девушка ощутила себя так, будто она предстала перед проституткой совершенно обнаженная. Словно Мэган узнала о ней в этот миг гораздо больше, чем за все время пути.
        К вечеру кухня приобрела жилой вид. На дощатых полках, отдраенных и светящихся белизной, сияли начищенные кастрюли и сковороды. На крючках были развешены полотенца, половники, мутовки и прочие поварские приспособления.
        Миссис Мартин с довольным видом помешивала что-то в большом котле. Оливия горбясь и неловко отводя в стороны руки, допекала лепешки. Она уже не ощущала усталости. Все в ней заглушила невыносимая боль в натертых подмышках. Бабушка Абигейл Гибсон уже давно заставила бы ее принять душ, поменять присохшие к телу, пропитанные липким потом повязки…
        — Мэган,  — старушка обратилась к молодой женщине,  — выйди, посмотри, не возвращаются ли наши разведчики! Никлас, принеси еще немного дров!  — и, как только Никлас и Мэган скрылись за дверью, она сочувственно тронула Оливию за плечо. Девушка ойкнула и почти упала в объятия пожилой женщины.  — Боже, дитя мое!  — миссис Лиззи почувствовала жар, исходящий от тела девушки.  — Да ты вся горишь, малышка! Надо что-то предпринимать! Ты так долго не продержишься!
        — А что делать, Лиззи?!  — у Олив зубы стучали от озноба.  — У меня болит голова и истерты все бока! Мне больно, невыносимо больно!
        — Присядь, малыш!  — старушка услышала чьи-то шаги на крыльце и усадила Олив на стул.  — Мэган! Наш мальчик, кажется, заболел! Никлас, надо поставить кровать в комнату за кухней и принести вещи Оливера. Его необходимо уложить в постель и напоить чаем из лекарственных трав!
        За окнами, как назло, в это время послышалось ржание коней и мужские голоса. Мэган насмешливо и вместе с тем испытующе посмотрела на неловкого, невезучего подростка. Недовольно хмыкнула:
        — Сейчас Берни Дуглас рявкнет и моментально вылечит нашего юного неженку или возможного симулянта! Миссис Мартин, вы решили заменить мальчишке избаловавшую его бабушку?  — она хотела, вероятно, добавить еще колкость, но пожилая женщина тут же бесцеремонно оборвала:
        — Мэган! Ты ведь женщина! Хоть у тебя пока и нет детей, нельзя же быть столь жестокой и нетерпимой к слабостям других! Ну, что сделает твой хозяин, твой босс?! Накажет мальчика только за то, что тот занемог?!  — от негодования женщина раскраснелась, ноздри у нее раздувались. Она закрыла собой Олив, точно наседка цыпленка от нападающей на него кошки. И Мэган отступила, растерянно глядя на Лиззи.  — Если бы это случилось с тобой, Мэган, я также вступилась бы за тебя! Будь милосердной! Рано или поздно ты станешь матерью! Ведь не настолько же ты озлоблена, чтобы забыть о том, что такое сострадание!
        — Что за шум?!  — в дверях стоял Берни Дуглас, разгоряченный быстрой скачкой, пропахший конским потом и ветром.  — В этом доме никому не положено ссориться!  — он с изумлением осматривал преображенное помещение, озаренное светом трех масляных ламп.  — Кажется, тут теперь живут люди! Милая миссис Лиззи, вы — замечательная хозяйка! Я хотел бы заключить с вами джентльменское соглашение!..  — тут он заметил Олив. Лицо подростка пылало от жара, губы запеклись, глаза помутнели. Кожа на лице стала одутловатой с синюшным оттенком.  — Что с нашим мальчиком, миссис Мартин?!  — в его словах и действии не ощущалось прежней издевки и злости. Оливии даже почудилось, будто Берни Дуглас озабочен ее болезненным видом.
        — Малыш совсем разболелся, Берни!  — миссис Лиззи с надеждой взглянула на молодого человека.  — Надо уложить Олив в постель! А мы не успели занести вещи!
        — Хорошо! Сейчас мы все сделаем, Лиззи!  — Берни с нескрываемой тревогой взглянул на Олив.
        Девушка в ожидании насмешек и упреков сжалась в комок. Сердце у нее сильно колотилось. Она со смешанным чувством страха и ненависти с вызовом смотрела на молодого человека.
        — Тебе очень плохо, я и так вижу!  — Дугласу стало не по себе.  — Рони! Рони Уолкотт, быстро за дело! Или кто там свободен?!  — он резко повернулся и, топая тяжелыми сапогами, буквально выскочил из дома.
        Когда кровать была установлена и занесены вещи, Рони рванулся к Оливии, подхватил ее на руки и бережно понес по коридору. Миссис Мартин, махнув всем, чтобы оставались на местах, засеменила следом за индейцем. Она старательно соображала. Неужели Оливию и Рони связывает что-то в прошлом? Слишком растревожился охотник! Слишком заботливо взялся опекать малышку!.. Может, они любовники?! Или же, действительно, просто старые знакомые?.. У старушки Лиззи все путалось в голове. Но сейчас главное выяснить, что происходит с подростком! Все остальное выяснится позже!
        Пока миссис Лиззи застилала постель чистым бельем, Рони терпеливо и нежно держал Оливию на руках, покачивая словно ребенка. А она, не стесняясь, обняла индейца за шею, доверчиво положив ему на плечо голову, словно все эти нежности были для обоих привычным делом.
        — Миссис Мартин, я принесу теплой воды, а вы пока найдите чистые полотенца!  — Рони положил Оливию на постель. Он решительно оттеснил рвущегося в комнату Берни Дугласа.  — Босс, тут обойдутся и без тебя!
        — Может, надо помочь миссис Лиззи раздеть мальчишку!  — Берни Дуглас, ничего не понимая, с удивлением смотрел на охотника и настаивал: — Миссис Лиззи одна не справится с ним! Я помогу!
        — Справлюсь, Берни, дорогой!  — миссис Мартин упорно и твердо теснила молодого человека к двери.  — Я вынянчила и вырастила ораву девочек и мальчиков! Неужели ты считаешь, что ни один из них не хворал?! Мальчику привычнее помощь женщины! Он жил с бабушкой, Берни Дуглас! Пусть Никлас принесет мне мою корзинку! Он знает! И лампу!  — она почти выпихнула сбитого с толку парня из комнаты, захлопнув дверь перед его носом. Когда они остались одни, Оливия слабым голосом позвала:
        — Милая миссис Мартин, подойди ближе!
        — Я здесь, детка!  — старушка склонилась над больной, осторожно погладила по руке.  — Потерпи немного, малышка! Сейчас тебе станет легче! Вот увидишь!
        — Миссис Лиззи, тебя послал мне Господь, верно? Что бы я делала без тебя? Я буду каждый день молиться за тебя!  — Оливия слабо улыбнулась и пожала руку женщине своей горячей ладошкой.  — Мне больно, Лиззи! Очень больно!  — тихо и надрывно пожаловалась она.
        — Потерпи немного, дитя! Потерпи, милая! Никлас, это ты?  — и, получив положительный ответ, разрешила: — Входи, дорогой!
        Никлас вошел, не глядя в сторону кровати, поставил ведро с теплой водой, потом внес лампу и табурет. Рони Уолкотт заглянул в дверь, незаметно кивнул Оливии. По движению губ двоюродного брата девушка поняла, что он хотел сказать: «Держись, милая сестренка!» Индеец подал Лиззи корзинку и поставил на табурет большую миску и кувшин. Мужчины покинули комнату, плотно прикрыв за собой дверь.
        И сразу в доме воцарилась напряженная тишина. Все собрались в столовой, устроились на табуретах, ожидая. Мэган испуганно и обиженно забилась в угол, она не понимала, отчего столько шума и хлопот из-за одного захворавшего, довольно странного сопляка.
        Берни Дуглас неторопливо вышел на крыльцо. Окно в комнате Олив светилось. Молодому человеку страстно хотелось узнать, что же там происходит. Опять им овладело странное ощущение, будто его дурачат. Мальчишка так похож на девчонку! Невысокого роста, слишком хрупкий для юноши семнадцати лет. И чересчур миловидный!.. Нет, он, Берни Дуглас, уже решил, что воспитает из него хорошего наездника, стрелка, охотника, укротителя мустангов. То есть — настоящего мужчину!..
        Но какой из Оливера мустангер? Скорее всего, мальчишка гораздо лучше смотрелся бы помощником нотариуса, адвоката, переписчиком. В крайнем случае, клерком в магазине, барменом или официантом! А девицы из заведения Роззи Слоут пялились бы на него, точно на игрушку, называли цыпленочком и красавчиком! Норовили бы соблазнить! И, уж точно, быстренько избавили бы от щепетильной стеснительности! Очень скоро Оливер стал бы горделивым развратником, сердцеедом, греховодником с похотливыми, порочными глазами и масляными манерами.
        Несомненно, лучше бы этому малому родиться женщиной! Берни Дуглас мысленно представил лицо Оливера, обрамленное отросшими вьющимися волосами, его гордую шею, плечи… Так же мысленно обнажил и выставил наружу тонкие ключицы… Ему бы, конечно, пошло платье из бархата цвета красного вина. Или черное! И обязательно на шее красовалось бы ожерелье или что там женщины носят еще?..
        Молодой человек опомнился и выбранился:
        — Черт побери! Какие только глупые и нелепые мысли не придут в голову?! Наверное, у меня тоже горячка?!  — и Берни пощупал свой лоб. К счастью, кожа была прохладной.
        В ночном воздухе повеяло свежестью. Сильнее запахло полынью, шалфеем, сосновой смолой и конским потом. Нежно и тонко потянуло ароматом от невзрачной травки, усеянной сиреневыми крестиками цветов. Кажется, эту бледную траву называют ночной фиалкой. Или что-то вроде того…
        Несколько дождевых капель упало на голову и плечи молодого человека. Ветер загулял под навесом, зашуршал тентами фургонов, в зарослях терновника и дикой розы под окном. Скользнул по траве, смешал все запахи, бросил в лицо Берни Дугласа пригоршню дождевых капель, проник под старенькую рубашку, освежая и охлаждая распаленное тело и слишком разгулявшиеся мечты. Дождь осторожно, точно пробуя на прочность листы оцинкованного железа, зашелестел по крыше дома и хозяйственного навеса. Потом сыпанул крупно и звонко, словно кто-то начал бросать на скаты крыши пригоршни гороха и чечевицы!..
        Берни поднялся ступенькой выше, снова присел. Ладонью согнал с лица дождевые капли. Слава Господу, никто не видит его, опьяненного этими странными и нелепыми мечтами! Но в душу закрадывалось, заполняя все ее закоулки, совершенно новое чувство сострадания и жалости к мальчику, заброшенному сюда судьбой и волей умирающей бабушки. А что, если состояние Оливера ухудшится к утру?! Тогда придется все бросить, забыть свои планы и отвезти мальчишку в Смоки-Хилл! Или лучше будет привезти сюда врача? Да, наверное, все-таки лучше найти врача и доставить на ранчо!
        Дождь становился все сильнее, охлаждая мысли молодого человека и отрезвляя его. И вскоре все вокруг гудело и журчало, бормотало и лепетало. Вода собиралась в дождевых лотках под крышей, неслась сплошным потоком, погромыхивая в жестяных водосточных трубах. Журчала в отводных канавках, унося свой поток прочь от дома, к каньону Гранд-Ривер. За спиной Берни Дугласа скрипнула, распахнувшись, дверь. Мистер Мартин окликнул:
        — Берни! Берни Дуглас! Босс!  — старик держал в руках два дождевика. Он уже собрался накинуть один на голову, чтобы отправиться на поиски пропавшего Берни. Тот неохотно поднялся. Ему понравилось сидеть в одиночестве на крыльце, размышляя о своем личном.
        — Я здесь, старина Никлас! Как думаешь, дождь надолго?  — Берни был немного смущен, точно фермер застал его за чем-то постыдным.  — Как дела у больного? Этот мальчишка доставит нам массу проблем и хлопот, верно, Никлас?  — однако мистер Мартин заметил, что в голосе Берни Дугласа нет прежней злости и ожесточенности. Он, возможно, и сам не замечает, что тревожные нотки в голосе выдают его смятение и озабоченность за судьбу доверенного ему слабого существа.
        — Оливер?  — старик немного замялся, словно хотел сказать Дугласу что-то такое, чего тот еще не знал. Но тут же спохватился: — Все дети доставляют множество хлопот, Берни! Таков закон жизни! Но ничего! Парень рано или поздно выправится! Закалится! Станет сильным и смелым! Иди ужинать, Берни! Все тебя ждут! Не злись, что сегодня за столом похозяйничает Мэган! По-моему, она не столь испорченная, как порой может показаться! А Лиззи присматривает за больным мальчиком!
        — Может, стоит поехать в Смоки-Хилл за доктором?..  — Берни Дуглас смущенно и растерянно мял шляпу. Ему нужен был совет старшего человека. И не просто для того, чтобы очистить совесть.  — Как ты думаешь, мистер Никлас?  — в голосе его продолжали звучать тревожные нотки.
        — Утром будет видно!  — Никлас Мартин улыбнулся.  — Беспокоишься, босс?.. Быть опекуном, Берни Дуглас, не менее ответственно, чем отцом!
        И Берни Дуглас не нашелся, что ответить мудрому старику. Он только растерянно и беспомощно посмотрел мистеру Мартину в глаза. В светлых глазах опытного многодетного отца не было насмешки и иронии. Они глядели на молодого человека с пониманием и сочувствием.
        После ужина, когда все было съедено, мужчины отправились по своим делам на двор, а Мэган принялась убирать со стола и мыть посуду. Миссис Лиззи приоткрыла дверь и позвала:
        — Берни Дуглас! Иди сюда! Оливер хочет что-то сказать!
        — Ну, вот еще!  — Берни привычно заворчал, но он лишь казался недовольным, а сам давно уже прислушивался к звукам, доносящимся из комнаты заболевшего мальчика.  — Что от меня-то понадобилось этому цыпленку? Жив, значит? Пусть лежит и лечится, сколько потребуется!  — оказавшись в слабо освещенной комнате, он опомнился и улыбнулся: — Привет, Оливер! Не ставь меня в неловкое положение перед памятью миссис Абигейл Гибсон! Что я скажу уважаемой леди в собственное оправдание, когда встречусь с ней на том свете?!
        — Берни! Мистер Дуглас!  — голос Олив был слабым, хриплым.  — Прости меня, Берни! Столько хлопот из-за меня! Спасибо миссис Мартин! Она такая же заботливая и внимательная, как моя бабушка! И всем спасибо! Храни вас всех, Господь! Мистер Дуглас, я быстро встану! Раньше, чем закончатся дожди! Вот увидишь, мистер Опекун!
        — Продолжай!  — неожиданно для себя заулыбался Берни, с удовольствием вспоминая, с каким изяществом и остроумием Оливер придумывал ему обидные прозвища.  — Мистер Коновал! Кто там я еще?..  — но тут он заметил, что больной прикрыл глаза.  — Ты здорово утомился, малыш?  — и волна нежности омыла его суровое сердце.
        — Немного!  — хрипло прошептала Олив.
        — Отдыхай, малыш!  — Берни обратил внимание, как осунулось лицо Оливера, обострились скулы. На виске пульсировала тоненькая синяя жилка. Под глазами легли коричневые тени. Губы припухли, потрескались и шелушились… Перед ним лежало маленькое, тихое, беззащитное и беспомощное существо. Даже не верилось, что этот мальчишка в состоянии огрызаться и браниться, точно потрепанная жизнью уличная девица.
        — Спи, малыш!  — неожиданно для себя Берни наклонился и поцеловал Олив в горячий лоб.  — Отдыхай, Оливер!
        — Спокойной ночи, Берни! Берни Дуглас!  — прошелестело в ответ.  — Хороших сновидений тебе, патрон Берни Дуглас!
        Признательность и нежность теплой волной накрыли Оливию. Она закрыла глаза, чтобы никто не заметил ее слез. Все эти люди встревожились из-за ее болезни. Берни Дуглас даже предлагал отправиться в Смоки-Хилл за врачом. И внезапно она представила, как изумился бы доктор, узнав, что его вызвали к юноше, а на деле пришлось осматривать больную девушку.
        — Миссис Мартин, а миссис Мартин?!  — позвала Оливия слабым голосом.
        — Что ты хочешь, детка?  — миссис Мартин склонилась над ней, прислушалась к тихим словам.
        — Только не надо вызывать врача, пожалуйста!  — Олив с мольбой и тревогой смотрела на пожилую женщину.  — Пожалуйста!
        — Пусть тебя, Оливия, сейчас это не волнует! Успокойся, дорогая! Но… возможно, это было бы самым безболезненным решением проблемы, которую ты создала себе сама. Давно пора от нее избавиться, Олив! Мучаешься сама и всех окружающих измучила!
        Два дня Оливия провела в постели. Она много спала, много ела и все равно испытывала непреодолимую слабость. К тому же у нее начались месячные, и она была рада провести эти дни в постели, вместо того чтобы работать рычагами в кузнице. Берни Дуглас мог и в самом деле поставить ее к мехам или учеником молотобойца на то время, пока идут проливные дожди.
        Эти дни мужчины работали в кузнице. Мастерская находилась в пятнадцати минутах ходьбы от места ночевки. Ритмичный звон молотков по наковальне доносился до большого дома, немного смягченный расстоянием и нескончаемым шумом дождя. Оливия представляла, как Берни Дуглас, надев прожженную во многих местах старую шляпу и кожаный фартук, вытягивает клещами из горна раскаленный добела кусок железа. Кидает его на наковальню и намечает молотком Эндрю Гилмеру, куда произвести удар большим молотом. И этот бывший фермер, сильный, широкоплечий и толстый, замахивается и ударяет, сотрясаясь всем своим большим и плотным телом.
        Нет, все-таки молотобойцем Берни ее не поставит никогда! А вот качать меха, нагнетая в горн воздух, точно заставит, когда она выздоровеет. И она будет поочередно нажимать ногами большие педали, истекая потом. А ночью станет вскакивать от судорожной боли в икроножных мышцах. Перспектива, конечно, светила в будущем не самая замечательная! Олив насмешливо усмехнулась, представляя, какими эпитетами будет награждать ее патрон Берни Дуглас, если она что-то сделает снова не так, как положено по его разумению.
        По большому счету, болезнь была для нее спасением и защитой от тяжелой и неинтересной работы. Но с каждым днем Оливия чувствовала себя все лучше и лучше. Берни, вернувшись вечером из кузницы, всегда навещал ее, внимательно присматривался и, разумеется, замечал малейшие изменения в ее самочувствии и внешнем виде.
        И вот на третий день, придя на полуденную трапезу, Берни застал Оливию на кухне. Она помогала Мэган и миссис Лиззи вымешивать тесто и протирать вымытые тарелки.
        — Что ты здесь делаешь, Оливер?  — опекун смотрел грозно, словно и не было между ними тех теплых, проникновенных минут, когда Берни Дуглас боялся за судьбу своего подопечного и даже собирался привезти из Смоки-Хилл врача. Приказным тоном, исключающим всякие возражения, он решительно заявил: — После обеда, Оливер, пойдешь на кузницу, будешь качать воздух! Нам не помешает лишняя пара рук!
        — Скорее, ног!  — поправил босса въедливый Рони Уолкотт.
        — Пусть будет ног!  — согласился Берни Дуглас и пристально посмотрел Олив в глаза: — Я уже заметил, что у тебя слабые мышцы на руках и ногах. Покачаешь меха и станешь сильным, точно служка при церковном органе!
        Миссис Мартин, подавая на стол лепешки, чуть не уронила жестяной поднос и прерывисто вздохнула с сожалением.
        — Может быть, мальчик побудет до утра дома, Берни Дуглас?.. Предупреждала же я тебя, Оливер, чтобы ты не рвался на кухню!.. Такого совестливого больного вряд ли нынче найдешь, Берни! Ты пользуешься мягкостью и терпением мальчика!  — принялась выговаривать старушка обоим.
        — Миссис Мартин!  — Берни возвысил голос, давая понять сидящим за столом людям, что здесь хозяин только он.  — Между прочим, Никлас тоже пойдет с нами в кузницу! Хватит ему прислуживать при кухне! По-моему, все поилки починены, насос на скважине работает и душ исправен! Все легкие дела сделаны. Никакого обсуждения не будет!.. Помолимся, Никлас! Возблагодарим Господа, Отца нашего Небесного, за хлеб насущный! И за данную нам возможность заработать пищу и духовную, и физическую!
        — И за чудесное выздоровление Оливера!  — миссис Мартин сложила руки, закрыла глаза и зашептала молитву.
        После полудня в тучах появились широкие прорехи, в которых засветилось, засияло ярко-голубое небо. Выглянуло и заблистало солнце. Его золотые лучи отражались и преломлялись в каплях, которые повисли на кончике каждого зеленого листочка, на каждой травинке, согнутой, точно маленький лучок, на каждой сосновой хвоинке. И солнечные лучи дробились в каждой капле на множество разноцветных алмазов!
        Легкие кучевые облака, караваном потянувшиеся на восток, уменьшались, поднимаясь все выше и выше в вечернее небо. И вскоре исчезли совершенно. Солнце ненадолго зависло над зубчатыми, снежными вершинами хребта Элберта, чтобы уже совсем скоро спрятаться на ночь. Птицы, наконец-то дождавшиеся ясной погоды, радостно запели, засвистели, зазвенели на разные голоса. Эхо повторяло их веселый разноголосый хор, дробило в ущельях и каньонах!
        Берни Дуглас и Рони Уолкотт весело шагали впереди всех. Больше всех проделанной работой удовлетворен и доволен был патрон Берни. Сегодня они подковали три десятка лошадей. Теперь за косяк подкованных боевых коней можно будет получить вдвое больше денег, чем ожидалось ранее. Заклейменные и подкованные мустанги легче поддавались воспитанию и армейской муштре. Они побаивались человека, подчинялись его силе.
        Надо дождаться, когда после затяжных дождей обсохнут склоны и горные тропинки. Тогда можно будет выбраться на охоту за косяками. И Берни Дуглас уже продумывал план предстоящей охоты, не обращая на остальных особенного внимания.
        Оливия не шла, а, пошатываясь и оступаясь, брела позади всех, путаясь в высокой траве. Ноги словно одеревенели и совершенно не сгибались в коленях. Она снова возненавидела своего опекуна Берни Дугласа. Но не за то, что он заставил ее качать меха. Нет!
        Она не могла и не имела права наслаждаться звонким пением птиц в предзакатный час! В ушах ее все еще звучало истошное ржание перепуганных коней, больше похожее на дикий плач, который всегда наводит ужас на тонконогих, нежных и трогательных жеребят, когда их матерей приручают и усмиряют люди. И, подхватив этот материнский плач или же стон отца, да и просто соплеменника и сородича, эти прелестные, с мягкими губами и глубокими лиловыми глазами, маленькие, но мужественные дети прерий мчались вдоль жердяных загородок, оплакивая свою свободу и свободу своих сородичей! И горное эхо повторяло и повторяло их рыдания и рыдания существ, их породивших! И разноцветные шелковистые гривы стлались по ветру, словно черные, соловые, сивые и рыжие знамена, переливаясь на солнце… И в глубоких фиолетовых глазах отражалось красное солнце, синее небо, сиреневые снежные вершины… А их маленькие, трогательно-игрушечные гладкие копытца летели по воздуху, едва касаясь земли, и вытаптывали до корней пышные травы, такие же сильные, прекрасные и свободолюбивые…
        После дождя воздух над лугами благоухал, но Оливия совсем не ощущала свежих ароматов. Ее мутило от набившегося в легкие смрада: раскаленного железа, паленой шерсти и жженого рога. В мире больше не существовало ни аромата цветов, ни духов, ни чисто вымытой с лавандовым мылом кожи. И внутри, и снаружи царил смрад! И от гадливости все сжималось в ней. Оливия останавливалась и сгибалась пополам от рвущей внутренности тошноты. Ей было очень стыдно и невыносимо плохо.
        А мужчины шли с ощущением отлично и честно выполненной работы. И Оливия проникалась к ним все большей и большей ненавистью! Господь Милостивый, почему ты создал столь несправедливый мир? Почему?.. Горькие слезы лились из синих глаз девушки. Она все больше отставала. Она не хотела никого видеть! Даже Рони Уолкотта.
        Мужчины, оказывается, давно уже скрылись за домом. Вероятно, умылись возле скважины и уселись за стол, не замечая, что нет самого юного члена сообщества. Помолились и сейчас усердно застучат ложками и мисками. Оливия же не хотела есть и не хотела никого видеть. Хотелось забиться в какую-нибудь пещеру, пересидеть, переждать приступ ненависти к такой жестокой половине человечества — мужчинам! Почему, почему они так недогадливы и жестоки?!
        Не доходя до дома, Оливия свернула в сторону. Туда, откуда слышался неумолчный шум воды, несущейся в каменном ложе. Гранд-Ривер! Каньон с отвесными кручами и обрывами! Берега, сложенные из разных пород, словно слоеный пирог. Кажущаяся белой от взбитой пены река! Чистая, прозрачная, всегда ледяная и хрустальная влага! Пороги и перекаты, забитые вывороченными стволами деревьев и перемалывающие все, что попадает в их неистовые водовороты.
        Оливия чувствовала себя деревом, попавшим в подобный водоворот. Ее швыряет и молотит о камни! Она задыхается в хлопьях водяной пены… Неведомая, неподвластная сила тянет в темную глубину, а там уже поджидает, подкарауливает ее, вымотанную и обессиленную, сама царица мира — Смерть!
        Девушка немного спустилась вниз на выступающую над водой скалу. Прижалась спиной к нагретым за день камням. Из-за нависшего каменного козырька с тропы ее никто не увидит. Впрочем, они вряд ли станут ее искать. Они, конечно же, ждут, что мальчишка покапризничает, выплачется и сам вернется домой! Именно так, разумеется, думает босс Берни Дуглас!.. Зря она расслабилась во время болезни и поверила тому, что он стал с ней нежен и добр! Этот человек не признает никаких добрых движений души! Как и любой другой мужчина, подверженный ложной гордости и излишней самоуверенности, он признает только жестокость и насилие! А разве при помощи жестокости или насилия можно заставить окружающих полюбить себя?!
        Ей страстно захотелось домой!.. Домой?! Господь, только ты один, ты один знаешь, что такое — домой! Сколько сладостных воспоминаний и ожиданий в теплом и ласковом слове «Домой!». Бабушкины нежные и горячие ладони, протягивающие чашку с парным молоком и булочкой!.. Отцовские руки, подкидывающие к потолку!.. Наполненные любовью и нежностью слова: доченька, божья коровка, козявочка, букашка!..
        Волшебная сказка, которую рассказывает на ночь бабушка сонным, усталым голосом!.. Первые уроки чтения. Первая книжка, прочитанная отцу и бабушке по слогам! Их восхищенные, подбадривающие взгляды и слова.
        Серебристая форель, бьющаяся на рыболовном крючке! Восторженный свист Рони Уолкотта!.. Огуречный запах и скользкая серебристая чешуя на ладонях! Легкий аромат смолистых дров от пылающего в очаге огня!.. Деревянная миска с наваристой ухой из нежной форели! Сладостный вкус семейных праздников!.. Бабушкиных пудингов и домашних пирогов с вишневой и яблочной начинкой!..
        Боже! Как ей хочется домой!.. Но у нее больше нет дома! Там, в маленьком садовом домике на обрыве над руслом Колорадо теперь живут другие люди! Значит, это было лишь временное пристанище?.. Или же все-таки существовал дом, в котором можно было укрыться от дождя, снега, детских обид и превратностей жизни? Там с ней рядом всегда была бабушка! И иногда — отец!.. С Оливией всегда и всюду было ощущение теплого плеча рядом! Любви и признательности! Бабушкиной груди, на которой в любой момент можно выплакать обиды и глупые детские огорчения!..
        — Оливер! Олив! Олли!..
        Показалось или кто-то зовет на самом деле?
        — Олив! Отзовись! Ты где?..
        — Где?.. Где?.. де?..  — многократно повторило эхо в глубоком каньоне.
        В индейской деревне ей тоже было когда-то тепло и уютно среди многочисленных родственников. Она играла роль учительницы, еле-еле научившись складывать из букв слова! Вместе с Рони придумывала сказки о Черном Ягуаре, благородном и верном!..
        Свое первое горе Оливия не вспоминала. Не могла помнить, как случилось, что в ее маленьком мирке одно место осталось навсегда пустующим! Это произошло, когда умерла ее любимая, самая лучшая, самая любимая мамочка Эстер… Но ей кажется, что на губах навсегда сохранились запах и сладостный вкус материнского молока. Печальный и угасающий в пространстве звук материнского голоса иногда настигает ее среди обычных каждодневных забот и в ночной тишине. Он слышится ей в шелесте ветра, в лепете стайки речных ласточек, в ночном звоне серебристых звезд!..
        Девушка собиралась откликнуться, узнав искаженный эхом голос Рони Уолкотта, своего двоюродного брата. Но тут же замерла, услышав еще один голос:
        — Оливер! Вернись немедленно!.. Этот мальчишка допрыгается! Я отвечаю за тебя перед людьми, Оливер!..  — полный ярости голос Берни Дугласа! Опекуна! И эхо, глупое эхо снова и снова передразнивает его:
        — Медленно!.. Медленно!.. нно!.. Прыгается! Прыгается!.. рыгается!..
        Оливия не привыкла, чтобы ей приказывали! Раньше приказывала только она!.. Бабушка и бездетные проститутки выполняли все ее требования и баловали. Потом, став старше, она самостоятельно избавилась от дурной привычки повелевать старшими. Но до сих пор терпеть не могла, когда кто-то пытался приказывать ей, помыкать ее волей по собственному усмотрению!
        — Ты слишком требователен к мальчику!  — недовольный голос Рони Уолкотта.  — Даже индейских юношей приучают к такому, что ему довелось увидеть сегодня, не сразу! Скорее всего, малыш потрясен жестоким отношением к лошадям!
        Рони злится на Дугласа, потому что заботится о ней!.. Сердце наполняется благодарностью к двоюродному брату. Рони! Дорогой, добрый Рони Уолкотт! Родной Черный Ягуар с золотисто-зеленоватыми хищными глазами. Только Оливия здесь знает, какое доброе и отзывчивое сердце у Ягуара Рони Уолкотта!
        — Что-то ты, Уолкотт, слишком заботишься о мальчишке?! О красавчике Оливере! Он тебе нравится, да?
        — Поостерегись распускать свой грубый язык, патрон Берни Дуглас! Твои подлые предположения позорны! Малыш не виноват в том, что в твоей жизни не все сложилось так, как хотелось бы тебе! Будь помягче с людьми, и они ответят тебе любовью и признательностью!
        — О, какие мы нежные и ранимые! Ты же индеец, Рони! Охотник! Не знаешь разве, что жизнь сурова и требовательна?!
        — Пытаешься оправдать собственную ожесточенность жизненной необходимостью?! И думаешь, что прав?! Да нет, скорее — веришь, что прав только ты! Ты один!
        — Прекратите! Не ссорьтесь!  — Оливия выходит из-под каменного карниза. Она устала! Устала от неоправданной ожесточенности этого человека!.. Усталость вопиет о себе во всем облике поникшего от невзгод существа.  — Отстаньте от меня! Не ссорьтесь!
        — …тесь!…тесь!  — снова вторит эхо.
        — Я здесь!  — тихо говорит Оливия, поднявшись на обрыв.
        — Ты, верно, решил сегодня утопиться от сострадания к несчастным лошадкам, Оливер?!  — насмешливо вопит Берни Дуглас. Однако в голосе его слышится неподдельное облегчение. Этот чувствительный, нежный, ранимый и такой строптивый подросток жив!
        — Уходи, Берни Дуглас! Пока ты здесь, я не пойду домой!  — Оливия стоит на самом краю обрыва, готовая ступить всего только один шаг. Один шажок назад, и она полетит на каменные плиты речного ложа.  — Уходи, Коновал! И не попадайся мне на глаза! Хотя бы сегодня! Прошу тебя! Пожалуйста!
        Они стоят напротив друг друга, словно два непримиримых врага. Ненависть плещется во взгляде Оливера Гибсона! Непонимание и ярость вскипает во взгляде Бернарда Дугласа!
        — Твоя бабушка назначила меня твоим опекуном, Оливер!
        — Я предпочел бы оказаться под опекой Рональда Уолкотта! Он человечнее тебя в сто раз! Я тебя ненавижу все больше и больше, мистер Дуглас! Сэр Ледяное Сердце!
        — Я не оставлю тебя с ним наедине! Я за тебя отвечаю, Олив!
        Берни делает короткий шажок навстречу. Оливия переставляет ногу назад. Теперь ступня правой ноги висит над обрывом, опираясь лишь на пальцы. Маленький камешек отрывается от края обрыва и долго летит вниз, постукивая по выступам. Потом с легким всплеском уходит в воду.
        — Хорошо, хорошо!  — Берни пятится, вновь уступая ей.  — Я уйду! Уже ушел! Возвращаюсь домой!  — голос Дугласа отдаляется. Молодой человек уходит по тропинке в сторону ранчо.
        — Когда-нибудь я его убью!  — Оливия обнимает Рони, прижимается к нему, кладет голову на плечо.  — Рони! Рони, я хочу домой! К бабушке! К отцу!
        — Но ты же знаешь, что бабушки нет! Она умерла! К ней уехать невозможно, Олли… Невозможно! Ты так убиваешься, что, наверное, ее душа на Небесах истекает кровью от сострадания!.. Оливия! Сестренка моя!  — Рони гладит ее по курчавым волосам.  — Ты и впрямь пропахла дымом кузницы и ужасом мустангов, приручаемых человеком!
        — Рони, ты ведь понимаешь — о чем я! Почему же он такой тупой и недогадливый?! Почему такой жестокий?.. Им ведь больно, когда приколачивают подковы?! Да? Потому они и рыдают, точно брошенные дети!  — Оливия отстраняется и вопросительно заглядывает индейцу в лицо.
        — Им больно, когда их клеймят! Но когда приколачивают подковы, то не больно! Их просто пугает запах горелого рога и раскаленного железа! Огонь в горне! Шуршание мехов! Скрип рычагов!.. Лошади, единственные животные, прирученные человеком, панически пугаются открытого огня! Даже глупые курицы и те не так страшатся пламени!  — охотник говорит уверенным, успокаивающим тоном.
        — Откуда ты это знаешь, Рони?!  — Оливия тяжело вздыхает, шмыргая носом.  — Откуда?
        — Тебе бывает больно, когда ты остригаешь себе ногти?  — индеец берет в руку ее ладошки.  — Или когда укорачиваешь волосы? Ну, вот! Совсем не больно, так?  — двоюродный брат вытирает шершавой ладонью слезы со щек Оливии.
        — Правда?!  — на душе мгновенно становится спокойнее.  — Ты не врешь, Рони?  — она щурится, вглядываясь в лицо брата, освещенное красноватым светом луны.
        Ночное светило всходит над горами, поднимается огромным багровым диском. Спустя час-полтора луна достигнет зенита, станет маленькой и серебристой. И на земле все будет сиять серебром, словно выкованное искусными руками ювелира.
        — Пойдем к загонам и посмотрим на мустангов!  — предлагает охотник.  — Я захватил две лепешки! Правда, миссис Лиззи дала мне их, чтобы я угостил тебя! Но ты же хочешь убедиться, что кони без боязни подойдут к нам с тобой, верно?!
        — Да!  — неуверенно соглашается Оливия.  — Пойдем!.. Но одну ты отдашь мне, ладно, Рони?  — и выхватывает у него на ходу пахнущую кукурузным маслом лепешку, пышную, румяную, с коричневыми подпалинами. Впивается зубами в хрустящую корочку, давится от жадности.
        — Не спеши!.. Проголодалась, маленькая!  — Рони идет впереди, раздвигая ногами высокую траву. Он в тонких индейских мокасинах, подвязанных у щиколоток сыромятными ремешками. Роса с травы брызжет в стороны, серебряными искорками исчезает на земле. Охотник сильно и заливисто свистит. И Оливия смеется от радости, потому что на его свист какой-то мустанг отзывается мягким приветливым ржанием.
        — Иди сюда, черненький!  — зовет девушка, протягивая руку с остатком лепешки.  — Иди сюда, хороший! Возьми! Возьми!  — она ставит ноги на нижнюю перекладину, поднимается над загородкой, придерживаясь левой рукой за столбик.
        — Смотри, какая красавица!  — Рони тоже протягивает кусок лепешки. Кобылка охотно подходит ближе, обнюхивает руку индейца, дышит ему в лицо. Потом осторожно * откусывает от мягкого пахучего ломтя.
        — Ох!..  — охает от неожиданности Оливия, когда какой-то шустрый двухлеток вырывает у нее из пальцев аппетитное угощение и уносится ровным галопом в дальнюю часть загона.  — Воришка! Воришка! Хитрый воришка!  — успокоенная, она веселится сквозь просохшие слезы.
        Возле дома их встречает чета Мартинов. Миссис Лиззи держит в руках стопку чистого белья. Сочувственно смотрит, как Олив переступает негнущимися натруженными ногами.
        — Хорошенько помассируй икры!  — советует она, когда Олив скрывается в душе.  — Жесткой мочалкой натри хорошенько! Не то ночью сведет судорогой! А дня через три болеть уже не будет!
        Оливия не отвечает. Она и сама знает, что пройдет день-другой-третий, и ноги станут крепче, выносливее, сильнее. Но похожими на мужские, мускулистыми и жилистыми они у нее не станут никогда! Как бы этого не хотел ее суровый и жестокий опекун Бернард Дуглас!
        — Странный этот парень!  — из раскрытого кухонного окна выглядывает Мэган.  — Такой стеснительный, словно католический монашек!
        — Не трогай малыша, Мэган! Не по тебе юное деревце!  — сердито замечает Лиззи.  — Осталось там что-нибудь в кастрюле для Оливера? Приготовь тарелку! И налей молока в большую кружку.
        — Вы полюбили Оливера, точно сына, миссис Мартин!  — Мэган немного обижается, понимая, что ее пожилая женщина так полюбить не сможет.  — А ведь этот малый — циник и будущий развратник! Все красавчики становятся такими!
        Оливия приходит из душа чистенькая, пахнущая лавандовым мылом. Щеки ярко розовые, нежные губы улыбаются.
        — Ох, как есть хочется, миссис Лиззи! Подай на стол быка, и я с ним управлюсь в два счета! А тут опять овощное рагу!  — она зачерпывает ложкой густое варево, отправляет в рот.
        — Мясное, Оливер! Ты же знаешь, что Рони Уолкотт ночью охотился! Застрелил козу! Мы с тобой утром свежевали тушу!  — Лиззи специально напоминает девушке о том, что та, кажется, забыла, потрясенная варварскими действиями над мустангами. Она пытается отвлечь девушку, но уже ничто не может отбить у Оливии аппетита. Она даже не слышит того, что говорит старушка Лиззи… И почти засыпает с ложкой у рта… Потом, вздохнув, выскребает остатки рагу и отодвигает тарелку в сторону.
        — Как вкусно! Мэган, пожалуйста, вымой мою тарелку! Я — спать!  — пошатываясь и широко зевая, Олив направляется в свою комнату. Там плюхается на кровать, так и не успев раздеться.
        Оливия спит спокойно и крепко. Тоненькая ниточка слюны тянется от уголка губ на подушку. Ей снится, что она скачет по раздольным лугам верхом на Лили. Их окружает табун маленьких, веселых и нежных тонконогих жеребят… Будущие мустанги мчатся, точно ветер, в сторону снеговых вершин, не касаясь земли своими лаковыми, почти игрушечными копытцами… А потом взмывают в небо и летят, летят словно птицы. И ветер играет и плещет их шелковистыми гривами!..
        А там, на белоснежных кучевых облаках сидят мамочка Эстер и бабушка Абигейл Гибсон. Они приветливо машут Оливии руками! Они счастливы и веселы!.. Но Оливии становится грустно, потому что она знает — ей никогда, никогда уже не встретиться с дорогими и милыми ее сердцу людьми. Не ощутить теплых прикосновений их ладоней, не испытать чувства щемящей душу нежности и сладостной сердечной боли!..
        Глава 4
        Два дня Оливия чувствовала себя совершенно разбитой после поездок по каньонам и горам. Но вскоре мышцы на ногах и впрямь окрепли. По утрам она теперь вставала без мучительного кряхтения, быстро перетягивала грудь свежей повязкой и прикрывалась свободной рубашкой. Миссис Лиззи Мартин помогала ей. Она сшила новые повязки из мягкой ткани и ежедневно стирала их, пока Оливия находилась в поездках, за что девушка была благодарна заботливой пожилой женщине, всегда называя ее «милая миссис Лиззи». Она больше не растирала подмышки пропотевшими повязками, что, разумеется, улучшало ее самочувствие и настроение.
        Честно говоря, все оказалось гораздо проще, чем представляла себе Оливия. Никаких особенных происшествий. И даже не было нападений ягуаров, которых так боялась она и остерегался даже Рони Уолкотт. Оливия чувствовала, что против своей воли втягивается в эту рутинную работу без особенного удовольствия и удовлетворения.
        А вот Берни Дуглас считал, что все складывается в этом сезоне более удачно, чем в прошлые годы. Нынешние партнеры — Эндрю Гилмер и Пабло Гомес — уже отогнали в Райфл большой табун и положили в банк несколько сотен долларов. Берни Дуглас очень надеялся, что и дальнейшие поездки сложатся так же удачно.
        За несколько дней они собрали около полусотни отбившихся от косяков лошадей. В основном это были взрослые кобылы с жеребятами и молодые жеребчики двух-, трехлетки, пробующие свою силу. Каждый из них вкусил сладость первого совокупления с молодой кобылкой и ощущал себя сильным, самостоятельным жеребцом, способным создать и охранять свой гарем.
        Отношения в компании устоялись. Мэган помогала миссис Мартин на кухне. Старушка Лиззи своим спокойствием и милой философской сосредоточенностью примиряла разгоравшиеся страсти и утешала обиженных. Мистер Мартин, конечно, уставал, все-таки сказывался его возраст. Но этот человек был еще силен и крепок, и мог дать фору более молодым мустангерам. Берни, казалось, был даже удовлетворен достижениями Олив. Он умиротворенно поглядывал в ее сторону, сидя утром и вечером во главе стола и отдавая распоряжения.
        Пабло Гомес уже в течение первых дней заметно похудел. Живот его больше не нависал над тесным поясом брюк, а с лица сошла пивная одутловатость, нагулянная им в салунах и пивных барах Райфла. Он больше не бросал на Оливию похотливых взглядов, так как Рони Уолкотт в поездках всегда находился рядом с сестрой, старательно охраняя девушку.
        Мэган перебралась жить в летний дом. Девица оправдывала свой поступок тем, что в большом доме топят печь, и от этого в комнатах даже днем жарко, а ночью и вовсе нечем дышать, что, впрочем, совершенно не соответствовало истинному положению. Вслед за проституткой туда же отправились Эндрю и Пабло. Несмотря на тяжелую работу этим двум силачам по-прежнему требовалась интимная партнерша. И Мэган охотно исполняла эту роль. Так они мирно и сосуществовали втроем.
        В первое же утро, когда они выехали на поиски косяков одичавших коней, чтобы собирать их в новые загоны, Берни Дуглас обратил внимание, что Олив забрасывает за плечо легкий охотничий карабин. Молодой человек насмешливо поднял брови:
        — Оливер, ты умеешь обращаться с подобной штуковиной? Невозможно и предположить!  — он издевательски расхохотался.  — Вероятно, ты даже знаешь, куда вкладывают патрон?
        — Ты снова насмехаешься, мистер Опекун?!  — Олив быстро стянула ремень с плеча, передернула затвор и выстрелила.
        Тонкая веточка с недозрелой шишкой, срезанная с сосны точным выстрелом, упала под ноги Презенту. Конь испуганно отпрянул в сторону и отчаянно заржал. Берни чуть не вывалился из седла, но удержался и сердито взглянул на меткого стрелка.
        — Осторожнее, Оливер!  — озадаченно предупредил он.
        — Ты же хотел знать, как я стреляю!  — мстительно огрызнулась Олив.  — Может, проверишь еще раз?! Теперь, надеюсь, ты видишь, что я знаю, куда и как вкладывать патрон?! И насмешек я не потерплю! В следующий раз за такой вопрос отстрелю тебе, мистер Опекун, твое противное мясистое ухо! Или, лучше, нос! Как ты считаешь?!
        Берни Дуглас промолчал. Пабло Гомес и Эндрю Гилмер насмешливо и довольно ухмылялись. Посмеивался и Никлас Мартин. Лишь только индеец Рони Уолкотт хранил суровое молчание, замерев в бесстрастной позе, горделиво глядя прямо перед собой.
        — Когда ты успел обучить Оливера обращаться с оружием? Я не замечал, чтобы ты когда-нибудь давал ему уроки стрельбы?!  — Берни Дуглас подозрительно взглянул на эту странную парочку, которая все время ставила его в тупик. У него опять появилось чувство, что его изо всех сил стараются ввести в заблуждение. Или, что ближе к истине — откровенно дурачат.
        — Меня научил стрелять и скакать верхом крестный отец!  — каблуки ботинок решительно ударили в бока Лили. Кобылка резво поскакала вперед, увлекая за собой верховых. И вереница всадников растянулась по дороге вдоль ограды загонов.
        Сегодня Оливия снова испытывала к Берни двоякое чувство. После недавнего потрясения она в течение несколько дней и тягостных ночей наконец пришла в себя и с большим трудом все же осознала, что в таком деле, как укрощение мустангов, без жестокости, похоже, невозможно обойтись.
        Свежий утренний ветер бил в лицо. Девушке хотелось, чтобы Презент Берни Дугласа поскорее обогнал ее кобылку. Пусть Берни возглавит кавалькаду загонщиков, и она, Оливия, будет с трепетом в душе любоваться посадкой Берни Дугласа! С удовольствием смотреть на его статную фигуру, широкие, мускулистые плечи…
        Она оглянулась на него так призывно и завлекающе, как будто рядом никого не было, сжала бока Лили и восторженно гикнула. Сорока, прыгающая по скату крыши, заорала гортанным голосом и, сильно размахивая крыльями со сверкающими зелеными перышками, боком полетела к спасительному сосняку. Там она скрылась в густых зарослях, но ее резкий голос еще долго выдавал местонахождение пернатой крикуньи.
        — Попрошайка! Она самая настоящая попрошайка!  — Мэган, глядя вслед кавалькаде, презрительно фыркнула и тряхнула фартуком. Входя в дом, женщина сильно хлопнула дверью и там продолжила о чем-то разговаривать сама с собой, вероятно, осуждая порочного мальчишку: —…И чего выслуживается?! Прямо-таки смозолила глаза о патрона!
        — Мэган! Что с тобой?  — старушка Лиззи вошла в дом, держа в руке корзину с чистым бельем.  — Чем тебе помешал Оливер? Опять недовольна… Из-за тебя я забыла развесить белье на веревках. Может быть, ты сделаешь это за меня, Мэгги? У меня что-то разболелась поясница.
        — Миссис Мартин, знаете что?  — проститутка остановилась перед пожилой женщиной и лихо подбоченилась.  — Может быть, хватит играть и притворяться?! Достаточно почудили и пошутили! Берни Дуглас вам этого никогда и ни за что не простит! Он злопамятный и самоуверенный парень!
        — Не понимаю тебя, Мэгги, детка! Если тебе трудно, то я все сделаю сама! Извини меня, пожалуйста!  — миссис Лиззи подхватила тяжелую корзину.
        — Стойте, миссис Мартин! Вот что скажу вам, дорогая! Я перевидала в своей жизни не только множество мужчин, но и мальчиков, совершенно неоперившихся юнцов, подростков! Ко мне за опытом их приводили старшие братья, друзья, отцы!.. Конечно, это ее личное дело — этой девчонки, которую зовут как?.. Оливия? Оливия Смитт?.. Ах, нет! Как?! Оливия Гибсон!.. Спасибо! Отлично! И главное, видно насквозь — она до потери памяти влюблена в босса Берни Дугласа! И ненавидит его за то, что он не замечает ее сочных губок, прелестных глазок, нежных ручек, стройных ножек, тугих сисечек!.. И всего прочего!
        — Ох! Мэган! Мэган! Да, ее зовут Оливия Гибсон! Оливия Эстер Гибсон!  — миссис Лиззи Мартин шлепнулась на скамью и взмолилась: — Господь Милостивый, за что ты посылаешь мне еще и это испытание?!
        — Вам нехорошо, миссис Мартин? Вы так побледнели! Ну, ладно!.. Ах, Оливия Эстер Гибсон!  — Мэган торжествовала.  — Разве я не права в том, что это девчонка?! Я давно приметила много странного в этом «мальчишке»! И прекрасно отличаю волосатые мужские ноги от женских, стройных и гладких ножек!
        — А тебе самой очень нужна настоящая правда, Мэган? Я сильно огорчена!  — миссис Мартин поднялась, схватила корзинку и отправилась во двор, где стала развешивать на веревках чисто выстиранное белье. Мэган вышла следом и принялась помогать старушке.
        — Я не знаю, зачем Оливия водит за нос Берни Дугласа. Пусть так будет, если ей этого хочется. Но Пабло давно положил на нее глаз! Говорят, что он любитель не только девочек, но и миловидных мальчиков тоже! В Райфле об этом знает каждая проститутка! И за так от своих желаний он не отступается. А если Пабло все-таки однажды обнаружит обман первым?! Что станется с вашей Оливией? Как вы думаете, что он с ней сделает, если где-нибудь застанет одну, без этого охранника-индейца?!
        — Спасибо, Мэган! Ты — добрая душа, ведь и сама хлебнула в жизни немало! Я поговорю с Рони Уолкоттом,  — миссис Лиззи с признательностью посмотрела на молодую женщину.  — Думаю, что Рони не даст Пабло обидеть девочку! Ведь он ее двоюродный брат по отцу!
        — Ах, да в ней еще течет и индейская кровь!.. Вот оно что!  — не удивилась Мэган.  — Между прочим, я знаю еще кое-что, миссис Мартин! Фрэнк Смитт, похоже — отец девчонки! Она так напугалась, когда шериф сообщил о появлении банды гангстеров! Оказывается, она просто спасала отца своей выдумкой про индейцев! Ведь в округе нет ни одного индейца сиу! Ни кронка, ни омаха, ни канза! Она могла сколько угодно врать и притворяться перед этим балбесом Берни Дугласом! Его, как любого мужчину, ничего не стоит обвести вокруг пальца!.. Может быть, и женитьба Берни Дугласа уже решенный факт?
        — Об этом я ничего не знаю, Мэган! Знаю только, что мать ее, Эстер Гибсон, умерла давно! А пару недель назад упокоилась бабушка, и девочка осталась одна! И перед смертью бабушка назначила опекуном Берни!
        — О, Боже!.. Получается, что Оливия практически ничего не видела в жизни! И теперь может попасться любому проходимцу на крючок?.. А нашему Берни Дугласу палец в рот не клади!.. Да еще она так влюблена, что никакой Рони Уолкотт не уследит, если она захочет потискаться с Берни Дугласом!  — Мэган насмешливо выгнула губы.  — Очень похоже, у старушки перед смертью помутился рассудок?! Пустила козла в стойло к козочке, а приставить сторожа с ружьем забыла! А впрочем, как знать!  — она задумалась.  — Возможно, ничего страшного! Похоже, Берни слеп, словно крот! Ничего не увидит, пока его не ткнешь носом!
        — Я на тебя надеюсь, миссис Матайес, дорогая! Пока помолчи об этом, хорошо?!  — миссис Лиззи Мартин умоляюще посмотрела в бесстрастные голубые глаза Мэган. Девица спокойно и равнодушно отвела глаза.
        — Не стоит благодарности!  — привычно вильнув бедрами, шлюха прошлась вдоль веревки, поправляя выстиранное белье. Задумчиво постояла возле повязок Оливии.  — Миссис Мартин, перетягивать грудь очень вредно! Когда она, даст Господь, родит ребеночка, то с молоком будут проблемы! Так когда-то говорила моя бедная, умная мамочка!..  — она растерянно втянула голову в плечи и торопливо зашагала в дом. А миссис Мартин с жалостливым пониманием и грустью внимательно и долго смотрела ей вслед.
        День занимался ясный, солнце взбиралось по небосводу все выше и выше, воздух согревался, становилось жарко и душно. Берни Дуглас давно обогнал Оливию. Кони недовольно поводили боками, дергали кожей, губами, встряхивали хвостами, отгоняя тучи назойливых мух, которые мчались вслед за всадниками, точно рассерженные пчелы за разорителями роев, и набивались лошадям в ноздри, лезли в глаза. Отставали они только тогда, когда наездники поднимались на отвесные скалы, где всегда дул ветер, относящий кровососов вниз, в долины или в душные и влажные каньоны. Поэтому Берни Дуглас часто направлял своего Презента на скалистые отроги и отвесные обрывы, нависающие над каньонами и ущельями.
        Табуны и косяки, преследуемые охотниками во главе с Берни Дугласом, держались на открытых, подветренных местах. Насекомые досаждали не только укротителям, но и диким животным. Поэтому в такое жаркое время вожаки тоже выводили свои косяки на отвесные скалы и открытые, обдуваемые ветром, места.
        Рони Уолкотт первым заметил мустангов. Это был косяк голов в тридцать, возглавляемый вороным жеребцом. Конь был мускулистый, сильный, статный. Его черная шерсть играла и сверкала, точно атлас под яркими лучами солнца. Голова на длинной шее казалась выточенной из черного блестящего камня. Сильный вожак находился немного в стороне от своих подопечных и, внимательно наблюдая за ними, настороженно ловил посторонние звуки и чуждые запахи чуткими подвижными ушами и широкими нервными ноздрями. Он был такой ладный и красивый, что невозможно было не залюбоваться его статью.
        — Рассредоточьтесь!  — приказ Берни прозвучал, как удар хлыста.  — Возьмем их в кольцо! Окружим! Обойдем со стороны вон той скалы! Перекроем путь в расщелину, через которую они могут уйти в другой каньон! И там, в тупике, повернем весь косяк назад! Попробуем погнать сразу в один из новых загонов на ранчо! Может, все получится удачно!
        Оливия залюбовалась своим опекуном. Он стал напряженным, точно натянутая струна, сосредоточенным и весь устремился вперед. Каждый его мускул заиграл, и, казалось, вот-вот почти что зазвенит. Ткань рубашки натянулась на широких плечах и напряженных руках. Чудилось — еще немного, и она лопнет, повиснув на вороте рваными ленточками. Его собранность заражала, приводила в волнение, наполняла кровь адреналином. Девушка подумала о том, что, находясь рядом с Берни, невозможно не думать о нем и не любоваться им!..
        Господь Милосердный, дай ей сил совладать с собой! Пошли терпение и смирение! Ведь причина всех девичьих бед — нетерпение и желание поскорее ухватить счастье за ускользающий хвост!.. Сейчас Берни Дуглас казался ей воплощением мечты любой девушки. Он будет защищать и оберегать от несчастий ту, которую полюбит. Она не будет знать нужды ни в жилье, ни в пище, ни в детях. И дети у него в большинстве своем будут мальчики — красивые, сильные, напористые и целеустремленные, как их отец! Она ощущала сегодня такую любовь к Берни, что снова у нее горело лицо, а желание обладать этим мужчиной, нежиться в его сильных объятиях, ласкать его, ощущать под чуткими ладонями сильные мышцы его груди, плеч, ягодиц, парализовало рассудок!..
        Наверное, если бы напарники более пристально наблюдали за ней, то им давно все стало бы понятно. Хотя и так кое-кого озадачивало поведение странного юноши — то он бранится с Берни и не пропускает мимо ушей ни одной колкости в свой адрес, то льнет к боссу, точно уличная девка к потенциальному состоятельному клиенту.
        Резкий удар хлыстом привел Оливию в чувство!.. Похоже, досталось и Лили, потому что кобылка сделала резкий скачок и попыталась встать на дыбы!.. Пока девушка усмиряла свою испуганную лошадку и приходила в себя, Берни и Пабло умчались вперед, а Никлас и Эндрю неспешно направились к ущелью, которое заканчивалось тем тупиком, откуда Берни приказал завернуть косяк в сторону ранчо.
        В бедре у Оливии пульсировала жгучая боль. Кажется ссадина, оставленная ударом хлыста, вспухала. Оливия оглянулась. Неужели ее ударил Рони? Ее любимый двоюродный брат?! Раньше он никогда не позволял себе подобного. Он был с ней нежен, шаловлив, но откровенных грубостей от него она не видела.
        — Рони Уолкотт! Что ты натворил?  — Оливия провела рукой по штанине, на ладони остался влажный след. Она показала брату окровавленную руку.  — За что?!  — в ярости она замахнулась на индейца хлыстом. Но ударить не посмела, так как Рони сверкнул хищными глазами. Этот взгляд не предвещал ей ничего хорошего.
        — Разбираться, кто прав, а кто виноват, будем дома! Сестренка! Не смей терять головы! Ты ведешь себя точно уличная девка, готовая кинуться Берни на шею и на ходу расстегнуть ему брюки!  — Рони бесстрастно смотрел на нее.  — За мной! Шевелись! Не пялься слишком откровенно на патрона Берни Дугласа, Оливия! И так про тебя думают черт-те что! Ты давно не справляешься со своей ролью! Тобой играет и управляет созревшая женщина! Ты сама торопишь события!  — он подхлестнул своего жеребца. Хэлпо мгновенно опередил кобылку Оливии на три корпуса.
        — Черта с два!  — Оливия плюнула вслед брату.  — Ты мне только брат! Но не хозяин! Не жених! Не отец!
        Но ее неуемные бешенство и ярость мгновенно улеглись, когда она вспомнила о Фрэнке Смитте. Вспомнила, что именно отец прислал Рони Уолкотта охранять ее. Ее честь и непорочность!.. Кровь ударила ей в лицо. Как стыдно! Ведь она так страшилась оказаться один на один с опекуном Берни Дугласом! Боялась! Что же случилось с ней, с ее сердцем, с ее телом за такое короткое время?! Рони Уолкотт вовремя остановил ее, не то бы она совсем потеряла голову.
        — Вперед, Лили! Скачи быстрее! Скачи, словно ветер!
        Наддав каблуками, Олив послала кобылку вперед, но еще долго не могла догнать индейца, спокойно сидящего на своем жеребчике. Перед ней все время маячил, удаляясь, круп Хэлпо с восседающим на нем Рони. Ее брат даже не оглядывался и не передергивал недовольно плечами, понимая, что Оливии все равно деваться некуда, и она бросится в погоню за братом. И догонит его.
        — Рони, подожди меня! Прости! Слышишь?! Я виновата! Но отныне буду сдерживаться! Пожалуйста, Рони! Прошу тебя, остановись!  — однако Рони Уолкотт еще долго не останавливал своего коня, будто не слышал сестринского раскаяния и не улавливал умоляющего тона.
        Наконец, охотник обернулся и придержал своего жеребца Хэлпо. Оливия захлебывалась встречным ветром. Грудь от стесненного дыхания вздымалась так, что никакая повязка ничего не скрывала. Рони с сочувствием осмотрел кузину, озабоченно взглянул ей в лицо:
        — Оливия, пора что-то предпринимать! Ты все больше и больше выдаешь себя, дорогая сестренка! Только рассеянный или слишком увлеченный одной идеей человек может не замечать в тебе женщину!  — и он задумался, сурово сжав губы и нахмурившись.
        Девушка тотчас же ссутулилась. Мысли перепутались. Она не нашлась, что ответить. Конечно, Оливия понимала, что рано или поздно придется завершить маскарад. Но что скажет Берни Дуглас, сообразив, что его дурачили столько времени?! Ведь это началось еще в Райфле, при жизни бабушки. А потом молодому человеку всучили так называемого «подопечного юношу»… Это невозможно даже представить! Он разъярится, взбесится, накинется на нее с бранью, почувствует себя обманутым и униженным?! Отошлет в Райфл? К кому? К доктору?.. Конечно, нет! Он не сделает ничего подобного!
        — Что мне делать, Рони Уолкотт?!  — Оливия готова была заплакать. Перепады собственного отношения к Дугласу ставили ее в тупик. То она страстно ненавидела опекуна, то ее необъяснимо и неодолимо тянуло к нему, хотелось плюнуть на все и всех и полностью отдаться обуревающему ее желанию!
        — Пока что скачи за мной! И не старайся слишком мозолить глаза Берни Дугласу. Поменьше мелькай перед ним своим задом!.. Ты и — не представляешь, как хороша сейчас, Олли!.. Эх, сестренка! Не была бы у нас с тобой общая прамами — бабушка-пима, я бы сам обязательно женился на тебе, Черная Пума! И увез бы в горную деревню! И стала бы ты настоящей индианкой-пима!
        — О, Создатель!  — взмолилась в отчаянии Оливия.  — Остуди глупую голову моего двоюродного братца!.. Поехали быстрее, Рони Уолкотт! Берни Дуглас подает сигналы! Я не пойму, что он хочет от нас, Рони Уолкотт!
        — Он хочет отбить от косяка жеребца с двумя-тремя кобылками! Небольшая потеря! Так легче гнать косяк на ранчо!.. А вороной — красавец! Посмотри, как скалится! Как пугает! Как роет землю огромным копытом! Такого производителя жалко убивать!
        — Что?! Зачем его убивать?!  — Оливия все еще продолжала подгонять свою Лили. Но сердце ударилось изнутри о грудную клетку, забилось, точно пойманная птица в силке!  — Рони Уолкотт! Рони! Что ты сказал? Что они собираются делать? Убивать этого черного красавца?! Я приручу его! Приручу!
        Сейчас ей казалось, что она и в самом деле справится с вороным производителем, что он не разобьет ей голову первым же ударом копыта, огромного, точно сковорода! Лишь бы мужчины не стреляли в эту прекрасную, умную, свободолюбивую голову, венчавшую шею с лебединым изгибом!
        Но индеец и другие охотники не слышали ее. Они и не собирались ее слушать. Что может лепетать чувствительный младенец Оливер Гибсон?! Рони Уолкотт все сильнее и чаще ударял каблуками по бокам Хэлпо. И конь, раззадоренный хозяином, не останавливаясь, мчался наперерез убегающим за черным жеребцом кобылам с полусотней жеребят-годовиков.
        Матки и молодые жеребчики-двухлетки держались друг за друга, как бы прикрывая собой слабых и беззащитных малышей! Но Берни Дуглас и Пабло Гомес уже отрезали их от вожака. Они стреляли в воздух и дикими голосами выкрикивали что-то пугающее, неразборчивое и угрожающее.
        Черный жеребец, обнаружив, что люди загнали его в тупик и отрезали от выхода через ущелье, в отчаянии метался по каньону и вынужденно возвращался назад, пытаясь призывным ржанием соединить лошадей снова в единый монолит, каким был совсем недавно его мощный косяк. Рядом с ним держались две матки с черненькими жеребятами.
        — Посмотри, Оливия, какие прелестные жеребчики?! Они вырастут похожими на своего отца! И станут такими же породистыми сильными производителями. Так что их кровь освежит породу любого питомника на чьем-нибудь ранчо.
        — А разве нельзя и его повернуть в загон, Рони Уолкотт?!
        — Кого, Оливия?!  — не совсем понял ее слова Рони.
        — Жеребца, Рони! Жеребца!  — орала Оливия, в исступлении и ужасе.  — Жеребца, которого они собираются пристрелить!
        — Он ни за что не поддастся, Оливия! Ни за что не пойдет в загон!  — волосы Рони Уолкотта разбросало ветром. Он сейчас и сам походил на сильное хищное животное, готовое все смести на своем пути.  — Он умрет, но не подпустит никого близко! Он сокрушит всякого, кто станет на его пути!
        Люди заставили почти весь табун свернуть в сторону и прижали его к речному обрыву. Инстинкт самосохранения и продления рода оказался сильнее желания сохранить свободу. Лошади замедляли стремительный бег. Стена из конских крупов рассыпалась. Жеребята смешались с матками. И каждая кобыла искала свое, собственное чадо, тревожно оглядываясь и призывно крича что-то на своем, лишь ей понятном, материнском языке.
        Олив понимала, что никакой вожак, какой бы силой он ни обладал, не сумеет противостоять силе пяти вооруженных мужчин. Он пытался вызвать их на бой. Но его никто не слышал и не хотел слушать. Люди не принимали его вызова. Они нашли выход проще и страшнее. Прогремел роковой выстрел.
        Черный жеребец поднялся на дыбы, оскалил белоснежные зубы в последнем яростном ржании, словно посылая проклятия своим убийцам. И рухнул набок, содрогаясь в последних предсмертных конвульсиях…
        Какая разница, кто произвел этот чертов выстрел?! Оливии было все равно! Эти люди — убийцы! Убийцы! Ради наживы они готовы убивать самых сильных, самых красивых, самых вольнолюбивых из живых существ! Но почему раньше она не видела и даже не представляла этих кровавых сцен? Почему ничего не знала об этом?!
        — Этот жеребец очень сильный!  — попытался объяснить Рони сестре и немного успокоить ее.  — Он не дал бы нам увести такой большой косяк! Иного выхода нет! Иначе он убил бы кого-нибудь! Нагнал и забил копытами до смерти! Возможно, он даже догадывался, на кого следует напасть!.. Ты слышишь меня, Олив?! Он собирался напасть на Пабло! Берни Дуглас приказал Пабло Гомесу пристрелить вороного! Не подчинись Пабло приказу патрона, ему не поздоровилось бы! Жеребец нагнал бы его и выбил из седла. А потом добил копытами. Ты слышишь меня, Оливия?!
        Но сестра, казалось, совершенно не слышала его. Она замерла, вцепившись в поводья и уставившись оцепеневшим взглядом на то, как Берни Дуглас и другие мустангеры отрезают осиротевший косяк от отходного пути и заворачивают на дорогу, ведущую к ранчо. Закусив до крови губу, она смотрела молча, как покоряется обезглавленный косяк мустангов.
        Но прошло мгновение, и Оливия встрепенулась, резко рванула на себя поводья. Она словно сошла с ума. Когда-то она считала себя сильной и мужественной девушкой. Умела противостоять волку и стае койотов. Не раз с достоинством выходила из трудных ситуаций в горах. Умела одним выстрелом убить горного козла или оленя. Она всегда предполагала, что человек охотится только тогда, когда голоден или ему нечем укрыться от холода. Однако Берни Дуглас убивает вожаков, самых сильных, гордых и вольнолюбивых жеребцов! Он убивает их, потому что боится их! Они сильнее!
        Подобное занятие не для ее, как оказалось, не слишком-то закаленных нервов! Она отлично понимала, что Берни Дуглас обязательно накажет ее. Накажет за то, что она бросила Рони Уолкотта одного там, где даже вдвоем справиться нелегко. Но вернуться назад уже не хватало сил. Она надеялась, что на днях пережила самое страшное. Но то, что творилось на кузнице, сегодня казалось простым, даже в чем-то обыденным делом!.. А смерть ни в чем не повинного вожака оправдать невозможно!
        Что ожидает ее дальше? Весь этот табун — кобыл, жеребчиков и жеребят-сосунков — скоро начнут клеймить, а некоторых жеребцов — кастрировать, чтобы обеспечить армию покорной тягловой силой! Что будет с ней, когда лошади, задыхаясь от боли и ужаса, помчатся по кругу огороженного крепкими жердями загона?! Они станут убегать от боли, а боль будет гнаться за ними вслед. Будет гнаться до того времени, когда солнце упадет за снежные пики хребта Элберта. И на шелковистую траву великого пастбища выпадет холодная ночная роса. И они будут кататься по влажной траве до тех пор, пока стихнет боль. Но никогда не забудут тех, кто нанес эту жгучую, невыносимую рану. Лошади станут бояться человека и подчиняться только его силе!
        И Оливия тоже никогда не забудет той боли и того ужаса, какие ощущает уже второй раз за эти короткие дни! Как могла она испытывать к этому человеку подобные чувства: желание быть рядом, неотрывно и любовно смотреть ему в глаза, холить надежду на совместное будущее, страстно хотеть его, забыв обо всем на свете?
        В этот страшный миг она забыла о роли юнца, которую собиралась разыгрывать перед жестокими коновалами и убийцами. Сил у нее больше не осталось! Уж лучше она вернется в Райфл и подастся в проститутки к мисс Роззи Слоут! Она станет продажной женщиной и отомстит Берни Дугласу! Посмеется над ним, как посмеялась Молли! Она не пожалеет его, а будет жестоко хохотать над его несостоятельностью!
        Наверное, мисс Роззи Слоут с радостью возьмет ее к себе в публичный дом. А девицы обучат всем тонкостям и премудростям самой древней профессии. Оливия представила, как будет сидеть в гостиной борделя, одетая в коротенькую юбочку и черные чулки с ажурными подвязками, вальяжно развалившись в кресле и покачивая полуобнаженными стройными ножками в золоченых туфельках. Вот открывается входная дверь, и в публичный дом входит Берни Дуглас. Или Рони Уолкотт. Или, черт возьми, сам Фрэнк Смитт!..
        Но разве она всем мужчинам собиралась мстить? Мстить заботливому Рони? Или любящему и любимому отцу? Пусть даже Фрэнк когда-то был гангстером, но он сделал все возможное, чтобы ее бабушка не работала экономкой в публичном доме!..
        Понятно, что тогда все они отвернутся от нее! Откажется отец! Несмотря на то, что она не отказалась от него, узнав о его позорном прошлом! Но даже если он не отвернется от нее, то как они будут смотреть друг другу в глаза?! А Берни Дуглас станет презирать ее, точно прокаженную! И снова мужчины поступят с ней несправедливо! Они будут платить деньги за то, чтобы провести с ней ночь, и станут презирать ее за продажную любовь!
        — Господь Милосердный, Создатель и Творец всего сущего на земле! Помоги мне — слабому и немощному созданию — пережить все! Укрепи мои душевные и телесные силы! Спаси меня от этого жестокого человека! Спаси меня от его грубости и жестокости, Господи!
        Лили словно чувствовала, какую боль испытывает ее хозяйка. Кобылка стремительно мчалась по дороге к ранчо «Клин Крик». Берни Дуглас решил приобрести это ранчо на имя Оливии! Нет! Она никогда не будет владелицей этой прекрасной горной страны с названием «Клин Крик»! Никогда! Пускай тут множество чистых ручьев и горных родников! Но рядом — куда ни кинь взор — моря боли, крови, насилия! А она так искала для себя счастья, мира и покоя!
        Олив решила, что уедет тотчас же. Сегодня же. Примчится на ранчо, переоденется, наконец, в свою, теперь уже навсегда женскую одежду, сядет в повозку и поедет. Конечно, не в заведение мисс Роззи Слоут. Она отправится в штат Юта. Отыщет городок Вернал. Узнает от местных, где располагается ранчо «Убежище Пумы». Найдет его и останется там под защитой отца. Отец, конечно, примет ее и защитит от Берни Дугласа. От этого ужасного человека! От убийцы вольнолюбивых, замечательных, сильных вожаков мустангов!
        Над узким сосновым перелеском показалась двускатная жестяная крыша. Дом на горном ранчо. Просторный, теплый, с крышей, не пропускающей и единой капли дождя! Уютный, полный света! Надеялась ли она стать в этом доме счастливой? Верила ли, что когда-нибудь обретет здесь душевный мир и благополучие? Нет, не верила, но чувствовала!..
        Оливия спешилась почти на ходу. Лили даже не успела прервать бега. Девушка не удержалась на ногах, упала на колени. Быстро поднялась, оставив кобылку оседланной. Разве ей сейчас до Лили?.. А как же Дейзи?.. На кого оставит Олив свою любимицу Дейзи, беленькую, с желтыми солнечными пятнами на спине? С пушистыми золотистыми ресницами и нежно-розовым выменем, полным теплого и вкусного молока? С короткими изогнутыми рожками…
        А замечательное шумное, хохлатое хозяйство? В дороге одна из пеструшек заквохтала и уселась на яйца, вскоре она выведет полтора десятка пестрых, веселых цыплят… Что сделает ними со всеми Берни Дуглас, этот коварный и жестокий человек, когда не застанет ее в доме на ранчо? Он долго добивался, продать на ярмарке первому встречному, чтобы она не видела, как придет мясник и прирежет ее корову, которую она с бабушкой вырастила из маленькой телочки…
        Бабушкины вещи — Бог с ними! Пусть Берни Дуглас валяется на бабушкиной кровати, застланной бабушкиными пуховиками, хоть с Мэган, хоть с самой Роззи Слоут! Ей теперь все равно! Хотя и жалко бабушкиных хлопот и стараний… Но этот убийца воспользуется ее отсутствием и, конечно же, прирежет Дейзи. Не посмотрит, что у той скоро появится бычок или телочка. И растопчет своими здоровенными ковбойскими сапогами ее курочек и красавца-петуха…
        В доме, кажется, уже заметили ее появление. Первой на крыльцо выбежала миссис Мартин, встревоженная и растерянная:
        — Оливия, дитя мое, что случилось? Ты бледна и испугана! А где Никлас? И Уолкотт, и все остальные? Что с тобой?! Кто тебя так напугал, малышка?!
        — Они гонят косяк на наше пастбище, миссис Мартин! Пристрелили вожака и гонят маток с жеребятами в неволю! Продадут в армию!.. Пусть погибают не только кони, но и люди! Пусть все вокруг гибнет, ведь для чего-то человек придумал порох, пули, оружие, войны! И если человечество придумало войны, то погибнуть должен весь мир!
        Оливия ворвалась в дом, отстранив совершенно ошарашенную миссис Лиззи Мартин в сторону, на ходу сбросила с себя опостылевшую мужскую рубашку. Движением ног скинула ботинки. Они пролетели по коридору и с грохотом упали на пол. Схватив нож, разрезала штанины и пояс. Брюки свалились с нее и остались валяться перед дверью в ее комнату неопрятной кучкой тряпья, Оливия оказалась только в тугой повязке, стягивающей грудь.
        — Оливия, что с тобой?  — Мэган замерла в дверном проеме, с изумлением глядя на девушку.  — Надоело играть парня? Оказалось не по силам?.. Миссис Мартин, вот истинное лицо мальчика Оливера!.. Ты, Оливия, думала, что хлеб мустангера сладок, точно объятия любимого мужчины?
        — Ничего я не думала! Ничего!.. И я не знаю, сладки ли объятия любимого мужчины! У меня нет любимого мужчины, и уже не будет никогда! Это ты все познала в жизни! Ты…  — Олив замолчала, соображая, уязвить ли шлюху больнее или пожалеть.  — Ты, миссис Мэган Матайес, много ли решала за себя в жизни?! Много?! Ну, что ты не соблазняешь меня, дорогая? Ведь Берни Дуглас, наш драгоценный босс, оплатил тебе мое совращение!.. Берни, на которого ты положила глаз. Да вот незадача, он опозорился в постели с Молли, твоей подружкой по публичному дому!  — она сорвала тугую повязку, и ее маленькие упругие грудки с нежно-розовыми сосками высвободились из плена.
        — Олли! Детка! Прекрати!  — миссис Мартин, распахнув дверь своей комнаты, стоит в притворе и умоляюще смотрит на Оливию. Делает успокаивающие знаки Мэган: — Миссис Матайес, наша Олли слишком возбуждена. Не надо сейчас отвечать на ее колкости! Пусть девочка выговорится! Пусть!
        — Хочешь укорить меня тем, что я работаю в публичном доме?  — Мэган делает несколько шагов к Оливии.  — А где окажешься ты, когда твоего отца-гангстера упрячут в тюрьму, полукровка? В нищей и грязной индейской деревне? Тебя выдадут замуж за индейца-пима или навахо в другую деревню! Ты будешь есть смердящую несвежую рыбу или дичь! И рожать детишек, которые станут умирать от холода, голода и грязи!.. Что тогда будет с твоими прелестными грудками, ножками, животиком? Твой муж будет спиваться, как спиваются многие индейцы, а потом продаст тебя первому встречному собутыльнику, оправдываясь неудачами в жизни, безработицей и детьми, которых надо кормить и содержать!.. Хочешь, расскажу, как тебя будут тискать все, кто способен заплатить и желает сорвать первый нежный цветок?!
        — А ты… ты!..  — Оливия задыхается от ярости.  — Посмотри на себя! Тебя имело бесчисленное количество мужчин! Они презирали тебя, платили за тебя и имели!..  — Оливия замолкает и неожиданно разражается рыданием от жалости и к себе, и к этой шлюхе Мэган, несчастной, растерянной, побледневшей от негодования. Девушка скрывается в своей комнате, запирает дверь на засов, и оттуда доносятся приглушенные, покаянные рыдания и извинения: — Мэган, Мэгги, прости меня, пожалуйста! Я знаю, что веду себя, точно идиотка! Бранюсь, будто уличная девка! Прости меня, миссис Мэган Матайес! Это я на себя бранюсь! На себя, Мэган! Не подумай, что я тебя презираю или ненавижу! Я не имею права осуждать тебя! И отлично понимаю это! Возможно, я даже твоего мизинца не стою, потому что глупая и наивная!.. На себя бранюсь, только на себя за то, что веду себя, как дура!.. Прости, милая Лиззи! Милая, мудрая миссис Лиззи Мартин, ты тоже прости меня!..
        Оливия затихает. Она ложится на кровать ничком, закручивается с головой в лоскутное бабушкино одеяло и тихо плачет от безнадежности и безысходности. Жизнь в конце концов загнала ее в тупик, из которого нет выхода. Как не было сегодня выхода сильному красивому жеребцу!.. Так пусть Берни Дуглас тоже пристрелит ее или же это сделает Пабло Гомес по приказу патрона Дугласа! Она выйдет к ним на встречу, когда они вернутся, и сама попросит пристрелить ее!.. У нее больше нет сил так жить! Она больше не может дышать одним воздухом с опекуном Берни Дугласом! Не может существовать рядом с ним!.. Она задыхается возле него.
        Олив слышит, как миссис Лиззи Мартин говорит Мэган что-то успокаивающее. Женщины удаляются на кухню, возятся там, приглушенно позвякивая кастрюлями и сковородками. По комнатам дома распространяется запах тушеного мяса, горячих кукурузных лепешек, уваренного кленового сиропа, кипяченого молока… Слезы утихли, и Оливия понимает, что хочет есть. Откинув одеяло, она долго сидит на кровати, рассматривая свои длинные ноги, тонкие щиколотки, изящные ступни, нежные запястья, шершавые от работы ладони. Морщась от боли, замазывает слюной багровую ссадину на бедре. Потом достает отцовские сумки, ставит их на кровать и поочередно раскрывает. Из сумок пахнет, как из открытых дверей галантерейной лавки.
        Запустив руку и раздвинув скользящие свертки, девушка нащупывает узкую коробочку и медленно, словно продлевая удовольствие, вытаскивает ее. Рассматривает глянцевый тонкий картон, пытается прочесть, но ничего не понимает. Вынув из коробочки флакон, она с трудом вытягивает стеклянную притертую пробочку, нюхает содержимое флакона… Свежий аромат струится по комнате, будто по углам ее расставлены букеты нежных роз. Оливия знает, как пользоваться духами. Этому ее давным-давно научили проститутки из публичного дома мисс Джулии Кросс в городке Форт Морган. Смочив духами указательный пальчик, она проводит им за ушами и по вискам, растирает несколько капель на запястьях. Вновь спрятав флакон в коробочку, Оливия уверенно ставит ее на маленький, привезенный из Райфла, столик в изголовье кровати. И комната сразу преображается.
        Настроение улучшается. Девушка мурлычет что-то себе под нос низким приятным голосом и думает о том, что женщиной быть гораздо лучше, чем мужчиной. Пусть только Берни Дуглас попробует ее наказать! Самому потом станет совестно и противно!
        Она достает из сумок всякие мелочи. Рассматривает и раскладывает на кровати батистовые, отделанные изящными кружевами панталончики до колен, атласные корсеты со шнуровкой, полупрозрачные сорочки на тонких бретельках. И это все отец купил для нее в магазинах Ричмонда или, возможно, Миннеаполиса!.. Подумав, Оливия выбирает сорочку и панталоны белого цвета и осторожно надевает их. Тонкая ткань цепляется за шершавые пальцы с заусеницами. И девушка старательно смачивает руки слюной. Дело сразу идет лучше. Она оглаживает белье и кажется себе в нем неотразимой и очаровательной. Сегодня она покажется Берни Дугласу в своем полном блеске! Пусть помучается, что столько времени издевался над ней! Он хотел воспитать из нее настоящего сильного мужчину?! Пусть получает! Пусть полюбуется!
        Теперь ей предстоит выбрать себе платье. Такое, чтобы Берни Дуглас ополоумел от восхищения. И туфли! И чулочки! Олив перебирает свертки с платьями, на которых наклеены ярлычки с образцами тканей. Из ситца, шелка и тафты созданы эти невообразимые «шедевры творчества мастеров иглы и ножниц», как написано на этикетках. Наверное, ей больше всего подойдет ярко-синее платье из переливающейся тафты с отделкой из черных кружев по вырезу и рукавам. К нему стоит надеть черные с бантами, аккуратные туфельки на небольших каблучках и нежные чулочки телесного цвета.
        Девушка ощущает себя немного неловко в непривычном одеянии. Но платье и чулки нежно и легко облегают все тело, точно вторая кожа, а от шелковистого материала, из которого изготовлена одежда, прохладно, точно она стоит под водопадом, одетая прозрачными освежающими струями…
        Теперь она готова встретить своего наглого, безжалостного опекуна, ставшего заклятым врагом, во всеоружии, но хочется с кем-то посоветоваться. Не продемонстрировать ли себя миссис Лиззи Мартин и этой обидчивой глупышке Мэган Матайес?.. Нет, сначала надо показать женщинам свое белье, и Оливия снимает платье. У нее еще будет время надеть его до возвращения Берни Дугласа. Оливия кладет руку на засов. Сейчас женщины просто-таки оцепенеют от ее вида, способного породить в мужчинах одно только восхищение и восторг!
        Берни мчался на разгоряченном Презенте, подбадривая себя дикими воплями и гиканьем. Надо было создавать побольше шума, чтобы косяк диких мустангов устремился туда, куда нужно ему, Берни Дугласу, баловню удачи и женщин. Именно таким считал он себя до последнего времени. Но, вероятно, удача однажды должна была все же изменить ему. Вот так и случилось! Как раз с появлением в его жизни этого нелепого мальчишки и начались все неприятности в жизни мустангера Берни Дугласа.
        Свалился ему на голову этот самонадеянный подопечный щенок и ведет теперь себя, как заблагорассудится! Берни Дуглас не раз пытался растолковать глупому парню, что он в горах болтается не просто так, для развлечения. В горах он работает. А работа предполагает делать вещи не совсем приятные. Работа часто бывает безжалостной и опасной! Пора мальчишку привести в чувство и примерно наказать. Наказать так, чтобы отбить охоту в другой раз бросать своих партнеров, оставляя их на произвол судьбы. Кто станет беспрекословно выполнять его распоряжения, если даже этот сопляк с ним не считается?!
        Необходимо поквитаться с мальчишкой до возвращения остальных охотников, чтобы никто не вступился за неженку и слюнтяя. Особенно этот Рони Уолкотт, испытывающий к мальчишке чрезмерно нежные чувства!.. Берни все сильнее горячил коня, подгоняя его и принуждая бежать быстрее. Он хотел поспеть в большой дом раньше индейца Рони Уолкотта, ведь тот явно испытывал симпатию к миловидному Оливеру. Берни теперь не исключал возможность того, что крысеныш и охотник являются тайными любовниками!.. Он даже поморщился от брезгливости и негодования.
        Он приедет на ранчо и отвесит этому тощему ублюдку несколько приличных затрещин. Таких, чтобы у парня долго звенело в ушах. А потом поинтересуется, что объединяет его с индейцем! Тогда у него пропадет желание любезничать с кем бы то ни было. И Оливер больше не посмеет строить глазки ему, Берни Дугласу! Не посмеет соблазнять никого и никогда!
        Но тут же Берни вспомнил свои странные грезы во время болезни Оливера и от досады сплюнул и выругался. Это нежное воспоминание лишь прибавило ему бешенства и решительности. На одном из поворотов дороги Берни оглянулся. Партнеры далеко отстали от него. Вот и славно! Может, у них хватит ума оставить его наедине со своим строптивым воспитанником, чтобы дать тому примерный урок учтивости? Берни должен указать этому малому его место. Развенчать романтические представления о сладкой жизни мустангеров. Дать понять, что деньги еще никому и никогда не падают с неба, а жить спокойнее, когда за совершенные поступки не приходится рассчитываться тюремным сроком и позором на долгие годы!
        Ни за что Берни Дуглас не даст этому глупому юнцу оступиться! Он заключил джентльменское соглашение с умирающей женщиной и обязан помочь ее внуку выпутаться из сетей отца-гангстера. И он сдержит свое слово, даже если для этого потребуется ему, мистеру Бернарду Дугласу-младшему, лечь костьми.
        Он родился старшим сыном многодетного ирландского рыбака. И когда ему исполнилось десять лет, он уже помогал своему суровому отцу, Бернарду Дугласу-старшему. Катал в доках порожние бочки, загружая их в трюмы рыболовецких судов. Питался копченой сельдью, закусывая ее ржаным хлебом и запивая черным ирландским пивом.
        В пятнадцать лет он в первый раз познал женщину. В портовом закутке, на грязных досках, пропахших рыбой и солью. Совокупление не принесло ему той радости, какую он ожидал. Он сошелся с портовой девкой из простого юношеского любопытства. В темноте он даже не рассмотрел ее лица. Он уже не раз испытывал нежное блаженство в своих чувственных сновидениях, однако образ предмета вожделения в его сонных грезах был расплывчат и неопределен. Когда же Берни просыпался на своей жесткой кровати, в нем какое-то время еще жил этот неуловимо-нежный, дразнящий его, идеальный образ, но при слабом свете дня, сочащегося в низкие окна рыбацкой хибары, этот мираж таял, точно утренний туман.
        Берни даже не испытал чувства нежной благодарности к той, в чье лоно пролилось первый раз в жизни его семя. Он твердо знал, что оно погибнет в утробе этой девки! Хелен, выбранная им для совокупления, при свете серенького туманного утра оказалась некрасивой рыжеволосой девицей с широким лицом, бледной кожей и бесцветными тусклыми глазами, ничего не выражающими и опьяненными неразбавленным виски и пороком. Ей едва исполнилось семнадцать лет, но выглядела она, как он тогда подумал, на все сорок. Впрочем, тогда он не знал, как выглядят настоящие, страстные и чувственные женщины в тридцать и в сорок лет.
        Он отдал ей связку копченой сельди и большую ковригу ржаного хлеба, заработанные за день. Потому что ему было ее жаль! Он испытывал к ней сострадание. Она плакала от благодарности и целовала его руки, то ли не желая расставаться, то ли потому, что в хлипкой и дырявой хижине на берегу пролива принца Георга, ее ждали больная мать и двое младших братьев, мерзнущих и голодных. А он плакал от стыда, ему было жаль своего попранного Хелен целомудрия. И еще ему до щемящей боли в сердце вдруг стало жалко и эту девку, которую имели все, кто ни пожелает, прямо на пропахших рыбой и солью досках товарной пристани в Рослэр-Харбор.
        Чувство сострадания сыграло с ним тогда злую шутку. После этой ночи мать, усталая и заморенная бесконечными родами, била в ярости его по щекам, браня и проклиная за то, что он связался с портовой сучкой, которую давно смешали с грязью и втоптали в грязь и которую даже проституткой назвать невозможно. Потому что проститутка — это звание, искушение для мужчин, броская и вызывающая красота. Мать хлестала его по щекам за то, что он отдал свой дневной заработок девке, круглыми сутками валяющейся с докерами и рыбаками за штабелями бочек и воняющей, точно старая рыболовная сеть. А более умные, чем он, парни обычно платят за ее раскинутые ноги и широкие, не по возрасту, бедра, обыкновенными тумаками.
        — Тебе стало жалко эту грязную сучку?! Да! А мать, у которой вас голодная свора, не жаль? Мать тебе, ублюдок, не жалко?! Я собиралась продать заработанную тобой селедку и купить твоей сестре ткань на платье! Теперь у нее не будет нового платья! Слышишь, Анна, у тебя не будет нового платья, потому что твой брат решил узнать вкус взрослой жизни! Ну что, узнал, ублюдок? Узнал, да?
        — Мама, как ты можешь так говорить?! Я — не ублюдок, мама, я же твой сын, твой законный сын!.. И мне очень жалко тебя, мамочка! Я помню, какая ты была молодая и красивая!.. Ты же когда-то любила отца!.. Тебя съела нищета, мама, мамочка!..
        — Ты больше мне не сын, Берни Дуглас! Ты валялся с портовой шлюхой, чтобы узнать сладость взрослой жизни!
        Берни чувствовал, что ему жалко мать, жалко голодных и одетых в рваные лохмотья сестер и братьев! Но он ничего не мог сделать! Он не мог изменить весь этот жестокий мир! Зато этот мир менял его! Делал жестким, скрытным, сдержанным!
        Спустя год Хелен убили. Случайно, в пьяной свалке докеров и рыбаков. Он узнал об этом в тот же день и стал бояться ее появления. Она долго умирала у всех на глазах, роняя на грязные доски причала кровавую слюну. Назавтра, после освидетельствования врачом, ее зарыли прямо на берегу, чуть выше песчаных дюн. И на могиле поставили грубый деревянный крест. И врач сообщил, что у Хелен была беременность двадцати недель. И Берни долго и упорно узнавал, как можно определить срок беременности от момента зачатия. И долгое время ему казалось, что вместе со шлюхой пьяные докеры убили его нерожденного ребенка. Эта навязчивая мысль подтачивала его, точно червь-древоточец подтачивает бревна крепкого дома.
        С тех пор Берни всегда с суеверным страхом проходил мимо этого места. Ему казалось, что Хелен покажется из-за холма и потащит его за собой. Он чувствовал себя виноватым перед ней, так как не сумел сделать Хелен удачливой, красивой и счастливой. А ведь, наверное, она была бы привлекательной, если бы судьба дозволила ей родиться в другой стране или хотя бы в другой семье.
        И Берни вскоре сбежал из дома навсегда. Он нанялся матросом на судно, идущее в Новый Свет, и вскоре превратился в американца. Не гнушался никакой работы, познал «прелести» белого рабства на табачных и хлопковых плантациях, был солдатом во время Мексиканской войны. Возможно, его мать до сих пор жива! Возможно, она ждет его и встречает корабли, привозящие людей и вести из Нового Света! Расспрашивает тех, кто вернулся назад, в Ирландию — не встречал ли кто-нибудь светловолосого парня по имени Бернард Дуглас из деревеньки Перлвиллидж, что находится под городом Рослэр-Харбор. И красивое название деревни означало не то, что все вокруг было унизано жемчугами. А то, что дома, заборы и песчаный пляж вдоль деревни были облеплены толстым слоем засохшей рыбьей чешуи, которая сверкала под лучами закатного солнца, словно драгоценный перламутр.
        Берни повидал в своей жизни такое, что этому нежному, избалованному гаденышу Оливеру и не снилось. Берни Дуглас ни за что не выжил бы, не остался человеком, если бы не закалил своего сердца и характера, не выработал жесткую линию поведения с компаньонами и партнерами. И он намеревался сделать из Оливера Гибсона такого же бескомпромиссного парня. Оливер из чувствительного и страстного юноши должен превратиться в волевого и жесткого мужчину! Не больше и не меньше!
        Берни Дуглас ворвался в огороженный жердяным забором двор ранчо, словно вихрь. Бросив у коновязи Презента нерасседланным, рванулся ко входу в дом. Прошлепал по застойной луже на стежке, ведущей к высокому крыльцу, не задержался и на веранде. Молча переступил через влажную тряпку, постланную возле порога. Затопал высокими ковбойскими сапогами по чистым половицам коридора, оставляя грязные следы. С размаху саданул по дощатой двери, ведущей в комнату Оливера. Она оказалась запертой изнутри и не поддалась мощному удару его сапога. В каморке раздался приглушенный женский крик. Испуганный, встревоженный, растерянный.
        — Открой немедленно, гаденыш!  — яростный вопль Берни Дугласа был похож на рев взбесившегося быка.  — Вместо того чтобы работать, ты валяешься с этой сучкой Мэган!  — новый удар потряс дубовую дверь, но она и на этот раз устояла. В ответ на удар тоненько и испуганно что-то пробормотал женский голос.
        — Что случилось, патрон?  — Мэган собственной персоной предстала в дверях кухни с перекошенным от ужаса лицом.  — Успокойся, Берни Дуглас!  — проститутка попятилась на кухню. Из-за ее плеча выглянула не менее перепуганная и растерянная миссис Лиззи Мартин.
        — Берни, мальчик, что тебя так сильно взволновало?  — старушка Лиззи держала на жестяном подносе только что снятые со сковороды, пышущие жаром кукурузные лепешки. Руки у нее вздрагивали от волнения.
        — С кем он там валяется?!..  — Берни Дуглас, ошеломленный появлением Мэган, но все такой же грозный, страшно напугал миссис Мартин, и от неожиданности она выронила жестяной поднос на пол.  — Кого вы покрываете?! Мэган, миссис Мартин?.. Откуда здесь еще одна шлюха?.. Рано или поздно я узнаю, где она скрывалась, эта приблудная сучка! И с кем этот подонок валяется на бабушкиной кровати, когда должен работать до кровавого пота?
        — Он один!  — набравшись смелости, пробормотала Мэган дрожащим голосом.  — Один, Берни! Там только Олив и больше никого нет!
        — Что?!  — Берни совсем ошалел от бешенства.  — Я же слышу, что в комнате прячется приблудная сучка! Я не глухой, Мэган!.. Сейчас разберусь! Он отведает настоящих мужских затрещин! Этот строптивый щенок растеряет свою строптивость! Он узнает, что такое отлынивать от работы, когда рядом нет его защитницы, его любимой бабушки миссис Абигейл Гибсон!
        Мустангер выскочил во двор, схватил первый попавшийся под руку камень и запустил им в хлипкую раму окна. Сосновые планки треснули, и рама провалилась внутрь комнаты. Зазвенело и рассыпалось на мелкие осколки разбитое стекло. Не дожидаясь реакции Оливера на погром, Берни в один прыжок преодолел невысокий подоконник и оказался в комнате.
        — Остановись, босс! Предупреждаю! Если с головы Олив упадет хоть один волос! Я тебя прирежу без сожаления!  — голос индейца не предвещал ничего хорошего.  — Остановись, не то пожалеешь, Берни Дуглас! Очень пожалеешь!
        А Берни Дуглас неожиданно ощутил тонкий аромат дорогих женских духов, мгновенно окутавший его невесомым нежным облачком… Вслед за этим истошный визг оглушил мустангера! Рони Уолкотт рванулся и схватил босса сзади за горло. Цепкие руки железной хваткой стиснули шею, не давая вдохнуть полной грудью. Все плыло у молодого человека перед глазами… В мозгу взрывались и гасли миллионы ослепительных вспышек… А единственный человек в этой комнате — какая-то удивительно знакомая девчонка — прижалась к стене и пронзительно визжала:
        — Рони, Рони Уолкотт, врежь хорошенько этому жестокому ублюдку! Он чуть не убил меня своим дурацким камнем! Прирежь его, Рони! Рони, прибей его! Втопчи в пол! Вбей в стену!  — и почти тут же, без особого перехода, девица заголосила: — Помогите? Миссис Мартин, Мэган! Помогите!.. Рони, брат, отпусти его сейчас же! Ты же почти придушил босса, Рони! Отпусти Берни Дугласа, Рони!
        Подскочив к двери, Оливия дрожащими руками пыталась отодвинуть тугой засов, где за дверью, соединив свои голоса в один тревожный вопль, миссис Мартин и Мэган Матайес так же кричали:
        — Оливия! Олли! Открой, девочка! Отопри засов! Оливия! Что происходит?! Оливия, отзовись! Ты жива, Олли?! Берни, Берни, не трогай ее! Прости ее за то, что она так жестоко обманула тебя! Она это не со зла, Берни!
        Берни Дуглас сидел на полу, прислонившись спиной к стене, потирая ладонью горло и прикрыв глаза. Справившись наконец с засовом и впустив в каморку перепуганных женщин, Оливия сразу же кинулась к пострадавшему и заботливо склонилась над ним:
        — Берни, дорогой мой! Рони тебя не покалечил? Нет?! Он тебе ничего не повредил?!  — она с неприязнью посмотрела на индейца и капризно выдала: — Рони, дорогой, вечно ты со своими дикарскими замашками! Кто тебе приказал его душить по-настоящему, Рони? Ты же его чуть не убил совсем, насмерть, братец!
        Мэган с изумлением взглянув на разыгравшуюся сцену, немного успокоилась и философски заметила:
        — И кто разберет этих странных леди? Что им нужно от мужчин? То орала: «Прирежь!». Теперь кричит: «Не трогай!»,  — и вышла из комнаты, оставив дверь распахнутой.
        Миссис Лиззи Мартин так же не сдержала негодования и ворчливо заметила, точно была гувернанткой девушки:
        — Мисс Оливия Гибсон! Дитя, в каком виде ты стоишь перед мужчинами?! Быстро накинь что-нибудь, Оливия! Неприлично так вести себя добропорядочной мисс! Оденься немедленно, мисс Оливия Гибсон!
        — Принесите Берни воды, милая Лиззи! Прошу вас!  — Оливия была в истерике, но теперь уже совсем по другому поводу.  — Мэган! Мэган!.. Слышишь?! Принеси воды!.. Берни Дуглас потерял сознание! Берни, дорогой! Открой глаза! Дай знать, что ты жив, прошу тебя, мой любимый!..  — девушка не обратила внимания на замечание миссис Мартин. Она опустилась на колени и нежно гладила Берни Дугласа по плечам, шее, бледным щекам. Стянула с него шелковый шейный платок, расстегнула рубашку, обнажив грудь, покрытую буйной растительностью.  — Рони, что ты стоишь, точно столб? Принеси воды! Видишь, как ему плохо?! Он из-за тебя потерял сознание, понимаешь, Рони?!
        А Берни Дуглас уже пришел в себя. Он тоже решил немного схитрить. Ему давно не было так хорошо, как в эти минуты. И он желал продлить охватившее его блаженство еще, еще, еще!.. Оливия! Оливия!.. Словно музыка звучало в ушах нежное, очаровательное имя!.. Оливия! Олли! Олив! Ливи!.. Да! Он уже решил, что будет звать ее Ливи!.. Обманщица! Врунья! Притворщица! Нахальная, наглая притворщица!.. Но как мила и прелестна!.. А какова миссис Абигейл Гибсон? Интересно, чем она руководствовалась, обманывая его и принуждая стать опекуном ее столь очаровательной внучки?!
        Отдышавшись, молодой человек теперь вовсю наслаждался нежными прикосновениями горячих девичьих пальчиков. Немного шершавых, обветренных. Он наконец-то понял, отчего его так тянуло к этому маленькому строптивому крысенышу! Можно обмануть зрение мужчины, нацепив на женщину какое угодно хламье. Но нельзя обмануть подсознание, интуицию, обоняние, наконец. До него только сейчас дошло, что от Оливии всегда пахло яблоками и молоком.
        Хотелось украдкой немного приоткрыть глаза, чтобы посмотреть на Ливи. Но он продолжал изображать из себя пострадавшего, бессознательного человека и при этом глубоко и с наслаждением вдыхать запах ее кожи, духов, новой одежды, снова и снова вспоминая, как она рванулась к двери с диким визгом!.. Тоненькая, в черных туфлях и шелковистых чулочках телесного цвета, в кружевных панталончиках до колен, в коротенькой полупрозрачной сорочке, с незатянутой в корсет маленькой грудью… О, Боже! Неужели это было только видение? Греза из его сокровенных снов и тайных мечтаний!
        Берни осторожно пошевелился, приоткрыл один глаз. Взгляд заскользил по вьющимся черным волосам, по длинной шее, открытым плечам, нежным ключицам. Две тоненькие бретельки еле удерживались на покатых плечах, тонкий батист сорочки натянулся на выпуклых местах совершенно очаровательных грудок, обрисовывая еще более очаровательные пупырчатые соски. Они, должно быть, нежно-розовые и пухлые, словно эти соблазнительные губки!.. Он снова опустил веки и застонал уже от вожделения. Возбуждение все сильнее овладевало им. И было оно сейчас таким, какое охватывает любого юношу в первых мужских, чувственных сновидениях, заканчивающихся первыми сладчайшими оргазмами.
        Ах, если бы не этот индеец Рональд Уолкотт, застывший неподалеку точно соляной столб у стены Содома! Если бы не миссис Лиззи Мартин, с недоверчивым и одновременно недовольным выражением лица, склонившаяся над Оливией! Если бы не эти, раньше времени прибывшие компаньоны, замершие в коридоре с растерянными и одновременно сладострастными от любопытства лицами! Тогда он показал бы этой премиленькой лгунье, врунишке, обманщице, притворщице, как и чем умеют любить и ласкать это прелестное видение настоящие мужчины! Уж он бы не оконфузился, как тогда с Молли!
        Берни Дуглас томно приоткрыл глаза. А вот и Мэган Матайес со стаканом холодной воды в руке. Судя по ее угрожающему виду, эту девицу не так просто обвести вокруг пальца. Она вмиг сориентировалась в происходящем и с размаху выплеснула воду ему в лицо!.. Как видно, чтобы хоть немного охладить патрона Берни Дугласа, совершенно ошалевшего от свалившегося на него открытия!..
        — Он всех дурачит, Олли! Дурачит!.. Приласкай босса еще немножко, глупышка, и он испытает вполне материальное, полноценное удовольствие, а заодно — удовлетворение своей похоти!
        — Какое удовольствие? Не видишь, Мэган, ему совсем плохо?! Он без сознания!  — не поняла ее Оливия, стоящая перед Берни на коленях.  — Рони чуть не придушил его!.. О каком удовольствии ты говоришь, Мэган?! Бредишь ты, что ли, миссис Матайес?!  — она метнула сердитый взгляд на девицу, потом перевела обвиняющий взгляд на индейца.
        — Это ты без сознания от любви к боссу, Оливия! Сейчас принесу ведерко холодной воды, чтобы ты лично вылила ее ему в штанишки, Олив!  — Мэган заспешила на кухню.  — Пожалей лучше своего брата!.. Рони, не стой столбом! Кажется, ты не выполнил поручение своего дядюшки! Упустил время, парень!
        Рони Уолкотт с сожалением взглянул на сестру, резко повернулся и легко перемахнул подоконник. В недоуменной тишине прошла минута. На улице послышался удаляющийся топот конских копыт.
        — Я говорю об удовольствии, которое получает мужчина от женщины!  — иронически скривив губы, вновь заявила Мэган.  — Посмотри на его ширинку, Олли! Надеюсь, ты не слепая?! Он уже готов подарить тебе удовольствие! Похоже, и ты не против?!  — она фыркнула, словно недовольная кошка, и вышла из комнаты. Воцарилось неловкое молчание.
        — Что?!
        Оливия действительно посмотрела туда, куда указала Мэган, и начала медленно краснеть. Она смутилась, но не сразу отвела взгляд от предмета своего любопытства. Смущение очень шло к ее синим глазам, к смуглому румянцу щек и подбородка, к ее гибкой обольстительной шее. Резко отпрянув в сторону, она ловко поднялась на ноги, схватила платье и, выскочив в коридор, побежала в комнату супругов Мартинов. Мэган последовала за ней, чтобы помочь застегнуть пуговицы на спинке платья.
        После их ухода Эндрю Гилмер изумленно присвистнул, Пабло Гомес довольно поцокал языком, а Никлас Мартин и его жена радостно засмеялись.
        — Надо быть каменным мужчиной, чтобы не растаять от удовольствия при виде подобного перевоплощения!  — заметила старушка Лиззи.  — Вставай, Берни! Мы отвернемся, чтобы не смущать тебя, малыш!
        — А раму тебе придется вставлять, Берни Дуглас. Не будет же Оливия сегодня спать без стекла?  — покровительственно похлопал Дугласа по плечу мистер Мартин.  — Я как-то заглядывал на чердак, там стоит парочка запасных рам. Я помогу тебе справиться!
        Берни молчал, все еще оглушенный и ошеломленный. Впрочем, все, что он хотел бы высказать Оливеру, потеряло всякий смысл. И мысли кружились в сознании вяло, со скрежетом и гулом, точно застоявшиеся жернова. Молодой человек был сражен в полном смысле этого слова.
        День уже давно склонился к вечеру, компания собиралась к вечерней трапезе, а Рони так и не появился в доме. Оливия сильно беспокоилась о нем и время от времени поглядывала то на дорогу в Смоки-Хилл, то в другую сторону.
        — Куда он мог отправиться?  — бормотала она себе под нос.
        Она, конечно же, сообразила, что брат обиделся на нее, и теперь очень опасалась, что он, возможно, сразу же отправился к себе домой, в индейскую деревню. После своего неожиданного преображения девушка стала воспринимать окружающих ее людей совсем иначе, чем всего лишь полдня назад. Но вместе с тем ей было ясно, что все, кого она видит сейчас в наилучшем свете, могут снова измениться в мгновение ока, и поэтому ей надо быть еще более осторожной. Рони не должен был бросить ее просто так, не сказав ни слова! Он не мог оставить ее после сорванной маски в одиночестве, на произвол судьбы. В руках Берни Дугласа.
        — Оливия, а Рони Уолкотт, правда, твой брат?  — опустив глаза, Мэган постукивала в маслобойке мутовкой.
        — Он тебе нравится, Мэгги?  — Олив пытливо взглянула на проститутку.  — Но…
        — Не продолжай!  — резко вскочив, Мэган бросила мутовку на стол и выбежала из дома.
        — Олли, Олли!  — миссис Мартин погладила девушку по коротким волосам.  — Надо быть мягче к окружающим!
        — Сострадать! Прощать?!  — Оливия махнула рукой и села на место Мэган.  — Она замужем, мэм! Продавший однажды, готов продать и во второй раз! И в третий! Рано или поздно такие мужья возвращаются, чтобы снова сесть жене на шею! А я не хочу, чтобы моего дорогого Рони прирезали из-за женщины! Тем более, из-за шлюхи!.. Миссис Мартин, я сейчас собью масло и побегу искать Рони! Он, наверно, сильно обиделся! Как ты думаешь, он простит меня?
        — Не знаю!  — миссис Мартин сокрушенно вздохнула, в последний раз помешав мясо с бобами и картофелем.  — Да, Оливия, пора уже собирать на стол, а Рони так и не появился! Дело серьезное! Ты слишком его обидела. А он любит тебя! И пытался вступиться за тебя!.. А ты так неуважительно воспротивилась!.. Но он вернется, Оливия, если ты хорошенько попросишь у него прощения!
        Накинув теплую шаль, которую ей вручила миссис Мартин, Оливия торопливо пошла по тропинке. Но она еще никогда не ходила в платье, а подол все время упрямо цеплялся за траву и заворачивался. Было досадно, что она пока не умеет носить женскую одежду, кроме того, отправляться на поиски брата в таком неудобном одеянии нечего было и думать. Пришлось возвращаться дом, чтобы переодеться. К счастью, вместе с женской одеждой отец прислал ей новые штаны и куртку, как видно, догадываясь, что она вряд ли сразу привыкнет к неудобной для себя женской одежде. И впрямь, облачившись в привычный костюм, девушка почувствовала себя гораздо уверенней.
        Возвратив ненужную теперь шаль Лиззи, Олив поблагодарила старушку и, получив одобрительный кивок, в очень хорошем настроении вновь выбежала на крыльцо. Все теперь знают, что она девушка, так что можно вести себя, как и положено юной девице — немного легкомысленно и шаловливо. Но ее задорное настроение омрачало то, что в доме отсутствует Рони Уолкотт. Надо было срочно отыскать его.
        Раздумывая о том, куда бы мог отправиться индеец, Оливия остановилась на тропинке, ведущей к речному обрыву, и наморщила лоб. Может быть, стоило бы оседлать Лили и проехать в один из каньонов?.. Но ей почему-то казалось, что Рони не мог уехать далеко. Он должен быть где-то рядом и, скорее всего, братец ожидает, когда же появится Оливия.
        Она направилась к скале, той самой, где недавно нашел ее брат. Тогда Оливия горько плакала над судьбой укрощенных коней. Почему же сегодня она так переменилась?.. Девушка пыталась разобраться в себе, но ровным счетом так ничего не понимала. Ей совсем не помешало бы посоветоваться с Рони Уолкоттом о том, что произошло. Например, почему у нее такое веселое настроение. Неужели только потому, что Берни Дуглас наконец-то обратил на нее свое пристальное внимание?.. Судя по возбуждению, которое охватило молодого человека, он хочет быть с ней. Хочет обладать ей. Возможно, он хочет жениться на ней?..
        Но хочет ли она стать его женой? Какие это даст ей права и обязанности?.. Не преждевременны ли ее мечты? Ведь пока что ничего не произошло!.. А что должно произойти? Что?.. Что-то постыдное и вместе с тем сладостное. О чем женщины и девушки всегда говорят с придыханием и ярким блеском в глазах… Но ведь часто бывает, что за тем же самым мужчины идут к проституткам! А самих проституток презирают и замужние женщины, и сами мужчины!.. Оливия поняла, что совершенно запуталась.
        Девушка остановилась на краю тропинки.
        — Рони!  — тихо позвала она.  — Рони Уолкотт? Отзовись!
        В ответ только горное эхо несколько раз так же тихо передразнило ее. Она собралась уже спуститься на площадку, чтобы убедиться, что там никого нет, но тут из-под каменного козырька выскочила собака и помчалась прямо к ней. Оливия испуганно закрыла лицо руками… А страшный пес, очень похожий на волка, принялся прыгать вокруг нее, радостно повизгивая и норовя лизнуть!
        — Господь Милосердный, Зверь! Зверь, мой хороший!  — Оливия принялась трепать пса по загривку. Он с признательностью облизал ей лицо и руки, а потом чихнул, преданно заглядывая в глаза и помахивая своим пушистым хвостом-кренделем.  — А где Рони? Зверь, покажи мне, где прячется Рони!  — пес подумал немного и, сообразив, что от него хочет девушка, побежал по каменным ступеням на площадку под карнизом.
        Рони даже не шевельнулся, когда Оливия уселась рядом с ним, свесив ноги с площадки и сжав коленями сложенные лодочкой ладони. Какое-то время брат с сестрой молчали. Зверь попытался забраться между ними, и Рони немного отодвинулся влево. Довольный пес пристроился, внимательно поглядывая на молчащих людей. Ему не понравилась их необщительность, и потому он недовольно тявкнул, ткнул носом Рони в бок и встряхнул своей лобастой головой.
        — Что ты хочешь сказать, Зверь?  — поинтересовался Рони, печально глядя на пса.  — Твой хозяин, кажется, стал лишним в компании!
        — Рони?! Не говори так, дорогой!  — попросила Оливия брата нежным дрожащим голоском.  — Дорогой мой, любимый Рони Уолкотт! Прости, пожалуйста, свою глупую маленькую сестренку!
        — Она ни в чем не виновата перед Рони Уолкоттом! Это ее сердце разлюбило его! Оливия выросла и становится женщиной! И брату рядом с ней нет больше места! Место в ее сердце занято Берни Дугласом! Собирайся, Зверь, мы с тобой должны вернуться в деревню! Домой!
        — Ты бросишь меня одну?! Но ты дал слово Фрэнку Смитту, что позаботишься о его дочери?! Как же так, Рональд Уолкотт?  — укоризненно заявила Олив, уткнувшись лицом в колени и почти свесившись над краем обрыва.  — Если ты меня не простишь, брат, то я упаду со скалы прямо в пучину! И пусть кристально-чистая вода Гранд-Ривер унесет мое бездыханное тело далеко-далеко!  — и она жалостливо вздохнула, словно заранее оплакивая свою судьбу.
        — Вставай,  — Рони поднялся.  — Я решил отвести тебя к боссу Берни Дугласу, вручить ему твою руку и судьбу и затем уехать в горы! Пусть только даст слово, что никогда тебя не обидит!
        — О чем ты говоришь, Рони! Ты подумай — что тогда с тобой сделает Фрэнк Смитт? Он же тебя убьет!
        — Ничего он не сделает!  — Рони протянул ей руку.  — Вставай! А Фрэнку Смитту я скажу, что его маленькая девочка стала женщиной! И ей нужен надежный мужчина! Чтобы стать отцом ее детей! Так будет правильнее всего, и так скажу я Фрэнку Смитту!
        — О чем ты говоришь, Рони?!  — Оливия поднялась, но не могла заставить себя посмотреть в глаза индейцу. Ей было невыносимо стыдно, лицо покраснело, а губы дрожали от обиды.
        — Сегодня все и всем стало понятно без объяснений, Оливия! Ты любишь Берни! Ты хочешь этого мужчину!  — брат до боли крепко сжал ее узкую ладошку.
        — Не смей так со мной разговаривать, Уолкотт!.. И ты делаешь мне больно!  — она вырвала руку, показывая всем своим видом, что сердится.  — И Берни меня вовсе не любит!  — но при этих словах Олив с надеждой посмотрела на кузена, ожидая от него опровержения своего предположения. И обиженно поджала губы, когда Рони промолчал. Подождав немного, она нетерпеливо поинтересовалась: — Почему ты молчишь, Рони?
        — Мне нечего тебе возразить, Оливия! Я не вижу пока, что Берни хоть немного любит тебя! Он лишь испытывает к тебе вожделение! Только вожделение и похоть!.. Но ты на это и не посмотришь, если он уложит тебя с собой в постель? Если придет в твою комнату и овладеет тобой? Это обязательно случится, и даже с твоего собственного согласия!
        Оливия молчала. Ей нечего было возразить охотнику. Не мог же Берни полюбить ее в то мгновение, когда сообразил, сколько времени она его дурачила?! Наверное, он возненавидел ее еще больше? И, возможно, как раз сейчас соображает, призвав на помощь весь свой ум — как бы отомстить ей!
        — Как ты думаешь, Рони, он сильно зол на меня?
        — Если ты спрашиваешь мое мнение, то, по-моему, на тебя невозможно по-настоящему злиться, Оливия!  — Рони с обожанием смотрел на кузину.  — Ты похожа на нежный, трогательный цветок, дитя природы и гор!  — в особые минуты волнений он выражался точно настоящий индеец, немного высокопарно и красиво.
        — О, Рони! Я тебя просто обожаю!  — Оливия приподнялась на носочки и нежно поцеловала Уолкотта в щеку. Он вздрогнул и отстранился.
        — Мне больно, Оливия!  — Рони положил руку на грудь.  — Вот тут жгучая боль, как будто ты вложила мне в сердце раскаленный уголь. Так жалко, что ты не останешься моей маленькой Черной Пумой, которую я научил скакать верхом, стрелять из ружья и индейского лука, разжигать огонь с одной спички и ловить на сверчков серебристую форель!
        — У меня и у тебя навсегда останутся сладкие воспоминания, Рони! Когда же у меня появится дочь или сын, я обязательно привезу их в нашу деревню! К самому главному костру на этом свете!  — Оливия искоса глянула на Рони.  — К Софи и Диане Уолкотт!
        — Диана больше не живет с нами! Она вышла замуж за парня из далекой деревни. Его зовут Томас Лоуэлл. Они живут в Вайоминге, неподалеку от Шайена. Скоро у нее родится ребенок. Она очень хочет девочку, чтобы назвать ее Оливией! Чтобы она выросла красавицей, похожей на ее белолицую тетушку.
        — Жалко, скорее всего, мы с Софи больше не увидимся!  — Олив опустила голову и стала в задумчивости катать ботинком камешек.
        — А Софи прислала тебе подарок. Как-нибудь я отдам его! Вот увидишь, он тебе понравится!  — Рони обнял Оливию за талию и печально заглянул в глаза.  — Пойдем на ранчо, сейчас быстро темнеет.
        — А где Хэлпо?  — Олив оглянулась. Солнце, действительно село. На землю с востока накатывалась ночная мгла. Сонно посвистывали птицы, усыпляя своих птенцов. В кустах дикой розы пробовали свои голоса сверчки и цикады. Над головами бесшумно пролетела сова-полуночница. Зверь подпрыгнул и клацнул в воздухе зубами.  — Ночами в горах так спокойно!  — мечтательно пробормотала Олив. И тут же, словно опровергая ее слова, визгливо и нестройно залаяли койоты. Девушка судорожно передернула плечами, вглядываясь в полумрак, и сдержанно усмехнулась: — Ничего себе — спокойно! Что-то я забылась!
        — Просто всем давно пора спать!  — Олив и Рони вздрогнули от звука голоса Берни Дугласа. Презент ступал по густой траве так тихо, что даже пес не сразу услышал его. Теперь же Зверь настороженно дергал ушами и скалил зубы.  — Уолкотт, придержи своего пса, пожалуйста!  — неожиданно вежливо попросил молодой человек.
        — Тихо, Зверь, свои!.. Знакомься! Это наш патрон!
        Зверь понюхал воздух. Пахло лошадьми, порохом, мужским потом. Человек его не боялся, и пес приветливо махнул хвостом, но продолжал настороженно присматриваться к чужаку. Индеец протяжно свистнул, издалека донеслось приветливое ржание, и через пару минут Хэлпо уже стоял, точно вкопанный, рядом с хозяином. Рони вскочил в седло и протянул руку Оливии, которая покорно вскарабкалась на круп жеребца, устроившись позади индейца.
        — Мы вспоминали детство,  — словно оправдываясь, тихо проговорила Олив.  — Рони меня многому научил когда-то.
        — Меня сегодня тоже!  — и Берни Дуглас погладил кадык.  — Но я не в обиде на тебя, Рони Уолкотт! Хочу признать, что твоя сестрица — самая прелестная притворщица на всем белом свете! И она мне очень и очень нравится!
        — Но ты не любишь ее, патрон! Ты говоришь красивые слова, но не любишь! И пока что не прощаешь ее обмана!.. А ведь она вовсе не хотела специально обманывать тебя! Так получилось!
        — Почему ты говоришь за нее, Рони Уолкотт? Пусть она ответит за себя сама! Но пусть не спешит с ответом! Хорошо, Рони?.. Знаешь, ты — хороший брат и замечательный защитник, Уолкотт!
        Кони неспешно шагали рядом по траве. Луна поднялась над горами и заливала землю таинственным призрачным светом. И росинки на каждой травке серебристо сияли, точно крохотные жемчужины. На душе у Оливии было необычайно светло и радостно. Похоже, в большом доме на ранчо на время воцарились мир и спокойствие.
        Глава 5
        Рано утром Оливия проснулась с сознанием того, что потеряла нечто важное в своей жизни. Своим, как теперь оказалось — детским поведением она, наверное, чуть было не сорвала планы Берни Дугласа, касающиеся того, чтобы заработать побольше денег. Ведь бабушкиных (все же довольно скромных) сбережений хватит только на покупку ранчо. Девушке вдруг остро захотелось, чтобы Берни Дуглас за прошедшую ночь опомнился от перенесенного потрясения и снова занялся воспитанием из нее настоящего сильного и смелого мужчины. Ведь, помнится, эта задача стала для него по-настоящему назойливой идеей.
        Оливия выбежала на двор в новом ситцевом платье. Зверь с веселым дружелюбным лаем кинулся ей под ноги и схватил за широкий подол. Она со смехом отмахивалась, что только раззадоривало пса, у которого сегодня было необычайно игривое настроение. Никто, казалось, не обращал на них никакого внимания. Все окружающие были заняты подготовкой к новому рабочему дню, и только она не могла найти применения своей энергии, так и плещущей в разные стороны. Ей вдруг показалось, что на ранчо она внезапно стала лишней. Ведь даже Мэган стала помощницей Берни Дугласу. И только одна Оливия оказалась для него обузой. Она, точно ребенок, не приносила никакой пользы, но постоянно требовала пристального внимания взрослых людей.
        Рони, все так же отчужденно помалкивая, умывался во дворе. Мэган с удовольствием поливала охотнику из большого кувшина на мускулистые плечи и обнаженную спину. Прозрачные струи воды красиво стекали по смуглой коже индейца, похожего своими пропорциями на великолепную статую. Заметив Оливию, женщина смутилась, но не забыла все же заботливо промокнуть полотенцем остатки влаги на спине Рони Уолкотта.
        — Спасибо, Мэгги!  — Рони был предупредителен со шлюхой, что обижало и даже в какой-то степени казалось оскорбительным для Оливии.
        Да и вообще, Оливия словно впервые увидела своего двоюродного брата. Раньше он всегда был просто ее родственником, обожающим и балующим свою сестру. Теперь же она припомнила, что высокий, с прямыми широкими плечами, с тугими узлами накачанных мускулов, с тонкой талией и узкими бедрами, Рони Уолкотт всегда нравился девушкам в деревне. Да и городские красотки с белой кожей не обходили его своим вниманием и ласково, а вовсе не оскорбительно называли красивого индейца диким охотником и укротителем горных зверей.
        Размолвка между Оливией и Рони вроде бы казалась исчерпанной, и молодые люди помирились, но все же между ними осталась некоторая недоговоренность и легкий холодок в отношениях. За завтраком все сидели притихшие, ожидая чего-то нового от Берни Дугласа, и поэтому несколько вопросительно поглядывали на него. После благодарственной молитвы Берни попросил всех остаться еще немного за столом:
        — Теперь нам необходим еще один человек. Ненадолго. Ты умеешь ездить верхом, Мэган? Ты кажешься мне серьезной и сильной женщиной!  — Берни вопросительно глядел на девицу, совершенно не обращая внимания на Оливию. Девушка возмутилась и стала оправдываться:
        — Босс! Я больше не буду вести себя, как ребенок!  — Оливия попыталась смягчить его.  — Я обязательно привыкну, босс! Рони знает, как я умею скрадывать зверей и метко стрелять! Прости меня, мистер Берни Дуглас!
        — Детских выходок я больше не потерплю, Олив! Ты — притворщица и лгунья! От тебя всего можно ожидать!.. Кроме того, ты оказалась слабой и несерьезной девушкой! Как долго ты надеялась обманывать меня таким образом?! Месяц, полтора или два? Но не выдержала и недели!.. А если бы вчера сложилась более серьезная ситуация?! Если бы вожак напал на кого-нибудь! Ударил копытом! И надо было бы решать, чья жизнь важнее — человека или жеребца?!.. Ты остаешься дома, чтобы помогать миссис Мартин по хозяйству. Ты ведь доказала, что способна исполнять исключительно одну только женскую работу. И в этом нет ничего плохого или позорного! Ты же девушка! Притом очень молоденькая!  — Берни спокойно посмотрел на нее бесстрастным взглядом и вновь обратился к Мэган: — Скоро прибудут погонщики. Отгоним табун в Райфл, и там я подыщу парочку крепких парней! Тебе оплатят твою новую работу, как положено! Думаю, что компаньоны поддержат меня!
        Оливия открыла рот, чтобы, как всегда, заявить о себе капризно и настойчиво, точно избалованный ребенок, но, взглянув на Берни Дугласа, тут же недовольно поджала губы и опустила взгляд. Она поняла, что никакие уговоры сегодня на него не подействуют, поэтому лишь уставилась в свою тарелку и возила по ее дну ложкой, размазывая молочную овсянку.
        — Не скобли тарелку, на ней, похоже, нет сажи, Оливия! Я этого не люблю!.. Уж лучше запусти тарелкой в меня! Я вытерплю! Потому что ты всего-навсего капризная девчонка! Что с тебя взять, если тебе хочется сорвать зло!.. Злись только на себя саму! С чего это вам с бабушкой вздумалось выдавать тебя за парня?!
        — Бабушка работала кухаркой и экономкой при публичном доме в Форте Морган!  — стыдливо призналась Оливия.  — Она боялась за меня! Надо же было как-то жить, когда моя мамочка умерла!.. Слава Господу, что мисс Джулия Кросс взяла бабушку хоть на такую работу! Все девушки были очень довольны питанием!
        — Так вот почему ты выросла такой избалованной и самолюбивой! Только бездетные девицы в публичном доме могут так распустить ребенка! Они и сами, как дети!  — Мэган с пониманием и сочувствием посмотрела на нее.
        — Женщины даже в публичном доме умудряются морочить нам головы!  — засмеялся Берни Дуглас, почему-то очень довольный собственным выводом.  — Но более прелестной и очаровательной притворщицы, чем наша Оливия, я еще не встречал в своей жизни!
        — Думаешь, что купил меня обольстительными словами, патрон? Как бы не так!
        Олив захотелось вцепиться ему ногтями в глаза, чтобы он никогда не смотрел на нее так понимающе и снисходительно!.. Теперь он с ней не ссорился, а лишь мстительно поддразнивал, прекрасно понимая, что ей хочется быть рядом с ним даже в поездках на охоту. Да и не желает она проводить все время дома и только на кухне! Ей хочется быть рядом с Берни и не выпускать его из поля зрения. Угадывать его желания, читать мысли по выражению глаз, по мимике его обаятельного лица…
        Кроме этого, Оливию волновало еще одно — похоже, что Берни Дуглас решил один на один прояснить отношения с Рони Уолкоттом. Вернее, все было наоборот. Это Рони Уолкотт все еще надеялся спасти честь Оливии и защитить ее от хищника Берни. Так что это может закончиться большим скандалом и даже дракой. А вот за кого больше переживала в данной ситуации сама Оливия, сказать она не могла… И стыдилась признаться в этом даже себе самой.
        — Мэган, прошу тебя, не оставляй Рони Уолкотта и Берни Дугласа один на один!  — шепнула она на прощанье девице.  — Прошу тебя, пожалуйста! Они дороги мне оба!
        Мэган мельком взглянула на Оливию, подозрительно и с сомнением. Потом, точно оценивая достоинства мужчин, посмотрела на Рони Уолкотта и Берни Дугласа и все так же, не говоря ни слова, согласно кивнула, затем поставила ногу в стремя и, легко оттолкнувшись от земли, ловко вскочила в седло.
        Молодые женщины не подружились, между ними лишь возникло понимание — некий вооруженный нейтралитет. Сейчас же Оливии вдруг захотелось сказать что-нибудь неприятное и обидное в адрес Мэган Матайес, но она сдержалась, ощутив в себе некую стервозность. У них сложились довольно откровенные отношения с молодой женщиной, и она даже сочувствовала проститутке, но вовсе не хотела ее сближения с Рони Уолкоттом. Оливия оправдывалась перед собой, представляя, как будут недовольны выбором Рони Софи и Диана, его сестры. В роду прамами-пима в девушках ценили целомудрие и воздержание.
        — Вперед, Джоли!  — гнедая лошадка приплясывала под седлом, но Мэган умело направила кобылу, и та резво поскакала вперед, вслед за жеребцом Рони Уолкотта.
        Оливия с грустью и завистью смотрела вслед всадникам до тех пор, пока они не скрылись за поворотом каньона. Она откровенно завидовала Мэган, которая облачась в мужские брюки и рубашку, спокойно и уверенно сидела на крепкой молодой кобылке, той самой, что выбрал для нее Рони. Прошлое миссис Мэган Матайес, видимо, не слишком волновало ее брата. Но почему же, в таком случае, оно должно беспокоить ее, Оливию?..
        — Не вмешивайся в чужие дела, Оливия!  — убирая со стола посуду, миссис Лиззи Мартин сочувственно взглянула на девушку.  — Все равно, они решат все без тебя и по-своему.
        — Рони придется выяснять отношения с Берни Дугласом. А потом еще с мужем Мэган!  — Оливия казалась расстроенной.  — Не слишком ли много испытаний для моего брата Рональда Уолкотта?
        — Ты — самая большая его проблема. Он очень обиделся на тебя, ведь любой брат, пусть и двоюродный, переживает за судьбу любимой сестры. Так устроена жизнь! И Рони боится, что Берни поступит с тобой не слишком благородно, Оливия!.. Да и ты ревнуешь Рони к Мэган Матайес! Так что это нормально!.. Сейчас ты не можешь мыслить трезво! В тебе формируется страстная женщина, а страстная женщина всегда безрассудна и ревнива!.. Ты много моложе Берни и совсем неопытна, детка!  — миссис Лиззи продолжала перемывать тарелки.  — Будь с ним всегда начеку! Он старше тебя на полтора десятка лет! И побывал во многих передрягах!
        — Наверное, у Берни Дугласа было много женщин, миссис Лиззи? А я еще ничего не знаю и не умею в этой жизни!  — Оливия опечаленно посмотрела на Лиззи. Ей очень хотелось знать, что думает по этому поводу пожилая женщина.
        — Глупышка! Мужчин такого склада, как Берни, привлекают в качестве жен лишь невинные чистые существа! А вовсе не уличные девицы, познавшие все и вся!  — Лиззи потрепала Оливию по волосам.  — Ты же так хороша и невинна, Олли, что только твоя неискушенность и сможет растопить лед в его сердце! Искренность подкупает даже самые ожесточенные души… А когда ты отрастишь свои прелестные волосы, то станешь совершенно неотразимой!  — миссис Лиззи всегда старалась свести разговоры к шутке или шутливому замечанию.
        — Но я буду очень скучать, не видя его половину суток! А он даже не сжалится, миссис Лиззи! Не сжалится! Он не имеет права поступать со мной так жестоко!
        — Он твой опекун, Оливия, и потому очень беспокоится за тебя! К тому же, он несет моральную ответственность за свою воспитанницу… А ты еще совсем недавно так ненавидела его!  — миссис Лиззи сочувственно улыбнулась девушке: — Между прочим, опекун — это второй отец!
        — Я и сейчас его ненавижу, миссис Лиззи! Все будут работать, точно проклятые, а я — скучать на кухне? Где же справедливость, миссис Лиззи?!
        — Подумай о том, что на кухне и есть место женщины! Так устроено наше общество. Женщине всегда достается все самое скучное и рутинное, Оливия! Ты родилась женщиной, и такова у тебя судьба! Придется тебе смириться!
        Несколько дней подряд все работали, словно рабы на плантациях. Каждый норовил заработать, как можно больше. На охоту выезжали, когда солнце едва показывало краешек своего диска из-за гор. Возвращались к полудню и, изрядно закусив, снова отправлялись в каньоны. Мэган перебралась из летнего домика в угловую комнату большого дома. Рони соорудил ей там дощатый топчан, принес несколько лисьих шкур и всячески демонстрировал свое внимание к молодой женщине. Пабло Гомес и Эндрю Гилмер смирились с таким положением дел. К тому же, судя по всему, мужчинам, живущим на ранчо и работающим в таком темпе, на этот раз было не до ночных утех и развлечений.
        Оливия же совершенно изнывала от тоски и скуки. Скупые разговоры за ранним завтраком и поздним обедом не развеивали ее и не удовлетворяли любопытства к жизни. Они лишь все больше и больше разжигали ее безответное чувство к Берни Дугласу.
        Миссис Мартин понимала, что Оливия созрела для любви и по-своему сочувствовала девушке. В своем скромном хозяйстве они навели такой порядок, какому могла позавидовать любая хозяйка. На кухне установили образцовую чистоту. Тарелки, кастрюли и котелки сверкали. Печь не дымила и всегда была подмазана глиной и побелена. В жилых комнатах царили порядок и чистота. Даже из летнего домика днем на солнце выносились постельные принадлежности, и по вечерам Пабло Гомес и Эндрю Гилмер благодарили хозяек за заботу и отлично прожаренные на солнце матрацы и одеяла.
        Но Оливии вскоре наскучило заниматься только хозяйством. Она привыкла жить в городе, где приходилось постоянно встречаться и разговаривать со множеством людей. Миссис Мартин, как могла, развлекала ее, но Оливию стали уже порядком раздражать однообразные разговоры о тесте и лепешках, о салатах и мясных рагу, о качестве яиц и молока. Ее деятельная натура требовала выхода энергии.
        И вот, однажды утром, когда мустангеры отправились в каньоны Гранд-Ривер, Оливия вспомнила о том, что завтра настанет день ее рождения. В этот день бабушка всегда устраивала большой семейный праздник. Оливия перетряхнула все коробки и шкафчики на кухне, но не нашла того, что требовалось ей для придания праздничному обеду торжественности. А ведь она решила так же, как когда-то делала в этот день ее бабушка, приготовить ванильный рисовый пудинг со сливочными пенками, изюмом и цукатами, и большой именинный пирог с яблочной начинкой.
        — Миссис Мартин, неужели у нас нет изюма и цукатов?!  — Оливия озабоченно суетилась, заглядывая в шкафы и на полки кухонных стеллажей.
        — Зачем тебе?  — миссис Лиззи очень удивилась, озадаченно глядя на девушку.  — Ты забыла, Оливия? На днях мы с тобой делали творожные оладьи, и я высыпала в тесто остатки изюма.
        — Значит, придется съездить в Смоки-Хилл, посетить бакалейную лавочку и купить сладости. Хочу к завтрашнему дню испечь большой праздничный пирог и приготовить ванильный рисовый пудинг, как всегда это делала бабушка.
        — А что это за такой особый день, дорогая Оливия?
        — Завтра мне исполняется восемнадцать лет, милая миссис Лиззи. Я люблю свой день рождения больше всего на свете!  — Оливия прямо-таки сияла в предвкушении праздничных забот и торжественного обеда.
        — И впрямь завтра у тебя знаменательный день, Оливия! Жаль, что тебе, наверное, будет не хватать бабушки, ее подарков и сюрпризов!.. А Берни знает об этом?!  — поинтересовалась пожилая женщина.
        — Я хочу, чтобы и в этом доме все было так, как при жизни бабушки!.. Конечно, вряд ли завтра приедет отец, чтобы поздравить меня, но я все-таки буду ждать его!.. А Берни… Берни собирается сделать этот дом моим! Он покупает ранчо и уже разговаривал об этом с бывшим владельцем!
        — Но как же быть с пирогом и пудингом, Оливия?!  — недоумевала миссис Мартин.  — Может быть, обойтись без изюма и цукатов?
        — Но какой же именинный пирог без цукатов и свечек, миссис Лиззи?!  — и Оливия возмущенно подняла брови.
        После полуденного ланча, когда все снова отправились в каньоны, Оливия выскочила на кухню, вновь одевшись в мужское платье и перетянув грудь повязкой.
        — Миссис Мартин, я съезжу в Смоки-Хилл, узнаю последние новости и заодно развею немного эту скуку, что навалилась на меня. Может быть, на почте меня ожидает письмо от отца!.. Постараюсь вернуться до вечера — полчаса туда и полчаса обратно, и я окажусь дома до темноты, миссис Лиззи! Вот увидишь, миссис Лиззи, все будет хорошо! Клятвенно обещаю!
        — Не дело ты затеяла, девочка! В горах рано темнеет, Оливия! В темноте выходят на охоту хищные звери — койоты, пумы, волки. Ты не боишься, малышка?!  — миссис Мартин растерялась. Она не знала, как запретить девушке поездку, и потому всячески ее запугивала, надеясь остановить. Оливия должна и сама понимать, что опасность грозит ей в любой момент, а уж если она окажется на дороге одна — такая слабая и беззащитная, то и подавно.  — Ты поставила в известность Берни Дугласа о том, что едешь в Смоки-Хилл, Оливия?
        — Если ты, дорогая миссис Лиззи, не расскажешь ему ничего, он и не догадается. И вообще, мне на днях исполняется восемнадцать лет, вот я и решила заодно присмотреть себе подарок. Может быть, куплю что-нибудь забавное!
        — Откуда у тебя, деньги, Олив?  — миссис Мартин с недоумением посмотрела на девушку.
        — У меня всегда есть в запасе не слишком большая сумма, миссис Лиззи! Мой драгоценный папочка присылает с Рони Уолкоттом.
        — Твой отец жив, Оливия?!  — удивилась миссис Мартин.  — Ты никогда не рассказывала про него! Только однажды проговорилась, что бабушка его не любила. Не хочешь ли рассказать?..  — встревоженная миссис Мартин отвернулась от плиты. Ее щеки были красными от печного жара.  — Оливия… Ты знаешь, я не решилась бы на твоем месте отправляться в город без Берни Дугласа или Рони Уолкотта. Боюсь, что ты опять попадешь в какую-нибудь не совсем приятную историю!
        — Даю слово, мэм! Никуда не влезать, мэм! Держать язык на привязи! А рот — на замке, мэм!  — Оливия радостно подскочила к пожилой женщине и поцеловала в ее в раскрасневшуюся щеку.  — Я скоро вернусь, мэм! Нигде не задержусь и лишней минутки!
        И пока миссис Мартин раздумывала, что бы еще посоветовать, Оливия вскочила на заранее оседланную Лили и ударила кобылку каблуками в бока. Игривое настроение передалось и лошадке. Она весело взбрыкнула задом, и в ответ получила легкий шлепок ладонью по холке.
        — Да ты у меня совсем застоялась, Лили!.. До вечера, миссис Лиззи Мартин!  — прокричала девушка, промчавшись мимо крыльца, на котором застыла растерянная старушка Лиззи.  — До вечера! Ждите меня с покупками!  — и Оливия запела ковбойскую песню своим низким мальчишеским голосом.
        Лили мчала ее по дороге к Смоки-Хилл. Оливия сегодня не особо разглядывала места, по которым вилась грунтовая дорога на ранчо. Девушка спешила к привычному шуму улиц, магазинам, рынку, где всегда многолюдно. Последний раз она была на городском рынке с бабушкой месяца три назад, когда старушка еще не слегла в последней предсмертной болезни. Здесь же населенных пунктов поблизости не было, казалось, что ранчо «Клин Крик» обосновалось на самом краю мира, ведь за выпасами и загонами была свободная земля, никому не принадлежащая. Как раз это больше всего и понравилось Берни Дугласу.
        Когда на горизонте появились три дымящихся холма, Оливия радостно гикнула, привстала в стременах и по-мальчишески присвистнула. Лили дернула ушами, еще быстрее рванула вперед, перебирая подкованными копытами, и, кажется, вмиг достигла крайних домов городка. Таким образом, Оливия оказалась намного раньше, чем планировала, на площади, которую занимал городской рынок. Она оставила Лили у коновязи, заплатила конюху и вклинилась в шумящую, перекликающуюся, о чем-то спорящую, гомонящую толпу.
        Пройдя всего лишь пару шагов, Оливия заметила нескольких худых и чопорных леди под шелковыми зонтиками, в дорогой одежде, сопровождаемых чернокожими служанками в пышных хлопковых платьях со сборчатыми юбками и в белоснежных чепцах на смоляно-черных волосах. Последние шли, изрядно нагруженные тяжелыми корзинами с провизией и другими различными покупками. Хотя штаты, отчужденные от Мексиканских территорий, и были объявлены свободными от рабства, жены офицеров и чиновников все же привозили с собой чернокожих рабов и рабынь, что вызывало недовольство как среди индейцев, так и среди белых переселенцев.
        — Эй!  — неожиданно для себя Оливия выкинула кулачок вверх и довольно громко прокричала своим низким голосом: — Где ты, миссис Гарриет Табмен?! Где ты, свободолюбивая беглянка? Долой рабство!  — после этого она засунула в рот пальцы и оглушительно засвистела.
        Олив частенько сама терялась от своих поступков и не понимала, зачем совершает их. Спохватывалась, когда было поздно. Так вышло и на этот раз. Негритянки в белоснежных платьях с удивлением и любопытством оглядывались на нее и обменивались признательными улыбками. Их хозяйки, недовольные и раздраженные, выговаривали им что-то и заставляли рабынь поскорее покинуть рыночную площадь.
        — Эй ты, парень! Будь осторожен! Наш шериф вряд ли озабочен тем, чтобы поймать Гарриет Табмен. Но он знает, что за голову миссис Табмен обещаны сорок тысяч долларов! Это целое состояние! Многие не прочь обзавестись подобным капитальцем!  — темнокожий чистильщик обуви озабоченно замахал Оливии своими черными, лоснящимися щетками.
        — Да я ничего не говорю!.. А это правда, что она выкрала около трехсот рабов с плантаций, где с невольниками обращаются особенно жестоко? И переправила в безопасное место?..
        Оливия, не дождавшись ответа, поспешила смешаться с толпой, заметив, что обратила на себя внимание двух аккуратно и одинаково одетых мужчин с неприметной внешностью. Привлекать внимание шпионов полиции она вовсе не собиралась. Однако смятение в толпе было спровоцировано. Леди со служанками, нагруженными тяжелыми корзинами, спешно покидали рыночную площадь, пристально и с подозрением поглядывая на парней, одетых так же, как Оливия, в индейские замшевые брюки, куртки и черные ковбойские шляпы. Девушка довольно ухмыльнулась. Но тут же ухмылка сползла с ее лица.
        На пути стоял сэр Питер Хиддингс собственной персоной и манил ее к себе указательным пальцем:
        — Иди, иди сюда, парень! Нам стоит продолжить разговор о Фрэнке Смитте. Как ты считаешь?.. Или ты думаешь, что разговор о миссис Табмен гораздо интереснее? Что ты о ней знаешь?
        — Я не знаю никакого мистера Фрэнка Смитта, сэр! И миссис Табмен мне тоже незнакома! О ней рассказывала бабушка!.. Давно! Бабушка уже умерла, сэр!  — Оливия сняла шляпу и прижала к груди. Вид у нее казался совершенно обескураженный и растерянный. Взгляд был наивным и открытым. Встопорщенные вьющиеся волосы торчали в разные стороны. В глазах светилось только любопытство к окружающему миру и больше ничего.  — А имя Фрэнка Смитта я слышу второй раз из ваших уст, сэр!
        — Ладно, парень!.. Твой опекун Берни Дуглас — мустангер, загонщик одичавших косяков, не так ли?
        — Так и есть, сэр! Берни Дуглас — мой опекун! И порядочный человек, сэр! Хотя, по моему мнению, немного грубоват и жесток!  — Оливия старалась изо всех сил не показать своего смятения и испуга. Кажется, шериф забыл о Фрэнке Смитте и Герриэт Табмен.
        — Никто не спрашивает мнение такого сопляка, верно?.. Говорят, он собирался воспитать из тебя настоящего мустангера? И каковы его успехи? шериф с сомнением оглядел щуплую фигурку Олив.  — Он отпустил тебя одного в Смоки-Хилл? Не боится, что с тобой произойдет неприятность?
        — Сэр, я оказался полной бестолочью в этом деле! Так ничему и не смог научиться!  — Оливия серьезно и преданно смотрела на начальника полиции своими наивными глазищами.  — Мистер Дуглас мной очень недоволен, сэр!.. Я уехал в город без его дозволения, сэр! Он мне вечером, наверно, хорошенько всыплет!
        — И будет совершенно прав, если отвесит тебя парочку звонких затрещин! Что ты, парень, бестолочь, я и сам вижу! Ты, похоже, и не стремишься стать настоящим загонщиком и укротителем мустангов, верно? Это и для зрелого мужчины тяжелый труд, хотя и довольно денежный! Тебе не нравится укрощать диких жеребцов и кастрировать их, превращая в тягловую силу?.. Чем же ты собираешься зарабатывать на жизнь? Или у тебя есть состоятельные родственники?
        — Богатых родственников не имею, сэр! Но хочу стать поваром, сэр! В ресторане! Или музыкантом! А мистер Берни Дуглас за это на меня сильно гневается, точно я его родной сын! Я могу быть свободен, сэр Хиддингс?
        — Ты умеешь играть на чем-нибудь, парень? К тому же, ты ведь не итальянец, чтобы любить работу на кухне?  — трубочка шерифа посапывала, точно от неудовольствия, пуская коротенькие клубы дыма.
        — Я — американец, сэр! Я родился в Миннесоте, сэр! В Крукстоне! Мне нравятся река и пароходы, сэр!
        Сэр Питер Хиддингс внимательно осмотрел замершего перед ним худого парня и тяжело вздохнул, колыхнувшись всем своим тучным телом. Мальчишка имел довольно жалкий и испуганный вид и, конечно, не представлял никакой опасности, а значит, интереса для полиции.
        — Становись юнгой!.. Хотя нет, парень, ты пока не свободен! Передай мистеру Бернарду Дугласу, что в конце месяца приезжает прежний хозяин ранчо «Клин Крик». Он хочет встретиться с Берни Дугласом и потолковать о продаже земли. Возможно, они и сговорятся.
        — Хорошо, сэр! Передам все, как вы приказали, сэр! Он хочет купить это ранчо на мое имя, сэр! Бабушка оставила ему для этого немного наличных, сэр!  — Оливия преданно смотрела в глаза мистеру Хиддингсу, а сама думала о том, что ей совершенно не нужна земля вокруг ранчо! Она не желает становиться ранчьерос! Ее все время подмывало заявить об этом, но она пообещала миссис Лиззи придерживать язык.
        — Там замечательная земля, парень! Ты ничего не потеряешь, став ее владельцем!.. А про Гарриет Табмен не высказывайся, где попало! Наживешь крупные неприятности! Это я тебе говорю, сэр Питер Хиддингс! Наш штат считается свободным от рабства, но расистов хватает везде!  — и шериф махнул рукой, отпуская Оливию.
        Стоило ему на миг отвернуться, как она тут же нырнула в самую толчею! И когда он снова взглянул на то место, где только что стоял этот нелепый, смешной и нерасторопный юноша, там уже никого не было! Парень оказался-таки расторопным и быстрым. Усмехнувшись, шериф отправился по рынку дальше.
        Оливия не обратила внимания, что свидетелями ее разговора с сэром Питером Хиддингсом стали два хмурых парня, пристроившиеся ей вслед неподалеку от коновязи. Когда она решила забежать в бакалейную лавочку и галантерейный магазин, парни последовали вслед за ней, но в помещение не вошли, оставшись на улице и поджидая ее появления с покупками.
        В бакалейной лавочке она купила себе цукатов, пакетик молотой ванили, баночку меда и большой пакет иранского изюма без косточек. Клерк с приветливой улыбкой обслужил деревенского подростка, немного удивляясь:
        — Вы, молодой человек, еще сладкоежка?! Сколько же вам лет? Не пора сменить вкус?!
        — Завтра исполняется восемнадцать, сэр!
        Продавец благожелательно усмехнулся на подобное обращение, а Оливия продолжала:
        — Я покупаю сладости для именинного пирога, сэр! И славного ванильного пудинга! Все должно получиться, как было во времена, когда еще жила моя бабушка.
        — Не хотите приобрести набор свечей для именинного пирога?  — продавец вынул из-под прилавка яркую коробку, наполненную разноцветными маленькими свечками в подсвечниках из цветной жатой фольги. Оливия чуть не выдала себя, изумленно уставившись на это крохотное праздничное чудо, а продавец подумал о том, что так изумляться и радоваться может только девочка-подросток или совсем юная девушка! Оливия же не преминула заметить:
        — Когда-то бабушка втыкала свечки в мой именинный пирог!  — и вспомнив о совсем недавней смерти милой сердцу Абигейл Гибсон, она вздохнула, вытерла глаза тыльной стороной ладошки и тут же попыталась оправдаться: — Простите мои слезы, сэр! Бабушка умерла недавно! Еще и двух месяцев не миновало со дня ее смерти, сэр!
        Продавец посмотрел на клиента с сочувствием:
        — Сожалею! Видимо, она очень любила вас, молодой человек! Возможно, вы были у нее единственным утешением в старости?
        — О, да сэр! Теперь я остался совершенным сиротой!
        — Для сироты ты уже достаточно взрослый, малыш!  — неожиданно продавец перешел на «ты», почувствовав, что мальчик доверчив, точно совсем юная девушка.  — У тебя есть опекун? До тех пор, пока ты станешь совсем взрослым?
        — Есть, сэр! Бернард Дуглас, мустангер! Почему-то бабушка выбрала мне в опекуны этого грубияна! И совсем скоро я стану владельцем ранчо «Клин Крик», сэр!  — не удержавшись, Оливия недовольно поморщилась.
        — О! Поздравляю! Это уважаемый и честный джентльмен!  — горячо вступился за Дугласа продавец.  — Он грубоват, это правда! Но честен и порядочен! Многие девушки мечтают о таком муже, как Берни Дуглас! Не вздумай, малый, сбежать от него! Жизнь на Западе такая трудная, что пропадешь! Ты находишься под надежной защитой! Берни Дугласа боятся даже мексиканские повстанцы, с окончания войны засевшие по лесам и каньонам!
        — А что, мексиканцы все еще не смирились с договором?!  — Оливия испуганно уставилась на парня своими синими глазами.  — И случается, разбойничают?! Вы, сэр, знаете такие случаи?!
        — Недавно сожгли постройки на ранчо «Сан Хуан»! Увели коней и вырезали всю семью переселенцев! А заодно и партнеров нового хозяина!
        — Господь Милосердный! А может, это не мексиканцы?!  — Оливия растерялась и разволновалась. Как же теперь она вернется домой? До ранчо полчаса пути верхом, но Лили уже не побежит так быстро, как бежала сюда.  — Не подскажете, сэр, где можно купить какое-нибудь оружие? Я умею с ним обращаться!  — неподдельный ужас охватил ее. Мало того, что приходится терпеть разные ужасные сцены дома, так теперь опасность, возможно, угрожает ей из-за какого-нибудь куста, поворота дороги или скалы! И где? По дороге от Смоки-Хилл до ранчо!
        — Возможно, в оружейном магазине мистера Мэтью Остина можно что-нибудь подобрать, малыш!.. Как же ты осмелился отправиться в дорогу один и без оружия?!  — ужаснулся продавец и протянул бумажные пакеты Оливии, которая рванулась к выходу, чуть было не забыв о покупках: — Твои пакеты! Пожалуйста! Спасибо за покупку!
        Схватив упакованные сладости и засунув их в переметную сумку, девушка выбежала из бакалейной лавки, не оглядываясь. Было страшно оставаться наедине со скучающим продавцом. Он с таким удовольствием нагонял на нее ужас, быть может, оттого, что в лавочке в этот час не было покупателей и больше не с кем оказалось переговорить. Но, возможно, он в чем-то был прав. Опасность существовала для глупого юного путешественника, а уж для путешественницы — и подавно!
        — Бабушка! Милая бабушка! Как ты была права! Права в том, что только рядом с мистером Берни Дугласом мне ничего не угрожает!  — шептала Оливия, готовая зарыдать. Зачем, зачем она покинула надежный дом на ранчо?! И миссис Мартин тоже была права! Обошлись бы простым пирогом с яблочным джемом! Без цветных свечек и цукатов! Без иранского изюма…
        И сто раз прав Берни Дуглас, когда считает ее наивным и глупым ребенком, готовым довериться первому встречному! Может быть, заночевать в Смоки-Хилл? Но где?.. В гостинице? На дорогой отель, где бы обеспечили уважительное отношение к ней, не хватит пятидесяти долларов! А в дешевых номерах опасно. Отправить Лили одну домой?.. Но если кобыла вернется на ранчо без нее, что подумают люди, ставшие ей, Оливии, близкими?.. А Рони Уолкотт? Он же сойдет с ума! Помчится ее искать в Смоки-Хилл! И даже не отдохнет после тяжелого дня!.. И ей опять попадет от Берни и Рони за самоуправство. Рони ведь дал слово отцу Оливии, что не будет спускать с нее глаз!
        А миссис Лиззи получит неприятный выговор от обоих покровителей Оливии! И ей будет очень и очень стыдно перед пожилой женщиной! За то, что не послушалась ее и убежала из дома в Смоки-Хилл за каким-то изюмом и цукатами! Только лишь потому, что захотелось приготовить для всех настоящий именинный пирог. Дождалась момента, когда осталась без надлежащего присмотра Берни Дугласа, и влипла в очень неприятную историю!
        Но теперь необходимо принять какое-то решение. Да, конечно, она сплоховала, что не взяла с собой в дорогу карабин и хотя бы дюжину-другую патронов. Хватит ли у нее денег, чтобы приобрести хоть что-нибудь из оружия?..
        Она шагала по главной улице Смоки-Хилл Лаймс-Стрит и поглядывала по сторонам, рассматривая витрины и то, что в них выставлено. На них все пестрело от товаров, но пирожные и конфеты в кондитерских и кафе не привлекали ее внимания. Она больше любила сухие печенья, фруктовые цукаты и засахаренные орехи, и их здесь тоже было великое множество: в жестяных банках и картонных коробках. Великолепный английский чай из восточных колоний — дорогой и подешевле, вразвес и расфасованный. Отборные, иранские изюм и курага без косточек. Тростниковый кубинский сахар и канадский кленовый сироп, английская карамель и испанский мармелад…
        Ткани тонкие, словно паутина, прозрачные и воздушные, плотные, словно ночная чернота в горах. Готовая одежда всех возможных фасонов. Изящная и грубая обувь.
        Наконец Оливия увидела то, что искала — в одной из витрин лежало оружие. Она открыла прозрачную дверь и вошла в помещение, густо пропахшее ружейной смазкой и порохом. Звякнул колокольчик над ее головой. В витринах лавочки были выставлены напоказ револьверы — с инкрустацией на рукоятках, отделанные слоновой костью, и простые пистолеты, скромные и плоские, которые, наверное, ловко и удобно держать. Встречались и индейские луки и томагавки — для любителей настоящей, подлинной экзотики.
        За прилавком стоял грузный мужчина лет тридцати пяти и курил трубку.
        — Добрый день, мистер Мэтью Остин!  — вежливо поздоровалась Оливия, так и прильнув к витрине, где помимо пистолетов и револьверов были выставлены патроны, ершики для очистки стволов от порохового нагара и шомпола разной толщины и длины.
        — Можно купить у вас вон тот карабин, сэр?  — ей приглянулся легкий пятизарядный карабин. Похожий ей однажды подарил отец, именно с ним она и выехала тогда на первую и, как теперь считала, последнюю охоту за мустангами.
        — Откуда ты такой прыткий взялся, парень?
        — Приехал с ранчо «Клин Крик», сэр!  — четко и честно отрапортовала Оливия.
        — Сколько тебе лет?  — продолжал допрос владелец лавки.
        — Завтра исполнится восемнадцать, сэр!
        — У тебя есть опекун, малыш?
        — Есть, сэр! Его зовут Берни Дуглас, сэр! Он укротитель мустангов, сэр!
        — Берни?
        — Берни, сэр!
        — Дуглас?
        — Дуглас, сэр! Да, вы не волнуйтесь, сэр! У меня дома уже есть такой карабин, сэр! Но мне придется возвращаться, а в городе все идут разговоры о какой-то банде, сэр! Мне очень нужен карабин, сэр!
        — Не указывай, волноваться мне или нет! Все равно я не смогу продать тебе карабин, юноша!
        — Почему? Разве у меня какие-то совершенно неправильные деньги, сэр?!
        — У тебя правильные деньги, молодой человек! Совершенно правильные, американские доллары! Но продать оружие не могу! Тебе нет двадцати одного года!
        — Если мне нет двадцати одного года, то я не имею права на защиту своей жизни от диких зверей или бандитов, сэр? Тогда продайте мне индейский лук и две дюжины стрел, сэр!  — Оливии порядком надоело пререкаться с продавцом и выслушивать его нудные слова, и она раздраженно рявкнула: — Я не собираюсь никого убивать, сэр Мэтью Остин! Но защищать свою жизнь во время нападения — это мое священное право?!
        — Согласен, парень!  — тупо кивнул владелец лавки.  — А если ты кого-то убьешь без надобности?!
        — Не убью, мистер Мэтью Остин! Сколько можно пережевывать одно и тоже! А если убью, то отвечать за меня будет мой опекун Берни Дуглас, в конце концов!  — заорала совершенно разозленная Оливия.  — Понятно?!
        — Понятно! Чего ты орешь, чего ты орешь, парень?!.. Как тебя зовут, кстати?  — продолжал нудить владелец магазинчика.  — Слишком уж ты горяч!
        — Меня зовут Оливер Гибсон, сэр!  — Оливия удивлялась, как у нее все-таки хватает терпения разговаривать с этим тупым занудой.  — А если на меня нападут хищные звери! Со мной может случиться самое худшее!
        — Когда ты собираешься возвращаться на ранчо, Оливер Гибсон?!
        — В горах довольно рано темнеет, сэр! Я выехал бы прямо сейчас, сэр! Если бы вы продали мне карабин, сэр!
        — Поедешь верхом?
        — Верхом, сэр! На моей кобылке Лили, сэр! Мне кажется, что беседа с вами, сэр, отняла у меня не меньше часа времени! Берни Дуглас растерзает вас, если меня разорвут хищные звери.
        — Возможно!  — вяло и тупо согласился Мэтью Остин.
        — Вы так спокойно говорите об этом, сэр?!  — Оливия была возмущена до глубины души.
        — Возможно, парень!.. Хорошо!  — наконец-то решился сэр Мэтью.  — Возьму на себя ответственность и оформлю на твоего опекуна этот карабин и две дюжины патронов! Согласен, парень?
        — Благодарю, сэр! Вы спасли мне жизнь, и мой опекун этого не забудет!
        Оливия рассовала по карманам куртки блестящие патроны и радостно схватила карабин. Отсчитав необходимую сумму, она вдруг сообразила, что в карманах у нее остается всего три доллара с небольшим. Но пока она больше ничего не собиралась покупать, точнее, мысли о предстоящей дороге отбили у нее желание слоняться дальше по магазинам и торговым рядам.
        Закинув карабин на плечо и придерживая его за ремень, Олив зашагала по улице в сторону коновязи. Время шло к вечеру, и солнце уже склонялось к западу. У Оливии сложилось ощущение, что сегодня время мчится особенно быстро, и солнце мчится по небу так, словно песок пересыпается в отверстии секундных часов — слишком стремительно и слишком заметно.
        — Эй, парень!  — окликнул ее грубый голос. Оливия оглянулась, с недоумением обнаружив на другой стороне улице двух мужчин неприветливого вида.  — Ты слышишь, к тебе обращаются джентльмены!
        — Ко мне?! Джентльмены?! А где они?  — очень удивилась девушка. Однако сердце екнуло, как тогда, когда раздался выстрел, и вороной жеребец в каньоне вскинулся на дыбы в последнем желании сохранить свою жизнь.  — Что вам нужно от меня, джентльмены?!
        — Ты говорят, парень, с ранчо «Клин Крик»?!
        — Да! А с кем я говорю?!  — пыталась хорохориться Оливия. Они подошли ближе, и один из них схватил Оливию за локоть. Второй попытался сдернуть с ее плеча карабин, но девушка изо всех сил старалась удержать при себе оружие.
        — Сэр, уберите, пожалуйста, руки!  — Оливия беспомощно озиралась и пыталась отстраниться от молодых людей. Сейчас встреча с шерифом Питером Хиддингсом оказалась бы для нее благом и спасением. Но его, к сожалению, нигде не было видно! Прохожие шли по мостовой, не спеша, и никому не было дела до Оливии! Все, наверное, считали, что серьезные джентльмены поймали воришку или насолившего им сорванца-хулигана, поэтому предпочитали не вмешиваться в происходящее.  — Я позову полицию, джентльмены! Уберите свои руки!  — снова попыталась вырваться Оливия.  — Я к вам, обращаюсь, джентльмены!
        Один из мужчин лишь довольно оскалился:
        — Мы слышали, что ты с ранчо «Клин Крик», гаденыш! А я ищу свою жену — Мэган Матайес! Ты ведь тоже валялся с ней на ранчо под одним одеялом, щенок?! Она очень горячая штучка, верно?!  — и он вновь попытался схватить ее карабин.
        Оливия сообразила, что этот неприветливый «джентльмен» и есть муж Мэган, Сэмюэль Матайес. Неприятный тип, право слово! Мэган была права, что называла его ублюдком.
        — Не знаю я никакой Мэган, тем более Матайес, сэр!  — Оливия хотела выругаться в адрес шлюхи, подставившей ее, но сдержалась и решила все отрицать: — На ранчо «Клин Крик» нет никакой проститутки! Тем более, настоящей проститутки из дома терпимости!  — выругалась она и, как только молодой человек ослабил хватку, рванулась вперед.
        — Стой! Остановись!  — заорал ей вслед Сэм Матайес.  — Откуда же ты знаешь про публичный дом?! Это Мэган рассказала тебе!
        На ходу Оливия соображала, как быстрее добраться до Лили, стоящей возле коновязи. Замедляли бег сумки с покупками, перекинутые через плечо. Как хорошо, что у нее было мало денег, и она не накупила всего того, что ей сегодня понравилось! Товар пришлось бы бросить ради спасения жизни!.. Патроны оттягивали карманы вниз и колотили по бедрам. К тому же, на пути Оливии часто оказывались леди с длинными шуршащими юбками, их тянущиеся по земле подолы все время попадали ей под ноги и мешали бежать. Да и эти господа оказались не промах!.. Прохожие расступались перед бегущим подростком и сочувственно подбадривали криками:
        — Парень! Поддай-ка жару!
        — Подстегни коней, малыш! Еще! Еще!
        Длинные ноги Оливии не знали усталости и покрывали пространство длинными прыжками. Девушка понимала лишь одно: похоже, эти подонки не знают дороги на ранчо. Это немного утешало и радовало, но значило так же и то, что они постараются не упустить ее из вида и отправятся в погоню. А она не имеет права привести их с собой. Там никто ничего не знает о воинственном настроении вонючих хорьков — о появлении вооруженного, агрессивно настроенного Сэма Матайеса да еще с партнером по подлости.
        Но ее Лили вряд ли сможет бежать так быстро, как их, скорее всего, отдохнувшие кони. У таких ублюдков, разумеется, всегда в запасе имеются отдохнувшие, быстроногие кони. И, конечно, они станут преследовать ее до самого ранчо. Не уступят ни за что!.. К несчастью, она была права, напророчив Мэган, что такие сволочи, как ее благоверный, оставшись без цента в кармане, вновь разыскивают преданных и проданных жен и выжимают из них все возможное и невозможное, чтобы иметь кусок хлеба!
        — Берни, дорогой, что же мне делать?! Рони Уолкотт, помолись за меня своему быстроногому предку — ягуару! Пожалуйста, Рони! Господь Милосердный, спаси и благослови меня!  — шептала в отчаянии Оливия на бегу.
        — Сэм! Вот он! Держите гаденыша!  — кричал ей вслед напарник Сэма Матайеса.
        — Давай, мальчик!  — поддерживали ее некоторые прохожие, уступая мостовую.
        — Что вам нужно от меня?!  — орала Оливия, не останавливаясь.  — Я не знаю никакой Мэган! Никакой сучки и шлюхи Мэган! Я из порядочной семьи и не шляюсь по девкам из публичного дома!.. Помогите мне! Помогите!
        Но никто не спешил к ней на помощь. Прохожие лишь с любопытством наблюдали за погоней. Их больше интересовало — убежит или нет длинноногий тощий подросток от двух здоровенных парней!
        Наконец, впереди показалось место, где была расположена коновязь и поилка для лошадей. Лили приветливо вытянула шею ей навстречу и фыркнула.
        — Парень, твоя кобыла, похоже, вот-вот потеряет подкову! Кузница за углом!  — крикнул ей вслед сторож на коновязи, охотно принимая последние три доллара. Девушка торопливо отвязала повод, почти не обратив внимания на слова конюха.
        Оливия немного опережала своих преследователей. Она быстро вскинула на спину кобылы вьючные сумки с покупками, вскочила в седло и помчалась прочь из города, с места пришпорив Лили. Кобылка немного отдохнула, да и в Смоки-Хилл она прибежала, не слишком уставшая. Не сбавляя хода, Лили выскочила за окраину городка и помчалась по дороге в горы.
        Солнце скатилось совсем низко. Теперь оно словно зависло над снеговыми вершинами хребта Элберта. Дорогу Оливия хорошо запомнила, еще когда ехали первый раз с караваном. У нее была замечательная память, она даже мысленно представляла каждый поворот и каждую развилку, поэтому совершенно не боялась заблудиться.
        Но внезапно Лили оступилась и захромала. Преследователи быстро теперь приближались к ней, и уже был слышен их довольный хохот:
        — Наконец-то попался, щенок!.. Никуда не убежишь теперь, ублюдок!.. Чего ты бросился бежать, парень?!  — недоумевал Сэм.  — Как видно, ты слышал имя Мэган? И, возможно, не раз валялся с ней! Валялся, да?!.. Ну, и как тебе показалась моя венчанная жена, парень?! Ты мой должник теперь! Все, кто с ней спал — мои должники.
        — Верно ты знаешь, где эта стерва Мэган?!  — вторил его напарник.
        — А ты — мой самый первый должник, Оливер Гибсон!  — похоже, Сэм был готов разорвать Оливию.  — И заплатишь мне сполна!
        Девушка поняла, что если они ее поймают, то не станут церемониться! И дела ее совсем плохи! А Лили все больше и больше прихрамывала. Похоже, у нее и правда сорвалась подкова. Острые камешки попадали под копыто и причиняли кобылке неудобства. Если все же Оливия доберется до ранчо невредимой, то Берни снова прочтет ей нотацию о том, что перед дорогой всегда проверяют у лошадей подковы, и будет тысячу раз прав!.. Но сначала ей необходимо выпутаться из этой истории без особых потерь. Страшно подумать, что будет, если они откроют, что она девчонка!.. Воспользуются ее слабостью и беззащитностью?!.. Изнасилуют!.. И Оливия решила, что будет бороться за себя и свою честь до последнего!
        Скрывшись от преследователей за очередным скальным выступом, Оливия спешилась и хлестнула Лили. Кобыла поскакала быстрее, лишившись тяжести седока, а Оливия вскарабкалась на скалу. Теперь дорога была у нее, как на ладони. Положив карабин на камень и старательно прицелившись, она теперь напряженно ждала. И как только всадники показались из-за поворота, Оливия выстрелила передней лошади прямо под копыта. Пуля попала в камень, искры посыпались в разные стороны. Жеребец Сэма заржал и поднялся на дыбы. Преследователи резко осадили коней и закружились на месте, догадавшись, что мальчишка спрятался где-то рядом.
        — Я стреляю так же метко, как Робин Гуд! Даю вам шанс выбраться живыми! Я не стану стрелять в вас! Возвращайтесь в Смоки-Хилл! Останетесь целыми и невредимыми!  — прокричала она со скалы.  — Если же не прекратите меня преследовать, сначала пристрелю ваших коней!  — она вдруг вспомнила, как Пабло Гомес пристрелил вожака. И поняла, что теперь ради сохранения даже не жизни, а чести готова застрелить жеребца под всадником.  — Что вам нужно от меня?! Не знаю я никакой Мэган… как ты назвал ее? Матайес!.. Нет! Не знаю!
        — Сэм! Может, подумаем и вернемся?!  — предложил более осторожный напарник Сэма.
        — Молчи, Фрэнк! Я все-таки доберусь до этого щенка! И он за все мне ответит!  — Сэм снова стал перекликаться с Оливией:
        — Ты все врешь! Ты сам валялся с ней всласть по одним одеялом!  — злобно продолжал он настаивать на своем.  — Эта сучка любит обслуживать молодых красавчиков! Ты мой должник теперь на всю жизнь, Оливер Гибсон! Слышишь?!
        — Сэмми! Сначала попробуй, доберись до меня!.. Я даже пальцем к ней не прикоснулся!
        — Я тебе не Сэмми! К ней и не надо пальцем прикасаться! Ты прикасался к ней своим поганым членом. Этого вполне достаточно, чтобы стать моим должником!  — все больше ярился Сэм Матайес.  — Когда попадешь мне в руки, оторву тебе член!
        — Жену держат при себе, Сэмми, а не продают разным мисс Слоут!  — орала в ответ Оливия, понимая, что ей надо как можно дольше тянуть время. Конечно, она могла бы в два выстрела ухлопать этих подонков, очень жаль, что они сами этого никак не поймут! Но если она не смогла видеть, как убили жеребца, то нетрудно понять, что выстрелить в человека для нее гораздо труднее. Да и, вроде бы, за что? За то, что эти, так называемые «джентльмены» погнались за ней и пытались отнять карабин?..
        — Поучи еще меня, щенок, как обращаться с женой! Своя появится, тогда и будешь распоряжаться!  — не уступал горячий и заводной Сэмми. Ему было неважно, с кем проводит время в постели его жена. Главное, содрать с ее клиента деньги.  — Откуда тебе известно, что я продал ее мисс Роззи Слоут!
        — Знаю! Мисс Роззи лично поделилась сведениями! Сказала: «Опасайтесь Сэма Матайеса, он продал мне свою жену. Он — настоящий Иуда! Ему бы получить свои тридцать сребреников! А после этого валяйся с его женой вволю!»
        — Доберусь я до тебя, Оливер Гибсон! Покажу Иуду! Вытрясу из тебя эти сребреники!  — Сэм спешился и попытался под прикрытием крупных камней добраться до скалы. Оливия старательно прицелилась и вторым выстрелом сшибла у него с головы шляпу.
        — Сэмми! Будь осторожен!  — прокричала она, вставляя новый патрон.  — Повторяю, что я стреляю, как Робин Гуд! В следующий раз буду целить прямо в причинное место! Останешься на всю жизнь без детей, Сэмми! И будешь никому не нужен!
        — Может быть, все-таки договоримся, парень?!
        — О чем? Не хочу договариваться с ублюдками!  — недовольно парировала Оливия.
        — Скажи, сколько долларов заплатили мустангеры за Мэган мисс Роззи Слоут и все!
        — Не понимаю вопроса! Ты и на самом деле Иуда, Сэмми!.. Думаю, что Мэган и без тебя, и без мисс Роззи Слоут сумеет распорядиться своей жизнью! Ей давно пора расторгнуть ваш брак! Такой союз не может быть благословен Создателем, Сэмми!
        — Повторяю, я тебе не Сэмми! Мы с тобой на одной улице не росли, хорек!  — злился преследователь.
        — Да нет, Сэмми, это ты — хорек и вонючий ублюдок!!!
        — Фрэнки, этот парень меня доведет до настоящего зверства! Я разорву его в клочья, когда доберусь до него!  — и он снова начал приближаться к скале короткими перебежками.
        — Предупреждаю в последний раз!  — Оливия прицелилась, используя удобное расположение скалы. Она прекрасно видела преследователей сверху и теперь старательно прицелилась в ногу Матайесу ниже колена, зная, что попасть в бедро или торс легче, но здесь рана может быть более опасной и даже смертельной. Особенно, если пуля попадет в кость.  — Берегись, Сэмми!  — предупредила Оливия, но Сэмми снова сорвался с места и побежал к скале. Тогда она нажала спусковой крючок. Раздался выстрел. Эхо повторило звук выстрела многократно.
        Дикий крик, похожий на крик раненого зверя, прокатился по горам, умноженный эхом. Ожесточенная брань сорвалась с губ Сэма Матайеса. Он сыпал проклятиями с такой скоростью, что Оливия не успевала все понять. Он орал так громко, что Фрэнк сжался в комок, притаившись за выступом, защищающим его от выстрелов Оливии.
        Мустангеры уже отобедали, а Оливия все не появлялась на ранчо. Вечернее солнце склонилось над снежными вершинами, окрасив их в нежно-розовый цвет. Берни Дуглас недовольно косился на миссис Мартин. Старушка чувствовала себя провинившейся и потому особенно старательно мыла тарелки и делала уборку на кухне. Мэган молча помогала ей. Все напряженно молчали. Становилось понятно, что с Оливией произошла какая-то неприятность.
        — Она пообещала мне не встревать в неприятные истории и не лезть на рожон, Берни Дуглас, дорогой! Прости меня, Берни!
        — Как вы могли поверить обещаниям этой маленькой лгуньи, миссис Лиззи! Я за нее отвечаю! И только я мог разрешить или не разрешить ей отправиться в город. Опасностей там гораздо больше, чем в горах рядом с дикими зверями! Особенно, если учесть ее вздорный характер!
        Миссис Мартин сокрушенно кивала, соглашаясь с ним. Рони же молчал. Он понимал, что старой миссис и так досадно, и потому не встревал в разговор. Он думал. Его сестрица не могла пропасть бесследно. Не могла оказаться жертвой дикого зверя. Но она не взяла с собой никакого оружия!.. Однако, если у нее были с собой деньги, то, почуяв опасность, она не отправится в обратную дорогу, не вооружившись хоть чем-нибудь!
        — Что она собиралась делать в городе, миссис Мартин?  — поинтересовался Рони Уолкотт, совершенно, казалось, не разделяя беспокойства Берни Дугласа.  — Не злись, патрон! Старушка ни в чем не виновата!.. К тому же, Оливия — сумасбродное существо, но не безрассудное до глупости!
        — Она сказала, что у нее завтра день рождения! Оливия хотела сделать праздник. Такой, какой делала для нее всегда в этот день бабушка! А у нас не осталось изюма и цукатов для пудинга и яблочного пирога. И еще она хотела купить праздничные свечки для торта!  — объясняла миссис Мартин, чуть не плача от обиды. Она была благодарна, что Рони Уолкотт не упрекает ее ни в чем.
        — И теперь мы все будем проклинать себя, если Оливия погибнет из-за какого-то пудинга и яблочного пирога!  — горячился Берни Дуглас, шагая по столовой из угла в угол.  — Не надо было поощрять ее странные желания, миссис Мартин!  — снова и снова упрекал он пожилую женщину.
        — Какой же ты толстокожий, мистер Берни Дуглас!  — Мэган выпрямилась перед Берни и замерла в вызывающей позе с посудной тряпкой в руке: — По-моему, все понятно! Оливия хочет, чтобы ранчо стало ее домом! Вот и создает для всех хотя бы видимость тепла и уюта! А ты только и знаешь, что рычишь на нее, точно хищный зверь!.. Ох, Берни! Берни! Она же хрупкое существо, а не укротитель мустангов, суровый и жестокий покоритель Скалистых Гор и каньонов Гранд-Ривер! Рони Уолкотт в тысячу раз понятливее тебя, хотя и вырос, как вы, белые, считаете, в менее цивилизованном обществе! Или же это ваша хваленая цивилизация делает ваши души невосприимчивыми для обычных человеческих чувств?
        — Мэган, дитя мое!  — миссис Мартин восхищенно посмотрела на девицу.  — А я считала, что вы с Оливией недолюбливаете друг друга!
        — Женщина не может быть злой! Ее вынуждают к этому обстоятельства или жестокость мужчин, находящихся рядом!
        Во дворе тревожно заржали кони. Мимо кухонных окон промчалась Лили с пустым седлом и наброшенной на луку седла уздечкой.
        — Лили вернулась!  — Берни выскочил на крыльцо.
        Он догнал кобылу, которая мчалась бы и дальше без остановки до самого обрыва Гранд-Ривер, подвел ее к крыльцу и заглянул в переметные сумки:
        — Оливия купила все, что хотела. Но почему-то осталась без Лили. Наверно, где-то на пути к «Клин Крик»!.. Поехали, Рони! Надо взять свежих коней! И запасного под седлом!.. Лили потеряла подкову! И Оливия спешилась, чтобы Лили бежала быстрее. Теперь эта лгунья идет пешком!.. В ковбойских сапогах на босую ногу! Она сотрет в кровь свои нежные пяточки и пальчики!  — возмущался Берни Дуглас то ли неосмотрительностью своей подопечной, то ли собственным невниманием к ее нуждам: — Давно надо было купить ей несколько пар новых носков!  — упрекнул он непонятно кого.
        — Можно, я с вами поеду, Берни!  — Мэган быстро седлала свою Джоли.
        — Джоли бегала сегодня весь день! Пусть отдохнет до утра!  — Рони Уолкотт подвел Мэган смирную кобылу. Коренастую, пегую в яблоках.  — Заодно приучишь ее ходить под седлом!
        — Грэйс!  — Мэган похлопала лошадку по шее, успокаивая. И кобыла покорно позволила ей положить себе на спину седло.
        Берни отметил про себя, что Мэган все чаще удивляет его, проявляя способность усмирять лошадей и успокаивающе действовать на мужчин. Что за выродок, этот ее муж — Сэм Матайес, если не сумел оценить женщину, которую выбрал в жены?! И почему она позволила ему манипулировать собой?!
        Очень скоро вооруженная карабинами троица выехала со двора ранчо. Миссис Лиззи стояла на крыльце, бледная и растерянная. Она тихо читала молитву, сложив руки на животе.
        Дорога на Смоки-Хилл была пустой. Косые тени от одиночных сосен, стоящих вдоль обочин, расчертили ее поперечными полосами. В глазах мельтешило от чередования темных полос и светлых просветов между стволами. Там проглядывало светящееся от закатного солнца розовое небо. Кругом не слышалось ни человеческих голосов, ни звуков выстрелов. Всадников сопровождал равномерный топот конских копыт и заливистое пение лесных птиц, собирающихся в гнезда и распевающих приветливые песни подросшим птенцам.
        До окраины Смоки-Хилл оставалось около четверти часа пути, когда где-то впереди за крутым поворотом раздался выстрел, помноженный эхом. И следом — чей-то душераздирающий крик. Затем всадники различили грубый мужской голос, несусветно поносящий Оливию на чем свет стоит:
        — Оливер Гибсон, подлый крысеныш, ты еще попросишь у меня прощения! Спускайся-ка вниз! Я тебе надеру твою тощую задницу!.. Уоу! Уоу! Какая боль!
        — Фрэнки, перевяжи своего дружка!  — Берни Дуглас первым понял, что это откуда-то сверху насмешливо кричит Оливия.  — Чего же ты разинул рот, словно карп на крючке, Фрэнки?! Спасай своего дружка! Не то я тебя пристрелю точно!  — снова раздался выстрел, и пуля высекла искры из камня у ног Фрэнка.  — Что за подлость бросать друга на произвол судьбы!
        — Эй! Не стреляй, не стреляй, щенок! Иду! Иду!
        — Оливия! Господь Милосердный! Ты жива, девочка?!  — Берни Дуглас подъехал поближе к скале.  — Слезай, дикарка! Слезай, моя хорошая! Мы привели для тебя лошадку, малышка!  — он был рад, что все заканчивалось благополучно и разговаривал с Оливией, точно с маленькой девочкой, предупредительно и ласково.
        — Берни дорогой! Из-за этих вонючих хорьков мне пришлось купить карабин! И я не смогла выбрать себе подарок ко дню рождения!  — пожаловалась Оливия.  — На оружие я истратила целых полсотни долларов!.. Мэган, прости, я немного подстрелила твоего Сэма Матайеса! Но у него все цело, кроме ноги! Этот джентльмен не достоин тебя, Мэган!  — продолжала орать Оливия в возбуждении.  — Гони его в шею! Они вдвоем погнались за мной в Смоки-Хилл. Сначала приставали, а потом погнались! Я не хотела их убивать! Но могла бы! Вполне!  — хвасталась она.  — Понимаете?! Я не хотела стрелять в них! Но они меня оскорбляли!.. Этот вонючка собирался оторвать мне член!  — внезапно вспомнила Оливия и захохотала.  — Стоило бы проделать эту операцию с ним самим, а, Мэган?! Как ты думаешь?! Он так неуважительно отзывался о тебе и обо мне, что я очень сильно разозлилась на него! Очень, Мэган!
        — Мэган, сучка!  — заорал раненый, увидев жену.  — Я истекаю кровью! Я умираю! А ты не шевельнешь и пальцем! Да я и не подпущу тебя к себе, грязная тварь!
        Мэган спешилась и покорно склонилась над раненым. Сэм капризно отталкивал ее руки, но делал это расслабленно и очень неубедительно. Он привык куражиться над покорной и преданной ему женщиной. Поведение Мэган очень возмутило Оливию:
        — Как ты можешь, Мэгги! Плюнь на него! Он тебя не достоин! Ваш брак не может быть благословен Господом! Любой нормальный священник признает его недействительным, Мэгги! Я первая стану свидетелем!
        — Оливия!  — Рони Уолкотт отозвал сестру в сторону, подвел коня.  — Поехали домой! Прошу тебя, не встревай в дела мужа и жены! Их брак освещен церковью и законом, Оливия!
        — Представляю, как тебе сейчас тяжело, Рони!..  — Оливия с сочувствием глядела на индейца и неожиданно предложила: — Пристрели его, Рони, прошу тебя! Мы похороним его, а вы с Мэган будете жить вместе тихо и спокойно!
        — Как всегда моя сестренка не лишена оригинальности в решении жизненных проблем, но совершенно лишена разума!.. Помолчи немного, Оливия! Не тарахти!
        — Ты делаешь мне больно!  — продолжал капризничать Сэм.  — Осторожнее, Мэган! Это нога твоего мужа, понимаешь?! А не позорные члены твоих любовников и клиентов!.. Нежнее, Мэган! Осторожнее!
        — По-моему, Сэму пора отрезать его поганый язык!  — Рони все же не выдержал и, спокойно спешившись, достал из ножен индейский кинжал.  — Как ты считаешь, Мэган?! Или он заткнется сам и без этого?
        — Сэмми, дорогой, помолчи, пожалуйста! Ты не у мамочки дома, дорогой мой, любимый мой!  — уговаривала терпеливая Мэган. Она как-то сразу поникла в присутствии мужа и превратилась в забитое, покорное существо.
        — Господь Милосердный, прости ее унижения этому ублюдку! А то я не смогу выдержать!  — Рони Уолкотт потирал ладонью грудь.
        — Тебе очень больно, Рони!.. Я пристрелю эту сучку Мэган! Она так унизила тебя, Рони Уолкотт!  — горячилась Оливия.
        — Оливия! Прости меня!..  — Мэган низко склонила голову, пряча лицо и внимательно осматривая сквозную рану.  — Дайте нож!  — вдруг потребовала она, по-прежнему не поднимая головы.
        — Ты, сучка, хочешь отрезать мне ногу и сделать калекой?!  — опять заорал Сэм, толкая ее здоровой ногой.  — Ты хочешь смеяться надо мной со своими любовниками и похотливыми клиентами?!.. Но тогда тебе придется всю жизнь кормить меня!
        — Нет, Сэмми! Нет!  — нежно бормотала Мэган.  — Я хочу вынуть пулю! Если она останется в мышце, то рана на ноге может воспалиться, Сэмми! Потерпи, дорогой! Потерпи, мой любимый!  — Мэган продолжала уговаривать раненого, точно ребенка.
        Оливия с неприязнью наблюдала за разыгравшейся сценой. Обиженный, оскорбленный подонок и покорная, умная, терпеливая, любящая жена! Странно, что никто больше этой сценой не был возмущен.
        — Нас одурачила девчонка!  — заорал Фрэнк, до которого наконец, дошло, что его друга подстрелил не Оливер, а Оливия Гибсон.  — Боже!..  — он воздел руки.  — Ты несправедлив, зачем ты дал этим созданиям столь коварный разум!
        — Кроме меткого глаза у Оливии еще и острый язычок!  — Берни Дуглас прямо-таки сиял, разглядывая невредимую и веселую девушку, которая была все еще в сильном возбуждении и никак не могла успокоиться:
        — Возьмем их с собой или сдадим шерифу сэру Питеру Хиддингсу? Тут совсем недалеко до Смоки-Хилл.
        — Сэр Хиддингс давненько мечтает встретиться с Фрэнки Смиттом. Именно с этим Фрэнком Смит-том! А вовсе не твоим отцом…  — постепенно Мэган приходила в себя, хотя все еще ощущала неловкость и скованность.  — Вроде бы, не принято сдавать полиции своего венчанного мужа и его друзей! Но, может быть, стоит нарушить это негласное правило?..  — она задумчиво посмотрела на Сэма: — Как ты считаешь, дорогой Сэмми?
        — Пожалуй, стоит перевязать твоему мужу рану, Мэган,  — Оливия тоже начала успокаиваться.  — Этот Фрэнки — криворукий и жадный! Не мог даже сделать хорошую перевязку! Пожалел рубашку!.. Прости, что прострелила Сэму ногу! Иначе их невозможно было остановить! Но зла на них я не держу и… наверно, нам придется взять их с собой на ранчо!  — неожиданно великодушно простила Оливия своих преследователей.  — Сэму стоит подлечиться и немного утихомириться!
        — Мы не будем сдавать вас полиции, джентльмены!  — Берни Дуглас был так же в благодушном настроении. Он с любовью смотрел на живую и невредимую Оливию и не понимал, отчего так весел и доволен. Совсем недавно он собирался задать Оливии примерную трепку, а теперь не мог выдавить из себя ни одного бранного слова. И только глупо улыбался, глядя на девушку. Он должен был сознаться, что его злость пропала, как только он услышал ее язвительный голосок, переругивающийся с Сэмом и Фрэнки.  — А за это вы поможете отогнать наш табун до Райфла. Согласны?
        — Вы погоните их в армию?  — поинтересовался Сэм, сообразивший, что никто не собирается чинить над ним и Фрэнком расправы. Ему стало легче после того, как Мэгги сделала надрез, извлекла пулю и сделала тугую перевязку, остановив кровотечение. Он понял, что в создавшемся положении многое сейчас зависит от его жены, и потому жалобно заныл: — Мэган, прости меня! Прости меня, дорогая! Ты же знаешь, что я очень люблю тебя! Ты — самое дорогое, что есть в моей жизни!  — и он принялся нервно целовать руки Мэган, испачканные его кровью.
        — Уже на днях приезжают еще четверо погонщиков, так что скоро мы отправляемся.
        Оливия с удивлением смотрела на Берни Дугласа, способного в такой ситуации обсуждать свои дела. Девушка сейчас с огромным удовольствием отвесила бы Берни приличную оплеуху. Плюнув со злости, она отвернулась от внезапно опостылевшей ей компании.
        Брат подвел ей незнакомого жеребчика, и Оливия поспешила забраться в седло:
        — Как его зовут, Рони?
        — Маги!  — Рони Уолкотт придержал коня за уздечку, затем передал повод Оливии.  — Он тебе нравится?
        — Кто?  — Оливия сделала вид, что не поняла вопроса.  — Подонок Сэмми? Очень!  — ирония сквозила в ее протяжном голосе.  — О-очень!.. Послушай, как Берни после всего может договариваться о чем-то с этими скунсами, Рони?.. А Маги — отличный жеребчик!  — она ласково похлопала коня по шее.  — Надеюсь, он не так капризен, как Сэмми! Вперед, Маги!
        До ранчо всадники добирались почти два часа. Фрэнк Смитт боязливо озирался от каждого шороха в кустах или стука случайного камешка, скатившегося с отвесного склона. Сэм и Мэган отстали от остальной компании — стоило Мэган пришпорить свою кобылку Грейс, как за ней торопливо устремлялся его жеребец, а Сэмми сразу же начинал ныть и причитать:
        — Мэган, ты меня не жалеешь и совершенно не бережешь! Осади свою кобылу!.. Нас никто не ждет на этом проклятом ранчо! Нас ненавидят! Хотят заманить и убить!
        Замолчать его заставила лишь полная темнота, сгустившаяся над горами, и отчаянный крик голодной пумы, вышедшей на охоту. Услышав этот надсадный вопль, леденящий кровь, Сэмми пришпорил своего коня, но продолжал хныкать и недовольно бурчать что-то себе под нос. Похоже, ему нравилось пристальное внимание общества к его столь незначительной особе.
        Чета Мартинов, Эндрю Гилмер и Пабло Гомес встретили всадников стоя на крыльце. Оливия и Рони появились первыми. Миссис Мартин кинулась с распростертыми объятиями прямо к девушке:
        — Малышка, как твои дела?  — она радостно улыбалась.  — Судя по виду, ты в полном порядке?
        — Но мне пришлось подстрелить мужа Мэган!  — гордо сообщила Оливия.
        — Мы остановили тебя, чтобы только спросить про Мэган! А ты кинулась бежать!  — обиженно заявил Фрэнк Смитт, рассматривая дом.
        — Чтобы просто спросить, не надо было отбирать у меня карабин!  — возмутилась Оливия.  — И хватать за руки!
        — Прости! Мы решили, что ты — парень! И думали, что поговорим по-свойски!
        — По-свойски — это как?!  — Оливия иронично глядела на прибывшего Сэма, которого Мэган и Рони бережно поддерживали под руки. Нога у него, и правда, распухла и была похожа на хорошее бревно.
        — Надо все время прикладывать тряпку, смоченную уксусом, и утром от опухоли не останется следа! А если уксуса нет, то можно прикладывать свежие листья капусты или свеклы! У нас есть на огороде и то и другое!  — добродушно посоветовала Оливия.  — Так всегда делала бабушка, когда я в детстве набивала шишки и ссадины!
        Вины за рану Сэма она совершенно не чувствовала. Она предупредила этих вонючих хорьков, что стреляет, как Робин Гуд, а они не поверили и пытались добраться до нее. Оливия и сейчас не верила тихому Фрэнку и ворчащему Сэму. Они пытались убедить всех, что были настроены мирно и просто искали Мэган. Похоже, что все, включая Мэган, готовы были им поверить. Оливию это обидело:
        — Этот подонок Сэмми, дорогая миссис Лиззи, так оскорблял Мэган, а она уговаривает его, точно любящая матушка капризного ребенка, и твердит, что очень любит. А он продолжает поносить ее всякими бранными словами!.. Мне было очень жаль Рони, миссис Лиззи! Я видела, как он страдает! Он полюбил Мэган! А она променяла такого замечательного парня на коварного скунса, миссис Лиззи!.. Разве так можно?!  — недоумевала и возмущалась Оливия.
        — В жизни бывает еще и не такое, милая Оливия!  — миссис Мартин замешивала в квашне тесто, а Оливия сидела на табуретке, рассказывая, что с ней приключилось.  — Брак Сэма и Мэган освещен церковью и законом!
        — Церковь, может, и благословила такой брак, миссис Лиззи, но сам Господь, Творец наш Милосердный, такой брак не может благословлять! Это кощунство, миссис Лиззи! Если какой-то пастор скажет мне, что это не так, то он и не священник вовсе!
        — В тебе еще бьет через край детская наивность, Оливия! Но жизнь слишком сложна, чтобы раскладывать ее по полочкам!.. Я так рада, что ты вернулась, и представить нельзя! Не то Берни Дуглас сжил бы меня со свету, Оливия!
        — Он бранился на вас, миссис Лиззи Мартин?!
        — Еще как, детка!
        — За что?!
        — За то, что я отпустила тебя в Смоки-Хилл!
        — Я уехала сама, по сути дела, просто поставив вас в известность, миссис Мартин! Вы так бы и сказали ему!
        На кухню, мягко ступая, вошел Берни Дуглас:
        — Все возмущаешься, Оливия? Своим поведением ты ставишь в тупик не только миссис Мартин.
        — А кого еще, Берни Дуглас?  — Оливия посмотрела в глаза опекуну своими честными синими глазищами.
        — Похоже, ты готова к серьезному разговору, Оливия?
        — Иди, переоденься, детка!  — миссис Мартин с пониманием взглянула на Дугласа и подтолкнула Оливию в спину.  — Иди, надень свое синее платье, малышка!
        Оливия зашла в темную комнату. Нашарила на подоконнике спички. Затеплила огонь в лампе, надела стекло и поставила светильник на подзеркальник. В небольшом зеркале увидела свое отражение. Глаза испуганные, щеки бледные, впалые. Ярко-розовые, немного припухшие губы!.. Пальцы у Оливии отчего-то дрожали, когда она снимала платье с вешалки. Сбросив мужскую одежду, девушка надела тонкое белье и огладила себя со всех сторон. Надев платье, тихо выглянула из комнаты.
        Все уже давно разбрелись по своим углам. Только на кухне мерно вымешивала тесто миссис Мартин, да в комнате Мэган похрапывал Сэм. Берни Дуглас дал ему выпить немного виски, и молодой человек погрузился в крепкий сон. Рони ушел с Пабло и Эндрю в летний дом, уступив место рядом с Мэган ее законному мужу.
        Берни стоял настороже рядом с дверью в ее комнату. Оливия повернулась к нему спиной, показывая, что надо застегнуть пуговицы. Он быстро пробежал немного неуклюжими, вздрагивающими пальцами по застежкам. Шелковистая ткань цеплялась за шершавую кожу и слабо потрескивала.
        — Подожди в комнате!  — Берни отправился из дома на улицу и вскоре осторожно постучал в окно: — Открой!
        Оливия подняла раму и через мгновение оказалась в объятиях Берни. Он приподнял ее и потянул на себя, перенеся через подоконник. Оливия тихо ахнула и глубоко вдохнула пахнущий полынью и ночными фиалками воздух.
        — Пойдем, прогуляемся, Олив!
        — Ты хочешь меня утопить, чтобы больше не возиться и не иметь ответственности перед памятью Абигейл Гибсон, опекун?!  — Оливия приподнялась на цыпочки и заглянула Берни в лицо. Во взгляде ее таились отчаяние и надежда.  — Я тебе надоела, мистер Ледяное Сердце?!
        Берни невольно остановился. Остановилась и Оливия, выжидающе глядя на него снизу. Яркая луна поднялась в небо.
        — О чем ты говоришь, малышка?! Глупышка моя, Олли!.. Ты знаешь, я давным-давно решил — когда ты станешь моей, то имя твое будет Ливи!
        — Давным-давно, дорогой Берни Дуглас?! Ты давно решил сделать меня своей?! Повтори это еще раз, Берни!  — Оливия была изумлена.  — Неужели это было даже тогда, когда я придумывала для тебя самые обидные прозвища и бранилась, точно уличная девица?!
        — Уже тогда я понял, что ты делаешь это не от злости, а от отчаяния! Представляю, что ты испытывала, когда я ходил в салун!.. Ведь ты, если и не знала точно, то, наверняка, догадывалась, зачем я поднимаюсь на второй этаж, хотя бы с той же Молли?
        — Ты теперь раскаиваешься, Берни?!
        — О нет, дорогая Олив! Ведь я тогда не знал, что ты милее и желаннее всех женщин на свете!  — Берни закрыл глаза и, притянув Оливию к себе, вдохнул запах ее волос и кожи.  — Почему от тебя всегда пахнет яблоками, Ливи?!
        — Наверное, потому что бабушка ставила мою колыбель под яблоней! Тогда я была совсем крошкой и ничего не знала о мире, в который пришла, чтобы жить и любить тебя, Берни Дуглас! И краснобокие яблоки, прозрачные от набранного из земли сока, были первыми моими игрушками!  — Оливия прищурилась от счастья и удовольствия, точно разнежившаяся кошка. Она немного откинулась в его объятиях, задумчиво глядя в светящееся нежностью лицо молодого человека.  — А вдруг ты не вернешься, Берни Дуглас?!.. Что стану делать я одна в этом огромном и совершенно пустом доме па горном ранчо?!
        — Что за нелепые мысли, Ливи?! Ты никогда не останешься одна, жена моя! Никогда! Я вернусь! Вернусь! Вернусь!
        — Но чтобы вернуться, ты должен оставить мне частичку себя, Берни!.. Мистер Горячее Сердце!.. Я чувствую ладонью, что оно у тебя не ледяное, а горячее, переполненное огненной кровью. Оно стучит, словно часы на камине, отсчитывая минуты нашего свидания!  — Оливия осторожно распахнула ворот на груди Берни, погладила затвердевшие соски, нежно коснулась языком сначала одного, потом другого…
        Берни застонал от наслаждения и накатывающего возбуждения:
        — Что ты делаешь со мной, девочка моя! Ливи!
        — От тебя пахнет солнцем, травой и смешанным дыханием ущелий и каньонов, любимый мой!  — глаза Оливии сверкали от удовольствия и нежности.  — Я так люблю этот запах, Берни Дуглас!
        — А Рони Уолкотт?! Как ты поступишь с ним?!  — на ее любимого накатил приступ ревности. И Оливия снисходительно вздохнула:
        — Приревнуй меня еще и к отцу, к бабушке, к мамочке, которая выносила меня и родила для тебя, Берни! Приревнуй ко всем, кто создал и воспитал меня именно такой, какую ты полюбил! И тогда я стану звать тебя Берни Дуглас — Ревнивое Сердце! Неужели непонятно, что я отдаю тебе всю себя! Всю без остатка!
        — Девочка моя любимая! Ливи!  — прошептал Берни, еще плотнее прижимаясь ее к себе.
        Молодые люди отдались друг другу, руководствуясь извечными инстинктами, вложенными в человека от момента создания мира. Ими правили любовь, нежность и желание одарить этими чувствами друг друга как можно полнее…
        — Иди ко мне, Берни Дуглас!  — манил мелодичный, вздрагивающий от страсти голос совсем юной девушки. И слова любви рождались в ней сами собой, будто она давным-давно осознала их магическое действие на мужчину, который млел и таял от ответной нежности.
        — Ты совсем не боишься меня, Оливия?!  — изумленно шептал он.
        — Я должна тебя бояться, милый Берни?! Отчего?!  — изумленно раскрыв глаза, шептала Оливия.  — Ты же не делаешь ничего дурного?! Ты любишь меня и хочешь, чтобы мне было хорошо с тобой?!
        — Да! Да! Да!  — почти кричал он.
        Их тела сливались так плотно, что молодые люди и сами изумлялись, как могут еще совершать какие-то движения, чтобы все больше и больше наслаждаться друг с другом…
        Оливия изловчилась и обняла Берни ногами. Ей было хорошо, нежно и сладостно ощущать его плоть внутри себя. Хотелось, чтобы эти мгновения, эти чувства, достигшие неимоверного накала, длились вечно…
        И чувственность их достигла той наивысшей точки, когда руки лихорадочно ищут вокруг себя непонятно что, когда губы солоны от капельки крови из прокушенной губы партнера!.. Когда полет в небо длится, длится и длится…
        — Берни, дорогой мой! Нежный мой!
        — Оливия, Ливи! Сладостная моя!
        Мужчина и женщина получили наивысшее наслаждение от близости друг с другом. Теперь они молчали и слушали ночь. Оказывается, где-то совсем рядом, наверное, вон за этой оградой из свежеструганных жердей, ходят кони, приглушенно топая подкованными копытами, хрустя травой, пофыркивая и громко встряхивая гривами и хвостами. В зарослях дикой розы и жасмина стрекочут сверчки. В темном небе, заслоняя на мгновение звезды своими причудливыми силуэтами, кувыркаются летучие мыши. Далеко в горах, перекликаясь друг с другом, лают койоты. И по-кошачьи взвизгивает пума, выбираясь на охоту из своего логова, где ее остаются ждать два крохотных детеныша. Внизу, под скалистым обрывом шумит и шумит вода. Гранд-Ривер несет по каменистому руслу, взбитую в пену прозрачную воду вечных ледников хребта Элберта.
        Луна снова выбралась на свободу из-под лохматого одеяла облаков. Оливия приподнялась на локотках, огляделась и нежно засмеялась. Вокруг нее и Берни была разбросана одежда. Смятое нарядное платье из ярко-синей тафты распростерло по траве рукава, словно приглашая в свои объятья. Оно служило сегодня их первой совместной постелью.
        — Берни, дорогой, ты жив?!
        — Ливи, детка! Ты вдохнула в меня новый мир, новые ощущения!
        — Я самая лучшая, Берни?! Ты это хотел сказать?!
        — Ты самая лучшая из лучших женщин мира, Ливи! Ты — моя любимая!
        Глава 6
        В это утро Берни Дуглас проснулся первым. Оливия, обнаженная и прекрасная, все еще лежала перед ним среди беспорядочно разбросанной одежды. Молодой человек понимал, что им отведено слишком мало времени, и очень не хотел расставаться. Ему было нестерпимо жаль оставлять Оливию одну на забытом Богом ранчо. Но, в конце концов, ведь он скоро вернется. Он поспешит закончить все дела как можно быстрее и вернется, чтобы снова обнять свою Ливи! И тогда они будут вместе навсегда. Никогда и ни при каких обстоятельствах не расстанутся!.. Его слишком долго тянуло к ней. И путь их друг к другу был, если и не слишком долог, но довольно сложен и окружен затейливыми, а порой и забавными обстоятельствами.
        Скоро на ранчо начнут просыпаться и увидят их вместе. На траве пустого загона! Где они провели свою, возможно, самую прекрасную из всех ночей, не замечая ничего вокруг… Ну, и пусть видят! Обнаженная Оливия так прекрасна, что он хотел бы видеть ее всегда и везде именно такой! Пусть мужчины всего мира умирают от зависти к нему! К нему, к Берни Дугласу! Пусть глаза всех мужчин смотрят на нее! Он даже не приревнует, уверенный, что Оливия никогда и ни на кого не променяет его.
        Очерченный первыми рассветными лучами, Берни Дуглас стоял, вытянувшись во весь рост. Заметив, что его любимая проснулась, он протянул ей руку и нежно улыбнулся. Оливия долго смотрела на его силуэт, обрисованный лучами утренней зари, и не торопилась ухватиться за протянутую ладонь обеими руками… Когда она все-таки поднялась, то пальцев уже не разжимала, и молодой человек сразу же почувствовал страстный жар тела любящей женщины, ее горячее желание повторить все сначала. Берни понимал, что страсть юной девушки к нему только разгорается. Он был ее первым мужчиной и разбудил в ней настоящую женщину — любящую и любимую.
        — Нам пора одеваться, детка!  — боясь разочаровать ее, пробормотал он.  — Скоро парни выйдут и застанут нас обнаженными! Сегодня мы отгоняем табун в Райфл!.. Не расстраивайся, нам предстоит короткая разлука.
        — Возможно, тебе она и кажется короткой, Берни! Но для меня каждый день, проведенный без тебя, станет скучным и невыносимо долгим!.. Ты не устал за ночь, Берни, дорогой?!  — она смотрела на него немножко шальными от счастья глазами. Он понимал, что в ней вновь разгорается неутолимое желание обладать им и отдаваться ему!
        — Никогда еще я не чувствовал себя таким отдохнувшим, малышка! А ты? Ты счастлива, моя любимая крошка?
        — Да, дорогой! Никогда в жизни, Берни, я еще не была так счастлива!  — и Оливия сладко зевнула, прикрыв глаза от удовольствия и по-кошачьи выгнув спину.
        — Поспеши, Ливи!.. Иди в душ, дорогая! Я принесу полотенце! И мы вместе с тобой примем душ! И так будет всегда в нашей жизни!
        — Хорошо!  — и она преспокойно зашагала по траве, не удосужившись надеть мятое платье, а лишь неловко прижав его к обнаженным бедрам. К счастью, Оливия успела зайти в душ вовремя, ведь в доме уже захлопали двери и раздались голоса просыпающихся обитателей. Кое-как натянув брюки и собрав остальную одежду, Берни зашел в комнату Оливии, взял большое полотенце и поспешил в душ.
        В горах уже зарождался летний рассвет. Легкие солнечные блики скользили по склонам, покрытым вечными льдами и поросшим густыми сосновыми лесами. Луна еще не успела скрыться за горизонтом, но уже почти истаяла в небе и превратилась в прозрачный и бледный осколок льда. Со всех сторон звенели рассветные песни пернатых. Из печной трубы в небо взвился тонкий дымок, приятно пахнуло горящими сосновыми поленьями.
        В прихожей Берни столкнулся с миссис Лиззи Мартин. Укоризненно взглянув на молодого человека, старушка поздоровалась с ним легким кивком и, позевывая, направилась на кухню, привычно повязываясь хозяйственным фартуком. В ее руках погромыхивала посуда, и эти звуки служили для мустангеров своеобразным будильником.
        — Доброе утро, миссис Лиззи Мартин!  — Берни почтительно поклонился.
        — Если оно доброе!.. Мне трудно поверить в доброту твоих намерений по отношению к этой наивной козочке, Берни! Такие, как ты, парни быстро не успокаиваются!
        — Я женюсь на Оливии совсем скоро, милая миссис Лиззи! Можешь мне поверить!
        — Тогда пообещай пригласить нас с Никласом на венчание, Берни Дуглас!
        — Как же без этого, миссис Лиззи!  — Берни возмущенно сверкнул глазами.  — Обязательно!
        Приглушенно хлопнула дверь в пещере, которую недавно оборудовали под холодильные помещения. Ее обнаружила Оливия в нескольких десятках метров от большого дома, а Никлас Мартин навесил на вход толстую деревянную дверь. В ней били родники, и было холодно, точно в набитом глыбами льда погребе.
        Миссис Мартин водрузила на большой стол тарелку с кусочками свежего масла и большое блюдо с нарезанным сыром, которые только что принес из пещеры Никлас. В огромной сковороде, поставленной в нагретую духовку, уже доходил до готовности омлет с ветчиной. На плите исходил паром огромный кофейник. Запах свежезаваренного кофе разносился по окрестностям, уже не приводя в недоумение диких животных.
        В большом доме сегодня все шло привычным, устоявшимся распорядком. Капризничал в комнате Мэган выздоровевший Сэмми. По многолетней привычке он, как всегда, распекал свою жену за неправильно поглаженную рубашку и хватался сам за тяжеленный паровой утюг, после чего по дому разносился запах подпаленного хлопка. Затем Мэган привычно и терпеливо успокаивала своего обжегшего палец любимого мужа, словно обиженного ребенка. И все знали, что Сэм выйдет к завтраку с новым ожогом или с перевязанной рукой.
        Пабло Гомес, Эндрю Гилмер, Рони Уолкотт и Фрэнк Смитт, примкнувший к их компании одиноких мужчин, по очереди поливали друг другу обнаженные спины, охали от холодной воды и довольно кряхтели, растираясь жесткими полотенцами.
        Настроение в доме было привычное, устоявшееся за последние дни и вместе с тем несколько приподнятое. Это ощущалось в слегка повышенном тоне разговоров и в мимолетных улыбках, которыми сегодня обменивались друг с другом мустангеры. Близилась к завершению большая и довольно тяжелая работа. Все понимали, что заработали за такой труд приличное количество денег, часть из которых мустангеры обычно откладывали в банк, а часть тратили в течение нескольких дней, развлекаясь по барам, салунам и публичным домам.
        Табун угоняли в Райфл из загонов и с пастбищ ранчо «Клин Крик» ранним утром, когда вершины хребта Элберта засияли под яркими лучами солнца, восходящего над восточной стороной горизонта. Но на траве в низинах и лощинах еще лежали тяжелые капли жемчужной росы, отчего луга в загонах и на выпасах казались матовыми. Оливия и чета Мартинов стояли на крыльце большого дома, провожая проходящие мимо косяки, возглавляемые самыми красивыми и сильными жеребцами.
        Оливия наблюдала за подобным зрелищем первый раз в жизни. Это зрелище одновременно и восхищало и приводило в трепет, а по спине пробегали мурашки восторга. Столько силы и мощи было в слаженных движениях этих мускулистых и гармонично сложенных, природой и эволюцией отточенных прекрасных существ!
        Кони шли стройными рядами, словно полки солдат на параде в честь возвращения из летних полевых лагерей. Ритмичное движение стройных, мускулистых ног, словно выточенных по единому образцу. Нежно выгнутые длинные шеи, гордо вскинутые головы с развевающимися на ветру гривами. Струящиеся во время движения лоснящиеся хвосты. Само воплощение здравого смысла их природы, силы, покорности и преданности человеку, приручившему этих гордых животных, пусть далеко не всегда гуманными средствами!
        В них все-таки осталось что-то, неуловимо напоминающее о Скалистых Горах. В лиловых умных глазах навсегда затаился черный мрак ущелий и каньонов, наполненных влажным прохладным воздухом, каменные ступени которых заросли пышными папоротниками и хвощами, а отвесные обрывы сочатся горной влагой и увиты мощными плетями вездесущего плюща.
        В воздухе носился запах конюшни, влажного дерева и примятой травы. Но сильнее всего уже веяло дорожной пылью и полынью, и скоро эти запахи вытеснят и заслонят все остальные. Лишь вытоптанная трава и многочисленные следы конских копыт с ямками от шипов на подковах будут напоминать путникам о том, что здесь проходит конная тропа.
        Оливия печально смотрела на удаляющийся табун. Погонщики почти летали на своих лошадях вдоль флангов, подгоняя отставших маток с жеребятами и молодых двух-трехлеток жеребчиков, все еще не покорившихся и норовящих отбить от этого огромного табуна небольшой косяк в десяток голов, чтобы увести его на волю. В них все еще бурлила тяга к вольной жизни в каньонах. Манила прозрачная, сладкая вода горных ключей и рожденных в вечных ледниках чистых ручьев и рек, чья текущая влага кажется белой от взбитой на острых камнях пены.
        Оливия оставалась на две недели одна. На душе у нее было немного грустно. Безмятежное веселье закончилось вместе с детством. Она оставалась хозяйкой ранчо «Клин Крик», пока еще не ощущая себя таковой. Но и Мартины, и Рони Уолкотт, и Берни Дуглас убедили ее в том, что так необходимо. Она должна научиться жить самостоятельно, чтобы затем стать настоящей работодательницей для окружающих людей, таких как Пабло Гомес, Эндрю Гилмер, Мэган и Сэмюэль Матайесы, а также Берни Дуглас.
        Мэган простила своего мужа и помирилась с ним. Оливия этого не могла понять. Ну, почему, почему Мэган предпочла сильному, уважающему и любящему ее Рони Уолкотту этого нахального подонка Сэма? Отметина на ноге останется у него на всю жизнь, и этот позорный шрам — дело рук Оливии. О чем юная девушка нисколько не жалела! Она считала, что подлость в человеке изжить невозможно! Можно немного приглушить ее влияние на характер, на отношения с окружающими. Но истребить — невозможно!..
        Что Оливию радовало, так это то, что у нее наконец-то есть свой собственный дом. Не просто четыре стены и крыша, а уютный дом из нескольких комнат, в котором она собиралась прожить жизнь с Бернардом Дугласом и их детьми. У них обязательно появятся дети. Много детей. Веселые, здоровые и счастливые девочки, и мальчики, похожие на Берни. Они будут жить в горах, пить воду из горных ключей, дышать чистейшим воздухом. Играть с жеребятами и бегать с ними вперегонки.
        Оливия и Берни Дуглас попрощались еще до завтрака. В эту почти бессонную волшебную ночь Берни нашептал ей столько ласковых слов, что у нее долго-долго кружилась голова. Она полюбила Берни так сильно, что верила каждому его слову и жесту. Когда он находился рядом, то запах его кожи приводил в трепет каждую клеточку ее тела, и у нее от волнения подкашивались ноги, в голове путались мысли, звенело в ушах… Она преданно смотрела в его серо-зеленые глаза и видела в них любовь, нежность и свое крохотное отражение.
        — Ты должна ждать меня так, как верная жена ждет своего мужа и чувствует тот час, когда он вот-вот переступит порог дома!  — Берни нежно и бережно поцеловал Оливию в губы.  — Мне так трудно расставаться с тобой, любимая! Как только я вернусь, мы в первое же воскресенье отправимся в Смоки-Хилл и обвенчаемся в церкви Святой Троицы. «Ты согласна, Оливия Гибсон, взять в законные мужья Бернарда Дугласа?» — спросит тебя пресвитер. И что ты ответишь ему, малышка?!
        — И я отвечу ему: «Да! Да! Да! Согласна!» — Оливия закружилась по комнате, держа над своей кудрявой головой бледно-розовый шарф из тонкого, почти прозрачного шелка. Сегодня она была согласна на все, что предложит ей Берни Дуглас. Она влюблена и любима! От таких слов она вся трепетала!.. Сердце Оливии готово было разорваться от счастья на куски и упасть на пол прямо посередине комнаты!
        Свидетелями этого разговора оказались все, кто жил на ранчо. Мэган и Рони, расположившиеся в разных углах столовой, с грустными улыбками наблюдали за резвящейся, счастливой парой. Рони видел, как вся светится от любви к Берни его сестренка! Он был рад за нее. И теперь решил вернуться в деревню и жениться на девушке из соседнего поселения.
        — Ее зовут, как и мою сестру, Софи! Она, конечно, не так умна и опытна, как Мэган. Но будет верна мне. Как верна душой своему негодному мужу миссис Матайес. И когда-нибудь мы приедем к вам в гости.
        — Правда, Рони! Приезжайте, обязательно! Берни Дуглас очень любит и уважает тебя!.. Но думаю, ты не захочешь, чтобы твоя Софи, как и Мэган, исполняла твои самые невероятные прихоти и желания?!  — сердито поинтересовалась Оливия.
        — Нет! Нет! И еще раз — нет! Даю тебе слово!  — они Уолкотт смутился, но обещание дал твердо и без колебаний.
        И Оливия верила ему. Она верила, что в ее жизни наступила счастливая полоса, которая никогда, никогда, никогда не прервется! И планы на будущую совместную жизнь так же уместны сейчас, как и естественны! Ведь на свете нет такой силы, которая разлучила бы ее с самым любимым, самым дорогим мужчиной в жизни! Поэтому, провожая ранним августовским утром последний (как сказал Берни) в этом году табун, Оливия верила тому, что разлука будет короткой. Спустя две, самое большее три недели Берни обязательно вернется к ней навсегда, чтобы уже никогда не расставаться.
        С ранчо «Клин Крик» уезжали все, кроме Оливии. Миссис Мартин, расставаясь, предложила:
        — Может быть, мы с Никласом поживем еще немного с тобой, Оливия? Ты не боишься оставаться одна?
        — Вы же не будете сторожить меня всю оставшуюся жизнь, миссис Лиззи?  — Оливия была настроена решительно и твердо.
        — Ты не будешь бояться, малышка?  — с сомнением покачала головой пожилая женщина.  — Забота о хозяйстве так утомительна, непривычна и непривлекательна для тебя!
        — К заботам все равно придется когда-то привыкать! А для охраны Рони Уолкотт оставляет со мной своего верного Зверя, миссис Лиззи. Да и в доме вполне достаточно оружия и патронов на случай, если сюда забредет кто-то нежеланный!
        Пес по имени Зверь и на самом деле ходил теперь за Оливией, признав в ней настоящую хозяйку. И даже корм принимал только из ее рук.
        Оставшись одна, Оливия обошла свое ранчо, внимательно осматривая каждый угол. В летнем доме заперла двери и закрыла ставнями окна, чтобы в случае непогоды дождь не затекал на узкие подоконники и в комнатах не скапливалась бы лишняя сырость.
        Потом она взяла ведерко и подоила Дейзи, которая уже успела отелиться. Подросшая и отлученная от матери телочка теперь паслась в загоне с жеребятами, и, кажется, они мирно уживались. Оливия насыпала овса и ячменя пеструшкам и, осмотрев гнезда, собрала две дюжины свежих яиц.
        Ранним утром она теперь выходила на хозяйственный двор ранчо, чтобы накачать полную цистерну воды. Доила Дейзи и поила ее. В первые два дня от тяжело ходящего рычага скважины ныли и немели мышцы предплечий.
        Чтобы не скучать, девушка разговаривала с собой и Зверем, который ходил за ней по пятам, словно сторож. Тишина, непривычная, долгая, давящая на барабанные перепонки, немного пугала. Отсутствие привычных человеческому жилью звуков держало нервы в постоянном напряжении. Оливия разговаривала с псом, но ее голос на пустом ранчо звучал слишком неуверенно и сиротливо:
        — Как ты думаешь, лохматый мой приятель, помнит ли еще обо мне Берни Дуглас? Мой единственный, мой любимый мужчина! Не слишком ли быстро я уступила его и своим желаниям?! Но я так люблю его! Ты и представить не можешь, как красив Берни, сидящий верхом на своем верном Презенте?!.. Ты всего лишь сторожевой пес, дружище! И понятие человеческой красоты тебе неведомо!.. А как прекрасен он, обнаженный, тающий от нежности в моих горячих объятиях! Господь Милосердный, я недавно и не представить не могла, что есть такая страстная любовь в мире!
        Зверь, лениво подвывая, зевал, сильно раскрывая пасть и показывая великолепные зубы. Таким образом он демонстрировал свою преданность и приязнь юной, прелестной хозяйке.
        В загоне оставалось около трех десятков беременных и недавно ожеребившихся маток с крошками-сосунками, которые вряд смогли выдержать довольно долгий и трудный перегон до Райфла. С ними не мешало бы заняться, но мустангер что-то не торопился возвращаться, и к окончанию двухнедельного срока одиночества Оливия стала испытывать легкое беспокойство. Оседлав Лили, она уже не раз отправлялась в сторону Смоки-Хилл, чтобы встретить Берни у въездной дороги на территорию ранчо. Он должен был вернуться не верхом, а на фургонах, загруженных провизией и запасом фуража на предстоящую зиму.
        Но тщетно часами смотрела Оливия на дорогу в сторону Смоки-Хилл. Грунтовка, ведущая дальше к Моабу и Джанкшену, оставалась пустынной. И сердце Оливии сжималось от тоски и самых дурных предчувствий. Неужели, неужели Берни Дуглас бросил ее?! Неужто он обманул ее, глупую, наивную, искреннюю?! Наговорил сладких слов, одурманил массой пустых клятв и обещаний! Всего лишь дал уроки интимной жизни глупой, доверчивой девчонке, точно опытный сердцеед?!
        — Господь Милосердный,  — шептала Оливия,  — не дай мне пережить то, что пережила Мэган, когда Сэм Матайес, законный и любимый муж, продал ее в публичный дом! Бог мой, Творец всего сущего на земле, не дай моему сердцу познать горечь разочарования! Я не верю, не верю тому, что Берни Дуглас, сильный и порядочный человек, мог так подло поступить со мной!
        У Оливии совершенно не было слез. Вечерами она сидела возле топящейся печи, глядела на огонь сухими, блестящими от горя глазами и молилась. Она осталась совершенно одна, и только ее четвероногий друг и охранник Зверь пытливо заглядывал в ее синие глаза, стараясь понять, отчего из них ушла радость жизни, отчего погас огонек веселья?! Он знал Оливию много лет, но никогда еще не видел столь печальной и потерянной.
        — Что мне делать, Зверь?!  — Оливия тяжело вздыхала. Снова и снова выходила на крыльцо и смотрела на дорогу. Пес прыгал возле нее, норовя лизнуть.  — Неразумное ты существо, Зверь! Не можешь дать никакого совета! Не можешь добрыми словами вселить в сердце веру в добро!.. Я так неосмотрительно влюбилась в этого мистера Коновала, мистера Палача! Он не просто мистер Ледяное Сердце, у него, похоже, вообще нет в груди никакого сердца!
        По вечерам она зажигала масляную лампу и ставила ее на окно, к самому стеклу, чтобы огонек был виден далеко-далеко! Она продолжала надеяться, что Берни Дуглас вернется к ней со дня на день.
        К концу пятой недели вынужденного одиночества Оливия решила съездить в Смоки-Хилл. Рано утром подоив Дейзи, она накормила и напоила ее. Потом позавтракала сама. Совершенно без особого аппетита, а лишь из необходимости поддерживать в себе физические силы, выпила она две чашки крепчайшего кофе с несколькими тостами, слегка смазанными свежим сливочным маслом. Накормила хорошенько Зверя и поручила ему старательно охранять пустой дом на ранчо, оберегать Дейзи и кур:
        — Ну, дорогой мой помощник, пора действовать. Ты пока побудешь здесь! Вечером я вернусь! Вернусь обязательно и, возможно, с хорошими вестями!.. Впрочем, тебе, неразумному, не понять горя и печали брошенной то ли жены, то ли невесты… то ли вдовы! Наверное, вдовой быть даже проще! Тогда все ясно и определенно! Можно сделать какой-то выбор. А мне не осталось ничего, кроме позора! Понимаешь, Зверь?
        Справившись с хозяйственными делами, Оливия стала собираться в поездку. Вечером она должна вернуться домой, поэтому можно не особенно беспокоиться за судьбу Дейзи и подросших цыплят. Зверь ходил по пятам, внимательно следя за каждым движением Оливии.
        — Я еду в Смоки-Хилл, Зверь!  — хвост пса приветливо, но настороженно качался из стороны в сторону.  — А ты остаешься и будешь охранять ранчо до моего возвращения, друг мой!  — хвост собаки тотчас же выпрямился, его белоснежный кончик опустился вниз.  — Ты расстроился, Зверь!  — Оливия потрепала своего молчаливого собеседника между ушами, и хвост его мгновенно свернулся кренделем и радостно закачался из стороны в сторону, словно веер в руках дамы.
        Оливия задумалась над тем, как ей одеться. Она не хотела снова предстать на городских улицах в образе мальчика-подростка. После ночи близости с Берни Дугласом в ней все изменилось, и Оливия ощутила себя настоящей женщиной. А теперь, когда Берни не вернулся, и вовсе — брошенной женщиной, обманутой и оскорбленной в лучших своих чувствах! И, значит — несчастной, хотя и умудренной горьким жизненным опытом.
        Она будет добираться до городка верхом, поэтому стоить надеть брюки. Не путаться же ей в складках юбки, спешиваясь и садясь в седло на глазах десятков людей. Оливия выбрала все из тех же присланных отцом подарков синие брюки и синий бархатный жакет строгого покроя, с черными блестящими пуговицами и черными атласными лацканами. День предполагался пасмурный и прохладный, поэтому жакет, похоже, придется ей в самый раз. На голову она решила надеть синюю шляпку в тон к сложившемуся костюму, с черной вуалькой на узких полях, заколотую большой булавкой. Ну, и конечно, тонкие черные перчатки. И черные кожаные туфли. Верхом она, конечно, поедет в ковбойских сапожках, но в городе обувь сменит.
        Оливия прошлась по комнате в новом наряде и почувствовала себя почти настоящей леди.
        — Ну вот, Зверь!  — Оливия глянула строго на сторожа.  — Я готова! А ты сиди на крыльце и никого не пускай в дом. Красть у нас с тобой, правда, совершенно нечего, но все-таки. Видишь, Берни Дуглас забрал из шкатулки все бабушкины сбережения,  — она потрясла перед носом лохматого стража пустым ящичком.
        Переобувшись, девушка отправилась на конюшню. Пес, цокая когтями по чистому полу, потрусил за ней следом. Он не желал выпускать из виду свою хозяйку даже на мгновение. Оседлав Лили, Оливия сложила все необходимое в переметные сумки и ловко вскочила в седло.
        — До вечера, Зверь!  — она резко толкнула Лили каблуками в бока, и лошадь взяла с места неспешным размеренным галопом. Зверь встревоженным взглядом проводил хозяйку, сидя на крыльце. Он был послушным и верным псом.
        Всего несколько недель назад Оливия была в Смоки-Хилл, бродила по главной улице, разглядывала витрины магазинов и покупала в бакалейной лавке сладости. На этот раз Лаймс-Стрит поразила ее своим малолюдьем. Что-то произошло в мире такое, о чем девушка не знала. Оливия встревоженно осматривалась, стараясь понять, что же изменилось. Может быть, опять объявили войну, а она ничего не знает?.. Берни Дугласа могли мобилизовать в армию. Но ей никто ничего не сообщит, потому что их брак не оформлен документально, и ее любимый муж числится холостяком. Тревожные мысли не давали ей сосредоточиться.
        Оставив Лили на прежнем месте и расплатившись с конюхом из своих старых сбережений, Оливия направилась пешком в сторону деловой части городка, читая вывески. Ей нужно было кое о чем справиться в нотариальной конторе.
        На одном из деревянных двухэтажных домов она наконец увидела нужную ей вывеску. Оливия поднялась на второй этаж и нажала кнопку дверного звонка под металлической табличкой с гравировкой «Гарольд Ховард, нотариус». Дверь почти мгновенно распахнулась. Молодой человек, похоже, помощник нотариуса, пригласил ее войти:
        — Прошу вас, мэм!
        — Мисс! Мисс Оливия Гибсон! Добрый день, сэр!
        Молодой человек приветливо улыбнулся, продемонстрировав свои настолько ослепительно-белые зубы, что в слабо освещенной прихожей стало немного светлее:
        — Сэр Гарольд Ховард давно ожидает вас, мисс Гибсон! Документы на владение ранчо уже готовы!
        — Но я с сэром Гарольдом Ховардом совершенно незнакома!  — растерялась девушка.
        — Проходите, мисс Гибсон! Прошу!  — молодой человек вежливо посторонился, пропуская ее в распахнутую дверь кабинета.
        Оливия неуверенно прошла по ковровой дорожке. Навстречу ей поднялся мужчина средних лет в дорогом, но очень потертом костюме. Он изумленно поднял густые широкие брови. На Оливию спокойно и доброжелательно смотрели серые глаза. Нотариус сэр Гарольд Ховард протянул ей руку через широкий стол и почтительно склонился:
        — Очень рад! Очень, очень рад знакомству! Вы совсем еще дитя, мисс Гибсон!.. Поздравляю вас! Вы сделали замечательную покупку, мисс! Стоимость приобретенной вами земли со временем будет только возрастать! Вы приехали, чтобы получить документы, подтверждающие законность вашего владения, мисс Оливия Эстер Гибсон?  — Оливия растерянно молчала, соглашаясь со всем, что говорил сэр Гарольд Ховард. Мысли у нее снова стали путаться. Значит, Берни не обманул ее! Но куда же он подевался в таком случае?! Почему исчез?!
        — К счастью, ваш опекун оказался совершенно порядочным и честным джентльменом! Он оплатил все расходы, связанные с оформлением документов! Вы можете получить договор, купчую, ну, и прочую мелочь! Вроде квитанций на разные оплаты.  — Сэр Гарольд Ховард протянул ей папку с бумагами и попросил расписаться в инвентарной книге, совершенно не заметив ее смятения. Или воспринял его как естественное состояние молоденькой мисс, ставшей владелицей аппетитного куска плодородной земли на берегу Гранд-Ривер.
        — Благодарю вас, сэр Гарольд Ховард! До свидания!  — Оливия немного смущалась своим новым положением и интуитивно чувствовала, что именно так, сдержанно и вежливо, должна теперь вести себя. И ощущала себя в новом положении слегка некомфортно.
        Спустившись по лестнице, она снова оказалась на улице. Оливия высматривала прохожего или идущую мимо женщину поприветливее, чтобы спросить, как пройти на почту. Но прохожие, отчего-то настороженно взглянув на нее, тут же отчужденно отводили взгляды и быстро шагали дальше.
        — Мэм что-то ищет?  — Оливия обернулась на знакомый голос. Перед ней стоял и дымил своей трубочкой сэр Питер Хиддингс.
        — Мисс!  — приветливо улыбнулась она.  — Мисс Оливия Гибсон, сэр Питер Хиддингс! Добрый день, сэр Хиддингс! Вы меня узнали?!  — она с загадочным видом улыбнулась.
        — Ваше лицо, мисс, мне что-то очень и очень знакомо!  — сэр Хиддингс внимательно смотрел на нее, обводя одобрительным взглядом ладную стройную фигурку.
        — Особенно, если на меня нацепить ковбойскую шляпу и сапоги!  — призналась Оливия, улыбаясь.
        — Так это вы, мисс, новая владелица ранчо «Клин Крик»? Юноша по имени Оливер Гибсон?! И что же вы ищете?
        — Да, сэр! Я только что получила документы на владение! А ищу почту, чтобы узнать, нет ли какого-либо послания от мистера Берни Дугласа, моего опекуна!  — Оливия озабоченно нахмурилась.  — Он обещал вернуться через две недели. Но миновало уже почти пять недель, а от него нет вестей. Я сильно озабочена, сэр!
        — Да, Берни Дуглас собирался скоро вернуться! Но пока от него нет никаких вестей! Меня это тоже беспокоит, мисс Гибсон!.. Интересно, как воспринял Берни Дуглас ваше перерождение, мисс? Помнится, вначале у него на попечении находился юноша! И вдруг однажды утром он видит столь прелестное, столь очаровательное существо!
        — Это произошло не ранним утром, сэр! Это случилось, скорее, после полудня, ближе к вечеру, сэр! Так получилось!
        — Ну и как?!  — сэр Питер Хиддингс с любопытством и одобрением глядел на нее.  — Надеюсь, Берни не был очень огорчен столь странным обстоятельством, мисс Оливия?
        — О нет, сэр! Он хотел поколотить меня за то, что я сбежала с охоты на мустангов! Она показалась мне чудовищно жестокой. Тогда он ворвался ко мне в спальню с совершенно определенными намерениями наказать меня. И, по-моему, увидев меня в образе девушки, он не был огорчен, скорее — был более счастлив, нежели изумлен, сэр!
        — Понятно, мисс Оливия! И, наверное, он сразу же сделал вам предложение руки и сердца!  — сэр Хиддингс продолжал умильно улыбаться.
        — Не сразу, сэр! Чуть позже!..  — Оливия остановила этот разговор. Сейчас он не был ей слишком интересен, и она показала шерифу, что не намерена поддерживать его.  — Сэр Хиддингс, отчего так странно ведут себя прохожие в Смоки-Хилл? Да и прохожих почему-то на улицах маловато?.. Что-то произошло?  — Оливия продолжала наблюдать за горожанами, которые с опаской косились в ее сторону.
        — Мисс Гибсон! Вы, наверное, не в курсе того, что прошли слухи, будто в Райфле и Форт Моргане началась эпидемия брюшного тифа? Поэтому прохожие и опасаются каждого приезжего! Никто не знает, что вы не из Райфла или Форта Морган!
        — Что?!  — Оливии показалось, что под ногами качнулась земля. Девушку буквально сразило это известие. Она с ужасом смотрела на шерифа своими испуганными синими глазами. Возможно, Берни Дуглас подхватил заразу и уже скончался в невыносимых муках?! Он так неосторожен… Мог напиться сырой воды из реки или колодца… Ее любимый, может быть, давно похоронен в безвестной могиле на кладбище Райфла, а она решила, что он ее бросил!
        — Простите, сэр Хиддингс! Надеюсь, до скорой встречи!  — Оливия рванулась по улице, совершенно не задумываясь, куда направляется.
        Ноги сами привели ее прямо к дверям почты. Оказавшись в помещении, Оливия подошла к окошку выдачи письменной корреспонденции. Она была взвинчена и сильно нервничала.
        — Добрый день, мэм! Слушаю вас!  — навстречу ей привстал и поклонился приветливый молодой человек в форме почтового служащего.
        — Мисс! Мисс Оливия Гибсон, сэр! Добрый день! Скажите, пожалуйста, нет ли письма на ранчо «Клин Крик» на имя мисс Оливии Гибсон.
        — Не только письмо, мисс Гибсон! Но и денежный перевод! Распишитесь, пожалуйста!  — молодой человек заметил ее озабоченность.  — Такая прелестная мисс чем-то огорчена?!
        — О, нет! Все в порядке, сэр!  — Оливия улыбалась через силу. На душе было тяжело от услышанного от шерифа известия. Первая мысль, посетившая ее, назойливо кружилась в сознании: ей необходимо пробираться в Райфл. Она обязательно найдет Берни. Главное, чтобы он был жив.  — Скажите, а почта из Райфла и Форт Моргана поступает?
        — Поступает, мэм! Но через почту болезнь не передается, мэм! Не бойтесь!  — служащий с плохо скрываемым восхищением рассматривал ее необычный костюм.  — Вы так милы, мэм!
        — Мисс!  — снова терпеливо и сдержанно поправила служащего Оливия.
        — Я понимаю, что вы очень молоды, мисс Гибсон, но вы столь хороши и серьезны! Язык не поворачивается называть вас «мисс»! Мне кажется, что вы все-таки замужем, мисс!
        — Я не замужем, сэр! И этот вопрос я не стану обсуждать с вами. Простите, сэр! Я пришла только затем, чтобы узнать, нет ли письма на мое имя, сэр!
        — Пожалуйста, мисс Гибсон! Вот письмо и перевод на пятьсот долларов!.. Вам удивительно идет этот наряд!  — он снова игриво и немного искушающе улыбался ей, в ответ Оливия недовольно нахмурилась.
        Принимая конверт и деньги, она долго всматривалась в почерк, которым были надписаны ее адрес и имя. Письмо оказалось от отца. У него был обычный спокойный мужской почерк, но внутренний голос подсказывал Оливии, что отец прислал деньги и написал письмо, потому что у него приключилось новое несчастье. Однако она не должна выказывать свою тревогу на людях. Не нервничать! Не спешить! Главное, изо всех сил держать себя в руках. Справиться с разрывающими сердце предчувствиями! Что-то случилось и у отца, если он прислал столь большое письмо. Конверт, кажется, прожигает ей ладони!
        Оливия возвращается к городской коновязи. Лили приветливо тянет к ней морду, обнюхивает шляпку. Проходя мимо рынка, девушка купила полдюжины яблок, и Лили торопливо нюхает воздух, чувствуя, что в сумке у хозяйки лежит ее любимое угощение. Осторожно зубами кобыла теребит сумку.
        — Погоди, Лили! Погоди! Поехали домой!
        Вскочив в седло, Оливия направляет лошадь в сторону ранчо и вспоминает, как совсем недавно они удирали от Фрэнка и Сэмюэля. Тогда домой ее гнал испуг! А теперь ее ведут дурные предчувствия. Господь Милосердный, она рада хотя бы тому, что отец самостоятельно написал письмо! Значит, он жив и совершенно здоров! Отец жив! Жив!..
        — Помнишь, Лили, как мы с тобой удирали по этой дороге от Сэма и Фрэнки?!  — Оливия попыталась шутить, но шутка не получилась, а только усилила тревожное состояние. Всегда что-то сжималось у нее в животе на уровне желудка, когда ее ожидали впереди печальные события.
        Сегодня за ней никто не гонится, и это уже хорошо. Подковы на всех четырех копытах Лили тоже в порядке. А душу все равно гложет самый настоящий ужас! Ей кажется, что этот ужас сочится в воздух через плотную бумагу конверта! Какой новый удар приготовила ей судьба?! Может быть, с нее уже хватит?!.. Что еще должна узнать она сегодня?! Что за черная весть в конверте?!
        Доехав до железной кованой арки с надписью ранчо «Клин Крик», Оливия спешивается напротив скалы, с которой недавно отстреливалась от Сэма. Присаживается на сухой придорожный валун. Вдыхает свежий горный воздух, пропитанный запахом сосновой смолы. Разрывает конверт и осторожно вынимает сложенные вдвое листы почтовой бумаги с лиловым вензелем в левом углу.
        «Добрый день, моя маленькая козявочка! Доченька моя, Олли!..» — буквы расползаются по листку, точно букашки и козявки. Оливия улыбается и осторожно пальцами стряхивает слезинки умиления, выступившие на глазах. Отец так любит ее! И она любит его! С каким нетерпением она ожидала письма! Он должен позвать ее к себе! Вероятно, к этому времени его дом уже готов принять новых жильцов! Отец ждет ее неподалеку от маленького городка Вернала, что в штате Юта, на месте впадения реки Ямпы в мощную и коварную Гранд-Ривер. Наверное, там, на участке земли, где стоит дом ее отца, места гораздо красивее, чем на ее ранчо! Вполне возможно!.. Но она не хочет больше переселяться к отцу. В ее жизни все изменилось. Может быть, ее любимый умирает где-то на госпитальной койке, и некому подать ему стакан воды, который станет его спасением! Некому обтереть влажным полотенцем с его лица липкий горячечный пот!.. Она должна спешить изо всех сил! Чтобы забрать Берни на ранчо, если он болен и еще жив! Здесь он поправится намного быстрее!
        Оливия снова принимается за чтение отцовского письма. Лили переступает рядом, тянется к траве на обочине дороги, звенит уздечкой. Гравий сухо похрустывает под копытами. Хрустит и мнется в пальцах жесткая почтовая бумага.
        «…Оливия, детка моя! Столько времени я мечтал о том, как ты хозяйкой войдешь в эти просторные, полные света и солнца комнаты, наполнишь их своим смехом, разговорами, нежным пением. Я знаю, что, оставаясь одна, ты любишь напевать. Твоя бабушка, миссис Абигейл Гибсон говорила, что у тебя хороший голос и замечательный музыкальный слух. Этим ты пошла в свою мать — мою любимую, единственную жену Эстер Гибсон. Спаси и упокой Господь ее нежную и измученную страданиями душу!
        Мы с ней так любили друг друга, и так мало времени отведено было нам провести вместе! Надеюсь, что, когда моя душа отойдет в вечность, мы с Эстер обязательно встретимся. И вместе станем смотреть на тебя издалека и, я верю в это твердо — радоваться твоему счастью!
        Помнишь, моя милая Олли, что в июне все время шли дожди?! Помнишь, что ливень не стихал целых три дня?! Тогда во многих горных местностях Юты с крутых склонов сошли оползни. Такой оползень случился ночью неподалеку от „Убежища пумы“. Он снес наше недостроенное семейное гнездышко и похоронил под слоем грязи все мои надежды на будущее рядом с тобой! Я снова все потерял и должен опять начинать жизнь с нуля. Сегодня я отправил тебе немного денег в Смоки-Хилл и свое письмо, полное горя.
        Когда-то я мечтал поселить тебя рядом с собой. Мы жили бы под одной просторной крышей! Ты бы вышла замуж за достойного человека. У вас появились бы дети, для которых я любовно строил комнатки на втором этаже моего дома, нашего дома! Но теперь на месте дома пустошь. А обломки золотистых сосновых бревен и куски отделки погребены в пропасти под слоем грязи вместе с моими несбывшимися надеждами!
        Я отправляюсь в Виргинию, чтобы попытаться заработать денег на новый дом! Не теряй надежды и жди от меня вестей! Надеюсь, добрых и очень добрых! Твой отец, твой любящий отец Фрэнк Смитт».
        Оливия попыталась подняться с камня. Поправить уздечку на Лили, чтобы забраться в седло…
        Ноги у нее подкашивались от боли за отца, руки дрожали, из глаз невольно катились и катились горячие слезы. Она даже не пыталась вытирать их… Бедный, бедный папочка! Она представила себе, как он теперь страдает. Столько труда унесла в пропасть стихия! Он теперь совершенно одинок и несчастен. И уже далеко не молод! Но он по-прежнему думает о ней. Мечтает жить вместе. И как найти его теперь в столь непростое время?!
        Она вспомнила, как миссис Лиззи Мартин поведала ей, что когда-то и их дом снесло оползнем. Но они были вместе! Они могли опереться друг на друга и на своих детей! А ее отец, которого многие годы на людях она называла дядей Фрэнком, остался совершенно один, без поддержки и сочувствия! Один! Теперь Оливия отлично знает, что такое одиночество и безнадежность! Господь Милосердный и Справедливый! За что ты так наказал его?! Свои грехи отец давно искупил! Он получил свое наказание и отбыл в заключении пять долгих лет!..
        Оливия плакала, стоя на дороге возле поворота на ранчо, обняв за шею добрую и славную Лили. Кобыла повернула голову и дохнула в лицо хозяйке мягким, обволакивающим теплом.
        Надо пригласить отца к себе на ранчо! Конечно! Конечно! Ему не будет одиноко в ее доме! С Берни Дугласом они подружатся. Когда Берни поближе познакомится с отцом, они обязательно полюбят друг друга, точно отец и сын. Но это позже!.. Чуть позже она примется за поиски своего отца. Сейчас же она должна отыскать Берни Дугласа! Не может человек пропасть, нигде не оставив следа!
        Зверь терпеливо ожидал хозяйку на крыльце дома. Увидев скачущую Лили, он рванулся навстречу, запрыгал вокруг, радостно повизгивая и виляя хвостом. Потом помчался кругами по двору.
        — Тихо, Зверь! Отстань от Лили, дорогой!  — Оливия уже привыкла все время беседовать со Зверем, делиться с ним новостями и впечатлениями. Конечно, он не понимает, что она пытается втолковать ему, но зато внимательно выслушивает, не перебивая и не вставляя своих советов и комментариев! И не уговаривает Оливию поступить так или иначе.
        — На днях, Зверь, мы с тобой отправимся в Райфл!  — сообщила Оливия псу свое решение.  — Надо только все продумать и собраться в дорогу. Поедем в двух фургонах. Возможно, придется привезти на ранчо тяжело больного человека. А во втором фургоне с нами поедет Дейзи,  — пес не сводил умных глаз с ее лица. Он сидел перед Оливией, положив тяжелую голову ей на колени и, внимая нежным звукам ее голоса, прищуривал глаза, сонно прикрывая их пушистыми черными ресницами.
        — В Райфле мы посетим ферму Мартинов, побываем у бабушки на могиле,  — продолжала планировать Оливия.  — Я только не могу придумать, куда на время пристроить Дейзи. Ее ведь необходимо доить каждый день два раза. Понимаешь, Зверь?! Если бы у нее был маленький теленок, то можно было бы оставить ее на ближнем пастбище. Там есть водопой! Близко сарай для ночлега. А теленок бы выдаивал молоко… Может быть, стоит попросить Мартинов немного подержать Дейзи у себя? Как ты думаешь, Зверь?! Я правильно рассуждаю или нет?!
        Оливия внимательно пересмотрела все платья, присланные отцом. Они оказались слишком нарядными для такой поездки. Зря она, конечно, не заглянула в магазин Смоки-Хилла, не присмотрела что-нибудь скромное и закрытое! Оливия решила больше не переодеваться в мужскую одежду. Она поедет под надежной охраной Зверя и обязательно вооружится карабином. Запас патронов в кладовых большого дома достаточен. Его хватит без пополнения года на полтора.
        Самым трудным оказалось запрячь коней в повозки. Спайк был послушен, и все трудности состояли в том, чтобы надеть на него хомут и затянуть на упряжи многочисленные ремни, на что у Оливии едва хватило сил. Обычно коней в повозки и фургоны запрягали мужчины. Но теперь на ранчо осталась одна Оливия со своими слабыми и не совсем умелыми руками. И сейчас она корила себя за то, что именно этими уроками она пренебрегала в своей жизни.
        Послушный Спайк попятился, когда увидел в руках хозяйки тяжелый хомут. Кряхтя и бранясь, Оливия пыталась надеть это нелепое кожаное сооружение на шею мерина, но конь ясно давал понять, что не желает подставлять шею под это чудовищное ярмо, чтобы тащиться куда-то далеко по пыльной бесконечной дороге.
        На помощь Оливии пришел Зверь. Он долго и внимательно наблюдал, как Спайк припадает на передние копыта и часто машет головой перед Оливией, словно цирковой конь перед благодарными, бурно аплодирующими зрителями. Оливия стояла перед ним, с трудом удерживая тяжелый хомут, тужась в бессильном отчаянии, переходящем в ярость. Когда мерин начал свои очередные фортели, Зверь зашел сзади и хватанул мерина за бедро! Конь рванулся вперед, сбив с ног хозяйку, и испуганно задрал вверх голову. Хомут в одно мгновение сел на нужное место. Оставалось вставить в ременные петли оглобли и затянуть узлы, что уже не составляло слишком большого и сложного труда.
        Блэк так же долго и упрямо куражился над ней, не желая вставать между оглоблями. Оливия уговаривала упершегося всеми четырьмя копытами мерина выйти из стойла. И опять ей помог Зверь. Он внезапно подскочил к Блэку спереди и звонко клацнул зубами возле самой морды. Конь попятился и оказался именно там, где нужно. Умные животные побаивались здоровенного кобеля, и его неожиданные выпады возымели свое действие. Лошади моментально стали послушными и сговорчивыми.
        Оливия решила, что самое главное — покинуть ранчо и доехать до Смоки-Хилл. Там на местах для стоянки лошадей есть конюхи, и помощь будет обеспечена. Но она должна обязательно научиться запрягать этих капризных, строптивых животных. Ведь, когда она найдет Берни, то обратно поедет окружными дорогами и не сможет тратить несколько часов на возню с упряжью.
        Спустя сутки Оливия покинула дом на ранчо и отправилась в путь на двух повозках. В первой, запряженной терпеливым мерином Блэком, ехала она. Следом, переваливаясь с боку на бок, тащился фургон Спайка, приспособленный для перевозки скота, в нем, смирившись с судьбой и лишь тяжело вздыхая, покорно жевала траву Дейзи. Проехав под кованой аркой, Оливия выбралась из фургона и закрыла железные ворота, словно отрезая себя от прежней жизни. Нет, она, конечно, собиралась вернуться на ранчо, но только не одна, а с любимым человеком.
        Три дня прошли в дороге, точно в каком-то нереальном сне. Оливия опомнилась лишь, когда со стороны фермы Мартинов ей навстречу примчался большой пес, похожий на Зверя повадками и мастью. Следом за псом на дороге появился всадник. Темная ночь опускалась на долину. Было тепло, пахло полынью, парным молоком и свежим навозом, как обычно пахнет неподалеку от любой молочной фермы.
        — Кто там?!  — голос был молодой и незнакомый Оливии.
        — Мистер Мартин-младший?! Добрый вечер! Меня зовут Оливия Гибсон. Мисс Гибсон!
        — Добрый вечер. Меня зовут Томас! Том Мартин, мисс Оливия! Как вы оказались в наших краях, мисс Оливия Гибсон?..
        — Мистер Берни Дуглас не вернулся на ранчо, как обещал, через две недели. Прошло уже пять недель, и я решила отправиться в Райфл на поиски. Говорят, там началась эпидемия брюшного тифа! Я больше не могу жить в одиночестве и в неведении! Простите, мистер Том! Не могу ли я повидать миссис Лиззи Мартин!
        — Ой, какая славная мисс!  — Том помог ей выбраться из фургона.  — Мама, к нам гостья! Она прелестна и печальна! Проходите, мисс Оливия!
        Оливия оказалась на просторной кухне в объятиях миссис Лиззи. Большая плита исходила жаром. В кастрюлях что-то булькало и томилось.
        — Олли, дорогая! Господь Милосердный! Ты голодна, детка?!  — пожилая женщина суетилась вокруг девушки. Оливия почувствовала себя так, будто вернулась в детство. Спустя несколько минут перед ней уже лежали на тарелке пышные лепешки и исходила паром кружка с ароматным кофе.
        — Миссис Лиззи, сначала я думала, что Берни Дуглас решил меня бросить!  — Оливия плескалась под умывальником, натирая куском мыла обветренные руки.  — Но я съездила в Смоки-Хилл, в нотариальную контору. Берни Дуглас, как и обещал, купил для меня ранчо! У меня теперь есть дом! Но как в нем пусто и одиноко! Если бы вы только знали!
        — А от твоего отца по-прежнему нет известий?!  — миссис Лиззи подлила в кружку кофе с молоком, и Оливия с огромным удовольствием утоляла жажду в горячем питье.
        — Я получила от него отчаянное письмо, миссис Мартин! Дом, который он строил неподалеку от Вернала, снесло в пропасть оползнем! Теперь я даже не знаю, куда послать письмо отцу! Он теперь совершенно одинок!  — она отставила в сторону опустошенную тарелку и кружку.  — Спасибо, миссис Лиззи! Я сыта! Но я к вам с большой просьбой! Сначала я подумала, что Дейзи придется, скорее всего, продать! Но вдруг я отыщу Берни Дугласа и привезу его на ранчо. Бабушка говорила мне, что больные брюшным тифом быстро выздоравливают, если им обеспечить хороший уход и питание! Всякие каши и протертые супы! Как же тогда обойтись в горах без Дейзи и ее молока?!
        — Оливия, ты задумала опасное предприятие!  — миссис Лиззи огорченно вздохнула.  — Тебя могут не пропустить в Райфл! Кругом карантинные посты!
        — Нет такого способа, чтобы удержать меня вдалеке от любимого Берни Дугласа, миссис Лиззи!  — Оливия решительно сжала губы.  — Вы хотите меня отговорить?! Как можно?!  — ее уже клонило в сон, но она мгновенно проснулась и поинтересовалась: — Извините, мэм, что побеспокоила вас! Вы, похоже, тоже опасаетесь заразы? Но я еще не была в Райфле!
        — Я не боюсь! Нет, Олив! Но я боюсь за Тома и Кристин! Кристин беременна! Зимой она родит Тому сына! И когда ты будешь возвращаться из Райфла…
        — Простите, миссис Мартин! Я не подумала об этом! Простите!
        Оливия вышла из дома и направилась к своим повозкам. Конечно, она поступила неосмотрительно, обратившись к Мартинам за помощью. Девушка понимала, что не имеет права обвинять пожилую женщину в черствости и бездушии, но все-таки была потрясена, а на душе остался горестный осадок. Оливия ясно поняла, что ей никто не поможет! Надо надеяться исключительно на свои силы. Ну что же, значит, придется отправиться в путь вместе с Дейзи. Ни за что она не бросит корову на произвол судьбы! Тем более, что цель ее путешествия уже рядом!
        От фермы начинался длинный пологий подъем на Дасти-Саммит. Справа от вершины располагалась городская мусорная свалка. В детстве Оливия не раз убегала сюда от бабушки поиграть с соседскими сорванцами. С другой стороны начинался такой же пологий спуск в просторную долину реки Колорадо. Эти места знакомы ей с детства, и если через пост ее не пропустят в Райфл, она самостоятельно найдет возможность проникнуть в город вместе с фургонами. У нее нет другого выхода! В наличии имеются небольшие деньги, чуть больше пятисот долларов. Она пожертвует ими ради того, чтобы попасть в город и найти Берни или его следы. Сердце подсказывало ей, что ее любимый жив!.. Возможно, ей предстоит изворачиваться и лгать людям. Если это необходимо, она будет лгать убедительно и твердо, чтобы никто не мог усомниться в ее правдивости!
        Оливия остановила повозки посреди дороги. Движения все равно не было. Никто не ехал в Райфл, никто не выезжал из него. Город лежал перед ней весь на виду. Ночью она еще никогда его не видела со стороны. Тускло светились окна в домах. Мерно и тревожно звонили колокола на методистской церкви и колокольне католического монастыря. Во дворе женского монастыря, расположенного за городской чертой, горел костер. В ночной тишине слышался треск горящих сучьев и возносилось к небу церковное пение. Похоже, монашенки служили нескончаемую мессу. Значит, в городе каждый день умирают люди!.. Оливия содрогнулась. Казалось, смерть поджидает свои жертвы в каждом темном углу, на каждом перекрестке.
        Здесь, по обочинам пустынной дороги в зарослях шалфея и полыни стрекотали сверчки. Но не было слышно голосов диких зверей — не лаяли койоты, не сбивались в стаи для ночной охоты. Над свалкой посвистывали летучие мыши, мелькая в ночной мгле и на мгновение заслоняя своими причудливыми очертаниями сияние ярких звезд…
        Большой костер горел на площади у въезда в город. Громко перекликались постовые. Оливия поняла, что въезд в город действительно перекрыт. Ее не пропустят ни за что! Она развернула фургоны. Они медленно поползли по дороге назад. Морщась от смрада, исходящего от собранного в городе мусора, Оливия направила лошадей на объездную дорогу вокруг свалки. Зверь молчаливо и покорно трусил рядом с фургоном, верно исполняя порученное ему Рони Уолкоттом дело.
        Вряд ли кто-то встретится на пути к монастырю. Оливия решила, что прежде всего попытается обратиться за помощью в эту Господню обитель, хотя сама была протестанткой. Страх и ужас поселяются в любом человеке независимо от того, к какой конфесии он принадлежит!
        Узкая дорога вскоре привела ее к воротам монастыря сестер урсулинок. Оливия постучала кольцом в прочную дубовую плаху. Тотчас же распахнулась форточка на уровне лица. Привратница в черной одежде выглянула в окошечко.
        — Добрый вечер, сестра!  — Оливия смущенно и растерянно сжимала руки, переминалась в волнении с ноги на ногу.  — Я ищу помощи и защиты у Господа, сестра!
        — Я только послушница, мисс! В такое ужасное время многие христиане ищут помощи у Господа нашего Иисуса Христа, мисс!
        — Мисс Оливия Гибсон!  — назвалась Оливия.
        — Вы не одна?! С целым обозом!.. Подождите немного, мисс Оливия Гибсон!
        Прошло несколько томительных минут, пока распахнулась боковая калитка, и Оливию пропустили внутрь. Ее встретила женщина строгого облика, одетая, как и положено католической монашенке, во все черное. Девушка сложила ладони и покорно склонила голову:
        — Матушка настоятельница, благословите и выслушайте меня, прошу именем Господа!
        — Слушаю, дитя мое!
        — Меня зовут Оливия Гибсон, матушка-настоятельница!
        — Матушка Энджел!  — тихо подсказала послушница.
        — Моя бабушка Абигейл Гибсон когда-то работала у доктора сэра Гэбриэла Пойнсетта экономкой и кухаркой. Весной она умерла, оставив меня на попечение мистера Бернарда Дугласа. Он купил для меня ранчо неподалеку от Смоки-Хилл. Угнал табун почти пять недель назад в Райфл. Обещал вернуться через две недели. Но пошла уже шестая неделя, а от него я не получила и весточки!
        — Возможно, он оставил вас навсегда, дитя мое! Надо быть готовой к неприятностям!  — матушка Энджел держалась бесстрастно и казалась совершенно бесчувственной.  — Страсти человеческие — дьяволово искушение, дочь моя! А вы красивы, молоды, искренни и очень доверчивы! Неужели вы все еще любите его, дитя?
        — Любовь — дар Господень, матушка Энджел! И мистер Дуглас очень любит мисс Оливию! Он собирался жениться на Оливии! Их обручение состоялось в присутствии многих людей! Он не мог бросить ее!  — голос сестры, сопровождавшей настоятельницу, показался Оливии знакомым. Она попыталась вглядеться в облик монашенки, а настоятельница строго заметила:
        — Вы встречались в миру, сестра Мэри? А где познакомились?!..  — весьма настороженно поинтересовалась матушка Энджел.
        — Не там, где вы предполагаете, матушка Энджел! Я работала на ранчо мисс Оливии Гибсон помощницей кухарки.
        — Сестра Мэри, ты слишком подвержена страстям человеческим! И несдержанна! Молись! Ибо Господь испытывает тебя! А дьявол искушает даже в обители!
        — Мэган! Ты здесь?! Не верю своим глазам!  — Оливия была рада увидеть знакомое лицо.
        — Сестра Мэри!  — поправила монашенка.  — Я приняла постриг!
        — А твой муж Сэмми?!
        — Сэмми скончался две недели назад, как и его друг Фрэнк! Я пришла молиться за спасение их и своей грешной души, сестра Оливия!.. Берни Дуглас, похоже, тоже заболел и лежит где-нибудь среди этих несчастных в городе!
        — Я хочу найти своего любимого, матушка Энджел! Наверняка вас пропускают в город! Сестры всегда ходят ухаживать за самыми тяжелыми больными, матушка-настоятельница!..  — Оливия была в отчаянии.  — И… если Берни Дуглас умер и похоронен, мне тоже незачем жить в миру!
        — Пропустите повозки! Накормите животных! И собаку тоже!  — неожиданно смилостивилась настоятельница.  — Отведите сестре келью!
        — Со мной корова Дейзи! Я хотела оставить ее у знакомых на ферме! Думала, что придется возвращаться с больным человеком! Но миссис Мартин отказала мне в помощи. У нее беременная невестка, и миссис Лиззи боится за маленького!  — залопотала обрадованная Оливия.  — А корова дает много жирного молока, матушка Энджел!  — девушка была так обрадована и взволнована стечением обстоятельств, что готова была даже пожертвовать Дейзи монастырю, лишь бы ее провели в город.  — Зверь, слушайся сестер, дорогой! Они помогут нам во имя Господне!
        Пес послушно затрусил следом за фургонами на задний двор монастыря, приветливо махая хвостом.
        Мэган разбудила Оливию очень рано, когда в окнах кельи еще стояла лиловая предрассветная темень.
        — Что?..  — Оливия не сразу сообразила, где она теперь находится. Постель была невыносимо жесткой, а одеяло — тонким и колючим. Оливия даже немного озябла ночью, так как каменные постройки, похоже, и зимой отапливались довольно скромно.
        — В пять часов мы встаем на молитву!  — Мэган, вернее сестра Мэри, протянула Оливии черное монашеское платье с обычной веревкой вместо пояса и черную косынку с белой каймой вокруг лица.  — Скорее одевайся, если хочешь быстро попасть в город. После молитвы — завтрак и работа.
        — Куда идти?  — Оливия вцепилась в руку монашенки.  — Сестра Мэри, не бросай меня здесь одну, пожалуйста! Я здесь ничего не знаю! Помоги мне во имя Господа!
        — Сестра Оливия, неужели ты думаешь, что я брошу тебя на произвол судьбы! Успокойся, Господь милостив и поможет тебе! Ибо уверуете, и по вере воздастся вам!
        По крутой лестнице девушки спустились на первый этаж и вошли в комнату с большим столом посередине, окруженном деревянными табуретками.
        — Это наша трапезная!  — сообщила Мэган, подталкивая Оливию вперед.
        Сестер в монастыре оказалось не слишком много, около двух десятков. Во главе стола стояла матушка-настоятельница Энджел. Перед ней лежал раскрытый Розарий, в руках она перебирала четки с распятием.
        — Воспоем, сестры, славу Святой Деве Марии! Как мы делаем это обыкновенно перед завтраком!
        Не зная слов этой короткой молитвы, Оливия лишь неуверенно подпевала, совершая привычное крестное знамение. Однако матушка-настоятельница благожелательно прислушивалась к ее мелодичному голосу. Когда молитва была пропета положенное в это время суток число раз, настоятельница предложила всем сесть вокруг стола для утренней трапезы.
        — Дитя мое, Оливия, у тебя замечательный голос и отличный слух. Ты была бы хорошим пополнением в нашем монастырском хоре, дорогая сестра Оливия!
        После молитвы все дружно подняли кружки. Кофе был горячим, но, как отметила Оливия, какого-то странного отвратительного вкуса, хотя и немного смягченного молоком. Оливия отпила крохотный глоток и покосилась на Мэган:
        — Что это за гадость мне налили в кружку, Мэгги? Я не отравлюсь?
        — За столом не принято разговаривать, сестра!  — настоятельница заметила ее недовольную гримасу.  — Желудевый напиток всегда в первый день монастырской жизни кажется невкусным, но уже сегодня вечером он покажется тебе райским нектаром!
        Сестры, низко склонясь к столу, с видимым аппетитом поглощали лепешки, запивая их большими глотками напитка, и, по всей видимости, не испытывали отвращения к желудевому кофе.
        Кое-как одолев кружку жидкости, Оливия еще жевала кусок лепешки, когда сестры снова встали на молитву. Девушка проглотила недоеденный кусок и вскочила вслед за остальными, испуганно уставившись на настоятельницу.
        — Сестра Мэри, поручаю тебе ввести в курс дела нашу новую послушницу!
        Все быстро расходились из трапезной. Остались только две пожилые женщины и Мэган с Оливией.
        — Ты будешь сегодня работать со мной!  — Мэган взяла Оливию за руку.  — Настоятельница вроде бы благоволит к тебе. Пожалуйста, Оливия, не разочаровывай ее! Не спеши со своим делом!
        — В каком смысле?! Я же не собираюсь здесь оставаться навсегда, чтобы стать Господней невестой!  — Оливия готова была разрыдаться. Она хотела в город. Она должна найти Берни Дугласа.  — Мэган, а ты видела Берни?!
        — Его видела Молли из заведения Роззи Слоут! Он упал, подъехала санитарная повозка, его подняли и уложили в нее,  — Мэган ладонью сжала худенькое плечо возмущенной Оливии.
        — Молли!.. Значит, он посещал в Райфле публичный дом?!  — Оливия чуть не задохнулась от негодования. Мэган прижала ее к себе, заговорила быстро-быстро:
        — Глупенькая!.. Нам нельзя бездельничать, Олли! Пошли скорее отсюда!.. Сегодня мы будем гладить белье. Мы должны работать, детка! У нас с тобой пока еще самый легкий урок! Он называется — послушание! Если ты его не выдержишь, то настоятельница откажет тебе в помощи! Пользуйся ее расположением к себе. Не перегни палку!.. Матушка Энджел не любит слишком строптивых девушек!
        — Что ты имеешь в виду?!  — Оливия была в замешательстве.
        — Пошли работать!  — недовольная Мэган еле сдерживалась.  — Спасибо скажи, что рядом я и хорошо знаю твой характер… Отсюда невозможно сбежать, Оливия!.. Но тебя отпустят в любом случае!
        Оливия ощущала себя сломленной и раздавленной. Она поплелась следом за Мэган, путаясь в подоле тяжелого одеяния. Слезы отчаяния готовы были покатиться по щекам. Девушка из последних сил стиснула зубы, чтобы не зарыдать в голос. Она не предполагала, что все сложится так непросто.
        — Проявление чувств чуждо этим стенам, Олив!  — Мэган казалась бесстрастной и спокойной. Они вошли в большую комнату, где стояли два длинных стола. На краю каждого высилась стопка выстиранного белья.  — Это наша работа, Олив! Встряхнись, дорогая! И на время забудь, зачем ты здесь!.. Подожди меня!  — она быстро вышла и вскоре вернулась с двумя большими утюгами, в отверстиях у которых рдели горячие угли. Запахло древесным дымом.
        — К вечеру голова заболит от угара!  — Оливия уже не возмущалась, а просто констатировала факты.
        — Поэтому мы в гладильне время от времени устраиваем сквозняки!  — поддержала разговор Мэган, размахивая утюгом.  — Если в первый день наставишь на простынях подпалин, не страшно! Главное, хорошенько проглаживай все швы! Поняла?! И не стой столбом! Раздувай второй утюг!
        Оливия подхватила из рук сестры Мэри деревянную ручку утюга и принялась раскачивать тяжеленный прибор размашистыми движениями. А Мэган уже разостлала первую простыню на большом столе, обшитом плотной тканью, и влажная простыня зашипела. Клубы пара поднимались вверх, размывая лицо, ставшее для Оливии чужим и незнакомым всего за несколько коротких недель. Мэган сильно похудела, но стала физически крепче.
        Ко времени полуденной трапезы Оливия так устала, что с большим трудом удерживала ложку ноющей рукой. Проголодавшись после тяжелой работы, она мигом проглотила свою порцию постного супа. На второе, к счастью, подали густую рисовую кашу с фасолью, которую вряд ли можно было расплескать и тем самым — выпачкать одежду. Ела Оливия быстро, припомнив свою утреннюю оплошку. И желудевый кофе, действительно, показался ей довольно вкусным, так как он был немного подслащен.
        К вечеру у нее страшно ломило ноги, колени совершенно не гнулись, пальцы были не в состоянии удерживать толстую деревянную ручку утюга. Они все время умудрялись разогнуться, когда Оливия не была к этому готова. Утюг с грохотом падал на каменный пол гладильни, разбрасывая вокруг искры и горячую золу!.. Глаза девушки слипались, в голове, кажется, стучали молотки, в горле першило от постоянного запаха угара.
        Закончив работу, Оливия, с трудом передвигая ноги, спустилась в трапезную. Молитву она кое-как пропела вместе со всеми, но когда на столе появились кружки с кофе и тарелки с лепешками, что-то словно щелкнуло у нее в мозгу… Стол поплыл в сторону, она попыталась удержать его, но только опрокинула свою кружку с монастырским напитком… Мутноватая лужица растекалась по чисто выскобленной столешнице, заполняя собой все обозримое пространство. И больше девушка ничего не помнила…
        — Напрыгалась горная козочка!  — голос Мэган, склонившейся над ней, показался Оливии совсем чужим, незнакомым.
        — Господь Милосерден, он даст и ее сердцу успокоение, сестра Мэри! Не надо плакать, дитя! Ты знаешь, что этим стенам чужды проявления человеческих страстей!  — рядом с Мэган стояла матушка Энджел, перебирая четки.
        — Где я?!..  — Оливия пришла в себя. Она лежала на узкой монастырской койке, в сорочке из грубого желтоватого полотна, укрытая почти до подбородка серым колючим одеялом. Мэган вытирала влажным полотенцем ее обнаженные руки и шею. Оливии очень хотелось спать… За узким окном виднелись ветки кустарников, какая-то серенькая птичка скакала по подоконнику, весело посвистывая и косясь на Оливию черным глазиком-бусинкой.
        — Она пришла в себя, матушка Энджел!  — Мэган отошла в сторону и встала у стены, сложив руки на животе.  — У нас вообще редко кто из сестер и послушниц выдерживает в гладильне с непривычки до вечера, матушка!
        — Да, я это знаю, сестра Мэри! Могла бы и не напоминать мне! Скоро вы отправитесь в госпиталь. Ты знаешь, где лежит этот молодой человек? Как его зовут? Берни Дуглас!.. Он, и впрямь, так хорош собой, что эта прелестная девочка могла влюбиться в него до безумия?! Ведь это на самом деле безумие — отправиться в город, объятый эпидемией, словно пожаром, чтобы отыскать любимого мужчину!  — матушка Энджел задумалась о чем-то и почти кокетливо улыбнулась, став немного трогательной и смешной.
        Оливия вздохнула и закрыла глаза, чтобы сестры не заметили, что она все слышит и видит. Главное, чтобы утром у нее хватило сил подняться с этой уютной постели, которая еще вчера казалась ей такой жесткой и неудобной.
        А настоятельница и Мэган, решившие, что она заснула, продолжали разговаривать вполголоса:
        — И ведь она ни разу не сказала, что устала, что у нее ломит с непривычки руки и поясницу. Не заплакала, наконец, матушка Энджел!.. А я знала эту девчонку совершенно другой! Капризной, избалованной, дерзкой! Наверное, матушка Энджел, это любовь так меняет людей!.. Но, похоже, не всех!  — Мэган тяжело вздохнула и зашептала молитву, перебирая четки.
        — Наверное, ты права, сестра Мэри!  — настоятельница грузно поднялась, шагнула к двери.  — Завтра вы еще день, возможно, проведете в гладильне. Только после этого я отпущу вас в город. А то другие сестры станут обижаться! И так все считают, что я слишком много внимания уделяю разным временным гостям из мира, вроде этой сестры Оливии!
        — Но они должны понимать, матушка Энджел, что именно мирские более нуждаются в попечении и заступничестве перед Господом нашим!
        Оливия чувствовала, как ее затягивает сон. И в этом мучительном сновидении она все время разворачивает влажные простыни и расстилает их почему-то на траве загонов на ранчо «Клин Крик». А трава снова и снова пробивается сквозь желтоватую, немного подпаленную ткань. И Оливия начинает все сначала… А следом за ней по лугам скользит большой утюг, искры сыплются из отверстий-продушин, зола пышет серыми облачками. И от этого трава становится еще сильнее, зеленее и гуще… А на высоком крыльце большого дома стоят Берни Дуглас и ее отец, они смеются, глядя на нее, и машут руками, приглашая домой и заставляя бросить столь безнадежное, по их мнению, занятие.
        Сегодня Оливия проснулась самостоятельно. Она чувствует, что еще очень рано, но поднимается и начинает двигаться по комнате, скрипя зубами от невыносимой тянущей боли во всех мышцах. У нее сильно ломит поясницу. И она, встав на колени, кладет перед распятием несколько земных поклонов.
        Ей надо привести себя в чувство к завтраку. Она помнит, как когда-то в детстве Рони Уолкотт учил ее верховой езде. После первого дня скачки у нее точно также болели все мышцы. Но Рони не позволил ей наутро залеживаться в постели. Он вытащил ее из-под теплого мехового одеяла и, выйдя из дома, бросил с размаху в горное озеро Хила, которое плескалось на окраине деревни. Вода в озере была холодная, но такая прозрачная, что виден каждый камешек на его дне. Оливия визжала и пиналась, но Рони был намного старше ее и сильнее. Удивительное дело, после купания боль в растянутых мышцах прошла, словно растворилась в кристально чистой горной влаге.
        Вспомнив про Рони Уолкотта, Оливия невольно заулыбалась и замурлыкала. Рони Уолкотта она всегда вспоминает с ласковой улыбкой на лице.
        — Ты уже на ногах, Оливия?!  — Мэган распахнула дверь кельи.  — Ты в замечательной форме, горная козочка!  — восхитилась она.
        — Зачем ты придумала мне такое прозвище, Мэган?! Я могу и обидеться!  — а сама продолжала улыбаться и напевать.
        — А поем отчего?! Хороший сон привиделся, Оливия?.. Одевайся! Пора на молитву! Мирские песни в этих стенах не поют!
        — Мэган, ты скоро станешь такой же сухой и бесстрастной, как настоятельница Энджел! Но это твое дело! А я сегодня вспомнила замечательного человека Рони Уолкотта, как он воспитывал меня в детстве! Когда у меня заболели мышцы от долгого сидения в седле, то он взял и бросил меня в озеро!
        — И ты позволила ему?!..  — Мэган мечтательно улыбнулась: — Он замечательный человек! Потому я и не стала ему навязываться!.. И, в конце концов, Оливия, привыкай называть меня сестра Мэри!  — возмущенно заявила она, услышав за дверью чьи-то осторожные шаги.
        — Хорошо! Сестра Мэри, посмотри, правильно ли я застелила свое монастырское ложе, которое сегодня уже не казалось мне каменно твердым?  — нарочито громко поинтересовалась она.
        — Правильно, сестра Оливия! Подушку поставь вот так — уголком!  — откликнулась сообразительная Мэган. Она взяла в руки четки и, напевая молитвы из Розария, зашагала впереди Оливии в трапезную.
        Сестры с изумлением смотрели на воскресшую и совершенно оправившуюся от усталости Оливию.
        — Господь милосерден и к тем, кто усердно молится, и к тем, кто усердно трудится, не подчиняясь физическим немощам и не давая им угнездиться в нашей слабой и бренной плоти,  — матушка Энджел, видимо, очень любила такие показательные примеры.
        — Только что я застала сестру Оливию за усердной молитвой!  — Мэган сделала самый серьезный и многозначительный вид.  — Господня милость исцеляет и самых ярых грешников, матушка! Сердечно и искренне покайтесь и получите милость от Господа нашего по заслугам вашим!
        Оливия еле сдерживалась, чтобы не рассмеяться. Не над духовными сентенциями Мэган, а над обескураженным выражением лиц некоторых сестер. Кому-то из них, видимо, не очень-то нравилось расположение настоятельницы к этой новенькой сестре Мэри и ее знакомой, свалившимися нежданно-негаданно в их тихую обитель и наделавших столько суеты и шума.
        — Эта сестра Мэри далеко пойдет!  — было четко написано на лицах некоторых монахинь.
        А Оливия с сомнением думала — неужели Мэган Матайес не нашла более достойного применения своему энергичному характеру, своей энергии. Ведь подводные течения в монастыре так непредсказуемы и коварны. Но кем еще могла стать Мэган в обществе, она даже не представляла. Экономкой-домоправительницей в том же заведении мисс Роззи Слоут? Или в подобном ему другом публичном доме?.. Чтобы каждый день видеть, как мужчины покупают женщин ради только одного своего плотского удовольствия? Одни продают, а другие покупают.
        Водя тяжелым утюгом по желтоватому полотну, Оливия думала о том, что Мэган с ее деловой хваткой, красивым лицом и ладной фигурой, наверное, замечательно смотрелась бы и хозяйкой швейной мастерской, и продавщицей в большом магазине, и служащей в зале банка или почты. Наверное, она бы могла стать сельской учительницей или врачом. Она бы выглядела нисколько не хуже сэра Гэбриэла Пойнсетта, находясь у постели больного!
        — О чем задумалась, Оливия?!  — Мэган встряхнула проглаженную простыню, ловко сложила ее конвертом.  — Открой, что за тайные мысли гложут и морщинят этот гладкий лоб?!
        — Я подумала, что ты пропадешь здесь, Мэган!  — поделилась Оливия своими сокровенными мыслями.  — Представила тебя учителем или врачом!.. А ты думала, что все мои мысли поглощены одним только Берни Дугласом?! И тем, какой он хороший любовник, да?!
        Мэган изумленно уставилась на Оливию.
        — Я и не думала, что в этой очаровательной головке со столь легкомысленными кудряшками могут бродить такие кощунственные мысли!
        — Почему кощунственные? Если Господь создал мужчину и женщину из одного и того же материала, да еще разбил на пары и сказал: «Будьте муж и жена, точно единая плоть», то неужели он вложил женщине мозги худшего качества?!
        — И дальше что?!  — Мэган смотрела с любопытством.  — Есть женщины, которые становятся учительницами. Но их часто считают не от мира сего!
        — Миссис Мартин сказала, что удел женщины — кухня, дети и церковь! Но почему нужно покоряться этому правилу, если ты родилась женщиной?! Или все-таки наступит время, когда женщинам будет доступно все?!
        — Что ты имеешь в виду под словом «все»?!  — недоумевала Мэган.  — Если бы ты родилась мужчиной, то кем бы ты хотела стать?
        — Возможно, певцом! Или наездником!
        — Вот! Только певицей стать — это то же самое, что проституткой. А наездницей?! Иди служить в цирк и скачи себе по кругу день-деньской, срывай аплодисменты и подарки от поклонников! Только сразу же выходи замуж за наездника! Иначе придется спать со всеми подряд от директора или владельца цирка до последнего конюха!
        — Мэган! Почему ты такая циничная?!  — возмутилась Оливия.
        — Не циничная, а прагматичная, Оливия. Это разные вещи. Много ли хорошего ты получила от своих романтических представлений о мужчинах? Ты и сама точно не знаешь, бросил тебя Берни Дуглас или нет!.. А твой любимый папочка? Вместо того чтобы приехать к дочери (ведь, не дай господь, у нее на ранчо та же беда, что и у него!), вместо того чтобы помочь любимой дочери хотя бы советом, он носится по штатам, ища какого-то нового заработка!
        Оливия растерянно уставилась на взбудораженную, возбужденную Мэган и прошептала безнадежно и как-то бессильно:
        — А ты права, Мэган! Права, как никогда! Но я не могу думать по-иному! Я не могу верить, что Берни бросил меня! В этом случае я просто сойду с ума, Мэгги!.. Очень часто я удивляюсь поступкам мужчин! Такое чувство, будто мозги у них поставлены набекрень! Или их вовсе нет! Но если я все время стану думать именно так, то просто не смогу больше жить, Мэган!
        — Не слишком ли ты категорична, Оливия?! Людей не бывает идеальных. Они не ангелы! Они грешные люди со своими достоинствами и недостатками. Или принимай их такими, как они есть, или, если нет сил мириться с их недостатками, значит, лучше расстаться и не мучить друг друга!
        — В твоих рассуждениях все просто и ясно, Мэган! Но, помнится, ты поставила меня в тупик своими отношениями с Сэмом! Неужели ты на самом деле прощала ему и капризы, и претензии, и предательство?!  — Оливия даже сейчас с трудом пыталась понять Мэган и докопаться до сути и смысла ее отношений с мужем. Ее покорность, с какой она выполняла все прихоти и желания мужа, изумляла и ставила в тупик слишком категоричную Оливию.
        — Вот когда ты полюбишь по-настоящему, тогда ты меня, возможно, поймешь, детка!  — снисходительно парировала Мэган.  — Думаю, что в любви не было, нет и никогда не будет никакой логики. Иначе это была бы просто привычка, привязанность.
        Оливия печально согласилась с ней.
        Глава 7
        Оливия так разволновалась, ожидая наступления утра, когда она повезет с Мэган в город проглаженное белье, что не могла уснуть. Напрасно она молилась и просила у Господа сна и успокоения. Мысли о Берни заполонили все ее сознание. Она все время пыталась представить себе, как они встретятся с Берни Дугласом, как поведет он себя. Что ее любимый скажет в свое оправдание. И скажет ли хоть что-то… И что ответит она, какие слова придут ей на ум, когда она увидит его серо-зеленые глаза с хищным прищуром и золотистыми искорками в глубине зрачков.
        Нет! Лучше не вспоминать, как выглядит Берни Дуглас. Какие у него мозолистые, но нежные ладони. Как бережно и трепетно они прикасались к ее маленькой груди! Его призывный голос, кажется, до сих пор звучит в ее сознании:
        — Ливи, девочка моя! Пора подниматься!
        Оливия вздрогнула. В который раз вспоминает она, как Берни протягивает ей руку. Оливия хватается за его ладонь. Вцепляется своими тонкими шершавыми от работы пальцами. Не может набраться сил и разжать их. Она хочет вечно держать его за руку, не отпуская ни на миг.
        — Берни Дуглас, Берни, ты любишь меня, дорогой мой?!
        — Да, да, да, Оливия, девочка моя! Ливи, малышка моя!
        — Ты вернешься, Берни?! Вернешься? Я буду ждать тебя, Берни Дуглас!
        — Я обязательно вернусь, Ливи! Вернусь! Вернусь! Вернусь кроха моя! Вернусь!  — ей даже почудилось, будто голос Берни и в самом деле послышался под ее окном…
        Залаял Зверь. Оливия тихонько окликнула его, и кобель, приветливо повизгивая, присел под окном.
        — Охраняй сестер и слушайся их!  — повторила Оливия свой приказ, и пес, лениво полаивая, помчался куда-то по двору, озабоченный своими собачьими обязанностями. Оливия стала молиться, чтобы избавиться от наваждения и галлюцинаций: — Господь Милосердный! Спаси и сохрани от всякой напасти, соблазнов, искушений.
        Тьма за узким стрельчатым окном монастыря была уже не столь черна! Вот-вот в келье должна появиться Мэган. Сквозь щель в неплотно притворенной двери просочился слабый свет лампадки. В коридоре послышались легкие шаги. Они приближались. И вот дверь распахнулась с легким скрипом.
        — Оливия! Ты уже на ногах?!  — Мэган вошла, плотно прикрыла дверь, осмотрела Оливию.  — Ты что-то слишком бледна, малышка! Наверное, не спала всю ночь! Так и свалиться недолго! Нельзя выматывать себя круглые сутки дурными мыслями и предчувствиями. Ночью необходимо спать. Если ты упадешь в палате госпиталя, то тебя положат рядом с больными. И там, возле них ты, вероятнее всего, подхватишь болезнь!  — на правах старшей выговаривала Мэган Матайес Оливии. И девушке стало казаться, будто она слышит голос бабушки, добродушно ворчащей и что-то выговаривающей ей за провинность или шалость.
        — Мэган, ты ворчишь, будто моя бабушка! Меня что-то сегодня мутит!
        — Только не хватало, чтобы ты заболела, Оливия!  — Мэган встревожилась и принялась расспрашивать: — Голова болит?! Жар есть?! Ты чего-нибудь хочешь?
        — Лимонада! И спать! Только спать! Ты права, за ночь я ни на мгновение не сомкнула глаз. Я думала о Берни! Беспокоилась о нем! Не хватало только мне заболеть, когда, кажется, цель почти достигнута! Я надеялась сегодня найти Берни!
        — Не стоит тешить себя пустыми надеждами раньше времени! Наберись терпения, Олив! Подожди! Не ходи сегодня никуда!  — Мэган загадочно окинула Оливию многозначительным взглядом. И вышла из кельи, оставив на тумбочке лампадку.
        Вскоре монахиня вернулась. Оливия удивленно и вопросительно взглянула на нее:
        — Ты где была, Мэган?
        — Сестра Мэри!  — Мэган предостерегающе прикрыла ее губы ладонью.
        — Куда ты ходила, сестра Мэри?!
        — Доброе утро, дитя мое!
        В келье Оливии собралась представительная делегация. Настоятельница и несколько сестер постарше. Они внимательно разглядывали Оливию, тихо совещаясь о чем-то. Матушка Энджел пристально вглядывалась в лицо Оливии:
        — Дитя мое, ты больна?
        — О, нет, матушка Энджел! Я просто немного утомилась! У меня слабость и тошнота! Но это пройдет!  — Оливия почему-то почувствовала себя виноватой.
        — Похоже, твоя так называемая болезнь, Оливия, продлится несколько месяцев и закончится родами!  — матушка Энджел была по-прежнему приветлива, улыбчива, доброжелательна: — Ты можешь остаться в обители до самого рождения ребенка. И до того времени, когда исполнится год после его рождения.
        — Какого ребенка?!  — ошарашенная Оливия с недоверием уставилась на пожилую женщину, вопросительно взглянула на Мэган. Та улыбалась ей, подбадривая и словно бы одобряя.
        — Мэган, чего ты улыбаешься, будто получила рождественский подарок?! Или я схожу с ума?! Или помешались все окружающие меня люди?!  — она громко захохотала от возмущения и нелепого предположения матушки Энджел. Только этого ей и не хватало! Конечно, женщины ошибаются! Этого не может быть! Просто этого быть не может! Она совсем недавно видела беременную Кристин! С одутловатым лицом, покрытым желтыми пигментными пятнами и выпирающим животом! С ней, Оливией, подобного произойти не может! Она не превратится в такую же уродину! Ни за что! Стань она такой, как Кристин, Берни разлюбит ее и бросит! У нее никогда не появится на лице этих желтых пятен и огромного выпирающего живота, который, конечно же, будет мешать близости ее и Берни! У нее не отвиснет грудь! Ее живот и бедра будут всегда стройными, подтянутыми, изящными.
        — Я не беременна!  — Оливия сорвалась на крик, она готова была затопать ногами в приступе ярости и ударить Мэган.  — Вы придумали подобную глупость, чтобы не пускать меня в город?! А Берни лежит заброшенный и ожидает моей помощи!
        — Глупенькая!  — Мэган с жалостью посмотрела на нее.  — Тебе сейчас могут позавидовать многие женщины!.. Я знаю тебя и цену твоим капризам! Даже самые избалованные и распущенные девчонки рано или поздно становятся матерями! У тебя с Берни Дугласом были близкие отношения! Ты спала с ним, Оливия! Три ночи кувыркалась на траве загона, распугивая своими дикими стонами мустангов! Именно от этого и появляются на свет дети! И я всем сердцем желаю, чтобы Берни нашелся живой и невредимый! Думаешь, кому-то здесь хочется, чтобы твое дитя росло без отца?!
        — Если ты такая догадливая, то могла бы и промолчать!  — Оливия смотрела на Мэган с отвращением и ненавистью, ей было стыдно за циничную откровенность Мэган.  — Ты подсматривала и подслушивала за нами на ранчо!
        — Там и подсматривать ничего не надо было! Берни даже не удосужился увести тебя куда-нибудь подальше! Шум воды в Гранд-Ривер, наверное, не заглушил бы твоего кошачьего пения!.. Впрочем, ты не лучше и не хуже других! Ты очень страстная женщина, которой, возможно, повезло, и твой любимый женится на тебе!.. В подобных случаях поздно что-то советовать! Ты уже раздвинула ноги по первой его просьбе! Так отчего же сходишь с ума от совершенно естественного результата?!
        — Я не прошу советов! Я поступила так, как считала нужным, потому что доверяю любимому человеку. Кто просил тебя рассказывать о своих предположениях и догадках матушке Энджел?!
        — Не ссорьтесь, сестры! Сестра Мэри сделала все правильно! И не стоит ее ни в чем упрекать! Все только в твоих интересах и интересах твоего ребенка, дитя мое Оливия! Отныне тебе не придется выполнять тяжелую работу. Больше никто не заставит тебя часами гладить белье! Это работа не для беременной женщины! Еду тебе будут приносить в келью!.. Тебе нельзя общаться с больными! Мы все узнаем у доктора, дитя мое, Оливия!
        — Я не нуждаюсь в подобном послаблении! Я не больная! И не беременная! С Берни я провела только три ночи! Я хочу ухаживать за больными наравне со всеми сестрами! И я буду ухаживать за ними!  — Оливия никак не могла смириться с перспективой остаться в монастыре, когда Мэган поедет в госпиталь и, не дай господь, раньше нее увидит Берни Дугласа! И эта болтушка может рассказать ему о так называемой беременности Оливии. А Берни подумает, что Оливия спуталась с кем-нибудь еще!.. Господь Милосердный и Справедливый! Помоги!
        — Опять ты вмешиваешься в мои дела, подлая сучка!  — Оливия в бессильной злости сжала кулачки и кинулась на Мэган.  — Что тебе надо от меня! Ты и на ранчо все время показывала, что самая умная и догадливая!.. Может, я — глупая и доверчивая, но я люблю Берни и хочу найти его сама! Я не хочу ждать! У тебя, что ли, я должна спрашивать разрешения на поиски Берни?!  — она готова была вцепиться ногтями в глаза Мэган, но та ловко увернулась, и Оливия уткнулась носом в сухую грудь матушки Энджел.
        — Да ты сама бешеная сучка!  — Мэган надоело церемониться и пропускать мимо ушей оскорбления Оливии.  — Малолетняя сучка, повисшая на шее человека, который и не собирался жениться на тебе! Решила поймать красавчика Берни Дугласа на ребеночке?! Молодая да рано созревшая! А сама попутно заигрывала с Рони Уолкоттом!
        — Рони — мой брат! Это ты подстилалась под него на ранчо, пока не появился твой благоверный Сэмми! И ты изменяла Сэму со всеми мужчинами Райфла и окрестностей!
        — Уймитесь, сестры!  — матушка Энджел подняла над головой нагрудный крест.  — Вы в Господней обители, а не в публичном доме!
        — Я не была проституткой, матушка Энджел! Это она!  — Оливия тыкала пальцем в сторону Мэган, понимая, что хватила чересчур, и Мэган не заслужила ее оскорблений, но никак не могла остановиться.
        — Сестра Мэри и не скрывает этого! Не все приходят к Господу чистенькими и непорочными, Оливия! Мы не имеем права осуждать их! Господь прощает и принимает всех раскаявшихся! Мария Магдалина тоже была в свое время продажной женщиной, но искренне покаялась, и Господь наш Иисус Христос простил ее и принял в свои ученицы!.. Если ты, сестра Оливия, не раскаешься и не выполнишь мою просьбу, то придется согрешить и выставить тебя за ворота! Вместе с твоим хозяйством! Ты должна извиниться перед сестрой Мэри! Она беспокоилась только о тебе и будущем ребенке!
        — Обо мне!  — Оливию трясло от негодования. Она не видела ничего, когда была в ярости.  — Она давно положила глаз на Берни Дугласа! Но он мой, слышишь, Мэган?! Только — мой! Ты придумала, будто я беременна, чтобы мы не встретились!.. Я не могу быть беременной! Все это выдумка Мэган! Подлой сучки Мэган!
        Мэган со странной, печальной и понимающей улыбкой смотрела на Оливию, перебирала четки и тихо шевелила губами. Но девушка не испытывала ни раскаяния, ни угрызений совести.
        — Принесите нашей гостье завтрак!  — матушка Энджел была бледна от негодования.  — И заприте до полудня! Я не потерплю скандала в Господней обители! Если слухи об этом поползут по городу, то кое-кто распрощается с крышей над головой. А если эта девчонка не успокоится до полудня и не покается, то придется надеть на нее смирительную рубашку и, возможно, сдать в приют для умалишенных!
        — Вот оно — ваше милосердие!  — продолжала бушевать Оливия.  — Изверги! Подлые ханжи!
        Сейчас она ненавидела всех, кому была благодарна за приют сутки назад. Они не пускают ее к Берни! Придумывают разные предлоги! Возможно, хотят навечно запереть в обители! Но она ни за что не останется здесь! Оливия привыкла добиваться своего любыми средствами. Бабушка и отец всегда уступали ей. Всегда!.. Но бабушка умерла и покоится на кладбище Райфла. А отец пропал неизвестно где. За нее некому теперь заступиться! Она целиком во власти ненавидящих ее людей!.. За что, за что они так возненавидели ее?! За то, что она молодая и красивая?! За то, что ее любит Берни Дуглас — самый красивый, самый умный, самый мужественный мужчина на свете! И Берни не знает, что ее пытаются удержать здесь силой! Никто здесь ее не понимает и не жалеет! Они решили запереть ее здесь! Возможно, навсегда!
        Вскоре одна из монахинь принесла поднос с завтраком. Поставила его на маленький столик под распятием, аккуратно накрыла полотенцем. Оливия стояла у стены, отвернувшись от двери. Она была точно каменная, в ней словно умерли все чувства.
        Когда сестры ушли, заперев келью Оливии на засов снаружи, девушка вновь принялась рыдать и посылать проклятия Мэган. Она металась по келье, точно разъяренная пума, водворенная в клетку! Вцепившись в оконную решетку, трясла ее изо всех сил! Но толстые прутья даже не шелохнулись под ударами ее кулачков. Потом принялась стучать в дубовую дверь:
        — Выпустите меня отсюда! Слышите?! Я хочу к Берни! Откройте дверь! Отпустите меня! Отпустите же меня, в конце концов!.. Берни, дорогой, спаси меня! Освободи от этих ханжей!
        Ей нужно было присутствие Берни рядом. Она хотела ощутить себя защищенной от этого жестокого мира его объятиями. Только его присутствие рядом способно сейчас успокоить ее. Пробежав несколько раз от толстенной дубовой двери к узкому стрельчатому окну, Оливия утомилась и присела на жесткую кровать, накрытую темно-серым, колючим одеялом и тихо продолжала рыдать. Она не понимала, почему ее заперли здесь и почему не пускают к Берни…
        А может, в ней, правда, живет ребенок, и сестры действительно беспокоятся не только за нее, но и за ее дитя? Ребенок ее и Берни! Мальчик или девочка. Крохотное существо, которое в этом мире всюду подстерегают опасности. Интересно, на кого он будет похож, когда вырастет?.. Но, быть может, сестры хотят отобрать у нее младенца?! Отдать в приют и потом сделать из него церковного служку?!.. Никогда Оливия не отдаст никому своего ребенка! Она будет кусаться и царапаться, словно дикая пума!..
        Оливия положила на плоский живот ладонь и совершенно ничего не почувствовала. Ни-че-го! Ее просто немного поташнивает. И очень хочется спать. Но это ничего не значит! Ей просто необходимо хорошенько отдохнуть, и все пройдет!.. Но даже если сестры правы в своих предположениях, у ее ребенка есть отец!.. Он будет любить малыша! И никогда не бросит его!.. Рыдая и причитая, она зевала и всхлипывала, точно обиженный ребенок.
        А если все-таки Мэган права и действовала из благородных побуждений? Она приняла ее, словно любящая старшая сестра! И так убеждала матушку Энджел, что Берни Дуглас любит Оливию!.. Хотя пока что Оливия сама в этом не очень уверена! Она не знает точно, как относится к ней Берни Дуглас. Рони Уолкотт говорил как-то, что Берни не любит ее, а просто испытывает к ней вожделение, похоть. Потому что она красивая и кажется беззащитной и слабой. Джентльменам нравятся слабые женщины!..
        Господи, о чем она думает?! Ее же могут выгнать из монастыря! Оставить без этой временной крыши над головой! Куда она пойдет, когда на улице стемнеет?! Где найдет еще более удобное пристанище?! Оливия закрыла глаза. Как она посмотрит в глаза Мэган, когда они снова встретятся? Боже! Какой стыд! Что с ней случилось? Она всех воспринимает, словно врагов! Своих и Берни Дугласа!.. Наверное, она ревнует его ко всем, кто сейчас с ним рядом, если не умеет контролировать себя, сдерживаться?.. Значит, она и на самом деле просто-напросто глупая, влюбленная девчонка.
        Сон буквально валил ее с ног. Чувство вины все глубже проникало в душу. Сестры приютили ее, накормили, как могли, дали возможность отдохнуть. А если бы она осталась на улице? На дорогой отель у нее совсем нет денег!.. Искала бы пристанища в дешевой гостинице, где всегда болтаются и ищут приключений такие джентльмены, как Пабло Гомес! Оливия вспомнила похотливый взгляд, которым мексиканец всегда одаривал ее!.. Господь Милосердный! Не допусти подобного кощунства и мерзости! Невозможно представить, как бы она себя чувствовала во власти этого похотливого самца!
        Оливия прилегла, не раздеваясь и не разбирая постель, и мгновенно провалилась в глубокий сон. И во сне она все время вздыхала, постанывала, что-то бормотала, точно спорила с невидимым противником.
        Проснулась Оливия, когда полуденное солнце заглядывало в окно кельи. По комнате распространился запах свежеиспеченного хлеба и лимонных корочек. В желудке посасывало. Она быстро поднялась, разгладила примявшиеся складки черного одеяния, поправила сбившуюся во сне косынку. Прошла к столику, откинула полотенце в сторону. Наполнив стакан лимонадом, с удовольствием утолила жажду ароматным прохладным напитком. Разломив румяную, не потерявшую утренней свежести лепешку, положила на нее изрядный кусок солоноватого домашнего сыра с зеленью, рассыпчатого и янтарного. Кажется, с таким удовольствием она не ела еще никогда в жизни!
        Под окном зашуршали кусты. Оливия приблизилась, настороженно выглянула. Зверь сидел на замощенной площадке двора, смотрел в окно и, заметив хозяйку, тихонько заскулил, усиленно подметая пышным хвостом пыль.
        — Привет, Звереныш!  — Оливия пробудилась в хорошем настроении, на время забыв все, что произошло в келье утром. Отломив кусок лепешки и сыра, бросила их псу, слегка приоткрыв раму.
        Свежий ветер ворвался в комнату и разметал остатки прежнего, дурного настроения. Она с наслаждением вдыхала свежий запах осенней земли и пожухлых трав, словно стосковавшийся за долгую зиму фермер… Как хорошо, что сегодня ей не приходится вдыхать угарный дух гладильни и подпаленной ткани. И у нее уже почти не болит рука от тяжелого утюжища, которым еще вчера приходилось размахивать! Оливия блаженно прикрыла глаза.
        За дверью послышались шаги. Приглушенно звякнула наружная задвижка. Оливия села на кровать, взяла в руку стакан с лимонадом и с независимым видом поднесла его к губам. А внутри все сгорало от стыда. Ей было сейчас совестно, как перед Мэган, так и перед настоятельницей, матушкой Энджел.
        — Добрый день, дитя! Как ты себя чувствуешь?  — на пороге появилась сдержанная и доброжелательная матушка Энджел.
        — Я чувствую себя отлично!  — Оливия вздернула голову, глядя поверх головы настоятельницы в стену.
        — Это потому, что ты выспалась и успокоилась. Господь милостив, дитя! Он дал тебе крепкий сон и успокоение! Сестры молились за тебя перед завтраком!
        — Молились? За меня?..  — Оливия растерянно посмотрела в глаза матушке Энджел и тут же стыдливо отвела взгляд.  — За меня?
        — Да! И Господь услышал наши молитвы!..
        В молчаливом напряжении Оливия ждала, что еще скажет настоятельница.
        — Сестры нашли Берни Дугласа. Он лежит в усадьбе сэра Гэбриэла Пойнсетта! В садовом доме организовали небольшой госпиталь. Такие госпитали открыты по всему городу. Даже в публичном доме. Девушки из заведения мисс Роззи Слоут и те ухаживают за больными, сестра Оливия!
        Отпив немного лимонада, чтобы успокоить встрепенувшееся сердце, Оливия уже хотела задать волнующий ее вопрос, но матушка Энджел опередила ее:
        — К большому сожалению, сама мисс Слоут, упокой Господь ее душу, скончалась в самом начале эпидемии. Она отошла в мир иной без покаяния,  — женщина печально вздохнула, перебирая четки.  — Если ты успокоилась, то после полудня отправишься с сестрой Мэри в госпиталь. Иди, помоги им загрузить в повозку свежее белье.
        Оливия встрепенулась. Допила лимонад и поставила стакан на поднос. Усидеть в монастыре теперь было невозможно.
        — Я отнесу посуду на кухню, матушка Энджел?!  — просительно взглянула она на монахиню. Та согласно кивнула.
        Оливии показалось, что в одно мгновение все вокруг изменилось до неузнаваемости: мир радостно и приветливо распахнулся ей навстречу. Она мчалась по пустым гулким коридорам монастыря, держа перед собой поднос, и счастливо улыбалась, еще не понимая и не осознавая всего того, что ожидало ее впереди. Но она сегодня же, буквально через час, увидит Берни Дугласа! Она так скучала и тосковала долгих пять недель, не видя своего любимого! Совсем скоро она бережно и нежно кончиками пальцев коснется его щеки, шеи, груди! Сплетет свои горячие пальцы с его сильными пальцами. Прильнет жаждущими поцелуев губами к его чувственным горячим губам.
        Берни шагал по мосту, переброшенному через пропасть, полную горячих углей. Было так жарко, что, казалось, кожа на руках вот-вот начнет пузыриться и лопаться. Горячий воздух обжигал легкие, до боли сушил глазные яблоки. В горле першило от едкого дыма. Вернуться назад молодой человек не мог, так как его подгоняло летучее пламя. Трещала и вспыхивала хвоя на деревьях, растущих на берегу странной огненной реки. Заметая его следы, струился раскаленный песок. Огненный ветер гнал песчаные вихри вслед за Берни Дугласом. Ничего, даже следов его ботинок не останется теперь на свете! Огненная стихия точно нарочно показывала молодому человеку, что он слабее крохотной песчинки…
        Впереди, за мостом, лес стоял зеленый, нетронутый огнем. Простирались загоны и луга, покрытые сочной зеленой травой. Прелестные жеребята с розоватой молочной пенкой на губах бегали по загонам под присмотром заботливых маток. Мягко и грациозно перебирают они своими игрушечными лаковыми копытцами. И шкура в подпашинах и на стройных бедрах у жеребят нежная, с трогательными завитками, словно на голове и спинке новорожденного ребенка. В их глубоких лиловых глазах таится влажный мрак ущелий и каньонов Гранд-Ривер, и сверкают искорки, похожие на отблески ярких альпийских звезд и далеких первобытных костров…
        Неподалеку от загонов стоит большой деревянный дом с золотистыми стенами из сосновых бревен. Сверкают чисто промытые стекла в окнах. В открытых оконных проемах колышутся желтые шелковые шторы, на подоконниках расставлены горшки с цветущими геранями и бегониями. Оливия улыбается Берни Дугласу с высокого крыльца большого дома. Она держит на руках мальчика с ярко-синими глазами и кудрявыми светлыми волосами.
        Берни Дуглас твердо понимает, что это его сын. Крохотный и самый дорогой в мире человечек. Берни Дуглас-третий. У него есть сын?!.. До сего дня он и не предполагал этого! Но оказывается, ему так приятно и сладостно сознавать то, что он — отец! Отец этого крохотного беззащитного создания! Он должен сберечь и защитить это слабое дыхание бесконечной жизни от превратностей и опасностей окружающего мира!..
        Берни Дуглас знает, что до противоположного берега огонь нельзя допустить. Рони Уолкотт стоит на другом конце подвесного моста, готового обрушиться вниз. Он ни за что не позволит, чтобы огонь помчался по загонам и лугам, все сжигая на своем пути. Иначе пламя доберется до дома на ранчо и спалит его. Где тогда все они будут жить, где найдут приют, если даже выживут в этом огне, все уничтожающем на своем пути?!
        Рони Уолкотт и его, Берни Дугласа, возможно, не пропустит. Только потому, что Берни несет огонь на себе. У Берни дымится и тлеет рубашка. Дымятся, и, кажется, вот-вот вспыхнут брюки! Трещат и коробятся от жара ботинки. Мост раскачивается и раскачивается над огненной бездной. Вот-вот порвутся канаты, соединяющие два берега! Берни один на мосту. Навстречу ему с ведром воды неторопливо шагает Рони Уолкотт.
        — Ты принесешь на ранчо смерть!  — Рони Уолкотт смотрит на своего патрона с упреком.  — Ты умеешь рассуждать умно и трезво, босс! Ты ведь не Оливия, которая действует всегда лишь под влиянием сиюминутного настроения и сжигающего ее чувства. Она глупая, влюбленная в тебя девчонка, Берни! И не понимает, что опасность огня угрожает не только ей, но и твоему сыну, патрон!
        — И что я должен делать, Рони Уолкотт? Как должен спасать своего сына?!
        — Не знаю, Берни Дуглас! За тебя никто не решит!
        — Но я могу сгореть на твоих глазах, Рони Уолкотт!
        — Ты должен пройти все, что тебе суждено, Берни. Все мои индейские родственники уже сгорели! Остались только Оливия и дядя Фрэнки! Черное горе переполняет сердце Черного Ягуара! Я не позволю тебе, патрон, сжечь моих последних родственников и твоего сына! Потому что в нем тоже течет кровь моего индейского племени! Уходи от нас, Берни! Уходи!
        — Ты не смеешь решать все за Оливию, Рони Уолкотт! Я люблю ее! Люблю больше всего на свете! У нас растет сын, Рони Уолкотт! Мы с тобой родня по крови! И я люблю Оливию! Я не могу представить себе жизни без нее и без маленького Берни Дугласа! Пропусти меня к Оливии, индеец! Слышишь?!
        Рони Уолкотт начинает раскачивать мост, веревки скрипят и, кажется, вот-вот перетрутся. Мост разрывается посередине, Берни летит вниз, чтобы зарыться в раскаленные угли и сгореть заживо. Рони окатывает его холодной водой. Вода льется и льется из ведра. Гаснут раскаленные угли. Из пропасти тянет ледяным холодом. Там, внизу, разверзлась черная яма, которая вот-вот поглотит Берни, высосет из него все силы и телесное тепло. У Берни начинают стучать зубы, липкий холодный пот покрывает все тело. По спине пробегают ледяные мурашки. Кожа на позвоночнике сжимается, сползает с затылка, вот-вот порвется на лбу. И Берни понимает, что останется без лица…
        Но тут, прерывая его странный разговор с Рони Уолкоттом, вмешивается Оливия. Она отдает мальчика в руки пожилого мужчины и бежит к берегу огненной реки.
        — Рони, прошу тебя, брат мой, пропусти Берни! Пропусти! Я люблю его! Я не смогу жить без него, Рони Уолкотт!
        — Бледнолицые солдаты принесли смерть в наши деревни, босс! Умерла моя невеста Софи! Мы никогда не воевали с бледнолицыми, считали, что земли хватит на всех! Но вам всегда и всего было мало, Берни Дуглас! Мало! Мало! Вы несете смерть и разрушения в своих сердцах! В моей деревне стоят пустые вигвамы! Последних упокоившихся я зарыл в общую могилу! Я хотел бы сам сгореть! Но смерть прячется от меня! Я искал ее, но так и не нашел! И тогда я подумал, что, похоже, нужен еще кому-то на этом свете! Ты понимаешь меня, Берни Дуглас, из города Рослэр-Харбор, что находится на другом берегу океана?! Зачем вы приплываете к нам из-за океана? Неужели вам не хватает своей земли для могил предков?!..
        — Берни! Берни! Открой глаза! Это я — Оливия! Я люблю тебя, Берни!
        Больной с трудом приподнял тяжелые веки. Над ним склонилась монашенка в черной косынке с белым кантом вокруг лица. Черты лица он не различал, а голос был знаком и нежен.
        — Берни, дорогой, ты узнаешь меня?! Узнаешь?!
        Берни хочет что-то сказать, но язык непослушен и шершав, в горле пересохло.
        — Пить! Пить!  — шепчут еле слышно спекшиеся губы.
        — Сестра, он просит пить!  — давно знакомый мужской голос отдает распоряжения женщине в черной одежде. Когда-то Берни слышал, что смерть является к умирающим в черной одежде.
        — Ты — смерть?!  — Берни с недоумением смотрит на юную женщину. Черты лица знакомы и близки.  — Смерть?!
        — Я не смерть, Берни! Я Оливия! Ты не узнаешь меня, Берни?!
        — О чем ты спрашиваешь его, сестра! Сейчас он не узнает и родную мать! А если и узнает, то невозможно ждать бурных эмоций от человека с отключенным сознанием!  — доктор сердится, выговаривая девушке.  — Подумать только, ты — внучка Абигейл Гибсон! А я считал, что в моем доме растет мальчик! И беспокоился, что уж очень странен малыш!.. Оботри больного с головы до ног, сестра! Вот и все, что больному пока что требуется! Займись другими! Здесь практически все нуждаются в уходе, сестра, а не один Берни Дуглас!
        — Ты смерть?! Смерть по имени Хелен?!
        Берни никак не может вспомнить девушку в черном одеянии, хотя ее лицо ему, несомненно, знакомо. Но это вовсе не Хелен! У Хелен были рыжие волосы и блестящие глаза орехового цвета, бессмысленные от выпитого виски. Хелен пьет виски, чтобы не стыдиться себя и своего образа жизни…
        Берни Дугласу кажется, что он очень близко и совсем недавно видел эти ярко-синие глаза. А под закрытой монашеской косынкой, скорее всего, скрываются густые, коротко остриженные, вьющиеся волосы и изящная шея с атласной кожей…
        Белый потолок наползает и наползает на молодого человека, давит на грудь. Берни задыхается. В комнате, где стоит много кроватей, душно от смрадного дыхания тяжело больных людей, запаха казенной пищи, дезинфицирующего раствора, засохшей крови…
        — Пить!
        — Сестра, не стой столбом, дай больному воды! Он просит пить! А после подай утку!
        Берни вытягивает губы трубочкой, хватает поилку за носик, жадно пьет кипяченую воду! Вода немного на вкус горьковатая. От нее пахнет каким-то лекарством. Но даже такая влага нужна организму, и побольше воздуха и пищи! Берни давно не хочет есть… Он закрывает глаза от слабости, тихо стонет. Как все тяжелобольные, зовет свою мать:
        — Мама, как больно! Мама, у меня горят внутренности! Зачем ты гонишь меня на улицу! Я не убивал Хелен! Но, возможно, в чем-то виноват и перед ней! Я ни в чем не виноват перед тобой, мама!..
        — Подай ему утку, сестра!  — снова громко приказывает мужской голос.  — Ты что, сестричка, никогда не видела у мужчин этого приспособления?! Отчего же ты застыла, точно соляной столб у ворот Содома, дорогая?! Шевелись, сестра! Не одному Берни нужна твоя помощь, твои нежные ручки! Господи, да что же ты такая неповоротливая и стыдливая, сестра?!
        Оливия и Мэган возвращаются в монастырь. Блэк неторопливо трусит по городским улицам, самостоятельно выбирая дорогу. Мэган устало сложила руки на коленях и лишь иногда слегка подергивает поводья. Недовольная, она неприязненно посматривает на рыдающую рядом Оливию:
        — Не понимаю, чего ты хотела от него. Когда доктор приказал тебе поставить Берни утку, ты словно сошла с ума!.. Ты не видела в каком он состоянии, Олив?! Или рехнулась от несдерживаемого вожделения! Усмири свою похоть, девочка! У тебя был такой вид, будто ты готова вставить его штуку не в утку, а себе во влагалище и получать одни только наслаждения!
        — Ты жестокая и циничная! Но я понимаю тебя! Пойми и меня, Мэгги! Я люблю его, люблю! А он меня не узнает! И жалуется маме!
        — Я уже слышала это от тебя, Оливия! Теперь я для всех сестра Мэри!.. А ты не жестока?! Мужчина без сознания, а она готова сама взобраться на него! Да еще при таком стечении свидетелей! Твое желание было написано у тебя на лице! Ты вела себя словно последняя уличная шлюха, готовая отдаваться за кусок хлеба! Ты бы слышала сальные шуточки выздоравливающих, Олив! Тебе не стыдно?!
        — Он так и не узнал меня, Мэган! Зачем ты меня стыдишь? Понимаешь, не узнал! Ты уже забыла, как сильно любила совсем недавно своего Сэмми?!
        Горе переполняет Оливию. Она снова и снова вспоминает худую шею Берни, грудь, руки, покрытые сыпью. Откуда только взялась эта напасть?!.. Берни Дуглас, ее любимый Берни лежит без сознания, в комнате, где когда-то стояла ее кровать, где Оливия провела несколько спокойных лет, поднимаясь рано утром и выходя в сад под яблони!
        В это время года там всегда много яблок, но доктор сэр Гэбриэл Пойнсетт, которого она считала добродушным и щедрым человеком, строго-настрого запрещает больным собирать и есть спелые яблоки. Рано утром солнечные, почти прозрачные от ядреного кисло-сладкого сока плоды с газона собирают санитары и уносят на кухню, где повара готовят этому алчному джентльмену варенье на зиму и отжимают сок! А больных поят простой кипяченой водой! И постным бульоном!
        — Это не просто тиф, Оливия, а брюшной тиф! Таким больным нельзя есть грубую пищу!  — Мэган словно читает мысли Оливии. Та удивленно смотрит на нее:
        — Откуда ты знаешь, Мэган, о чем я сейчас думаю?!
        — Ты разговариваешь с собой, Оливия! Жалуешься кому-то на доктора!.. Не волнуйся! Тем, кто начинает выздоравливать, дают разбавленный сок с сахаром!
        Оливия вздыхает, снова и снова повторяя:
        — Он не узнал меня, Мэган! Не узнал! Неужели ты не понимаешь?!
        — Выздоровеет и сразу узнает! Что ты заладила одно и то же, Оливия? Твой дорогой Берни очень болен, детка! Доктор не разрешит забрать его на ранчо! У тебя есть деньги, Олив?
        — Немного!.. Тебе нужны деньги, Мэган?
        — Скоро наступит зима, Олив! На ранчо почти не осталось продуктов, необходимо закупить муку, оливковое и кукурузное масло, масло для ламп и фонарей, спички, соль и что-нибудь еще!
        — Как можно думать сейчас об этом, Мэган?!
        — Нужно думать, Олив! Приди в себя немедленно! Ты можешь думать о чем-нибудь еще, кроме того, что Берни не схватил тебя в первый же миг и не завалил в постель рядом с собой, не подмял под себя?!.. Ты помешалась на его члене! У тебя в каждом глазу сейчас по члену Берни Дугласа! Опомнись!
        Оливия, наконец, понимает, почему Мэган ведет себя так безжалостно и цинично. Она хочет привести в чувство ее, Оливию! Отрезвить! Заставить думать обо всем спокойно и рассудительно.
        — Сестры! Я к вам обращаюсь!  — нетерпеливо окликает их знакомым голосом верховой, пристраиваясь рядом с повозкой.
        — Рони!  — Олив с удивлением смотрит на брата.  — Почему ты здесь?
        — Решил вернуться на ранчо, Оливия. В деревне не осталось ни единой живой души. Солдаты начали раздавать индейцам свои одеяла, когда некоторые части расформировали. Несколько девушек из деревни ходили к солдатам. Они и принесли в вигвамы эту болезнь! И умерли одними из первых!
        — Мне искренне жаль, Рони Уолкотт!  — Мэган с сочувствием смотрит в бесстрастное лицо индейца.  — У тебя совсем не осталось родных, Рони?
        — Остались дядя Фрэнки, Оливия и Софи! Но у Софи своя семья, ребенок!.. Отчего у моей сестренки столь горестный вид?! И по какому поводу вы, женщины, опять ссоритесь и вопите так, будто готовы выцарапать друг другу глаза?!
        Оливия приподнялась в повозке, протянула руки навстречу индейцу, повисла на шее.
        — Он совсем не узнает меня, Рони Уолкотт! Понимаешь?! Не узнает! Мэган, не смотри на меня осуждающе!
        — Мне хочется отхлестать тебя по щекам, чтобы ты, наконец, пришла в себя, Олив! Ведь до тебя даже грубости не доходят!  — негодует разъяренная Мэган.
        — Почему вы обе в монашеской одежде? Как могла измениться жизнь, чтобы вы обе оказались в монастыре?! Ну, с Мэган все понятно! Ей надоел Сэмми, и она сбежала от него в Господню обитель! Под крылья к ангелам!  — предположил Рони.
        — Сэмми третью неделю покоится на кладбище!  — Мэган благоговейно перекрестилась, словно истая католичка.  — Упокой, Господи, его грешную душу! Рони, я теперь сестра Мэри!
        — А бранишь меня, точно последний конюх загулявшую кобылу!  — Оливия обиженно посмотрела на нее сквозь слезы.
        — Ты же бесстыдно ищешь подходящего жеребца для случки! Но кобыла — животное! И никогда жеребая кобыла не станет искать производителя, Олив!
        Не обращая внимания на присутствие Рони, молодые женщины вновь продолжили свой не совсем приличный спор.
        — Мэган, Рони, вы так и не поняли, что Берни не узнал меня!  — вновь зарыдала Оливия, обнимая Рони за шею.  — Не узнал! Как он мог?! Как мог?!
        — Где этот хорек?! Может, стоило бы его пристрелить?!  — тут же деловито предложил индеец, встряхнув карабин и щелкая затвором.
        — Он и без того на грани смерти и жизни, Рони Уолкотт!  — осадила охотника Мэган.  — Он в бессознательном состоянии, Рони, понимаешь?!
        — Рони, ты, наверное, тоже сошел с ума?!  — Оливия возмущенно отпрянула от брата.  — Кто тебя просит убивать Берни Дугласа?!
        — Вы обвенчались, как обещал Берни Дуглас?  — Рони, наконец-то начал соображать, что произошло непредвиденное.  — Мэган, ты вроде бы говоришь понятнее, объясни!
        — Он еще не был на ранчо! Он в госпитале! Лежит без сознания! А эта дура Оливия притащилась в Райфл вместе с Дейзи, Зверем и двумя фургонами! В город никого не пропускают, так она попросила убежища в нашей обители сестер урсулинок! Ее приняли, а ока устроила нам скандал! Настоятельница хотела выставить ее за ворота, вместе со скарбом! Оливия тут же покаялась! Но в душе так и не повинилась! И, как всегда, ищет причину своих несчастий в других!
        — Они заперли меня в келье, точно копы в тюрьме!  — Оливия принялась давить на жалость Рони.  — Только за то, что я хотела увидеть Берни! И еще придумали, будто я беременна! Я не могу быть беременной, Рони Уолкотт! У меня совсем нет живота!
        — Зато вон какая большая стала грудь, Олив! Та самая, которую ты скрывала своими тугими повязками!.. Любишь ты переворачивать все в свою пользу, Олив!  — индеец ни на йоту не поверил кузине.  — Вот и сейчас опять врешь!
        — Рони, ведь ты же веришь больше мне, чем Мэган?! Правда?!  — Оливия смотрела на брата просительно и нежно.
        — Я твердо знаю, Оливия, что от твоей правды подчас неплохо попахивает враньем!.. Но почему-то я все равно прощаю тебя!..  — Рони недовольно насупился.  — Я провинился перед дядей Фрэнком! Не уберег твоей чести, Оливия!.. Но как мог я вмешиваться, когда ты так полюбила, что доверилась патрону Берни Дугласу. Ты сама шла к нему в объятия, словно кролик в пасть удава!
        — На почте в Смоки-Хилл я получила плохое письмо от отца!  — Оливия старательно уводила разговор с братом в другую сторону.
        — Я успел побывать в Вернале!  — Рони сокрушенно вздохнул.  — От дома, что мистер Фрэнк Смитт строил для тебя, Оливия, остались одни щепки! Я видел их в пропасти своими глазами!
        — Я так и знала! Именно поэтому ты и встревожилась, когда сэр Питер Хиддингс расспрашивал нас о Фрэнке Смитте, маленькая лгунья!  — Мэган презрительно окинула Оливию холодным взглядом.  — Оказывается, это твой отец мистер Фрэнк Смитт привез тебе подарки ко дню рождения, которыми ты и растопила холодное сердце Берни Дугласа!
        — Фрэнк Смитт — очень распространенное имя, точно так же, как Джон Скотт!  — Оливия замахала руками на Мэган.  — Думаешь, удивила!
        — Как и Берни Дуглас!  — прибавила с издевкой Мэган.
        — Девочки, хватит спорить и препираться! Надо что-то предпринимать!
        — В каком смысле?!  — поинтересовалась Мэган. Она была совершенно спокойна.  — Мне есть чем заняться и без вас!
        — Мы вернемся на ранчо!  — Рони был настроен решительно.
        — Без Берни Дугласа я никуда не поеду! Он умрет в этом тухлом госпитале, Рони! А на ранчо мы обеспечим ему хороший уход!  — и Оливия была настроена не менее решительно.
        — У нее мало денег, Рони! Что вы будете делать на ранчо, где нет муки и других припасов? Одним молоком не поднимешь на ноги больного Берни Дугласа! Когда он придет в себя, его нужно будет хорошо кормить!  — Мэган, как всегда, смотрела на жизнь трезво и критически.  — Можно ли запастись продуктами на долгую зиму на пять сотен, Рони Уолкотт?!.. Один ты не соберешь табун мустангов, чтобы заработать денег! Вы даже не знаете, сколько вас там соберется на зимовку! А в конце сентября в высокогорье выпадет снег и закроет все дороги.
        — Что ты хочешь сказать, Мэган?  — Оливия недовольно фыркнула.  — Зимовать будут, я думаю, три человека!  — она уже сосчитала все возможные варианты.
        — А почему бы тебе не вспомнить про отца, Оливия?! И не поискать его?! Может, ему нужна помощь не меньше, чем твоему Берни? Ведь он уже далеко не молодой человек!
        — Ты что-то знаешь, Мэган?! И когда только успела?
        — Олив, а ты сама не догадалась заглянуть в список?!  — Рони был возмущен.
        — Врач принудил ее поухаживать за больными!  — Мэган снова была на своем коньке и издевалась над Оливией.  — А она, как только принялась ставить Берни утку и увидела его штучку, то чуть не сошла с ума от похоти!
        — Ох, Мэган! Ты, как всегда, прямолинейна и цинична!.. Оно и понятно! Оливия безумно влюблена, и так мало времени провела с мистером Берни Дугласом!  — заступился Рони за пунцовую от стыда Оливию.
        — Теперь ты станешь попрекать меня всю жизнь, Мэган!  — у девушки на глазах выступили слезы.  — Я понимаю все, но не могу смириться с тем, что он меня не узнал! И, в конце концов — если мужчине женщина нравится, и он показывает всем, что хочет ее, то никто не насмехается и не издевается над ним! А если так ведет себя женщина, то она уже и шлюха, и проститутка, и черт знает кто! У меня никогда не было другого мужчины, Мэган! И я не хочу никого знать, кроме Берни!
        — Замолчите! Обе!
        Рони надоело выслушивать перепалку женщин, облаченных в монашескую одежду. Да и редкие прохожие с удивлением останавливались и прислушивались к спору монахинь. Потом, осуждающе покачав головой, спешили дальше. Уолкотт понимал, что Оливия не в состоянии сейчас думать трезво. Значит, думать и решать должен он!
        — На вас все обращают внимание! Замолчите! Кто-нибудь донесет настоятельнице, и она откажет вам обеим в приюте! Ну ладно Оливия! У нее есть свой дом!.. А что будет делать Мэган?! Судя по всему, возвращаться к мирской жизни она не собирается!  — в голосе Рони Уолкотта Оливия уловила нотки сожаления и надежды.
        — Рони! А ты позови ее хорошенько, дорогой!  — Оливия все воспринимала с присущим ей восторгом и горячностью.
        — Нет!  — Мэган была настроена решительно.  — Я — католичка! И дала обет верности Господу! Мое решение не обсуждается!
        — Прекрати, Оливия! Слушай! У нас есть деньги! Берни Дуглас заплатил мне за работу. Кстати, он положил деньги в банк на твое имя, Оливия! Почувствовал себя плохо и решил поступить так. Так что прежде, чем вывезти патрона из госпиталя, надо закупить продукты! Тут Мэган права! Она умная женщина и умеет в любой ситуации мыслить трезво!
        Оливия недовольно покосилась на Рони и не сказала ни слова, молчаливо соглашаясь с ним.
        — Встретимся завтра утром, сестры!  — Рони Уолкотт тронул каблуками бока Хэлпо и направил жеребца к усадьбе доктора сэра Пойнсетта.
        Оливия сидела в повозке недовольная и молчаливая. Мэган неспешно подгоняла ленивого Блэка, который едва тащился по городским улицам.
        — Как ты думаешь, Мэган, Рони найдет отца?  — понуро спросила Оливия. Как всегда, она выплеснула в скандале всю скопившуюся энергию и теперь выглядела вялой и утомленной.
        — Я видела две одинаковых фамилии в списке на двери садового домика доктора Пойнсетта… Говорят, вы с бабушкой жили там?
        — Да! Наши с бабушкой кровати стояли именно в той комнате, где сейчас лежит шесть человек! Не сохранилось даже наших цветов на подоконниках! И, несмотря на то, что комнаты переполнены, дом теперь кажется совершенно пустым и каким-то холодным,  — Оливия смотрела на Мэган вопросительно, словно ожидая утешения.
        — Столько людей скончалось, а ты горюешь о герани и бегониях!  — отрезвила девушку Мэган.
        — Ты всегда найдешь, как и чем утешить, Мэгги! Но мне будет не хватать тебя на ранчо!  — Оливия говорила с искренней печалью.
        — Не с кем будет ссориться и некого поносить, да?!  — Мэган хлестнула поводьями Блэка, засыпающего на ходу: — Пошел вперед, взбодрись, черепаха!.. Олив?  — она искоса взглянула на Оливию.
        — Что? Хочешь еще что-то посоветовать, да?!  — девушка пригорюнилась, облокотясь на колени.
        — Какую бы женщину ни привел на ранчо Рони Уолкотт, не ссорься с ней, пожалуйста!
        — Почему?  — Оливия слегка оживилась, готовая выложить кучу оправданий в свою пользу.
        — И так понятно, что Рони Уолкотт влюблен лишь в тебя, свою кузину. Так, пожалуйста, не делай его жизнь совершенно невыносимой! Он тоже имеет право на счастье, Оливия! И, похоже, он потерял во время эпидемии свою индейскую невесту?
        — Он сказал, что лично похоронил Софи! И поджег вигвамы в опустевшей деревне!
        — Значит, ему некуда вернуться!  — Мэган озабоченно вздохнула.
        — Почему? Он может жить с нами на ранчо!
        — Рано или поздно ему захочется иметь свой дом, Оливия! Как ты не понимаешь?!
        Они въехали в распахнутые ворота монастырского двора. Уже стемнело, и двор освещался смоляными факелами. В красноватых бликах открытого пламени кирпичные стены, окружающие монастырь, казались средневековыми постройками, немного зловещими и загадочными. Молчаливо и таинственно двигались по освещенному двору фигуры в черных одеждах, действуя спокойно и слаженно.
        Утром Оливию никто не разбудил. Она поднялась сама. Снова размялась, несмотря на то, что чувствовала себя замечательно. Но, как и накануне, ее немного тошнило. На столике уже стоял поднос с завтраком. Оливия приподняла полотенце и довольно улыбнулась. Вместо желудевого неаппетитного кофе на подносе стоял кувшин с лимонадом. Рядом — накрытая тарелка молочной овсянки с маслом.
        Матушка Энджел сдержала данное ей слово. Кормили Оливию теперь отдельно. И если сестры-монахини и послушницы придерживались постного стола, то Оливию подкармливали молочными и мясными продуктам. На ужин приносили даже мясное рагу с бобами, приготовленное точно так, как готовила на ранчо миссис Лиззи Мартин.
        Насытившись, Оливия относила поднос на кухню. Потом выходила во двор, где все были заняты неотложными делами. Сестры обслуживали несколько госпиталей, разбросанных по всему Райфлу. Они стирали, прожаривали и отглаживали постельное белье.
        Матушка-настоятельница разрешила Оливин осмотреть все производственные помещения. В прачечной было жарко и влажно от постоянно кипящих котлов с бельем и чистой водой.
        Веревки, развешанные во дворе для просушки белья, практически не пустовали. На них постоянно полоскались под жарким солнцем простыни и наволочки, халаты и госпитальные пижамы.
        В пекарне пахло хлебом и дрожжевой опарой. Хлебные ковриги загружали в специальные фургоны, которые приезжали на пекарню два раза в сутки. Монастырь жил полноценной жизнью, практически не отрываясь от мирских нужд и потребностей, тем более в такой сложный период.
        К своему огорчению, Оливия обнаружила, что исчез Зверь. Пес больше не сидел под окном, уставившись в него просительным взглядом. И девушка догадалась, что пес, как видно, учуял появление Рони Уолкотта и умчался в город разыскивать своего хозяина.
        Когда Оливия и Мэган снова отправились в дом доктора сэра Гэбриэла Пойнсетта, доктор встретил их не очень приветливо:
        — Вы не будете ухаживать сегодня за больными, сестры! Идите к парикмахеру, поучитесь брить тяжелобольных!
        — Почему?!  — Оливия была готова вцепиться в лицо сэру Гэбриэлу.  — Что за бред?!
        — Ваше посещение раздражает больных, сестра Оливия.
        — Что?!
        — Больным необходим покой и только положительные эмоции. А вы вчера за полчаса подняли все вверх дном, сестра Оливия! Я понимаю ваше состояние. Вы ждете ребенка, а ваш любимый не узнает вас. Я уже говорил, что в таком состоянии он не способен узнать родную мать! И пробудет еще без сознания дня два-три. А затем либо придет в себя, либо…  — он не закончил фразу, но его умолчание говорило о многом.
        — Не может быть, доктор! Берни не может умереть и оставить меня одну!  — выкрикнула Оливия в бессильной ярости.  — Я не хочу слушать подобные рассуждения… В таком случае я заберу его отсюда! Отдайте мне Берни! Если ему суждено умереть, то пусть это случится на ранчо! Там, где он охотился на мустангов! Где я полюбила его!
        — Нет! Нет! И еще раз — нет! Болезнь может перекинуться на окружающих! Глупая самонадеянная девчонка не справится с этой болезнью!
        Высказав свое мнение, доктор отправился дальше по коридорчику. Оливия зашагала вслед за ним, преследуя его ненавидящим взглядом:
        — Я буду не одна, доктор!  — она решила использовать для уговоров все возможные средства.
        — С вами будет жить кто-то еще?  — сэр Пойнсетт остановился и обернулся.  — Вы подвергаете возможности распространения болезни своих родственников?!
        — Если бы ему суждено было заболеть, то Рони Уолкотт, мой двоюродный брат, давно уже заболел бы и умер! Из всей деревни он один остался в живых!  — девушка немного сбавила тон разговора.
        — Вот как! Интересно!  — доктор с явным любопытством взглянул на нее.  — Он индеец?! И не заболел?!.. Странным образом какая-то часть людей не заболевает даже в самые опасные времена! Вплотную общается с больными, живет в одном помещении и все у них замечательно! Возможно, ваш кузен относится к этой категории!
        Оливия выскочила на улицу. Надо найти Рони. Привести к доктору сэру Гэбриэлу Пойнсетту. Возможно, тогда доктор смилостивится и отдаст Берни Дугласа на ее попечение?! Но где может сейчас находиться Рони?! Не помчится же она по улицам, расспрашивая прохожих, не видели ли они индейца в европейской одежде?!
        — Оливия, вернись!  — остановила ее Мэган, увязывавшая в тюки бесчисленные кипы грязного белья.  — Куда тебя опять заносит?! Не суетись! Мне кажется, Рони сам найдет нас! Он собирался посетить банк и снять деньги, чтобы купить продукты! В горах скоро выпадет снег! Потом разберетесь и рассчитаетесь!.. Твой отец откуда родом, Олив?!
        — Из Фолсвиллидж под Гринсборо!.. А что такое, Мэган? Ты нашла его?!
        — Был тут такой больной, Фрэнк Смитт. Но он выздоровел и ушел!
        — Как ушел?!  — Оливия не готова была к такому повороту.  — Куда ушел?!
        — Не сообщил!.. Сколько ему исполнилось лет, Оливия?  — Мэган продолжала расспрашивать такая спокойная и бесстрастная, что это разозлило и так раздраженную Оливию.
        — Пятьдесят два года!
        — Должно быть, он еще довольно крепкий и сильный мужчина!  — Мэган попыталась успокоить Оливию.  — На всякий случай, дорогая, спроси у доктора… В конце концов, кто будет за тебя работать?! Пошли, надо напоить и обтереть всех, кто лежит без сознания в одной комнате с твоим Берни Дугласом.
        После сообщения Мэган о здоровом пациенте Фрэнке Смитте из-под Гринсборо Оливия стала совсем потерянная. Она бесполезно суетилась, все валилось у нее из рук. Работа не клеилась. Кое-как справившись с больными, она кинулась разыскивать доктора. Он был в это время во дворе, собирался ехать в другой госпиталь и стоял возле оседланной лошади, готовый вскочить на нее.
        — Слушаю вас, сестра?!  — он с легким оттенком раздражения поигрывал концами поводьев, хлопая ими себя по ладони.
        — Сэр, у вас был больной Фрэнк Смитт из Фолсвиллиджа пятидесяти двух лет?!
        — Был!  — согласился доктор, с досадой поглядывая на монашку, которая все время приставала к нему с расспросами.  — Если вас интересует, болел ли он тифом, то отвечу — нет! У него был обыкновенный приступ малярии! Человек отлежался и ушел! Малярия — не тиф и переходит в хроническую форму, если ее не долечить! И она не так заразна! Понятно?!
        — Понятно, доктор! А он не сказал, куда направляется?!
        — Бывшие больные чаще всего не сообщают нам, куда отправляются после выздоровления, дорогая сестра! А этот джентльмен не может быть еще одним вашим возлюбленным?!  — насмешка, прозвучавшая в голосе почтенного и уважаемого ею доктора, абсолютно не задела Оливию.
        — Похоже, сэр Гэбриэл Пойнсетт, этот человек — мой отец, которого я разыскиваю. Простите, сэр!
        — Слава Господу, ты становишься терпеливой, сдержанной и даже любезной!  — Мэган довольно потрепала Оливию по плечу.  — Собирайся, малышка! Пора ехать в монастырь!
        Возле главных ворот монастыря навстречу повозке из-за кустов выскочил Зверь. Он запрыгал с приветливым визгом, пытаясь облизать обеих женщин.
        — Рони Уолкотт! Откликнись!  — позвала Оливия в пространство.
        Мэган вздрогнула, с недовольством взглянула на напарницу:
        — Твое поведение, детка, непредсказуемо!
        — Я здесь!  — индеец выбрался из кустов. Вероятно, он давно ожидал их появления.  — Приказал Зверю выследить вас! Как дела?!  — поинтересовался он. И Оливия принялась выкладывать все, что узнала сегодня.
        — Значит, дядю Фрэнка все-таки лечил твой знакомый доктор! Возможно, что мистер Смитт теперь отправился на твое ранчо, Оливия!  — попытался охотник успокоить сестру.
        — Мы можем только предполагать, Рони Уолкотт! Если бы знать точно! Я беспокоюсь за него, хоть он и не беспомощный младенец!
        — Все мужчины в чем-то похожи на беспомощных младенцев!  — Мэган мельком взглянула на Рони Уолкотта. Он слабо улыбнулся в ответ.  — Даже те, кто пытается придать себе самый суровый вид!
        — Я снял со счета немного денег на дорогу!  — Рони словно отчитывался перед Оливией.  — Нанял фургон и уже загрузил его продовольствием! Осталось только вынести Берни Дугласа из госпиталя, и можно отправляться на ранчо… Я подумал, что Берни так исхудал! Я мог бы пронести его на руках, точно ребенка!.. Но когда я вспоминаю о тебе, Оливия, то мне хочется свернуть его тощую шею!
        Не смей так думать, Рони! Я люблю его!.. Может, нам отправиться прямо сейчас?!  — Оливия с надеждой взглянула на двоюродного брата.
        — А что ты будешь делать со своей Дейзи?! Когда-то ты не мыслила без нее жизни! Но в последние дни что-то о ней даже не вспоминаешь, Олив!
        — За ней хорошо присматривают в монастыре, Рони! Я, конечно, заберу ее с собой!.. Но если бы сейчас передо мной стал выбор, то я выбрала бы Берни Дугласа!  — в голосе Оливии не было и тени сомнения.
        Рони с пониманием посмотрел на сестру. Оливия за последнее время сильно изменилась. Нет, в ней остались все те же прежние вспыльчивость и вздорность, и она не стала равнодушнее к живому миру вокруг себя. Но теперь эта девушка, совсем еще недавно так жалевшая свою корову, наседок и лошадей, более всего стала ценить человеческие взаимоотношения.
        — Доверься мне, сестренка! И жди! Наверное, нынче же мы и отправимся в горы! Берни Дуглас обязательно поправится, вот увидишь!  — склонившись к девушке, он поцеловал ее в лоб.  — Я вовсе не хочу, чтобы твой сын, а мой племянник, рос без отца!
        После вечерней молитвы Оливия обратилась к настоятельнице:
        — Матушка Энджел, благодарю за приют, но мне пора отправляться домой! Как только стемнеет, Рони приедет к воротам монастыря!.. Простите, что мне придется забрать Дейзи!
        — Это огорчит нашу сестру Доротти, дитя мое! Она так любит животных! И Дейзи привыкла к ней!
        — Правда?! Тогда я пришлю ей телочку Бебидейзи! Мастью она очень похожа на свою мать!.. Я понимаю, что, даже прислав Бебидейзи в монастырь, не сочтусь с вами матушка Энджел! Вы так много сделали для моей семьи! И… простите меня!
        — Господь простит и благословит тебя, дитя!
        Дейзи радостно замычала, увидев свою хозяйку, и потянулась к ней, привычно требуя подсоленный ломоть хлеба. А Мэган даже не вышла воротам монастыря, чтобы проводить Оливию и Рони на ранчо!
        — Сестра Мэри заперлась в келье и молится!  — сообщила матушка Энджел.  — Она просила передать вам благословение Господне! Сестра Мэри будет вспоминать вас всех в каждодневных молитвах! Она желает вам гладкого пути.
        — Оставайтесь с Господом, матушка Энджел!
        Оливия села в фургон рядом с Берни Дугласом. Ее счастье могло быть совсем полным, если бы она видела рядом с собой отца. Живого и здорового! Впереди ее ожидала непростая и нелегкая жизнь, полная испытаний и, возможно, лишений. Но Оливия верила, что сможет преодолеть их ради здоровья, покоя и счастья самых дорогих и самых любимых ей людей!
        Она жалела Мэган, считая, что такая энергичная и активная натура достойна иной участи. Но понимала, что Мэган выбрала свою жизнь сама. И, видимо, она не совсем забыла Рони, если больше не захотела встретиться с ним! Побоялась искушения, которое не смогла бы преодолеть?! Оливия чувствовала, что Рони Уолкотт был бы спокоен и счастлив, если бы с ним рядом находилась такая женщина, как Мэган Матайес. Но каждый выбирает жизненный путь по своим силам, наверное, и сестра Мэри руководствовалась какими-то очень важными и неведомыми Оливии причинами. И Оливия мысленно пожелала Мэган обрести душевный покой.
        — Рони, мы поедем по тропинке, что тянется вокруг свалки!  — Оливии не хотелось стычек с карантинным патрулем. Она знала, что летучие отряды носятся по дорогам, отбирая и сжигая продовольствие, вывезенное из Райфла и Форт Моргана. Хотя собранное за столь короткий срок питание было довольно скудное, но совсем без продуктов людей на ранчо ожидала голодная смерть.
        Они решили ехать ночами, не зажигая фонарей в повозках. Главным сейчас было — как можно скорее пробраться на ранчо.
        — Как ты сумел похитить Берни Дугласа?!  — Оливия благодарно поцеловала Рони Уолкотта.
        — Разве твой брат не индейский охотник-пима, дорогая Оливия?! Берни стал совсем тощий и легкий, словно мальчик-подросток! Я взял его на руки, закутал в одеяло и вынес.
        — Никто не позвал на помощь доктора?!
        — Все радовались, что за Берни будут ухаживать любящие люди, Оливия! И завидовали Берни Дугласу.
        — Будем молиться, чтобы доктор сэр Гэбриэл Пойнсетт не направил в погоню карантинный отряд! Он не знает, куда мы направляемся! Надеюсь, что Мэган никому не скажет.
        Выбирая окольные тропы, они к полуночи оказались неподалеку от фермы четы Мартин.
        — Рони!  — окликнула Оливия брата, который умудрялся управлять сразу двумя фургонами.  — Подойди сюда, дорогой!
        — Тебе нужна моя помощь, Оливия?!  — Рони Уолкотт, присмиревший и сдержанный, вскочил на козлы рядом с девушкой.
        — Знаешь, я ведь так и не успела посетить могилу бабушки! Там слишком много похоронных процессий. Бабушкина могила была с краю, а теперь ограду отнесли в сторону пустыря! И прибавилось два ряда свежих могил!..
        — Не думай об этом, сестренка! Тебе надо думать о малыше! Берни придет в себя и будет рад твоей беременности! Он очень любит тебя, Оливия!  — но Оливии казалось, что голос Рони звучит не слишком уверенно и не очень убедительно.
        — Мне кажется странным, что Берни Дуглас все время крепко спит, Рони! Он дышит тяжело и хрипло!.. И все равно я больше не злюсь на миссис Лиззи Мартин за то, что она не согласилась принять к себе на время Дейзи. Надеюсь, у них все в порядке, и Кристин родила мальчика. Они хотели назвать его Никласом!.. Видишь, подъезд к ферме освещен. В доме темно и тихо. Похоже, только на кухне горит лампа. Наверное, миссис Лиззи Мартин сбивает масло из свежих сливок вечернего удоя.
        Так они и ехали до рассвета по знакомой, но совершенно безлюдной дороге. Берни Дуглас лежал без сознания, но время от времени начинал бредить. Когда ему было больно, он стонал и звал мать. И все время отгонял от себя какую-то Хелен, называя ее смертью.
        В такие минуты на душе у Оливии было не очень комфортно, вскипали ревность и негодование. Ее обижало то, что Берни совершенно не вспоминал в бреду о ней. Она мрачнела и не отвечала на вопросы Рони, предпочитая отмалчиваться.
        — Давай, на день спрячем фургоны в зарослях, а коней, чтобы не привлекали внимания, я отгоню попастись! Ты побудешь немного одна, Оливия?
        — Хорошо, Рони! Я немного посплю!.. Поможешь мне обтереть Берни? Он ночью несколько раз потел. Надо переодеть его и перестлать ему чистые простыни.
        Они покормили и напоили больного, который по-прежнему находился в бессознательном состоянии. К счастью, прежнего жара в его теле не ощущалось, и Берни больше не бредил.
        — Я поищу питьевой воды!  — Рони взял бутыли, оплетенные ремнями, оседлал Хэлпо и погнал свой небольшой косяк в глубину каньона.
        Оливия осталась наедине с беспамятным Берни Дугласом. Она сидела в изголовье больного и клевала носом, потому что ее клонило в сон. Ночью спать не пришлось, но ее радовало то, что таким образом к рассвету следующего дня они пересекут границу ранчо «Клин Крик». Лишь бы в пути не произошло ничего плохого.
        Прислонившись спиной к козлам, Оливия закрыла глаза. Кругом было тихо. Навевая дремоту, монотонно звенели кузнечики, и трещала крыльями саранча, перелетая с куста на куст. Высоко в небе, над самыми высокими вершинами парили орлы и ястребы. Нежно переговаривались друг с другом малиновки, и звонили в свои колокольчики большие синицы.
        Оливия чувствовала к Берни необыкновенную нежность. Она положила голову больного с влажными волосами себе на колени, и любовно рассматривала каждую черточку его лица, отгоняя мух, которые в сентябре бывали нешуточно злыми и больно кусались, доставляя беспокойство.
        Лицо Берни Дугласа было удивительно переменчивым. Вот он насупил брови, и выражение его лица стало суровым, немного недовольным.
        — Берни, любимый мой, открой глаза и посмотри на меня так, как ты смотрел в нашу первую ночь — с нежной признательностью и любовью!  — Оливия погладила его висок, на котором напряженно билась голубая жилка.  — Ты жив, Берни, жив, и это самое главное для меня! Я люблю тебя, Берни! Услышь мой голос, дорогой!..
        За кустами залаял Зверь, которого Рони оставил с Оливией.
        — Мэм!  — тихо окликнул ее приятный женский голос.
        Осторожно переложив голову Берни на траву, Оливия вскочила и взяла карабин наизготовку:
        — Кто там?! Зверь, ко мне!  — позвала Оливия собаку.  — Я стреляю очень метко!  — предупредила она, взводя курок.  — Осторожнее, я буду отстреливаться до последнего патрона, даже если вы привели полицию или карантинный патруль!  — в ответ на ее монолог в кустах раздался женский смешок и настороженный шепот:
        — Можно подойти, мэм?.. Мы не причиним вам никакого вреда! Вероятно, не только мы одни опасаемся полиции!
        — Видите, мэм, ваш сторож доверяет нам!
        Пес встал рядом, прикрывая собой Оливию, но особой враждебности не проявлял. Оливия откинула локоны, упавшие на лоб. Взяла карабин наизготовку.
        — Меня зовут Сара, мэм! Я просто ищу работу, чтобы можно было прокормиться, мэм!
        — Подходящее место!  — Оливия рассмеялась над комичностью ситуации.  — В зарослях акации и ежевики, случается, можно отыскать работодателя! Что-то раньше я подобного не слышала!
        — Мэм, сейчас такие времена, что не знаешь, где и что отыщешь!.. Ой, какая хорошенькая леди! Дитя мое, Роззи, поздоровайся с леди!
        Оливия во все глаза таращилась на появление двух темнокожих женщин. Вернее, только Сара оказалась негритянкой тридцати с небольшим лет, а ее дочь Роззи, девушка примерно восемнадцати лет от роду, была миловидной мулаткой с оливковой кожей и выразительными карими глазами.
        — Сара и Роза Томсон, мэм!  — представилась за двоих старшая женщина, опасливо косясь на пса.
        — Похоже, Зверь, признал вас за своих, Сара и Роззи Томсон!.. Вы беглянки? Но со мной вам не менее опасно!
        — Вы сдадите нас в полицию, мэм?!..  — Сара печально понурилась.  — Но… если можно, хотя бы немного покормите мою Роззи! Мы не ели три дня, мэм!
        — О, Господь мой! Конечно же, вы голодны!  — отложив в сторону карабин, Оливия достала из продуктового ящика ковригу хлеба, большую бутылку утреннего молока и несколько ломтей сыра в закрытой масленке.  — Если не боитесь, то — пожалуйста! Хочу вас предупредить, что мой жених Берни Дуглас болен тифом! Мой брат Рони Уолкотт выкрал его вчера из госпиталя в Райфле. Если все сложится благополучно, то к рассвету мы окажемся на ранчо. Там моя земля, и никто не посмеет распоряжаться на ней!
        Женщины принялись уплетать угощение, сверкая белками глаз и ровными белоснежными зубами. Зверь спокойно улегся на землю, не проявляя к неожиданным гостьям никакой агрессивности.
        — Мы уже устали всего на свете бояться, мэм!
        — Мисс! Мисс Оливия Гибсон, Сара!
        — Благослови вас Господь, мисс Гибсон!  — Сара стряхнула с подола своего ситцевого светлого платья хлебные крошки.  — Ты сыта, Роззи?
        — Да, мама!  — Роззи с признательностью улыбнулась Оливии.
        — Поблагодари мисс Гибсон, детка!  — Сара с упреком взглянула на дочку.
        — Может быть, мы можем для вас что-нибудь сделать, мисс? Постирать, присмотреть за больным, побрить его?  — предложила Сара.  — Я ухаживала много лет за больным хозяином. А когда он все-таки умер…  — она тяжело вздохнула.  — Молодые хозяева продали меня вместе с Роззи.
        — И куда же вы сейчас?!  — Оливия обрадовалась предложению Сары и стала перебирать вещи Берни Дугласа, которые отдали больные Рони Уолкотту, когда тот забирал Берни.  — И, правда, Сара, если можете, помогите мне побрить Берни. Я не умею. Наверное, и Рони Уолкотт никогда этого не делал.
        — Кто такой Рони Уолкотт?  — Сара принялась старательно сбивать в стаканчике с теплой водой мыльную пену.
        — Увидите. Он вернется, когда стемнеет, Сара. Рони Уолкотт — мой двоюродный брат, охотник и мустангер! Мы едем на ранчо, которое купил для меня Берни Дуглас.
        — Про Берни Дугласа мы наслышаны, мисс!  — Роззи наивно вздохнула.  — Многие девушки мечтали познакомиться с ним!.. И вот он лежит в повозке-больной, немощный… И вы, мисс — его невеста, хорошенькая, любящая и такая несчастная! Вы так нежно разговаривали с ним, а он был безучастен к вашим словам и мольбам, мисс!
        — Не болтай!  — Сара принялась править лезвие опасной бритвы на ремне, и Оливия, точно завороженная, смотрела на ее смуглые ловкие пальцы.  — Вот смотрите, мисс! Надо держать лезвие под острым углом и проводить им только по направлению роста волос! И ни в коем случае нельзя срезать щетину против роста! Начнется воспаление! На коже появятся гнойнички!.. Учитесь, мисс, судя по всему, ваш жених проведет в постели еще не один день. Сильные натуры болеют тяжело и долго! Но мужчины обычно более благодарные пациенты, чем женщины! И не стесняются того, что их видели слабыми и беспомощными.
        — Сара, вы кладезь жизненной мудрости!  — Оливия впервые за последние дни, полные тревоги и беспокойства, почувствовала себя спокойной и уверенной. Эти ощущения в нее вселяло спокойствие и какая-то умиротворенность новой темнокожей знакомой.  — Рядом с вами я чувствую себя так хорошо, словно больше не одинока на свете!  — Оливия благодарно улыбнулась негритянке, которая все еще возилась возле Берни.
        — Ну, вот, мисс Гибсон, ваш жених стал красавчиком, словно никогда и не болел! Надо протереть кожу спиртом или одеколоном, мисс!.. Только он слишком уж худ!
        — Надеюсь, что на ранчо он поправится! В больнице духота и смрад! А на ранчо — свежий воздух, молоко, мясо!.. Рони сходит со Зверем на охоту, принесет оленя, и мы сварим для Берни настоящий охотничий суп!.. Вы просто мастерица на все руки, Сара!  — Оливия поблагодарила Сару.  — В следующий раз я попробую побрить Берни сама!.. Миссис Томсон, могу я задать вам один вопрос? Не обижайтесь на меня, я не хочу вас обидеть!  — она приложила руки к груди и посмотрела на негритянку почти умоляюще.
        — Пожалуйста, мисс Оливия! Называйте меня просто Сара. Я никогда не была замужем!
        — Это будет звучать не очень красиво, мисс Сара! Мне кажется, вы нуждаетесь в помощи. И ищете дорогу к миссис Гарриет Табмен!
        — Мы не знаем никакой миссис Гарриет Табмен, мисс Оливия! И хотим всего лишь найти работу, мэм!  — занервничала и насторожилась Роззи.
        — Подожди, детка!  — Сара задумчиво посмотрела на Оливию.  — А что вы знаете о миссис Табмен, мисс Оливия? И откуда?
        — Моя бабушка, миссис Абигейл Гибсон рассказывала, еще когда я была маленькой. Она восхищалась этой мужественной женщиной. Говорят, что скоро примут закон, запрещающий работорговлю во всех штатах!
        — Правда?!
        — Говорят, что владельцы плантаций собираются воевать против отмены рабства, мисс Оливия!
        — У меня никогда не было плантаций, мисс Сара! И я, к сожалению, не знаю, как вам помочь!.. Но мы попросим Рони Уолкотта что-нибудь узнать. Он чаще бывает в городах! Путешествует по штатам! Он у нас бродяга!
        — А он не расист, мисс Оливия?!  — Роззи бледнела и вздрагивала от каждого шороха.
        — Рони Уолкотт индеец, милая мисс Роззи!.. Да не вздрагивайте вы так, будто видите гремучую змею, мисс Роззи!
        В это время Берни забормотал о чем-то, и Оливия кинулась к нему:
        — Берни, дорогой мой! Открой глаза! Узнай свою малышку Ливи! Пожалуйста!  — она снова принялась обтирать его горячий лоб, покрытый липким потом. Молодой человек отталкивал ее, опять и опять отгоняя от себя и называя ее Хелен. Оливия заплакала, обиженная и расстроенная.
        Мисс Сара принялась ее уговаривать:
        — Не расстраивайтесь попусту, мисс Оливия!.. Мистер Берни Дуглас далеко не юный джентльмен, и, возможно, у него в молодости была девушка по имени Хелен… Но, похоже, с ней произошло нечто страшное… А мистер Берни находится между жизнью и смертью.
        — Вы так считаете, мисс Сара?!
        — Очень похоже, мисс Оливия!
        Берни Дуглас опять стоял перед пропастью. Он должен, должен переправиться через этот провал в земле. Ведь на той стороне находится Оливия. Она держит на руках мальчика, его сына. Его сын такой славный синеглазый мальчуган со светлыми кудрявыми волосами. Красивый и смышленый малыш, он любит, когда мама читает ему короткие стихи, больше похожие на считалочки. Он так счастлив, когда Оливия и маленький Берни считают копытца у жеребенка, ножки у столов и стульев, ручки, ножки и пальчики у маленького Берни! Оливия смеется и кружит мальчика, взяв за руки. А малыш закидывает голову и заливисто хохочет, показывая свои ровные белоснежные зубки и розовый язычок!..
        — Боже, какое счастье, Оливия! Как я счастлив, Оливия! Какой красивый у нас с тобой сын, Оливия! Какой он замечательный и веселый!  — бормочет Берни Дуглас и мечется по постели.
        — Вы беременны, мисс Оливия?!  — Сара с интересом поглядывает на Оливию, которая буквально остолбенела от услышанного.  — Что с вами, мисс? Вам плохо?!
        — Мне хорошо с тобой, Оливия! Ливи! Ливи! Детка моя! Малышка моя любимая! Я так люблю нашего мальчика, Ливи! Не отталкивай меня, Ливи! Не отталкивай! Я не хочу к Хелен! Хелен — это смерть, Ливи!.. Рони, пропусти меня через мост! Я не хочу к Хелен!
        — Матерь Божия, помоги ему!  — Оливия тихо и усердно молится.
        — Мисс Оливия, он на пути к вам, дорогая! Он на пути к вам! Это же счастье, мисс Оливия!  — Сара радостно тормошит плачущую и смеющуюся Оливию.
        — Мисс Сара! Мисс Сара! Значит, Мэган и матушка Энджел были правы! Они правы, мисс Сара! Мисс Роззи!..  — Оливия широко раскинула руки и закружилась по поляне.  — А он любит меня! Любит! Любит!
        — И у вас, мисс Оливия, родится мальчик!
        — Сара, когда я поехала искать Берни, то не знала, найду ли его. Он погнал табун в Райфл, обещая вернуться через две недели. Но я ожидала его пять недель!.. Представляете, Сара, Роззи, я ожидала его пять недель! А потом погрузила Дейзи в фургон и отправилась в Райфл!
        — В Райфл и Форт Морган никого не пропускают, мисс Оливия!  — юная Роззи с недоверием слушала рассказ Оливии.
        — Я попросила помощи в монастыре! Там пришлось выполнять тяжелую работу. Но когда матушка Энджел узнала, что я беременна, меня освободили от глажения белья из госпиталей. А я, как дурочка, скандалила с ними!
        — С кем — с ними?
        — С сестрами и Мэган! Кричала, что я не могу быть беременной!
        — Так у вас ничего не было с Берни Дугласом?!
        — Было, мисс Сара! Было! Было все самое прекрасное!.. Я так счастлива, что он меня вспомнил, мисс Сара!
        Она так расшумелась и развеселилась, что наступила Зверю на хвост. Пес вскочил, и залаял, гоняясь за подолом юбки Оливии.
        — Зверь, дорогой мой пес, Берни вспомнил меня! Он вспомнил меня, понимаешь?!  — Оливия схватила пса за уши и принялась трепать его, радостно смеясь и плача одновременно.
        Роззи испуганно оглядывалась и прислушивалась к звукам, доносящимся с дороги. Послышались два отдаленных выстрела, и предсмертный вой собаки или койота прорезал жаркий воздух полудня жуткой нотой смерти!.. Зверь вздрогнул всем телом, открыл глаза и резко сел, прислушиваясь и принюхиваясь. Все стихло, словно опять погрузилось в душную полдневную дремоту. По-прежнему мирно скрипели кузнечики, потрескивали крылья летящей куда-то на кормежку саранчи. Пес лениво зевнул, снова лениво свалился на бок и закрыл глаза.
        — Мама, пойдем отсюда, пожалуйста!  — испуганно заговорила Роззи, став совершенно бледной. Ее кожа приобрела от испуга зеленоватый оттенок.
        — Роззи, детка, прости меня!  — Оливия прошла на цыпочках еще один круг и заговорила шепотом, но радостно и открыто улыбаясь: — Я буду вести себя тихо-тихо! Вот увидишь! И никто не придет к нам сюда безнаказанно! Никто и никогда не обидит тебя, Роззи, пока мы рядом!.. И, возможно, Рони найдет способ отправить вас к миссис Тамбен! А она поможет вам, как помогла уже очень многим, перебраться в Канаду!
        — Я не хочу уезжать отсюда, мисс Оливия! В Смоки-Хилл похоронен отец Роззи! Я часто бываю на кладбище, посещаю его могилу! И не хотела бы далеко уезжать!
        — Похоже, отец Роззи был белым, мисс Сара?!
        Женщина промолчала, и Оливия не стала переспрашивать. Она снова склонилась над Берни Дугласом. С помощью мисс Сары девушка переодела его в чистое белье и перестелила постель, предварительно обтерев больного влажным полотенцем.
        Рони Уолкотт вернулся, когда солнце в очередной раз склонилось к западу и нависло над снеговыми вершинами хребта Элберта, прежде чем скрыться за горизонтом. Он появился так неожиданно и неслышно, что Оливия испуганно вздрогнула:
        — Что случилось, Рони?!
        — Посторонних никого не было?!  — поинтересовался он.
        — Почему ты спрашиваешь об этом, Рони?  — девушка была в легком замешательстве, не зная, что ответить.
        — Я встретил двух парней свирепого вида! Из тех, что занимаются ловлей беглых рабов!.. Мне пришлось пристрелить их свирепых псов, натасканных для того, чтобы выслеживать двуногую добычу! А без собак они плохие следопыты!  — Рони Уолкотт старался выглядеть как всегда бесстрастно, однако его трясло от негодования, ноздри прямого носа раздувались от еле сдерживаемого возбуждения, глаза сверкали, будто он тоже выслеживал дичь.
        — Они ищут нас, мистер Рони Уолкотт?..  — Сара вышла из кустов ежевики.  — Мисс Оливия, благослови ее Господь, накормила нас… Роззи, дитя мое, не плачь!.. Меня зовут Сара Томсон, это — моя дочь Роззи. Мистер Рони Уолкотт, не выдавайте нас, пожалуйста!
        Молодой человек мрачно посмотрел на нее.
        — За кого вы принимаете меня, женщина?.. Сейчас я приведу коней, и мы поедем. Нам придется огибать стороной Смоки-Хилл. Эти парни были именно оттуда.
        — Ты убил их, Рони?!  — Оливия в ужасе закрыла лицо руками.
        — Нет, Олив, не бойся! Они сами прыгнули с обрыва в каньон Гранд-Ривер. Возможно, эти хорьки уже подплывают к Джанкшену, Оливия.
        — Прости Господь их грешные души!  — Сара стала тихо молиться, благодарно поглядывая на Рони. Он же продолжал делать вид, что ничего не произошло!
        — Если бы они обнаружили беглянок возле наших фургонов, то никого не пощадили бы!.. Ни тебя, Оливия, ни Берни, ни твоего будущего сына!  — Рони пригнал лошадей и быстро впрягал их в повозки.
        — Поторапливайтесь! Сара, Роззи, хоть хозяйка ранчо Оливия, но я все же отважусь от ее имени предложить вам перезимовать в «Клин Крик». За зиму я выучу вас скакать верхом и метко поражать любые мишени из карабина… Роззи, детка, не плачь! Никто не даст вас в обиду!
        — Я не плачу!  — Роззи шмыгнула носом и вытерла кулачком слезы.  — Я не плачу, мистер Рони Уолкотт!
        Глава 8
        Они подъехали к повороту на ранчо, когда густая ночная тьма уже рассеивалась и становилась редкой, точно ветхая выношенная ткань. Звезд в эту ночь на небосводе не было видно, потому что с запада заходили тучи, стлались серыми высокими пуховиками по зеленым склонам Скалистых Гор, поросшим густым сосновым лесом.
        Душа Оливии рвалась домой, в уютный и светлый мирок из нескольких комнат под двускатной крышей из оцинкованного железа. Только теперь, побывав в этом долгом путешествии и переночевав несколько ночей в холодной неуютной келье монастыря, она поняла, что Господь слышит ее горячие молитвы. Ведь он дал ей самое главное в жизни — дом. Дом, где ее ждут, где она сможет укрыться от проливного дождя и обильного снегопада, от бурь и метелей. Дом, в котором можно спрятаться от бед и невзгод, от не всегда дружелюбно настроенной судьбы.
        Это ее дом, появившийся у нее благодаря отцовским заботам, бабушкиной экономности и бережливости, а также честности и порядочности Бернарда Дугласа, горячо любимого ею. И как только тяжело нагруженные повозки въехали под ажурную арку с надписью «Клин Крик», душа ее благодарно встрепенулась, чувствуя нежную признательность ко всем этим людям, которые помогли ей обрести свой дом, свое теплое, уютное гнездовье.
        Оливия сидела на козлах головного фургона и ловила ноздрями терпкое дыхание прекрасной горной страны под названием ранчо «Клин Крик» и свежий запах студеной воды Гранд-Ривер, прозрачной и чистой, словно утренняя роса альпийских лугов.
        Повеселел и Зверь, почувствовав возбуждение своих хозяев, приближающихся к родному дому. Вероятно, он что-то учуял в воздухе раньше людей. Радостно взвизгнув, пес высоко подпрыгнул и, приземлившись на все четыре лапы, стремглав помчался по склону вверх, на площадку, с которой открывался замечательный вид на белые вершины хребта Элберта.
        Деревянный дом, возведенный из еще не потемневших сосновых бревен, стоял в просторной долине, прикрытый с подветренной стороны отвесной скалой и стеной густого соснового леса, подступающей близко к хозяйственному двору и навесам для повозок. А перед окнами дома росли различные горные растения, когда-то принесенные из лесу прежними хозяевами, а чуть поодаль зеленело несколько грядок с укропом, петрушкой, луком и чесноком. Все пространство зеленой долины было сейчас затянуто легким туманом, полупрозрачной кисеей сползающим с вершины ближней горной цепи, и сквозь эту нежнейшую завесу просматривались хозяйственные постройки, хлев, конюшни и огромный сеновал.
        Чуткое обоняние Оливии еле успевало различать тончайшие оттенки запахов, присущих только ее дому. Запах примятой травы, пожухлых папоротников в ближнем каньоне, конского пота, душистого мелкого сена, которое так любят жевать лошади, коровы и овцы, запах свежего навоза. Так всегда пахнет возле фермы или ранчо.
        Легкий дымок вьется над печной трубой. Его неповторимый аромат, смешанный с крепким ароматом свежезаваренного кофе. Она машинально отметила желтоватый свет масляной лампы в кухонном окне…
        Оливия изумленно замерла, сидя на козлах движущегося фургона. Неужели ей ничего не почудилось?! И запах древесного дыма, примешанный к другим ароматам и запахам?! И желтоватый свет масляной лампы в кухонном окне, завешенном светлой занавеской?! И знакомый силуэт высокого мужчины в накинутой на плечи кожаной куртке на высоком крыльце большого дома?!..
        В нетерпении Оливия соскочила с повозки и помчалась по влажной от росы траве. Чулки и край юбки намокли, прилипали к ногам, холодили кожу… Да какая ей разница! Какая разница, что высокая мокрая от росы трава неприятно хлещет по коленям, ведь Оливия приподнимает длинную до щиколоток юбку домашнего ситцевого платья, чтобы не запутаться в ней и не упасть, зацепившись за распластанные по земле, словно змеи, замысловато свитые корневища старых сосен!.. И все-таки споткнулась о твердый корень огромнейшей вековой сосны, распростершей свои раскидистые ветви по крыше навеса! Во время дождей сосновые шишки застревали в водосточном желобе, и его все время приходилось прочищать…
        Но Оливия не успевает упасть, потому что ее тотчас подхватывают родные, сильные руки с длинными крепкими пальцами. Подхватывают, не дают упасть и помогают выпрямиться. Серо-зеленые глаза смотрят на нее с любовью и восхищением:
        — Оливия! Дитя мое! Какая ты красавица! А как выросла! Теперь я не смогу подбросить тебя, как прежде, к потолку! Сил не хватит! Не посмею покачать у себя на коленях, как когда-то качал перед сном, потому что это неприлично. Твой отец совсем состарился!
        — Папа! Папочка мой дорогой и любимый! Как ты здесь?! Откуда ты здесь?!.. Какой молодец, что догадался приехать! Как нам тебя не хватает, дорогой мой! Любимый мой папочка!
        — Кому это — нам, Оливия, доченька?.. Ты вышла замуж, дитя мое?
        — Нет, папочка! Нам, это — мне и Рони Уолкотту! Разве трудно догадаться?!
        — Я приехал только вчера, доченька, Оливия! У меня не было от вас никаких вестей.
        Подкатывает второй фургон, который старательно тащит жеребец Уолкотта Хэлпо. Обрадованный Рони приветствует Фрэнка:
        — Дядя Фрэнк, доброе утро! А мы искали тебя в госпиталях Райфла! И как ты только догадался направиться сюда?!.. Знакомься, это — мисс Сара и мисс Роззи! Ты ведь не возражаешь, дядя Фрэнк, если они поживут на ранчо Оливии до весны? Я так и знал!  — поспешил объяснить Рони, ощущая себя ответственным за происшедшее в дороге. Он понимал, что Оливия все еще потрясена тем, как он жестоко расправился с ловцами негров. О жизни рабов она знала понаслышке и не представляла, что ожидало Сару и ее дочь в случае поимки. Их просто-напросто могли затравить собаками. А потом кровавые куски человеческого мяса столкнуть в могилу или первую попавшуюся яму и забросать землей, даже не отметив могильный холм никаким знаком.
        В доме было тепло и сухо. Оливия прошла в свою комнату и разостлала бабушкину широкую кровать, на которой еще ни разу не спала с Берни Дугласом. Конечно, она устроит больного именно здесь — ведь кухня рядом, и можно всегда, не беспокоя других, нагреть воду и приготовить больному свежую еду.
        — Как хорошо, что в доме натоплено. Мы немного продрогли во время пути… Папочка, не удивляйся ничему! Я благодарна тебе за все. Бабушка откладывала твои деньги, вот потому я имею теперь крышу над головой. Рони, дорогой, принеси, пожалуйста, Берни! Мы поместим его в мою комнату!  — Оливия поспешила взять на себя заботы хозяйки ранчо. Пусть отец привыкает к тому, что она — взрослая, самостоятельная женщина!
        — Я хотел бы серьезно поговорить с этим молодым человеком!  — и Фрэнк Смитт грозно (как ему казалось) потряс заряженным карабином: — Где он?.. Этот грязный ублюдок стыдится посмотреть мне в глаза! Мои внуки не должны расти незаконнорожденными!.. Он не переступит порога твоего дома, Оливия!  — в глазах Фрэнка Смитта сверкают негодование и возмущение, но дочь так спокойно и уверенно осаживает его, что он даже не смеет возражать ей:
        — Папа, папа, перестань изображать из себя бандита!  — Оливия с сожалением смотрит на отца и устало улыбается. Ей немного жаль постаревшего «дядю Фрэнка». В нем уже не оставалось прежней удали и уверенности, которые так восхищали ее когда-то.  — Тебя здесь очень любят, и совершенно никто не боится! Ты здесь, конечно, хозяин, но все-таки не во всем. И, пожалуйста, не повторяй, дорогой папочка, бабушкиных ошибок. Конечно, если ты хочешь мне и своим внукам счастья?.. Неужели ты все забыл и не вынес из отношений с бабушкой никаких уроков?  — и Оливия отправляется на кухню, откуда разносится по дому аромат сбежавшего кофе.  — Как хорошо дома!..  — неожиданно громко говорит она, словно пытаясь убедить себя в чем-то или вступая в спор с собой, прежней, глупой, нелогичной и наивной девчонкой: — Папочка, дорогой, ты не представляешь, как здорово, что есть на свете дом, затерянный в горах, и ты знаешь, что тебя там всегда с нетерпением кто-то ждет… Пусть даже это всего лишь мои любимые пеструшки и Бебидейзи!.. Но я и не предполагала, что меня ждет такая огромная радость. В доме ожидал меня ты! Если бы я
знала об этом, то путь от Райфла показался бы мне намного короче!
        — Оливия, дитя мое, похоже, ты хочешь заняться разведением лошадей?.. Никогда не представлял себе, что моя кроха, моя козявочка, когда-нибудь превратится в леди ранчьерос!
        — Еще не превратилась, папа! До этого еще слишком далеко. И многому предстоит учиться!  — услышав тяжелые шаги на крыльце, Оливия поспешила открыть дверь: — Сюда, Рони Уолкотт, дорогой! Осторожнее!
        Она склонилась к беспомощному Берни Дугласу, которого Рони положил на мягкую перину, и бережно накрыла его бабушкиным пуховым одеялом. Больной что-то побормотал, приоткрыл глаза, обвел бессмысленным взглядом ярко освещенную несколькими лампами комнату и снова впал в забытье, так и не узнав никого.
        — Ты видишь, папа, Берни Дуглас болен. Так что твоя беседа с ним откладывается на неопределенный срок. Понятно?.. Да и нужна ли она? Ведь у меня будет от Берни ребенок! И этот ребенок зачат в любви, папочка! Возможно, такой же большой и сильной, какую довелось узнать тебе и моей любимой мамочке! И не пройдет года, как ты сделаешься дедом!
        За кухонным окном раздалось призывное мычание Дейзи. Оливия схватила ведерко, стоящее на полке стеллажа, и выскочила на крыльцо. Следом за ней заспешила мисс Сара:
        — Мисс Оливия, мисс Оливия, можно, я подою Дейзи? Я умею! Умею!  — и в подтверждение своих слов, она кинулась мыть руки: — Полотенце, есть в доме чистое полотенце?
        — Не суетитесь, мисс Сара! В этом доме есть все, что необходимо для жизни… Дейзи, милая, познакомься, это — мисс Сара Томсон!  — нежно втолковывает она корове, поглаживая ее по пестрому боку.  — Слушайся мисс Сару, Дейзи!
        — Угощайся, Дейзи!  — негритянка протянула корове кусок черствой лепешки. Та с недоверием покосилась на чернокожую женщину, но затем лепешку взяла и уже не противилась тому, что именно Сара принялась ее доить.  — А вы идите к мистеру Дугласу, мисс Оливия, Идите! Я справляюсь!
        — Вижу, что справитесь, мисс Сара! Спасибо, дорогая!
        — У вас хорошее хозяйство, мисс Оливия! Вы сами все здесь налаживали?
        — Налаживали, когда я еще не была здесь хозяйкой! Миссис Лиззи Мартин помогала. И Мэган… Мэган теперь в монастыре. Ее муж умер во время эпидемии, вот она и постриглась в монахини! Ну, я пошла к Берни, мисс Сара!.. Надо еще сказать Рони, чтобы помог устроить вам в угловой комнате пару топчанов!
        — А Рони, правда, ваш брат, мисс Оливия?
        — О!  — вздохнула девушка, оглядываясь и улыбаясь немного печально.  — Мне уже не раз задавали этот вопрос!.. Да, Рони мой двоюродный брат со стороны отца!
        Оливия понимала, что пора возвращаться к Берни, умыть его и переодеть, но ее внезапно неодолимо потянуло к загонам. Туда, где оставались матки с жеребятами-сосунками. Странно, но ей неодолимо захотелось взглянуть на них. И, остановившись на миг, Оливия повернулась и пошла по тропинке, заросшей по обочинам широколиственным подорожником. В низинах и тенистых местах роса матово светилась жемчужным сиянием.
        В дальнем загоне откуда-то появились новые лошади. Оливия свистнула, и они весело побежали по кругу, взбрыкивая и довольно фыркая.
        — Откуда вы здесь, дикари!
        Оливия остановилась и протянула ладонь. Первой подошла гнедая кобыла, она обнюхала ее пустую ладошку, разочарованно глянула в лицо и дохнула мягким теплом. Вороной жеребенок пугливо переминался в стороне, перебирал длинными стройными ножками в белых чулочках до колен, кивал лобастой головой с белой звездой между влажными и глубокими лиловыми глазами. Устремив в любопытстве длинную красивую шею в сторону Оливии, он втягивал незнакомые запахи широкими подвижными ноздрями.
        — Блэк! Блэк!  — тихо и нежно поманила Оливия жеребенка. Но он по-прежнему стоял в стороне, то внезапно взбрыкивая, то вновь неподвижно замирая, словно желая показать себя хозяйке со всех сторон.  — Иди ко мне, Кроха! Иди сюда!
        — Он тебе нравится, Оливия?..  — Рони Уолкотт остановился рядом и, облокотившись на свежие жерди, протянул жеребенку ломоть черствого хлеба.
        — Очень! Видишь, какой он красивый?! Просто прелесть!
        — Да, совершенно необычная масть!
        Жеребенок осторожно приближался — боком, боком. Потом рванулся вперед одним стремительным движением, выхватил хлеб из руки охотника. И так же стремительно умчался прочь. Лишь раздувался на ветру его блестящий шелковистый хвост.
        — Похоже, его привела сама мать! Странно!  — Оливия задумчиво смотрит вдаль на горы и густой сосновый лес, покрывающий их от подножья до самых макушек.
        — Все понятно!  — объясняет Рони.  — В горах полно опасностей, а в душах мустангов еще жива привязанность к человеку!.. Человек не только пользуется силой лошадей, но и защищает от хищников, бескормицы и прочих превратностей природы.
        — Оливия! Оливия!  — прокричал с высокого крыльца Фрэнк Смитт.  — Оливия, иди домой! Берни зовет тебя! Берни зовет тебя! Иди скорее!
        — Скорей!.. корей!.. рей!..  — передразнило горное эхо. Точно так же, помнится, оно передразнивало Оливию, когда та поссорилась с Рони Уолкоттом.
        — Иду! Иду! Иду!  — отозвалась Оливия и торопливо зашагала к дому. А потом и вовсе побежала по узкой тропинке, протоптанной в густой траве альпийского луга.
        Берни Дуглас снова стоял перед подвесным мостом. И снова мост раскачивался над пропастью. Почти истлевшие веревки еле удерживали дощечки, привязанные к толстым прожилинам. Приходилось ступать очень осторожно, пробуя ногой каждую плашку, проверяя крепость каждого веревочного узла. Берни шагал скользящим индейским шагом, с опаской продвигая вперед ступню за ступней…
        На другой стороне моста его ожидали Оливия с мальчиком на руках, Рони Уолкотт и высокий пожилой мужчина с седыми волосами на висках. Все они с напряженным вниманием следили за каждым шагом молодого человека, за каждым его еле заметным движением.
        Мальчик на руках у Оливии весело смеется и шаловливо грозит Берни Дугласу крохотным пальчиком. У малыша ярко-синие глаза и светлые вьющиеся волосы. Берни не может отвести взгляда от прелестного очаровательного мальчугана и внезапно оступается…
        На лицах наблюдающих за ним Рони, Оливии и незнакомого пожилого джентльмена отражается испуг. Они со страхом наблюдают, как его ноги проваливаются в дыру, и Берни Дуглас повисает на руках над пропастью.
        — Не смотри, не смотри вниз, Берни Дуглас! Берни, дорогой, не смотри вниз!  — в тревоге предупреждает его Оливия…
        Но Берни Дуглас все-таки смотрит вниз. Там, по колено в мутной воде, стоит Хелен и протягивает вверх руки. Она стонет и взывает к нему:
        — Берни, мальчик мой, не бросай меня одну! Прошу тебя, не бросай меня! Не бросай, Берни!
        — Я не хочу к тебе, Хелен!  — Берни ложится грудью на дощатый настил, подтягивается, с огромным трудом вползает на мост и какое-то время лежит, отдыхая и набираясь сил.  — Хелен, прости меня! Прости, если в чем-то виновен перед тобой! Но ты — смерть! Уходи! Не дотрагивайся до меня! Твое место давно в могиле, а меня дома ждут молодая жена и крохотный сынишка! Они тоскуют! Они пропадут без меня, Хелен! И все же прости меня, Хелен!
        — А что же ты оставляешь мне, Берни?! Зачем вы все бросаете меня?! Не бросай меня одну, Берни! Мне больно от одиночества! Что я буду делать, Берни, если рожу твоего сына?! Берни!
        Руки Хелен медленно вытягиваются, достают до дощатого настила, пытаются развязать замысловатые веревочные узлы и разбросать высвобожденные деревянные плашки…
        Берни с надеждой и мольбой смотрит на Рони и Оливию:
        — Помогите мне! Помогите!  — пытается кричать он, собравшись с последними силами.  — Оливия, малышка моя, прогони Хелен! Я не хочу к ней! Ливи, кроха моя любимая, помоги мне!  — но звуков голоса его не слышно. Оливия не слышит его! Не понимает, чего он хочет от нее!..
        Хелен злорадно хохочет и, схватив Берни за ноги, изо всех сил тянет к себе большими, как лопаты, костлявыми, холодными руками. Опять и опять он срывается вниз, повисает над черной бездной, засасывающей его в свои глубины небытия… Цепляется слабеющими пальцами за веревки, приникает грудью к дощечкам, источенным червями и истлевшим от времени… Главное, удержаться над бездной, не сорваться в мутный водоворот времени, где ожидает и куда заманивает и затягивает его смерть по имени Хелен.
        И он опять и опять пытается взывать, теряя последнюю надежду:
        — Господь Милосердный, почему, почему ты давал мне силу и голос, когда я бранился на Оливию, но она совершенно не заслуживала моей брани?! Господи, помоги мне снова обрести голос не для бранных слов и остервенелых проклятий, а для того, чтобы выговорить самые нежные, самые трогательные, самые желанные слова любви!..
        И, наконец, о, счастье! Неужели, неужели?! Мальчик, тот самый, которого держит на руках Оливия, вырывается из ее рук и бежит, бежит по шаткому мосту к Берни! Он протягивает руки, смеется и что-то ликующим голосом кричит, обращаясь к отцу. И Берни Дуглас, сильный и мужественный человек, хватается обеими руками за эти крохотные слабые пальчики, держится за них, словно за единственную возможность спасения…
        В груди что-то лопается, гулом отдаваясь в ушах. Точно снеговая лавина сорвалась с горных круч и стремительно катится вниз, вниз, вниз! Не снижая скорости, пролетает, проскакивает самую низшую точку! С разгона несется без остановки по склону вверх! Выше, выше, выше! Рвется в небо по узкому снопу солнечных лучей, прорвавших пуховой слой дождевых облаков!
        — Ливи! Любимая моя!  — кричит Берни Дуглас в полный голос. И призыв его множит звонкое горное эхо.
        Горячая шершавая ладошка ложится ему на лоб, бережно проводит по волосам ото лба к затылку.
        — Берни, дорогой мой, единственный! Я здесь, я рядом с тобой!
        — Кто ты?!  — больной сердито насупил свои густые черные брови. Слегка приоткрыв глаза, он обводит комнату бессмысленным взглядом замутненных болезнью глаз.  — Кто ты?  — строго и сурово переспрашивает он, пытаясь приподнять голову от мягкой и жаркой пуховой подушки. И мелодичный, низкий женский голос совсем рядом звучит в ответ, отдаваясь в суровом сердце мустангера приливом нежности и любви:
        — Оливия! Твоя Ливи рядом с тобой, Берни Дуглас! Я здесь, любимый мой!  — и тут же этот ликующий голос сообщает кому-то с чувством огромной радости: — Папа! Папочка! Он, наконец, пришел в себя, мой Берни Дуглас! Слышишь, папочка!
        Больной с трудом открывает глаза и тут же зажмуривается, ослепленный лучами яркого дневного солнца.
        — Задернуть занавеску?!  — спрашивает тот же нежный голос и повторяет: — Берни, дорогой, задернуть штору на окне, чтобы солнце не слепило?
        Он пытается согласно кивнуть головой, но кивок не получается. Однако его жест понят женщиной, сидящей возле кровати на табуретке, и понят правильно:
        — Рони, дорогой, пожалуйста, задерни занавеску. Солнце сегодня слишком яркое… Теперь можно снова открыть глаза Берни! Смелее! Смелее! Вот так, дорогой мой! Молодец! Посмотри скорее на меня, любимый!
        Берни Дуглас понимает, что наконец-то пришел в себя. Но душа его все еще далеко от этой просторной жаркой комнаты со светлыми деревянными панелями на стенах…
        Откуда-то сбоку в раскрытое окно, завешенное шелковой шторой салатного цвета, заглядывает послеполуденное солнце, высвечивая каждый уголок. Возле двери, прислонясь к косяку спиной и сложив руки на груди, с бесстрастным выражением лица стоит индеец, выжидающе уставившись больному в глаза.
        — Рони?!  — удивленно и почему-то восторженно узнает Берни Дуглас.  — Рони Уолкотт, укротитель мустангов!
        Рядом с индейцем в дверном проеме застыла в напряженной позе юная мулатка с полным кувшином в руке. Сквозь прозрачное стекло кувшина видно, как пузырится и слегка покачивается золотистая жидкость — прохладный лимонад. Берни с недоумением рассматривает мулатку, потом переводит осмысленный, вопрошающий взгляд на сидящую женщину.
        — Это мисс Роззи!  — говорит женщина, повернувшись к мулатке.
        — Мисс Роззи Томсон!  — добавляет та.
        Он долго и внимательно рассматривает совсем юную леди. Она сидит, склонившись к нему и облокотившись одной рукой на высоко поднятые колени. Сжатым кулачком подпирает круглый красивый подбородок… Невероятно, но, кажется, Берни Дуглас узнал этот гордый профиль, этот соблазнительный поворот головы, коротко остриженные локоны и завитки черных волос. Эти распахнутые синие глаза, нежно-розовые, немного припухшие губы. И ярко-синее платье из тафты, с отделкой из черных кружев на рукавах и по вырезу горловины.
        — Ливи!  — шепчет он еще не совсем уверенно и приглушенно.  — Ливи! Кроха моя драгоценная!
        — Ты хочешь пить, дорогой?!
        — Да!
        Берни следит, как Оливия протягивает руку и перехватывает у мулатки кувшин. Наливает в сверкающий высокий стакан лимонад, просовывает Берни под голову ладонь и подносит слегка наклоненный сосуд с желанной жидкостью к пересохшим от телесного жара губам. Терпкий и одновременно полный свежести аромат лимона дразнит обоняние, заставляет гортань сжаться и снова расслабиться в первом судорожном глотке. Освежающая жидкость холодит язык и небо, сладостной струйкой стекает в желудок…
        — Вкусно?!  — морщит нос Оливия, нервно сглатывая, как делает это любой человек при виде этого прохладного напитка.
        — Очень!  — подтверждает Берни, снова приникая к гладкому краешку стакана.
        — Еще?..  — заботливо интересуется Оливия.
        — Еще!  — радостно подтверждает Берни Дуглас. Конечно, еще! Вкусно! Он чувствует, как с каждым глотком ароматной жидкости в него вливаются новые силы и новая энергия.
        — Пока достаточно!  — говорит Оливия, когда выпит последний, самый вкусный глоток, и юная мулатка жестом предлагает еще раз наполнить до краев высокий стеклянный стакан с красными поперечными полосками.
        — Хочешь познакомиться с моим отцом?  — возможно, Оливия немного спешит, но ей не терпится свести их и познакомить, чтобы мужчины поскорее подружились. Она любит этих двух мужчин так сильно, что трудно сказать, кого же из них, все-таки, сильнее.  — Он хотел серьезно побеседовать с тобой, когда ты придешь в чувство!.. Папа! Папочка! Подойди сюда! Берни Дуглас пришел-таки в себя! Позволь тебе представить, дорогой папа! Это — Берни Дуглас!
        — Мистер Фрэнк Смитт! Отец Оливии Гибсон!
        — Папа приехал на ранчо раньше нас на целые сутки, Берни! Два десятка маток с сосунками бродили возле пустого сеновала и пошли за отцом в загон. Он прикормил их овсом! Они такие красивые и не очень одичавшие!
        Берни закрывает глаза. Он утомился и хочет спать. Сейчас он еще далек от проблем ранчо. Он все еще балансирует на грани между смертью и жизнью. И по одну сторону этой грани — его темное и, возможно, в чем-то постыдное прошлое, с бедами и тяжелыми душевными переживаниями. По другую сторону — будущее, с новыми надеждами, новыми перспективами и планами.
        В прошлом остались Хелен и ее страшная смерть, потрясшая когда-то еще совсем юного Бернарда Дугласа. Он воспринял ее ужасную трагическую гибель как свое собственное горе, и потому до сих пор не смог избавиться от чувства собственной причастности к случайной гибели портовой шлюхи. От долгого, растянутого на годы ощущения вины за ее падение в эту бездну, в этот беспросветный, бездонный мрак.
        По другую сторону этой грани перед ним распахивалась перспективная картина его собственного будущего, которое он начинал строить с Оливией, совсем юной девушкой, устремленной к свету, к искренности и открытости. Именно ее искренность и открытость их взаимоотношений подкупали его. Он интуитивно чувствовал, что девушка ничего от него не утаивает из своего прошлого. Да ей еще и нечего утаивать!.. Ну, возможно, одно-два юношеских восторженных увлечения молодыми людьми, своими сверстниками. Не более того…
        Но что-то в его рассуждениях и болезненных грезах царапало душу. Словно где-то в самом, казалось бы, труднодоступном месте души засела какая-то болезненная заноза. И цепляет, и царапает, стоит неловко повернуться. И он никак не мог вспомнить, что является подоплекой этой беспокоящей его занозы…
        Берни Дуглас мысленно попытался неторопливо отмотать все события назад. Туда, в юность, где остался грубый деревянный крест на могиле несчастной Хелен.
        Возможно, его совесть царапает эта невидимая, инстинктивно осознанная причастность к безостановочному падению Хелен. Днем, во время бодрствования, Берни Дуглас всегда старался отгонять грызущие душу воспоминания, заглушая их тяжкой работой. И только глубокое погружение в сон или беспамятное состояние снова будило их, напоминая о том, что они навсегда останутся в глубинах его подсознания.
        Хотя мог ли он, тогда еще совсем юный мальчик, остановить падение Хелен?.. Возможно, после ее смерти очень многих из тех, кто был когда-либо с ней в связи, так же мучили угрызения совести. Потому они и торопились зарыть ее в землю, чуть выше песчаных дюн, словно спешили избавиться даже от самого напоминания о совершенном грехопадении…
        Берни все время мучительно пытался вспомнить что-то светлое-светлое, то, что маячило в сознании, но никак не воплощалось в реальности, которую он начал осознавать…
        Казалось, он погрузился в сон всего лишь на короткое мгновение и почти тотчас же пришел себя.
        Стояло солнечное летнее утро. На дворе столпились Оливия, Рони Уолкотт и Фрэнк Смитт. Они стояли перед распростершейся на траве пустого загона кобылой. Жеребилась Джоли — та самая коренастая кобылка, которую довелось объезжать когда-то Мэган Матайес.
        Из лошадиной утробы уже показались на свет черный влажный носик с нервно двигающимися ноздрями и плотно прижатые к нижней части мордочки черные блестящие копытца. Кобыла нервно вздыхала и постанывала, все время пытаясь подняться на ноги.
        Оливия стояла перед Джоли на коленях, поглаживала роженицу по шее, придерживала ее, нежно уговаривая:
        — Джоли, детка, потерпи еще немного, пожалуйста! Потерпи, дорогая! Поднатужься еще, девочка! Ну, еще немножко! Сейчас все кончится, и ты отдохнешь, дорогая!
        Судорожные волны родовых схваток пробегали по животу животного, выталкивая силой мышечных сокращений жеребенка на свет. Уже головка новорожденного с согнутыми в коленях ножками появилась из материнской утробы…
        Рони Уолкотт быстро протер голову и ноздри жеребенка пучком сена, и малыш сделал глубокий судорожный вдох. Его легкие впервые наполнились горным воздухом и полностью расправились. Этот четвероногий младенец мгновенно почувствовал и ощутил вкус и сладостный запах внешнего мира… И вот наконец — весь он, такой красивый, гармонично выстроенный, с затейливыми завитушками на влажной коричневой шерстке, высвободился из уютного и теплого, но вдруг ставшего ему тесным нутра матери!
        Рони вынул из чехла индейский нож и отрезал пуповину. Едва оправившись от чрезмерного напряжения, крохотный жеребчик уже попытался подняться на свои подгибающиеся ножки. Ткнулся носом в поросшую травой землю, чихнул и, неуверенно выпрямившись в полный рост и пошатываясь от слабости, наконец сделал свой первый крохотный шажок, взмахнув своим густым, влажным хвостиком.
        Джоли поднялась и принялась нежно вылизывать своего первенца. Она обнюхивала его, ласково и грубовато подталкивая своей большой добродушной мордой.
        — Ну, вот и поздоровались!  — Оливия поднялась и отряхнула обтянутые брюками колени от прилипших травинок.  — Твой сынок, Джоли, вырастет в сильного и красивого мустанга. И самые прекрасные и сильные кобылки пойдут за ним, чтобы рожать таких же красивых и сильных жеребят!
        …И вдруг Берни заметил, что на крыльце появился маленький мальчик в спальной пижамке из полосатой ткани. Он сонно потирает глаза кулачками и делает несколько шагов к самому краю площадки. Еще шаг-другой — и малыш оступится, упадет с высоты на каменистую отмостку вокруг дома! Кроха с размаха ударится об утрамбованный гравий и больно расшибется! Его сын расшибется!..
        Берни Дуглас хочет удержать мальчика от последнего, самого рискованного шага, протягивает руки, чтобы подхватить его, успеть удержать за рубашечку!.. И вдруг осознает, что у него нет рук. Он в панике пытается осмотреться. Действительно — у него нет ни рук, ни ног, ни его сильного, мускулистого, тела, ни лица. Его нет совсем — не красавца, но и не урода, а весьма привлекательного для незамужних женщин джентльмена, каковым он считал себя… Его нет рядом с мальчуганом-крохой! Он — всего лишь дух! Лишенный плоти и силы дух!
        — Оливия! Ливи!  — кричит он в ужасе.  — Мальчик сейчас упадет с крыльца! Он разобьется, Ливи! Он разобьется! Ливи!
        Но никто из собравшихся вокруг Джоли людей не слышит его. Они окружили новорожденного жеребенка, восхищаются его красотой и статью, будто невесть каким чудом. А Берни не знает, как привлечь их внимание к малышу на крыльце, который стоит теперь, покачиваясь на некрепких ножках, на самом краю крыльца. И смотрит на открывшийся перед ним, таящий миллион опасностей мир восторженными синими глазами.
        — Оливия! Ты слышишь меня! Наш сын разобьется!
        И внезапно весь мир рушится перед Берни Дугласом. Больше нет перед ним ни дома, ни Рони Уолкотта, ни Фрэнка Смитта, ни Оливии. Словно огромная комета в черном небе проносится зловещая тень Хелен. У нее сверкают глаза. Хелен торжествующе хохочет:
        — Ты проворонил своего сына, Берни! Ты проворонил своего мальчугана-кроху! Теперь ты также одинок и уязвим, как я! И я довольна, что ты получил по заслугам, Берни Дуглас!
        А Берни сжимается в комок от непонятного ужаса. Ведь он совершенно не виноват в гибели Хелен. Он не убивал ее! Не убивал!
        — Оливия! Ливи, спаси меня, любимая! Спаси меня от Хелен! Защити меня, Оливия! Только ты сможешь это сделать, любимая!
        Ему кажется, что прошло совсем мало времени с того момента, как Оливия поила его лимонадом из высокого стакана с красными поперечными полосками.
        Она мгновенно откликается на его мольбу:
        — Я здесь, Берни! Я с тобой! Дорогой мой и любимый!
        Берни Дуглас с трудом открывает глаза. И понимает, что лежит в той же комнате, освещенной двумя масляными лампами. На той же самой мягкой и широкой кровати, укрытый пуховым стеганым одеялом. Над ним склонилась Оливия, испуганная и встревоженная. Лоб у него вспотел, и Оливия бережно обтирает его влажным, прохладным полотенцем:
        — Все хорошо, Берни! Все хорошо! Сейчас тебе станет лучше! Вот увидишь!
        — Мне уже лучше, дорогая!  — он вздыхает облегченно, увидев ее нежное лицо, склоненное над ним.  — Ты спасла нашего малыша, Оливия?!
        — Какого малыша?!  — недоумевает она.
        — Нашего сына! Не лги мне, Ливи! Не лги! Не делай вид, будто не знаешь, что у нас родился сын!
        — Ты что-то путаешь, дорогой Берни! У нас с тобой еще не мог родиться сын! Еще не прошло и двух месяцев с тех пор, как мы с тобой решили пожениться!
        — Ты опять лжешь мне, Олив!  — упрекает он ее.  — Я хорошо знаю, что ты — лгунья!.. Скажи, наконец, правду, что случилось с нашим сыном?!
        — Рони Уолкотт, хотя бы ты объясни ему, что у нас не было сына и не могло еще быть!  — в отчаянии Оливия умоляет индейца, который опять стоит возле открытой двери, прислонясь спиной к косяку.
        — Патрон, ты болен!  — сообщает индеец, будто Берни Дуглас и сам не знает, что он болен.
        У него закружилась голова, когда он решил зайти в магазин Райфла, чтобы купить Оливии какой-нибудь хороший подарок. И больше молодой человек не мог припомнить ничего.
        — А где я нахожусь, Рони Уолкотт? И почему я тебе верю, индеец?..
        — Ты был в Райфле, Берни Дуглас! И заболел там. А сейчас ты на ранчо «Клин Крик». Оливия Долго ждала тебя, а потом отправилась искать. Если бы не она, то ты, возможно, уже умер бы. И покоился на кладбище Райфла где-нибудь рядом с бабушкой Оливии!.. Посмотри на свои руки, Берни, ты стал потихоньку поправляться… Около двух недель назад мы привезли тебя на ранчо. И я внес тебя в дом, точно ребенка, патрон! Ты что-нибудь хочешь?
        — Сейчас лето?  — выслушав рассказ индейца, спрашивает молодой человек.  — А почему здесь была Хелен? Ведь Хелен давным-давно умерла! Мне исполнилось тогда всего шестнадцать лет, и я жил в Ирландии!
        — Уже осень, Берни! Осень! Сентябрь. В горах уже выпал снег, но у нас пока тепло, трава не пожелтела и не пожухла… И ты уже давно не в Ирландии, Берни!  — Оливия с жалостью и сочувствием склоняется над ним.  — Здесь никогда не было никакой Хелен. И тебе скоро исполнится уже тридцать два года, дорогой!
        — Мне — тридцать два года?!  — Берни изумленно переспрашивает и озадаченно задумывается.  — И ты моя жена — Ливи?!  — вспоминает он.  — Мы с тобой обвенчались?.. Но, к сожалению, я не помню, когда это произошло!
        — Нет! Мы с тобой так и не обвенчались, Берни Дуглас! Ты обещал вернуться из Райфла через две недели. Но не вернулся!.. Сначала я считала, что ты обманул меня и бросил навсегда. Я очень горевала, потому что люблю тебя, Берни!  — в ее синих глазах сверкнули слезинки.  — А потом узнала, что ты не обманул меня и купил на мое имя это ранчо, Берни!
        — Не плачь, Ливи, любимая моя! Я не собирался обманывать тебя! И не обманул! Я вернулся к тебе, Оливия! Вернулся!
        — Ты еще не вернулся окончательно, Берни! Ты впадаешь в забытье и где-то бродишь в прошлом, на какой-то неведомой мне грани между жизнью и смертью… Но я никому не отдам тебя, любимый! Никому!.. Может быть, ты хочешь поесть, Берни?! Что ты хочешь, дорогой?
        Берни снова задумывается, озадаченно наморщив лоб. Сердце Оливии сжимается от любви и жалости к нему. Она изо всех сил старается сдержаться, чтобы не зарыдать.
        — Пока ничего не хочу! Только спать!  — Берни смыкает веки и дышит ровно и глубоко. И не видит, что Оливия нежно улыбается, утомленная, но все же успокоенная.
        — Поспи, дорогой Берни Дуглас! Отдохни, ты так утомился.
        Но любимый уже не слышит ее тихих слов, он уже провалился в глубокий, ровный сон без сновидений и бредовых кошмаров.
        Отныне жизнь его превращается в череду коротких периодов бодрствования и длительных оздоровляющих снов. Однажды проснувшись ночью, он застает Оливию сидящей у его постели. Она не заметила, что он пришел в себя и продолжает сидеть в прежней позе, слегка покачиваясь и подпирая кулачком подбородок. В щель между неплотно задернутыми шторами заглядывает лиловый мрак ночи. Комната освещена слабым светом ночника. Крохотный огонек подмигивает, оттого что фитиль почти утонул в масле.
        Над Оливией склонилась негритянка, протянула руку, осторожно встряхнула за плечо:
        — Мисс Оливия, мисс Оливия проснитесь. Идите, прилягте, дорогая! Вы не ложились в постель уже две ночи подряд. Ну, одно дело, если бы в доме некому было вас подменить, мисс Оливия!.. Так невозможно! Невозможно, понимаете?! Я посижу, а если мистер Дуглас придет в себя, тотчас же разбужу вас, даю слово!  — она попыталась приподнять Оливию, подхватив ее под мышки.  — В конце концов, мистера Дугласа уже вторую ночь не мучают кошмары.
        — Вдруг Берни проснется или придет в себя, а рядом нет меня?!  — противится Оливия, но негритянка продолжает настаивать на своем, и девушка подчиняется. Она потянулась, раскинув руки в стороны, потрясла отекшими от неловкой позы кистями. Выгнулась, точно кошка, и вздохнула: — Спасибо! Только, если что, обязательно разбудите меня, мисс Томсон!  — покачиваясь, она поднялась и тут же чуть не упала, сонно споткнувшись о стоящие у кровати шлепанцы.
        — Осторожнее, мисс Оливия! Вы перебудите весь дом!
        Тут негритянка заметила, что Берни внимательно смотрит на них блестящими в полумраке глазами. Тайком от Оливии она приложила палец к губам, и Берни Дуглас дал ей понять, что согласен с ней — он на секунду сомкнул веки и тут же снова открыл глаза, в упор разглядывая мисс Сару.
        Когда негритянка проводила Оливию в другую комнату и вернулась, плотно притворив дверь в коридор, Берни тихо спросил:
        — Оливия заснула?
        — Слава Господу! Может быть, отдохнет хорошенько!.. Я вижу, вам сегодня значительно лучше, мистер Берни Дуглас?! Значит, вы обойдетесь без мисс Оливии! Бедная девочка сидит круглыми сутками возле вас, а ведь ей необходимо отдыхать. Все мы очень беспокоимся о ней. И это вредно ребенку, которого она носит!
        — Оливия беременна?!  — переспросил встревоженный Берни Дуглас.  — Но я не знал этого!
        — Возможно, вы не знаете и того, отчего женщины становятся беременными?!  — съязвила мисс Сара.  — Вы далеко не юноша, мистер Дуглас. Это Оливия могла не знать! Но вы-то понимали, в какую игру втягиваете бедную малышку! Могли бы побеспокоиться о ней!
        — Мисс Томсон, а как вы оказались на ранчо?! Я мог бы предположить более естественным появление Мэган. В Райфле я слышал, что ее муж, которого однажды немного подстрелила Оливия, скончался в больнице… Кстати, я давно здесь?!
        — О, сколько вопросов разом, мистер Берни Дуглас! Я не знакома с женщиной по имени Мэган, но мисс Оливия рассказала, что эта женщина постриглась в монахини и стала сестрой Мэри. А историю про Сэмми я тоже успела выслушать… Ваша невеста мужественная и смелая девушка, мистер Дуглас! Как мы с дочерью Роззи появились в вашем доме — история долгая! Отложим рассказ на другое время, мистер Берни! У меня и так достаточно неспокойно на сердце! Мы с нетерпением ждем, когда наконец-то закончится индейское лето и выпадет снег! На ранчо в любой момент может нагрянуть полиция!
        — А что по этому поводу говорит Рони Уолкотт?!  — оживился Берни.  — Если бы я мог быстро выздороветь, то мы раздобыли бы для вас документы, мисс Сара.
        — Хозяин выкупил меня и Роззи у своей жены, которой я когда-то досталась в приданое, мистер Дуглас. Но после его смерти вдова опротестовала эту сделку. Суд принял решение в нашу пользу, потому что она живет в Канзасе!.. Но леди не успокоилась и организовала поиски и охоту на нас с Роззи, словно на диких зверей! А вы, оказывается, сторонник аболиционистов, мистер Берни?!
        — Я просто нормальный человек, мисс Сара! И сам три года пробыл на плантации в Алабаме! И вспоминать о том времени не хочу!
        — Несладко пришлось, мистер Берни?!  — негритянка смотрела понимающе и сочувственно.  — За нами миссис Хаммонд отправила агентов с обученными собаками. Тут мы и встретились с мисс Оливией. Она сразу же накормила нас и спрятала. А Рони Уолкотт пристрелил этих собак!
        — Насколько я знаю Рони Уолкотта, он расправился, скорее всего, не только с собаками!.. Хозяйка преследовала вас из-за Роззи?!  — Берни Дуглас оказался понятливым.  — Мы не отдадим вас на расправу, мисс Томсон! Ни за что!
        — Ну вот, теперь вы видите, что неприятности могут начаться в любой момент! Я чувствую себя виноватой, мистер Берни!.. Да, наша бывшая хозяйка боится, что мы с Роззи станем претендовать на часть наследства сэра Джорджа Хаммонда. Роззи имеет на это полное право, мистер Дуглас, но только на бумаге! Отец упомянул свою дочь в завещании… Вы не поверите, но он очень любил меня! Только кто в суде примет наше дело к производству?!  — женщина была расстроена, но спохватилась, заметив, что больной снова сонно закрывает глаза и зевает.  — Да вы уже совсем засыпаете, мистер Дуглас!  — и Сара накрыла его вторым одеялом, заметив, что Берни вздрагивает от ночной прохлады, поправила подушку: — Отдыхайте, мистер Дуглас! Благослови вас Господь!
        Берни проснулся с ощущением легкости во всем теле. За время болезни он совершенно разучился ориентироваться во времени и не понимал, сколько дней пролежал в состоянии немощности. Сегодня впервые он почувствовал прилив сил и желание выйти посмотреть на белый свет. Не приглашая никого, он сбросил пижаму, натянул рубашку и брюки, ставшие удивительно свободными в поясе. Подтянув ремень на одну дырочку, он застегнул пряжку и довольно потер ладони.
        В доме никого не было. На пустой кухне царили чистота, порядок и тишина. От плиты шел ровный жар, что свидетельствовало о том, что ее топили утром. Наверное, все позавтракали и ушли на улицу.
        Берни осторожно вышел на парадное крыльцо. Ноги вздрагивали от слабости, словно у старика. От свежего воздуха слегка кружилась голова. Придерживаясь за перила, он присел на чистую ступеньку.
        Стояла сладкая пора бархатного индейского лета. Кончался сентябрь. Он понял это по реющим в воздухе серебристым паутинкам. Они сверкали в воздухе, уносимые ветром на запад, сверкали на земле, траве, кустах, на стене дома. Серые паучки на длинных ножках семенили куда-то, спешили, словно торопливые, целеустремленные путешественники. Воздух был чист и до невозможности прозрачен. Сильно пахло прелыми листьями и грибами, которых в сосняке росло великое множество.
        Вдыхая и выдыхая чистый воздух, Берни Дуглас чувствовал, что каждый вдох наполняет организм необычайной легкостью и бодрит. Сидя на верхней ступеньке крыльца, молодой человек щурился от солнца, блеска паутинок, золота осенних листьев кизила, бересклета, папоротников и неспешно осматривался.
        Звуки присутствия людей доносились со стороны кузницы и загонов. В ближнем к мастерской загоне бегали и суетились молодые лошадки. Прогретая за лето земля щедро отдавала свое тепло. Берни расправил плечи и сладостно с хрустом потянулся. Решительно поднявшись, спустился и сделал первый шаг по земле, поросшей невысокой травой. Ботинки почти тотчас же покрылись налетом золотистой пыльцы. Это цвела и пылила карликовая полынь. Она будет цвести и пылить до первого снега, и даже осенние заморозки ей нипочем.
        Подойдя к кузнице, молодой человек заглянул в темный проем, привыкая к полумраку помещения, освещенного всего лишь пламенем раскаленных углей в кузнечном горне. Фрэнк Смитт, нахлобучив старую фетровую шляпу и прикрывшись длинным кожаным передником, поворачивал на наковальне кусок раскаленного добела железа. Рони Уолкотт с размаху бил по намечаемым Фрэнком местам. Мужчины изготавливали подкову из бесформенного куска раскаленного метала. Оливия стояла на рычагах мехов, нагнетая воздух в горячий горн. Мисс Сара и Роззи отдыхали, сидя на деревянных обрубках, расставленных в помещении вместо стульев.
        Увидев Берни в дверном проеме, все замерли. Первой опомнилась Оливия. Она соскочила с рычагов и бросилась к парню:
        — Берни, дорогой мой, ты пришел в себя?! Я так рада!  — она подбежала к нему, приветливо улыбаясь.
        Берни бережно обнял ее за плечи, заботливо заглянул в раскрасневшееся лицо, отвел со лба намокшие от пота кудряшки.
        — Ливи, крошка моя, ты не устала?  — потом обвел взглядом всю компанию и поинтересовался: — Скажите джентльмену, отставшему от жизни, какой сегодня день недели?
        — Суббота!  — послышался в ответ ему дружный хор.
        — Может быть, мы немного раньше начнем новую неделю и объявим после обеда самый длинный в году первый день недели. Начнем воскресенье уже сегодня?!
        — Повод вполне серьезный!  — согласился Рони Уолкотт.  — Босс вернулся с того света!
        — Бросай молоток, папа!  — Оливия подбежала к отцу, взяла у него из рук молоток и положила на наковальню. Несформированная подкова постепенно остывала, металл покрывался темной окалиной.
        Рони Уолкотт отставил молот в сторону. Подошел к Берни, пожал ему руку:
        — С возвращением, патрон!
        — Спасибо, брат!
        Компания выбралась на улицу из тесного полутемного помещения.
        — Завтра воскресенье, Рони!  — многозначительно глядя на индейца, сказал Берни Дуглас.  — Ты понимаешь, о чем я говорю?!
        — Все понял, босс!  — Рони как всегда был спокоен, и его бесстрастное лицо не выражало никаких эмоций.
        Утром в воскресенье Рони Уолкотт оседлал двух лошадей и отправился в Смоки-Хилл. Ничего не понимавшая Оливия с удивлением проводила его взглядом:
        — Мисс Сара, вы не знаете, куда отправился Рони?
        — Не знаю, мисс Оливия!  — но при этом негритянка загадочно улыбнулась, сидя на табурете и сбивая свежее масло.
        Спустя час после отъезда Рони мисс Сара закончив все дела на кухне, постучала в дверь комнаты Оливии:
        — Мисс Оливия, можно войти?!  — негритянка приоткрыла дверь и, осторожно заглянув, вновь поинтересовалась: — Можно войти, мисс Оливия? Я не помешаю?
        — Входите, пожалуйста, мисс Сара, мисс Роззи!  — Оливия сидела на стуле возле кровати и отбирала белье для починки.
        — Мисс Оливия, оставьте это все! Прошу вас, давайте лучше пересмотрим все ваши платьица. Возможно, у вас есть что-нибудь подходящее к данному событию?!
        — Что вы имеете в виду, мисс Томсон?  — Оливия отложила вещи в сторону и в удивлении поднялась: — Какое событие вы имеете в виду?
        — Мисс Оливия, не волнуйтесь! Рони Уолкотт скоро привезет священника, и тот вас обвенчает. Негоже вам оставаться незамужней, мисс Оливия!
        — А Берни знает об этом?!  — сердце Оливии застучало тревожно. Голова закружилась от волнения.  — Надо найти Берни Дугласа. Может быть, он больше не хочет жениться на мне, мисс Сара?!
        — Хочет, хочет!  — в дверях появился сам Берни Дуглас в черном нарядном костюме, белой рубашке и черном галстуке с блестками.  — Еще как хочет!  — он обнял Оливию за плечи и нежно поцеловал в щеку.  — Видишь, Оливия, я уже готов!
        — А почему я о собственном венчании узнаю последней?!  — Оливия обиженно посмотрела на Берни. Она не знала, что сказать! Девушка даже не знала — была ли она сейчас счастлива. Горло сжимало от подкативших слез. Не так она представляла свою свадьбу и свое венчание, но все-таки была тронута.
        — Прости меня, любимая моя Ливи! Свадьбу мы отметим немного позднее, возможно — к Рождеству. Я понимаю, что для девушки это очень и очень важное событие! Не думай, что оно неважно для меня! Но я так люблю тебя, что не могу больше жить без тебя, а ты в последнее время сторонишься и не хочешь оставаться со мной наедине… Ты меня разлюбила, Ливи, дорогая?!
        — Берни Дуглас, скажи — ты собираешься венчаться со мной только потому, что я жду от тебя ребенка?!  — Оливия замерла, отведя взгляд в сторону и напряженно ожидая ответа.
        — Ливи, девочка моя! Посмотри мне в глаза, дорогая моя, прошу тебя!
        Берни крепко сжимал ее руки, и она чувствовала, что его пальцы вздрагивают от волнения… Медленно вздохнув, Оливия посмотрела ему в глаза. Взгляд его выражал нежность и обожание. Он отлично понимал, какого ответа она ожидает. Ожидали его ответа и мисс Сара с Роззи. И отец Оливии Фрэнк Смитт, который замер в дверном проеме, напряженно глядя на молодую пару.
        — Да, я хочу венчаться поскорее, потому что ты ждешь ребенка! Но не это главная причина. Больше всего на свете я хочу просыпаться и каждое утро видеть тебя рядом, Оливия! Хочу видеть свою любимую и самую близкую мне женщину на всем белом свете!.. И еще я понял, что жены вернее тебя мне никогда и нигде не найти!.. Но я ухожу, потому что жених до венчания не должен видеть свою невесту в свадебном наряде!.. Пусть это условности, но давай все сделаем так, как принято! Ты согласна, Ливи, крошка моя?!
        Оливия огляделась. На нее с напряжением уставились три пары любящих глаз. И тоже с нетерпением ожидали ее ответа.
        — Согласна! Я согласна!  — еле слышно прошептала Оливия.
        — Громче, громче, нам совсем не слышно, мисс Оливия!  — негритянка хлопнула в ладоши и весело закружилась по комнате.
        — Я согласна!  — глаза Оливии радостно засветились.  — Согласна! Но ты же знаешь, Берни Дуглас, какая я глупая, скандальная, вздорная! И еще притворщица! Помнишь?!  — она покраснела, вспомнив их прошлые стычки и баталии.
        — Я все равно люблю тебя, Ливи! И рад, что мы, наконец, пришли к общему согласию! Мы с мистером Фрэнком Смиттом будем ожидать на крыльце.
        Мужчины вышли, оставив женщин в комнате. Оливия дрожащими руками распахнула дверцы встроенного в стену шкафа. Там висели все платьица, которые отец подарил ей в предвкушении того дня, когда ей исполнится восемнадцать лет.
        Они выбрали белое платье с отделкой из кремовых кружев. Оливия надела белье, в котором когда-то так неожиданно предстала перед сраженным ее видом Берни Дугласом, попутно рассказав об этом знаменательном событии Саре и Роззи. Они слушали ее и весело смеялись. Но Оливия помнила тот день, когда всем на ранчо было не до смеха, и понимала, насколько изменила ее жизнь за последние два месяца. Она теперь с трудом верила, что прошла этот тернистый путь рождения их отношений с Берни. И не знала, смогла бы когда-нибудь снова повторить это все!
        На дворе послышались крики, топот подков, выстрелы. С гиканьем и ржанием к крыльцу мчались оседланные лошади.
        — Мисс Сара, этот сумасшедший опять что-то натворил!
        Оливия кинулась на улицу в подвенечном платье и белых туфельках, но Сара отстранила девушку от двери:
        — Стойте, мисс Оливия!  — и сама выбежала на крыльцо.
        Оливия распахнула окно. Выглянуть ее подталкивало нестерпимое любопытство.
        Рони Уолкотт, остановив коней, уже помогал спуститься с Джоли джентльмену в черном сюртуке со связанными впереди руками. Лицо приезжего было закрыто платком, только глаза сверкали негодованием и гневом:
        — Что вы хотите от меня, молодой человек?!  — заговорил он, как только Рони развязал платок и надел на голову этому мужчине его широкополую пасторскую шляпу.  — Меня ждут прихожане! Зачем вы привезли меня сюда?! Немедленно верните назад!
        — Обвенчаете молодых людей, и я доставлю вас на место в целости и сохранности, святой отец! И волоска не упадет с вашей драгоценной головы!  — Рони Уолкотт по-прежнему хранил бесстрастное выражение лица, но Оливия видела давно знакомый ей лукавый блеск серо-зеленых индейских глаз.
        — Я подам на вас в суд, негодяй!  — пастор разгладил полы сюртука, поправил белый галстук под воротником черной рубашки.  — Я не готов к совершению таинства, мистер охотник!
        — Господь Милосердный, Рони Уолкотт, ты похитил пастора из церкви перед воскресной службой?!  — мисс Томсон всплеснула своими пухлыми Руками и хлопнула в досаде себя по бокам.
        — Не перед, а во время воскресной службы!  — недовольно сообщил священнослужитель.  — У меня полная церковь прихожан! А этот дикарь врывается в подсобное помещение и начинает уговаривать меня поехать на какое-то горное ранчо, милочка! Что я должен был подумать?!  — продолжал негодовать мужчина.  — Это возмутительно! Скоро сюда явится полиция! Я уверен, что за нами отправят погоню! Вас растерзает толпа возмущенных прихожан!..  — когда же Рони подошел к нему со склоненной головой, священник прекратил шуметь и поинтересовался слегка испуганно: — Что вы хотите от меня, сын мой?!
        — Раскаяться в грехах и попросить благословения!
        — Похвально, сын мой, что вы раскаялись!
        Но священник уже не смотрел на индейца, замершего перед ним в покорной позе кающегося грешника. Он смотрел на крыльцо дома, откуда спускалась по ступенькам невеста с просительной и нежной улыбкой на юном лице. Рони Уолкотт проследил за взглядом священника и замер, также зачарованный.
        — Добро пожаловать в наш дом, ваше преподобие, сэр Джон Калверт! Меня зовут Оливия Эстер Гибсон, сэр! Простите во имя Христа моего горячего и непредсказуемого брата, сэр! Вы ведь не хотите, чтобы будущие прихожане вашей церкви сожительствовали во грехе?! Вот он и сделал это только ради меня! А не из-за злого умысла! И прошу вас, ваше преподобие, благословите это непредсказуемое дитя Господне — Рони Уолкотта, а также благословите и освятите наш брак с мистером Берни Дугласом,  — и Оливия с милой улыбкой повернулась к застывшему возле крыльца Берни.
        Фрэнк Смитт смотрел на свою дочь с изумлением и гордостью. Его божья коровка, козявочка, так прекрасна и обходительна! Он никогда и не подозревал, что в ней столько мужской уверенности (как это ни странно!) и прелестного женского обаяния. Она все больше удивляла его и ставила в тупик — эта маленькая, но решительная хозяйка горного ранчо «Клин Крик». И, по всей видимости, ей очень нравилась ее новая роль.
        Совершенно растаявший от умиления, пастор при всем своем возмущении не смог ей отказать:
        — Конечно, конечно, дочь моя! Вы правы!.. Куда пройти, чтобы подготовиться?!
        — Мисс Роззи, пожалуйста, проводите его преподобие сэра Джона Калверта в столовую.
        Шагая за Роззи, священник скрылся в доме. Следом за ними направились Берни Дуглас и Рони Уолкотт.
        Оливия огляделась и протянула свою маленькую горячую и шершавую от работы руку отцу:
        — Веди свою козявочку к новобрачному, папа! Давай запомним навсегда этот незабываемый день на ранчо «Клин Крик»!
        — Как жаль, Оливия, что твоя мамочка Эстер не видит сегодня тебя!  — отец внезапно смутился и поцеловал руку дочери, чего давно уже не делал.  — Пойдем, малышка!
        — Папа, как ты можешь говорить такое?! Мама всегда со мной рядом! Она видит и знает каждый мой шаг!
        — Конечно… Идем, нас ждут, дитя мое!
        Они торжественно и неспешно поднялись по ступенькам крыльца, миновали просторный коридор и вступили в столовую. Мисс Сара еще раньше помогла Оливии украсить комнату букетами осенних крокусов — оранжевых и снежно-белых, с полными душистой пыльцой тычинками. А сейчас негритянка подошла к Оливии и приколола к ее вьющимся волосам неизвестно откуда появившийся на ранчо венок из крохотных искусственных цветов из шелка, а затем — легонько подтолкнула девушку в спину:
        — Благослови вас Господь, мисс Оливия!
        Пастор благословил и освятил молитвой красное виноградное вино и пресный хлеб, выпеченный Роззи специально для венчального дня. Сара застелила маленький столик белой скатертью, поставила распятие и зажгла свечи. Роззи встала рядом с Оливией в качестве подружки. Она была удивительно привлекательна в светло-голубом платье.
        После хлебопреломления и причащения глотком вина каждого присутствующего, священник приступил к таинству венчания:
        — Оливия Эстер Гибсон, согласна ли ты взять в мужья Бернарда Дугласа?  — спросил его преосвященство Оливию, как когда-то предсказывал в этой комнате ее суженый.
        — Согласна! Да, согласна!  — Оливия немного задыхалась от волнения и торжественности момента.  — Обещаю хранить ему верность до тех пор, пока смерть не разлучит нас!
        — Бернард Дуглас, согласен ли ты взять в жены Оливию Эстер Гибсон?
        Берни проглотил слюну, собравшуюся во рту от волнения. Слегка нервничая, молодой человек глубоко вздохнул и с силой выдохнул слова:
        — Согласен! Согласен! Я люблю эту женщину, ваше преподобие! И обещаю хранить ей верность до тех пор, пока смерть не разлучит нас!
        — Волей Господа нашего Иисуса Христа объявляю вас мужем и женой, дети мои!
        — Аминь!  — дружно завершили присутствующие.
        Оливия и Берни обменялись кольцами и поцеловались, принимая поздравления.
        — Примите и мои поздравления!  — в столовую вошел сэр Питер Хиддингс.
        — Проходите, прошу вас, шериф!  — Берни Дуглас удивленно смотрел на шефа полиции.  — Мы не слышали, как вы подъехали к дому, сэр! Для нас это большая честь!
        — Простите, мисс Гибсон, я приехал узнать — было похищение священника или нет! Я знаю, что именно вы хозяйка ранчо! Потому и обращаюсь к вам, мисс!
        — Извините, сэр Хиддингс, с этой минуты я — миссис Дуглас!  — Оливия гордо смотрела на шерифа.
        — Простите, мэм! Я не сообразил сразу! Миссис Дуглас, можно я задам вам несколько вопросов? Дело в том, что я приехал не один. Возле поворота на ранчо меня ждут десятка полтора крепких парней… С вами все время связаны какие-то таинственные истории, мэм!
        — Я слушаю вас, сэр!  — Оливия насторожилась, но держалась очень сдержанно и спокойно.
        — Говорят, на вашем ранчо скрываются беглые чернокожие женщины и Фрэнк Смитт, главарь банды гангстеров! Это правда?!
        — На нашем ранчо ни беглых, ни бандитов нет, сэр Хиддингс! И даже предположения об этом оскорбительны! Можете так и передать этим господам! И еще — если они сунутся со своими подозрениями на мою землю, то пусть знают, что я умею стрелять не хуже Робин Гуда! И моя рука не дает промаха! Точно так же стреляют и все мои близкие.
        — Хорошо, миссис Дуглас. Но недавно пропали два агента миссис Хаммонд. Их тела обнаружили в Гранд-Ривер. Этих бедолаг кто-то сбросил с обрыва в воду, вероятно, в окрестностях Смоки-Хилл!
        — Сочувствую миссис Хаммонд, но не имею чести быть знакомой с ней или, тем более, с ее агентами, сэр Хиддингс!.. Неужели вы подозреваете меня, сэр Хиддингс?! А вам в моем доме всегда рады, сэр!
        — Благодарю, миссис Дуглас!  — расшаркался шериф, он был сражен обаянием Оливии. И понимал, что этой юной женщине многое по плечу.
        — Вас проводить, сэр Джон Калверт? Прихожане будут рады видеть вас живым и здоровым! Надеюсь, подаренная церкви Святой Троицы лошадь компенсирует ваше непродолжительное отсутствие?!
        — И небольшое пожертвование в церковную кассу?.. Примите это от нашей домашней церкви для вашей — приходской!  — и Рони Уолкотт протянул пастору заранее приготовленный конверт.
        — Сейчас я переоденусь, сэр Калверт, и мы все с удовольствием прокатимся до границы ранчо!.. Берни, дорогой, тебе тоже пора размяться!  — Оливия пристально посмотрела на мужа.
        — Хорошо, дорогая! С удовольствием!  — Берни Дуглас внимательно наблюдал за юной женой. Его удивляло, как переменилась эта девочка за прошедшие месяцы. У него было ощущение, будто она повзрослела внутренне на десяток лет, внешне оставшись такой же нежной и прелестной! Словно само время властвовало над ее душой и сознанием, выковав столь скоро твердый характер при все той же внешней уязвимости и беззащитности.
        Оливия появилась на крыльце в прежней мужской одежде. Мягкие замшевые индейские брюки с бахромой теперь только подчеркивали ее изящество и грацию. Она самостоятельно оседлала Джоли.
        — А почему не Лили?!  — поинтересовался Берни, взнуздывая своего Презента.
        — Лили нужно поберечь, Берни! Ей предстоит ожеребиться первый раз,  — как видно, Оливия заботилась и беспокоилась о своей любимой кобылке.
        — А тебе не вредно ездить верхом, Оливия?!  — Берни не менее беспокойно оглядывал ее немного изменившуюся фигуру. У Оливии слегка раздались бедра и чуть-чуть пополнела грудь. Но талия все еще оставалась гибкой и тонкой.
        — Не беспокойся, родной!  — Оливия провела ладонью по плечу мужа.  — Я знаю, что малыш сам подаст мне знак! Дорогой, это не болезнь, а нормальное состояние зрелой замужней леди!  — и она легко вскочила в седло, скомандовав: — Вперед, Джоли!
        Кавалькада всадников растянулась по дороге. Длилась золотая пора индейского лета! Бархатное солнечное лето растворилось в воздухе, нежным ветром ласкало разгоряченные лица, перебирало волосы.
        Оливия ехала во главе вереницы верховых. Мужчины как-то смущенно и немного суетливо улыбались ей, явно любуясь молодой амазонкой. И, само собой, Берни, слегка придерживая своего Презента, тоже не сводил с нее восхищенных глаз. В ней его пленяло все — гордая посадка в седле, развернутые неширокие плечи, залихватски сброшенная на затылок коричневая бархатная шляпка, изящные ковбойские сапожки и перчатки из тонкой замши.
        «Она выглядит, словно настоящая леди!» — думалось ему. Кто бы мог подумать о том, что его подопечный — тощий неловкий подросток — на деле обернется для него, сурового неподкупного и жесткого мустангера, самой любимой и самой драгоценной женщиной на всем белом свете. И он мысленно корил себя, прежнего, за грубость, несдержанность, презрительность и, порой, беззастенчивую насмешку. А уж о возникающих подозрениях ему совестно было и вспоминать!
        Но, вместе с тем, он чувствовал, что между ними, похоже, назрел откровенный разговор. Конечно, его жена имеет право на многие вопросы, возникшие у нее во время его тяжелой болезни. Оливия не привыкла таиться и кривить душой. Она обязательно спросит у него, кто такая Хелен. И если он сумеет рассказать ей все без утайки, Оливия непременно поймет. И Берни верил в то, что призрак Хелен, преследующий его душу, покинет его с той минуты навсегда.
        Они подъехали к ажурной арке с надписью «Клин Крик», молчаливые и спокойные. Сэр Джон Калверт выехал вперед вместе с сэром Питером Хиддингсом. Толпа прихожан застыла в напряженном молчании, только под копытами коней хрустел утрамбованный гравий дорожного полотна, негромко позвякивали уздечки.
        — Джентльмены!  — сэр Джон Калверт торжественно поднял руку.  — Никакого похищения не было! Я совершенно забыл, что обещал мистеру Берни Дугласу и его невесте Оливии Гибсон посетить их ранчо, чтобы совершить таинство венчания. Отныне эта молодая прекрасная пара — мистер и миссис Дуглас. А брат новобрачной мистер Рони Уолкотт вежливо напомнил мне об этом! Забудем это недоразумение, джентльмены, и разойдемся с миром.
        — Спросите шерифа!  — попытался подстрекать какой-то недоброжелатель из толпы. И встревоженные прихожане сразу же загудели, точно пчелиный рой.
        — Джентльмены!  — принялся увещевать и сэр Питер Хиддингс.  — Успокойтесь и разъезжайтесь с миром! Кто из вас сомневается в честности его преподобия сэра Джона Калверта, человека безупречной репутации и авторитета?! Я не вижу повода нарушать границы частного владения добропорядочных граждан Соединенных Штатов Америки.
        — Нам поговорить бы с хозяином ранчо, сэр Хиддингс!  — от толпы неожиданно отделился всадник. Оливия с удивлением узнала в нем Пабло Гомеса.
        — Сеньор Гомес, вы вновь хотите поработать у меня?!  — Оливия с вежливой улыбкой смотрела на мексиканца.  — Я — владелица ранчо! Надеюсь, мой управляющий не обидел вас при расчете?! Но, к сожалению, мне пока что не требуются работники. А вот в июне следующего года — милости прошу, сеньор Гомес!
        — Простите, мэм!  — Гомес застыл, точно статуя с раскрытым ртом и остекленевшими от изумления глазами.  — Черт меня подери, сеньоры!
        — Не советую никому оставаться вблизи моей земли, джентльмены! Я стреляю не хуже Робин Гуда, господа!
        — Сущая правда, парни! Мэм однажды с первого выстрела ранила в ногу одного хорька, который собрался отнять у нее карабин!  — радостным голосом подтвердил лицемерный Пабло, гарцуя на одном месте.
        — Со второго!  — голос Оливии зазвучал твердо, с металлическими нотками.
        — Что вы сказали, мэм?!  — Пабло все еще не переставал изумляться.
        — Первый выстрел был предупредительным, сеньор Гомес!.. Мой карабин находится у меня за плечом, и потому прошу возбужденных господ покинуть принадлежащее мне владение и его окрестности! Сэр Питер Хиддингс подтвердит, что на моем ранчо нет посторонних людей! Здесь не совершается ничего противозаконного! Всего доброго, джентльмены — она игриво приподняла шляпку и повернула Джоли к дому: — Домой, Джоли, дорогая! Домой!
        Мужчины повернули лошадей и неспешно потянулись за Оливией. Она знала, что Рони Уолкотту не терпится посчитаться кое с кем из собравшихся. Он лишь раззадорился произошедшими событиями. Но Оливия хотела, чтобы на ее ранчо все конфликты, насколько возможно, разрешались мирными путями. Здесь предстояло жить ее детям, и их судьба была ей важнее всего на свете.
        Придержав Джоли, она дождалась, когда Берни Дуглас нагонит ее коренастую, немного неуклюжую кобылку.
        — Мистер Берни Дуглас, вы ничем не хотели бы поделиться со мной? Если у вас возникло такое желание, то, давайте немного отстанем от всех и прогуляемся!.. Сегодня такой замечательный день, Берни, дорогой мой!
        — Я не хотел бы рассказывать о самой темной полосе в моей жизни именно в этот день, Оливия!  — Берни с надеждой смотрел ей в глаза, как приговоренный смотрит в глаза судье.  — Но, клянусь тебе всем, что есть в моей жизни самого святого, я не сделал ничего такого, за что мне было бы стыдно перед тобой, Оливия! Ошибки совершает каждый молодой человек. Только один раскаивается в содеянном половину жизни. А другой забывает о своем проступке спустя минуту!
        — Прости меня, Берни, но мы не сможем начать совместную жизнь до тех пор, пока я не узнаю, кто такая Хелен и что она означает в твоей жизни. Потому что теперь твоя жизнь принадлежит мне, так же как моя — тебе!
        — Согласен! Но снова и снова прошу тебя, моя любимая, не суди строго… Когда мне исполнилось пятнадцать лет,  — начал он свое печальное повествование.  — Я решил, что пришла пора узнать все о женской любви, хотя некоторые из моих друзей и говорили мне, что еще рано выяснять не совсем приятные стороны жизни и меня ждет одно только разочарование. Другие, напротив, убеждали в том, что мне давно следует найти женщину хотя бы на одну только ночь для того, чтобы познать сладость женских ласк. Они считали, что смысл жизни именно в этом.
        — Но неправыми оказались и те, и другие, так?!  — Оливия пристально посмотрела на мужа, и он согласно кивнул ей.
        Берни стал рассказывать о том, как парни свели его с Хелен. Как потом она цеплялась за него… Как встретила его дома мать, когда он вернулся воскресным утром с пустыми руками. Как плакала его сестра, потому что ей пообещали новое платье, но так и не выполнили обещанного. И ей пришлось ходить на занятия воскресной школы в лохмотьях.
        Он рассказывал и видел, что Оливия словно бы присутствует рядом с ним, ходит с ним по улицам Перлвиллидж, вместе с ним провожает рыбаков в море, оплакивает погибших от стихии и сострадает его несчастной матери. Лицо ее, подвижное и переменчивое, говорило о том, как любит она своего мужа, как сочувствует ему, прежнему — юному, неискушенному, неопытному мальчишке с берега далекого и неведомого ей Старого Света.
        Джоли и Презент, направляемые молодыми людьми, медленно прошли мимо дома на ранчо, мимо загонов, конюшен, летнего дома и кузницы. Отец Оливии хотел окликнуть их, но мисс Сара остановила его:
        — Пусть поговорят, мистер Смитт! У них сегодня особый день! Невозможно оставить что-то недоговоренным. Они вернутся, ведь здесь у них дом!
        Кони дошли до того каньона, где когда-то Оливия бросила своего напарника Рони Уолкотта в тот самый день то ли злополучный, то ли счастливый!.. Молодые люди молчали. Оливия не знала, что сказать мужу. Она поняла смысл того, что он рассказывал ей. Любой человек причастен ко всему, что происходит с окружающими его людьми. И эта причастность накладывает на человека ответственность за происходящее, потому что спустя годы приходит осознание собственной вины в падении или гибели тех, с кем нас столкнула жизнь. Но как часто осознание вины приходит слишком поздно, когда невозможно что-то изменить! И тогда осознание вины усугубляется угрызениями совести.
        — Я не стану тебя утешать, Берни Дуглас!  — Оливия смотрела поверх головы Джоли на далекие горы.  — Только постараюсь сделать все возможное, чтобы ты никогда в своей жизни не пожалел о своем сегодняшнем поступке, о том, что женился на мне. Потому что я очень люблю тебя! И это навсегда!.. В нашей семье все были однолюбами. И это не такое уж плохое качество. Верно?!  — она искоса взглянула на Берни.
        — Это звучит, словно клятва верности, Оливия! Надеюсь, у тебя не появится повод, чтобы разочароваться во мне?!
        — Я надеюсь на это больше, чем ты сам, Берни Дуглас!
        Они вернулись домой тогда, когда день уже угасал и таял на западной стороне небосклона золотистым закатным отсветом. Над печной трубой вился легкий дымок, поднимаясь прямо в темнеющее небо. Расседлав коней и пустив их в свободный загон, Оливия и Берни поднялись по крыльцу.
        Мисс Сара очень хотела кое о чем спросить Оливию, но никак не могла решиться. Потом все-таки осмелилась:
        — Миссис Оливия, перенести ваши вещи в комнату, где спит мистер Дуглас?
        — Не надо торопить события, мисс Томсон! Пока пусть все остается по-прежнему, дорогая!  — и Оливия отправилась спать, как обычно, в боковую комнатушку, где помещался только узкий топчан и небольшой столик с ящиками для постельного белья.
        — Извините, миссис Дуглас, уж не охладели ли вы чувствами к своему мужу после венчания?!  — изумлению негритянки не было предела.  — Обычно в первую ночь ложиться с венчанным мужем боятся лишь юные девственницы и старые девы. Но вы-то уже ни та, и ни другая, миссис Дуглас!  — мисс Томсон возмущенно таращила глаза и сокрушенно всплескивала пухлыми руками.  — Простите, если что я сказала не так, миссис Дуглас!
        Прошла долгая неделя, но Оливия не спешила переходить под крылышко к мужу. Она не понимала себя. А потом до нее дошло, что она должна пережить и похоронить навсегда в своей памяти рассказ Берни о смерти Хелен. Берни не торопил свою юную жену принимать окончательное решение. Он понимал, что, освободившись от прежнего чувства вины перед Хелен, он частично переложил эту тяжесть на хрупкие плечи Оливии. И его жена не придет к нему до тех пор, пока в ее душе не уляжется боль ее сострадания к нему.
        Над долиной сгущались тучи. Начал накрапывать редкий дождь. Он не хлынул сразу, а прибавлял мощи постепенно, не торопясь, словно брал разгон перед предстоящими затяжными дождями октября, рано или поздно переходящими в первый снегопад.
        Оливия отправилась в хлев, чтобы собрать в гнездах яйца для вечернего омлета. Нахохлившиеся куры теперь рано садились на насест и довольно чутко дремали. Всполошенные ее появлением и ярким светом фонаря, они высовывали головы из-под крыльев и громко квохтали, будто в птичнике появилась лиса или койот!..
        Вернувшись в дом, она застала в столовой отца, который взволнованно ходил по столовой из угла в угол и о чем-то мучительно размышлял.
        — Что произошло, папочка?!  — Оливия озабоченно остановилась перед отцом.  — Ты что-то хочешь мне сказать, дорогой?!
        — Оливия, девочка моя, мне не слишком удобно говорить с тобой на эту тему, но я чувствую, что не все ладится у тебя с Берни Дугласом. Может быть, нам всем стоит уехать отсюда и оставить вас вдвоем?!
        — О чем ты говоришь, дорогой?!
        — Возможно, ты стесняешься. Но ведь ты совершенно измучила мужа! Рано или поздно у него окончится терпение, и он отправится в Смоки-Хилл, чтобы развеяться в публичном доме!
        — Он никогда не сделает этого, папочка!
        — Не будь самоуверенной, детка! Все может измениться в один миг!
        — О, папочка! Наши отношения слишком искренни и откровенны, дорогой. Берни Дуглас любит меня и будет ждать, сколько окажется необходимо.
        — Необходимо для чего?!  — отец был в недоумении.
        — Чтобы мне привыкнуть к состоянию замужней леди, папа!
        — Невозможно привыкнуть к тому, чего нет!
        — Берни тебе на что-то пенял, папа?!
        — Дочка, ты недооцениваешь мужа! Настоящий мужчина не жалуется на жену! А тем более на любимую женщину.
        — Ты уверен в том, что женщина любимая, папа?
        — Ну, вот что, дорогая!  — и отец громко позвал: — Мисс Сара!
        — Слушаю, мистер Смитт!  — негритянка появилась в дверях своей комнаты, вопросительно взглянула на Оливию и ее отца.  — Что-то случилось, миссис Оливия?!
        — Ничего не случилось, мисс Томсон! Папа, что ты хотел сказать, дорогой?!
        — Мисс Сара, уже давно пора мисс Роззи переселиться в одну из боковых комнат. Ту, где сейчас живет Оливия.
        — А куда пойдет миссис Дуглас, сэр?!
        — Миссис Дуглас пойдет туда, где ей давно пора находиться, мисс Томсон! Помогите мне перенести ее вещи!
        — Я все перенесу и без вас!  — огрызнулась Оливия, прекрасно понимая правоту отца.  — Там совсем немного вещей, папочка! Молитвенник, постельное белье и ночная сорочка!.. Слушаюсь, сэр! Иду исполнять ваше приказание!
        — Глупышка моя!  — отец засмеялся, любуясь дочерью.
        Рони Уолкотт и Берни вернулись, когда совсем стемнело. Они долго и старательно умывались на хозяйственном дворе, раздевшись по пояс, смывали пот и сажу, старательно поливая друг другу. Потом мужчины вошли в дом, растираясь жесткими полотенцами и слегка поеживаясь от холода. Натянув на себя чистые клетчатые рубашки, прошли к столу. Оливия и мисс Сара суетились вокруг стола, расставляя полные тарелки.
        После ужина Оливия по привычке стала убирать со стола посуду, чтобы отнести ее на кухню.
        — Идите, наконец, к своему мужу, миссис Дуглас! Как у него только хватает терпения нянчиться с вами, миссис Дуглас?! Сегодня вам больше нечего делать на кухне, слышите?! Уже совсем поздно!
        Оливия умылась под рукомойником на кухне и подумала о том, что пора соорудить на ранчо теплый душ для зимней поры.
        — Пришла пожелать мне спокойной ночи, любимая?!
        Оливия согласно кивнула и стала неспешно раздеваться. Берни невозмутимо наблюдал за ней, но глаза его восторженно заблестели, когда она, совершенно обнаженная, направилась к нему.
        — Я пришла к тебе навсегда, Берни! Любимый мой! Я пришла, чтобы наслаждаться твоей любовью всю оставшуюся жизнь!  — Оливия обняла его и прижала голову Берни к своей обнаженной груди. Погладила горячими пальцами шею, плечи. Отстранившись, посмотрела в глаза, ставшие такими глубокими, затягивающими.  — Ты любишь меня, Берни Дуглас?!
        — В который раз ты задаешь один и тот же вопрос, любимая моя?!  — задыхаясь, прошептал он.  — Но я не устаю снова и снова отвечать на него. Я люблю тебя, Оливия!
        — А как ты любишь меня, Берни?!  — продолжала расспрашивать молодая женщина, горячо дыша ему в губы.  — Очень крепко?!
        — Так крепко, Оливия, что изнемогаю от любви к тебе! Разум мой мутится! Я теряю рассудок и контроль над всеми членами своего тела! Я хочу тебя, Оливия, так сильно, что, кажется, вот-вот задохнусь от неутоленного желания!
        Оливия все плотнее прижималась к любимому! Она страшилась расслабить объятия, как будто он мог взмахнуть крыльями и улететь от нее навсегда, затеряться в глубинах мироздания, навеки скрыться от нее…
        — Я хочу почувствовать тебя внутри себя, Берни дорогой мой!
        Наконец-то они снова были вдвоем. И их страсти никто не мог помешать! Они понимали, что впереди у них вся длинная, осенняя ночь. За окнами бесконечно моросит холодный октябрьский дождь. А в их комнате жарко натоплено, отчего капли дождя, скользящие по оконным стеклам, кажутся ледяными крупинками. Или же это и на самом деле на улице похолодало так, что к утру дождь сменится снегом… Огромные хлопья будут медленно падать и падать с неба, засыпая высокими сугробами все тропы и горные дороги…
        В эту ночь два любящих друг друга человека почти не спали. Они снова и снова сплетались друг с другом в жарких объятиях, отдаваясь и обладая друг другом…
        И ранним воскресным утром в доме стояла такая тишина, что они подумали, будто остались в доме одни. Никто не постучал в дверь их комнаты и не потревожил крепкого сна утомленных влюбленных.
        Оливия проснулась от непривычного света, бьющего в оконные стекла. Она раздвинула шторы и удивленно охнула:
        — Берни, дорогой мой, посмотри!
        Молодой человек вскочил, подошел к ней, обнаженный и прекрасный в своей наготе. Они обнялись и долго смотрели в окно, наблюдая, как с низкого неба падают огромные снежинки, как растут вокруг дома высокие сугробы, как сосны сгибают лапы под тяжестью снежных шапок и шуб.
        — Значит, до весны на ранчо больше никто не приедет! Никто не потревожит наше счастье и согласие!
        — Конечно, любимая моя!
        Внимание!
        Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.
        После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.
        Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к