Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Любовные Романы / ДЕЖЗИК / Дэвис Чарльз: " Большой Секс В Маленьком Городе " - читать онлайн

Сохранить .
Большой секс в маленьком городе Чарльз Дэвис

        Санта-Маргарита-и-Лос-Монхес - чудесный маленький остров в тропиках. Не ищите это место на карте. Вам его не найти. Обо всех происшествиях, которые случились там, расскажет Эррера, мелкий клерк с уникальным талантом: он всегда оказывается свидетелем и участником самых невероятных приключений. Собаки, которых он выгуливал, случайно нападают на президентский кортеж, на похоронах у его дяди-покойника случается эрекция, неугомонное привидение на его глазах превращается в лужу... И в тот момент, когда благословенный остров был на грани гражданской войны, а местный колдун остановил ее ритуальным массовым совокуплением, Эррера тоже оказался в эпицентре событий.

        Чарльз Дэвис
        Большой секс в маленьком городе

        Последнее восстание дяди Кена

        Моя тетя Долорес женщина ворчливая и вечно жалуется на Горести жизни, забритые ею на службу за много лет. Когда слушаешь ее, можно подумать, что Горести - прямо-таки слышно, как она произносит это слово с заглавной буквы,  - это близкий друг семьи или постаревший слуга, в награду за верность признанный родственником и вынужденный терпеть собственническую ревность. Похороны пройдут непросто, и это еще в лучшем случае. Добавьте пару ингредиентов в виде Рады и Мальчиков, и вот вам готовый рецепт бедствия библейского масштаба.
        Про слабое сердце дяди Кена (по слабости сердца он не мог отказать ни одной женщине, даже тете Долорес) мы знали уже давно, но насколько оно ослабело, мы не понимали до того дня, когда он поднялся, сказал, что пойдет прогуляться с собакой, и тут же испустил дух. Конечно, в своей прощальной речи ему было далеко до высот благородства, достигнутых капитаном Оутсом[1 - Капитан Лоренс Оутс - участник экспедиции к Южному полюсу. В труднейших условиях, получив обморожение ног и не желая задерживать товарищей, произнес знаменитые слова: «Я выйду прогуляться. Возможно, задержусь», с трудом вышел из палатки и замерз на сорокаградусном морозе. (Здесь и далее примеч. пер.)], но Санта-Маргарита-и-Лос-Монхес - тропический остров, не подверженный пароксизмам мужественного хладнокровия, что, как говорят, не приводило в восторг последних из множества наших господ-колониалистов. Надо ли говорить, что собака обошлась и без прогулки.
        Закончив школу при миссии Милостивого Бога Дональда и заняв скромную канцелярскую должность на государственной службе, в семье я считаюсь знатоком по всем административным вопросам, поэтому мне и выпало заниматься организацией похорон. Когда я поделился своими опасениями с мистером Бэгвеллом, директором похоронного бюро, он проявил большую чуткость.
        - Думаю, мистер Эррера,  - заверил он меня,  - вы убедитесь, что предлагаемые нами услуги оказывают замечательно успокаивающее действие даже на сверхвозбудимые натуры.
        - Вы знакомы с моей тетей Долорес?  - спросил я.
        - Весьма энергичная дама,  - заметил он.
        - А с Мальчиками?
        - Безусловно, мать может ими гордиться. Но я уверяю вас, умиротворяющая музыка, торжественность события, приличия - все это дает свой результат. Тем более что наш новый крематорий отделан с большим вкусом. Это подарок из Швеции. Шведы - очень спокойные люди.
        Меня не оставляли сомнения. Не по поводу шведов, а по поводу умиротворяющей музыки и всего остального. Если Рада появится на поминках в крематории, тетя Долорес, как пить дать, много чего ей припомнит, а то и устроит аутодафе при помощи Мальчиков.
        Рада - дородная женщина с такими объемами, которые пользуются искренним восхищением на нашем острове, где женщину обожают тем больше, чем она полнее, а у тети Долорес она вызывает противоположную реакцию, прямо-таки химическую в своей спонтанности. Между прочим, тетя Долорес и сама не худышка, но в ее полноте нет ни капли того беззаботного прославления жизни, которым так и пышет пышное тело Рады, оно движется легко, как бы не отягощенное заботами, что обременяют все остальное человечество. Тетя Долорес скорее воспевает тяжесть, а не легкость, как будто она распухла от Горестей, и что-то в ее внешности говорит о том, что этой женщине так и не удалось преодолеть потрясение от ньютоновской физики. Но Рада с ее чистым лицом шоколадного цвета, глыбами соразмерных мускулов и грудью размером с кита, Рада напоминает гору удовольствия, причем тетя Долорес давно еще твердо решила, что дядя Кен не будет заниматься на этой горе альпинизмом. Дядя Кен жил под девизом «Бери любовь, где найдешь», и, если верить байкам, которые он рассказывал собутыльникам за стаканом пальмового вина, он находил ее повсюду и в
большом количестве. Конечно, у тети Долорес не было никаких доказательств его связи с Радой, но тетя Долорес не забивает себе голову проверкой Горестей. Если дядя Кен хотя бы украдкой бросил взгляд на гранд-дефиле Радиной груди или крутых холмов ее ягодиц, его жене этих улик было достаточно.
        Рада, заявляла она с мрачным удовлетворением, представляет собой общественную угрозу. Рада отравляет ее жизнь. Рада превращает ее брак в сплошную муку. Рада отнимает у нее мужа. Рада хочет оставить Мальчиков без отца, бросить их на произвол судьбы в этом жестоком мире, на забаву порочным извращенцам - кстати сказать, чтобы забавляться с Мальчиками, надо определенно быть порочным извращенцем. Она говорила, что против Рады надо принять закон. По-моему, их мнимая связь доставляла тете Долорес больше удовольствия, чем дяде Кену. Рада была ее излюбленной Горестью. Если эта Горесть персонифицируется во время кремации дяди Кена и его непрочного сердца, то воспоминание о ней отравит каждую семейную встречу на ближайшие сорок лет. Так что, когда Рада появилась у моего бунгало и сказала, что придет на похороны, я изо всех сил постарался ее отговорить.
        - Тебя это очень расстроит,  - сказал я, пытаясь не смотреть вниз.  - Тетя Долорес - женщина не робкого десятка. На дружеский прием не надейся. И потом, надо помнить о Мальчиках.
        У меня засосало под ложечкой. У меня всегда сосет под ложечкой, когда мне надо помнить о своих двоюродных братьях. Мальчики не похожи на остальных людей. По правде говоря, я готов рассмотреть вариант, что они вовсе не люди. Есть что-то очень подозрительное в том, как скошены их лбы и глубоко посажены глаза, да и при походке они явно приволакивают ноги. И очень любят фрукты.
        - Но это же в память о твоем дяде,  - сказала Рада, вынимая абсурдно крошечный носовой платочек, чтобы промокнуть капли пота, собравшиеся под ключицами.
        Я не отрывал взгляда от ее переносицы и старался не представлять себе, какое действие произведет на Мальчиков близость этой груди.
        - Никто не будет думать о таких мелочах перед лицом смерти.
        Наблюдая за движением ее платка, я не мог не подумать, что не такие уж это и мелочи, даже перед лицом смерти, но оставил это наблюдение при себе.
        - Мы должны собраться вместе, чтобы почтить память доброго человека. Твоя тетя все поймет.
        В этом я как раз и сомневался. Доброта и понимание - не те добродетели, которые взращивала в себе тетя Долорес. Нельзя сказать, чтоб она была совсем не способна на естественную привязанность. Она, к примеру, совершенно без ума от Мальчиков. Но, несмотря на прилежное посещение церкви при миссии Милостивого Бога Дональда, тот раздел христианской этики, который трактует братскую любовь и добрососедские отношения, все это увлечение добрым самаритянством, никогда особенно не укоренялось в душе тети Долорес. На любое воплощение любви она смотрит с глубоким подозрением, а добрососедские отношения, на ее взгляд, самым провиденциальным образом проявляются в том, чтобы делить с ближним радость Горестей - или, лучше сказать, Горесть радостей. Что же касается доброго самаритянина, то его она считает крайне самонадеянным субъектом, который необдуманно налетел на совершенно незнакомого человека, который вполне мог оказаться каким-нибудь убогим нищим, прилегшим отдохнуть на своем обычном месте.
        Не сумев отговорить Раду приходить на похороны и не желая радовать тетю Долорес известием об очередной Горести вдобавок к ее коллекции, я был вынужден прибегнуть к последнему средству: нейтрализовать Мальчиков. Честно говоря, я был бы рад, если бы их нейтрализовали еще при рождении. В юности, когда в мои обязанности входило развлекать моих младших двоюродных братьев, это избавило бы меня от многих невзгод, так как наши развлечения обычно заключались в том, что меня связывали по рукам и ногам и подвергали интересным экспериментам по воздействию природных стихий. Даже сейчас я стараюсь обходить стороной казармы, в которых они живут, но у меня не осталось иного выхода, и, отбросив осторожность в безумной надежде, что я смогу обратиться к тому лучшему, что может оказаться в Мальчиках, я обратился к их лучшей стороне. Не могут ли они воспользоваться своим влиянием на тетю Долорес, чтобы успокоить ее в том случае, если на похороны придет Рада?
        Мальчики посовещались. Их явно встревожило мое предложение. Для них покой - не глагол в повелительном наклонении, а существительное, которое нужно подорвать. Она похлопали друг друга по эполетам, немножко потянули друг друга за пуговицы кителей, общаясь каким-то недоступным моему пониманию, таинственным способом. В конце концов отброшенная осторожность срикошетила и шлепнула меня прямо по лицу, как мокрое полотенце,  - это тоже входило в число их любимых забав во времена нашего детства.
        - Столкнуть ее в могилу?  - предложили они.
        Возможно, синтаксис этого предложения прост, но для Мальчиков оно было вполне сложносочиненное.
        - Разве можно столкнуть вашу мать в могилу, чтобы она не устроила скандал!  - воскликнул я, прекрасно сознавая, что они сделали бы это, не подумав лишний раз, при условии, конечно, что они могут подумать хотя бы необходимый раз, не говоря о лишнем.
        Однако на самом деле этот план был не совсем лишен достоинств. Для женщины столь приверженной Горестям тетя Долорес обладала умопомрачительной способностью игнорировать простой факт, тот факт, к которому Мальчики изо всех сил старались привлечь внимание, а именно что у нее под носом есть два молодых человека, которым суждено окончить свои дни прославленными на третьей полосе «Маргамонхийских ведомостей»[2 - На третьей полосе многих желтых газет печатаются фотографии обнаженных девушек.]. Даже она не смогла бы отнести преждевременное погребение на счет «детской шалости».
        - Нет, нет,  - запротестовали они.  - Нет… нет…
        Мальчики часто повторяют слова. Я не уверен, может, это своего рода церебральное эхо, которое возникает, когда найденный ими ответ отражается от незаполненных полостей их черепов, или способ типа повторения заученного вслух, который помогает им понять, что они говорят.
        - Ну слава богу. А я чуть было…  - Возможно, я их недооцениваю.
        - Столкнуть в могилу Раду.
        - Гуур!
        - Вообще-то у меня на уме было нечто другое,  - сказал я, не зная точно, что означает это «гуур», но вполне уверенный в том, что оно выражает совсем не то чувство, которого я хотел от них добиться.  - К тому же там и могилы никакой не будет. Вашего отца кремируют.
        По взглядам, которыми обменялись Мальчики, я понял, что они разочарованы. Мысль о том, чтобы облапить Раду, явно пришлась им по вкусу.
        - Она хочет в последний раз почтить дядю Кена,  - объяснил я.  - Он будет лежать в гробу, и она хочет попрощаться.
        - Чего тебе тогда надо?  - спросили они.  - Хочешь ее сиськи? Сиськи! Сиськи!
        - Да ничего подобного!
        - Большие сиськи. Во какие. Здоровенные!
        - Да не нужны мне ее сиськи, я вам говорю.
        - Гуур!  - ехидно кривлялись они, показывая руками Радин бюст, как будто несли перед собой мешки с футбольными мечами.  - Здоровенные, здоровее-е-енные!
        - Я просто подумал, что было бы очень хорошо, если бы нам удалось избежать неловкости. Если бы хоть у одного из вас была хоть крупица порядочности, вы помогли бы нам справиться с вашей матерью.
        Но Мальчиков не увлекла мысль о том, как бы справлялись с матерью, за что я их никак не могу упрекнуть.
        Ко дню похорон тетя Долорес оправилась от отсутствия мужа в качестве источника Горестей и уже осваивалась с положением вдовы, а Мальчики (свежеобработанные от вшей и наряженные в парадную форму) нарывались на драку - имейте в виду, что в жизни очень редко бывают такие исключительные ситуации, из которых тетя Долорес не могла бы выжать хоть каплю Горести, а Мальчики всегда нарываются на драку, так что я попытался уговорить себя, что мои тревоги напрасны, а случай заурядный.
        При всем при том для дяди Кена, которого мистер Бэгвелл выложил при полном параде, набальзамированного и до шеи накрытого белой простыней, этот случай был очень даже уникален. Нижняя часть лица у дяди Кена казалась слегка провисшей, как это бывает в посмертном состоянии, насколько я понимаю, но в целом после смерти он смотрелся, пожалуй, даже лучше, чем при жизни, и был гораздо спокойнее всей остальной семьи, которая явно волновалась о том, что будет, если объявится Рада. В кои-то веки я пожалел, что я не на работе. Веселились только мои двоюродные братья, утешаясь каким-то густым самогоном, который они прихлебывали все утро, и, разумеется, надеждой похихикать над громадными грудями Рады.
        Однако к тому времени, как Милостивый Бог Дональд поднялся на кафедру, Рада так и не появилась. В надежде, что мои страхи окажутся беспочвенны, я уселся, чтобы выслушать надгробную речь. Понятно, что Милостивый Бог особенно не старался блеснуть ораторским искусством, поскольку за последние двадцать лет дядя Кен побывал в церкви единственный раз, когда провалился в нее сквозь крышу, «одалживая» лист гофрированного железа. Но я чувствовал такое облегчение, что мне даже понравились навевающие сон банальности, и я начал погружаться в транс, обещавший стать приятной дремотой, как вдруг распахнулась дверь и тетя Долорес обернулась, чтобы пригвоздить опоздавшего свирепым взглядом. Вдова так щелкнула языком, что я догадался: нас посетила Рада. Тете Долорес удалось совладать с чувствами и снова повернуться к алтарю,  - в эту минуту Милостивый Бог призвал скорбящих подойти к гробу и в последний раз взглянуть на останки дяди Кена, прежде чем закроется крышка. По обычаю, ближайшие родственники выстроились в ряд у изголовья гроба, чтобы принять соболезнования, где я и присоединился к ним с пузырьком
нашатырного спирта, готовый тут же применить его в том, как уверяла тетя Долорес, более чем вероятном случае, если тяжесть ее Горестей станет непереносима - по собственным тетиным словам - для «ее хрупкого остова».
        В отличие от дяди Кена ее губы были плотно сжаты, как слесарные тиски. Она устремила на Раду неотрывный взгляд, который походил на два смертоносных луча, и над ее ушами скопились такие густые испарения неприязни, что удивительно, как они не пролились ливнем. Тем временем Мальчики горели от дистиллированной пальмовой водки и с безыскусной нежностью пялились на Радин бюст, нависший над задней скамьей, словно органные хоры. Присутствующие заволновались, понимая, что, если Рада не уйдет сейчас же, конца они не дождутся. В общем, никто не звал ее подойти поближе к гробу, но Рада - женщина крепкая, и после того, как мимо продефилировали несколько старых приятелей дяди Кена, она поднялась, словно речной бот с грузом дынь на продажу, и поплыла между рядами скамей.
        В этих новых крематориях и без того тесно, и в таком ограниченном пространстве Рада казалась особенно крупной и прекрасно вылепленной. Я понимал, почему дядя Кен мог ею восхищаться. Я сам растрогался. Она надвигалась на нас, словно большой корабль, выплывающий из тумана. Тетя Долорес заморгала и зашипела, как оплывающий маяк, напрасно предупреждающий о неминуемом столкновении. Но Рада безмятежно плыла, ее форштевень рассекал проход между скамьями, как огромный ледокол, гордо пущенный в путь по ледяным водам. Тут вперед выступили Мальчики, и я заволновался. Не знаю, что там у них было на уме - спорный вопрос, наберется ли у них на двоих столько ума, чтобы в нем что-то могло поместиться,  - но я не сомневаюсь, что это что-то было не очень хорошее и вдохновлялось скорее озорством и желанием приложить руки к Раде, а не преданностью своей убитой горем матери. И тут труп дяди Кена пошевелился.
        Когда покрывало на гробе колыхнулось, Рада замерла. На секунду у меня мелькнула мысль, что он сейчас оживет, вылезет из гроба и парой крепких словечек выразится по поводу того, что его так опрометчиво решили предать огню. Но на самом деле к жизни вернулась только одна его часть. В тот самый миг, как Рада подошла к нему, что-то пробудилось в районе его чресл и подняло голову, словно кобра, завороженная дудкой заклинателя. Ошибки быть не могло. Посередине под покрывалом вздыбилась окоченелая деталь, приподняв хлопковый покров, словно шапито. Тут же рядом со мной возник мистер Бэгвелл. Тетя Долорес была вне себя.
        - Я должен извиниться,  - сказал Бэгвелл,  - дело в бальзамирующей жидкости. Понимаете ли, мышцы… затвердевают в результате трупного окоченения, и отвердение выталкивает жидкость… в другие части тела, обычно вялые. Щеки, язык и… словом, вы видите.
        Так он объяснил. Но тетя Долорес лучше знала, в чем дело, и я склонен с ней согласиться. Слишком уж большое совпадение. В ту самую секунду, как Рада подошла к гробу, часть трупа дяди Кена набухла - интересно, кого Бэгвелл думал обмануть? Явно не Мальчиков, сиявших при виде Радиных грудей, вылупив глаза и дрожа от нескрываемого восхищения ее оживляющим даром. Я мог понять их волнение. Я сам весь разволновался. Милостивый Бог, в ужасе от такой неистребимой приверженности дяди Кена плотским удовольствиям, был в силах только таращиться на подрагивающее шапито. Что касается тети Долорес, то она только что получила почетное звание Матери-Всех-Горестей и пребывала в нерешительности, стоит ли ей напасть на Раду или сразу же отдаться поистине отрадному приступу горя, сетуя на судьбу. Наступил момент некоторого напряжения, и не в последнюю очередь для Судьбы, которая не может не спасовать перед неотступными требованиями тети Долорес и ей подобных. Рада, однако, все восприняла совершенно невозмутимо. Я полагаю, даже она не привыкла к тому, чтобы ее изобильная плоть приводила к столь чудесным результатам, и,
должно быть, тоже была поражена, как и все мы, но она не колебалась. Она даже сумела улыбнуться. Пожалуй, именно эта улыбка переполнила чашу терпения тети Долорес. А уж чашу терпения Мальчиков и подавно. Пока они глазели в одурении (если это не тавтология) от неожиданного поворота событий, взбалтывая руками карманы брюк, тетя Долорес достала свой мешок с Горестями и принялась разбрасывать их по всему алтарному приделу, как пригоршни конфетти.
        Она вопила и вопила, что Рада отравила ей жизнь, что Рада бич и проклятие, что Рада погибель женщин, что Раде не место среди христиан, что Рада осквернила дом Божий, что Раду нужно остановить, прежде чем она осквернит весь мир, что Рада бесстыжая потаскуха и ничего больше, что Рада отняла у нее мужа при жизни и отнимает после смерти… Она воздела сжатые как клешни руки и наступала на Раду, явно намереваясь задушить зло, когда так называемый «эффект бальзамирования» под покрывалом задрожал и упал, после того как новый мышечный спазм освободил скопившуюся жидкость, выпустив ее в тело. Рада снова улыбнулась, подмигнула мне, похлопала по покрывалу и поплыла обратно по часовне. Я чуть не грохнулся в обморок. Только жгучее желание в последний раз взглянуть на выплывавшую из часовни Раду помогло мне удержаться на ногах. Желание и понюшка нашатыря. Тетя Долорес оказалась менее устойчивой.
        Такое впечатление, что детумесценция[3 - Детумесценция - расслабление после эрекции.] дяди Кена привела ее в еще больший ужас, чем его нечестивая эрекция, и, обдумав все как следует или как не следует в течение нескольких душераздирающих секунд, она пришла к выводу, что при всех этих Горестях лучше всего ей будет с честью удалиться. Она лишилась чувств и повалилась, угрожая раздавить под собою Мальчиков, причем оба ее отпрыска оказались недостаточно бдительны, чтобы заметить опасность надвигающейся родительницы, парализованные видом широких бедер Рады, которые, покачиваясь, удалялись по проходу между скамьями. Именно на этот случай я должен был быть под рукой. Мне нужно было только откупорить пузырек с нашатырем и привести тетю Долорес в чувство. Но, увидев, как барахтаются Мальчики, придавленные ее мощным корпусом, и полностью отдавая себе отчет в глубине Горестей, в которых мы потонем, когда она придет в себя, я решил, что для всех заинтересованных лиц, за возможным исключением Мальчиков, будет лучше, если все оставить так, как оно вышло. Дав понять мистеру Бэгвеллу, что он ни в чем не виноват и
что дядю Кена можно отправлять в последний путь, я сунул пузырек в карман и последовал за Радой из часовни.
        Стояло прекрасное утро - солнце, небо, птицы, всякая поэтическая лабуда. Да, утро переполняла радость. Пожалуй, подумал я, пойду прогуляюсь с собакой.
        Безумное варение и часовые налоги

        Санта-Маргарита-и-Лос-Монхес обладает иммунитетом против внешнего мира, и язык - одно из ее антител. Взять хоть Магрит, экономку Милостивого Бога Дональда. По-настоящему ее зовут Маргерит, но она коверкает слова самым сюрреалистическим образом и так часто дезинформировала окружающих, что все стали звать ее Магрит. Казалось бы, женщина, которая путает собственное имя, не будет коверкать слова из чистого невежества или желая произвести впечатление. Притворство - этого слова нет в лексиконе Магрит, а если и есть, то оно означает что-то другое. Скорее всего, она усовершенствовала неправильное употребление слов, доведя его до редкого проявления творческого таланта, исполненного яркости и цвета и тонко подобранных метафор.
        Например, она объяснит вам, что Милостивый Бог Дональд - одуренный человек большого укуса и опыта в вещественных телах. Знаток папиросов и губитель изящных искусов, имеет свою бублиотеку (из которой мученики школы могут драть книги), записывается на моченые журналы, которыми потом достает в комитете поперчителей, поддерживает заразных художников, искусственных типов и задворников, пронимает половников и гостей из остального мира, из профанирующих организаций и благодарительных фондов по распитию, которые хотят узнать настоящую Санта-Маргариту-и-Лос-Монхес.
        Среди этих гостей бывают представители потенциальных спонсоров из сильноразвитого мира, готовых поучаствовать в финансировании школы и больницы при миссии Милостивого Бога Дональда. Принимать таких посетителей - тонкое дело. Маргамонхийцы подозрительно относятся к богатеям, которые веками загрязняли моральную, политическую и физическую атмосферу в мире, а теперь желают поучать нас, как надо жить. Приезжая к миссионерам, они редко получают то уважение, которого, как им кажется, заслуживают. Но Милостивый Бог Дональд - человек покладистый (непокладистые здесь надолго не задерживаются) и, как правило, прибегает к мягчительному средству, чтобы отправлять посланников сильноразвитого мира восвояси с веселым сердцем и легкой рукой. Как правило.
        Однажды вечером, еще в мою бытность учеником школы при миссии, Милостивый Бог появился в Молодежном клубе с двумя гостями, прилетевшими на одном и том же самолете, полнотелой женщиной с пучком на затылке и кислого вида мужчиной в сером костюме.
        - Мэри Эдди Эдди-младшая,  - объяснил Милостивый Бог,  - прибыла к нам от имени движения «Животные тоже люди».
        Я сидел в первом ряду, так как с безопасного места на задней скамье меня согнали Мальчики, поэтому мне пришлось вынести главную тяжесть улыбки Мэри Эдди Эдди-младшей. Она была широкая, ослепительная и такая белая и отполированная, что трудно было сказать, где заканчивается один зуб и начинается другой. В остальном она была одной из тех бледнолицых женщин, которых экспортирует в тропики Америка, знаете, того типа, которые носят болтающиеся платья пастельных цветов, белые носки и яркие кроссовки. И еще она была полная. Не толстая, но округлая. Если бы она была толстая, то не нуждалась бы в представлении, потому что никто не пользуется такой популярностью на Санта-Маргарите-и-Лос-Монхес, как по-настоящему толстые женщины. Но Мэри Эдди Эдди-младшая не была толстая. Она была округлая. Лицо, щеки, плечи, спина - все у нее было круглое. Единственное, что у нее не было круглым,  - это бюст, такой же плоский, как недокормленная рыба. Тут ей не повезло, потому что в то время в Молодежном клубе состояли почти одни только подростки, ни один из которых ни гроша бы не отдал за воплощение женской анатомии,
которую хотя бы в малейшей мере можно было назвать сдержанной.
        Милостивый Бог Дональд продолжал:
        - А еще нас посетил преподобный Дэн Стронг, выпускник Биолы[4 - Биола - частный религиозный университет в Калифорнии, занимающийся изучением консервативной теологии.]. - Слово прозвучало как название страшного вируса, но он несколько запоздало прибавил: - Университета Биола. Но преподобный Стронг считает, что Биола сошла с верного пути, и теперь он, э-э…
        - Я фундаменталист,  - сказал преподобный Стронг.
        Это заявление меня озадачило. Мне приходилось слышать слово «фундамент» только в качестве эвфемизма слова «зад», но я засомневался в том, что он отождествляет себя с органом, предназначенным для удержания и выведения фекальных масс.
        - Зовите меня Дэн,  - сказал он мужественным голосом, похожим на закадровый голос в рекламе, когда нужно сделать из йогурта настоящего мачо.  - Я фундаменталист, и я здесь для того, чтобы принести вам слово Божие.
        Магрит, благочестивая женщина, которая вверяет себя непрочной Деве Марии и святому буху, никогда не подпускает пробовать в церкви и даже посещает воскресную школу консумации, проскользнула в зал и уселась рядом со мной. Она оставила дверь приоткрытой, и за ней тут же вбежал Ньюхаус - тот самый пес, который впоследствии довел дядю Кена до коронаротромбоза. Девиз дяди Кена, предписывавший «брать любовь, где ее найдешь», Ньюхаус воспринял без ограничений, видимо исходя из того принципа, что любая теплая вещь, за которую он мог уцепиться лапами, обещает ему чуть-чуть любви и нежности. Поэтому никто не удивился, когда Ньюхаус выбежал вперед и сунулся мордой в пах Зовите-Меня-Дэна,  - никто, кроме самого Зовите-Меня-Дэна, который порозовел и вспотел и, как мне кажется, не от удовольствия. Ньюхаус и сам не обрадовался. Он резко отпрянул, укоризненно посмотрел на Зовите-Меня-Дэна, потом лег у меня в ногах и заснул.
        Мэри Эдди Эдди-младшая первая эффектно вышла на сцену - или, вернее было бы сказать, покинула сцену, так как она села на свободную скамью, повернувшись спиной к аналою, вместо того чтобы встать за него, как обычно делали приезжие ораторы.
        - Итак, что вы можете рассказать мне о правах животных?  - сказала она, одаривая нас улыбкой.
        Разве она приехала не затем, подумал я, чтобы нам об этом рассказать? Если она хочет услышать что-то от нас, то зря теряет время. Маргамонхийцы не особенно расположены откровенничать с посторонними. Гораздо приятнее, если они сами все узнают. А что касается прав животных… Что ж, среди самых несообразных вещей, оставленных нам колониальным прошлым, от британцев мы унаследовали любовь к домашним животным. У меня самого была дворняжка, такая дикая помесь, что, может, это была уже и не вполне собака, дядя Кен с Ньюхаусом делили общую страсть, и вообще мало в каких маргамонхийских домах, даже самых убогих, не держали животных. И тем не менее мы не страдаем ни слащавой сентиментальностью, ни угрызениями совести, которые омрачают отношения между человеком и животными в сильноразвитом мире. В стране, не страдающей от изобилия, беспокоиться о том, что именно ты кладешь себе в рот и какой путь оно прошло от копыт до ложки,  - это эксцентричная причуда. Раз уж оно проделало этот путь, скажи спасибо и жуй молча. Тишина, которая встретила вопрос Мэри Эдди Эдди-младшей, затянулась, углубилась и омертвела.
        - Ладно,  - сказала она, в ее голосе зловеще прозвучало понимание, улыбка не дрогнула.  - Мне нужны три добровольца. Кто хочет быть добровольцем?
        Мы все чуть пригнулись, и тогда Милостивый Бог Дональд окинул взглядом наши ряды.
        - Эррера,  - сказал он, показывая на меня.  - Ты… и…
        И тогда произошло нечто ужасное.
        - Ах, молодцы!  - воскликнула Мэри Эдди Эдди-младшая.
        Я оглянулся, проследив за ее взглядом, и что-то нежное внутри меня повернулось лицом к стенке и тихо умерло. Не знаю, как это случилось. Может, они потягивались, может, им снились фрукты, может, они хотели нащупать музыку сфер, но Мальчики подняли руки вверх и невольно вызвались быть добровольцами. Мэри Эдди Эдди-младшая поманила их вперед, чем совершила, как я опасался, роковую ошибку. Похлопав по скамье рядом с собой, она пригласила Мальчиков сесть по обе стороны от нее.
        - Ты оставайся здесь,  - сказала она мне,  - а вы слушайте. Я хочу, чтобы мы сделали вот что. Давайте назовем наших самых любимых животных, хорошо? Я начну. Мое любимое животное - амеба! Спорим, я вас удивила.
        Возможно, кто-то и удивился, но Мальчики пялились в пол с отвисшими челюстями и низкими лбами, а я был слишком ошеломлен ее безрассудным поступком, чтобы удивляться чему бы то ни было.
        - Наверняка вы хотите спросить меня, почему я выбрала амебу. Хотите спросить?
        По правде говоря, нет. Меня всегда удивляет, как в общем-то здравомыслящие взрослые - хотя я не хочу сказать, что у Мэри Эдди Эдди-младшей было много здравого смысла,  - забывают о том, что такое детство. Большинство подростков скорее проглотят жабу, чем будут разговаривать с кем-то, кому уже за двадцать. В конце концов Милостивый Бог Дональд сам задал ей этот вопрос.
        - Ладненько,  - сказала она.  - Вот почему мне нравится амеба. Видите ли, амеба - это одно из чудес природы. Она все время меняется. Это и значит слово «амеба». Оно значит изменение по-гречески. И наша амеба все время изменяется. Все время. Разве это не чудо? Это урок для всех нас. Все мы, все мы должны меняться, все время. Все мы должны быть как амебы.
        Со стороны помоста, где сидел Зовите-Меня-Дэн, раздалось ироническое фырканье, но Мэри Эдди Эдди-младшая его проигнорировала.
        - Теперь ваша очередь. Вот ты, каких животных ты любишь больше всего?
        Огорошенный тем, что кто-то добровольно сел между Мальчиками, я потерял дар речи. Тем временем они отвлеклись от той загадки в полу, которую пытались разгадать, и с несколько задумчивым видом наблюдали за нашей гостьей.
        - Так каких же?  - терпеливо переспросила она с видом «что ж ты молчишь как рыба?».
        - А, точно, рыба! Я рыб люблю.
        - Как интересно. Правда, очень интересно. А вы, ребята?
        Мальчики что-то буркнули про то, что неравнодушны к кролику.
        - Прекрасно. Это один какой-то зайка или все маленькие зайки?
        - Кролик,  - повторили Мальчики.
        Это был вопрос времени, когда мы перешли бы к сравнительным достоинствам тушеной и жареной крольчатины. К счастью, Мэри Эдди Эдди-младшая удовлетворилась ответом и объяснила цель этого упражнения.
        - А теперь я хочу, чтобы все остальные представили себе, что эти ребята и есть их любимые животные. Вот это котеночек, а эти ребятки зайчики, хорошо? И тогда я расскажу вам кое-что о том, что случается с котятами и зайчиками в нашем мире и почему это нехорошо.
        Я испытал реальную боль. То, что у нее повернулся язык назвать двух неуклюжих бугаев «ребятками», было уже достаточно плохо. А то, что мы должны были представить их в виде зайчиков, это фактически приравнивалось, к жестокости. Хотя мои двоюродные братья едва вступили в подростковый возраст, они уже оставили след в летописи нанесения увечий, величественных в своем размахе. Любые ответственные родители уже давно определили бы их под особый надзор, предпочтительно под надзор кого-нибудь здоровенного, голодного и трехголового, обитающего в пещере. Но дядя Кен был безответственным родителем, а тетя Долорес снисходительной до степени уголовного преступления и предпочитала измышлять себе Горести по другим поводам, а в Мальчиках души не чаяла и считала их образцами всех добродетелей. Но даже она не назвала бы их «зайчиками». Возможно, она еще могла бы позволить себе «ягнят», но «зайчики» - это уж вовсе выходило за рамки приличий.
        - Цель, которую ставим мы перед собой в ЖТЛ,  - сказала Мэри Эдди Эдди-младшая,  - открыть доступ в моральную общность и для других особей, кроме особей человеческого вида.
        Я лично сомневался в том, что это пошло бы на пользу другим особям, но если она-таки намеревалась это сделать, то могла бы начать с Мальчиков. Они сидели рядом с ней, как два каменных великана с острова Пасхи, пока она описывала неврологический диапазон от медуз, которые «почти растения», до «высокоразвитых» человекообразных приматов. В этот момент произошла первая передача жизненной материи. Что-то прыгнуло. Что-то с одного из Мальчиков. Что-то маленькое и в своем роде высокоразвитое. И оно приземлилось на пучок миссионерши.
        - Есть три основных права,  - объясняла она.  - Право на жизнь, личную свободу и запрет на жестокое обращение.
        Милостивый Бог Дональд занервничал. Не думаю, что он заметил начальную фазу колонизации Мэри Эдди Эдди-младшей (что-то черное и умеренно волосатое ползло по ее левому носку), но на Санта-Маргарите-и-Лос-Монхес разговоры об основных правах считались подстрекательством к мятежу, и если бы сторонники Пожизненного Президента их услыхали, то показали бы нам, где зимуют высокоразвитые особи ракообразных.
        - Животные - это не имущество, созданное ради человеческой выгоды,  - продолжала она,  - и то, как мы используем их, не имеет нравственного оправдания. В будущем к этому будут относиться так же, как мы сейчас относимся к рабству.
        Мэри Эдди Эдди-младшая запнулась. Что-то ее насторожило. С того места, где я сидел, мне было видно, как у нее на щиколотках скопилась небольшая армия многоногих существ. Но она только чувствовала, как что-то щекочет ей затылок. Она потеребила пучок, но продолжила говорить, теперь уже о косметической промышленности. Она показала рукой на «зайчиков» и вслух задалась вопросом, как вообще можно додуматься до того, чтобы закапывать шампунь в их розовые глазки, и затем перешла к доказательству от частного к общему.
        - То, что животные не обладают так называемым разумом, еще не является причиной, чтобы не допускать их в нашу моральную общность,  - сказала она.  - Вопрос не в том, могут ли животные размышлять, и не в том, могут ли они разговаривать, а в том, могут ли они страдать.
        Удручающий тезис, так как он подразумевал, что Мальчики состояли со мной в более близком родстве, чем мне бы того хотелось. Тот, чья мать тетя Долорес, не может не знать страдания. И лишь когда Мэри Эдди Эдди-младшая переключилась на свои главные лозунги («Мясоедение равно убийству», «Нравственная шизофрения», «Растительная диета и Прямое действие»), лишь тогда она поняла, сколько прав животных ей придется нарушить в этот самый миг.
        На кончике ее уставленного вверх пальца сидела блоха, очевидная даже с ее пристрастной точки зрения. Твари, собравшиеся у нее на щиколотке, преодолели преграду в виде носка и побежали вверх по ноге. Что-то прыгнуло ей на спину под платье, а еще что-то суетливо бегало по груди. Произошла резкая смена приоритетов. Нравственный релятивизм сменился первобытным ужасом.
        Мэри Эдди Эдди-младшая с безумным видом захлопала по спине, груди, рукам, ногам, затылку… бойня была жуткая. Мальчики нырнули в укрытие (с безупречной синхронностью), к сожалению, укрытием оказалась передняя скамья, с которой они спихнули нас с Магрит на пол и разбудили Ньюхауса. Ньюхаус только раз взглянул на машущие руки и молотящие ноги и решил, что он в настроении. Запрыгнув на помост, он обхватил лапами Мэри Эдди Эдди-младшую и стал заниматься любовью с ее пучком. Мэри Эдди Эдди-младшая громко завопила, Зовите-Меня-Дэн стал молиться, а весь Молодежный клуб завопил от восторга. Неизвестно, чем бы кончилось дело, если бы Милостивому Богу Дональду не хватило присутствия духа, чтобы вылить ведро воды на побоище, потопив тварей, с которыми не удалось расправиться Мэри Эдди Эдди-младшей, охладив пыл Ньюхауса и с помощью шоковой терапии выведя защитницу животных из состояния, грозившего превратиться в настоящий припадок.
        Магрит вскочила на ноги и побежала на помощь Милостивому Богу Дональду. Она отвела растерянную женщину к столу с напитками, чтобы восстановить ее силы:
        - Хотите игуанового сока, милочка?
        Мэри Эдди Эдди-младшая уставилась на стакан с гуавовым соком таким взглядом, будто это вино для причастия, а Магрит в него плюнула.
        - Или лучше барашкового чаю?
        Мэри Эдди Эдди-младшая покачала головой. У нее был такой вид, словно она услышала, как что-то болтается у нее в голове, и решила проверить, что бы это могло быть. Ромашковый чай явно не относился к ее любимым напиткам.
        - Или выжать вам парочку свежих лемуров?
        Для Мэри Эдди Эдди-младшей это было уже слишком. Она поплыла и лишилась чувств. Именно что поплыла. Не то что тетя Долорес, которая грохнулась на Мальчиков. Мэри Эдди Эдди-младшая тихо обмякла и опустилась в руки Милостивого Бога Дональда. Магрит вызвалась помочь, но Милостивый Бог жестом велел ей остаться, а сам поволок гостью из зала.
        Может, вы думаете, что это было достаточно внятное предупреждение, но нет, Зовите-Меня-Дэн был сделан из материала потверже, не то что какая-то плаксивая активистка движения за права животных. Как только Милостивый Бог вышел, Зовите-Меня-Дэн усадил нас ровными рядами и встал за аналой, неприязненно сжав губы, как будто только что в нос ему попали пущенные кем-то газы, причем пущенные не им самим.
        И тут он проревел, напугав нас до смерти:
        - ВЫ ХОТИТЕ РОДИТЬСЯ ЗАНОВО?
        Во всяком случае, меня он до смерти напугал. Во-первых, было бы лучше, если бы Мальчики вообще не родились на свет. При мысли о том, что они могут родиться дважды, я прямо-таки похолодел от ужаса.
        - Я ПРЕДЛАГАЮ ВАМ ИСТИНУ. Я ПОКАЖУ ВАМ СТЕНУ ДОБРОДЕТЕЛИ, ПОДЛИННУЮ ЖИЗНЬ ПОДЛИННОГО ХРИСТИАНИНА, КОТОРЫЙ ВЕРИТ В БИБЛИЮ, ПОЛУЧИЛ ВТОРОЕ РОЖДЕНИЕ И ПОДЛИННО СВЯТ, ЧИСТ И НЕ РАЗВРАЩЕН И ПОЛАГАЕТСЯ НА ГЛАВНЫЕ ПРИНЦИПЫ, НА НЕОПРОВЕРЖИМУЮ, ИСТОРИЧЕСКИ ТОЧНУЮ И БУКВАЛЬНУЮ ИНТЕРПРЕТАЦИЮ СВЯЩЕННОГО ПИСАНИЯ. ВЫ СЛЫШИТЕ МЕНЯ?
        Еще бы мы его не слышали. У нас в ушах его голос будет греметь еще несколько недель. У меня уже начало гудеть в голове. Если бы Милостивый Бог Дональд остался, он бы прекратил это, потому что Милостивый Бог Дональд не тот человек, который позволяет пугать детей. Но он вышел, и от Зовите-Меня-Дэна нас отделяла только Магрит.
        - ПИСАНИЕ - ЭТО ПОДЛИННОЕ И БУКВАЛЬНОЕ СЛОВО БОЖИЕ, И ВЫ ДОЛЖНЫ ПОВЕРИТЬ В ПЯТЬ ФУНДАМЕНТАЛЬНЫХ ПРИНЦИПОВ. ПРИНЦИП НОМЕР ОДИН - ЭТО НЕПОГРЕШИМОСТЬ БИБЛИИ. ПРИНЦИП НОМЕР ДВА - ДОКТРИНА ЗАМЕСТИТЕЛЬНОГО ИСКУПЛЕНИЯ. ТРИ - НЕПОРОЧНОЕ ЗАЧАТИЕ И БОЖЕСТВЕННАЯ ПРИРОДА ИИСУСА.
        Я чуть было не сказал, что это не три, а три и четыре, но мне не хотелось привлекать к себе его внимание.
        - ЧЕТЫРЕ - ТЕЛЕСНОЕ ВОСКРЕСЕНИЕ ИИСУСА. ПЯТЬ - ПОДЛИННОСТЬ ЕГО ЧУДЕС И ВТОРОЕ ПРИШЕСТВИЕ ДО КОНЦА ТЫСЯЧЕЛЕТИЯ.
        Именно ко второму пришествию Ньюхаус оказался совершенно равнодушен. Пес беспокойно оглянулся через плечо и рванул в раскрытую дверь. Я бы с радостью последовал за ним, но меня как загипнотизировали.
        - СУЩЕСТВУЕТ ВСЕМИРНЫЙ ЗАГОВОР С ЦЕЛЬЮ УСТАНОВИТЬ ЕДИНОЕ МИРОВОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО ВО ГЛАВЕ С АНТИХРИСТОМ, И Я ЗДЕСЬ ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ СПАСТИ ВАС. КАК ВАМ НЕ ПОПАСТЬСЯ В СЕТИ ЗАГОВОРА? КАК ВАМ НЕ ПОПАСТЬСЯ В СЕТИ ЗАГОВОРА, СПРАШИВАЮ Я ВАС? ПЕРВОЕ…  - Зовите-Меня-Дэн явно гордился своими арифметическими способностями. Он стал загибать пальцы, отсчитывая спасительные приемы: - НЕТ СОВРЕМЕННЫМ ВЕРСИЯМ БИБЛИИ. ВТОРОЕ - НЕТ АЛКОГОЛЮ. ТРЕТЬЕ - НЕТ НАРКОТИКАМ. ЧЕТВЕРТОЕ - НЕТ ТАБАКУ. ПЯТОЕ - НЕТ СОВРЕМЕННОЙ ПОПУЛЯРНОЙ МУЗЫКЕ. ШЕСТОЕ - НЕТ ТАНЦАМ. СЕДЬМОЕ - НЕТ СОВМЕСТНОМУ КУПАНИЮ. ВОСЬМОЕ - НЕТ УНИВЕРСАЛЬНОЙ ОДЕЖДЕ ДЛЯ ОБОИХ ПОЛОВ И БЕСПОЛЫМ ПРИЧЕСКАМ. ДЕВЯТОЕ - ВЫ ДОЛЖНЫ ПРИНЯТЬ ИСТИНУ БИБЛИИ ДОСЛОВНО.
        - Разве эти люди соль земли?
        Хотя эти слова были сказаны тихо, прозвучали они громко. Их произнес Милостивый Бог Дональд, стоя в дверях. Он чуть вспотел под сутаной, но в остальном ничуть не пострадал. Зовите-Меня-Дэн улыбнулся ему. Это была его первая улыбка с тех пор, как он выступил на сцену. Хорошо, что он не сделал этого раньше. Зрелище было не из приятных.
        - «Обезьяний процесс»[5 - «Обезьяний процесс» - судебный процесс, состоявшийся в 1925 году в штате Теннесси над школьным учителем, осмелившимся преподавать теорию эволюции вопреки запрету властей штата. В дальнейшем подобные процессы, в которых проявился конфликт между религией и наукой, стали называться «обезьяньими».], - подтвердил он. Чем бы там ни занимались обезьяны в этом процессе, кажется, он решительно отрезвил поведение Зовите-Меня-Дэна.  - Вы преподаете вашим детям Концепцию Разумного Творения[6 - Концепция разумного творения (разумного замысла)  - идеологическая доктрина, пытающаяся рациональными методами доказать божественное сотворение мира и человека.]?
        - Я учу их, чему могу. В основном тому, что уже есть у них в душе.
        - Не возражаете, если я их немного просвещу?
        Милостивый Бог Дональд посмотрел на нас, он как будто раздумывал, можно ли нам доверять. Потом кивнул, разрешая Зовите-Меня-Дэну продолжать.
        - Я хотел бы объяснить вам следующее,  - сказал Зовите-Меня-Дэн.  - Концепции Разумного Творения свойственна научная полемичность. Эволюция становится возможной благодаря невероятным качествам, которыми обладает примордиальная протоплазма. Оглянитесь вокруг, и вы увидите, что мир слишком сложен, чтобы возникнуть по чистой случайности. Это мы называем Аналогией Часовщика. Представьте, что вы нашли в поле часы. Вы увидите, какое множество сложных частей необходимо им для работы, и таким образом придете к выводу, что их сделал часовщик. Итак, Концепция Разумного Творения - это теория, утверждающая, что за всем на свете стоит великий часовщик, поскольку сложность систем мироздания подразумевает, что ее сотворил предусмотрительный и разумный творец.
        Я не мог оторвать глаз от Мальчиков. Неужели кто-то вправду задумывал их сотворить? Признаюсь, порой, когда я гляжу на Санта-Маргариту-и-Лос-Монхес, я ловлю себя на мысли, что за этим стоит какая-то образующая сила. Но потом, стоит приглядеться поближе, я прихожу к выводу, что, какова бы ни была эта сила, штука-то вышла убогая и держится на соплях. Конечно, делалось это все с лучшими намерениями, но явно не таким мудрым стариканом, которому бы ты доверил создать для тебя мир. Скорее криворуким олухом, который кое-как сводит концы с концами, как и все остальные в этом мире.
        - Мы, ученые, устанавливаем подлинность этой системы тремя способами.  - Он снова поднял кверху ладонь с растопыренными пальцами.  - Во-первых, это Неупростимая Сложность. Возьмем, к примеру, мышеловку. Если вы уберете из нее хоть одну деталь, она перестанет работать. То же и с нашим миром. Уберите из него хоть одну деталь, и остальное не будет работать. Иными словами, наш мир был запланирован, иначе в нем не хватало бы деталей, которые выполняют нужные функции.
        Во-вторых, это Упорядоченная Сложность. Задуманная и сотворенная вещь одновременно и сложна, и служит какой-то цели. Одна буква алфавита упорядочена, но не сложна. Беспорядочный набор букв сложен, но не упорядочен. Шекспировский сонет одновременно и упорядочен и сложен. То же относится и к нашему прекрасному миру.
        В-третьих, мы живем в мире, который мы называем Тонко Настроенной Вселенной, где все, что нам нужно, точно подходит ко всему остальному. Для жизни необходимо совпадение слишком многих факторов, чтобы она могла возникнуть случайно, поэтому за нею должен стоять Разумный Творец. И этот Творец - ГОСПОДЬ ВСЕМОГУЩИЙ, И ОН ДАЛ НАМ СВОЕ СЛОВО В БИБЛИИ, И ВЫ ДОЛЖНЫ ВЕРИТЬ В ЕГО СЛОВО И ПОСТУПАТЬ ПО СКАЗАННОМУ, ПОТОМУ ЧТО ЭТО СЛОВО БОЖИЕ.
        Его временный провал в область строчной логики оказался кратким. Зовите-Меня-Дэн снова грохотал прописными. Он выступил из-за аналоя, подошел к краю помоста, наклонился к нам и, по стечению обстоятельств, обратился к Мальчикам:
        - ВОТ ВЫ, ВЫ ЗНАЕТЕ СВОЙ КАТЕХИЗИС?
        - Он был кот,  - пробурчали Мальчики.  - А мы зайчики.
        Огорченный этой, как он подумал, шуткой (если б только он знал), Зовите-Меня-Дэн укоризненно сказал, что нехорошо им смеяться над СЛОВОМ БОЖИИМ, что это простая, КАК БОГ СВЯТ ПРОСТАЯ ПРАВДА, КОТОРУЮ МОЖЕТ ПОНЯТЬ ЛЮБОЙ ДУРАК. И он стал оглядывать зал в поисках подходящего дурака, на котором он мог бы проиллюстрировать свою мысль. На минуту мне показалось, что он вернется к Мальчикам, ведь тупее их здесь точно никого не было, но даже Зовите-Меня-Дэн не до такой степени полагался на основные принципы. И тут поднялась Магрит. Пора было готовить Милостивому Богу ужин.
        - Вы, мадам. Вы же поняли меня, правда?
        - О да, сэр. Я очень понятая.
        - Помогите мне, мадам. Объясните на том языке, который поймут эти люди.
        Не самая удачная формулировка, но, кажется, есть какой-то афоризм о том, что «средство является сообщением»[7 - Выражение Маршалла Маклухана, канадского социолога, философа и теоретика СМИ, означающее, что форма выражения внедрена в смысл сообщения.], и в таком случае Магрит была почти права. Разумеется, улыбка у Милостивого Бога Дональда разъехалась до ушей.
        - Смелее, мадам. Скажите всем. Засвидетельствуйте истину. Скажите все, как есть, скажите ПРАВДУ, КОТОРУЮ ВЫ ЗНАЕТЕ.
        И она сказала.
        - Вот этот человек,  - объяснила она,  - фу-ты медалист, потому что зародился еще раз и верит в фу-ты медальные прицепы. Первый прицеп - непорешимость Библии. Второй - викторина поместительного исступления. Третий - непрочная зайчатина и божественная порода Иисуса с телесами, чудным сотрясением и вторым прошествием. А мы сами должны спасти всемирный заговор правительства, построить добротную стену и сказать нет буквально всему: современным наркотикам, местному купанию, популярному табаку и универсаму с одеждой для танцев на обоих полах. А еще все тоже могут родиться заново, как фу-ты медалист. Но сначала надо принять алкоголь и дословную истину популярной музыки, потому что она настоящая. Преподобный Стринг верит в безумное варение, потому что перемордальная плитоплазма имеет неприятные качества, из-за которых революция становится возможной, и называются они Часовые Налоги. И у него есть сложные часы и безумное варение, которое утверждает невразумительный творец. Ученые доказывают эту непростительную сложность на примере мышеловки, которая не работает, если убрать из нее хоть одну медаль. То есть,
чтобы сделать мышеловку, нужны обязательно все медали. Другое доказательство - это совет Шекспира, который не просто набор букв, а пример непорядочного алфавита. И вот, раз уж он родился фу-ты медалистом, преподобный Стринг хочет включить людей в моральное общество…
        - Эй, погодите, погодите.
        Зовите-Меня-Дэн уже давно смотрел на Магрит, которая перевирала его речь, со все возраставшим страхом. Но когда он услыхал, как идеи Мэри Эдди Эдди-младшей, пускай даже исковерканные, просачиваются в его учение, он не выдержал. Но остановить Магрит было уже невозможно.
        - Фу-ты медалисты говорят, что есть три основательных права: право на свободу прямого действия, запрет на личную жизнь и пытки растительной диетой. То, что животные не обглодают так называемый разум,  - это не причина, чтобы не пускать фу-ты медалистов в наше моральное общество. Не вопрос, могут они говорить или могут они рассуждать, вопрос, можно ли их стравить? Потому что из-за безумных тварей они живут в тонкой вселенной, где все подходит ко всему, что они настраивают. Они думают, что мы все равно что растения и имеем те же права, как и те, кто стоит на конце невротического диапозитива. Поэтому они капают шампунь в ваши розовые глазки и убивают мясо Библии нравственной шизофренией. А раз у них есть слова Божии, которые только дурак может понять, надо делать так, как они говорят.
        Когда Магрит закончила, Зовите-Меня-Дэн сидел в углу сгорбившись и жевал манжеты пиджака. Однако все кончилось хорошо. Наши гости покинули нас в тот же вечер, но на таком острове, как Сайта-Маргарита-и-Лос-Монхес, перенесенные вместе невзгоды сближают не хуже взаимной симпатии. Четыре месяца спустя Милостивый Бог Дональд получил приглашение на свадьбу преподобного Дэна Стронга и Мэри Эдди Эдди-младшей. Он не поехал. Ехать надо было за океан, в сильноразвитый мир. Но все же приятно знать, что Санта-Маргарита-и-Лос-Монхес может творить чудеса даже с самыми малообещающими душами.
        Что касается Мальчиков, то в голове у них путаница, как у собаки, и нужно время, чтобы сказанное до них дошло. Через три дня после отъезда проповедников идеи Мэри Эдди Эдди-младшей просияли сквозь облака непонимания. Права животных! Прямое действие! Свобода животным!
        Зоопарк Санта-Маргариты-и-Лос-Монхес не вполне отвечает современному уровню. Несколько проржавевших клеток с потрепанными образцами тех же птиц, которые порхают среди деревьев, пара не поддающихся идентификации кип шерсти, всклокоченный броненосец, две захудалые «большие кошки» и подозрительно пустая клетка для рептилий - вот и все удовольствие, не считая вольера для приматов. Именно к обезьяньему вольеру потянуло Мальчиков инстинктивное чувство родства. В тот день на свободу были выброшены пять бабуинов, два шимпанзе и одна недовольная горилла. Они страшно расстроились, и у них были для этого все основания. Только представьте себе, еще минуту назад вы сидели у себя в клетке, выбирали всякую вкуснятину из шерсти приятеля, и вдруг выскакивает пара атавизмов вида, считавшегося вымершим несколько тысячелетий назад, орет и кидается в вас консервными банками. Тут расстроится даже самая жизнерадостная обезьяна. В следующие двадцать четыре часа они буянили, качались на ветвях деревьев, с грохотом прыгали по жестяным крышам, кусали полицейских, скакали по спальням, крали кур, бросались камнями в зевак,
кидались на молодых женщин, воровали яркие и блестящие побрякушки и подкрадывались к спящим собакам и ради забавы щипали их за гениталии, чтобы послушать, как они взвоют. И все это вытворяли одни только Мальчики. Облава на обезьян потребовала целой недели.
        После этого подвига даже тетя Долорес поняла, что пора что-то делать. Мальчики с каждым днем становились все больше и свирепее и явно нуждались в том, чтобы поместить их в надежное учреждение, которое бы внушило им понятие о порядке. Если не посылать их в Соединенные Штаты или другое место сильноразвитого мира, куда-нибудь, куда угодно, где в избытке хватает исправительных учреждений, как я лично предпочел бы сделать, то нужно было хотя бы найти им место на Санта-Маргарите-и-Лос-Монхес, где бы они не принесли большого вреда. Поэтому тетя Долорес опустошила носок со сбережениями и купила им кадетский патент в армию. Выбор был между армией и полицией, но для полиции даже Мальчики не настолько плохи. Но этим дело не кончилось. Все не так просто. Однако это был шаг в верном направлении.
        После того как тетя Долорес объявила о своем решении семье, я покинул ее дом и увидел, что меня дожидается Ньюхаус. Я отцепил его от своей ноги и нежно похлопал по голове. Может, подумал я, пойти прогуляться с собакой.
        Прекращение гравитации

        У нашего шамана Джорджи Пухола процветает бизнес в сфере мелкого экзорцизма и заклинаний, но это не говорит о том, что мы не оказываем должного почтения Милостивому Богу Дональду. Никто не пользуется таким авторитетом, как он. Милостивый Бог у нас истинный столп в общине одноэтажек, которого мы уважаем от всего сердца и надеемся, что его начальник позаботится о нас на том свете. Но тот свет - это тот, а нам тем временем приходится жить на этом, справляясь с превратностями нелюбимой работы и упущенных шансов, уживаясь с соседями, укрощая судьбу, ловя удачу, выкручиваясь по мере сил в нашем мире, который неявно управляется идеалами, установленными в заведении Милостивого Бога. Именно поэтому, чтобы решить мелкие неурядицы повседневной жизни, мы прибегаем к колдовству. Милостивый Бог ведает чем-то большим, далеким. А на каждый день у нас есть Джорджи Пухол.
        Джорджи - маленький робкий человечек, совершенно непохожий на те свирепые образины, которые обычно приписывают чародеям. Чтобы волхвовать, ему не нужны органы животных, разве только пучок травы, пара заклинаний и старая фетровая шляпа, сильно потертая и испещренная зеленой плесенью, причем он утверждает, что когда-то ее носил директор Английского банка. По правде сказать, он и сам бы вполне уместно смотрелся за стойкой банка.
        Может показаться, что Джорджи слишком уж скромен и застенчив для человека, которому подчиняется мир духов, но он говорит, что он всего лишь проводник чужой силы, а сам не обладает никаким особенным могуществом. Он может ходатайствовать перед темными силами за других, но не может вызывать их по собственной воле. Он явно испытывает смертельный страх перед тетей Долорес, что вряд ли имело бы место, стой у него за спиной банда рослых бесов. Конечно, мы почти все испытываем смертельный страх перед тетей Долорес. Стоит только однажды пережить действие ее бесконечных Горестей, как при виде ее первым делом хочется спрятаться за ближайшей дверью. Но приступы робости у Джорджи острее, поскольку тетя Долорес одна из тех немногочисленных маргамонхийцев, которые прибегают к его самым темным силам мрака.
        Что касается мрака, то есть мрак, а есть мрак. Любой человек может воспользоваться каким-то более светлым оттенком мрака - я и сам купил у Джорджи пепельный талисман, когда был кандидатом на место государственного служащего,  - но тетя Долорес презирает серенькое мелководье, в котором барахтаются все остальные. Если уж она погружается в силы тьмы, то они должны быть как можно темнее и глубже, ибо Горести, с которыми ей приходится иметь дело, столь тяжки, что Джорджи вынужден опускаться в самые глубины.
        В то время, когда дядя Кен был еще жив и здоров, одна из любимых Горестей тети Долорес заключалась в доме на окраине города, где жили те, кого она зовет «низкими женщинами». Это не вполне удачный эпитет, потому что все женщины, которых я видел в этом месте, скорее отличались статью, но спорить с тетей Долорес себе дороже. Одно время Рада занимала там какую-то административную должность (довольно высокую, мне кажется; ее называли «мадам»), и он популярен среди таких мужчин, как дядя Кен, для которого Дом Низких Женщин был местом отдохновения и покоя, где можно расслабиться, лечь на кровать, вытянуть ноги и смотреть на цветные лампочки, сбросив с себя бремя Горестей,  - во всяком случае, так мне рассказывали. Откуда мне знать, я ведь госслужащий.
        Иметь поблизости Дом Низких Женщин для тети Долорес было то же самое, что Пожизненному Президенту заполучить в свои руки монетный двор. Она никак не могла оставить его в покое и без устали чеканила Горести, как будто надвигался неминуемый импичмент и бегство в изгнание. Поэтому, когда тетя Долорес услышала, что в Доме объявлен сезон летних скидок, она решила, что Рождество наступило слишком рано и все ее Горести будут только умножаться. Дядя Кен вскоре должен был вернуться из внутренних районов с грузовиком бревен и полными карманами наличных, а из карманов дяди Кена ликвидные активы утекали как вода - беспрепятственно и в низкие места. Собрав все Горести, тетя Долорес побежала к Джорджи и поделилась своими страхами или, скорее, била ими его по голове, пока совершенно деморализованный шаман не признался в том, что ему известно радикальное средство против сексуальной невоздержанности.
        Можно намазать порог Дома Низких Женщин пастой из толченого корня лихубало, сказал он, если его правильно обжечь, и тогда всякий, кто войдет внутрь, уйдет ни с чем. Тетя Долорес потребовала объяснений. Джорджи поторопился объяснить. Это старинный африканский рецепт, его применяли султаны, чтобы защитить свои гаремы, когда отправлялись на войну или занимались иными султанскими делами. Любой, кто осквернил царскую наложницу, лишался своих детородных органов. Тетя Долорес глубоко вдохнула. Безболезненно, прибавил он. Тетя Долорес выдохнула. Никакого насилия. Когда преступник и соучастница расцепятся, его детородный орган останется на месте преступления, закупорив соучастницу, словно маточное кольцо.
        Хотя тетю Долорес разочаровало известие о мирном характере операции, ее так захватила мысль, что дядя Кен может лишиться своих половых органов, что она потребовала немедленно дать ей запас этого вещества. Джорджи попытался ее отговорить. Это волшебство не делает разницы, он не может определить его конкретных жертв. Но тетя Долорес не внимала никаким сомнениям. Она вообще редко в чем-то сомневается. Ей нужен был пакетик с пастой, и она стояла у Джорджи над душой, пока он не приготовил снадобье, а потом уведомила его, что, если он посмеет хоть пикнуть об их сделке, она с него шкуру спустит - и в устах тети Долорес это была не праздная метафора. Джорджи передал ей пасту с тяжелым сердцем и печатью страха на губах. На следующий день дядя Кен вернулся, и в тот же вечер в город приехали Антуан и Паскалина со своим Кинематическим представлением.
        Антуан и Паскалина гастролировали по Санта-Маргарите-и-Лос-Монхес со времен царя Гороха, грохоча в своем старом фургончике с ветхим проектором и полуразвалившимся генератором и устраивая киносеансы в любых доступных общественных местах. Грязная простыня служила экраном, отчего у актеров становились угреватые лица, будто они страдали от быстро прогрессирующей кожной болезни, и маргамонхийские киноманы настолько привыкли к такому положению дел, что безупречная кожа, которую можно увидеть в обычном кинотеатре, воспринимается с оттенком слабого отвращения. Антуан и Паскалина относятся к выбору фильмов без привередливости, их репертуар весьма разнообразен, так что никогда не знаешь, что увидишь, немую комедию, индийскую мелодраму, пропагандистскую халтуру или забытое домашнее видео уехавшего дипломата. Но разнообразный опыт расширил католические вкусы, и никто не придирался к программе, лишь бы что-нибудь мелькало перед глазами. И действительно, мелькание стало отличительной чертой вечера, проведенного на кинопоказе.
        За долгие годы зрение Антуана упало почти до слепоты, и это очень жаль, поскольку он стоит за кинопроектором. Актеры неугомонно скачут из фокуса в расфокус, и эффект еще больше усугубляется из-за износа фильмов, допотопных пленок, которые так часто склеивали, что иногда не хватает целых сцен, в результате чего у маргамонхийцев развилась замечательная интуиция относительно структуры повествования. Однако потенциально более серьезная проблема с учетом ограниченной трудоспособности Антуана состоит в том, что Паскалина не умеет водить машину. К счастью, дороги на Санта-Маргарите-и-Лос-Монхес мало изменились за много лет и движение на них не назовешь оживленным, так что пока им удается выходить из положения, когда Антуан сидит за рулем, а Паскалина кричит, куда ему поворачивать, едва успевая в последний момент, и тем самым экономит на рекламе, потому что о предстоящих показах возвещают велосипедисты, которые возвращаются домой с погнутыми рулями и синяками на ногах, оттого что им пришлось срочно нырять в кусты. Даже полиция больше не задерживает драндулет киномеханика по причине некоторых «взносов»,
которые делает Антуан в Ассоциацию Нуждающихся Полицейских.
        Несмотря на, можно сказать, значительные профессиональные недостатки, киносеансы Антуана и Паскалины пользуются большим успехом, в основном благодаря Паскалине, которая относится к тем, кого дядя Кен называл «хорошая, большая девушка». Ее работа требует время от времени, чтобы она вставала на стул спиной к зрителям и прикалывала простыню. Как только она влезает на стул, поднимается адский шум, оглушительный гомон криков, свиста и улюлюканья приветствует ее колышущиеся ягодицы. Паскалине уже за шестьдесят, но никто не обращает на это внимания. Ягодицы Паскалины являются одной из достопримечательностей и, пусть даже они обвисли, должны встречаться с энтузиазмом, подобающим священному национальному монументу. Когда поднимается шум, то видно, как опоздавшие торопятся по улицам, как будто у них заказана ложа в опере, где выступает чрезвычайно темпераментная дива, и это почти так и есть, потому что киносеанс проходит с театральным размахом, под хор добродушных смешков и выкриков «Давай фокус!», пока Антуан на ощупь тыкает рычаги и кнопки, а Паскалина парирует некоторые из самых сфокусированных выходок
кинозрителей. Немало классических фильмов я узнал благодаря Антуану и Паскалине, и меня до сих пор пробирает трепет при виде ввозимого в город искореженного велосипеда. Честно говоря, единственный фильм, которого я не могу одобрить от всего сердца, это сборник мультфильмов про Тома и Джерри, поскольку для того, чье детство прошло вместе с Мальчиками, их ужимки слишком сильно походили на документальный реализм.
        Армейскую карьеру Мальчиков нельзя назвать безоговорочно успешной. На Санта-Маргарите-и-Лос-Монхес есть много причин не обращать внимания на то, что происходит в армии, но за несколько лет наружу просочилось несколько историй с участием Мальчиков. Например, когда они проходили базовую подготовку, их отправили задерживать автомобилистов, чтобы вымогать у них пожертвование в благотворительный фонд, выплачивающий пособия по болезни старшему офицерскому составу,  - это одна из самых насущных филантропических необходимостей, так как маргамонхийские офицеры очень больные люди, нуждающиеся в большой поддержке общества, чтобы выжить в суровых условиях офицерской столовой. Мальчики положили на асфальт нескольких иностранных бизнесменов и представителей благотворительных учреждений, которые раскошелились на необходимую дань, но, проторчав три часа на солнце, так и не достигли установленной цели. Где же, подумали они, можно восполнить недостачу? Где на Санта-Маргарите-и-Лос-Монхес есть большие деньги? Где же еще, как не в президентском дворце, в Большом Зале Народа? Да, несчастные олухи попросту явились к
президентскому дворцу и положили бревно на дорогу, по которой ехал его мотоциклетный эскорт. Пожизненный Президент (или ПП, как его чаще называют), пришедший к власти, как говорит мой школьный учебник, благодаря восстанию широких народных масс, чувствительно относится к тому, что у него на дороге мусорят бревнами, тем более что он сам сделал себе карьеру за счет множества бревен, брошенных в, на и вокруг лимузина прошлого президента. И, приняв титул Пожизненного Президента, он стал слегка нервным, сознавая, что это почетное обращение непосредственно связано с его состоянием здоровья. Увидев бревно и двух безобразных бугаев на обочине, он запаниковал и приказал своему телохранителю обстрелять кусты из автомата, и Мальчикам пришлось броситься в укрытие. Им повезло, они остались живы, и только облегчение, которое испытал он, узнав об их невинных намерениях, позволило снять их с крючка, крючка вполне буквального, когда ПП чем-то недоволен. В остальном же их армейская карьера имела привкус разочарования. Их инструктор по рукопашному бою без оружия поставил им зачет после первого же урока, преподаватель
баллистики перевелся на синекуру в отряде по обезвреживанию взрывных устройств, начальник службы тыла, говорят, угодил в дурдом, а среди прочих наставников началась недостойная возня ради того, чтобы занять должность пробователя блюд при ПП.
        Как и большинство военных институтов, маргамонхийская армия прилагает все усилия, чтобы сдерживать подсознательные инстинкты своих солдат. Честно говоря, по-моему, насчет Мальчиков они могли не беспокоиться, потому что они и так не особенно подвержены подсознательным инстинктам. Как может быть что-то под сознанием, которого нет? Те инстинкты, которые у других людей находятся в глубине подсознания, у Мальчиков лежат на поверхности. Но Мальчики - еще не вся армия, а генералы озабочены благосостоянием всей армии. Поэтому когда наше государство обменяло несколько концессий на вырубку лесов на груз соли бромистоводородной кислоты (не спрашивайте меня зачем, похоже, что и сам ПП этого не знал, хотя поговаривали, что он посчитал ее новым ядерным топливом), было решено, что этой солью надо посолить армейскую еду. Как известно всем, бромид оказывает успокаивающее действие, так что они понадеялись, что добрая пригоршня, брошенная в пойло для нижних чинов, поможет совладать с недавней эпидемией венерических болезней. Вполне разумно. Если не считать того, что Мальчики ели то же, что и все остальные.
        Мальчики слеплены из другого теста. Их метаболизм марширует под бой другого барабанщика, который, как я подозреваю, бессмысленно колотит по стволу дерева куском необработанного кремня. Поэтому бромид оказал на их организмы неожиданное действие. В то время как остальные защитники отечества погрузились в состояние апатии, Мальчики разыгрались до такой степени, при которой в цивилизованной стране их бы отправили долбить в шахте уголь и добывать каменную соль. К счастью для Мальчиков и прочих особей того вида, к которому они относятся, Санта-Маргарита-и-Лос-Монхес не цивилизована в том смысле, в каком этот термин понимает весь остальной мир. Мы неплохо поживаем, но смешно даже подумать о том, что у нас могут быть утонченные вкусы и интересы, и всякий, кто захочет освободить нас от грубости и вульгарности, сам закончит в веселом доме. Короче говоря, Мальчики вволю хлебали бромид целыми половниками и носились по округе с таким пылом, от которого и сталевар бы вспотел. И неудивительно, что, когда измученные командиры дали им недельный отпуск и упросили убраться, Антуан и Паскалина приехали в город с
«Ночной медсестрой», а дядя Кен вернулся домой из деловой поездки на своем грузовике, случилось что-то страшное.
        Не знаю, откуда взялась эта «Ночная медсестра», но подозреваю, что за этим стоял дядя Кен, так как уж очень он настаивал на том, чтобы мы с Мальчиками пошли тем вечером в кино. Он даже пригласил тетю Долорес, но мысль о том, что такое количество народа будет так шумно веселиться в свое удовольствие, была для нее невыносима, и она отклонила предложение. Безусловно, она ужасно разозлилась еще и потому, что ее противогенитальное волшебство обернется напрасно потраченными деньгами, пока дядя Кен будет аплодировать ягодицам Паскалины.
        Лично я не виню Антуана и Паскалину в том, что произошло. Вряд ли они сами знали, о чем эта «Ночная медсестра». Она явно оказалась неожиданностью для всех присутствующих, даже для тех Низких Женщин, присутствовавших среди зрителей, а уж они-то должны в этом разбираться. На Мальчиков она произвела электризующее действие. По уши наглотавшись бромида, они уже начали искрить, когда Паскалина развернула простыню. А уж когда застрекотал волшебный фонарь, они вспыхнули, словно пара ацетиленовых горелок.
        Пошли титры на фоне больничного антуража, ночная медсестра обходила палаты. Это всем понравилось, потому что это была большая, крепкая девушка, и камера постоянно опускалась на часики, которые висели у нее вверх тормашками на могутной груди. Наезд в ее кабинет. Без явной причины она стала расстегивать халат. Дядя Кен задышал глубже. Мальчики загудели, как опоры высоковольтных линий под напряжением. Публика издала общий вздох. И тут экран запорошила изморось черно-белых пятен, и картинка угасла. Но рев растерянных зрителей смолк, когда экран снова осветился, и на нем возник мужчина, который, съежившись, сидел в стенном шкафу. Камера переходит на ночную сиделку в состоянии дезабилье, та со строгим видом повелительным жестом указывает на свой стол. Какое отношение имел ко всему этому стол, так и осталось загадкой, но она явно застала мужчину за подглядыванием.
        Подглядывание пользуется на Санта-Маргарите-и-Лос-Монхес популярностью, обычно в качестве прелюдии к более тесному общению, при котором подглядываемая преследует подглядывающего и колотит его по голове кудахчущей курицей. Кинозрители были в восторге. Фильм обещал веселую сцену. Но вместо того, чтобы взять ноги в руки и мужественно сбежать, подглядывавший покорно выполз из шкафа и распростерся на столе. Мы насторожились, когда медсестра сняла юбку, но потом с ужасом увидели, что она стянула с мужчины штаны и стала пороть его по мягкому месту стетоскопом. Пленка зашипела и прервалась в ошеломленном молчании.
        Когда экран снова ожил, перед нами на крупном плане предстали внушительные ягодицы медсестры, на грязной простыне похожие на две луны в облаках. Раздался коллективный вздох, а потом все засвистели. Вот это уже кое-что интересное! Подходящее кино для Санта-Маргариты-и-Лос-Монхес. Но в следующем эпизоде нас снова постигло разочарование, так как камера отъехала назад и показала, что подглядывавший мужчина привязан к столу, и на голове у него надета какая-то странная штука из черного пластика. Для нас это было слишком. Несмотря на стимулирующее воспоминание о голых ягодицах медсестры, мы все скорчились от смеха. Только Мальчики не увидели в ситуации ничего комедийного. Их слишком глубоко тронуло пережитое, чтобы смеяться. Они замерли, как пара лизунцов в документальном фильме о природе, неподвижные, в то время как мимо них маршировал парад жизненного разнообразия. Потом, пока все остальные беспомощно валялись в проходах, умирая от смеха, а медсестра начала валять дурака (я вполне буквально использую этот термин) с затычкой и клизмой, Мальчики совсем утратили и без того непрочное чувство реальности. Не
в силах больше сдерживаться, они бросились к простыне. Они не могли оставаться зрителями. Они должны были стать участниками.
        Неожиданно кино превратилось в фильм о непривычной процедуре личной гигиены с применением большого кабачка и доброго куска мыла. Видя перед собой пенящийся портал несравненной чистоты и подгоняемые ликующими выкриками зрителей, Мальчики вскарабкались наверх и прыгнули на свою альма-матер. В эту секунду камера перешла на штуку в футляре, набухшую и пульсирующую. Ослепленные лучом проектора, лицом к пульсирующим венам колоссального пениса, Мальчики сцепились с ужасающим органом. Раскачиваясь взад-вперед, по всей видимости, они колотили его, борясь за собственную жизнь, словно ловцы жемчуга с каким-то жутким одноглазым чудовищем из морских глубин. Борьба шла титаническая, но налитый кровью орган явно одерживал победу. Если бы они сжали его еще сильнее, он просто плюнул бы им в лицо.
        - Задайте ему, задайте ему!  - выла аудитория, и тут на экране возник крупный план (очень крупный) медсестры, мельком показав розовую вечность.
        Для Мальчиков это было слишком. Забыв о страхе перед венозной змеей и потерявшиеся рядом со сверкающей аркой возбужденной плоти, они упали в страну фантазий. Простыня скомкалась, Мальчики исчезли в темноте, вспыхнул белый свет, как будто склеенная пленка испытала свой странный оргазм, и меня парализовал громоподобный голос.
        - Что ты сделал с моими малышами, подонок?
        Тетя Долорес держала меня за воротник.
        Попадали стулья, затопали убегающие ноги, и остальные зрители вежливо удалились, чтобы обсудить кинематографический изыск сегодняшнего вечера в более безопасном месте.
        - Я?  - кротко осведомился я и, еще не успев договорить, осознал, что это не самый разумный вопрос, который можно задать обезумевшей матери, во всяком случае, если я хотел дожить до пенсии.
        - Ты!  - проревела она, опалив мне брови.
        К тому времени, как тетя Долорес приволокла меня домой, воротник рубашки был уже у меня на ушах. И только когда она бросила меня на пол, я заметил, что по дороге она прихватила и дядю Кена.
        - Итак,  - сказала она, снимая со стены распятие.  - Что ты с ними сделал?
        Мы с дядей Кеном посмотрели друг на друга. Мы сочли не совсем благоразумным говорить их матери, что, когда мы в последний раз видели ее любимцев, они исчезли в безднах ночной медсестры, но тетя Долорес находилась не в самом терпеливом расположении духа, и, если мы как можно быстрее не сочиним правдоподобную историю, она сделает с этим крестом что-нибудь совершенно недопустимое. От насильственного обращения в ее секту мускулистого христианства нас спасло только внезапное появление Мальчиков.
        Появившись из недр медсестры, Мальчики увидели тетю Долорес и сбежали вместе с остальной публикой. Но они по-прежнему были так захвачены пережитым, что им требовалось немедленно снять напряжение, или им грозил взрыв. Фруктовый рынок уже закрылся, так что оставалось только одно, и они, как настоящие бравые солдаты, отправились в Дом Низких Женщин.
        Тетя Долорес наступала на нас с дядей Кеном, похлопывая крестом по ладони, как вдруг ее остановил отдаленный шум. Гул приблизился, раздался грохот топающих ног и треск ломающегося дерева, и в дверь ворвались Мальчики. Сзади за ними гнались две Низкие Женщины, а вот впереди у них ничего не было. Они лишились своих детородных органов. Во двор ввалилась толпа людей, Низкие Женщины протестовали против такого недостойного мужчины разложения, клиенты утверждали, что такого с ними раньше никогда не бывало, а Мальчики обреченно продолжали вопительски вопить и завывательски завывать.
        Можно было подумать, что тетя Долорес окажется в своей стихии. Женщина, которая, если б ей дали лишний год жизни (больше, чем кто-нибудь когда-нибудь давал мне), успела бы пожалеть и об этом. Конечно, то, что ее сыновья лишились репродуктивных органов, было настоящей Горестью, которую она могла эксплуатировать со всем жаром и свойственным ей театральным талантом, верно? Однако, когда я обнаружил ее, она не билась головой об стену в приступе отчаяния. Она даже не била кого-нибудь другого головой об стену. К моему удивлению, она, прячась за Низкими Женщинами, на цыпочках кралась к двери, словно непрошеный гость, который пытается потихоньку смыться, не вмешиваясь в семейный скандал. Тогда до меня дошло, что она приложила руку к этому делу с исчезновением детородных органов. Несомненно, в нем усматривались все признаки типичного тетиного репертуара.
        - До свидания, тетя Долорес!  - весело крикнул я.
        Низкие Женщины обернулись, тетя Долорес резко выпрямилась и пронзила меня тем ледяным взглядом, которым пользуются хищники, чтобы загипнотизировать мелкую дичь. При обычных обстоятельствах я бы рухнул под его тяжестью, но, когда меня отделяла от тети Долорес стена разъяренных Низких Женщин, я чувствовал в себе необычайную дерзость.
        - Куда это ты направилась?  - осведомились они.  - Это же твои сыночки. И это их пипетки, тебе за них и отвечать. Давай-ка, разворачивай свой жирный филей и доставай из нас эти штуки.
        Лица Мальчиков вытянулись до коленок. Они не только лишились своего мужского достоинства, так еще и наивысшие авторитеты высказались в том роде, что само это достоинство, дай бог вернуть его обратно, всего-навсего какие-то «пипетки».
        - Пожалуй, придется идти к Джорджи Пухолу,  - сказала тетя Долорес.
        - При чем тут он? Он-то в нас ничего не засовывал.
        - Так-то оно так,  - сказала тетя Долорес,  - только он наколдовал, чтобы они там и остались.
        Снаружи творилось настоящее светопреставление, потому что еще семеро клиентов Низких Женщин пали жертвами проклятия тети Долорес. Мы отправились к дому Джорджи во главе рассерженной армии в составе из бушующих Низких Женщин, которых успокаивала Рада, и растерянных клиентов, которых успокаивали соседи, от всей души осыпая колкостями.
        При нормальном некромантическом ходе вещей, сказал Джорджи, проклятие должно завершить свой определенный магический цикл до того, как начнется обряд изъятия. Но есть один способ провернуть это дело побыстрее. Мальчики безутешно завыли. Джорджи выказал редкую нечувствительность к их беде. Действие заклинания можно сократить, продолжал он, но в этот короткий путь нельзя пускаться легкомысленно. Неужели нельзя подождать, пока цикл завершится сам собою? А сколько нужно для естественного завершения цикла? Дней пять, сказал он. Громкий взрыд огласил рыночную площадь, когда отчаявшиеся жертвы представили себе эти пять дней простоя. Пять дней - это ровно на пять дней дольше, чем можно вытерпеть. Наши мужчины хотели получить назад свои пипетки, а Низкие Женщины хотели работать.
        Есть одно средство, сказал Джорджи, прекращение гравитации. Жертвы должны снова соединиться. Он временно прекратит гравитацию. Если повезет, заблудшие органы отшвартуются и встанут на место. Однако он не может прекратить гравитацию только для заинтересованных сторон. Это повлияет на весь город.
        Позвали мэра и Милостивого Бога Дональда. Несмотря на все свои обширные познания, Милостивый Бог Дональд в сердце свят и невинен как младенец и никогда по-настоящему не отдавал себе отчета в похотливости своей паствы. Ничто во время обучения не подготовило его к представшему перед ним зрелищу. Когда он услышал предложение Джорджи, у него подогнулись колени, и ему на помощь пришла Магрит, которая буркнула про себя о том, что было бы жевательно, чтобы срам прикрыли консервативами. Предоставленный самому себе мэр, безусловно, понадеялся, что в маловероятном случае демократической революции ему вспомнят его снисходительное отношение к пропавшим членам, и одобрил план Джорджи.
        Когда Джорджи велел пострадавшим принять исходное положение, создалась некоторая неловкость, а потом случилась потасовка, потому что Мальчики, которым не терпелось внести коррективы в недавно услышанную неутешительную новость, предъявили претензии на чужие пипетки, но, как только вопрос собственности был решен, жертвы пристроились между ног своих товарок по несчастью, и Джорджи отошел на крыльцо своей хижины.
        Первым признаком этого феноменального события было покалывание в кончиках пальцев и Легкое головокружение. Руки-ноги стали казаться не такими прочными, и, хотя мы оставались стоять на ногах, появилось ощущение невесомости. Мое сердце беспорядочно колотилось, а позвоночник как будто кололи маленькие иголочки. Окружающие казались чуть искаженными. Мы глуповато улыбались друг другу. И тут кто-то из детей поменьше потерял опору и взлетел над землей на несколько дюймов. Те, кто посмелей, захлопали руками, как птицы крыльями, и вскоре уже набрали высоту. Несмотря на свой вес, следующей взмыла в воздух Рада, ее внушительный корпус покачивался, всплывая вверх, и она хихикала. Потом дядя Кен вознесся над крышами, ликующе хохоча. Мой живот надулся, когда я, заваливаясь на бок, поднялся вверх, и мои щеки омыли нежданные слезы. Я чувствовал такую беззаботность, как будто все мои печали исчезли вместе с гравитацией.
        Вскоре тела испуганных людей стали выскальзывать из окон и дверей. Толпа, взлетевшая над землей, зависнув в двадцати футах над рыночной площадью, постепенно набирала высоту. Все смеялись. Мэр, отъявленный взяточник, хихикал, держась за руки с ростовщиком Артуром Мартинесом и Низкой Женщиной, которая утягивала его все выше, выше и выше. Несколько солдат играли в чехарду и вопили от восторга, падая на воздух, как на подушку. Полицейские вытряхнули из карманов дневную выручку в виде незаконных поборов и с хохотом смотрели, как уплывает их барыш. Наблюдательные торговцы делали медлительные движения, как будто катались на коньках. Полные достоинства бизнесмены скакали и прыскали со смеху. Измученные заботами бабули крутили кувырки. Брошенные мужья плыли рука об руку с женами, с которыми за много лет не перекинулись ни словом. А молодые пары занимались ничем не стесненной любовью, освобожденные легкостью бытия.
        Через двадцать минут в воздух поднялись все, кроме тети Долорес, которая решительно продолжала твердо стоять на земле и хмуро таращилась на завывающую от восторга толпу наверху. Она стояла, как пудинг, потерявший смысл жизни, но и она не была полностью защищена от прекращения гравитации. Постепенно она утратила власть над Горестями и, нервно повизгивая, поднялась на несколько дюймов над землей. Яростно педалируя, она добралась до двери в булочную и скрылась внутри. Но ее ноги выползли в окно, юбки скомкались, открыв огромные ляжки в ямочках. Ее медленно вытягивало наружу, пока мы не увидели, как она набивает сластями рот. Но все было бесполезно. Ничто не могло удержать ее на земле. Со звуком вылетевшей из бутылки пробки она выскочила в невесомый мир и, провисев несколько секунд, цепляясь за край крыши, начала потихоньку подниматься вверх. Она схватилась за дерево, но ее руки утратили силу, и она проехала вверх по стволу сквозь ветки на верхушке и воздух.
        Она явно была не в себе. Без силы тяжести все ее тонны Горестей оказались бесполезны, и она летала так же, как все мы. Она начала глупо ухмыляться, и с ее губ сорвался хнычущий звук, который вполне мог быть смешком. Она стерла улыбку с лица, но на большее без силы тяжести ее не хватило. Сила тяжести, замаскированная под Горести, была ее близким другом много лет, ближе, чем дядя Кен, и без нее она совершенно растерялась. Она воспарила в небо, и когда я пролетел мимо нее, держась за юбку Низкой Женщины, то услышал явное довольное фырканье. Как она ни старалась с этим справиться, тетя Долорес получала удовольствие.
        Все заливались смехом. Милостивый Бог, наплевав на окружавшую его похоть, парил над своей паствой, лучезарно улыбаясь черной магии, которая произвела такое духоподъемное действие. Магрит, кувыркаясь, вылетела из полумесяца, провозглашая бурятскую любовь. Всех переполняло добродушие ко всему миру и такая бьющая через край легкость, что мне даже приятно было увидеть, как Мальчики скачут вдаль на своих Низких Женщинах. А Рада была попросту в своей стихии, она вся колыхалась и игриво шлепала пролетающий мимо народ по щиколоткам, так что ты начинал кувыркаться, хохоча как ненормальный.
        Даже животные вышли на свободу. Ньюхаус уцепил тетю Долорес за ногу и молотил лапами по воздуху, как будто хотел передать ей маленький букет, и эта исполненная Горестями женщина смогла только восторженно захихикать, как будто тоже открыла в себе тягу к выгулу собак. Моя дворняга реяла к звездам, как заблудший спутник. Я заметил кошку, у которой на спине сидела крыса. Черная свинья плавно пролетела у меня над головой, хрюкая от удовольствия,  - она открыла, что свиньи все-таки умеют летать, по крайней мере на Санта-Маргарите-и-Лос-Монхес. Ошеломленные птицы проплывали мимо со сложенными крыльями и удивлением в глазах. Дядя Кен доил корову и брызгался, если кто подлетал достаточно близко, чтобы струя рассыпалась по нему белыми шариками. На земле остался только Джорджи, упорно колдовавший в своей старой шляпе. Все остальные освободились.
        Однако это не могло продолжаться вечно. Первым признаком нормального состояния было то, что тетя Долорес спикировала на пустой рыночный прилавок. Мальчики и другие жертвы заклятия отцепились от своих Низких Женщин, вновь обретя телесную целостность, и стали опускаться вниз. Я приземлился на колени своей Низкой Женщины. Раздавленный огромной усталостью, я тесно прижался к ней. Наши соседи распластались на земле, измученные весельем. Последними спустились дядя Кен и, наконец, Рада. Все обессилели. Скулы свело, глаза пересохли, в боках больно, ягодицы в синяках, ноги не держат. Но мы были счастливы.
        С тех пор это стало ежегодным праздником. Через год, проведенный в упорных трудах, когда вечно не хватает денег, когда жизнь идет не так, как ты надеялся, когда приходится бороться со всеми теми желаниями, которые отвлекают от бытия, когда начинает давить груз Горестей и от излишне трезвого ума уголки губ вытягиваются вниз, горожане собираются у двери Джорджи Пухола и требуют прекратить гравитацию. Есть среди них и такие, кто, как тетя Долорес, ворчит на такую глупость и заявляет, что, если бы Господь хотел, чтобы мы летали, он дал бы нам крылья, но их немного и они разобщены. Даже Милостивый Бог Дональд одобряет эту самую светлую из темных сил и охотно участвует в празднике, предварительно прочитав проповедь, в которой говорит, что Бог дал нам крылья - это воображение и умение радоваться, а Рада в этом самая умелая. А если кому нет дела до невесомости, то он может куда-нибудь уехать, потому что весь остальной мир остается все так же подавлен силой тяжести.
        Правда, сейчас, когда я подумал об этом, надо сказать, что недовольные никогда не шли до конца. Даже тетя Долорес, которая весь остальной год только и брюзжит, дескать, какое Горе давать волю такому легкомыслию, всегда находит причину, чтобы остаться в день прекращения гравитации. Может быть, эта самая горестная из женщин предпочитает полетать? Или, может быть, она сумела как-то примириться с Ньюхаусом и, как все разумные люди, получает настоящее удовольствие от прогулки с собакой.
        День, когда мы пошли на войну

        Через несколько месяцев после кончины дяди Кена ПП пригласил народ Санта-Маргариты-и-Лос-Монхес принять участие в Великой Войне За Народное Избавление. Только никто не пошел. Не то чтоб мы, маргамонхийцы, не были патриотами. Мы любим родную землю, причем Мальчики это делают в буквальном смысле, потому что у них есть одна малоприятная лоуренсовская[8 - Имеется в виду писатель Д. Г. Лоуренс, описывавший эротические сцены в сараях и других сельскохозяйственных постройках.] черта и недавно их разжаловали в рядовые за проделки на полковом огороде. Но что такое война по сравнению с ожидавшейся вечеринкой у Рады: идти на войну при таких перспективах было просто нелепо.
        Как поговаривали у нас в конторе, все началось из-за того, что ПП обуял приступ паранойи. Недоброжелатели предполагали, что он чаще подвержен приступам беззаботности, которые перерастают в хроническую склонность к паранойе, но, так или иначе, он редко бывает настолько опрометчив, чтобы объявлять войну. Однако в этот раз, должно быть, он испытал необычайно сильный пароксизм подозрительности. Убежденный в том, что населению необходимо объединиться ради общего дела, а именно самого ПП, он заглянул в свой «Карманный справочник деспота» и наткнулся там на мысль о войне, так как справочник называл враждебность самым стадным из человеческих усилий. Как ни печально, и колониальная, и независимая власть так долго пренебрегала Санта-Маргаритой-и-Лос-Монхес, что привила ее населению стойкую политическую апатию, и внешние угрозы не вызывают у нас большого подъема патриотического духа, особенно если их обнародуют в тот же день, когда Рада объявляет, что собирается задать вечеринку.
        Рада - крупная женщина, она имеет привычку все делать с размахом, и новость о том, что она устраивает праздник, быстро распространилась по округе, совершенно затмив воинственные воззвания ПП, так что я даже не разобрался, с кем мы должны были воевать. Легко было предположить, что наше общественное движение к дому Рады и отказ от войны в пользу веселья встревожит ПП, который, как известно, обливается холодным потом при одном упоминании об общественном движении, но победил разумный советчик, доказав, что в данном случае мы имеем идеальное стечение обстоятельств. Если никто не обратит внимания на Великую Войну За Народное Избавление, получится, что правительство на самом деле как бы ее и не вело. Не будет ни напрасных расходов, ни неудобных вопросов, ни покалеченных сограждан, только ряд славных побед над обладающими колоссальным превосходством силами противника и переворот общественного мнения - хотя, пожалуй, разумный советчик воспользовался другой формулировкой, потому что переворот - еще одно слово, к которому ГШ питает сильную антипатию. Эта война могла бы стать самой гармоничной войной в
истории, если бы тетя Долорес не взяла ее ведение под личную ответственность. Но сыновья ее служили в армии, и она взяла, и вся гармония пропала.
        Тетя Долорес обладает талантом все отрицать, но, чтобы делать это с полной отдачей, ей нужна какая-то жизненная сила, на контрасте с которой она могла бы определить свою задачу, и с тех пор, как умер дядя Кен, ее внутренний огонь несколько угас. Поэтому Великая Война За Народное Избавление и Радина вечеринка приобрели для тети Долорес самое насущное значение. Она обеими руками голосовала за первое и обеими руками против второго, и ей нужен был только способ столкнуть оба мероприятия, чтобы устроить поистине эффектное отрицание.
        Входят Антуан и Паскалина с заплатанной копией военного фильма под названием «Они уже близко», где мужчины крадутся в темноте и взрывается множество военных сооружений. Даже по стандартам Антуана и Паскалины фильм представляет собой сюрреалистический коллаж несвязанных образов, но нам удалось расшифровать ключевую тему, которая состояла в том, что злобные поджигатели войны устраивали диверсии на своих же базах и обвиняли соседей. Тетю Долорес этот сюжет просто захватил, особенно в части поджиганий и обвинений (такая уж это женщина), и она пришла к выводу, что можно было бы активизировать дутую войну ПП, устроив диверсию на каком-нибудь увеселительном мероприятии на Санта-Маргарите-и-Лос-Монхес, которое ожидается с особым нетерпением. Красота этого плана заключалась в том, что до сих пор на острове с самым большим нетерпением ожидали приближающейся вечеринки у Рады. Испортив веселье и возложив вину на наших врагов, тетя Долорес могла бы одновременно и потешить свою обиду на Раду, и заставить правительство порешительнее взяться за военную кампанию, которая до того времени велась исключительно вяло.
        Почему же все-таки ей хотелось активизировать войну, это вопрос спорный. Некоторые жалкие и злобные души предположили, что она хотела отправить Мальчиков на передовую, чтобы они потом вернулись в пластиковых мешках, были похоронены со всеми военными почестями (ничто не приносит тете Долорес такого наслаждения, как хорошие похороны) и тем заработали пенсион скорбящей матери. Правда, у меня на этот счет остаются сомнения. Конечно, если б я был матерью Мальчиков, я бы прибежал в казармы быстрее, чем дядя Кен успел бы снять штаны, и записал их добровольцами на все особые задания, за которые можно ожидать посмертной награды. Но, несмотря на дар отыскивать Горести в самых жизнеутверждающих обстоятельствах, тетя Долорес никогда бы не подвергла Мальчиков опасности, по крайней мере той опасности, которая может им грозить от чужих рук, а не ее собственных. Я сам придерживаюсь той гипотезы, что ею двигала присущая ей сварливость, а также убеждение, что ее патриотический долг состоит в разжигании розней. Поэтому она отправила Мальчиков кое-что устроить во время подготовки к празднику.
        Чтобы прикрыть гостей от солнца днем и внимательных взглядов ночью, Рада решила установить у себя на дворе большой навес. Им занимались ее родственники из северной части острова. Тут я должен пояснить, что Санта-Маргарита-и-Лос-Монхес - это длинный, вытянутый остров, тропический на юге и пустынный на севере. На самом деле он такой длинный, вытянутый и разнотипный, что первооткрыватели-европейцы приняли его за два острова, откуда и появилось его громоздкое название: они дважды присвоили себе один и тот же остров, назвав плодородную часть Санта-Маргаритой[9 - Святая Маргарита (исп.).], а бесплодную Лос-Монхес[10 - Монахи (исп.).]. Север не такой развитый, как Юг, поэтому Рада, как когда-то в далеком прошлом и моя собственная семья, переехала сюда. Географическое и экономическое разделение усугубляется тем, что на Севере главным образом говорят по-испански, сохраняя язык первых колониалистов, а южане усвоили английский язык своих более поздних правителей. Большинство мигрантов сумели хорошо устроиться на новом месте, но в целом еще остается некоторая натянутость в отношениях между двумя общинами,
разделенными климатом, языком, небольшой горной цепью и - что вызывает больше всего конфликтов - эксплуатацией полезных ископаемых: то, что можно назвать коммерцией и политикой, происходит в Санта-Маргарите, а иллюзия добычи национальных ресурсов имеет место в шахтах Лос-Монхес, и северяне ощущают это, как дырку в зубе, откуда выпала пломба, и не могут не трогать ее языком, пока вконец его не расцарапают.
        Вот почему достойно сожаления, что Мальчики притопали в дом к Раде с бандой англоговорящих дружков и сломали навес, возведенный испаноговорящими гостями с Севера. Гости были недовольны. О происшествии сообщили домой, и тут же поступил ответ: два предприятия, принадлежавшие южанам, сгорели дотла. Пожалуй, в наши дни никому не нужно объяснять, как нарастает вражда, словно снежный ком, и вскоре уже две общины смотрели друг на друга так, словно хотели испепелить взглядом.
        Тетя Долорес торжественно заявила, что диверсию на празднике у Рады устроили противники ПП, но ее высмеяли, и она замолчала. Старинная вражда сильнее новой, и все знали, кто виноват на самом деле, и северяне, и южане. Тетя Долорес с ПП открыли форменный ящик Пандоры, и наша поддельная война самым неприятным образом стала превращаться в настоящую. Время от времени раздавался голос разума. Рада отменила вечеринку на том основании, что лучше она вообще не будет праздновать, если к ней под одну крышу не соберутся все ее друзья и с Юга, и с Севера. Милостивый Бог Дональд проехал по деревням, проповедуя терпимость и взаимопонимание. Даже мистер Бэгвелл, директор похоронного бюро, которому гражданская смута по идее должна была принести больше выгоды, чем кому-либо другому, вывесил объявление о том, что, к его большому сожалению, он не имеет возможности бальзамировать бузотеров, погребать громил и кремировать поджигателей, но с радостью обслужит всех, кто умер естественной смертью. Но никто уже не владел собой, и циники, ссылаясь на исторические прецеденты, замечали, что в этом мире мало что так же
естественно, как умереть насильственной смертью, так что голос разума пропал втуне.
        Стороны разделились, начали обзывать друг друга, и обстановка резко обострилась, когда толпа южан поймала северного агитатора за писанием оскорбительных лозунгов на стене и погнала его из нашего города с криками: «Баба! Давалка! Давалка!» Насколько я знаю, давалка - это такая теплая, мягкая и приятная штука, обычно обрамленная треугольником волос. Но вовсе не теплое, мягкое и приятное первым делом приходило на ум при взгляде на этого человека, потому что густые волосы у него произрастали исключительно из ушей и ноздрей, а в остальном голова была совершенно лысая. Пожалуй, эти три ключевые точки можно было бы соединить в треугольник, но то, что он в себе заключал, не было ни теплым, ни мягким, ни приятным.
        Однако внешнее сходство не в большом почете у людей, если уж они настроились демонизировать противников, и обзывать северян давалками считалось такой остроумной шуткой, что ее повторяли при всяком удобном случае, до тех пор пока в конце концов это слово не превратилось в синоним любого северянина. При этом, как бы по умолчанию, южане стали имелками, так что скоро остров оказался шайкой драчливых Имелок и Давалок. Как это часто бывает, первоначальное оскорбление постепенно превратилось в символ гордости, и Давалки заявляли, что никому не дадут спуску, а Имелки хвастались, что всех отымеют. Все это было очень глупо, но я не мог протестовать, будучи одновременно и Давалкой и Имелкой.
        Есть во вражде одна любопытная штука: если послушать враждующие стороны, то обе они заявляют, как глубоко желают мира, и тут же опять начинают дубасить друг друга по башке, как будто кровопускание является неопровержимым доказательством миролюбивых намерений. Потеряв надежду на людей, связанных только лицемерием и ненавистью, Милостивый Бог Дональд организовал мирный комитет, в который он любезно включил вашего покорного слугу, и мы обратились за помощью к Джорджи Пухолу.
        Джорджи не питал оптимизма. Трудность в том, что он ничего не может сделать, пока добрые чувства всех людей не объединятся в гармонии. В основном, объяснил он, именно дурные чувства объединяются и поддерживают друг друга, страх и подозрительность чаще водят компанию, чем верность и доверие. Все уходит во времена, когда наши предки дрались с обезьянами, не такими хитрыми, как мы, и в ту эпоху проявлять любовь и доброту к соседнему неандертальцу было неосмотрительно, если, конечно, вы хотели сохранить костер в своей пещере. В ту эпоху доза недоверия к опасному чужаку была именно тем, что прописал доктор Дарвин, но у современного человека гормоны ксенофобии так же излишни и деструктивны, как выделяющая адреналин надпочечная железа, которая производит диспепсию, язву желудка, гипертонию, артериальный склероз, сердечные заболевания, угнетение жизненных функций и, почему она все еще популярна, болеутоляющее действие. Тем не менее Джорджи обещал сделать все, что в его силах. Он сказал, что любой процесс умиротворения проходит в два этапа. Во-первых, нужно минимизировать вред; во-вторых, заставить главных
зачинщиков лечь в одну постель. На первых порах мы подумали, что он выразился фигурально.
        Для начала скажу, что мы были разочарованы. После того как Джорджи так замечательно прекратил гравитацию, мы стали считать его волшебником чистейшей воды. Хотя он настаивал, что ничего бы не добился одними своими силами, что и остальные должны были проявить добрую волю, мы ему не поверили. Но на этот раз мы, казалось, жестоко обманулись. Ситуация не только не улучшилась, но даже ухудшилась. Уличные бои стали нормой, и, хотя они не приводили к большому кровопролитию, дело повсюду принимало скверный оборот, более скверный, чем можно было приписать на счет обычных поездок тети Долорес с отпрысками из лагеря в лагерь. Сложилось такое положение, что оценить его пришлось самому ПП.
        На самом деле пришла большая черная машина с пуленепробиваемыми стеклами, дюжина мотоциклистов эскорта, шестерка оборудованных пулеметами джипов и два грузовика с войсками. Там мог сидеть хоть Микки-Маус, нам все равно было до него, как до луны. Как именно ПП собирался оценивать ситуацию из-за тонированного окна бронированного автомобиля в окружении охранников, выставивших во все стороны оружие, осталось тайной. В довершение всего он сразу же уехал в местные казармы.
        С того самого времени, как Мальчики устроили беспорядки, с которых все и началось, они старались не высовываться, и в этом проявлении сдержанности были не одиноки, так как на протяжении периода смуты всему государственному аппарату было свойственно полное его отсутствие. Даже полицейские прекратили вымогать на мелкие расходы, а уж когда и полицейские не смеют набивать себе карман, будьте уверены, дело серьезное. Но хотя Мальчики и бездействовали, они могли в непосредственной близости наблюдать за хитрой политической стратегией ПП.
        По их словам, ПП потратил время на то, что просмотрел женины модные журналы и подбил общую сумму, которую она собралась потратить на покупки от-кутюр через наши дипломатические представительства за границей. В обычной ситуации то, что говорят Мальчики, могло вызвать у меня не то что скепсис, а даже сепсис. Их не назовешь проницательными наблюдателями, и ожидать от них чего-то большего, чем весьма непрочная связь с реальностью, управляющей жизнями всех остальных людей, нельзя. Но в данном случае я склонен им поверить, поскольку их рассказ совпадает с тем малым, что известно о теневой жизни президента.
        Жена президента, или мадам ПП, как ее все называют, знаменита тем, что богатство ее фантазии может сравниться только с размером ее груди. Сложенная по крепкому маргамонхийскому типу, но зараженная манекенными стандартами сильноразвитого мира, она была убеждена, что ее фигура больше напоминает велосипед, чем любое живое существо, у которого на костях есть немного мяса. Вследствие этого главным условием для утверждения на пост посла в последнее время стало умение ориентироваться в западной моде и, если ПП имеет хоть какое-то право голоса в этом вопросе, торговаться. На другом краю света маргамонхийские дипломаты целыми днями таскаются по модным бутикам и набивают дипломатическую почту образцами из того небольшого диапазона, который может польстить мадам ПП в ее собственных глазах.
        Можете себе представить, что женщина с восьмым размером бюстгальтера и полным гардеробом малоразмерных вещей мало показывается на людях, и это очень жалко, потому что такая статная Первая леди, несомненно, сильно укрепила бы политическую позицию своего мужа, если бы электорат почаще ее видел. В теперешних обстоятельствах се не видит никто, кроме дворцового персонала, и, хотя дворцовый персонал видит многое, долг заставляет их превозносить тонкость ее выпуклой талии и восхищаться изяществом ее слоновьих лодыжек. Наверняка это бессмысленное растрачивание природного дара дает ПП причины для многих часов уныния. Тем временем он пролистывает глянцевые журналы, подбивает счета и составляет прогнозы на следующий финансовый год.
        Когда наш вождь прибыл для того, чтобы разрулить кризис, дело еще больше осложнилось. Опасаясь рискованного заключения мира, некий патриотически настроенный антрепренер с похвальным беспристрастием распространил оружие среди сторонников жесткой линии по обе стороны баррикад, всем остальным, как северянам, так и южанам, осталось натачивать лезвия хозяйственных и сельскохозяйственных орудий и оплакивать дни невинности, до того как мы превратились в Давалок и Имелок. Хотя мы все хотели мира, мы слишком боялись заняться чем-то другим, кроме подготовки к войне. Таким образом Санта-Маргарита-и-Лос-Монхес классически пошла по наклонной к хаосу. Или пошла бы, если бы не Джорджи Пухол.
        Джорджи отнюдь не сидел сложа руки, а вертел в них свою шляпу. Он сказал мне, что мог бы повлиять на людей на расстоянии, но для настоящей магии они должны находиться рядом. Как только ПП оказался в пределах действия его заклинаний и был околдован, Джорджи приступил к первому этапу своего плана, который заключался в том, чтобы заниматься любовью, а не войной. Признаю, не очень оригинальный лозунг, но стоит отметить метод Джорджи. Подкрепляя себя дымчатым с виду напитком из вареных корней, он сидел при полной луне, сжигал травы и бормотал под нос заклинания древнего обряда, секрет которого, как он утверждал, передал ему вместе со шляпой директор Английского банка. Джорджи объяснил, что этой формулой активно пользуются бухгалтеры в конце финансового года, чтобы перевернуть реальность и превратить все в собственную противоположность. Этим набобам не хватает воображения, чтобы применить волшебство для чего-нибудь поинтереснее денежных вопросов, но Джорджи поменял пару слов, добавил кой-каких растений, которые встречаются только на Санта-Маргарите-и-Лос-Монхес, и повысил производительность заклятия. В
результате любой акт агрессии должен был превратиться в проявление любви. На первый взгляд чистейшая фантазия, но я вас уверяю: чистейшая или нет, но она работает.
        Первыми жертвами колдовства пали подстрекатели, которых развелось невероятное количество. Даже не знаю, откуда они взялись. Маргамонхийцам так же свойственно стадное чувство, как и всем другим, но, как правило, больше всего их раззадоривает вид Паскалининых ягодиц, и политическим пустомелям достается на орехи - если только они не мелют чего-нибудь против ПП, в каком случае им достается на что-нибудь посущественнее. Но когда Имелки и Давалки стали хватать друг дружку за горло, эти скользкие типы повыползали изо всех щелей, как слизни под дождем, готовые утолить народную жажду агрессивной риторики. Однако, как только стало действовать заклинание Джорджи, все безмозглые выдумки смутьянов вдруг встали с ног на голову.
        Подстрекатель собирал шайку недоброжелателей, которым не терпелось послушать россказни о злодействах противников, но стоило ему открыть рот, как из него изливался поток молока и меда. Просто чудо какое-то. Разумеется, никто из них не желал вести слащавые речи о братской любви и родстве людей, но они ничего не могли с собой поделать. Гримасничая, словно страдающая от запора горгулья, когда с языка готовы были сорваться слова праведного возмущения и крайней антипатии к врагам, краснобай кричал: «Давалки (или Имелки, лишнее вычеркнуть согласно личным пристрастиям) не насилуют наших женщин и не насаживают на штыки наших младенцев!» - и непонимание омрачало его лицо, а недовольная толпа нелицеприятно выражалась себе под нос. В первый раз, как я это услышал, мне показалось, что это ирония, но, насколько мне известно, люди, проповедующие ненависть, не способны на иронию. Потом он продолжал: «Давалки (или Имелки) не продают человеческие органы, не отравляют ваши колодцы и не уводят скот. Они не нападают на вас из-за угла, без всякой причины. Они не отнимают у вас работу, деньги и ресурсы. Они
прислушиваются к разуму, Давалки (или Имелки) хотят мира, так же как мы с вами. Они добры и отзывчивы, они заботятся о своих семьях и престарелых родственниках» - и так далее, пока не становилось заметно, как растет испуг в глазах оратора, не способного сдержать собственный приступ добродушия. Словно человек, который проснулся и обнаружил, что у него изо рта выползает солитер, после первого шока он уходит в себя, в умонастроении «нет, это все не на самом деле» - если, конечно, у него достаточно ума, чтобы его настроить,  - и ждет, пока выползает глист и пот оставляет темные пятна на рубашке. Если оратору везло, то разочарованная толпа просто расходилась; если нет, то она расходилась, но в другом смысле, забрасывая его тухлыми яйцами и фруктовыми очистками, которые на лету превращались в перышки и лепестки цветов; одного агитатора чуть не линчевали, но только разъяренная толпа вместо петли все завязывала у него на шее изысканные банты.
        Мир распространился, словно вирус, который до тех пор ограничивался простейшими организмами и вдруг мутировал в штамм, который подцепило человечество. Враждующие соседи в полном замешательстве стали стучаться друг другу в двери и приносить подарки; хулиганы приходили домой в слезах от бессильной ярости, потому что весь день играли в лото с малышами; гомофобы к своему ужасу открыли в себе желание гладить коленки симпатичных юношей; а самое замечательное - это что полицейские вернулись на улицы, стали останавливать мотоциклистов и щедро одаривать своих испуганных жертв.
        Повсюду злоба превращалась в свою противоположность. Обезумевшая свора Имелок разлила бензин вокруг сиротского дома северян. Но когда они поднесли к бензину спичку, пламя коалесцировало в ракеты, которые взлетели в небо импровизированным фейерверком, приведя в восторг выбежавших детей, и в конце концов несостоявшиеся поджигатели уже беспомощно качали на руках гукающих малышей, а дети постарше ерошили волосы злоумышленников и игриво совали соломинки им в уши. Потасовка между Имелками и Давалками превратилась в веселый бой на подушках, от которого город покрылся ковром перьев. Фанатик ворвался в бар с автоматом и обнаружил, что целится в своих врагов оливковой ветвью. Шайка бандитов, по совместительству личных телохранителей ПП, ввалилась в Дом Низких Женщин, собираясь насиловать и грабить, но в результате коллективного припадка вытерла пыль и постирала белье.
        Через некоторое время люди заметили, что происходит, и, хотя не понимали, что именно, вышли на улицы, чтобы вволю насладиться феноменом. Беззаботные толпы, вооруженные дубинками, мотыгами, серпами и кирпичными обломками, весело нападали друг на друга, сбросив с себя ответственность, потому что знали, что в последний миг обнимутся или их оружие превратится в мягкие губки и большие гибкие листья. Это развлечение стало таким популярным, что даже Милостивый Бог Дональд рыскал по улицам с бандой церковных служек, нарываясь на драку, только ради удовольствия превратить неприязнь в приязнь. Только два человека по-настоящему расстроились из-за наступления мира. Одним из них была тетя Долорес, которая числит счастье своих ближних среди самых пагубных Горестей жизни. А другим был ПП, который наконец отвлекся от старых номеров «Вога» и озаботился тем, что люди так хорошо обходятся друг с другом, что скоро смогут обойтись и без него.
        Однако наш праздник любви не мог продолжаться вечно. Он не был естественным и являлся лишь сдерживающей мерой, чтобы никто никого не убил, пока люди не придут в чувство. Второй этап заключался в том, чтобы добраться до корня проблемы: вероломства и двурушничества тети Долорес и ПП. Зачинщики, сказал Джорджи, должны оказаться в одной постели. И он не шутил.
        Очарованный волшебством Джорджи, я каждую свободную минуту проводил с ним и был рядом, когда он надел свою шляпу и вызвал дух дяди Кена. Дядя Кен выглядел хуже некуда, в чем, по правде говоря, не было ничего удивительного, учитывая, что мы его кремировали несколько месяцев назад, но огонек в его глазах не потух. Нужно, сказал Джорджи, устроить тете Долорес такое потрясение, чтобы она больше никогда не лезла в военные дела.
        Предложенный Джорджи план совсем не увлек дядю Кена, но в конце концов он капитулировал, поставив только одно условие: чтобы для его защиты присутствовала Рада, на случай если тетя Долорес будет сильно отбиваться. Джорджи сказал, что он и так собирался устроить все у Рады, потому что это единственное подходящее место. Может, дядя Кен хочет пригласить еще кого-нибудь? «Кроме ПП?» - спросил дух. Да, кроме ПП, подтвердил Джорджи. Призрак назвал нескольких старых приятельниц по Дому Низких Женщин. Джорджи охотно согласился. Слишком уж охотно, на мой взгляд. У меня было такое чувство, что после того, как тетя Долорес в течение многих лет террором принуждала его погружаться в самые мрачные глубины черной магии, ему хотелось сполна воздать ей по заслугам. «А еще кого?» - спросил он. Обязательно Милостивого Бога Дональда, сказал призрак, для оказания моральной поддержки. Да и Магрит не помешает повеселиться. «Очень хорошо,  - сказал Джорджи.  - Это все?»
        - А я?!  - заорал я, колотя по воздуху от страстного желания войти в число участников.  - А я-то, я, я! Я тоже хочу быть там!
        Призрак устало посмотрел на меня, но согласился с тем, что мне тоже можно присутствовать. Потом он ухмыльнулся и с неописуемо озорным видом сказал, что было бы здорово пригласить еще и мадам ПП, за компанию.
        Я по-прежнему утверждаю, что это было чудо. То есть кровать Рады сама по себе чудо, при любых обстоятельствах. Кровать эта необъятной ширины, но уместить в ней всю эту компанию… нет, определенно чудо. Когда благодаря чарам Джорджи главные участники события проснулись в кровати Рады, их реакция отличалась самой разнообразной гаммой. Рада, по-моему привычная к неожиданной компании, приняла ее как должное, даже когда увидела опирающийся на подушки призрак дяди Кена. Низкая Женщина отнеслась к ситуации с профессиональным апломбом. Милостивый Бог Дональд только глянул одним глазком, перекрестился и сделал вид, что спит. Магрит, обнаружив, что у нее в коленях дремлет ПП, взвизгнула и заявила, что она обожаемая женщина, известная бодрой детелью и целой мудрией, и привыкла валяться в постели не с кем попало. ПП открыл глаза, заметил жену, испуганно пискнул, печально улыбнулся и пробормотал что-то о том, чтобы она не спешила с выводами. Но мадам ПП никуда не спешила. Голая, в кровати с кучей постороннего народу, она осознала, насколько обширна ее фигура на самом деле, и хлопала себя руками по груди и
животу, тщетно пытаясь прикрыться. Что касается тети Долорес, то она глядела на дядю Кена с видом женщины, которая знает, что Горести уже никогда не будут прежними.
        - Что это вы все делаете у МЕНЯ в кровати?  - осведомился ПП.
        - У меня в кровати,  - любезно поправила Рада.  - Это моя комната, мои вещи, моя кровать.
        - Что мы тогда делаем у тебя в кровати?
        - Мы здесь для того, чтобы заключить мир,  - сказал призрак дяди Кена с ухмылкой, от которой, наверно, тетю Долорес до мозга костей пронял холод.  - Заключить союз. Заключить объятия.
        В общем порыве сохранить приличия Милостивый Бог и Магрит вскочили на ноги, но какое-то тайное силовое поле удерживало всех нас на кровати Рады и не позволяло никому уйти, пока мы действительно не займемся любовью. Как и следовало ожидать, первых потянуло друг к другу нарушителей приличий. Тело ПП стало медленно подползать поперек кровати к тете Долорес. Он посмотрел на жену, поднял руки вверх, показывая, что все происходит помимо его воли, даже когда расстегнулась его ширинка и оттуда что-то розово подмигнуло пришедшей в ужас тете Долорес. Но все его намеки на невиновность остались незамеченными, потому что мадам ПП уже рассеянно поглаживала себя.
        Тетя Долорес отшатнулась, поползла к краю кровати, но магнетическое притяжение их личностей было слишком сильным, и дюйм за дюймом она заскользила ближе к нашему вождю, юбка задралась выше бедер, открывая гектары подрагивавшей плоти. Они с ПП доблестно боролись за то, чтобы сохранить свою независимость, но, несмотря на их жалобные протесты, перед лицом любви оказались бессильны. Тетя Долорес взвизгнула, невидимые силы дернули ее колени в разные стороны, и скоро стонущий ПП прилип к ней между ногами, как муха, севшая на липкий лепесток огромной и необычно сложной орхидеи.
        Рада уже энергично совокуплялась с призраком дяди Кена, движения которого казались несколько вялыми, но он же все-таки был покойник. Однако Рада получала удовольствие. Я испытал странное чувство тоски, смешанное с чем-то очень похожим на зависть, но вскоре меня утешили губы Низкой Женщины. Тут и Милостивый Бог с Магрит, совершенно не желая того, начали робко ласкать друг друга, будто двое детей утешали друг друга в темноте. Низкие Женщины обернулись вокруг слитых тел, и вскоре кровать Рады превратилась в колышущуюся массу плоти.
        Призрак дяди Кена постепенно начал входить во вкус. Ласки Милостивого Бога и Магрит становились все увереннее и оживленнее. Мадам ПП действовала решительно, с остекленевшим взглядом, лаская себя с такой самоотдачей, которую я редко видел, разве что на лицах дипломатических детей, поглощенных электронными игрушками. Мое зрение затуманилось. Мало-помалу все участники стали радовать себя и друг друга. Даже тетя Долорес дала себе волю и тихо поохивала от удовольствия, пока над ней целеустремленно трудился ПП, позабыв про жену и репрессивную силу ее магазинных счетов.
        Мы провели оживленное утро и в конце концов заснули заслуженным сном. Я проснулся вовремя, чтобы увидеть, как ПП рука в руке с мадам, подобающе задрапированной в простыню и обожающе глядевшей на мужа, выползали из кровати вдоль тети Долорес, которая лежала с пристыженным лицом. Последовало слезное прощание, когда призрак дяди Кена начал блекнуть и пропадать, начиная с кончиков ног и рук и ласково улыбаясь друзьям из плоти и крови, пока от него не осталось только воспоминание о его озорной ухмылке.
        О войне больше никто не говорил. Как только представители соединились в Радиной кровати, невозможно стало продолжать даже дутую войну. Джорджи снял заклятье, восстановил естественный ход вещей и вернул монахов к святой Маргарите, чтобы южане и северяне, Имелки и Давалки ладили друг с другом, как это было всегда. Нельзя сказать, что пережитое полностью усмирило тетю Долорес, но на некоторое время ее Горести улеглись, и, когда Рада в конце концов опять назначила вечеринку и пригласила тетю Долорес, добрая женщина даже нашла в себе силы прийти и посидеть в уголочке, возможно, чуть угрюмо, но, по крайней мере, она поучаствовала в общем веселье.
        Как закончилась война, так и не стало достоянием общественности, но несколько недель спустя к дверям Рады приехал грузовик и новенькая американская кровать водрузилась вместо ее старой, которая теперь установлена в президентском дворце в неком подобии святилища. Она именуется Большой Кроватью Радости и в официальных путеводителях называется «волнующим символом национального единства». Немногим известно, чем она так волнует, но после того, как первые посетители святилища получили ценные правительственные контракты, прошел слух, что стоит съездить и посмотреть на Большую Кровать Радости, и в дни государственных и религиозных праздников, когда она открыта для посещения, толпы маргамонхийцев выстраиваются в очередь, чтобы почтить этот самый достохвальный из памятников.
        - Почему так не может быть всегда?  - однажды спросил я Джорджи.  - Почему ты не можешь каждый день, круглый год насылать на нас перевертышное заклятие?
        Джорджи потрогал пальцем край шляпы и грустно улыбнулся.
        - Это может произойти,  - сказал он,  - только когда все хотят, чтобы это произошло. А это бывает не так часто, даже на Санта-Маргарите-и-Лос-Монхес. Понимаешь, все должно быть так плохо, что иного выбора уже не остается.
        Над этим надо было поразмыслить. А когда надо поразмыслить, нет ничего лучше одной вещи. Пойду-ка, решил я, прогуляюсь с собакой.
        Призрак уходит под воду

        Странная штука смерть. Вряд ли мистер Бэгвелл сильно веселится, когда бреет, обмывает, тампонирует, гримирует, бальзамирует, сжигает и хоронит наши, маргамонхийские, смертные останки. Но время от времени ему-таки встречается клиент с такой идиосинкразией, которая дает ему возможность успешно выступить перед гостями на званом обеде. Один из этих клиентов наш местный ростовщик Артур Мартинес. По правде сказать, смерть Артура подарила Бэгвеллу не только тему для выступления, но и сами обеды - и еще многое сверх того. Она вообще весьма обогатила его жизнь.
        Любить Артура было нелегко, и многие задумывались, как только Джемма, маленькая, но приятно округлая женщина, может терпеть его капризы. Большинство маргамонхийцев слишком бедны, чтобы скряжничать, но Артур был таким скупердяем, что у него даже ногти перестали расти. Он помешался на экономии времени и приходил в ужас оттого, что минутная праздность его многострадальной супруги окажется разорительной тратой этого ценного товара. Трясясь над каждой секундой и выцарапывая каждый лишний миг, он сводил к минимуму время, отведенное на любую работу, копя излишек, чтобы использовать его потом, как гнутые гвозди, обрывки веревки и окаменевшие резинки.
        Это было странно для острова, где времени до такой степени в избытке, что большинство жителей целыми днями созерцают проплывающее в небе солнце, развалясь в гамаках, и делают ставки, какую муху цапнет геккон. Куда он собирался девать секунды, сэкономленные скрупулезным расчетом любого дела от поедания холодной закуски до количества движений, допустимого во время секса, по-прежнему покрыто тайной.
        В часы досуга он без роздыху беспокоился о разбазаривании кислорода, экономии бекона, дефиците трудосберегающих и ресурсосберегающих орудий, плачевном внешнеэкономическом положении, необходимости предохранительного теплосбережения и нехватке местных водоохранных и лесоохранных служб. Что касается политэкономии, то он начинал дрожать всем телом, стоило только шепнуть ему слово «капитал». Кроме того, он был прилежным прихожанином, главным образом благодаря приезжему миссионеру, который намекнул ему, что это единственный способ сохранить бессмертную человеческую душу. Это простое трехсложное слово всегда оказывало на Артура электризующее действие, и он решил ходить на святую мессу всякий раз, как находил немного времени, что случалось на удивление часто.
        Что касается обычных вещей, которые заботят скупердяев: старых газет, вышедших из употребления банкнотов, способности медяков беречь монеты покрупнее, еды, которую так давно пора было разложить по тарелкам, что она уже разложилась сама, радиоприемников, никогда не включавшихся ради экономии на батарейках, диванов, с которых после доставки так и не сняли полиэтиленовых чехлов, оголенных электрических кабелей и пустых канистр, то у него все было самое лучшее. Поэтому по маргамонхийским стандартам он был необычайно состоятельным человеком. Отсюда и взялась кредитная карта.
        Кредитную карту редко встретишь на Санта-Маргарите-и-Лос-Монхес, так что их владельцы кичатся своими пластиковыми прямоугольниками и щеголяют ими, будто какими-то знаками отличия, что и понятно в стране, которая может похвастаться только тремя заведениями, где принимают к оплате кредитные карты. Такое впечатление, что они живут по принципу: если у тебя есть кредитная карта, хвастай ею, потому что больше она ни на что не годна. Артур запал на эту причуду после разведывательной экспедиции в помойку американского посольства, где он отрыл рекламный листок с кредитными услугами, в котором утверждалось, что, если пользоваться этой картой, можно сэкономить десять процентов на покупках в десятке хорошо известных фирм. Немногие хорошо известные фирмы добрались до Санта-Маргариты-и-Лос-Монхес, да и вообще я очень сомневаюсь, что Артур заставил бы себя отдать оставшиеся девяносто процентов, но мысль о десятипроцентной экономии так его увлекла, что он на следующий же день отправил заявку.
        К каким выводам могли прийти оценщики платежеспособности лица, пославшего запрос с Санта-Маргариты-и-Лос-Монхес, я разгадать не в силах. Удивительно, что они вообще отыскали наш остров, потому что картографы редко бывают настолько мелочны, чтобы наносить его на карты. Однако заявку все же обработали, и в положенное время Артур стал гордым обладателем кусочка пластмассы. Он никогда ею не пользовался, но испытывал к ней нежную привязанность, брал с собой на вечерние прогулки и вынимал из нагрудного кармана, приветствуя похожих, будто член какого-то эксклюзивного клуба, который сдержанно раскрывает себя в надежде встретить соклубника.
        Когда Артур умер от изнурительной болезни, Джемма, понятное дело, разволновалась. То есть я не хочу сказать, что она не горевала по мужу. Конечно, горевала. Но после стольких лет, когда ей приходилось отчитываться в каждом зернышке риса (их в буквальном смысле слова пересчитывали, а потом осматривали сковороду, не пристали ли к бокам потерявшиеся зерна), перспектива унаследовать Артурово состояние и его кредитную карту, похоже, ударила ей в голову. Наверняка она представляла себе, как будет белым лебедем плыть по столичному кондиционированному отелю, щеголяя шубой и размахивая документами под носом управляющего, и соседи видели, как несколько часов после прискорбной кончины мужа она прыгает на диване и напевает под радио самые веселые мелодии. Поэтому, когда открыли завещание, оно тем больше ее ошеломило.
        Завещания тоже редкость для нашего острова. В большинстве своем нам особенно нечего и завещать, а те, кому есть что завещать, предпочитают не думать о том, как жизнь будет идти без них. По всей видимости, нетрадиционный поступок Артура имел целью сэкономить время и вдыхаемый воздух за счет того, чтобы исключить обычные перепалки, кому что достанется. Если таково было его намерение, то он выбрал неверную стратегию. Джемма так взвыла от огорчения, когда услышала его последнюю волю, что на это ушло больше воздуха, чем на целый политический скандал. И нельзя сказать, что ей нечему было огорчаться. Завещание Артура включало один пункт, по которому его, Артура Мартинеса, прихожанина местной церкви, следует похоронить вместе с его любимой вещью - а именно кредитной картой.
        Покойный выразил свое желание в самой недвусмысленной форме. По словам Бэгвелла, оно было написано ясно как день, во всяком случае так ясно, как можно было написать разбавленными чернилами на дешевой бумаге. Артур хотел, чтобы кредитная карта лежала у него на сердце и после смерти, как при жизни. Он не желал доверять ни благочестию, ни гроссбуху святого Петра с его причудами. Он намеревался пройти через жемчужные врата, сунув в щель свою карту и набрав пин-код. Джемма была сильно разочарована, да и Милостивый Бог Дональд не очень обрадовался, но последнее желание - это последнее желание, поэтому думайте, что говорите, когда собираетесь сыграть в ящик. Словом, в положенное время Артура похоронили вместе с его кредитной картой.
        Для Джеммы это был удар, но она встретила его грудью, и все мы собрались, чтобы ее утешить. Мистер Бэгвелл проявил особую заботливость и пошел гораздо дальше, чем требовали его профессиональные обязанности, он регулярно навещал вдову и даже пригласил ее пообедать в закусочную. Отрадно было видеть, что похоронный бизнес не притупил его более нежных чувств. Джемма, казалось, вполне оправилась, пока не наступил день примерно шесть месяцев спустя, когда она получила первое требование об оплате задолженности перед кредитной компанией. Это и в лучшей ситуации был неприятный шок, но, пробежав глазами распечатку расходов с датами, Джемма с тревогой обнаружила, что все покупки были совершены в те полгода, что прошли после смерти Артура.
        Мистер Бэгвелл тут же поставил в известность Милостивого Бога Дональда. Могилу осмотрели, но земля лежала ровно, и казалось невероятным, что кто-то мог вырыть тело. Больше того, мы собственными глазами видели, как кредитка лежала на груди Артура, словно табличка с именем, а тетя Долорес, стоявшая в первых рядах, вспомнила, что первая горсть земли упала именно на карту. Как это было трогательно, сказала она.
        Вероятно, сказал Милостивый Бог Дональд, мы имеем дело с кредитным мошенничеством. Никто не знал, что это такое, но все-таки было успокоительно узнать, что у этого есть название. Кто-то где-то каким-то образом, сказал Милостивый Бог, узнал, что Артур умер, и воспользовался пин-кодом его кредитной карты, чтобы проворачивать незаконные операции. Джемме нужно просто написать в компанию и подтвердить, что карта аннулирована, и проблема будет решена. Так она и сделала, и, хотя в кредитной компании настаивали, чтобы она внесла просроченную плату, потом согласились, что вопрос решен, и закрыли счет. К сожалению, у выдающих кредит организаций не такие длинные руки, как им хотелось бы думать.
        Прошло еще полгода, и пришел еще один счет. Происходило нечто зловещее. Мистер Бэгвелл предложил и Милостивый Бог согласился, что в данных обстоятельствах следует эксгумировать труп Артура, чтобы раз и навсегда раскрыть тайну кредитной карты. Скверная это была работенка, но в те выходные Мальчики как раз случайно находились в увольнительной, и тетя Долорес от доброты сердца и сострадания, а также общего желания помогать тем, кто в беде, добровольно вызвалась участвовать в качестве наблюдателя. Артура откопали, лишили самого бережно хранимого сокровища, благословили и зарыли вновь. Кредитную карту разрезали и сожгли.
        В ту же ночь Джемме явился разъяренный дух ее покойного мужа. Джемма - крупная женщина, хотя не такая крепкая по маргамонхийским стандартам, и при виде Артура, нависшего над ней из темноты, у нее началась истерика. Видимо, это у нее осталось еще с тех пор, как он был жив, какая-то уверенность, что ее сейчас будут упрекать в том, что она заставила старого брюзгу ждать или опрометчиво выкинула очистки. Он уставил на нее обвиняющий палец и спросил, что она сделала с его картой и как, по ее мнению, он теперь должен: а) вволю насладиться приступом магазиномании, который обещал себе всю жизнь, и б) попасть на небо, не имея кредита.
        Не найдясь что ответить, Джемма приняла разумное решение и сбежала. Когда она вернулась в дом, призрак уже исчез, не оставив никаких следов своего присутствия, кроме вонявшего рыбой пятна на линолеуме. Однако нам еще предстояло услышать об Артуре Мартинесе. Обиженный из-за своей кредитной карты, он взял в обыкновение являться своей кающейся жене в самую неожиданную минуту и бормотать призрачные запреты по поводу напрасных трат времени, продуктов, денег и всего остального, что в тот момент у нее оказывалось. Через несколько недель Джемма начала худеть. Она чахла на глазах, и мы, как видно, ничем не могли этому помешать. Даже Рада призналась, что совершенно растерянна, а когда и Рада растерянна, можете не сомневаться, пришла беда. Все мы, особенно, как я заметил, мистер Бэгвелл, с ужасом видели маргамонхийскую женщину, которой грозило уменьшиться до размеров, больше ценимых в сильноразвитом мире. Милостивого Бога призвали к решительным действиям, так что он взял кадило с распятием и пошел изгонять духа. Но даже в своем тогдашнем бесплотном состоянии Артур оставался хитрецом, и, сколько бы ночей
Милостивый Бог ни бодрствовал, раздувая кадило, дух появлялся только в те минуты, когда экзорцист был безоружен. Тогда мы обратились за помощью к Джорджи Пухолу.
        Будучи ближе к преисподней, Джорджи хорошо разбирался в духах и заявил, что с таким хитрым и подлым субъектом, как Артур, традиционные средства бессильны. Чтобы избавиться от него, нужно проявить такую же хитрость и подлость. Я предложил обратиться к тете Долорес. Воцарилось шокированное молчание, а Джорджи поспешно перекрестился. Уж это лишнее, сказал он. Дело, конечно, серьезное, но не до такой же степени. Есть способ безопаснее и надежнее, сказал он. Правда, он дорого обойдется.
        Именно мистер Бэгвелл попросил меня поучаствовать в кампании против призрака. Он сказал, что нужен уравновешенный человек, на которого можно положиться, который сумеет сохранить хладнокровие в критической ситуации. Мысль о том, что я уравновешен и хладнокровен, показалась мне притянутой за уши, но я согласился выполнить его просьбу, которая в любом случае от меня многого не требовала, поскольку операция состояла в том, чтобы ничего не делать - буквально ничегошеньки.
        Ночь за ночью мы с Бэгвеллом, Милостивым Богом и Джорджи Пухолом по очереди бодрствовали рядом с Джеммой, наряженной в новые дорогие пеньюары, которые ей посоветовали купить. Мы сидели всю ночь напролет, не смыкая глаз, и ничего не делали. Это было тяжко. Очень трудно ничего не делать, предаваться настоящему, полному и сознательному безделью. Может показаться, что это просто, но, когда вы заняты тем, чтобы ничего не делать, требуется невероятная сила воли, чтобы подавлять непреодолимые порывы встать и набросать картину или выкорчевать лес. Я даже стал восхищаться теми средневековыми фанатиками, которые стояли на столбах по сорок лет. Мне всегда казалось, что проще пареной репы бездельничать на солнышке, пока крестьяне в поте лица передают вверх корзинки с яствами. Но вынужденная неподвижность очень утомительное занятие. Мы сидели, улыбались, били баклуши и пялились в пол. Время от времени кто-то вставал и обходил двор. Кто-то из нас, возможно, думал о божественном - я знаю, я сам пару раз ловил себя на мысли о Раде. Но нашей целью было то, чтобы не делать ничего такого, что можно было бы посчитать
производительным трудом.
        Призрак сносил это неделю, пока однажды вечером, когда Бэгвелл и Джемма сидели вместе и ничего не делали, у него кончилось терпение и он материализовался посреди комнаты с яростными воплями, почему бы им не потратить время на что-нибудь полезное,  - собственно, чего и добивался Джорджи.
        По словам Джорджи, призраки не так сильно отличаются от живых людей. У них просто чуть более расплывчатые границы. У них, как и у нас, есть желания, настроения, страсти, добродетели и пороки, они чувствуют усталость, совсем как мы. Но, в отличие от нас, они не имеют возможности легко возобновлять запасы энергии. Мы с вами, если переутомимся, можем вздремнуть, заморить червячка, и вот мы уже снова свеженькие как огурчики. Но призрак каждый раз, как появляется, тратит часть своей невозобновляемой эктоплазмы, и чем ярче видение, тем быстрее истощаются его ресурсы. Скача по комнате и надрываясь о том, как его вдова транжирит время, Артур сжег неимоверное количество эктоплазмы.
        После потери времени мы переключились на еду. Джемма целыми днями готовила замысловатые блюда, которые мы потом только пробовали и оставляли плесневеть на влажном ночном воздухе. Это было опасно, потому что возмущенный дух взял в обыкновение бить тарелки и кидаться котлетами, и кто-нибудь действительно мог пострадать. Но Бэгвелл, по-моему весьма благородно, вызвался бодрствовать и защищать боевую вдову, так что они одолжили у Мальчиков жестяные шлемы и целую неделю сидели за столом, ковыряясь в изысканных яствах, которые затем выбрасывали недоеденными.
        Когда я после этого увидел Артура, он стал намного призрачнее. Вся эта пропавшая попусту еда совсем не пошла ему на пользу, и теперь он был лишь тенью того призрака, каким являлся раньше. Но мы не ослабляли давления. Если дать Артуру исчезнуть хоть ненадолго, он может вернуться возрожденным. Тогда мы стали тратить время и днем. С рассвета до заката мы валялись в кровати, причем Бэгвелл снова брал на себя больше, чем требовала его честная доля этого нелегкого труда, и принимался за работу, только когда уже темнело, освещая наши труды непомерным количеством электрического света, который мы оставляли гореть и на следующее утро. Притом мы зажигали огонь в кухне задолго до того, как собирались есть, так что к тому времени, как наступало время обеда, огонь уже выгорал и надо было разжигать уголь заново.
        Призрака это крайне раздражало, и вскоре он уже имел весьма бледный вид. Джорджи заявил, что он готов для последней провокации. Одним темным вечером, пока мы бездельничали, залитые электричеством, Джемма села пересчитать те средства, что остались от ее наследства. Глаза духа злобно блеснули при виде скромной пачки денег, его губы исказились презрительной усмешкой.
        Джемма вздохнула. Осталось так мало, сказала она, что не стоить и хранить. Ничто не мешает ей избавиться от последних денег, принять разорение и отказаться от несбыточных надежд своего вдовства. Призрак вскинул голову и, кажется, вернул себе долю прежней яркости. Покивав головами, мы согласились, что Джемма абсолютно права. Ей проще сбросить ярмо иллюзорного богатства. Это всего лишь бремя, глупая мечта, которая отвлекает ее от вещей, которые делают жизнь интересной и стоящей.
        Надо сказать, что кем бы ни был Артур, но только не дураком. Он знал, что средний маргамонхийский мужчина не будет сидеть с таким мрачным видом при мысли о том, что симпатичная вдовушка откажется от состояния, даже такого жалкого. Он пристально оглядел Бэгвелла, Джорджи, Милостивого Бога Дональда и меня самого и завис над своей бывшей супругой. Его беспокойство превратилось в панику, когда Джемма удалилась в туалет с пачкой денег и спустила ее в унитаз.
        Как бы сильно ни ослабили его недели гнева, Артур собрал в кулак всю свою эктоплазму и возмутился так яростно, как только может бледный дух. Но Джемма была беспощадна. Она спустила воду и вернулась за новой пачкой жирных, надорванных банкнотов. Когда и эти постигла участь предыдущих, призрак совсем обезумел, он глядел в унитаз, как перевозчик наркотиков, который случайно спустил пластиковый пакетик за несколько минут до встречи с важной шишкой из Колумбии. Когда Джемма бросила в воду последнюю пачку, призрак Артура уже не мог этого выносить. Он нырнул за деньгами. Джемма захлопнула крышку, я потянул цепочку, и раздалось жуткое бульканье, когда Артура потянуло в унитаз. Приподняв крышку, мы осмотрели бурлящую воду. И дух, и деньги пропали, вернулись в подземный мир, где им было самое место.
        - Кончено?  - пролепетала Джемма.
        - Кончено,  - сказал мистер Бэгвелл.  - Вы освободились от этого человека.
        - Что же мне теперь делать? У меня такое странное чувство. Голова кружится…
        - Свобода кружит голову,  - сказал я, признаю, чуть высокопарно, но в минуты накала чувств такое слетает с языка само собой.
        - Не каждый день смываешь мужа в унитаз,  - сказал мистер Бэгвелл.  - Это нелегко. Вам нужна поддержка друзей - ваших близких друзей.
        - Но что же мне делать?
        Бэгвелл многозначительно посмотрел на меня и украдкой пошевелил двумя пальцами. Вот зачем ему нужна была моя помощь; хладнокровный и уравновешенный или нет, но я обладал одним неоспоримым свойством. У меня была собака.
        - Мадам,  - сказал я,  - позвольте предложить вам превосходное средство против таких волнений. На мой взгляд, оно не сравнится ни с чем.
        Мистер Бэгвелл был в высшей степени благодарен мне за предложение и тотчас вызвался сопроводить вдову в ее целительном моционе. Через две недели они поженились, и это со всей убедительностью показывает нам, что поистине ничто не соединяет людей лучше, чем это.
        По правде сказать, на свете вообще нет ничего подобного. Это бальзам на раны, панацея для больных, утешение для скорбящих, отрада для отвергнутых, общество для одиноких, друг для покинутых… иными словами, универсальное средство для всего человечества; разумеется, я говорю об этом самом разностороннем из удовольствий - прогулке с собакой.
        Большие женщины

        Соответствуя довольно непринужденной религиозности прихожан, Милостивый Бог Дональд не относится к тем яростным проповедникам, которые запугивают паству адским пламенем. Вместо этого он предпочитает вести более спокойные действия на своем миссионерском фронте. Из-за этого тетя Долорес давно уже точила на него зуб, что никак не могло радовать бедного малого. Никому бы не захотелось, чтобы такая женщина, как тетя Долорес, точила на него зуб, хотя бы и недолго. Мне до сих пор вспоминается то душераздирающее ощущение, когда в детстве она целовала меня, а я был беззащитен и не мог убежать. Но Милостивый Бог человек решительный и не отступает от принципов, он притворяется рассеянным перед лицом тети Долорес, которая угрожающим тоном требует добавить в проповеди огня и серы, и уста его по-прежнему текут молоком и медом - особенно в Рождество.
        Рождество - чудное время для тех, кто регулярно ходит в церковь, потому что каждый раз ее наводняет приток незнакомых лиц - незнакомых мужских лиц. Вообще, религия на Санта-Маргарите-и-Лос-Монхес является уделом женщин, так же как куроводство, денежные траты и сведение концов с концами, когда нет ни кур, ни денег, а тем временем мужчины отдают предпочтение тем важнейшим философским вопросам, которые можно разрешить только при помощи большой бутыли пальмового вина и крепкого гамака. Во время обычной мессы конгрегация на девяносто пять процентов состоит из женщин. Но в Рождество мужчины просыпаются или их будят, и церковные скамьи плотно забиты мужьями и сыновьями.
        Однажды знойным декабрем тетя Долорес прижала Милостивого Бога к стене и потребовала, чтобы он как следует пропесочил этих лодырей.
        - Скажите им все как есть,  - сказала она.  - Эдак покрепче, эдак… эдак…
        - Чтоб зацепило?  - спросил Милостивый Бог.
        Едва ли тетя Долорес хорошо представляла себе, что значит «чтоб зацепило», но, по-моему, ей представились проклятые грешники, которых черти цепляют вилами посреди геенны огненной, потому что она согласилась: да, «чтоб зацепило» - именно это слово она и подыскивала. Однако тетя Долорес упустила из внимания, что рождественская месса обычно бывает в Рождество и, как бы она ни цепляла, из младенца Иисуса и трех волхвов много проклятий не выжмешь. То, что имел в виду Милостивый Бог Дональд, так это в своем роде локализовать рождественскую историю.
        В утро Рождества прихожане битком набили церковь, и тетя Долорес уселась в первом ряду, чуть не выпрыгивая из себя и по-компанейски скаля зубы на соседей, так сказать, соответствуя сезону, выражая то праздничное настроение, которое обычно она приберегает для похорон. Я сидел от нее через проход, прячась за колонной, передо мной сидела Рада, на заднем ряду миловались Бэгвеллы, а Магрит заняла обычное место на хорах. Мальчики устроились на скамейке перед матерью.
        Присутствие на мессе этих нескладных стажеров антихриста может показаться неуместным, но тетя Долорес волнуется, как бы армейская жизнь не развратила их невинные души, и настаивает, чтобы они посещали церковь не реже раза в неделю. Я лично сочувствую армии. Буквально на той неделе Мальчиков освободили от обязанностей по уходу за полковым талисманом - большой и безнадежно мирной коровой,  - когда обнаружилось, что они проявляют к скотине такую нежность, о которой невозможно сказать вслух. Но тетя Долорес упорно придерживается несообразной нелепицы о том, что это беззащитные малыши, беспомощные перед интригами хищного мира, а как всем известно, если и есть в этой жизни какая-то поистине непреодолимая сила, так это непроходимый оптимизм материнской любви.
        В начале службы я должен был прочесть отрывок из Библии, что было не особенно приятно, поскольку перед самым аналоем сидели Мальчики. Мои кузены в то утро казались особенно угрюмыми, даже по их строгим стандартам, и здоровенные синяки на висках - следствие наказания за проделки с коровой - ничуть не делали их красивее. Им велели стоять на голове в течение получаса, и они сделали то, что было в их силах, но даже при большом желании попросту не могли поднять ноги в воздух, чтобы не свалиться. Вследствие этого из-за мозаики фиолетовых фингалов мне было трудно сосредоточиться на чтении, но все-таки мне кое-как удалось продраться сквозь первые строки Евангелия от Луки, где рассказывалось о благовестии Захарии о рождении Иоанна Крестителя, и подготовить аудиторию для того, чтобы Милостивый Бог Дональд изложил историю Рождества.
        Его рассказ начался достаточно традиционно, о том, как Иосиф и Мария слонялись по Галилее в блаженном неведении относительно страшных потрясений, которые готовила им история, но, когда Гавриил объявился во второй раз, Милостивый Бог постарался зацепить слушателей.
        - И вот возник архангел,  - прошептал Милостивый Бог,  - бия огромными золотыми крыльями, словно дыхание солнца,  - я думаю, вы согласитесь, что это вполне цепляющее выражение,  - его мерцающие белые одежды ослепили повергнутую в ужас деву, а пронзительные синие глаза, такие же глубокие и синие, как глубокое синее море, заглянули в самые затаенные уголки ее трепещущего сердца.
        Тетя Долорес, не обладая богатым воображением и питая интерес к медицинским фильмам, одобрительно хрюкнула.
        - И громким голосом он произнес,  - при этом сам Милостивый Бог возвысил голос,  - «Скоро у тебя будет большой живот!»
        Тут все навострились. Большой живот неизменно заставляет маргамонхийских мужчин навостриться, а женщины тем временем сели чуть прямее, надеясь выглядеть полнее, чем на самом деле, и все подались вперед из боязни пропустить хоть слово из того, что говорил Милостивый Бог. Правда, это и так ни у кого бы не вышло. Он прямо-таки ревел во все горло, рассказывая, как это вышло, что Мария действительно забеременела и у нее стал большой, очень большой живот, и как Иосиф дивился на свою большую, очень большую жену. Магрит блаженно улыбалась, тетю Долорес так распирало, как будто она отрастила себе второй зад, Рада повернулась и подмигнула мне, я свалился с табуретки, а Бэгвеллы поспешно ушли. Между тем Мальчики раскачивались на краю лавки, осклабясь, словно пара крокодилов у полевого госпиталя.
        - Большая женщина,  - повторил Милостивый Бог, поводя руками, как необычайно выразительный осьминог.  - Очень БОЛЬШАЯ. И вот эта очень БОЛЬШАЯ женщина приехала в Вифлеем. И у нее был БОЛЬШОЙ живот.  - Он обвел рукой воображаемый живот, который коснулся бы пола, если бы у него ноги были покороче.  - Большой, говорю я вам, такой большой, что в нем поместился сам Господь.
        В том же духе он рассказывал дальше о том, как не нашлось ни одного постоялого двора, достаточно просторного, чтобы туда поместилась такая Очень Большая Женщина (вздох удовольствия пробегал по церкви всякий раз, как он упоминал ее размеры), пока мы не дошли до яслей с пастухами и волхвами, которые столпились вокруг, чтобы полюбоваться на эту Очень Большую Роженицу.
        - И там они увидели все Святое семейство: гордого отца, БОЛЬШУЮ мать, все еще большую, хотя она и разродилась младенцем, и крошечный сверток надежды в колыбели, младенца Иисуса, завернутого в пеленки и согретого теплым дыханием КОРОВЫ С БОЛЬШИМ ВЫМЕНЕМ.
        - Аллилуйя!  - выкрикнули Мальчики, вскакивая на ноги.  - Аллилуийяаа!
        Удар под колени обоим, и они свалились как подкошенные. Тетя Долорес не собиралась допускать, чтобы Мальчики смущали ее своими несвоевременными прозрениями. Когда они повалились на скамейку, она влепила им две экономичные, но не жадные затрещины. Мальчики утихомирились, и слабый огонек, освещавший работу их разума, померк у них во взгляде. Присутствовавшие мужчины, в большинстве своем тоже на грани того, чтобы вскочить и говорить пред Богом, тихонько уселись на свои места.
        После этого рождественская история больше уже не цепляла с такой силой, хотя, по моему мнению, мы долго не забудем, как Дева Мария стала очень, очень БОЛЬШОЙ женщиной. Это событие оказало на общину явное и непосредственное действие. Тетя Долорес первой испытала его на себе. Когда я сказал, что она отрастила себе вторую задницу, это было не воображение. Она начала толстеть.
        Прямо скажем, никто особенно не возражал. Как правило, женщины тем и занимаются, что толстеют, и чем толще они становятся, тем больше довольны маргамонхийские мужчины. Но потом мы заметили, что стали толстеть и другие женщины, и даже сильнее, чем можно было бы приписать генетической предрасположенности или общественным стремлениям. И мало-помалу до нас дошло, что у нас, кажется, небольшая проблема. Хотя, по правде говоря, не такая уж и маленькая. И даже довольно большая. Но такова жизнь. Сначала тебе нравится что-то сверх всякой меры, а потом оно становится обузой.
        Некоторые женщины так располнели, что уже не пролезали в дверь. Мистер Бэгвелл хвалился, что его милая Джемма будет иметь все, что ей нужно, где бы она ни находилась, какой бы обездвиженной она ни стала, но не каждого мужа так окрыляла новая любовь, да и вообще никого не радовал тот факт, что тетя Долорес за одну неделю удвоилась в размере. По всей округе скрипели диваны под тяжестью полных женщин, многие так растолстели, что уже не могли стоять, и мужчины стали жаловаться. Женщины, которые раньше делали всю работу, теперь могли только лежать день-деньской, захламляя жилые помещения. Сама структура общества оказалась под угрозой. Мера - это главное и в любви, и в жизни, а эти пухнущие жены так разрослись, что с ними невозможно было даже заниматься любовью, во всяком случае без дорогостоящего спелеологического оборудования. Все стали раздраженные, и только в Доме Низких Женщин царило оживление, так как ни одна из них не подверглась раздувающему вирусу, который подкосил жен их клиентов.
        Тогда-то нас и озарило, что болезнь проявляется не без разбору. Раздутие поразило не всех. Рада не заразилась, оставив при себе свои всегдашние объемы, изрядные, но, по всей видимости, не подверженные бесконечному увеличению. Магрит тоже не разнесло. И ни одну из Низких Женщин. Все жертвы были женами, большинство матерями, и все они присутствовали на рождественской мессе у Милостивого Бога Дональда. У нас было не столь много Больших Женщин, сколько Больших Мамочек, в полном согласии с описанием Девы Марии в интерпретации Милостивого Бога.
        Слова - невероятно мощное оружие, а на Санта-Маргарите-и-Лос-Монхес их воздействие неограниченно, ибо мы живем в такой изоляции от внешнего мира, что ограничения и условности, предписанные обычаем и целесообразностью, которые обычно низводят язык до повседневного средства общения, у нас категорически ослаблены. Здесь стоит только сказать что-нибудь, как это тут же претворяется в жизнь, и не важно, что исходная фраза была метафорой или поэтическим сравнением.
        А женщины вообще очень податливы. Обойти этот факт невозможно. Невозможно обойти и большинство маргамонхийских жен, но все равно тот факт, что женщины податливы, неопровержим. Они поддаются каждому, и большинство мужчин так и продолжают поддавать, и женская податливость часто переходит в стремление соответствовать тому, что от них хотят. Когда полная церковь народу восхищается образцовой Большой Мамочкой, женщины обязательно постараются сделать все, что в их силах, чтобы стать Большими Мамочками. Страстное желание - опасная штука, потому что всегда рискуешь получить то, чего желаешь, и только тогда понять, что с этим связаны определенные проблемы. Так что же делать, когда вся округа забита Большими Мамочками?
        Милостивый Бог собрал тех, на ком не сказался материнский бум. Он возглавил совещание, на котором присутствовали Джорджи, Рада, я сам и несколько Низких Женщин, которые очень сочувствовали своим одомашненным сестрам и ни в коей мере не радовались наплыву клиентов, сопровождавшему увеличение обхвата талии у местных мам.
        Я рад сознавать, что после того, как я столько времени провел рядом с Джорджи, ко мне совсем не пристала его магия. Я не делаю вид, что имею особые связи с потусторонним миром, и надеюсь, что, по крайней мере, научился смотреть на все со стороны. И на этот раз именно я придумал выход. Мне в голову часто приходила мысль, что в мире было бы не так тесно, если бы вместо того, чтобы говорить: «Любовь моя, давай заведем ребеночка», пары говорили бы друг другу что-нибудь вроде: «Любовь моя, давай заведем подростка». Я совершенно уверен, что тогда контрацепции уделялось бы гораздо больше внимания, так как даже самый чадолюбивый потенциальный родитель только с большим трудом заставил бы себя расчувствоваться при мысли о типичном подростке. Каждому хоть раз в жизни приходилось видеть конкурс на самого славного малыша, и в чем он состоит, более-менее понятно, но я очень сомневаюсь, что есть много конкурсов для двенадцатилетних подростков, разве что в темных закоулках Интернета, базирующихся в Юго-Восточной Азии. Поэтому нам нужно организовать конкурс под девизом «Гордость Матери», в котором примут участие
все подростки города от пятнадцати до двадцати лет, чтобы выявить среди них нашего самого многообещающего отпрыска. Я самым тщательным образом подбирал прилагательное. Имея в виду мой план, нам никак не годились эпитеты типа «самый красивый» или «мамина прелесть». Во всяком случае, «самый многообещающий» звучало достаточно неоднозначно и никак не оговаривало, что именно должен обещать победитель конкурса.
        Состязание проходило в зале миссии, который, вероятно, еще никогда не видел такого количества Низких Женщин, за исключением того раза, когда Милостивый Бог Дональд ненадолго стал Королем Презервативов Санта-Маргариты-и-Лос-Монхес, но это другая история. Жюри состояло исключительно из Низких Женщин, они были выбраны потому, что не имели собственных детей и потому, как предполагалось, могли судить беспристрастно. Кроме того, им дали ясные инструкции.
        Конкурс начался. Перед глазами судей неохотно выстроилась вереница подростков, которых чуть менее неохотно подзуживали отцы, которых, в свою очередь, подзуживали гордые, но обездвиженные Большие Мамочки. Все ответили на обычные конкурсные вопросы, ну, знаете, что они хотят знакомиться с новыми людьми, бывать в новых местах и улучшить мир. И тогда я вывел двух своих подопечных. Понимаете, дядя Кен умер, и я остался ближайшим родственником тети Долорес по мужской линии.
        - Если вы победите в конкурсе,  - спросил Милостивый Бог, который был за ведущего,  - что вы будете делать в качестве главной Гордости Матери?
        Мальчики подняли друг на друга бегающие глазки. Время, проведенное в кадетах, практически никак не помогло им выкристаллизовать свои амбиции, и воцарилось мучительное молчание, пока они искали ответ. Во всяком случае, для меня оно было мучительным. Я тренировал их так упорно, как позволяли соображения личной безопасности. Они должны были сказать хоть что-то, проявить хоть искру энтузиазма. Я подумал, что смогу пробудить их память незаметным жестом, я начал втихомолку постукивать кончиками пальцев друг о друга. Оба лица нахмурились еще больше, но вдруг на них нашло озарение, и в ответ на мою все более оживленную жестикуляцию они заорали:
        - Делать динь-динь!
        - Нет,  - возразил я,  - встречаться, знакомиться с новыми людьми.
        - Ну да. Он хочет, чтобы мы знакомились с людьми.
        - Да? А еще что?  - сказал Милостивый Бог, надеясь подтолкнуть их к развязке.
        Мальчики вдохновились:
        - Путешествовать?
        - Да!  - заорал я.
        - А еще?  - подсказывал Милостивый Бог, но мозг Мальчиков был уже и так слишком перетружен, и они даже под страхом смерти не могли найти третье неизвестное уравнения.
        Их лица снова помрачнели, лбы так наморщились, что напоминали листы гофрированного железа.
        - Что вы еще будете делать в качестве Гордости Матери, если победите?
        Милостивый Бог слишком увлекся. Нельзя было ждать от Мальчиков, что они справятся с условным предложением, даже если в условия входил дружественный к пользователю вспомогательный персонал. Они сосредоточились с такой силой, что пучки волос, которые я сам намасливал и приглаживал, надеясь, что они не будут топорщиться, пока идет конкурс, вздыбились, как пузыри отколупывающейся краски. Но я уже не смел подсказывать им знаками. Если я бы попытался обрисовать форму земного шара, они, наверно, подумали бы, что я намекаю на арбуз, и бог знает, что бы они тогда придумали. Их поросячьи глазки выпятились из глазниц, в которых легко поместилась бы пара бильярдных шаров. И тут к ним явилась муза. Возможно, чуть обалдевшая после того, как ей пришлось с боем пробиваться в черепные коробки Мальчиков, но она храбро продолжала борьбу.
        - Путешествовать!
        - Да!  - воскликнул я.
        Они пошли по второму кругу, но лучше уверенно повторить то, что знаешь, чем мямлить о том, чего не знаешь.
        - Знакомиться с новыми людьми!
        - Да!
        - И убивать их!
        - Большое спасибо, господа,  - сказал Милостивый Бог, спроваживая Мальчиков со сцены, а я бросился вперед с полной сумкой фруктов, чтобы они помалкивали, пока будет заседать жюри.
        Когда объявили, что Мальчики победили в конкурсе «Гордость Матери», среди тех, кто не был посвящен в тайну, воцарилась такая мертвая тишина, что по сравнению с ней даже похороны монаха из ордена молчальников показались бы шумными. Вследствие этого пошли скверные слухи о том, что результат подстроен, но нам было все равно. Никто бы не стал жаловаться на сфальсифицированные результаты голосования, потому что на Санта-Маргарите-и-Лос-Монхес это могло стоить жизни. И подобно всем фальсификаторам, мы могли спокойно проигнорировать недобрые шепотки. Ведь мы победили.
        Я успел изучить методы Джорджи. Ключ был в том, чтобы лечить подобное неподобным, действие противодействием, банду контрабандой, горесть радостью, войну любовью, тяжесть легкостью, скупость расточительностью, вес противовесом. Когда стало известно, что Мальчики признаны образцовой Гордостью Матери и их торжественно провели мимо домов Больших Мамочек, материнство быстренько вышло из моды. Если материнство приводит к такому итогу эволюционного процесса, то можно забыть о вдохновляющей проповеди Милостивого Бога и не подражать Деве Марии. Большие Мамочки тут же захотели похудеть. Ни одной из них не удалось вернуться в первоначальные размеры, но все смогли снова проходить в двери, а большего мужчины от них и не просили. К тому же какое-то время нам казалось, что мы получили неожиданный бонус в виде тети Долорес, которая так надулась от гордости, что ей грозило никогда больше не выйти из дома. Но тетя Долорес в своем роде не дура. Учитывая, что самым неиссякаемым источником Горестей являются окружающие люди, она вскоре поняла, что ей надо выходить из дома, как всем остальным, и села на голодную диету.
        Что касается меня, то я повысился в цене. Когда я пишу эти слова, снаружи занимается чудесный день. Небо чистое, птицы лирически галдят, и солнце светит так ярко, что его твердый, как алмаз, блеск ослепляет. Прекрасный день для прогулки, прекрасный день для того, чтобы зайти к друзьям, прекрасный день, чтобы заглянуть к Раде и возрадоваться. Закрыв глаза от солнца и напевая веселую песенку, я выйду из дома и пойду к Раде. Просто прогуляюсь с собакой, вот и все. Просто прогуляюсь с собакой.
        Выгул собак

        Будучи скромным клерком, очень скромным клерком, я потратил уйму прекрасных дней на мечты о том, как бы на меня свалилось счастье, богатство и внезапная удача. Эти фантазии о благополучии вдохновили мой первый и, думается, последний экскурс в мир свободного предпринимательства.
        Все началось в тот день, когда я прогуливался с собакой по шоссе из столицы. На самом деле асфальтовое покрытие обрывается, чуть-чуть не доходя до нашего городка, и резко переходит из шестирядной автомагистрали в грунтовую дорогу. Это прекращение щедрости испугало не одного беспечного приезжего. Шоссе построили для ПП, который решил, что славная столица, единственный из городов, который его интересовал, должна быть связана с главными центрами деловой активности сетью шоссейных дорог, по которым можно было бы покатать прибывающих с визитом высоких гостей. Так уж случилось, что на Санта-Маргарите-и-Лос-Монхес нет главных центров деловой активности, да и высокие гости заезжают нечасто, но ПП все равно вознамерился построить шоссе, так что при помощи запутанной фискальной комбинации, в том числе займа с покупательских счетов его жены, были собраны средства и вокруг столицы пролегли несколько ведущих в никуда дорожных артерий. Автолюбители пользовались ими редко, однако в нашем лесистом регионе не сыщешь открытой местности, кроме этих дорог, поэтому они популярны в качестве мест для отдыха, там часто
прохаживаются, устраивают пикники и гуляют с детьми, которые обожают там играть.
        Я тоже выгуливал собаку на шоссе, когда мимо меня проехал лимузин, за которым бежала здоровенная и с виду дорогая псина. Увидев мою дворнягу, породистый пес отстал от лимузина и, демонстрируя демократическую солидарность, которая весьма обеспокоила бы ПП, проявил инициативу к более интимному знакомству. Ввиду того что пес был размером с теленка, я не стал препятствовать знакам его внимания и терпеливо стоял рядом, глядя в кусты и притворяясь, что сопение и повизгивание у моих ног не имеет ко мне никакого отношения, как вдруг к нам подъехал лимузин.
        Из кондиционированных недр возник мужчина в сером костюме и фуражке и представился шофером шведского посла. Он объяснил, что ему поручили выгуливать посольскую собаку, но поскольку сам он не расположен гулять пешком, шофер решил проехать по шоссе, чтобы собака бежала за машиной. Я выразил удивление этим новым методом выгула собак, но он заверил меня, что это не такая уж редкость среди собаковладельцев, у которых денег больше, чем сил и времени. Итак, если к кому-то удача стучится в дверь, то в данном случае она ко мне прямо-таки ломилась. Времени у меня хватало с лихвой, а гулять с собакой было моей страстью.
        Я назвал свою компанию «Веселый собачник». Позднее я узнал, что в речи некоторых групп людей это слово имеет некоторые не вполне удачные коннотации, но в то время я о них и не подозревал. Я объехал места скопления иностранцев, раздавая распечатанные на мимеографе листовки с рекламой моих услуг по выгулу собак под несколькими завлекательными девизами: «Ваш любимец будет доволен», «У вас большой пес? Тогда я иду к вам», «Погавкаем, дружок?», «Поднимем ножку вместе!», «Чисто, надежно, дешево: профессиональный собачник» и так далее. Задним числом я понимаю, что все это могли истолковать неверно, и поначалу мне пришлось понервничать, пока за мной вокруг бассейнов ходили возбужденные дипломаты, чье возбуждение только увеличивалось, когда я начинал протестовать и уверять их, что хочу только поиграть с их пуделем. Но в конце концов прошел слух, что предлагаемые мной услуги не подразумевают ничего лишнего, и постепенно у меня набралась клиентура из людей, слишком богатых или ленивых, чтобы собственноручно выгуливать своих собак.
        Одним из моих первых клиентов стал шофер шведского посла, который был готов заплатить мне из собственного кармана, лишь бы снять с себя эту унизительную обязанность. Он свел меня с посольскими британцами (жирный сопящий Лабрадор и кокер-спаниель с привычкой писать вам на ногу), которые привели меня к американцам (чудовищно дорогая дизайнерская собака с неутомимым аппетитом и прискорбной тенденцией делать кучу на голову какой-нибудь собаки помельче), которые познакомили со мной австралийцев (дружелюбная дворняжка, рядом с которой моя псина сошла бы за победительницу собачьей выставки), которые представили меня новозеландцам (маленькая мирная зверюшка, такая маленькая и такая мирная, что наводила скуку, поэтому иногда я просто про нее забывал), которые жили рядом с французами (второй Лабрадор - стройнее, но еще сопливее британца и мелкая, похожая на крысу декоративная собачка, которая с одинаковым удовольствием как плюнула бы вам в глаза, так и влезла бы на коленки), и так далее, пока у меня в книге записей не оказалось большинство дипломатов, и дело шло вполне успешно.
        На том этапе деньги еще не успели меня совсем испортить, но должен признать, что они достаточно разожгли мой аппетит, чтобы я перешел на состоятельных маргамонхийских собаковладельцев, а это было рискованно, притом что в большинстве своем они разбогатели, помогая ПП, причем зачастую такими способами, о которых не говорят в приличном обществе. Вскоре я уже регулярно выгуливал около тридцати собак, и это была очень разношерстная свора, состоявшая из мелких собак, крупных собак, жирных собак, тощих собак, черных собак, коричневых собак, пятнистых собак, гладкошерстных собак, длинношерстных собак и необычайного множества лохматых собак.
        На выгул всех этих собак уходило много времени, но у государственных служащих на Санта-Маргарите-и-Лос-Монхес есть неписаный закон (характерный, насколько я понимаю, и для сильноразвитых государств), по которому невозможно застать двух чиновников за работой одновременно, так что у меня всегда хватало свободного времени, которое раньше я тратил на то, чтобы сочинять эти истории. Однако из-за выгула собак у меня не осталось времени для писанины и еще меньше для бюрократии, и часто я целый день проводил на ногах. Это была нелегкая работа, от которой у меня разработались массивные икроножные мышцы и мощные предплечья, как у тропического супермена, но в финансовом смысле благодарная, и, если бы меня не обуяла жадность, это могло бы продолжаться бесконечно.
        Однажды, когда я вышел на восьмую прогулку в день и уже начал уставать, мне стукнуло в голову, что было бы здорово как-то автоматизировать выгул собак. Как бы я ни любил гулять, ежедневный километраж уже казался мне довольно утомительным, даже если я выгуливал нескольких собак за раз, и к вечеру я так уставал, что мне еле хватало сил поднять стакан с пальмовым вином. Машину я не мог себе позволить. Даже с учетом моего возросшего благосостояния я еще не вошел в разряд автовладельцев. Но на пару роликовых коньков я наскреб.
        Сначала все шло как по маслу. Прицепившись к двум-трем собакам, я разъезжал взад-вперед по шоссе, рассекая воздух, лавируя между отдыхающими, сияя как медный грош. А если это оказалось так просто, зачем ограничиваться группой из двух или трех собак? Если выгуливать дюжину собак одновременно, можно набрать вторую клиентуру, потому что к тому времени я уже был так хорошо известен, что превращался в новую привычку. На роликах я мог бы выгулять всю свору до завтрака. Мне было нужно только попросить клиентов, чтобы они доставили собак в назначенное место и время. Продолжить до обеда, и я смогу удвоить количество клиентов. Утроить, и я стану богатым человеком.
        Не знаю, случалось ли вам ехать на роликах за связкой из десятка разных собак. По зрелом размышлении, едва ли. Как бы то ни было, я не могу от всего сердца рекомендовать вам этот опыт. Собаки не отличаются индивидуализмом. Любящий хозяин может утверждать, что его Бобик выказывает острый ум и удивительно независимый характер, но я вас уверяю, это в большинстве своем стадные животные - то есть я хочу сказать, собаки. Если одной вздумается лизнуть тебя в нос, то и все за ней. Другой захочется пометить территорию, и вся компания задирает ноги. Оставь Ньюхауса где-нибудь рядом со своей ногой, и тринадцать пыхтящих донжуанов будут наперебой запрыгивать лапами тебе на плечи. А как только какая-нибудь сопливая псина решит выложить остатки вчерашнего ужина, то вся компания пристроится к твоим сандалиям. Выгуливание своры собак - не самое лучшее средство поддерживать личную гигиену на высоком уровне. Даже когда я стал заворачивать ноги целлофановыми пакетами, а на голову наматывать полотенце вроде тюрбана, я возвращался с прогулки, воняя, как последний фонарный столб. А что касается роликов, то они и вовсе
не поддаются описанию, их приходилось очищать едким натром дважды в неделю.
        Посторонние люди стали странно на меня посматривать. Друзья перестали заходить в гости, а на мои приходы реагировали натянутым радушием и демонстративно раскрываемыми окнами. Рада «мыла голову» по шесть раз на день, а Бэгвеллы рано ложились спать - насколько я понял, сразу после завтрака. Что касается Дома Низких Женщин, то они дали мне понять, что они не настолько низки, хотя, если вы спросите меня, совершенно необоснованно, при условии что я просто проходил мимо. Полицейские переходили на другую сторону при моем появлении. А еще я вам клянусь, что по крайней мере дважды в моем присутствии завяли цветы. Единственные существа, среди которых я пользовался безоговорочной популярностью, это были собаки моих клиентов и Мальчики, заходившие по вечерам на огонек, чтобы оценивающе принюхаться и выпить пива, которое я теперь мог себе позволить вместо пальмового вина. Это была не та светская жизнь, о которой можно мечтать, но мною полностью овладела жадность. Конечно, если бы все продолжалось так и дальше, меня бы подвергли полному остракизму и мне пришлось бы всю оставшуюся жизнь общаться только с
Мальчиками, однако жажда наживы застила мне глаза, скрывая эту ужасную истину.
        Ну и что, что от меня несло? Я шел к богатству семимильными шагами. Кому какое дело, если раздраженные матери грозили капризным детям, что за ними придет Собачник? Какая мне разница, что меня выгнали с церковной службы и велели сидеть снаружи? Ну и пусть, что меня сторонились, что я стал современным прокаженным, который был бы вынужден звенеть колокольчиком для предупреждения, если бы передо мной не бежал мой запах. Я мог заплатить за собственное удовольствие. Мне не нужно было снискивать расположение самого себя. А если некоторые не желали, чтобы им платили за мое удовольствие, то деньги составляли мне компанию.
        Мой матрас так распух, что через месяц нового режима работы мне понадобилась стремянка, чтобы залезать в кровать. Я испытывал большое удовлетворение, когда лежал там ночью, касаясь носом стропил, и слушал шелест банкнотов, когда ворочался, ворочался и ворочался, и мне снился столб денег, который когда-нибудь достанет до звезд. Иногда ночью мне виделось, что деньги - это огромная лестница, по которой я поднимался все выше, выше и выше, пока вся твердь небесная не засверкала у меня над ушами, а жалкие нищие на земле наверняка позадирали головы, чтобы подивиться на эту сверкающую в небесах новую великолепную планету, которую делают блестящей расстояние и богатство. Кому нужна лестница в небеса, когда можно построить свою лестницу из кипы денег?
        Так это продолжалось до того дня, когда я рассекал по шоссе, намотав на запястье семнадцать поводков, мы сделали поворот - и кровь застыла у меня в жилах. Это не фигуральное выражение. Меня буквально как будто набили льдом. Кот тоже не казался особенно радостным.
        Я всегда отдавал себе отчет в том, что это возможно, но мне столько раз везло, что я стал беспечным. В конце концов, кошки домашние животные, они лишь изредка отваживаются помучить кого-нибудь мельче себя в нижних уровнях леса, что, кстати сказать, очень похоже на людей. Они не будут торчать посреди шоссе на палящем солнце, если известно, что этот отрезок асфальта патрулирует свора собак. Как правило. Но этот кот не помнил о правилах и сидел на бетонном разделителе, вылизывая гениталии непростительно провокационным манером. Даже в тот момент, когда авангард моей своры поднял носы, нюхая воздух, я попробовал уговорить себя, что все обойдется. Не может быть, чтобы кот оказался так глуп и остался у них на виду. Кот должен убежать за спасением в лес. Он должен залезть на дерево. Возможно, случится небольшая кутерьма, но не более того. Я ошибся. Кот ничего не был должен, и «кутерьма» могла превратиться в нечто гораздо большее.
        Кот выгнул спину и зашипел, когда собачья свора дернула вперед и потащила меня за собой. Вцепившись в путаницу ремешков, я удержался на ногах, но собаки не остановились и натянули поводки. Или, скорее, это я натянул поводки, наклонившись назад, а мои подопечные рвались вперед, и дорожные знаки с ограничением скорости ужасающе молниеносно проносились мимо меня. Кот оценил положение и, проявив первый признак разума, спрыгнул с разделителя и бросился бежать. К несчастью, он спрыгнул с нашей стороны дороги, с той стороны, по которой собаки теперь неслись со сдержанным достоинством и грацией набитого гиенами шарабана, объезжающего арену для боя быков. Кот не влез на дерево. Нет, этого кота понесло в столицу, и этот клочок меха во всю прыть летел по шоссе, преследуемый семнадцатью собаками, за которыми, присев, как водный лыжник, несся я. Ветер свистел в ушах, собаки лаяли, ролики с лязгом катились по гудрону, зубы стучали, а мир сузился до подмигивавших мне из-под хвостов семнадцати коричневых глазков, владельцы которых во весь опор мчались за котом.
        Что ж, я привык отвечать за свои поступки. Я знаю свои обязанности и не имею желания перекладывать ответственность на чужие плечи. В конце концов, никто не заставлял меня выгуливать собак. Я условился, что буду их холить и лелеять. Я отвечал за них, за их благополучие. Но на скорости около тридцати четырех с половиной миль в час чувство долга становится весьма относительным. Чтобы спасти себя, я должен был отпустить поводки. Я и отпустил. И продолжал мчаться ничуть не медленнее, потому что кожаные ремешки запутались и перекрутились вокруг моих запястий. Я был связан с собаками, а собаки с котом, и мы неслись по шоссе уже со скоростью примерно сорок одна с половиной миля в час, причем скорость увеличивалась, а кот не ослабевал.
        Компания отдыхающих бросилась врассыпную, еда взлетела в воздух, а большой жареный банан попал мне прямо в рот. Выплюнув банан, я продолжал мчаться по дороге, лавируя между разложенной едой для пикников. Стайки детей отпрыгивали в стороны, восторженно крича и швыряя в мою сторону одобрительные маракуйи. Один пьяница пару раз взглянул на меня, отшвырнул бутылку и упал на колени в молитвенной позе. Змея, гревшаяся на солнце, проснулась и увидела, что загнулась посередине спины, как кронштейн. Лес пробегал мимо большим зеленым пятном. Гудрон отслаивался под моими ногами. Собаки без устали рвались вперед. Они лаяли, я выл, а кот держал свои чувства при себе. Он перескочил через верхушку холма и исчез внизу с другой стороны. Внизу с другой стороны? Внизу!
        По моим расчетам, мы достигли примерно пятидесяти миль в час, когда поравнялись с президентским мотокортежем. О его приближении мне сперва сказали выкрики солдат на ехавшей позади бронированной машине, и, когда мы нагнали их, они наставили на нас укрепленный на машине пулемет. Он казался ужасно большим, примерно четырех с половиной тысячного калибра. Уверенные, что кот вот-вот устанет, собаки припустили вперед с новыми силами, и тут раздалась первая очередь. Набрав около шестидесяти миль в час, мы промчались мимо президентской охраны. Позади меня исчезла большая часть бетонного разделителя, и охранники сильно обрадовались, они кричали и бросали фуражки в воздух и обнимались друг с другом, как мальчишки в кегельбане.
        Собаки не ошиблись насчет кота. Он по-прежнему не ослабевал, но мы все-таки его нагоняли, и вскоре ему грозило оказаться в коллективной пасти. И в эту минуту я расслышал какой-то лязг. Лязг не роликов, которые протерлись до металлических втулок, а лязг пуль, отлетающих рикошетом. Собаки почти настигли кота. И кот принял второе разумное решение в жизни, которая явно начинала подходить к концу. Он бросился в единственное видимое убежище. Открытое окно президентского лимузина.
        Последовавшие события спутаны. Я мельком заметил ПП и испуганное розовое лицо, выглядывающее поверх его плеча, и в следующий миг обе фигуры потонули в куче завывающих собак, я ослеп, а звуки собачьего теракта замерли вдали.
        Ехать сломя голову на дымящихся роликах, когда в воздухе густо от пуль, а глаза перестали видеть,  - это еще одно из тех переживаний, которые я не решаюсь вам рекомендовать. Я стал хвататься за то место, где были мои глаза, ожидая нащупать зияющие дыры и комки окровавленного студня, но не нашел ничего более кровавого, чем листок бумаги, залепивший мне лицо. У подножия холма я начал тормозить. Я был один. Ни ПП, ни солдат, ни собак, к тому финальному броску в лимузин все поводки распутались, и остались только я, мои тлеющие ролики и лист бумаги формата А4. Я приковылял домой и позже тем же вечером рассмотрел бумагу.

        «Доп. к мба-дикт://СМИЛМ/ПП
        Перв. студ.: Оптимальная максимизация дискреционного распределения расходов (особая ссылка на СЗМР-консультирование). Перспективная оценка, базирующаяся на концептуализованном вознаграждении размером в 1 единицу за 20 положений от релитивированных до глобализированных, как предусмотрено в технико-экономическом обосновании проекта, а именно 5 % от высвобожденных капитальных издержек, подлежащих консультативному гонорару (пропорционально подсудебному или квазисудебному административному рисковоздействию на долгосрочные регрессивные цели), причем вознаграждение инкрементирует относительно официализированного статуса в локализованной конфигурации Условной Административной Единицы СЗМР-консультанта, располагающего политически определяемым емкостным потенциалом оперативной фактуализации итогового инициирующего и казуализирующего императива.

        Капитальные затраты ($)
        Консультативное вознаграждение ($)
        Статус СЗМР-консультанта в УАЕ
        200 000
        10 000
        Старший чиновник, за исключением высшего ранга
        2 000 000
        100 000
        Постоянный заместитель министра
        20 000 000
        1 000 000
        Министр / руководитель старшего звена
        И выше
        10 000 000
        Глава исполнительной власти.

        Я понял этот документ примерно так же хорошо, как Мальчики понимают квантовую механику, но, по всей видимости, в нем содержалась краткая информация по вознаграждениям правительственных чиновников. Я мог только догадываться, что бумага вылетела из президентского лимузина, когда в него влетели собаки. Больше никто не позволил бы себе переводить бумагу на этакое мутное словоблудие.
        Ha следующий день история появилась в «Маргамонхийских ведомостях»:

        «НАПАДЕНИЕ ИНОСТРАННЫХ СОБАК

        Вчера нашему любимому ПОЖИЗНЕННОМУ ПРЕЗИДЕНТУ едва удалось спастись во время НЕОИМПЕРИАЛИСТИЧЕСКОГО покушения на его выдающуюся личность, в ходе которого ЗЛОБНЫЕ ПСЫ ВОЙНЫ, оплаченные КРИПТОКОЛОНИАЛИСТ-СКИМИКОММУНАЛИСТИЧЕСКИ-КАПИТАЛИ-СТИЧЕСКИМИ ПРИХВОСТНЯМИ, напали на его мотокортеж и ЗАДЕРЖАЛИ ЕГО ПРОДВИЖЕНИЕ. ПОЖИЗНЕННЫЙ ПРЕЗИДЕНТ совершал поездку по Большому Интерконтинентальному Шоссе с ВАЖНЫМ гостем, консультантом по философии, когда сто пять Псов Войны вероломно ОКРУЖИЛИ ЕГО КОРТЕЖ. ПОЖИЗНЕННЫЙ ПРЕЗИДЕНТ героически сопротивлялся и с помощью своей преданной Президентской Гвардии доказал свою неуязвимость для этих натренированных Псов-Убийц, которых он изгнал силой. Один пес был застрелен, остальные задержаны для допроса.
        Именно в такое время все БЛАГОНАМЕРЕННЫЕ ГРАЖДАНЕ должны помнить о своем долге. Проезд ПОЖИЗНЕННОГО ПРЕЗИДЕНТА священен и должен быть СВОБОДЕН ОТ ПРЕПЯТСТВИЙ в любое время. Обнаружив ПОМЕХУ на пути ПОЖИЗНЕННОГО ПРЕЗИДЕНТА, ВЕРНОПОДДАННЫЕ ГРАЖДАНЕ должны как можно скорее УСТРАНИТЬ ПРЕПЯТСТВИЕ. Успешные исполнители будут награждены ОРДЕНОМ ПРОЕЗДА ПОЖИЗНЕННОГО ПРЕЗИДЕНТА и почетной табличкой со словами: «Я облегчил ПРОЕЗД ПОЖИЗНЕННОГО ПРЕЗИДЕНТА». Не допускайте того, чтобы вам нечего было сказать на вопрос вашего ребенка: «А что ты сделал для проезда ПОЖИЗНЕННОГО ПРЕЗИДЕНТА, папа?» Мы в «Ведомостях» говорим: «НЕ ЗАГОРАЖИВАЙТЕ ПРОЕЗД ПОЖИЗНЕННОМУ ПРЕЗИДЕНТУ».

        Я огорчился, узнав, что одну собаку застрелили, и еще больше расстроился через несколько дней, когда меня взяли люди ПП и пригласили обсудить это дело в Большом Зале Народа. Однако так и должно было случиться. Как только личности собаковладельцев были установлены, они без угрызений совести принялись спасать свои шкуры, метафорически в случае дипломатов и буквально в случае урожденных маргамонхийцев, и выдали меня как главного заговорщика. Меня проводили в подвал и оставили обдумывать свои неприятности в тесной камере, то есть практически выполнили рекомендацию тети Долорес, которую она давала мне еще с тех пор, как я был мальчишкой. Но я не успел обдумать свое положение. Через десять минут ко мне явился посетитель.
        Кроме нашей мимолетной встречи на шоссе, я не видел ПП с тех пор, как мы разделили постель в конце Великой Войны За Народное Избавление, так что меня удивил его меланхоличный вид. В Радиной кровати он казался игривым, даже чуть-чуть развязным, но ПП, которого я увидел в тюрьме, явно был чем-то удручен, и, как мне подумалось, не задержанным проездом. Он, конечно, щеголял внушительным фонарем, но в остальном выглядел не хуже обычного. Что-то другое волновало его.
        - Разумеется, это у вас моя… методичка,  - сказал он после долгого молчания таким похоронным голосом, что я уже был готов услышать смертный приговор.
        - Да?  - посмел сказать я, не желая восстанавливать его против себя несогласием.
        - Насколько я понимаю, именно поэтому вы… Чем это пахнет?  - Он оглядел камеру, очевидно рассчитывая найти в углу что-то мертвое и разлагающееся.
        - Это я пахну,  - признался я.
        Он пристально посмотрел на меня:
        - С вами же ничего такого не сделали? Я велел не распускать руки. Но они же рады стараться. Это все американская и английская подготовка. Набрались премудрости у англичан и американцев, теперь руки чешутся применить на практике. Я правда велел им ничего такого не делать. Но вы же знаете, меня никто не слушает.
        - Я вас слушаю,  - сказал я.
        Он наморщил нос и стал хлопать себя по карманам, пока не нашел носовой платок.
        - Ужасная вонь. Что же они с вами сделали?
        - Нет, это мой нормальный запах. То есть в последнее время.
        - Ужасная,  - повторил он сквозь платок.  - Вы бы одеколоном пользовались, что ли. Современные ароматы маскируют большинство телесных запахов. Моя жена…  - Он резко замолчал и рассеянно потрогал пальцем синяк.  - О чем я говорил?  - сказал он, овладевая собой.
        - О вашей методичке.
        - Ах да. Американцы, они умные. Они разработали программу обучения на магистерскую степень по управлению бизнесом для людей в моем необычном положении. У меня был урок по финансам. На магистра по СЗМР. Это моя специализация, понимаете. Специализированное Знание Местных Реалий. Мой преподаватель говорит, что на это есть спрос.
        Он помолчал, но я не мог придумать никакого ответа, кроме того, что академики нашли интересный иносказательный подход к тому, что обычно называется взятками, и решил, что разговор о взятках - это вовсе не то, чего требует ситуация. Видимо, чувствуя мое неодобрение - абсолютно воображаемое,  - ГШ попытался оправдаться.
        - Понимаете, это все жена,  - сказал он, снова щупая глаз.  - Она великая женщина. По-настоящему великая. И очень требовательная. Точно. Именно что требовательная. Она все время от меня что-то требует.
        - Я очень рад за вас,  - сказал я, довольный, что могу опять вступить в разговор.  - Думаю, каждый мужчина стремится к тому, чтобы великая женщина много требовала от него.
        - По-моему, вы не понимаете.
        - Прекрасно понимаю,  - настаивал я,  - правда-правда.
        - Нет! Я вам говорю, ничего вы не понимаете. Никто не понимает. Никто меня не понимает. Никто не знает, что мне приходится выносить. Проблема в том…  - Он ошибочно убрал носовой платок от носа, чтобы вытереть лоб, но быстро вернул его на место.  - Понимаете, я должен много зарабатывать, чтобы финансировать эту самую великую женщину. Это тяжелое бремя. Вы даже не представляете, насколько это тяжелое бремя.  - Он явно не помнил меня по Большой Кровати Радости, что, в общем, и к лучшему. Вряд ли его воодушевил бы образ, который вызвали у меня в уме его слова.  - Меня никто не ценит,  - заключил он траурным тоном.
        - По-моему, вы слишком уж строго к себе относитесь,  - участливо сказал я.  - Я вас ценю. Я вас очень сильно ценю.
        - Вы просто так говорите,  - обидчиво буркнул он.
        - Нет, честно. Правда, ценю.
        - Вы только так говорите, потому что если не скажете, то мои люди разделают вас и по-английски, и по-американски. Никто здесь честно со мной не говорит. Кругом одни холуи и подхалимы. Никто не скажет мне в лицо, что думает на самом деле. Во всяком случае, сначала.
        - Можете рассчитывать на меня,  - сказал я слабым голосом.
        - На вас?  - презрительно бросил он.  - Это вы-то скажете, что думаете? Что ненавидите меня? Что я подлый и порочный диктатор? Что от моего морального разложения уже ангелам тошно? Скажете, что ждете не дождетесь, пока меня свергнут? Что хотите видеть, как я качаюсь на виселице?
        - Ну, только если вы уверены, что вам хочется это слышать,  - пролепетал я.
        - Ха!
        От этого «ха» у меня чуть не случился сердечный приступ, оно прозвучало почти как выстрел.
        - Ха?  - шепотом повторил я.
        - Да, ха. Все вы одинаковы. Никто не говорит со мной начистоту. Я так одинок. Никто не знает, как я одинок. Никто не знает, что такое быть Пожизненным Президентом. Никто не знает, что мне приходится выносить. Никто! Никто!
        Он стал тереть глаза, но наполнявшая камеру обонятельная катастрофа вскоре положила этому конец. Мой запах даже мне самому стал казаться слишком уж крепким в отдалении от моих благоуханных денежных пачек.
        - А вам, кстати, блюз не нравится?  - спросил я, искренне заинтересованный.
        Его слезы тут же высохли, и он уставился на меня с явным подозрением.
        - БЛЮС?  - резко спросил он.  - Какой такой БЛЮС? Какой-нибудь Бестолковый Либеральный Юношеский Союз? Не люблю я аббревиатуры. И союзы. Где он заседает, кто им руководит? Я их всех по-английски отделаю. Как вы считаете, они все в эту камеру поместятся?
        - Нет, я имел в виду музыку. Блюз. Никто не знает, как мне тяжело, ну и прочее.
        - Музыка? Ха!  - Мне очень хотелось, чтобы он перестал это говорить.  - У меня нет времени на музыку. Я несу на себе государственное бремя. А оно очень тяжелое. Моя жена… моя жена…  - застонал он, и его плечи обвисли. Мадам ПП явно набрала еще несколько лишних фунтов с тех пор, как я ее видел, по крайней мере в своих запросах, если не в толщине.  - Только она говорит со мной начистоту. Она все время говорит: «Сейчас я тебе скажу пару ласковых». И говорит. Она постоянно говорит мне пару ласковых. Просто постоянно.
        - Ну, надо быть благодарным за приятные мелочи,  - сказал я, но он как будто не услышал.
        - Она никогда не останавливается. И говорит очень громко. Такая громкая женщина, вы не представляете. И мне за это приходится платить. За честную и откровенную жену, которая говорит пару ласковых… как будто стреляет.
        - Стреляет, вы говорите?
        - Ну да, стреляет,  - подтвердил он, потом мгновение колебался, но посмотрел на меня и хитро добавил: - Прямо-таки расстреливает.
        По крайней мере, тетя Долорес была бы довольна. Ничто ее не радует так, как хорошие похороны, и мне всегда казалось, что мои будут ей особенно приятны.
        - Никто не знает, как я много работаю, чтобы обеспечить моей жене тот образ жизни, к которому она хочет привыкнуть. Ее пара ласковых обходится очень дорого. Я днем и ночью ломаю голову, как бы мне вывернуться.
        - Конечно, это очень трудно,  - сказал я, торопясь его успокоить. Учитывая мои своеобразные обстоятельства, мне совсем не хотелось говорить о том, как что-то ломают и выворачивают.  - Наверняка это для вас очень тяжело.
        - Что? Что вы сказали?
        - Я сказал, наверняка это для вас очень тяжело. И жена… и все остальное.
        - Что вы об этом знаете?!  - рявкнул он, разглядывая меня со все возрастающим недоверием.
        - Ничего. Совсем ничего. Я просто… вы же сами сказали… Я хочу сказать, ваш президентский пост. Наверняка это… очень сложное дело. Я вам правда сочувствую. Правда-правда.
        - Правда?  - Для ПП это явно было что-то новое.  - Серьезно?
        - Так серьезно, что вы даже представить себе не можете,  - убежденно сказал я.
        - Тогда вы понимаете, почему мне приходится изучать эти вопросы в моей «методичке»? Исследовательский практикум. Знаете, это все очень секретные документы. Совершенно необходимые для моих исследований. И очень дорогие. Очень дорогие, очень необходимые и очень секретные. Не для чужих глаз. Не для журналистов, например… если сказать первое, что приходит в голову… Вы же понимаете, да?
        - Конечно, понимаю,  - сказал я. Если это приходит ему в голову, а не мне, то пусть говорит что угодно.  - Я с радостью верну вам любые необходимые для ваших занятий документы, которые я мог невольно, совершенно случайно и непредумышленно забрать. И еще позвольте мне выразить глубокое сожаление этим происшествием с собаками, но это был чистый несчастный случай. Не может быть и речи, что кто-то против вас злоумышлял. Я вас уверяю, мне бы и в голову не пришло препятствовать вашему проезду.
        Сначала он как будто был озадачен, словно бремя коррупционных исследований и подкаблучного существования ослабило его память, но потом его лицо просияло.
        - А, вы об этом! Даже не берите в голову. Все кончилось очень хорошо. Дипломаты очень смущены и выражают готовность посодействовать нам в нескольких проектиках, если только в прессу не просочатся сведения об их собаках. Мне кажется, это может плохо сказаться на их карьере. Знаете, жуткая вещь - эта пресса.
        - Не сомневаюсь,  - сказал я, а душа у меня ушла в пятки. Говорить о прессе было ничуть не приятнее, чем о выворачивании и ломке.
        - Во всяком случае, у меня-то с прессой все в порядке,  - добавил он, как будто уступая по какому-то ключевому вопросу дискуссии.
        - Я вам верю,  - поспешно сказал я.  - Демонстрации не требуется.
        - Демонстрации? Кто это еще устраивает демонстрации? Опять этот БЛЮС? Я им устрою. Они у меня попляшут и по-английски, и по-американски! Разделаю, как бифштекс, а потом поджарю, как гамбургер. Не люблю я демонстрантов. Возмутительные типы.
        - Никто не устраивает демонстраций. Во всяком случае, здесь. Во всяком случае, я. Мы вообще-то говорили о прессе.
        - Ах, о прессе! Да, у меня-то с прессой все в порядке. Она понимает свой долг. Но вот эти иностранные журналисты… Суют нос куда не надо, пишут всякие гадости о кристально чистых людях, которые не желают, чтобы о них писали гадости. Знаете, никакой личной жизни.
        - О, это ужасные люди!  - выдохнул я, чуть не в истерике от радости.  - Спасибо. Спасибо вам огромное.
        Я дернулся вперед, целясь поцелуем в его ботинки, но он поспешно отскочил.
        - Я рад, что вы понимаете. Значит, вы могли бы вернуть мне тот документ…
        - Непременно,  - выпалил я.  - Немедленно.
        Я так и сделал сразу же, как только меня выпустили. Если бы у меня было время поразмыслить о своем положении, я бы ни за что не подумал, что все может так хорошо закончиться. Но, как видно, мое сочувствие к незавидному положению деспота-подкаблучника и готовность вернуть его список с расчетом подкупов побудили ПП к акту милосердия, и меня освободили в тот же день. Больше того, вернувшись на службу, я с изумлением обнаружил, что за время отсутствия меня повысили. ПП, довольный тем, что я дал ему рычаг для давления на дипломатов, приказал продвинуть меня по карьерной лестнице. Я по-прежнему скромный клерк, но уже не такой скромный, как раньше.
        Естественно, я уже не делал вылазок на территорию свободного предпринимательства и довольно резко отшивал тех дипломатов, которые впоследствии наводили справки о «Веселом собачнике». Выгуливать собак - это слишком ненадежный способ обогатиться. И вообще, кому нужно это богатство? Достаточно приятно пахнуть и мало работать, наслаждаться солнцем, веселиться с друзьями, вкусно есть и без труда входить в Дом Низких Женщин - если, конечно, такие развлечения вас интересуют. Чума на ваши деньги! Я счастлив сам по себе, когда просто гуляю с собакой - то есть со своей единственной собакой.
        «Счастливая долина»

        Когда тетя Долорес силой пробилась на место заведующей хозяйством в пансионате для престарелых «Счастливая долина», меня немного встревожила судьба его обитателей. Пожилые люди немощны, даже если они богаты, и мне думалось, что навлекать на них тетю Долорес значило омрачить их последние годы. Однако я оказался совершенно не готов к тем последствиям, которые ее назначение имело для моего собственного душевного спокойствия.
        Пожалуй, вы думаете, зачем вообще на Санта-Маргарите-и-Лос-Монхес устроили «Счастливую долину». Если вы когда-нибудь бывали у нас на острове, вы наверняка заметили, что у нас повсюду преобладает праздношатающаяся молодежь. У нас не так много старых маргамонхийцев, а тех, кто успел состариться, во-первых, недостаточно, а во-вторых, не затащишь в гериатрическое гетто, согнав с насиженного места. Я не знаю, как там у нас обстоят дела со средней продолжительностью жизни, но в любом случае она не имеет прямого отношения к делу. Маргамонхийцы слишком любят жизнь, чтобы зря терять время, пока она продолжается, и, как правило, просто живут, как живется, пока не умирают, до конца оставаясь неотъемлемой частью общества. Но «Счастливая долина» предназначалась не для маргамонхийцев.
        «Счастливую долину» построили для иностранцев из сильноразвитого мира, которые всю жизнь провели в трудах в сфере обслуживания и им достало прозорливости, чтобы делать ежегодные взносы в страхование жизни. Желая прибрать к рукам выплаченные ими денежки, консорциум страховых компаний выкупил несколько сотен акров маргамонхийского леса, вырубил деревья, возвел забор и открыл курорт, где пенсионеры могли потратить последние годы и оставшиеся средства, греясь на солнце, играя в гольф и пользуясь услугами команды профессионалов по уходу.
        Впервые «Счастливая долина» вторглась в мою жизнь в один прекрасный день, когда я по стечению обстоятельств находился на службе. Я сидел и рассматривал довольно примечательное пятно от воды на стене, как вдруг с удивлением увидел, что кто-то входит ко мне в дверь. По правде сказать, я прямо-таки застыл от изумления. Как скажет любой, кто пытался добиться чего-то от маргамонхийского госаппарата, в основе системы лежит такой запутанный лабиринт процедур, что никто, будучи в здравом уме, добровольно не войдет ни в какой бюрократический кабинет. Следовательно, передо мной стоял опасный безумец, и этот вывод подтверждала его одежда: черная кожаная куртка (что при нашей жаре уже было явным проявлением сумасшествия), черная кожаная шляпа «пирожком» и черные гнутые солнечные очки. Он представился агентом разведки ПП. Я все сказал.
        - Вы знакомы с комплексом «Счастливая долина»,  - сказал он.
        - Я бы не сказал, что хорошо знаком,  - ответил я и только потом понял, что это не вопрос.
        - Вы знакомы с комплексом «Счастливая долина»,  - повторил он.  - Наша новая Система Наблюдения За Приезжими обнаружила необычную активность в этом районе. Это весьма тревожно, вы согласны.
        - Да?
        - Согласны.
        - Что ж, если вы настаиваете. Но ведь даже старики имеют право порезвиться, если хотят, не правда ли?
        - Это не человеческая активность,  - сказал он.
        - Вы же не хотите сказать, что туда пробрались Мальчики?  - сказал я, всерьез обеспокоенный.
        - Мальчики?
        - Мои двоюродные братья.
        Кто-то резко вдохнул. Меня настолько взволновала мысль о том, что Мальчики терроризируют пансионат для престарелых, что я совсем не понял, кто это вздохнул, он или я, но у него был достаточно ошеломленный вид, чтобы вздох мог исходить от него.
        - Я сказал, что это весьма тревожно,  - повторил он.  - А не то, что это общегосударственное бедствие. Мы зарегистрировали там электронную активность.
        - Гольф-кары?  - высказал я догадку, торопясь угодить человеку, который мог носить в жару черную кожаную куртку и шляпу, не проливая при этом ни капли пота.  - Транзисторные радиоприемники? Фены? Телевизоры? Вы же знаете, там живут богатеи.
        - Конечно знаю! Это моя работа. Я же из разведки. Вас никто не просит говорить мне, что я знаю. Я сам могу попросить себя сказать мне, что я знаю. Что знаю, то знаю. Я знаю, что там живут богатеи. Именно потому, что они богатеи, мы не можем их выслать.
        - А зачем их высылать?  - спросил я.
        Наступило долгое молчание, потом он сказал:
        - Из-за Пожизненного Президента.
        Коротко, но ясно. Там, где дело касается ПП, можно ожидать чего угодно. Однако мой информатор еще не закончил.
        - ПП очень обеспокоен. Он считает, что кто-то в «Счастливой долине» использует такое же устройство, чтобы шпионить за нами.
        - Почему же он так считает?  - вслух подумал я.
        - Да потому что мы за ними шпионим, почему же еще!
        - Да-да, конечно,  - торопливо сказал я, чтобы его успокоить.
        - Раз мы за ними шпионим, значит, они наверняка шпионят за нами. Это очень тревожно.
        - Но зачем мы за ними шпионим?  - спросил я, хотя интуиция просила меня этого не делать.
        - Потому что они шпионят за нами, я же сказал.
        - А они зачем шпионят за нами?
        - Потому что мы… Слушайте, это вас не касается.
        - Тогда зачем мы об этом говорим?
        - Разумеется, потому, что вы должны знать.
        - Но если это меня не касается, зачем мне…
        - Хватит!  - заорал он.  - Вы что, умника строите из себя?
        - Нет-нет, совсем наоборот.
        - Я вас не прошу строить из себя умника. Я из разведки. Я сам могу умника состроить. Я, знаете ли, был в Америке.
        - Не сомневаюсь. Просто я запутался. То есть, понимаете, я сижу, смотрю в стену, тут приходите вы и говорите, что в «Счастливой долине» шпионят за нами, потому что мы шпионим за ними, потому что они шпионят за нами, и что это меня не касается, но я должен знать. Я вообще ничего не понимаю.
        - Слушайте, вы,  - сказал он, перегибаясь через стол и толкая меня в грудь толстым пальцем, толщиной, по моим ощущениям, примерно в три с половиной дюйма.  - Мне не нужна головная боль.
        Мне показалось, что он не искренен. Он походил на человека, который нарывается на головную боль. Я подумал, не дать ли ему адрес тети Долорес, но решил, что момент неподходящий.
        - Ваше задание,  - сказал он,  - в том случае, если вы согласитесь его выполнить, состоит в том, чтобы проникнуть в «Счастливую долину» и выяснить, что там происходит.
        - В каком смысле мое задание? Я простой клерк, я ничего не делаю. Во всяком случае, никаких заданий. Это же ваша работа или как?
        Очень медленно он снял шляпу и опустил очки, чтобы показать изуродованное лицо.
        - Как вы думаете, я могу проникнуть в интернат для престарелых иностранцев?
        - Ладно,  - поспешно сказал я.  - Я понимаю. Можете опять надеть очки. Прошу вас. Но какое отношение имею к этому я? Я не шпион, я никто, я мелкий… мелкий… Вот видите? Я такой мелкий, что для меня нет даже подходящего слова.
        - Именно так,  - сказал он.  - Нам нужен ноль без палочки, настолько безобидный, вежливый, незаметный, скучный, безвредный, лишенный особых примет, что его никогда бы ни в чем не заподозрили. И этот кто-то - вы.
        - Большое спасибо. Но наверняка есть и другие такие люди.
        - Но не те, кто работает в госаппарате. И не те, чье хладнокровие в Большом Зале Народа произвело впечатление на Пожизненного Президента. И не те, у которых тети работают в «Счастливой долине» и могут предоставить им прикрытие.
        Мне чуть не стало дурно от того, что он сказал. Не стоит высказывать вслух мысль о том, чтобы тетя Долорес кого-то прикрывала, даже если ты человек с изуродованным лицом.
        - А Мальчики?  - предложил я почти безнадежно.  - Они военные, да и тетя Долорес скорее прикроет их, чем меня.
        Он приснял очки.
        - Ладно. Конечно, им трудно смешаться с толпой. Но…  - Оставалась последняя тень надежды.  - Вы сказали «если», я не ослышался? Мое задание, если я соглашусь его выполнить? Я точно это помню.
        Он вообще снял очки.
        - Когда начинать?  - сказал я.

        Первого же дня мне хватило, чтобы убедиться в том, что «Счастливая долина» и не счастливая, и не долина. Во-первых, конечно, это была равнина, как я и указал старосте по имени Джефф, который показывал мне окрестности. Это был дородный мужчина в переходном из среднего в старший возрасте, и мое наблюдение о том, что «долины» без гор не бывает, он воспринял недоброжелательно.
        - Не очень конструктивный взгляд,  - сказал он, надувая грудь, которая могла вдохнуть троих таких, как я.  - Мы в «Счастливой долине» предпочитаем смотреть на жизнь с оптимизмом, правда, Барри?  - И он опустил мускулистую руку на плечо старика в голубом спортивном костюме, пробегавшего мимо трусцой.
        Барри споткнулся, но выпрямился и продолжал бег на месте.
        - Так точно, капитан,  - бодро подтвердил он, но, кажется, не от чистого сердца.
        - Именно так,  - сказал Джефф, хлопая Барри по спине и отправляя его в путь чуть быстрее, чем он бежал до того.  - Голову выше! Грудь колесом!  - крикнул он вслед старику.  - Старость - вторая молодость, вот наш девиз. Позитив, оптимизм, флаг в руки и вперед - вот наш образ мысли. Вот что не дает этим людям сидеть на месте.
        - У вас, случайно, в штате нет доктора Панглосса[11 - Панглосс - персонаж из повести Вольтера «Кандид», которому свойствен беспочвенный оптимизм.]?  - осведомился я.
        - Нет. У нас как-то работал доктор Панджит, но он постоянно говорил клиентам, что они «уже поправляются» и «не принимайте близко к сердцу». Нам такое пораженчество тут не нужно. Здоровый дух в здоровом теле - вот наша цель, а здоровое тело - это активное тело… Выше колени, дамы!
        Стайка старушек захихикала и удвоила амплитуду аэродинамической составляющей своей аэробики. Так и продолжался наш обход, вдоль поля для гольфа, вокруг бассейна, через спортзал, мимо спортивных площадок и, наконец, к месту моей работы в «Запретной земле».
        Безусловно, в «Счастливой долине» царило большое оживление. Старики подавали, отбивали, бросали взад-вперед шары и мячи разных размеров, стаи гольфистов в цветных комбинезонах тряслись на своих гольф-карах, шлепали в искусственных прудах и ковырялись в ямах с песком. В спортзале ряды пенсионеров потели на вело- и гребных тренажерах, на беговых дорожках, состязаясь с мудреным оборудованием, созданным для того, чтобы воспроизводить те тяжелые усилия, которых, насколько я понимаю, человечество старалось избежать с тех пор, как начало кидаться камнями в спящих мастодонтов.
        - Да,  - сказал Джефф с видом глубокого удовлетворения, когда наш обход подошел к концу и мы повернули к «Запретной земле»,  - мы в «Счастливой долине» стараемся на все смотреть с оптимизмом.
        Кажется, ключевым словом у них было «старание». Обязательным было радостное выражение лица, и там во множестве присутствовали такие Джеффы - сотрудники, называвшиеся «реаниматорами» и отвечавшие за его обеспечение, и для этого организовывали игры, не давали пансионерам сидеть на месте и придирались ко всем, у кого вид был недостаточно ликующий. Они были противоестественно бодры и абсолютно бессовестны в своей убежденности, что все должны смотреть на жизнь оптимистически, что, по-видимому, являлось для них синонимом занятий спортом.
        Естественно, я не рассчитывал, что тетя Долорес познакомит меня с окружением, но вместо этого обратился за помощью к мистеру Бэгвеллу. Как у директора похоронного бюро, у него часто были общие дела с пансионом, где средний возраст обитателей составлял 79 лет, но его недолюбливали и пансионеры (некоторых при виде мистера Бэгвелла мог хватить удар), и персонал, который в принципе неодобрительно смотрел на смерть и к тем, кто имел наглость умереть в «Счастливой долине», относился особенно холодно. Во-первых, они уже больше ничего не оплачивали, так как их взносы прекращались вместе с их жизнью, но, что еще хуже, они больше не участвовали в играх, напоминая остальным, что даже большая игра заканчивается слишком быстро. При такой непопулярности мистеру Бэгвеллу пришлось прибегнуть к услугам ряда подставных лиц, которые представляли его в «Долине», и именно в этом качестве мне удалось проникнуть в пансионат.
        В последние недели там умерло необычайное количество людей, поэтому накопилось много бумажной волокиты, а кроме того, я должен был выполнять кое-какую ручную, практическую работу. Ввиду неодобрительного отношения к смертности, стоило кому-то испустить дух, как его тут же нужно было «переиндексировать» (словечко из лексикона менеджера). Это значит убрать тело, вынести все вещи из бунгало и поселить туда другого старичка, прежде чем соседи заметят, что их стало на одного меньше, а этот процесс был чреват потенциальной катастрофой. Мне рассказали случай, когда одного хилого старика нашли в одиннадцать утра сидящим в кресле с закрытыми глазами и отвисшей челюстью. Поскольку в самом разгаре были утренние игры, администрация сделала неизбежный вывод и старика проворно утащили в морг, прежде чем он успел очнуться от своего всего-навсего очень глубокого сна и убедить недоверчивых реаниматоров, что его уже можно отпустить, так как они уже сделали свое дело и ему не терпится попрыгать на батуте. Его отпустили, но об этом случае стало известно, и несколько травмированных им пансионеров организовали
дежурство, чтобы спать по очереди и не допустить того, что кого-нибудь из них случайно «переиндексируют» во время сна. Другая неприятность состояла в том, что быстрый круговорот пансионеров мог смутить умы, которые, возможно, и так были не в лучшей форме, и раньше уже бывали случаи, когда старики нуждались в психиатрической помощи после того, как многие их соседи исчезли прямо посреди ночи. Вследствие этого каждому бунгало назначили женское и мужское имя, которые брали новички по прибытии (там даже существовал короткий ритуал вроде крещения, когда на крещаемого брызгали минеральной водой из бутылки), что помогало старожилам не запутаться в именах и создавало приятную иллюзию непрерывности.
        Я был очень занят в первые дни, и мне не хватало времени интересоваться загадочными электронными помехами, происхождение которых мне полагалось раскрыть, и тем более чесать языком с тетей Долорес, что не так уж и плохо, потому что у тети Долорес язык крепкий, а я слабый, и кроме того, у меня не было особого желания выслушивать перечень ее Горестей. Я слышал их не один раз и уже привык, но в таких прискорбных обстоятельствах у меня странным образом повысилась чувствительность. Отчасти дело было в том, что мне каждый день приходилось иметь дело со смертью, отчасти в страхе, что, если я быстро не разберусь, что это за помехи, ПП пришлет ко мне Кожаную Шляпу, а отчасти в том, что меня нервировало вынужденное веселье, окружавшее меня со всех сторон. У меня уже сводило скулы от непрерывных улыбок, и я был уверен, что не все жители «Счастливой долины» так счастливы, как хотели показать, и только делали веселый вид, чтобы отвадить реаниматоров. Короче говоря, я был подавлен, и перспектива провести полчаса с тетей Долорес слишком меня пугала, чтобы всерьез о ней задуматься. Пока однажды ночью я не заметил,
как она крадется к «Запретной земле».
        На самом деле название «Запретная земля» придумал я. Однако те, кто не был обязан бывать там по делу или, так сказать, состоянию здоровья, обходили стороной этот укромный уголок «Счастливой долины» под сенью деревьев, оставленный для тех пансионеров, которые сделали решительный шаг и, говоря языком «Счастливой долины», получили красную карточку. Здесь, вдали от полей для гольфа и теннисных кортов, без лишнего шума хоронили опальных личностей, так как кремация не применялась на том основании, что дым отвлекал бы от непрерывных игр тех клиентов «Долины», которые пока еще не так стремились на тот свет. На этом месте лежало табу страха, а не запрета.
        Не скажу, что вид тети Долорес, крадущейся по газону к «Запретной земле», наполнил меня самым кипучим энтузиазмом. Меня и без того уже напрягала ее связь с «Долиной». Прибавьте к этому свидание в непосредственной близости от кладбища, и вы получите сочетание далекое от приятного. Тем не менее, обремененный противным чувством семейной ответственности, я был вынужден последовать за ней и выяснить, что она задумала.

        Стояла теплая ночь, но, пока я шел за тетей Долорес мимо корпуса реаниматоров (расположенного таким образом, чтобы загораживать домики пансионеров от лязга лопат), меня проняла сильная дрожь. До тех пор я не знал, что такое сильная дрожь, но то леденящее чувство, которое я испытывал, явно не относилось к слабым. Дрожь начиналась где-то прямо во внутренностях и с невыносимым бесстыдством ерзала в моем пищеварительном тракте.
        По целеустремленности ее походки было ясно, что тетя Долорес вышла не просто на полночную прогулку, да и ошибиться относительно ее цели тоже было трудно. Она направлялась на кладбище, и вовсе не в переносном смысле. Мне страшно хотелось очутиться где-нибудь в другом месте, подальше от того, чем она собиралась заниматься на кладбище, что бы это ни было, но я не отступал, мечтая, чтобы у меня в животе стало тепло. Но бесполезно.
        На кладбище горели факелы, поблескивая сквозь деревья, словно крохотные глазки. Тетя Долорес выступила на открытое место, и с десяток фигур вышли вперед, чтобы приветствовать ее. Они коротко присели, в чем я не сразу распознал преклонение колен, которое это движение и означало. На самом деле на колени никто не встал, поскольку, несмотря на чрезмерные тренировки, или, может быть, как раз из-за них, никто из собравшихся не обладал достаточной для коленопреклонения гибкостью. Все это были жители «Счастливой долины».
        Тетя Долорес подошла к невысокому возвышению, подпертому плитой черного мрамора - коллективной надгробной плитой, так как отдельные надгробия для уже неплатежеспособных и неспортивных обитателей этого уголка «Долины» считались экстравагантной безвкусицей. Водрузившись на подмостки, тетя Долорес повернулась и поприветствовала тайное собрание.
        - Смерть да будет с вами!  - провозгласила она.
        - Смерть да будет с тобой!  - хором повторили присутствующие.
        - Мы снова собрались в этом торжественном месте,  - сказала она,  - дабы почтить вечные истины.
        Последовал неразборчивый, но по тону одобрительный ответ.
        - Эти, там,  - презрительно сказала она, махнув рукой на служебные помещения,  - делают вид, что жизнь полна радости.
        Над толпой пронеслось шипение, и я почувствовал приступ тоски.
        - Но мы с вами, мы знаем, что жизнь - не веселье. Жизнь состоит из Горестей. В Горести мы рождаемся, в Горести живем, пьем Горесть за Горестью, день за днем, пока не подходим к тому окончательному Горю, единственному, что есть надежного в этой горькой жизни, к этому Горю из Горь, благословенному, которое все объемлет и все заканчивает, Горю, которое мне знакомо после того, как я потеряла своего несчастного мужа, Горю, которое все мы узнаем рано или поздно.
        - Смерть да будет с тобой!  - нараспев повторила толпа.
        - Жизнь полна печалей и невзгод. Как бы мы ни старались, как бы глубоко ни погружались в иллюзию любви, с каким бы рвением ни симулировали удовольствие во всех его видах, Горе, которое мы чувствуем в своих сердцах,  - вот истина, полная истина и ничего, кроме истины.
        - Смерть да будет с тобой!
        - Итак, братья и сестры, будем же свидетельствовать. Кто напомнит нам, что жизнь всего лишь юдоль слез, в которой могуче плавает великая рыба Горе?
        Наступило минутное колебание, и потом вперед шагнула бодрая старая карга.
        - Говори, сестра,  - сказала тетя Долорес.  - О каком Горе ты нам поведаешь?
        - О моих детях,  - сказала старуха.
        - Да, ужасное Горе,  - сказала тетя Долорес чуть прерывающимся голосом.
        - Они взяли любовь, которую я им дала,  - продолжала старуха,  - взяли заботу, которую я им дала, взяли еду, которую я им дала, взяли образование, которое я им дала, взяли деньги, которые я им дала, подарки и многие услуги; они забрали мою фигуру, они забрали мою свободу, они забрали мои силы, они забрали мою внешность, они забрали мой разум, а потом они забрали дом, предоставив мне, бедной вдове, искать приюта в «Счастливой долине».
        - Смерть да будет с тобой!
        Старичок кроткого вида с лысой макушкой занял место исповедовавшейся.
        - Свидетельствуй, брат.
        - Я тридцать четыре года был аварийным комиссаром[12 - Аварийный комиссар - эксперт, к услугам которого прибегает страховая компания для защиты своих интересов при наступлении страхового случая.] в страховой компании,  - сказал он.
        - И о каком Горе ты хочешь нам поведать?
        - Я тридцать четыре года был аварийным комиссаром в страховой компании,  - повторил он, озадаченный, что тетя Долорес не осознала чудовищности его признания.
        Ее непонятливость была понятной. На острове, привыкшем жить без всяких гарантий, плохо понимают, что такое страхование.
        - Я занимался страховыми претензиями клиентов - и сводил их на нет. Пока отдел претензий не свели на нет, всунув его в подотдел дополнительных услуг - компьютеры, секция ДЗ/П107, - и соответственно свели на нет и персонал. Я хочу сказать, в самом буквальном смысле. Правда, мне все-таки выдали мой «золотой парашют»[13 - «Золотой парашют» (разг.) - увольнение с большой компенсацией.].
        - Настоящее Горе,  - согласилась тетя Долорес, хотя в ее голосе прозвучало разочарование.  - Если нужна будет помощь с парашютом, подойди потом ко мне. Смерть да будет с тобой!
        - Смерть да будет с тобой!
        Собрание продолжалось в том же духе, оратор за оратором рассказывал свои горестные истории: частный детектив, специализировавшийся на делах о разводе, сначала сочинял дело, а потом продавал тому, кто больше даст, будь то мужу, жене или любовнику; бухгалтер, занимавшийся выведением активов из компании; стоматолог и вожатый бойскаутов, получавший от обеих работ слишком большое удовольствие; кредитодатель, который обещал слишком мало; эксперт по оценке недвижимости, который обещал слишком много; адвокат, умело взваливавший вину клиента на ни в чем не повинных свидетелей; строитель, чьи здания неожиданно расстраивались; специалист по защите окружающей среды нефтяной компании, который ничего не защищал, кроме своего непосредственного окружения; консультант по финансовым услугам, который обслуживал финансы собственной семьи лучше, чем клиентов; врач, так помешанный на здоровье, что половину пациентов уморил раньше времени; нотариус, решивший ликвидировать английский язык; юрист, защищавший начальство, у которого было рыльце в пушку; банкир-инвестор, который был… банкиром-инвестором; программист,
признавшийся, что, вопреки благим намерениям, пожалуй, принес больше горя, чем все остальные вместе взятые, и слегка светящаяся женщина, консультант по связям с общественностью в компании «Британское ядерное топливо», которая стала настолько радиоактивной, что технически была отнесена в разряд радиоактивных отходов. После этого перечня горестей было провозглашено, что смерть - единственная спасительная милость, а моя умеренная депрессия достигла такой глубины, что я сам чуть было не пошел исповедоваться.
        - Итак, мы собрались,  - сказала тетя Долорес,  - чтобы почтить тех, кто воплотил в себе ту истину, что смерть - единственная явь помимо Горести, почтить тех Совершенных, чьи души покоятся здесь, под нашими стопами, которыми мы попираем их и в смерти, как и при жизни…  - при этих словах кое-кто из собравшихся неуютно зашевелился,  - и которые взывают к нам с того света, из-под этой самой земной тверди, и глаголют нам: «Приидите, братья и сестры, за этим мы и появились на свет, чтобы умереть, и больше низачем», умереть, говорю я вам, умереть! умереть! Итак, приидите, умрите со мной, приидите сюда, в это жилище истины, это жилище смерти, ибо все ваши труды, чтобы избегнуть ее,  - всего лишь глупая тщета и истинно только смерть имеет смысл. Ей, в этот самый миг…
        И только когда она сказала это самое «ей», до меня дошло, откуда тетя Долорес набралась этой лексики, не говоря уж о синтаксисе. Обычно ее стиль отличается некоторой нетвердостью в отношении лексики и синтаксиса. Она собаку съела на повелительном наклонении и умеет склонять Горесть на все лады, но, что касается остального, она довела бы до припадка специалиста по нормативной грамматике. Но та тетя Долорес, которую видел я балансирующей на черном надгробии, была охвачена вдохновением. Конечно, «великая рыба Горе, могуче плавающая в юдоли слез» - это не ахти какая метафора, но сами слова слетали с ее языка с легкостью проповеди Милостивого Бога Дональда. Я подозреваю, что это и была одна из его проповедей. Она просто перевернула смысл вверх ногами благодаря предосудительному применению отрицательных частиц и, по-моему, целому дню, проведенному за чтением словаря.
        - Ей, говорят они, приидите к нам. В этот самый миг они говорят с нами, в этот самый миг они взывают к нам, в этот самый миг они вздымают землю своим настойчивым зовом, дабы мы пришли и слились с ними и покинули эту юдоль Горестей.
        - Смерть да будет с тобой!  - воскликнуло возбужденное собрание, потрясая пузырьками с витаминами.  - Смерть да будет с тобой! Смерть да будет с тобой!
        Я пришел в ужас. Возможно, нравственные идеалы «Счастливой долины» казались мне смешными, но лучше уж они, чем этот культ смерти, в котором Горе разделенное означало Горе умноженное. Играя на тайных сомнениях тех пансионеров «Счастливой долины», кого не убедила установка «заплати и резвись», кому не хватало сил резвиться после оплаты, кому наскучила резвость, кто устал улыбаться или просто боялся того, что должно было произойти, тетя Долорес своими махинациями подталкивала их к тому, что немцы, у которых нет недостатка в названиях для таких вещей, называют Weltschmerz[14 - Мировая скорбь (нем.).], в которой жизнь определяют рок и тьма могилы. Но хуже всего было то, что вскоре она закончила свою церемонию неким феноменом, от которого меня самого проняла такая Weltschmerz, что и не скажешь. Все посмотрели под ноги.
        - Видите!  - вскричала она, устремляя дрожащий палец в землю.  - Видите! Они говорят с нами! Они обращаются к нам! Они зовут нас! О Горе! Горе! Горе!
        И тут я в первый раз почувствовал слабое гудение, которое действительно как бы исходило из-под земли. Я смотрел в круг света, и кладбище словно бы стало пульсировать, вибрировать от голосов мертвых. Я не храбрец. Мне не хотелось бы называть себя трусом, но, возможно, именно так называл бы меня черствый наблюдатель. Уверенный в том, что у меня под ногами творится что-то зловещее, я бросился прочь, прежде чем то, что находилось под землей, что бы это ни было, не выбралось наружу.
        После бессонной ночи я пробрался сквозь утренних бегунов и вернулся в «Запретную землю». От церемонии не осталось никаких следов, и я подошел к надгробной плите, опасливо обходя низкие, близко расположенные холмики, отмечавшие отдельные могилки. Я остановился у памятника и, затаив дыхание, прислушался. И я расслышал это постоянное, но четко различимое пуф-пуф-пуф-пуф-пуф, как будто тихонько пыхтели негромкие бесчисленные голоса. Я уставился в землю и понял, что пульсирующий звук не был ночной фантазией, внушенной галлюциногенными факелами и риторикой тети Долорес, и земля под моими ногами шевелилась без всякого сомнения!
        Мне повезло, что меня нашел мистер Бэгвелл, а не кто-то еще. Если бы кто-то другой увидел, как обезумевший госслужащий бредет по лесу, бормоча про себя и вскрикивая при виде деревьев, мне даже противно подумать, что бы он сделал. Меня могли бы отправить в сильноразвитый мир. Но Бэгвелл взял меня за руку и ласково спросил, что случилось. После того как я, заикаясь, выложил ему свою историю, он тихонько засмеялся.
        - Но это же электрокардиостимуляторы,  - сказал он.  - Здесь у большинства пансионеров установлены кардиостимуляторы. Мы не можем их извлечь, поэтому хороним покойников вместе с ними, а они все работают, все накачивают, пока… в общем, я не знаю, когда они остановятся. Я не слышал, чтобы где-то еще было подобное. Маргамонхийцам не нужно стимулировать сердце, а в сильноразвитом мире вряд ли эти аппараты причиняют кому-то беспокойство. Но здесь мы так тесно хороним клиентов «Долины» ради экономии места, что шум от кардиостимуляторов сливается и гремит, как ансамбль ударных инструментов. Должно быть, твоя тетя это заметила и неправильно истолковала.
        - Точно!  - крикнул я, обнимая моего испуганного спасителя.  - Вот что за шум перехватили люди ПП своей разведывательной аппаратурой. Вот что они слышали, за этим они меня сюда послали. Какое счастье! Можно идти домой. Можно убраться из этого места. Мне уже не нужно оставаться в «Счастливой долине»!
        Бэгвелл с сомнением посмотрел на меня.
        - Но все-таки,  - сказал он,  - остается еще твоя тетя.
        - Моя милая старушка, тетя Долорес!  - ахнул я, не в себе от эйфории. Если бы она там была, я бы ее расцеловал, по крайней мере, попросил бы мистера Бэгвелла сделать это от моего имени.
        - И этот ее культ. Он объясняет необычайное количество смертей в последние месяцы. Они начались примерно в то же время, когда она тут появилась. Во всяком случае, вскоре после этого.
        - Вы же не хотите сказать… Вы же не имеете в виду…
        - О нет,  - сказал Бэгвелл.  - На это даже твоя тетя Долорес не способна.
        - Вы не знаете мою тетю, как я. Она способна на все.
        - Может быть, но в данном случае ты ее переоцениваешь. Ты забываешь, что мои работники имеют дело со свидетельствами о смерти. И я доверяю нашему врачу. Все наши клиенты умерли естественной смертью. Я настаиваю. Это дело профессиональной чести. Нельзя хоронить людей как попало только потому, что такая у тебя работа. Тут требуется консенсус. Я хорошо помню, как однажды ко мне пришел ПП и попросил кое-что сделать. Нет, сказал я, ни под каким видом. У этого тела нет головы. Оно…
        - Стойте! Как вы можете называть смерть из-за тети Долорес «естественной»!
        - Но она же их не убивала. Я уверен. Есть медицинские данные.
        - Тогда о чем беспокоиться? Я могу убраться отсюда, могу…
        - Но, возможно, она подтолкнула их к могиле.
        - Подтолкнула к могиле? Каким образом?
        - Вспомни, это же слабые люди. Мы много говорим о взрослении и ничего о старении, но это неправильно, потому что взрослеем мы каких-нибудь двадцать лет, а потом пятьдесят лет стареем, теряя идеалы и надежды. Ты сам слышал прошлой ночью, эти люди прожили трудную жизнь. Затянутые в костюмы, они охотились друг за другом, грабили друг друга, эксплуатировали друг друга, постоянно испытывали ужас оттого, что кто-то может разделаться с ними, прежде чем они разделаются с ним. Шли на сделку с совестью, укладывали ее в прокрустово ложе производственной необходимости, действовали под диктатом компании и прибылей, приходя в отчаяние от мысли, что кто-то еще быстрее уложит в прокрустово ложе их самих. Они уже ни на что не способны. Они приехали сюда за покоем, затем, чтобы греться на солнце, болтать, отдыхать, наслаждаться тишиной. И что они получили? Шведскую стенку, гребной тренажер и надсмотрщиков, которые не спускают с них глаз. Им опять приходится бежать, только бежать не за прибылью, а от смерти, чтобы сердце по-прежнему тикало.
        - Кажется, в этом смысле они справились,  - сказал я, глядя на дрожащую кладбищенскую почву.
        - Это ерунда. Причуда технологии. Дело в том, что они устали, растерялись и струсили. Это маниакальная гонка от инфаркта делает их уязвимыми. Стоило только кому-то вроде твоей тети Долорес вложить им в головы идею смерти, и все, они просто потеряли желание жить и опустили руки, сколько бы надсмотрщиков ни старалось их расшевелить. Проще говоря, они потеряли интерес к жизни. В большинстве своем нас заставляет крутиться только интерес.
        - Откуда вы все это знаете?  - спросил я.
        Бэгвелл открылся мне с такой стороны, которой я в нем не подозревал. Видно, под присмотром Джеммы он проделал долгую дорогу. Он пожал плечами.
        - При моей работе видишь много горя, как правило совершенно лишнего. Поэтому в какой-то момент ты останавливаешься и задумываешься. Именно потому, что я остановился и задумался, теперь я вместе с Джеммой. Как только сердце Артура остановилось, я подумал, надо воспользоваться моментом. С тех пор я ни дня об этом не жалел.
        - Только не рассказывайте тете Долорес. Она вас никогда не простит. Так как же нам ее остановить? Разоблачить перед руководством?
        - Сомневаюсь, что от этого будет какой-то толк. Возможно, ее уволят, но подумай, как они запаникуют. Они не остановят свою шарманку про здоровый дух в здоровом теле и так далее. А в конце концов додумаются до того, что праздное тело - больное тело, а в праздном теле больной дух.
        - Да, я понимаю, что вы хотите сказать… привезут канаты для лазания, барьеры для бега…
        - Тарзанки, альпинистское снаряжение, водные лыжи…
        - Вот акулам будет раздолье.
        - Не говоря уж о реаниматорах.
        - Но что же нам делать?
        - Не знаю.
        - Осталось только одно,  - твердо сказал я.  - Надо идти к Джорджи Пухолу.
        Через три ночи мы с Бэгвеллом и Джорджи, а также ведрами и мешочком с травами прятались во мраке ночи поблизости от черной мессы под предводительством тети Долорес. Я назвал их собрание черной мессой, хотя к чести тети Долорес нужно сказать, что напрямую сатану никто не вызывал, не перерезал горло и не вспарывал внутренности курам, не было ни бормочущих монахов, ни голых девственниц - да и поди найди девственницу в «Счастливой долине». Но даже если это и не была черная месса, все равно было темно, хоть глаз выколи. Снова мы услышали нездоровые приветствия, похоронную проповедь тети Долорес и свидетельства новообращенных о многочисленных Горестях жизни, которым собратья алчно внимали. Я с тревогой увидел много новых лиц среди ее последователей, которых на этот раз было почти сорок человек. Мы пришли вовремя, чтобы вмешаться.
        По словам Джорджи, случай был сложный, поскольку мы собирались вмешаться не просто в законы физики, как в тот раз, когда прекращали гравитацию, но в более неуловимый и вероломный феномен, в ту часть природы, которая несколько вольно называется «человеческой». Он сказал, что это свойственно человеческой природе - ворчать и видеть все в мрачном свете, в убеждении, что жизнь проходит мимо, пока она почти не пройдет, и только тогда мы понимаем, что все эти годы ворчания и недовольства мы потенциально были невообразимо счастливы и так и не сумели прожить жизнь, получая от нее удовольствие. Вот в чем корень успеха тети Долорес, сказал он. Она эксплуатирует скрытое чувство неудовлетворенности, которое не дает покоя многим людям, заставляя их обесценивать прошлое и делать вид, что его неосуществленные радости и упущенные шансы всего лишь иллюзия. Таким образом она смягчает ощущение того, что их обманули, отняли возможности, и одурманивает их своей унылой подружкой Смертью. Единственный способ дискредитировать ее культ и восстановить у жертв нормальное чувство удовольствия - это напомнить им, что, несмотря
на все разочарования, сегодняшняя досада будет основанием завтрашней тоски. Нам придется вмешаться в сам ход времени. А кардиостимуляторы станут для нас машиной времени.
        - Я был кадровиком в фармацевтической компании,  - заявил пожилой господин в фиолетовом спортивном костюме.
        - Смерть да будет с тобой,  - пробормотали несколько стоящих на краю бездны душ.
        Кающийся не решался продолжать.
        - Мы можем услышать твой рассказ?  - подсказала тетя Долорес.
        - Так точно, капитан!  - ответил кающийся.
        Это был Барри, тот бегун, которого я встретил в первый свой день в «Счастливой долине». Ноздри тети Долорес раздулись, ее спина выпрямилась настолько, насколько позволил вес. Мое сердце сжалось. Если еще несколько человек назовут ее капитаном, она заставит всю компанию щелкать каблуками и вскидывать правую руку в приветствии.
        - Работа была моим Горем,  - торопливо продолжал Барри.  - Я вышвыривал людей, когда они не оправдывали затрат, я обрезал пособия но безработице и улаживал иски, чтобы они не доходили до суда.
        Джорджи потихоньку зажег пучок разных трав у себя в шляпе. Я не знал, что у него в пучке, но различил сильный запах тимьяна, который редко встречается на Санта-Маргарите-и-Лос-Монхес и растет исключительно в горах в глубине страны.
        - Ты предавал братьев своих?  - вкрадчиво сказала тетя Долорес.
        Если бы она так не заботилась о собственном достоинстве, по-моему, она бросилась бы обнимать Барри. Он, бедный олух, даже не понимал, насколько он был близок к настоящему Горю.
        - Да,  - сказал он.  - А потом предали меня. Однажды, за три года до пенсии, прихожу на работу, а мой отдел кадров закрыли - и меня вместе с ним.
        - О, да будет смерть с тобой, брат!
        Травы запылали, отбрасывая синеватые отсветы на шляпу Джорджи. Я посмотрел на банду тети Долорес, опасаясь, что фокусы Джорджи выдадут наше местонахождение и станут окончательным прозрением в глазах смертепоклонников. Я пытался уговорить его не сжигать травы на месте, но он настаивал, что заранее жечь их бесполезно, так как именно дым был действенным средством. К счастью, смертепоклонников ослепляли факелы и признания, и никто не заметил нашего скромного костерка.
        - Стал не нужен отдел кадров?  - спросил сосед Барри, комиссованный аварийный комиссар.
        - Кончились кадры, некого было отделять,  - сказал Барри.  - Во всяком случае, те, что остались, так боялись, что их не надо было ублажать пособиями по увольнению и переподготовкой. Хватало пары охранников, которые присматривали за тем, как уволенный забирает личные вещи из стола и подписывает обязательство не предъявлять претензий, и провожали его до двери. Никакой суеты, беспорядка, никакого расхода человеко-часов.
        Джорджи опустил лицо в наполнивший шляпу дым и глубоко вдохнул.
        - Это большое Горе,  - сказала тетя Долорес,  - и новое доказательство, что нет ничего надежного в этой жизни, кроме последнего Горя, нежизни, которая придет ко всем, и пусть она придет рано, а не поздно.
        - Смерть да будет с тобой!
        - Кто хочет еще сказать?
        Джорджи воткнул в землю полую тростину, приложил конец ко рту и плавно выдохнул. Я заметил, что кардиостимуляторы заработали чуть быстрее, но Горюющие были слишком поглощены своими Горестями, чтобы обратить внимание. Джорджи еще раз наклонился к шляпе и продолжил окуривать кладбище.
        - Не могу врать,  - заявил старичок, сущий божий одуванчик,  - я торговал оружием.
        Пораженные мощью исповеданного им Горя, его собратья разразились спонтанной овацией. Тетя Долорес улыбнулась во весь рот. Вот наконец-то Горе, в которое она может вгрызться всеми зубами. К счастью, второго выдоха Джорджи хватило, чтобы сильнее повлиять на кардиостимуляторы и испортить ей удовольствие.
        Раздался резкий треск. Пульсирующий звук превратился в пиканье, которое незаметно перешло в стрекотание. Биение кардиостимуляторов, вибрировавших в десять раз быстрее, вырвалось из-под земли в атмосферу. Раздался шорох в листве, в воздухе почти осязалось электрическое напряжение. Волосы у меня на затылке встали дыбом. Два пенсионера в спортивных костюмах взвизгнули: между ними проскочила искра статического электричества. Вдалеке завыла собака.
        Тетя Долорес оскалила зубы, спрыгнула с возвышения, побежала к торговцу оружием, поцеловала его, бросилась обратно, вскочила на надгробную плиту, развернулась, сжала руки над головой, ударила себя по бедрам, визгливо протараторила речь и села с испуганным выражением лица - и все это почти за одну минуту, на что при нормальном ходе времени потребовалось бы около четверти часа.
        Сердце, как говорит Джорджи, мера всего. Биение сердца управляет нашей жизнью, ритмом наших дней, велит нам просыпаться, есть, спать, ограничивает скорость, с которой мы ходим, говорим, занимаемся любовью, определяет наше чувство музыки, речи, шагов в танце, выверенного наложения мазков, сообщает о возрастных переходах, даже, если внимательно прислушаться, предупреждает о сверхъестественном и, наконец, отдает последний приказ, когда приходит пора уходить. Говоря короче, это наши физические, эмоциональные и духовные часы. Заставляя кардиостимуляторы работать быстрее, Джорджи смог воздействовать на магнитное поле кладбища и таким образом ускорить само время для тех, кто находился в непосредственной близости.
        Даже для тех из нас, кто знал, что происходит, это был болезненный опыт. Бэгвелл схватился за дерево, а я почувствовал непреодолимое желание сесть. Между тем смертепоклонники совершенно растерялись, они понимали только, что мучительное подозрение, что чем старше становишься, тем быстрее летит время, превратилось в удручающее убеждение. Кто-то упал, сброшенный на землю все ускоряющимся пульсом кардиостимуляторов, радиоактивная дама светилась, как ночник, торговец оружием, кажется, обмочился, а Барри тошнило в кустах. Тогда Джорджи в третий раз выдул дым.
        Время побежало с феноменальной скоростью. Я пытался удержаться за прерывистый образ окружающих вещей, но они слишком быстро двигались. Я видел себя словно бы в бесконечном коридоре прошлого, как человек, стоящий между двумя зеркалами. Кардиостимуляторы стрекотали, и сверлили, и начали визгливо скрипеть. Дни сменяли друг друга за минуты. Люди влились на поляну и тут же вылились обратно. Собрались, провели собрание и разошлись в мгновение ока. Участники обряда проносились между светом и тьмой, засыпали и просыпались, играли и горевали, то в лесу, то в «Долине». Быстрее и быстрее, солнце и луна вспыхивали попеременно, как стробоскопом выхватывая поляну в сменяющих друг друга неподвижных кадрах. Быстрее, быстрее, быстрее, мир окутался сумеречной расплывчатостью мелькания. Я закрыл глаза. Все крутилось. Я прижался к земле, как ребенок, вцепившийся в карусель. Но она кружилась слишком быстро. Я заскользил в пустоту. Огромная тяжесть сдавливала мне виски. Сердце колотилось. Кровь барабанила во внутреннем ухе. За закрытыми веками вспыхивали крохотные искры. Темно-синяя стена окружила меня. И тогда
наступила тьма.
        Джорджи вытащил тростину из земли и вытряхнул пепел из шляпы, и тогда внезапно все остановилось, не в искусственной неподвижности стробоскопа, но в почти головокружительном ощущении статического равновесия, которое будто бы вертелось само по себе, как раньше скорость. Я осторожно приподнялся на четвереньках. Бэгвелл обнимался с деревом, плотно зажмурив глаза. Джорджи глядел на нас улыбаясь.
        - Думаю, должно помочь,  - сказал он.
        - Что это было?  - выдохнул я.
        - Примерно девять дней, на мой взгляд,  - ответил он.  - Трудно сосчитать. Мы были не в самом центре, а на периферии. Извините, забыл спросить, не укачивает ли вас.
        - Можно уже открыть глаза?  - прошептал Бэгвелл.
        - Разумеется,  - сказал Джорджи.
        Бэгвелл открыл глаза, отцепился от дерева и плашмя упал на спину.
        - Мать вашу!  - проскрипел голос из-за деревьев.
        Бэгвелл устало приподнялся на локтях, готовый снова улечься, если время сделает что-то неуместное.
        - Я сказал, мать вашу!  - Это был Барри, он, спотыкаясь и вытирая рот, ковылял из кустов.  - И твою тоже,  - прибавил он, обращаясь к тете Долорес с такой откровенностью, которой я мог только позавидовать. Я всегда представлял себе, как бы сказал тете Долорес всю нелицеприятную правду, но, как уже говорилось выше, я не храбрец, а она не из тех, кто вселяет уверенность.
        - Смерть да будет с тобой?  - неуверенно сказала она.
        - К черту твою смерть. Она и так приходит слишком рано. Я столько времени потерял и без этих стонов про то, как я разочарован. Разочарованные люди - плохая компания.
        - Слушайте! Слушайте!  - сказал торговец оружием, вылезая из своих мокрых штанов.  - Какой смысл портить себе остаток жизни, жалея о прошлом. Надо просто сделать выводы.
        - Я чувствую просветление,  - сказала радиоактивная дама. Сказать по правде, светилась она довольно ярко.  - Как будто у меня в голове включили лампу.
        И тогда все заговорили разом, собирались небольшими группами, бормоча и жестикулируя, и никто ни слова не говорил о смерти. Все пришли к одному выводу: в конце концов, жизнь не такая плохая штука, когда видишь, как она ускользает от тебя с головокружительной скоростью.
        - Эй, погодите,  - запротестовала тетя Долорес.  - Вы чего, это все взаправду? Вы чего удумали? А Горе?
        - Я с удовлетворением отметил, что красноречие у нее хромает.  - Вы чего же, пойдете в игрища играть, в ихние эти гольфы-шмольфы?
        При этих словах все замерли как вкопанные. Вырваться из объятий смерти - это прекрасно, но одной мысли о том, чтобы вернуться в объятия реаниматора, хватило, чтобы заставить даже самого убежденного оптимиста остановиться и задуматься.
        - Этап второй,  - пробормотал Джорджи.

        Этап второй - это был мой скромный вклад в дело. Бессмысленно освобождать людей от смерти ради того, чтобы погнать их вдогонку за бессмертием. Культ смерти и культ здоровья - две стороны одной медали, которая вычеканена из страха и проштампована образами тьмы и света. Пока нам удалось только сбить темную сторону. Теперь требовалось ввести вакцину Нездорового Образа Жизни против вируса «Счастливой долины». Мы с Бэгвеллом впряглись в свое ярмо и поковыляли на поляну, стараясь удержать по полдюжине ведерок пальмового вина, а Джорджи шел за нами с мешком тыквенных бутылей.
        - Кому охота выпить?  - сказал я.
        - И ты тут?  - зарычала тетя Долорес.
        Я ухмыльнулся, поставил ведерки на землю, окунул тыкву и предложил ей выпить. По-моему, очень смело. Она выхватила бутыль у меня из руки и стала высматривать на кладбище подходящий камень. Я втерся между продажным адвокатом и нотариусом-антилингвистом.
        Первым отважился попробовать бывший строитель. Он залпом выпил вино, как человек, который занимался этим всю жизнь. За ним тыкву схватил банкир, жадно опрокинул в горло, пустил газы и опять опрокинул. В считаные минуты все уже пили за освобождение.
        Не найдя достаточно крупного булыжника, тетя Долорес посоветовала мне не ходить по темным закоулкам в ближайшие пятьдесят лет. Потом она сделала неискреннюю попытку призвать своих сообщников к усладам Горя, но все же она понимала, что потерпела поражение, и, наконец, ушла по-английски, кривясь от отвращения. Невозможно принести Горе в мир, если люди решили веселиться самым безответственным образом.
        Кардиостимуляторы возобновили свой естественный ход и потихоньку пульсировали, но наши все более пьянеющие гости уже не пугались, а смотрели на них с некоторой ласковой фамильярностью: уверенно пульсирующая мембрана, приглушенные звуки мира, доносящиеся из-за стены, благоуханный воздух, вино рекой, тепло, успокоительный мрак, людная компания… все это были воспоминания, которые утешали.
        Ко мне подкрался доктор-ипохондрик:
        - Может, есть чего покурить?
        Я передал ему мешочек с местной травой. Кое-кто из окружающих выразил неодобрение, но, как только доктор скрутил себе папироску и запыхтел с довольным видом, новое искушение оказалось слишком сильным: Вскоре уже с десяток пансионеров колупались с бумажными квадратиками, которые я нарезал из «Маргамонхийских ведомостей», причем для многих это была первая самокрутка в жизни.
        Рассвет забрезжил, прежде чем последние гуляки разбрелись по своим домикам, кашляя и распевая, как стая канареек, надышавшихся газом в шахте. Я не имел удовольствия быть свидетелем последовавших событий, но это стало одной из излюбленных баек наших новообретенных друзей, и ее часто пересказывают как своего рода космогонический миф.
        Наступила уже середина утра, и реаниматоры с ужасом увидели, что бывшие смертепоклонники до сих пор лежат в кроватях, жалуются на похмелье и вовсе не намерены подниматься. А когда персонал попробовал заставить их заняться спортом, произошло восстание. Тридцать семь разъяренных пансионеров накинулись на своих мучителей, обрушив на них памперсы и упаковки виагры, забросав тюбиками зубной пасты и пузырьками витаминов, закидав триммерами для подстригания волос в носу и зубными протезами, похожими на кастаньеты, и окончательно расправились с ними, швырнув им под ноги теннисные мячи, вымоченные в средстве для восстановления седых волос. Они погнали реаниматоров по игровым площадкам и загнали в главный пруд на поле для гольфа. Потом реквизировали микроавтобус, вырвались за центральные ворота и отправились на плантации пальмового вина. Они вернулись той же ночью, исполненные жизни и разных других крепких напитков, с канистрами дистиллированной пальмовой водки, после чего инфекция распространилась, и все больше пансионеров стали понимать, что уже слишком поздно исправлять прошлое, которое отнюдь не так
плохо, как им казалось, а в будущем перемен ждать не приходится, так что они вполне могут жить в свое удовольствие, даже если это доведет их до смерти. Администрация «Счастливой долины» оказалась совершенно не готова к восстанию, и после трех нелегких недель реаниматоров погрузили на самолет и отправили по домам, а персонал из местных особенно не напрягался, так что комплекс закрыли.
        Лишенные системы поддержки, предоставляемой «Счастливой долиной», бывшие пансионеры сначала растерялись, так как их жизнью давно уже управляли учреждения, и ответственность, которую влечет за собой свобода, их испугала. Одно дело - понять, как глупо стремиться к вечной молодости, легко отвергнуть страх и страсть к смерти, но жить самостоятельно и заполнять пустые дни подобающей праздностью - это гораздо более трудная задача. За все приходится платить, и свобода от страха, тоски и стадного покоя может быть оплачена прямым дебетом с воображения - а это не тот ресурс, в который те отрасли промышленности, где эти люди проходили подготовку, делали большие вложения.
        Выход придумала Джемма. Она пригласила трех бывших жителей «Счастливой долины» к себе домой. Должно быть, условия стали для них потрясением, потому что даже в таком доме, как у Бэгвеллов, удобства не вполне скандинавские, но их гости были так рады, что у кого-то нашлось для них место, что пошли на уступки и научились получать удовольствие от душа из ведра и звездного неба, и вскоре уже превозносили достоинства простой жизни перед ровесниками. Так началась интеграция иностранных пансионеров в местное общество. Один за другим пансионеры уходили из руин «Счастливой долины» и находили приют у маргамонхийских жителей - но правде сказать, некоторые так хорошо приютились, что на следующий год Милостивому Богу Дональду пришлось даже больше крестить, чем отпевать.
        Несмотря на родство двух этих групп, конечно, это парадокс, что именно приверженцы смерти освободили приверженцев здоровья и что вместе они вернули себе наивную любовь к жизни; но парадоксы относятся к самым важным стимулам, которые держат великую рыбу Горя на привязи, и в качестве источника интереса и удовольствия с ними сравнится только выгул собак, как я отметил в своей речи при вступлении в должность главы Клуба Собачников Санта-Маргариты-и-Лос-Монхес, моего скромного вклада в возрождение бывших обитателей «Счастливой долины». Мы встречаемся дважды в месяц, обсуждаем разнообразные следствия выгула собак, выслушиваем доклады членов о менее известных аспектах данного занятия, распиваем пару бутылочек и, разумеется, выгуливаем собак. Честно говоря, уже скоро должно начаться очередное заседание, так что прошу прощения, но мне пора идти. Как обычно, пора прогуляться с собакой.
        Бип

        Настройся только на какую-нибудь «Всемирную службу», и наверняка услышишь, как собрание ученых мужей разглагольствует о глобализации. Если предаться сентиментальности, я всегда чувствовал себя вполне глобально, хотя и не разобрался полностью, что собой представляет мир в понимании знатоков, но он, кажется, сводится к какой-то финансовой фантазии из тех, что нравятся экономистам и прочим выдумщикам. Ближе всего Санта-Маргарита-и-Лос-Монхес подошла к этой глобализации в своей дипломатической сети, которую поддерживает мадам ПП, дабы оставаться в курсе модных тенденций. В остальном мы совершенно не имели понятия о том, как далекие события могут повлиять на нашу жизнь, пока от мечтательного сна нас не разбудил Большой Информационный Перенос.
        Все началось, когда какой-то умник из ЮНЕСКО решил, что обычная помощь уже не помогает: деньги, одеяла, одежда, медицина, домашний скот, семена, еда, лекарства и идеология десятилетиями накапливались в тропиках без какого-либо заметного влияния на судьбу получателей. Значит, озарило умника искрой догадки, нужно предоставить им больше информации. Информация - это природный газ глобализации. Он стоит дешево и горит ярко, освещая темные углы земного шара и двигая экономический прогресс, и его можно транспортировать куда угодно практически без ухудшения качества. Если те, кто отстает в экономической гонке, получат кучу информации, они смогут догнать богатые страны.
        Короче говоря, всем известно, что бывает, если поднести искру к природному газу. Громкий бабах! Идея начала распространяться, как лесной пожар, ибо сильноразвитый мир чувствует переизбыток информации и с удовольствием освободился бы от излишка, думая при этом, что заодно еще и приносит пользу тем представителям рода человеческого, которые пребывают во мраке невежества. Однако такие вещи не делаются в спешке, так что после некоторых раздумий было решено, что вполне серьезно будет остановиться на Санта-Маргарите-и-Лос-Монхес. Наш остров был выбран в качестве испытательного полигона.
        Впервые мы узнали об этом, когда флотилия грузовых кораблей, войдя в бухту Свободы, вызвала страшный затор в порте Власти (второй стол слева в «Портовом баре» у Беллы). В бухту Свободы ничто не входило лет эдак примерно пятнадцать, и власти пришли в полное замешательство от этих новостей. К счастью, от них не требовалось ничего сложного, только стоять поблизости с разинутым ртом, пока суда выгружали несколько тысяч тонн печатных материалов, предоставленных сильноразвитым миром, после чего они уплыли восвояси. Нашему Таможенно-акцизному департаменту (четвертый стол справа), непривычному к таким поворотам, оставалось только почесывать в голове и заказывать пива.
        Насколько я понимаю, на телевидении проходили экстравагантные «БИП-марафоны», во время которых знаменитости, или «большие БИПы», со слезами на глазах умоляли зрителей пожертвовать лишние информационные и печатные материалы. Университеты организовывали студенческие БИП-шествия с целью сбора пожертвований, школы устраивали БИП-недели, комики и телеведущие выступали с БИП-обращениями, поп-звезды провозглашали себя послами БИПа, конференции передавали свою итоговую отчетность, церкви служили пунктами сбора, банки копили электронную информацию в компьютерных системах, библиотеки вычищали запасники, а коммерческие фирмы отдавали информацию тоннами - особенно расщедрились издательства, за что все мы им очень благодарны.
        ПП созвал иностранных дипломатов, выразил им глубокую признательность, и на этом покамест дело и остановилось. Доклады, обзоры, тезисы, статистические анализы, электронные таблицы, приходские списки, свидетельские показания, почтовые рассылки, журналы, справочники, альманахи, реестры, гроссбухи, брошюры, романы, учебники, газеты и прочие печатные издания лежали, никому не нужные и не интересные, кроме мадам ПП, которая с восторгом обнаружила там три тысячи зимних каталогов из обанкротившейся компании «Товары почтой». А все остальное валялось на солнце, потом под дождем, потом опять на солнце, потом опять под дождем, пока в гниющей массе не развился такой внутренний жар, что произошло спонтанное возгорание, уничтожив половину доков и утопив окаменевшую резиновую лодку, ржавый фрегат и три дырявых рыбачьих суденышка, которые и составляли маргамонхийский флот.
        Не этого хотело международное сообщество. Умники пришли к выводу, что причиной этого небрежения является страх ПП перед осведомленным населением, и решили действовать более настойчиво. Были отправлены новые грузовые суда, а когда грузы так забили остатки доков, что набережная съехала в гавань, неправительственные организации и агентства по международному развитию стали бомбардировать остров электронной и вещественной информацией. Грузовые самолеты проносились, чуть не задевая верхушки деревьев, сбрасывая связки книг и брошюр и пачки компьютерных распечаток, а ночное небо пугающе засверкало, когда в нем сошлись сотни спутников, чтобы излучать на землю дополнительную информацию. Казалось, что главное не качество, а количество, и среди населения Санта-Маргариты-и-Лос-Монхес вскоре появилось недовольство изобилием замусоривших остров сведений.
        На обочинах улиц сбились бумажные заносы, оставив узкие проходы, сначала это были кучки, потом горки и, наконец, небольшие, но показательные горные цепи, и только мул мог бы пробраться по темным ущельям, которые когда-то были широкими, солнечными бульварами. Нельзя было шагу ступить из дома, чтобы не споткнуться о пачки распечаток, факсов, фотокопий, рекламных листовок, технических чертежей, телефонных справочников, заявок на гранты, монтажных схем, проектов, резюме, незатребованных рукописей, черновиков статей, объявлений о скидках, инструкций по сборке плоских транзисторных модулей, проповедей, эссе, счетов, газет, портфолио, гарантий - всего, что могло содержать хоть крупицу информации. Она скапливалась везде, и огромные барханы бумаги расползались по острову, как нечто живое, растущее и очень голодное.
        Больницу при миссии завалило двадцатью тысячами листовок о здоровом образе жизни с подробными сведениями о вреде курения; Бэгвеллов на пять дней замуровало в доме тяжелыми осадками в виде брошюр «Морального большинства»[15 - «Моральное большинство» - политическая организация в США, ставившая целью создать протестантское лобби в правительстве. Распущена в 1989 году.]; в гостинице пришлось закрыть одно крыло, когда справочник британского управления по иммиграции засорил канализационный слив; а одна деревушка полностью скрылась под щедрым пожертвованием в виде микрофильмов, сделанных с мормонских метрических книг. Что касается телефонной системы, то она и сама по себе была не очень надежная, а когда на нее обвалились интернет-службы и цифровое вещание, притом что там даже не было оборудования, чтобы все это загрузить, она вообще рухнула, и провода оборвались под бременем этого бессмысленного коммуникационного недержания.
        Не только инфраструктура острова трещала по швам. Одна курица сошла с ума, когда склевала отчет акционеров; свинья проглотила ежегодный прогноз Международного валютного фонда, легла и сдохла; стадо коров подверглось воздействию медицинского доклада о случае болезни Кройцфельдта-Якоба у человека и с испугу бросилось в море, и больше их никто не видел. Осаждаемые информацией, фермеры пытались скормить ее животным, но молоко скисало, яйца протухали, мясо горчило.
        Если бы только в этом заключался ущерб, мы бы как-то справились, но, поскольку информация продолжала поступать, она начала влиять и на людей. Мальчикам ударило в голову шквалом книг, изданных какой-то организацией под названием Институт Адама Смита, после чего у них проявился опасный интерес к политике и они принялись приставать к незнакомым людям, болтая вздор о Люцифере или Люции Фере (боге рынка, кажется, хотя никто из местных торговцев никогда о нем не слышал), а потом спрашивали, за кого голосовала их жертва. Это уже было серьезно. У нас на Санта-Маргарите-и-Лос-Монхес такое не принято. Я знаю, я резко говорил о Мальчиках, но все же это мои двоюродные братья, и я не хотел бы, чтобы они пропали. Если бы им можно было подыскать какой-нибудь уютный домик неподалеку от Южного полюса, я бы не возражал, но если бы ПП узнал о том, чем они занимаются, он упрятал бы их куда-нибудь подальше.
        Несколько человек слетели с катушек от массированного спутникового излучения, и у многих голова так забилась информацией, что они потеряли способность принимать решения даже по самым простым вопросам. Страна замерла. Она и без того не очень быстро двигалась, но даже такое государство, как Санта-Маргарита-и-Лос-Монхес, должно хотя бы по инерции катиться вперед, чтобы хоть как-то функционировать. Рада с трудом заставляла себя вылезти из кровати, в чем не было бы ничего тревожного, если бы она не лежала в кровати одна. Что касается Дома Низких Женщин, то у них не было ни одного посетителя, с тех пор как им пробило крышу собрание католических трактатов, которое чуть не убило одного находившегося там клиента. Я всерьез испугался - я хочу сказать, когда услышал об этом парне, клиенте, который там был,  - потому что это могло произойти где угодно, когда угодно и с кем угодно. Только по чистой случайности никого не убило падавшими с небес тоннами БИПа, но если ничего не предпринимать, то голод довершит этот недосмотр.
        Даже ПП обеспокоило состояние государства. Обычно его интерес к состоянию государства не заходил намного дальше величины государственного долга, что каким-то непонятным путем было тесно связано с состоянием его банковского счета; что же до остального, то он особенно не волновался. Однако, видя, что его народ превращается из беззаботных кутил во встревоженных скопидомов статистики, он стал вызывать к себе иностранных послов и протестовать против такого угнетения нации. Однако послы были людьми закостеневшими, их змеиная кожа сморщилась от лжи, и они просто отмахнулись от его тревог, посчитав, что деспот испугался народного просвещения.
        Единственным человеком, который радовался происходящему, помимо тети Долорес, которую до глубины души пронимало такое количество унылых лиц, была мадам ГШ. Она пришла в восторг от множества модных каталогов, которые валились на нее с небес, и вскоре составила такую богатую библиотеку, что издала распоряжение, разрешающее маргамонхийским дипломатам больше не предоставлять ей сведения о моде и вместо этого чуть-чуть заняться своими прямыми дипломатическими обязанностями. Вот это уже было чревато последствиями.
        Они были вовсе не дипломатами, а знатоками от-кутюр, которых назначили за способности в портновском, а не политическом деле, и гораздо свободнее разглагольствовали о модельерах, чем о международных отношениях. Брошенные в дипломатический котел, они тут же сделали несколько заметных недипломатичных промахов, когда честно ответили на вопросы политических корреспондентов и сказали, что в ближайшем будущем никаких перемен в руководстве страны не предвидится, так как: «Дорогой мой, у ПП есть армия» и «Что? Выборы? Кто будет заниматься такой ерундой, сидя по уши в казне?». Вращаясь в модных кругах, они привыкли к мысли, что дизайнеров все обожают, и им даже не пришло в голову, что все остальные могут не испытывать приязни к темпераментным самодержцам.
        Авторы передовиц обнаружили Санта-Маргариту-и-Лос-Монхес, и в газетах стали появляться статьи, где критиковался недостаток демократии на нашем острове, в результате чего иностранные дипломаты перестали дожидаться, пока их созовет к себе ПП, и взяли в обыкновение заходить к нему по доброй воле и выражать протесты, ссылаясь на то, что общественное мнение в их странах не будет терпеть столь презренного режима. Между прочим, международное общественное мнение прекрасно терпело режим ПП, пока не вышли наружу опрометчивые замечания дипломатов, но то было давно, а теперь ПП впервые в жизни оказался под серьезным давлением, вынужденный представить миру какое-то подобие демократии. Должно быть, это для него было очень огорчительно. До тех пор пока соблюдались нужные контракты, пока принимались или отклонялись нужные законы в соответствии с особыми потребностями различных иностранных коммерческих партнеров, ему годами позволяли разграблять свое феодальное владение, как ему только вздумается. Теперь же ПП оказался под ослепительным прожектором общественного мнения и подвергался его наглой проверке.
Глобализация, понимаете ли. Весьма подрывная штука.
        Демократию требовали так громко, что это достигло ушей офицеров маргамонхийского флота (третий стол слева)  - людей, не отличавшихся острым слухом. Развращенные иностранными ценностями и оставшиеся без дела после потопления кораблей, они попытались устроить государственный переворот. Мероприятие оказалось до безобразия халтурным. Их с такой силой обуяла революционная информация, что они никак не могли договориться об общих целях и двинулись в разных направлениях, каждый к своей, потом передумали, повернули обратно, разминулись друг с другом и в конце концов разошлись по барам, где бормотали что-то себе в пиво, пока служба безопасности не оторвалась от шпионских романов и не отправилась задерживать преступников. Но людей ПП так запутали противоречащие заявления в каталогах разнообразных фабрик по производству орудий для ведения допроса, что они не сумели договориться о нужной технике и в конце концов отправили заговорщиков по домам, строго наказав больше так не делать. Однако попытка переворота явилась для ПП достаточно горьким предупреждением о том, чего ему следует ждать в будущем, чтобы убедить
его прибегнуть к искусственным подсластителям. Проконсультировавшись с «Карманным справочником диктатора», он наткнулся там на этот старый фокус для умиротворения бунтующего народа. Он объявил выборы.

        Выборы обходятся недешево. Надо набить урны для голосования поддельными бюллетенями, задержать избирателей дома и профинансировать такую оппозицию, которая наверняка не будет избрана, и все это требует средств из вместительного кошелька, а единственный вместительный кошелек поблизости от ПП принадлежал его супруге. Однако он договорился с мультинациональной корпорацией «Клубничка», с которой был на такой короткой ноге, что их интересы в определенных сферах, например лицензирования и законов о труде, были буквально неразделимы. «Клубничка» вызвалась оплатить расходы, после чего прилетело несколько самолетов нанятых ими пиарщиков. Они должны были провести подготовку, первый этап которой заключался в том, чтобы сфабриковать оппозицию.
        ПП имел довольно туманное представление о демократических принципах, но он знал, что в природе оппозиции есть нечто относительно фундаментальное. К сожалению, оппозиция на Санта-Маргарите-и-Лос-Монхес имеет примерно такие же корни, как молочные зубы. В целом мы народ покладистый, да и охоту противоречить у нас отбивали так энергично, что никто не спешил вызываться добровольцем даже в марионеточную оппозицию. Но именно тогда клубничники услышали о Мальчиках. С тех пор как их ударило по голове трудами Института Адама Смита, Мальчики приобрели репутацию надежных (в глазах тех доверчивых болванов, которые стали бы терять время на наблюдение за выборами) оппозиционеров, и при этом было совершенно невозможно представить, чтобы их избрали, так что при таких противниках не понадобится ни силовая тактика, ни экстравагантная фальсификация избирательных бюллетеней.
        Клубничники, не откладывая дела в долгий ящик, обратились к моим кузенам и спросили, не хотят ли они баллотироваться в президенты. Нет, ответили они. Президентство нетерпимо, оно оказалось полностью не в состоянии воспользоваться теми истинами, которые провозгласили мистер Смит и другие симпатичные люди из его института. Никакой здравомыслящий человек не может мириться с таким положением дел. Понадобилось некоторое время, чтобы выяснить недоразумение, и еще больше времени, чтобы до них дошло, что кто-то согласен финансировать их политическую деятельность, но, когда клубничник предложил обсудить вопрос за обедом, Мальчики сразу же согласились на все, что он ни просил.
        Пока они сидели в гостинице и жевали цветы из вазы на столе, клубничник, наверное, пришел к выводу, что нашел идеальных партнеров, поскольку, хотя у Мальчиков была необходимая жадность, чтобы стать хорошими политиками, им в большой мере не хватало того дисциплинированного фасада бескорыстия, который должен замаскировать более насущные инстинкты. ПП не должен проиграть.
        Однако никто не принял в расчет глобализацию. «Клубничка» давно вела борьбу за господство на рынке безалкогольных напитков со своим соперником - ООО «Куку-кола». Два газированных гиганта воевали годами, сначала за США, потом за Европу, потом за Латинскую Америку, Азию и бывший восточный блок. Теперь они конкурировали на самых маргинальных рынках. Желая проторить себе дорогу на остров, ООО «Куку-кола» увидела подходящую возможность. Если переменится режим, они смогут выбить почву из-под ног у «Клубнички». Для этого им нужен был кандидат в президенты. Мальчики уже зарегистрировались в кандидаты, они происходили из обычной школы президентов - нижних чинов армии, к тому же ими, на первый взгляд, было легко манипулировать. При нужной поддержке эта оппозиция может оказаться не такой ничтожной, как рассчитывала «Клубничка». «Куку-кола» своевременно направила команду своих людей, остров пробудился, насколько позволила навеянная непрекращающимся БИПом летаргия, и увидел любопытную возможность реальной борьбы за пост президента. В этот момент меня и затянуло в политический процесс.

        Никто не видел, чтобы люди из «Куку-колы» вмешивались в местную политику. Все знали, что это так, и вообще-то никто ничего не имел против, но дело не в том. Так же как и конкуренты из «Клубнички», это были люди принципиальные, убежденные в непреходящей ценности свободных и честных выборов, в том, что каждый человек должен иметь возможность использовать свое Богом данное право на самоопределение. Не иностранным пиарщикам было проводить местные выборы. Иностранные пиарщики сделаны из другого теста. Они от рождения считались со следствиями легитимной демократии. Возможно, они могли сунуть конверт-другой в карман президента, потому что только так работала система. Но в остальном это была совершенно незаинтересованная третья сторона. Поэтому возглавить предвыборную кампанию Мальчиков попросили меня. В обычных обстоятельствах я бы скорее пробежал пару марафонов при одном намеке на то, что мне надо будет что-то организовывать для Мальчиков, за исключением их похорон, но настали странные и опасные времена, и, когда на карте стояла честь семьи и, быть может, будущее моей страны, я не мог отказаться.
        На нашем первом стратегическом совещании Мальчики без сознания лежали в углу после дегустации скотча, предоставленного «Куку-колой», чтобы снять стресс во время агитационной поездки. Гарри Граббит, главный региональный представитель компании по связям с прессой, извинился за то, что спровоцировал расстройство моих кандидатов.
        - Ерунда,  - сказал я.  - Поите их сколько хотите. Чем они тише, тем лучше. Только не давайте им подходить к сырому мясу, хорошо? И фруктам. Иначе я за последствия не отвечаю.
        - Так и запишем,  - кивнул Гарри.  - Теперь о нашей кампании. То, как мы ее проведем… Я хочу сказать, я надеюсь, вы могли бы взглянуть на это под таким углом… можно мне дать вам маленький совет?
        - Как я сказал, мне все равно, что вы делаете, только не оставляйте без присмотра холодильник.
        - Так и запишем. Итак, начнем с самого главного. Как насчет секса?
        - Что?
        - Секса,  - повторил он.  - Как с этим?
        - Ну, вы очень любезны,  - пробормотал я, вспомнив свою фирму по выгулу собак.  - Я не говорю, что это невозможно. Но сейчас это как-то неожиданно, вы не находите?
        - Что с вами?  - спросил он.
        - У меня очень заразное кожное заболевание.
        - Так и запишем. Вы не затягивайте с этим, сходите к врачу. Но как же насчет секса, что скажете?
        Можно ли было остановить этого человека? Я схватился за спинку стула, готовый треснуть его по голове, если понадобится. Он странно посмотрел на меня.
        - Вы в этом деле новичок,  - заметил он.  - Я прав или я прав?
        - Да, вы правы. Начал примерно три с половиной минуты назад.
        - Так и запишем. Первый урок маркетинга: в продукте должен быть секс. Секс продается, секс - это сила. Секс продает машины, дезодоранты, политиков. Как у Мальчиков с сексом?
        - О господи! Спасибо вам большое!  - выдохнул я, падая на стул.
        - Послушай, сынок. Я просто делаю свою работу. Ну и как же у них с сексом?
        - У них-то? Да как вам угодно. Дайте им только что-нибудь мягкое и мясистое, и они ваши до смерти. Дыни. Они неравнодушны к дыням.
        - Вы о фруктах говорите?  - сказал он.
        - Именно так.
        - Так и запишем. Это, типа, фруктофилия?
        - Точно! Но они не привередничают. Они согласны и на хороший бифштекс. Полкило фарша. Какой-нибудь мелкий домашний скот. В сексе они простые.
        - Уф… так и запишем. Да, закавыка. Ладно, забудем пока про секс. Поговорим об имидже. Я так понимаю, нам надо подать их как простых людей из народа. Ну, знаете, как в кино: родились в бедности, честным трудом вышли в люди, никаких тебе выкрутасов, университетов, только сила воли и решительность. Дух первопроходцев! Никакого лживого политиканства, привилегий, ничего заумного. Простые люди из народа, больше ничего.
        - М-да,  - сказал я, взглянув на кузенов, которые храпели, сопели и пускали слюни. Наверно, им снилась еда, хотя что они с ней делали, даже не смею сказать.  - Простые люди из народа, вы говорите?
        - Точно так!
        - Да уж, надо бы проще, да некуда. И с силой воли у них все в порядке, за это я вам ручаюсь.
        - Так и запишем!  - воскликнул он, хлопая ладонью левой руки.  - Первопроходцы!
        Я так до конца и не понял, что он имел в виду под этими первопроходцами. То есть еще с колыбели было ясно, что Мальчики идут не туда, куда идет все остальное человечество, но, в какие бы неизведанные дали они ни направлялись, у меня было такое чувство, что лучше в эти дали не ходить.
        - Вот как это должно быть. Народу не нужны слюнтяи в костюмчиках, пустомели, лизоблюды, которые каждый раз пролезают в правительство. Я прав или я прав?
        - Конечно, вы совершенно правы,  - сказал я.
        В имидже он явно разбирался.
        - Так и запишем! Старая политика свое отжила. Никому не нужны ни краснобаи, ни умники.
        - Насчет этого не беспокойтесь.
        - Так и запишем. Эй, не хотите?  - Он показал зажатую в ладони бутылочку с порошком, похожим на тальк.
        - Нет, спасибо,  - сказал я.  - Я сегодня утром уже помылся.
        Он странно посмотрел на меня, но только убрал бутылочку и буркнул: «Так и запишем», а потом продолжал:
        - Теперь второе, у них есть семья?
        - В общем, есть. Вероятно, вам трудно будет в это поверить, но у них есть мать.
        - Так и запишем! Маленькая старушка? Белоснежные волосы? Милая улыбка?
        - Нет, это не совсем тот образ, который приходит на ум. Знаете такие машины, с помощью которых прокладывают просеки? Тетя Долорес скорее из этого ряда конструкций.
        - Мм, вот так, значит? Значит, для нашей кампании не очень подходит?
        - О, я этого не сказал! Тетя Долорес - мощное оружие в любой кампании. С этой силой нельзя не считаться. Наверняка вы сможете ее использовать. Но не в том качестве, в каком можно использовать милую старушку. Пожалуй, она могла бы вышибать двери или что-нибудь в этом роде. По правде говоря, рукопашная больше ей подходит.
        - Так и запишем. Понял! Крепкая дама, вырастившая Мальчиков вопреки всему. Прямолинейная, стреляет от бедра. Я прав или я прав?
        - Да, пожалуй, вы точно сказали.
        - Так и запишем. Крепкая женщина и простые люди из народа.
        Вот по этому пути мы и пошли. Напечатали листовки, наняли агитаторов, закупили флаги и воздушные шарики, нагрузили машины пивом от «Куку-колы», с мелкими статьями расхода разделались по-крупному, и кампания стартовала.
        Честно говоря, делать мне особенно было нечего. Номинально я числился главой кампании, но реальной ответственности у меня не было. Гарри и его команда проделали основную работу, научили Мальчиков ходить, покачивая плечами и переваливаясь,  - видимо, это воплощало силу и сексуальность, объяснили тонкое искусство притворной искренности и накачивали их скотчем, когда они слишком уж оживлялись. Моя работа в основном заключалась во взаимодействиях. Кроме того, мне приходилось организовывать и подмазывать восторженные толпы, чтобы они приветствовали Мальчиков, куда бы те ни шли. Мне нравилась эта работа: собирать полусонных соотечественников, раздавать им пиво, чтобы снять действие БИПа, а потом репетировать с ними предвыборные лозунги моего собственного сочинения. Первый раз, когда Гарри услышал, как мои сторонники скандируют «Жарьте, парни!», ему не очень понравилось, но я его убедил, что это традиционное приветствие на Санта-Маргарите-и-Лос-Монхес, а раз Мальчики не придираются к тому, как их зовут, то нам со счастливой толпой было позволено орать «Жарьте, парни!», если только я не буду забывать про
простых людей из народа.
        Пройдя школу конкуренции, «Клубничка» взялась прихорашивать имидж ПП. Работы перед ними лежало непочатый край, потому что его имидж давно покрылся плесенью и слоем жирной пыли, заброшенный на дно гардероба и пролежавший там много лет, никому не нужный. Но «Клубничка» поднапряглась и в пику куку-кольным «простым людям из народа» придумала «натруженные, но надежные руки», и не прошло и недели, как весь остров уже гремел криками о простоте и надежности и повсюду разъезжали партийные деятели, занимаясь предвыборной борьбой, в том числе и с помощью кулаков.
        Наша кампания угрожала превратиться в сплошное кризисное регулирование, а кризисом, который нам приходилось регулировать, что, как я понимаю, обычное дело в политике, были наши кандидаты. Могу привести в пример один митинг. Я сделал свою работу с пивом и подкупом избирателей, и к тому времени, когда явилась остальная команда, у меня уже была сравнительно оживленная толпа приличного размера, довольная возможностью отвлечься от утомительного тиранства БИПа и радостно кричавшая: «Жарьте, парни!» С помощью Гарриного белого порошка, который он почему-то все время совал себе в нос, Мальчиков вывели из их спиртуозного ступора, чтобы они прошлись своей сексуальной походкой, улыбнулись и несколько раз величественно взмахнули руками. Как правило, мы старались не подпускать их близко к публике и уж конечно не давали им целовать младенцев, но оказалось, что если поставить их на трибуну и позволить тете Долорес превозносить их до небес, то можно было по крайней мере изобразить нечто напоминающее обычную предвыборную встречу с избирателями.
        Тетя Долорес проявила себя весьма эффективно и зачастую так убедительно говорила о горькой жизни под властью ПП, что некоторые пришли к убеждению: а Мальчики не такой плохой вариант. К сожалению, тот белый порошок оказался мощной штукой (между стимулирующим и седативным действием всегда очень тонкая грань, и нам без помощи квалифицированного штатного анестезиолога так и не удалось как следует овладеть этим искусством) и в сочетании с выступлениями тети Долорес часто заставлял наш «неплохой вариант» отправляться на поиски немедленной компенсации за свою стопроцентную замечательность.
        Похоже, в тот раз Мальчики больше обычного надышались порошком, потому что вскочили и убежали, прежде чем тетя Долорес успела поведать аудитории только половину Горестей. Оставив ее гипнотизировать массы, мы все пошли искать Мальчиков, пока они не натворили дел. Естественно, меня не очень волновало, насколько пострадают их шансы на избрание, но я беспокоился, как бы не началась вендетта.
        Первым делом я всегда проверяю под трибуной. В половине случаев Мальчики совершенно теряли ориентацию из-за виски и белого порошка и просто валились с помоста, укладываясь беспорядочной грудой у ног избирателей. Однако на этот раз порошок оказался эффективнее алкоголя, и мы нигде не могли их найти. А время уже поджимало. Тетя Долорес оборвала свою речь и осведомилась, что сделали с ее ягнятками.
        И тогда, к моему величайшему облегчению, я услышал испуганное кудахтанье. Мальчики пробрались в соседний двор и зажали в углу необычайно толстую курицу. Что они собирались с ней делать, неизвестно, но, когда они стали подходить к курице, та явно поняла, что ей пришел конец, и жутко захлопала крыльями. К счастью, мы знали волшебное слово, которое не допускало развития непредвиденных ситуаций.
        - Виски!  - крикнул я.
        Мальчики круто развернулись.
        Возможно, вам покажется, что это чудовищная глупость с моей стороны - предлагать себя вместо курицы, но за несколько недель я привык решать подобные проблемы и всегда носил при себе пару пластиковых стаканчиков и фляжку куку-кольного виски. Я быстро разлил виски по стаканам и сунул их в дрожащие руки Мальчиков, после чего уже легко было отвести их в машину к бронированному бару, который мы открывали только в награду за хорошее поведение.
        Должен признаться, я не особенно боялся, что Мальчиков изберут. Куры стоят дорого, и потому, как я был уверен, даже грозные речи тети Долорес не обладают достаточной мощью, чтобы устранить подозрение, что в случае прихода к власти этих двух эволюционных атавизмов домашняя птица подвергнется катастрофическому разграблению. Мне действительно не о чем было беспокоиться. Все шло только на пользу ПП. Он не только монополизировал телевидение и радио, но и обладал многими другими ресурсами. Очень многими.
        Может быть, вы помните, что Радину кровать увезли, чтобы восславить окончание Великой Войны За Народное Избавление. Со временем Большая Кровать стала предметом поклонения для всей страны и принесла столько пользы паломникам, что теперь превратилась в объект истинного патриотического пыла. Клубничники были не те люди, кто упустил бы такой шанс, и реквизировали кровать в качестве символа предвыборной кампании, водрузили ее на грузовик и торжественно провозили по улицам, прикрепив к изголовью две пенополистироловых натруженных надежных руки. Еще они реквизировали мадам ПП, что само по себе требовало большой храбрости, так как она не относилась к тем женщинам, которых можно легко реквизировать.
        Многие годы жену ПП практически было не видно - или, скорее сказать, практически было не видно на людях. Те же, кому было ее видно, наблюдали ее в изобилии, поскольку ее упорное нежелание носить одежду палаточного размера по-прежнему заставляло ее разгуливать по Большому Залу Народа в полуодетом состоянии, которое привело бы в чувство самого каталептического БИПа - этим термином стали обозначать и подсевших на информацию, и международный проект, на который они подсели. Когда о мадам ПП стало известно, что это крупная женщина, как правило, одетая практически в одну только атласную простыню, она приобрела почти легендарную известность, и я не сомневаюсь, что многие посетители Большой Кровати приходили не столько почтить Кровать, сколько надеясь мельком увидеть мадам ПП. Поэтому, когда она в конце концов появилась на публике, раскинутая на кровати, задрапированная в несколько акров розового шифона и опирающаяся на натруженные и надежные руки ПП, она пьянила даже больше, чем БИП. Истерические толпы карабкались на горы бумаги, скопившиеся по обочинам, чтобы хорошенько налюбоваться на ее величественные
формы. Клубничники были в восторге. Победа, говорили они, нежно поглядывая на мадам ПП, победа у них в кармане.
        Я сам радовался почти так же, и не только потому, что надежды на успех Мальчиков, казалось бы, потеряны безвозвратно. В глубине души я испытывал большое расположение к Раде, первой владелице Кровати, с самого ее знаменательного и жизнеутверждающего появления на похоронах дяди Кена. По-моему, она тоже всегда симпатизировала мне, но, хотя я часто подстраивал так, чтобы оказаться с ней в одной компании, ни мне с ней, ни ей со мной никогда не удавалось сблизиться по-настоящему, и в конце концов у меня вышли все предлоги, позволявшие нам сойтись. Когда Рада узнала о том, как злоупотребляет ПП ее кроватью (загромождение супругой президента могло быть приравнено к злоупотреблению любой кроватью), она оскорбилась и пришла в штаб-квартиру куку-кольной кампании, чтобы предложить свои услуги. Честно говоря, я еле сдержался. Я выронил список избирателей и потянулся за носовым платком, когда до меня дошло, что она предлагает свои услуги в предвыборной кампании, а не лично мне. Собравшись с духом, я сказал ей, что мы с восторгом примем ее к себе в команду и что она должна являться ко мне в офис ровно в восемь
тридцать каждое утро.
        После этого мое участие в предвыборной кампании несколько потеряло свой динамизм. У меня на уме уже было совсем другое, и большую часть сил я тратил на выдумывание причин, чтобы Рада весь день проводила рядом со мной. Я забыл о политике и не обращал внимания на опросы общественного мнения, которые непрерывно проводил Гарри, пока однажды случайно не услышал какую-то его дурацкую шутку насчет того, что победа нам гарантирована. Смеясь, я попросил его повторить, что он и сделал, и к своему испугу я понял, что слух мой не пострадал от постоянного присутствия Рады, но, по-видимому, я действительно являюсь участником команды, которая вскоре победит.
        - Но нам же нельзя победить!  - закричал я в ужасе от той перспективы, что Мальчики придут к власти.
        Они в то время спали в углу офиса, но ведь когда-нибудь они проснутся. У них уже повысилась переносимость виски, и даже с Гарриным белым порошком они спали не так крепко, как раньше. Если они проснутся и поймут, что являются главнокомандующими вооруженными силами и хозяевами всего, что видят вокруг, нельзя было даже представить себе, что они учудят. Любая дыня, курица или манго окажется в опасности. А что касается этого цветка маргамонхийской женственности, то мы через неделю окажемся по колено в лепестках.
        - А как же Большая Кровать Радости?  - спросил я.  - Как же мадам ПП? Как же Натруженные и Надежные Руки? Мне и самому казалось, что это очень удачный лозунг.
        - Так и запишем. Прекрасная игра - только все знают, что его руки не натружены ничем, кроме воровства, и никто уже на него не надеется и не доверит ему даже пакет дынных семечек, не говоря уж…
        - Поменьше о дынях, пожалуйста!
        Мальчики заворочались во сне.
        - Так и запишем. Но вы же понимаете, что никто ему не верит? Он уже так осточертел народу, что все готовы выбрать пару таких олухов, как ваши двоюродные братья,  - только без обид. Вы разве не понимаете? Мы с таким же успехом могли бы выставить на выборы пару синезадых бабуинов и победить.
        - А поменять что-то уже слишком поздно?  - спросил я, охваченный паникой.
        - Так и… Поменять? В каком смысле?
        - Поменять кандидатов. Нельзя побыстрее выписать пару синезадых бабуинов? Никто ничего не скажет. Никто даже не…
        - Вы хотите, чтобы у вас в Большом Зале Народа сидела пара синезадых бабуинов?
        - Да, если надо. Гарри, вы не знаете Мальчиков так, как я. Их можно подменить, пока они пьяные. Посадим их в зоопарк. Когда они проснутся, никто им не поверит. Приведете сюда бабуинов, мы напоим их виски, нарядим в костюмы, кто заметит разницу?
        - А если они поедут за границу? В нейтральные страны или куда-нибудь еще?
        - Вы что, смеетесь? Наша страна настолько от всего отстала, что не присоединилась даже к движению неприсоединившихся. Ее даже нет на большинстве географических карт.
        - Ну, в ООН. В Содружество. На какую-нибудь межостровную конференцию. Придется находить переводчика для пары синезадых бабуинов, это вам влетит в копеечку.
        - Да это ерунда по сравнению с тем, что будет, если Мальчики сорвутся с цепи. Гарри, я бы ни за что не ввязался в это дело, если б я хоть на минуту подумал…
        - Так и запишем,  - сказал он, нюхая свой тонизирующий тальк.  - Только ничего не сделаешь. То есть я не говорю, что это вообще невозможно. Это уже кто-нибудь мог бы сделать. К примеру, наши противники. И как вы говорите, никто ничего бы не сказал. Представьте себе шум, когда бы вы назвали глав государства синезадыми бабуинами! Но уже слишком поздно. Мы натаскали Мальчиков, они знают, что говорить.
        - Что говорить?  - спросил я, меня подташнивало.
        - Простое Решение Простых Людей,  - гордо сказал он.
        - Решение? Они еще не избраны, они не могут принимать никаких решений.
        - Господи, Эррера, вы так были заняты этой вашей гранд-дамой, что ничего не заметили, да?
        - Нет.
        - Что?
        - Я ничего не заметил.
        - Так и запишем. Пока вы тут миловались, весь остров заваливало чертовой бумагой, которую все присылают эти чертовы благотворители. Вот главный вопрос выборов. Какая команда решит проблему БИПа, та и получит контракт. То есть победит на выборах. А у нас есть решение: Простое Решение Простых Людей.
        - Что вы твердите как заведенный. Может, уже скажете, что это за простое решение?
        - Трехслойное, супермягкое, супердлинное, секстра-экстрасексуальное!
        - Секстра-экстра? Это еще в каком смысле?
        - Сынок, ну надо же нам куда-то засунуть секс. Первый урок маркетинга. Мальчикам идея понравилась. Я сказал им, вот что я сказал им: вам секс, нам голоса.
        - Вы прямо так им и сказали?
        - Прямо так! Я научил их повторять: секстра-экстрасекси!
        - Как вы добились?
        - Примерно квартой бурбона. Ну, что скажете? Здорово или здорово?
        - Извините, по-моему, я не совсем понял.
        - С их лицами. На каждом квадратике фотография Мальчиков. Мы уже заказали несколько образцов.
        - Да о чем вы говорите?
        - Что с вами такое?  - удрученно спросил он.  - Вы что, все не понимаете? БИП - вот настоящая проблема. Простое Решение Простых Людей. Организуем завод, прямо здесь, на острове. Возьмем всю эту бумагу, переработаем, отбелим, спрессуем и напечатаем лица Мальчиков. Перс-анальные портреты, это победа. Экстрасексуально.
        - Вы про туалетную бумагу?
        - Точно так! Идете в туалет, вытираете задницу лицом президента.
        - Но мы пользуемся водой.
        - Водой, какой водой? Что это за вода?
        - Ну знаете, такая мокрая штука. Падает с неба, наполняет реки, океаны, стекает с гор, заливает острова, например Санта-Маргариту-и-Лос-Монхес.
        - А, этой водой? Вы ваши… водой?  - У него был такой вид, будто я только что сказал ему, что мы поедаем мертвых младенцев.
        - Да. И вообще, вы не заставите людей покупать бумагу, с которой на них будут пялиться Мальчики. В туалетах вообще темновато. Если увидеть, как на тебя из темноты таращится такая рожа, любой, даже полоумный, человек помрет со страху.
        - Да, проблема,  - признал он, высыпал и вынюхал щепотку талька.  - Погодите-погодите. Точно! Плевать, что здесь не будут ее покупать. Будем экспортировать! Превратим этот остров в мировую столицу анальной гигиены. Будем печатать фотографии подонков в зависимости от конечного рынка сбыта. Подотритесь теми, кого обожаете ненавидеть и ненавидите обожать! Поп-звездами, знаменитостями, актрисами. Экстрасексуально! Папские свитки - путь их рекламируют телепроповедники. Президент Соединенных Штатов Америки: отгрузим его в Иран или еще куда-нибудь. Вы записываете? Хорошо. Я прав или я прав? В любом месте, где есть конфликт, мы тут как тут с изображением врага. Подотритесь палестинцами, изорвите израильтян. Печать по индивидуальному заказу. Недолюбливаете кого-нибудь? Смешайте его с дерьмом! Семейные ссоры: возьмите родственников в кулак. Особые группы по интересам. Копрофилы могут заказать свою собственную фотографию. Роскошная бумага для богатых янки. Рельефные трехмерные картинки. Положи с прибором на бородатого муллу. Памперсы с лицом папаши на внутренней стороне для матерей-одиночек. Разбогатеем на
мировых отходах. Это же беспроигрышный вариант. Я прав или я прав?
        У меня возникло ужасное чувство, что он может оказаться прав. Если он сможет убедить маргамонхийцев, что избавит их от БИПа и превратит островитян в туалетных королей мира, то вполне может выиграть и выборы, а в таком случае «Жарьте, парни!» воплотится в жизнь, и Мальчики будут жарить всех так, как нам и не снилось. Надо было действовать быстро. Я побежал в заднюю комнату, где Рада считала избирательные бюллетени и ставила крестики в нужных местах.
        - Что случилось?  - спросила она.
        - Мальчики,  - простонал я.  - Они победят.
        Она улыбнулась такой прелестной улыбкой, что на один совершенно безумный миг мне подумалось, что все это не зря, если только Рада будет так же улыбаться. Но потом я вспомнил. На похоронах дяди Кена Рада произвела впечатление на Мальчиков.
        - Ты не понимаешь. Если они попадут в Большой Зал Народа, то получат абсолютную власть надо всем островом. Они такое устроят с фруктами и домашним скотом, что не останется ничего пригодного для употребления в пищу. А ведь на этом они не остановятся. Если им кто-нибудь понравится, например кто-нибудь вроде тебя, они набросятся на нее быстрее, чем блохи. Низкие Женщины даже не поймут, что на них свалилось. Только напомни им про «пипетки», они тут же схватятся за ножницы, чтобы нарезать себе донорских органов подходящего размера. Чик-чик, зови швею. Они не пропустят ни одного отверстия на острове.
        Рада выглядела все более встревоженно. Мысль о том, как Мальчики, потрясая ослиными гениталиями, стучатся в ее дверь, показалась ей не особенно заманчивой.
        - Стоит им только разойтись, как их уже не удержишь. По сравнению с ними обычный, заурядный тиран - это детсадовский хулиган средней противности. Их надо остановить.
        - Но как? Поставить крестики в других местах?  - сказала она, поднимая бюллетени.
        - Уже слишком поздно. Уже так много поддельных бюллетеней, что они друг друга аннулируют. Обе стороны до такой степени фальсифицировали выборы, что теперь победит тот, за кого действительно проголосуют. А это зависит от БИПа. Кто придумает, как лучше с ним разделаться, тот и победит. Нам надо придумать, что делать с этим туалетным трюком. Надо предложить что-нибудь клубничникам. Идея с туалетной бумагой все равно не так уж хороша. Слишком большие транспортные проблемы. Надо подумать, какие у нас ресурсы, что такое есть на острове, в чем разбираются клубничники.
        Рада воздела руки в жесте отчаяния.
        - На острове нет ничего, кроме бумаги и фруктов, а они ни в чем не разбираются, кроме безалкогольных напитков.
        - Я знаю… знаю… погоди, скажи-ка это еще раз.
        - Что? Что на острове есть только бумага?
        - И дальше?
        - И фрукты. А клубничники умеют только делать газировку.
        - Блестяще!  - заорал я, хватая ее за полные щеки и запечатлевая чмок на ее губах.
        Сначала она чуть испугалась, потом задумалась, но я был слишком возбужден, чтобы обратить на это внимание. Мне срочно надо было переговорить с клубничниками.

        В день выборов, когда «Куку-кола» объявила ПАГ - План анальной гигиены для решения проблемы БИПа,  - «Клубничка» уже успела подготовить вероломно предложенный мною проект: «Ай-Кью», «Газировка для сноровки».
        Нам предстоял трудный день. Возбужденные предстоящими событиями, Мальчики начали нить еще до завтрака, продолжили за завтраком, не перестали после завтрака и за обедом, так что к вечеру они уже ползали по полу и носом играли в футбол пустой бутылкой из-под виски. Тем временем я убедил тетю Долорес толкнуть речь. Несмотря на успех на формальных митингах, она так никогда и не овладела более импровизационным искусством неподготовленного выступления и к тому же имела склонность принимать свою трибунку за оружие, что, по моим расчетам, должно было значительно уменьшить наши шансы. Тем не менее победитель был совсем не очевиден. Тем избирателям, которым удалось справиться с вызванным БИПом приступом антиальпинизма, пришлось взвешивать за и против, выбирая между конкурирующими анальным и интеллектуальным планами. Учитывая преобладавшую апатию, электорат был не в лучшей форме для взвешивания, и даже самые умные и самые ответственные люди подорвали свои умственные силы, преодолевая горы фактов и цифр, в буквальном смысле слова отделявшие их от избирательных участков. Однако мало-помалу избиратели стеклись
на участки, и голосование началось. И тогда «Клубничка» выложила свой козырь.
        С тех пор как «Куку-кола» вступила в предвыборную гонку, она требовала предоставления равного эфирного времени на телевидении и радио, утверждая, что ПП нечестно эксплуатирует государственную монополию на телерадиовещание. Нам постоянно отказывали в эфире до того самого вечера, когда оставалось уже несколько часов до закрытия участков, но в последний момент прибыл курьер и заявил, что на весь вечер СМИ принадлежат нам! Нас уже ждут на телестанции, и, что бы мы ни сказали, это будет тут же передано по радио. Было уже слишком поздно придумывать рекламные ролики или сценарий программы. Оставалось только одно: Мальчики должны были пойти в эфир лично.
        Почему Гарри на это согласился, мне никогда не понять, хотя, по-моему, под конец кампании он слишком нагрузился порошком, что и могло затуманить его мозги. У него определенно был слегка рассеянный вид, когда мы ввалились в студию, окутанные облаками талька, который, как он рассчитывал, сможет вывести Мальчиков из алкогольного транса, в котором они пребывали уже давно. По крайней мере, им удалось стоять прямо, но очевидно, что это была лишь временная мера.
        Нас потащили в гримерку, где на опухшие лица наших кандидатов налепили слишком яркие маски. Я запротестовал. Они производили слишком уж устрашающее впечатление, но Гарри настоял, что в боевой раскраске они будут выглядеть только естественно под студийными прожекторами, а примерно этого я и опасался. После грима Мальчики впали в состояние задумчивости, близкое к коматозному. Слава богу, подумал я. Все кончено. Виски и белый порошок вместе их доконали. Но я ошибся.
        Схватив какой-то глянцевый журнал из тысяч наваленных в гримерке, Гарри свернул его в кулек, вставил узким концом в одну из попеременно раздувавшихся ноздрей Мальчиков, всыпал полбутылки своего талька и вдунул. Потом Гарри повторил процесс и быстро отступил назад. Мальчики вскочили, их налитые кровью глаза вылезали из орбит, что было страшновато, учитывая глубину глазниц.
        - Мы готовы,  - сказала бодренькая девушка в дверях.
        На ней было очень короткое платье без рукавов и блокнот с зажимом, и все. Мальчики вскочили и завыли. Девушка убежала. Я спрятался за кипой журналов.
        - Что делать?  - спросили Мальчики, схватив Гарри за лацканы.
        Он в ужасе уставился на них, поняв наконец, какого джинна он готовился выпустить из бутылки. Но от судьбы не уйдешь. Гарри был пиарщиком до мозга костей, и, даже когда от этого зависела вся его жизнь, он не мог освободиться от уз своей подготовки. У него на лбу выступили капли пота, ноги болтались примерно в полуметре над землей, и он пропищал, на мой взгляд, не очень разумно:
        - Секс.
        - Секс!  - прогремели Мальчики, уставясь на Гарри с ужасной нежностью.
        - По телевизору!  - закричал он.  - Секрет хорошего телевидения. Каждый раз, когда нужно что-то сказать, сводите все на секс. Все дело в сексе. Если сумеете выдавать секс каждые полминуты, считайте, что зритель у вас в кармане.
        Мальчики еще немного подержали Гарри. Румянец сошел с его щек. По правде говоря, я даже не уверен, не поседел ли он. Во всяком случае, он жутко побледнел. Мальчики не любят утонченной викторианской чувствительности и не видят ничего красивого в анемичном лице. Они уронили Гарри и пошли прочь из гримерки.
        - Ой, Гарри,  - пробормотал я.  - Что же вы наделали?
        - Я прав,  - пролепетал он,  - или я прав?
        Протянув дрожащую руку, он включил телевизионный монитор.
        Должно быть, это было самое короткое в мире политическое интервью. Мальчики ввалились в студию, и интервьюер (на самом деле ночной сторож, повышенный до политического комментатора, после того как все штатные корреспонденты подали заявки на увольнение, только чтобы не сидеть рядом с Мальчиками) спросил их, что они собираются делать с проблемой БИПа.
        - Секс!  - проревели они.
        - Секс?  - сказал он, озадаченный.  - Мне казалось, там что-то было с туалетной бумагой.
        - Секс!  - с энтузиазмом подтвердили они.  - Секс! Динь-динь! Секс!
        Подобным же образом Мальчики отвечали и на другие вопросы. Они уже энергично жестикулировали, стараясь яснее донести свою политику, и ночной сторож пришел к выводу, что пора уносить ноги, пока они не решили прибегнуть к более недвусмысленной демонстрации. Он убежал из студии, когда все более возбуждавшиеся кандидаты в президенты запрыгали вверх-вниз на своих креслах, вопя «Секс! Секс! Секс!», как будто писали заявление о приеме на работу и застряли на каком-то очень трудном вопросе.
        Возможности демонстрации секса в заброшенной телестудии не велики, но Мальчики расстарались: сняли штаны и стали набрасываться на все, что только можно было использовать с целью информирования зрителей о богатстве и большом разнообразии, которое ожидает их в мире динь-динь. Приволакивая ноги со спущенными на щиколотки штанами, они изнасиловали стопки бумаг, осеменили журналы, надругались над микрофонами, запятнали объективы телекамер, развели чудовищный бардак на гримерном столике, выдавили крем во все мыслимые отверстия и вдобавок в несколько немыслимых, самым недостойным образом перепачкали гостевой диван, окончательно разломали «хлопушку», депилировали друг друга рабочей частью высоковольтного электрического кабеля, загнули рельсы телекамер, размазали лубриканты по всем поверхностям, внутри и снаружи, расплавили пару прожекторов, изгваздали швабру уборщицы, взорвали пылесос, превратили закуски для гостей в нечто несъедобное - и уже потом нашли овчарку ночного сторожа.
        Я, по правде говоря, не хотел бы вдаваться в подробности, но, если вы интересуетесь такими вещами, кажется, можно купить видеозапись в специальном магазине. «Клубничка» добилась именно того эффекта, которого хотела. Хотя по большей части то, что вытворяли Мальчики, не попало в фокус и даже в кадр, этого хватило, чтобы убедить население. Избирательные участки осадили толпы перепуганных островитян, с которых слетела их информационная апатия, когда до них дошло, что эти два маньяка могут прийти к власти и заставить весь остров прелюбодействовать с мебелью и прочими четвероногими вещами. Удержать их не смогла бы даже тетя Долорес.
        Не знаю, нужны ли были вообще «Клубничке» махинации или нет, потому что впоследствии опросы показали, что те, кто проголосовал до телевизионного дебюта Мальчиков, и без того пришли к выводу, что производство туалетной бумаги - чужеродная концепция, которая влечет за собой дорогой импорт или вредное производство отбеливающих реагентов, и решили, что стать мировой столицей анальной гигиены, даже если тебе в… внутрь будет заглядывать портрет президента,  - это не такая уж завидная перспектива. Мой же план, с другой стороны, имел в основании исключительно природные ресурсы острова, мог принести не меньшую прибыль в итоге и едва ли вызвал бы дипломатический скандал. Мальчики потерпели полное поражение.
        Так и получилось, что «Клубничка» разбавила мозгами газировку и решила проблему БИПа тем, что выпустила свой новый продукт под названием «Ай-Кью», «Газировка - мозговая тренировка», «Напиток со смыслом», «Пей и умней», «Утоли жажду знаний», «Le petit pot pour les intellos»[16 - Баночка для умников (фр.).], «Por gente diligente para gente inteligente»[17 - Умникам от трудяг (исп.).]… в общем, я думаю, вам известнее, под каким девизом он продается у вас.
        Клубничники реконструировали порт и построили завод по обработке бумаги, которая скопилась в результате БИПа и теперь доставляется более традиционным образом в отстроенные доки. Плоды манго, гнившие из-за недостатка холодильников, привозят из внутренних районов страны, размалывают и смешивают с сиропом из сахарного тростника. Бумагу измельчают и смешивают с соком, который затем пастеризуют, разбавляют водой и газируют, чтобы в итоге получился вкусный безалкогольный напиток. Компания уже владеет правами на разработку бокситовых залежей на острове для производства банок, так что импортировать приходится только стабилизаторы и консерванты. Даже если островитяне работают и без энтузиазма, по крайней мере, их много, а платить им можно мало. Как вы знаете, «Ай-Кью» имел большой успех, и, после того как несколько лауреатов Нобелевской премии сочли необходимым одобрить новую газировку, она распространилась по всему миру.
        Воодушевленный ненасытным аппетитом Санта-Маргариты-и-Лос-Монхес к печатной информации, Всемирный банк подписался под БИПом на глобальном уровне. Так что теперь везде, где есть тропическая страна с фруктами, сахаром и переизбытком информации, «Клубничка» превращает ее в очередную «Ай-Кью»-производящую нацию. Мы на Санта-Маргарите-и-Лос-Монхес no-прежнему предпочитаем пальмовое вино, но нам приятно знать, что те, кто любезно сбросил на нас излишек своей информации, получили что-то взамен за свои труды.
        Мальчики восприняли закат своей политической карьеры вполне стоически, хотя отучить их от виски и белого порошка оказалось не так легко и могло быть вообще невозможно, если бы не твердая рука матери. Сама тетя Долорес гораздо сильнее огорчилась отсутствию перспектив карьерного роста у сыновей. Она уже привыкла к мысли, что станет матерью нации, и представляла себе, как бы она вела по телевизору еженедельные домашние чтения о вездесущности Горя, скорее похожие не на консультации специалиста по вопросам зрителей, а на раздачу бесплатных лекарств из аптеки для бедняков. Но когда «Куку-кола» сошла со сцены, у Мальчиков началась чудовищная жажда, и тетя Долорес была так занята поддержанием порядка, что не успела поставить под сомнение результаты выборов или расчленить всех сограждан избирательного возраста. Но это не важно, потому что ПП все равно был не в настроении для послевыборного веселья.
        Можно было подумать, что он проявит великодушие победителя. Избиратели подтвердили его мандат, который становился прямо-таки макробиотическим в своем долголетии. Он приобрел яхту под названием «Клубничка», достаточно большую, чтобы обеспечить занятость всего морского флота. И убедил мадам ПП выбросить свои устаревшие каталоги мод и продолжить консультировать дипломатический корпус, чтобы дипломаты прекратили заниматься глупостями, а ПП больше не донимали иностранные послы своими придирками, ссылаясь на «общественное мнение» и выражаясь непристойными словами типа «голосование», «электорат», «свободный» и «честный». По всем внешним признакам можно было подумать, что он должен прыгать от счастья на Большой Кровати Радости, довольный, как ребенок в луже грязи. Можно было подумать, но можно было и ошибиться. Это часто случается.
        На самом деле даже такое краткое участие в предвыборной кампании стало для ПП весьма неприятным сюрпризом, и он хотел мести. Рада, я сам и все, кто участвовал в куку-кольной кампании, были вынуждены пуститься в бега, когда тетя Долорес застала врасплох двух наемных бандитов (думаю, даже не застала, а захватила), которые околачивались у нее во дворе, где к железной кровати были привязаны Мальчики и выздоравливали. После короткой, но оживленной дискуссии они договорились, что бандиты могут удалиться со двора, так как им срочно понадобилось проконсультироваться с поставщиком медицинских шин и припарок. Но даже тетя Долорес не могла гарантировать безопасность Мальчиков надолго, а что касается меня, то я вовсе не верил, что родственная привязанность понудит ее защищать меня каким бы то ни было образом.
        К счастью, после того как я помог клубничникам победить на выборах и предложил им новую стратегию, которая до небес повысила их премии за высокую производительность, я сохранил некоторое влияние на их начальство и попросил вступиться за меня перед ПП. Возможно, вас удивит, что я просил и от имени своих кузенов, но в последнее время я чувствовал себя необычайно добродушным. И я рад сказать, что после выздоровления Мальчики столкнулись с неожиданным побочным эффектом от своего вопиющего выступления в день выборов, который принес им прибыль. Не уверен, в чем именно заключается их работа, но она имеет какое-то отношение к картинкам в Интернете. А что касается причины моего добродушия…
        Тот задумчивый взгляд Рады должен был насторожить меня, но я был слишком занят, чтобы в то время думать об этом. Взволнованная моим пылким поцелуем, Рада поняла, что в этом мире для нее существует только один мужчина, и этот мужчина я! Я должен был рискнуть еще много лет назад, но в глубине души я всегда немножко побаивался Рады. Я никогда не знал, как растопить лед между нами. Я не знал тогда, что с Радой не надо растапливать лед. Рада сама растопит лед, и только когда ты повернешься спиной и унесешься мыслями куда-то, только тогда Рада подкрадется и поймает тебя. Она тихо подкрадывается, эта Рада, но у нее тяжелая рука.
        Через две недели после выхода из тайного убежища я сидел над кувшином пальмового вина и, как обычно, размышлял над тем, что произошло, как вдруг тяжесть опустилась на мое плечо. На один тошнотворный миг мне показалось, что это тетя Долорес. Но я ошибся. Это была Рада. Только Рада может сравниться с тетей Долорес в весе. Она положила ладонь на мое плечо и сказала, что долго ждала этой минуты.
        - Да?  - спросил я, слишком ошеломленный, чтобы ответить комплиментом.
        - Да,  - сказала она и велела мне идти домой вместе с ней. Второй раз просить меня не требовалось.
        И вот я здесь. Честно говоря, я так никуда и не уходил с того самого вечера.
        Я пишу эти строки в Радиной кровати. Здесь только я, больше никого.
        Задрожала земля, вздрогнула кровать, как сердце. Рада близко.
        Рука слабеет, буквы вихляют; прощай, чистописание.
        Трепещет тело, трясутся подушки, простыни.
        Встань! И приветствуй новый рассвет.
        Пусть собака гуляет сама по себе.
        Хорошо там, где ты есть.
        Я прав или я не прав?
        Никого, кроме меня.
        Меня и тебя.
        Навсегда.

        notes

        Примечания

        1

        Капитан Лоренс Оутс - участник экспедиции к Южному полюсу. В труднейших условиях, получив обморожение ног и не желая задерживать товарищей, произнес знаменитые слова: «Я выйду прогуляться. Возможно, задержусь», с трудом вышел из палатки и замерз на сорокаградусном морозе. (Здесь и далее примеч. пер.)
        2

        На третьей полосе многих желтых газет печатаются фотографии обнаженных девушек.
        3

        Детумесценция - расслабление после эрекции.
        4

        Биола - частный религиозный университет в Калифорнии, занимающийся изучением консервативной теологии.
        5

        «Обезьяний процесс» - судебный процесс, состоявшийся в 1925 году в штате Теннесси над школьным учителем, осмелившимся преподавать теорию эволюции вопреки запрету властей штата. В дальнейшем подобные процессы, в которых проявился конфликт между религией и наукой, стали называться «обезьяньими».
        6

        Концепция разумного творения (разумного замысла)  - идеологическая доктрина, пытающаяся рациональными методами доказать божественное сотворение мира и человека.
        7

        Выражение Маршалла Маклухана, канадского социолога, философа и теоретика СМИ, означающее, что форма выражения внедрена в смысл сообщения.
        8

        Имеется в виду писатель Д. Г. Лоуренс, описывавший эротические сцены в сараях и других сельскохозяйственных постройках.
        9

        Святая Маргарита (исп.).
        10

        Монахи (исп.).
        11

        Панглосс - персонаж из повести Вольтера «Кандид», которому свойствен беспочвенный оптимизм.
        12

        Аварийный комиссар - эксперт, к услугам которого прибегает страховая компания для защиты своих интересов при наступлении страхового случая.
        13

        «Золотой парашют» (разг.) - увольнение с большой компенсацией.
        14

        Мировая скорбь (нем.).
        15

        «Моральное большинство» - политическая организация в США, ставившая целью создать протестантское лобби в правительстве. Распущена в 1989 году.
        16

        Баночка для умников (фр.).
        17

        Умникам от трудяг (исп.).

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к