Библиотека / Любовные Романы / ДЕЖЗИК / Ирвинг Джон: " Мужчины Не Ее Жизни " - читать онлайн

Сохранить .
Мужчины не ее жизни Джон Ирвинг
        # Несомненный классик современной литературы Запада и один из ее неоспоримых лидеров ввергает читателя в зеркальный лабиринт отражений: страхи из детских книжек некогда популярного писателя Теда Коула неожиданно обрастают плотью, и вот уже сказочный человекокрот превращается в реального маньяка-убийцу, чтобы почти через сорок лет Рут Коул, дочь писателя, тоже писательница, собирая материал для романа, сделалась свидетельницей его жестокого преступления. Но в первую очередь роман Ирвинга о любви. Атмосфера сгущенной чувственности, любви без берегов и ограничений наполняет его страницы некой магнетической силой, превращая читателя в участника волшебного действа.
        Джон Ирвинг
        Мужчины не ее жизни
        История любви,
        посвящается Джанет

«…Касательно же этой маленькой дамочки, то лучшее, что я могу ей пожелать, - это немного несчастья».

    Уильям Мейкпис Теккерей
        Благодарности
        В течение тех четырех лет, что я писал этот роман, мне неоднократно приходилось совершать наезды в Амстердам, о которых я вспоминаю с удовольствием. Особую признательность за терпение и щедрость я должен выразить бригадиру Юпу де Гроту из Второго полицейского участка - без советов Юпа эта книга никогда не была бы написана. Я благодарен также за помощь Марго Альварес, ранее участвовавшей в работе «De Rode Draad»[Красная нить (нидерл.).] - организации, борющейся за права проституток в Амстердаме. И более всего - за время и внимание, которые он отдал этой рукописи, - я хочу поблагодарить Роберта Амерлана, моего нидерландского издателя. Если говорить об амстердамской части моего романа, то я должен выразить этим трем амстердамцам огромную благодарность. Если мне удалось что-то передать правильно, то лишь благодаря этим людям, если же в романе есть какие-то ошибки, то вина за это лежит исключительно на мне.
        Что же касается тех частей, действие которых происходит не в Амстердаме, то я полагался на опыт Анны фон Планта из Женевы, Анны Фрейер из Парижа, Рут Гейгер из Цюриха, Харви Лумиса из Сагапонака и Алисон Гордон из Торонто. Я должен также отметить исключительное чутье к деталям, продемонстрированное тремя выдающимися помощниками:
        Льюисом Робинсоном, Даной Вагнер и Хло Бланд; я выражаю свою благодарность Льюису, Дане и Хло за безукоризненную точность их работы.
        Одна деталь, о которой стоит упомянуть: глава, названная «Красно-синий надувной матрас», была ранее опубликована - в несколько иной форме и на немецком языке - в номере «Suddeutsche Zeitung» от 27 июля 1994 года под названием «Die blaurote Luftmatratze».
        Дж. И.
        I. Лето 1958
        Ничего не прикрывающий колпак
        Однажды - ей было тогда четыре года, и она спала на нижней койке своей двухэтажной кроватки - Рут Коул проснулась от страстных постанываний, доносившихся из родительской спальни. Эти звуки для нее были абсолютно внове. Рут только что перенесла грипп с желудочным осложнением и, впервые услышав, как ее мать занимается любовью, решила, что ее рвет.
        Дело обстояло не так просто, как может показаться, поскольку у ее родителей были отдельные спальни; тем летом они даже спали в разных домах, хотя Рут второго дома никогда не видела. Ее родители по очереди ночевали в семейном доме с Рут. Поблизости находился и дом, который они арендовали, - там оставались отец или мать Рут, когда не ночевали с ней. То была одна из тех смешных договоренностей, к которым приходят расстающиеся, но еще не разведенные пары, пока они еще тешат себя мыслью, что детей и собственность можно поделить с великодушием и без скандалов.
        Проснувшись от незнакомого звука, Рут поначалу даже не могла понять, кого это рвет - то ли ее отца, то ли мать, но потом, несмотря на всю необычность этого звука, она различила в нем те печальные и затаенно истерические нотки, которые нередко слышались в голосе ее матери. А еще Рут вспомнила, что сегодня очередь матери оставаться с ней на ночь.
        Родительская ванная отделяла комнату Рут от родительской спальни. Шлепая босиком по ванной, четырехлетняя девочка прихватила с собой полотенце (когда у нее был желудочный грипп, отец подкладывал полотенце, если ее рвало). «Бедная мамочка!» - думала Рут, неся ей полотенце.
        В смутном лунном свете и еще более смутном и неровном свете ночника, установленном отцом Рут в ванной, Рут увидела бледные лица своих мертвых братьев на фотографиях, висевших здесь на стене. Фотографии мертвых братьев висели в доме повсюду, на всех стенах. Хотя двое юношей погибли еще до рождения Рут (даже до ее зачатия), Рут казалось, что она знает их гораздо лучше, чем знает свою мать или отца.
        Высокий, темноволосый, с квадратным лицом был Томас; даже в четыре года - в нынешнем возрасте Рут - у Томаса была красота лидера, в нем было этакое сочетание самообладания и криминальных наклонностей: не случайно в юном возрасте он держался с уверенностью человека куда более зрелого. (Именно Томас сидел за рулем той несчастной машины.)
        Того, что помладше, с незащищенным выражением, звали Тимоти; хотя он был уже подростком, но сохранял лицо младенца и, казалось, вечно был чем-то испуган. На многих фотографиях у Тимоти был такой вид, будто он никак не может решиться на что-то, будто он постоянно устраняется от выполнения какого-то невероятно трудного трюка, освоенного Томасом без всяких проблем. (В конечном счете выяснилось, что это Томас не сумел в достаточной мере освоить такой важной вещи, как умение водить машину.)
        Войдя в родительскую спальню, Рут Коул увидела обнаженного молодого человека, пристроившегося сзади к ее матери. Он сжимал руками груди стоявшей на четвереньках по-собачьи матери и охаживал ее, но закричала Рут не потому, что испугалась насилия, и не потому, что сексуальный акт вызвал у нее отвращение. Четырехлетняя девочка не знала, что видит сексуальный акт, к тому же то, что делали молодой человек и ее мать, не показалось Рут чем-то совсем уж отвратительным. Напротив, Рут даже испытала облегчение, увидев, что ее мать не рвет.
        И не нагота молодого человека исторгла из нее крик - она видела голыми отца и мать; Коулы не прятали наготы. Крик у Рут вызвал сам молодой человек, потому что она была уверена: это один из ее мертвых братьев. Он был так похож на Томаса - того, уверенного в себе, что Рут Коул решила, будто видит призрак.
        Четырехлетний ребенок может испускать довольно пронзительный звук. Рут поразилась той скорости, с какой оставил свою позицию молодой любовник - он и в самом деле отделился от ее матери и кровати с таким ужасом и проворством, что казалось, его подхватил смерч или в него попало пушечное ядро. Он налетел на ночной столик и, пытаясь скрыть свою наготу, сорвал колпак со сломанного ночника. В таком виде он показался Рут призраком не таким грозным, как поначалу, к тому же Рут, рассмотрев его получше, узнала в нем парня, который занимал самую дальнюю гостевую комнату, парня, который водил автомобиль ее отца, - мать говорила, что он «работает на папочку». Один или два раза парень отвозил Рут и ее няньку на пляж.
        В то лето у Рут сменились три няньки, и все они говорили, что парнишка этот ужасно бледен, но мать сказала Рут, что некоторые люди просто не выносят солнца. Девочка до этого, конечно же, никогда не видела парня голым, но все равно теперь она поняла, что это Эдди и что никакой он не призрак. И тем не менее четырехлетняя девочка снова закричала.
        Вид у ее матери, все еще стоявшей в собачьей позе на кровати, был спокойный, как обычно, - она лишь смотрела на дочь с выражением неодобрения, пронизанного отчаянием. Прежде чем Рут закричала в третий раз, мать сказала ей: «Не кричи, детка. Это всего лишь мы с Эдди. Возвращайся в кроватку».
        Рут Коул сделала, что ей было сказано, снова прошла мимо этих фотографий, у которых вид теперь был более призрачный, чем у грешного призрака, любовника ее матери. Эдди, пытаясь спрятаться за колпаком ночника, не отдавал себе отчета в том, что сквозь этот самый колпак, открытый с обеих сторон, Рут прекрасно видит его опадающий пенис.
        Четыре года - слишком юный возраст, чтобы Рут могла запомнить Эдди или его пенис в каких-либо подробностях, но Эдди запомнил ее. Тридцать шесть лет спустя, когда ему будет пятьдесят два, а Рут - сорок, этот злосчастный молодой человек влюбится в Рут Коул, но даже и тогда он не пожалеет, что спал с ее матерью. Но, к сожалению, то уже будет проблема самого Эдди. А эта история - про Рут.
        То, что Рут Коул стала писательницей, никак не было связано с ожиданиями ее родителей, которые хотели третьего сына; скорее уж источником писательского воображения Рут стало то, что она выросла в доме, где присутствие ее братьев на фотографиях ощущалось гораздо отчетливей, чем присутствие матери или отца, и то, что, когда мать бросила и ее, и ее отца (забрав с собой почти все фотографии своих погибших сыновей), Рут нередко спрашивала себя, почему ее отец не вытащил из стен все эти гвоздики, оставшиеся от снятых фотографий. Отчасти из-за этих гвоздиков она и стала писательницей - в течение многих лет, после того как мать бросила ее, она пыталась вспомнить, на каком гвоздике висела какая фотография. А когда ей не удавалось точно восстановить в памяти эти фотографии, Рут принималась выдумывать все остановленные мгновения их коротких жизней, закончившихся до ее появления на свет. Томас и Тимоти погибли еще до ее рождения, и это тоже отчасти повлияло на то, что она стала писательницей. Сколько она себя помнила - она всегда была вынуждена воображать их.
        Это была одна из тех автомобильных катастроф, в которых гибнут подростки или юноши и после которых выясняется, что оба погибших были «хорошими ребятами» и ни один из них не пил перед поездкой. Но хуже всего было то (к нескончаемым душевным терзаниям супругов Коул), что Томас и Тимоти оказались в этой машине и именно в это время из-за совершенно необязательной и глупой ссоры своих матери и отца. Несчастным родителям всю последующую жизнь являлись трагические последствия их пустяшного спора.
        Впоследствии Рут сказали, что зачата она была во время бесстрастного, хотя и основанного на благих намерениях акта. Родители Рут ошибались, когда думали, будто их погибших сыновей удастся кем-то заменить, к тому же они даже не давали себе труда задуматься над тем, что новый ребенок, на которого будет возложено все бремя их невозможных ожиданий, может оказаться девочкой.
        То, что Рут Коул выросла и превратилась в такое редкое сочетание, как уважаемый романист и в то же время автор международных бестселлеров, менее примечательно, чем тот факт, что она выросла вообще. Эти красивые мальчики на фотографиях взяли на себя почти всю любовь матери, но для нее неприязнь матери была гораздо выносимее, чем лед отношений между родителями, в холоде которого она росла.
        Тед Коул, автор и иллюстратор детских бестселлеров, был красивым мужчиной, которому гораздо легче удавалось писать и иллюстрировать книги для детей, чем ежедневно исполнять родительские обязанности. И пока Рут не исполнилось четыре с половиной года, Тед если и не был пьян постоянно, то нередко выпивал слишком много. Верно так же и то, что, если Тед не был бабником каждую минуту своей жизни, в жизни он не знал такого периода, когда его нельзя было бы назвать бабником. (Эта черта делала Теда более ненадежным с женщинами, чем с детьми.)
        Тед стал детским писателем вынужденно. Литературным его дебютом был перехваленный роман для взрослых, явно не чуждый литературных изысков. Два следующих романа не стоят того, чтобы о них упоминать, разве в том плане, что никто (а в особенности издатель Теда) не проявлял заметного интереса к его четвертому роману, который так никогда и не был написан. Вместо четвертого романа он написал первую книжку для детей. Книжка эта называлась «Мышь за стеной», и то, что ее напечатали, было делом случая; на первый взгляд она, казалось, принадлежала к тому разряду детских книг, которые для взрослых не лишены двусмысленной притягательности, а дети запоминают их потому, что дети не забывают испуга. По крайней мере, Томас и Тимоти испугались, когда Тед впервые рассказал им эту историю - про мышь, живущую за стеной. К тому времени, когда Тед прочел эту книжку Рут, «Мышь за стеной» успела испугать от девяти до десяти миллионов детей по всему миру, говорящих более чем на тридцати языках.
        Как и ее погибшие братья, Рут выросла на историях отца. Когда Рут впервые прочла эти истории в книге, у нее было такое ощущение, будто кто-то вторгся в ее частный мир. Она всегда считала, что отец придумывал эти истории для нее одной. Позднее Рут спрашивала себя, не чувствовали ли того же самого и ее братья - что и в их частный мир вторгся кто-то чужой.
        Что можно сказать о матери Рут? Марион Коул была красивой женщиной. Еще она была хорошей матерью - по крайней мере до рождения Рут. А до смерти своих любимых сыновей она, несмотря на бесконечные измены мужа, была к тому же преданной и верной женой. Но после той катастрофы, в которой погибли ее дети, Марион стала другой, далекой и холодной. К дочери она выказывала неприкрытое безразличие, а потому Рут относительно легко было отказаться от нее. Рут куда труднее было осознать пороки своего отца; ей потребовалось для этого немалое время, а когда это все же произошло, было уже слишком поздно - целиком и полностью отвернуться от отца она не могла. Она была очарована Тедом - Тедом, до определенного его возраста, очаровывались почти все. Никто никогда не очаровывался Марион. Бедняжка Марион и не пыталась никогда никого очаровать, даже свою дочь; и все же любить Марион Коул было вполне возможно.
        И тут-то в этой истории и появляется Эдди - парнишка с ничего не прикрывающим колпаком. Он любил Марион - он любил ее всю жизнь. Естественно, что если бы он с самого начала знал, что влюбится в Рут, то он бы дважды подумал, прежде чем влюбиться в ее мать. А может, и нет. Это было выше его сил.
        Летняя работа
        Его звали Эдвард О'Хара. Летом 1958 года ему недавно исполнилось шестнадцать лет - наличие водительских прав было непременным условием приема на его первую летнюю работу. Но Эдди О'Хара и не подозревал, что истинная его летняя должность будет называться «любовник Марион Коул»; Тед Коул и нанял его с этой целью, и этот шаг имел далеко идущие последствия - на всю жизнь.
        Эдди было известно о трагедии в семье Коулов, но разговоры взрослых интересовали его (как и всех юнцов) лишь спорадически. Он закончил второй курс Экзетерской академии Филипса[Привилегированное частное учебное заведение, школа-интернат для
9-12-х классов, расположено в городке Экзетер, штат Нью-Гемпшир, в пятидесяти милях от Бостона. Основано в 1781 году коммерсантом Джоном Филипсом, чье имя и носит.] , где его отец преподавал английский и литературу. Через академию Эдди и получил эту работу. Отец Эдди истово верил в связи академии. Сначала ученик, а потом и преподаватель академии, старший О'Хара никогда не отправлялся в отпуск без довольно захватанного «Справочника академии». С его точки зрения, выпускники академии на всю жизнь становились носителями некой ответственности - они доверяли друг другу и по возможности оказывали друг другу услуги.
        Академия считала, что Коулы и так уже проявили к ней щедрость. Их погибшие сыновья хорошо учились и пользовались успехом у товарищей. Несмотря на свою скорбь, а возможно, и благодаря ей Тед и Марион Коул ежегодно оплачивали услуги нештатного профессора, читавшего лекции по английской литературе - любимому предмету Томаса и Тимоти. «Мятный» О'Хара - как называли О'Хару-старшего бесчисленные выпускники и ученики, - давая уроки, неизменно сосал мятные леденцы, освежающие дыхание, и горячо любил зачитывать любимые пассажи из рекомендованных им к чтению книжек. Так называемые «Лекции Томаса и Тимоти Коулов» были идеей Мятного О'Хары.
        И когда Эдди высказал отцу пожелание относительно первой своей летней работы (а хотел он устроиться секретарем к писателю - шестнадцатилетний мальчишка давно уже вел дневник, а недавно написал несколько рассказов), старший О'Хара, недолго думая, открыл «Справочник академии». Вообще среди выпускников (а Томас и Тимоти поступили в академию именно потому, что Тед был ее выпускником) академии Том Коул был не единственным писателем, но Мятный О'Хара, который всего четырьмя годами ранее сумел убедить Теда Коула расстаться с восьмьюдесятью двумя тысячами долларов, знал, что Тед легко поддается уговорам.
        - Платить ему хоть сколько-нибудь серьезные деньги вовсе не обязательно, - сказал Мятный Теду по телефону. - Парнишка может печатать для вас на машинке, отвечать на письма, быть у вас на побегушках - все, что захотите. Главным образом это для того, чтобы он набрался опыта. То есть, я хочу сказать, если он собирается стать писателем, то должен знать, как писатель работает.
        Тед по телефону отвечал уклончиво, но вежливо; к тому же он был пьян. У него для Мятного О'Хары было другое прозвище - Тед называл его «Настырный». То, что сделал Настырный О'Хара, было и в самом деле вполне в его духе: он указал, где находятся фотографии Эдди в ежегодной книге академии 1957 года.
        В первые несколько лет после гибели Томаса и Тимоти Коулов Марион просила присылать ей ежегодники академии. Если бы Томас и Тимоти не погибли, то первый стал бы выпускником 54-го, а второй - 56-го года. Но теперь, стараниями Мятного О'Хары, который включил Коулов в рассылочный список (Мятный полагал, что таким образом избавляет Марион от излишних переживаний, неизбежных, если ей придется самой обращаться к нему с этой просьбой), выпускная книга приходила к Коулам ежегодно, даже после того, как прошли выпускные года Томаса и Тимоти. Марион продолжала внимательно изучать книги - она неизменно поражалась сходству отдельных лиц с лицами ее сыновей, хотя после рождения Рут и перестала указывать на эти похожие черты Теду.
        На страницах выпускной книги 1957 года Эдди О'Хара стоял в первом ряду на фотографии членов Младшего дискуссионного клуба. Эдди был одет во фланелевые брюки, твидовый пиджак, полосатый галстук и был бы совершенно незаметен среди других, если бы не поразительная откровенность его лица и торжественное предчувствие какой-то будущей печали в его больших темных глазах.
        На этой фотографии Эдди был на два года моложе, чем Томас, и того же возраста, что и Тимоти в момент их гибели. И тем не менее Эдди был больше похож на Томаса, чем на Тимоти. Еще больше на Томаса он был похож на фотографии Туристического клуба, где кожа у Эдди казалась почище, а выражение лица было увереннее, чем у большинства других мальчишек, которые обладали тем, что Тед Коул назвал бы стойким интересом к улице. Еще один - и последний - раз Эдди появлялся в книге 1957 года на фотографии двух юниорских спортивных команд: юниорской команды бегунов по пересеченной местности и юниорской команды бегунов по гаревой дорожке. Худоба Эдди наводила на мысль, что бегает парнишка скорее из нервозности, чем ради удовольствия и что бег, вероятно, его единственное спортивное увлечение.
        Тед Коул с напускным безразличием показал эти фотографии юного Эдварда О'Хары своей жене.
        - Парнишка вроде похож на Томаса, как ты думаешь? - сказал он.
        Марион уже видела эти фотографии - она самым внимательным образом просматривала все фотографии в ежегодниках академии.
        - Да, немного, - ответила она. - А что? Кто это?
        - Он ищет летнюю работу, - сказал ей Тед.
        - У нас?
        - У меня, - сказал Тед. - Он хочет стать писателем.
        - А что он будет у тебя делать? - спросила Марион.
        - Я полагаю, главным образом он хочет набраться опыта, - сказал ей Тед. - То есть коли он решил, что хочет стать писателем, то должен узнать, как писатель работает.
        Марион, которая всегда хотела стать женой писателя, знала, что муж ее не утруждает себя работой.
        - Но что именно он будет делать?
        - Ну…
        У Теда была привычка оставлять предложения и мысли незаконченными, неполными. Он делал это намеренно, однако сам не отдавая себе в этом отчета: это был элемент его уклончивой манеры поведения.
        Перезвонив Мятному О'Харе с предложением работы для его сына, Тед первым делом спросил, есть ли у Эдди водительские права. Тед второй раз был осужден за вождение в пьяном виде и на лето 58-го остался без прав. Он надеялся, что лето может стать самым подходящим временем для того, чтобы (как он это называл) «для пробы разделиться» с Марион, но если он собирался снять поблизости дом и одновременно разделять семейный дом (и Рут) с Марион, то ему нужен был водитель.
        - Конечно, у него есть права! - сказал Мятный, и таким образом судьба мальчишки была решена.
        А вопрос Марион о том, чем именно будет заниматься Эдди О'Хара, остался в подвешенном состоянии, как это часто делал Тед Коул, оставлявший вещи в подвешенном состоянии, а точнее - в неопределенно подвешенном. А еще он оставил Марион сидеть с открытым ежегодником академии на коленях - он нередко ее так оставлял. Он не мог не заметить, что фотография Эдди в спортивном костюме приковала к себе внимание Марион. Длинным розовым ногтем своего указательного пальца Марион обводила контуры голых плеч Эдди - движение это было неосознанным, но в высшей степени сосредоточенным. Тед поневоле задавался вопросом, не осознает ли он лучше, чем сама бедняжка Марион: она все более одержима мальчиками, похожими на Томаса или Тимоти. В конечном счете, ведь она еще не спала ни с одним из них.
        Эдди стал единственным, с кем она спала.
        Шум - словно кто-то старается не шуметь
        Эдди О'Хара мало прислушивался к непрекращающимся в Экзетере разговорам о том, как Коулы «справляются» с трагической гибелью сыновей; даже пять лет спустя после той катастрофы эта тема была главной на приемах, организуемых от имени факультета Мятным О'Харой и его жадной до сплетен женой. Мать Эдди звали Дороти, но все (исключая отца Эдди, который не любил прозвища) называли ее «Дот».
        Слухи Эдди пропускал мимо ушей. Он был прилежным учеником - парнишка усердно готовился к летней работе в качестве секретаря писателя, и это казалось ему делом поважнее, чем запоминать газетные отчеты о трагедии.
        Если Эдди и упустил известие о том, что Коулы родили еще одного ребенка, то эта новость не прошла мимо Мятного и Дот О'Хары: того факта, что Тед Коул был выпускником академии (1931 года), а два его сына во время гибели числились ее учениками, было достаточно, чтобы все Коулы всегда оставались в сфере внимания Экзетера. Более того, Тед Коул был знаменитым экзонианцем[Принятое название выпускников и учащихся Экзетерской академии.] , и его слава производила сильное впечатление если не на Эдди, то на старших О'Хара.
        Тот факт, что Тед Коул был одним из самых известных детских писателей Северной Америки, определил особый интерес прессы к трагедии. Как известный автор и иллюстратор детских книг «справляется» со смертью собственных детей? А репортажам, носящим такой личный характер, всегда сопутствуют слухи. Из членов преподавательских семей академии, пожалуй, только Эдди О'Хара не обращал на эти слухи особого внимания. Он определенно был единственным жителем Экзетера, прочитавшим все, написанное Тедом Коулом.
        Большинство людей поколения Эдди (плюс полпоколения до и после него) прочли «Мышь за стеной» или (что более вероятно) прослушали ее в том возрасте, когда еще не умели читать. Преподаватели и ученики академии по большей части читали и другие детские книги Теда Коула. Но трех взрослых романов Теда никто в Экзетере не читал; с одной стороны, их уже не было в продаже, а с другой - их качество оставляло желать лучшего. Тем не менее, будучи преданным экзонианцем, Тед Коул подарил библиотеке академии по экземпляру первых изданий своих книг и оригинальные рукописи всего, что им было написано.
        Эдди мог бы узнать больше из слухов и сплетен (по крайней мере, «больше» в смысле подготовки к предстоящим ему трудам его первой летней работы), но страсть Эдди к чтению лишний раз свидетельствовала о том, насколько серьезно парнишка готовился к роли секретаря писателя. А вот чего Эдди не знал, так это того, что Тед Коул уже становится бывшим писателем.
        Теда хронически тянуло к молодым женщинам: Марион было всегда семнадцать, и она уже была беременна Томасом, когда Тед женился на ней. Самому Теду тогда было двадцать три. Беда была в том, что, по мере того как Марион становилась старше (правда, при этом она неизменно оставалась на шесть лет моложе Теда), интерес Теда к молодым женщинам не проходил.
        Тяга пожилых мужчин к невинным девочкам была предметом, с которым шестнадцатилетний Эдди О'Хара сталкивался только в романах, и стеснительно-автобиографические романы Теда Коула не были из первых или из лучших, прочитанных Эдди на эту тему. Тем не менее сдержанное отношение, которое вызвали у этого паренька труды Теда Коула, ничуть не уменьшило его желание стать секретарем Теда. Ведь можно научиться искусству или мастерству и у того, кто сам вовсе не является мэтром. В конечном счете Эдди многому научился в академии у самых разных учителей, большинство из которых были первоклассными специалистами. Лишь немногие из преподавателей были такими занудными, как его отец. Даже Эдди чувствовал, что Мятный мог бы являть собой пример посредственности и в плохой школе, не говоря уже об Экзетерской академии.
        Эдди О'Хара, почти всю жизнь проведший в обстановке и на территории хорошей школы, знал, что у взрослых людей - которые трудятся не покладая рук и придерживаются определенных стандартов - можно многому научиться. Он не знал, что Тед Коул больше не трудится не покладая рук, а остатки его сомнительных «стандартов» грозят и вовсе исчезнуть после мучительного крушения их с Марион брака - вдобавок к этим смертям, которые невозможно было принять.
        Детские книги Теда Коула представляли для Эдди бульший интеллектуальный и психологический (и даже эмоциональный) интерес, чем романы. Назидательные истории для детей давались Теду естественно, он мог представлять себе и выражать детские страхи, и детям это нравилось. Доживи Томас и Тимоти до зрелости, они наверняка разочаровались бы в своем отце. И Рут Коул однажды разочаруется в отце, хотя в детстве она любила его.
        В шестнадцать лет Эдди О'Хара был на полпути из детства во взрослую жизнь. По мнению Эдди, ни для одной истории невозможно было придумать начало лучше, чем первое предложение «Мыши за стеной»: «Том проснулся, а Тим - нет». Рут Коул всю свою писательскую жизнь (а она по всем меркам была писателем гораздо лучшим, чем ее отец) завидовала этому предложению. Она никогда не забывала ситуацию, в которой услышала эту фразу, а это случилось задолго до того, как она узнала, что это первое предложение знаменитой книги.
        Это случилось тем же летом 58-го, когда Рут было четыре года, - незадолго перед тем, как у них появился Эдди. Ее разбудили не звуки соития - этот звук последовал за ней из сна в бодрствование. Во сне Рут кровать ее тряслась, а когда она проснулась, трясло саму Рут, и потому казалось, что тряслась и ее кровать. И в течение нескольких секунд, когда Рут уже абсолютно проснулась, звук из ее сна продолжался. Потом он резко прекратился. Это был такой звук, словно кто-то пытался не шуметь.
        - Па! - прошептала Рут.
        Она помнила (на этот раз), что сегодня с ней оставался отец, но шепот ее был таким тихим, что она и сама не услышала собственного голоса. И потом, Тед Коул спал обычно так, что его и из пушки было не разбудить. Как и большинство людей сильно пьющих, он никогда не засыпал - он вырубался и пребывал в этом состоянии по меньшей мере часов до четырех-пяти, а после этого времени вообще не мог уснуть.
        Рут выползла из кровати и через ванную пробралась в родительскую спальню, где лежал ее отец, от которого пахло виски или джином с такой же силой, с какой от машины в закрытом гараже пахнет маслом и бензином.
        - Папа! - сказала она. - Мне что-то снилось. Я что-то слышала.
        - Что ты слышала, Рути? - спросил у нее отец.
        Он не шелохнулся, хотя и не спал.
        - Он пришел с улицы, - сказала Рут.
        - Шум?
        - Он в доме, но он старается не шуметь, - объяснила Рут.
        - Ну, тогда давай пойдем - поищем его, - сказал отец. - Шум - словно кто-то старается не шуметь. Я должен разобраться, что же это такое.
        Он взял ее на руки и понес в большой верхний коридор. В верхнем коридоре фотографий Томаса и Тимоти было больше, чем в любой другой части дома, и когда Тед включил здесь свет, мертвые братья Рут, казалось, потребовали их внимания - словно свита принцев, добивающихся благосклонности принцессы.
        - Шум, кто ты? - выкрикнул Тед.
        - Поищи в гостевых комнатах, - ответила Рут.
        Отец понес ее в дальний конец коридора, где находились три гостевые спальни, в каждой из которых тоже висели фотографии. Они включили свет, посмотрели в стенных шкафах, за занавесками в ванной.
        - Шум, выходи! - потребовал Тед.
        - Шум, выходи! - повторила Рут.
        - Может, он внизу? - предположил отец.
        - Нет, он был с нами, наверху, - сказала ему Рут.
        - Тогда я думаю, он уже убежал, - сказал Тед. - И как же он шумел?
        - Он шумел так, будто хотел, чтобы его не слышали, - сказала ему Рут.
        Он посадил ее на одну из кроватей в гостевой спальне, потом вытащил из ночного столика авторучку и блокнот. Ему так понравилось то, что она сказала, что он должен был это записать. Но на нем не было пижамы, а значит, и карманов, в которых была бы бумага, а теперь, снова взяв Рут на руки, он держал листок бумаги в зубах. Она, как и обычно, не проявляла почти никакого интереса к его наготе.
        - У тебя такая смешная пипка, - сказала она.
        - Да, смешная пипка, - согласился ее отец.
        Он это всегда говорил. На сей раз, когда в зубах у него был зажат клочок бумаги, это небрежное замечание казалось еще небрежнее обычного.
        - А куда ушел шум? - спросила его Рут.
        Он пронес ее по гостевым спальням и гостевым ванным, выключая свет, но в одной из ванных остановился так резко, что Рут представилось, будто Томас или Тимоти, а то и оба вместе протянули с одной из фотографий руки и схватили его.
        - Я расскажу тебе историю о шуме, - сказал ей отец, листочек бумаги затрепыхался в его губах.
        Он, не выпуская ее из рук, немедленно уселся на край ванной.
        На завладевшей его вниманием фотографии братьев Томасу было четыре года - точный возраст Рут. Композиция фотографии была неудачна: Томас сидел на большом диване, обитом какой-то цветастой тканью; эта ботаническая избыточность, казалось, полностью подавила двухлетнего Тимоти, которого Томас неохотно держал у себя на коленях. Судя по всему, это был 1940 год - Эдди О'Хара должен был родиться лишь через пару лет.
        - Однажды, когда Томасу было столько, сколько тебе - Тимоти тогда еще писался в пеленки, - Томас услышал шум, - начал Тед.
        Рут навсегда запомнила, как ее отец вытащил изо рта листок бумаги.
        - И они оба проснулись? - спросила Рут, глядя на фотографию.
        Этот ее вопрос и вызвал к жизни незабываемую старую историю; с самой первой строчки Тед Коул знал ее наизусть.
        - Том проснулся, а Тим - нет.
        Рут вздрогнула на руках отца. Даже будучи взрослой женщиной и признанным писателем, она не могла без дрожи слышать эти слова.

«Том проснулся, а Тим - нет. Была середина ночи.
        - Ты слышал? - спросил Том у брата.
        Но Тиму было всего два года, и даже когда он не спал, то был не очень-то разговорчив.
        Том разбудил отца и спросил у него:
        - Ты слышал этот шум?
        - А на что он был похож? - спросил его отец.
        - Он был похож, как если бы чудовище без рук, без ног пыталось двигаться, - сказал Том.
        - Как же оно может двигаться без рук, без ног? - спросил его отец.
        - Оно извивается, - сказал Том. - Оно скользит на своей шерсти.
        - Так у него и шерсть есть? - спросил его отец.
        - Оно подтягивается, цепляясь зубами, - сказал Том.
        - Так у него, оказывается, еще и зубы?! - воскликнул его отец.
        - Я же тебе сказал - это чудовище! - ответил Том.
        - Но какой именно шум тебя разбудил? - спросил его отец.
        - Это был такой шум, как если бы в стенном шкафу ожило одно из маминых платьев и попыталось слезть с вешалки, - сказал Том».
        Всю жизнь с тех пор Рут Коул побаивалась стенных шкафов. Она не могла спать, если была открыта дверца стенного шкафа - Рут не выносила вида висящей там одежды. Она вообще не любила висящей одежды - и точка! Ребенком Рут никогда не открывала дверцы шкафа, если в комнате было темно, - боялась, что платья затянут ее внутрь.

«- Давай-ка вернемся в твою комнату и послушаем, что это такое, - сказал отец Тома.
        Они увидели Тима, который по-прежнему сладко спал - он так и не слышал никакого шума. Шум был такой, словно кто-то вытаскивал гвозди из половиц под кроватью. Шум был такой, словно собака пыталась открыть дверь. У собаки текли слюни, а потому она толком не могла ухватиться за дверную ручку, но она не оставляла попыток и наконец вошла в дом, решил Том. Шум был такой, словно на чердаке какой-то призрак разбрасывал орешки, украденные им на кухне».
        В этом месте, слушая историю в первый раз, Рут прервала отца и спросила, что такое чердак.
        - Это большая комната на самом верху дома, над всеми спальнями, - ответил ей отец.
        Существование такой комнаты казалось ей непостижимым и повергало девочку в ужас - в том доме, в котором выросла Рут, никакого чердака не было.

«- Вот он опять - этот шум, - прошептал Том отцу. - Ты слышал?
        Теперь проснулся и Тим. Шум был такой, словно кто-то застрял в доске, из которой было сделано изголовье кровати, и теперь через дерево прогрызался наружу».
        И тут Рут снова прервала отца. В ее двухэтажной кроватке не было никакого изголовья, и еще она не знала, что такое «прогрызаться». Отец объяснил ей.

«Тому казалось, что этот шум наверняка издает безрукое, безногое чудовище, которое подтаскивает свое мохнатое, мокрое тело, цепляясь зубами!
        - Это чудовище! - воскликнул Том.
        - Это мышь, которая живет за стеной, - сказал его отец.
        Тим закричал от страха. Он не знал, что такое «мышь». Ему стало боязно, когда он представил себе что-то мокрое и мохнатое, без рук и без ног, ползущее за стеной. И вообще, как такое страшилище могло там, за стеной, оказаться?
        Но Том спросил у отца:
        - Так это только мышь?
        Его отец постучал ладонью по стене, и они услышали, как мышь убежала прочь.
        - Если она вернется, - сказал он Тому и Тиму, - просто постучите по стене.
        - Мышь, живущая за стеной! - сказал Том. - Вот что это было!
        Он быстро заснул, и его отец вернулся в кровать и тоже заснул, но Тим не спал всю ночь, он ведь не знал, что такое мышь, и не хотел засыпать - а вдруг этот зверь, который живет за стеной, вернется назад. Каждый раз, когда Тиму казалось, что мышь шуршит за стеной, он ударял по стене ладошкой, и мышь убегала, волоча за собой свою мокрую густую шерсть».
        - Вот так, - сказал отец Рут, потому что все истории он заканчивал одинаково.
        - Вот так, - сказала ему Рут, - и закончилась эта история.
        Когда отец встал с края ванны, Рут услышала, как коленки у него хрустнули. Она увидела, как он снова засунул листик бумаги в рот и зажал его зубами. Он выключил свет в ванной, где вскоре Эдди О'Хара будет проводить немыслимое количество времени - принимать душ, пока не кончится горячая вода, или заниматься какими другими подростковыми глупостями.
        Отец Рут выключил свет в длинном верхнем коридоре, где фотографии Томаса и Тимоти висели рядом. Рут, особенно в этот год, когда ей было четыре, казалось, что вокруг слишком много фотографий Томаса и Тимоти в возрасте четырех лет. Позднее она решила для себя, что ее мать, наверное, четырехлетних предпочитала детям всех других возрастов, и еще Рут спрашивала себя: уж не поэтому ли мать бросила ее в конце лета, когда ей было четыре.
        Когда отец положил ее назад на ее двухэтажную кроватку, Рут спросила его:
        - А в этом доме есть мыши?
        - Нет, Рути, - сказал он. - Тут за стенами никто не живет.
        Он поцеловал ее, пожелав спокойной ночи, но она никак не могла уснуть, и, хотя звук, пришедший к ней из сна, не повторился (по крайней мере, в ту ночь), Рут знала: в этом доме что-то живет за стенами. Ее мертвые братья не ограничивали сферу своего обитания одними фотографиями. Они двигались по дому, и их незримое присутствие можно было обнаружить самыми разными способами.
        В ту ночь, еще до того, как раздался стук пишущей машинки, Рут знала, что отец не спит, что он еще не ложился в кровать. Сначала она слушала, как он чистит зубы, потом - как он одевается: вжик - вжикнула его молния, зашлепали шлепанцы.
        - Папа? - позвала она.
        - Да, Рути.
        - Я хочу водички.
        На самом деле она не хотела пить, но ее всегда завораживало, как отец пропускает воду, пока не пойдет холодная. Мать всегда сразу же наполняла стакан, и вода была теплой и пахла ржавчиной.
        - Не пей много - описаешься, - говорил ей отец, а мать позволяла пить, сколько ее душе было угодно, иногда даже не смотрела, как пьет дочь.
        Возвращая стакан отцу, Рут сказала отцу:
        - Расскажи мне о Томасе и Тимоти.
        Отец вздохнул. В течение последних шести месяцев Рут демонстрировала неиссякающий интерес к теме смерти, что, впрочем, было неудивительно. Рут научилась различать Тимоти и Томаса на фотографиях, когда ей было три года, вот только в их самых пеленочных фотографиях она путалась. Мать и отец рассказывали Рут, как и когда была сделана каждая из фотографий: кто снимал - мамочка или папочка, плакал ли Томас или Тимоти. Но представление о том, что мальчики мертвы, было для нее новым, и она только недавно попыталась осознать его.
        - Скажи мне, - повторила она, обращаясь к отцу. - Они умерли?
        - Да, Рути.
        - А умерли, это что значит - сломались?
        - Да… их тела сломались, - сказал Тед.
        - И они теперь под землей?
        - Их тела под землей, да.
        - Но они не совсем исчезли? - спросила Рут.
        - Понимаешь, пока мы о них помним - не совсем. Они остаются в наших мыслях и наших сердцах, - сказал ее отец.
        - Они вроде как внутри нас? - спросила Рут.
        - Так.
        Отец предпочел оставить эту тему, но он и так сказал гораздо больше, чем Рут слыхала от матери - та никогда не говорила «умерли». И ни Тед, ни Марион Коул не были людьми религиозными. У них в запасе не было необходимых подробностей для концепции рая, хотя каждый из них в других разговорах с Рут на эту тему и упоминал некие таинственные небеса и звезды; они хотели этим сказать, что какая-то часть мальчиков существовала где-то отдельно от их сломанных тел, лежащих под землей.
        - Ну, - сказала Рут, - тогда скажи мне, что значит «умерли».
        - Рути, послушай меня…
        - Слушаю, - сказала Рут.
        - Вот когда ты смотришь на фотографии Томаса и Тимоти, ты вспоминаешь истории о том, что они делали? - спросил ее отец. - Я хочу сказать - на фотографиях. Ты помнишь, что они делали на фотографиях?
        - Да, - ответила Рут, хотя она и не была уверена, что может вспомнить, что они делали на всех фотографиях.
        - Ну, так вот… Томас и Тимоти живы в твоем воображении, - сказал ей отец. - Когда человек умирает, когда его тело ломается, это означает, что мы больше не можем видеть его тела - его тело исчезает.
        - Его кладут под землю, - поправила его Рут.
        - Мы больше не можем видеть Томаса и Тимоти, - гнул свое отец, - но они остались в нашем воображении. Думая о них, мы их видим в воображении.
        - Они ушли из этого мира, - сказала Рут. (По большей части она повторяла то, что слышала раньше.) - Они теперь в другом мире?
        - Да, Рути.
        - И я тоже умру? - спросила четырехлетняя Рут. - Я тоже буду вся сломана?
        - Ну, это случится очень-очень нескоро! - сказал отец. - До тебя должен сломаться я, но и это еще произойдет очень-очень нескоро.
        - Очень-очень нескоро? - повторила девочка.
        - Я тебе обещаю, Рути.
        - Ну, хорошо, - сказала Рут.
        Такого рода разговор происходил между ними чуть не каждый день. Подобные же разговоры происходили у Рут и с матерью, только они были короче. Как-то раз, когда Рут сказала отцу, что если она думает о Томасе и Тимоти, то ей становится грустно, отец признался, что и ему грустно от этих мыслей.
        Рут тогда сказала:
        - Но маме еще грустнее.
        - Да… грустнее, - сказал тогда Тед.
        Так Рут и лежала без сна в доме, за стенами которого что-то водилось, что-то большее, чем мышь, и она прислушалась к единственному звуку, которому удавалось успокоить ее, хотя от этого же звука она впадала в меланхолию. Это было еще до того, как она узнала, что такое «меланхолия». Это был звук пишущей машинки - звук историй. Став писателем, Рут так никогда и не перешла на компьютер - она либо писала от руки, либо печатала на машинке, которая производила самый старый звук из всех опробованных ею печатных машинок.
        Тогда (в то лето 1958 года) она не знала, что ее отец начинает писать историю, которая станет ее любимой. Он работал над ней все лето, и она стала единственным литературным произведением, созданию которого «способствовал» будущий секретарь Теда - Эдди О'Хара. И хотя ни одна из детских книг Теда Коула не знала такого коммерческого успеха и международной славы, как «Мышь за стеной», книга, начатая Тедом той ночью, стала самой любимой для Рут. Называлась она, конечно, «Шум - словно кто-то старается не шуметь», и для Рут она всегда была особенной, потому что именно Рут вдохновила отца на ее создание.
        Несчастные матери
        Детские книги Теда Коула невозможно было классифицировать по возрастным категориям. «Мышь за стеной» рекламировалась как книга для чтения детям в возрасте от четырех до шести лет; книга эта имела успех на рынке, как и следующие книги Теда. Но, скажем, двенадцатилетние часто заново перечитывали Теда Коула. Эти более умудренные читатели нередко писали автору письма, в которых говорилось, что они раньше считали его детским писателем, но потом обнаружили в его книгах глубинные смыслы. Эти письма, демонстрировавшие разную степень владения или невладения пером и грамотностью, служили обоями в мастерской Теда.
        Он сам называл это «мастерской», и позднее Рут спрашивала себя, уж не выражало ли это мнение ее отца о себе с большей резкостью, чем это казалось тогда ей, ребенку. Эта комната никогда не называлась «студией», потому что ее отец давно уже перестал считать свои книги произведениями искусства; в то же время «мастерская» - это звучало более претенциозно, чем «кабинет»: этим словом Тед тоже никогда не пользовался, потому что считал свою работу творческой. Он обижался, слыша распространенное мнение, что его книги - всего лишь бизнес. Позднее Рут поняла, что отец более ценил себя как рисовальщика, чем как писателя, хотя никто не мог бы сказать, что успех или слава «Мыши за стеной» и других детских книг Коула определялись иллюстрациями.
        По сравнению с той магией, которая, может, и таилась в самих историях, неизменно страшных, кратких, написанных ясным языком, иллюстрации, на взгляд любого издателя, были рудиментарными и немногочисленными. И тем не менее читатели Теда, эти миллионы детей от четырех до четырнадцати, а иногда и чуть старше (не говоря уже о молодых матерях, которые были главными покупателями книг Теда Коула), никогда не жаловались. Эти читатели никогда бы не догадались, что отец Рут проводил гораздо больше времени за рисованием, чем за писанием, - для каждой иллюстрации, появлявшейся в книге, делались сотни набросков. Что же касается его рассказов, составивших ему славу… ну, обычно-то Рут слышала стук пишущей машинки только по ночам.
        Представьте себе бедного Эдди О'Хару. В 1958 году летним июньским утром он стоял около причалов Пиквод-авеню в Нью-Лондоне, штат Коннектикут, в ожидании парома, который должен был доставить его в Ориент-Пойнт на Лонг-Айленде. Эдди думал о своей будущей работе в качестве секретаря писателя, даже не подозревая, что ему в этой роли практически не придется пользоваться авторучкой. (О карьере художника Эдди и не думал.)
        Говорилось, что Тед Коул бросил Гарвард и поступил в не очень престижную художественную школу; на самом деле это была дизайнерская школа, куда поступали ребята средних способностей и скромных амбиций, пределом мечтаний считавшие карьеру в промышленности. Ни травление, ни литография его не интересовали - он предпочитал одно рисование. Он говорил, что любимый его цвет - темнота.
        Для Рут отец всегда ассоциировался с карандашами и ластиками. На его руках вечно были черные и серые пятна, а на одежде - катыши ластика. Но еще более постоянным признаком Теда (даже если он только что принял ванну и оделся во все свежее) были пальцы, запачканные чернилами. Цвет чернил менялся от книги к книге.
        - Это черная книга или коричневая? - бывало, спрашивала у отца Рут.

«Мышь за стеной» была черной книгой - исходные рисунки делались китайской тушью, любимыми черными чернилами Теда. «Шум - словно кто-то старается не шуметь» стал коричневой книгой - именно этот цвет и передавал летний дух 1958 года; для коричневого цвета он из всех чернил предпочитал кальмаровые - хотя они по цвету ближе к черному, но имеют коричневатый оттенок и (при определенных условиях) пахнут рыбой.
        Эксперименты Теда по сохранению кальмаровых чернил были еще одним камнем преткновения в его и без того уже натянутых отношениях с Марион, которой пришлось научиться не трогать зачерненные емкости в холодильнике, стоявшие в опасной близости к поддончикам со льдом. (Позднее тем же летом Тед пытался сохранять эти чернила в самих поддончиках; результат был жуткий - и комический в то же время.)
        И одна из первых обязанностей Эдди О'Хары (в качестве не секретаря писателя, а лицензированного водителя) состояла в том, чтобы отправляться в сорокапятиминутную поездку до Маунтока и обратно; только рыбный магазин в Маунтоке брался сохранять кальмаровые чернила для знаменитого автора и иллюстратора детских книг. Когда хозяина магазина не оказывалось поблизости, его жена неизменно сообщала Эдди, что она «беззаветная поклонница» Теда.
        Мастерская отца Рут была единственным помещением в доме, где на стенах не висели фотографии Томаса или Тимоти. Рут спрашивала себя: может, ее отец не в состоянии думать или работать в присутствии своих погибших мальчиков?
        И если отца не было в его мастерской, то эта комната - единственная из всех в доме - становилась недоступной для Рут. Может, там таилось что-то опасное для нее? Какие-то жуткие острые инструменты? Там лежало без счету металлических перышек, которые легко было проглотить, хотя Рут была не из тех детей, что суют в рот всякие незнакомые предметы. Но какими бы опасностями ни грозила комната отца - если только там и в самом деле были какие-то опасности, - свободу четырехлетней девочки не было нужды ограничивать, как не было никакой необходимости в замке на мастерской. Одного запаха кальмаровых чернил было достаточно, чтобы она держалась оттуда подальше.
        Марион никогда не подходила к мастерской Теда, но Рут, лишь когда ей перевалило за двадцать, поняла, что мать отпугивал не только запах кальмаровых чернил. Марион не хотела встречаться - видеть не могла натурщиков Теда, и даже не самих детей, потому что дети никогда не приходили без сопровождения своих мамаш. Только после того, как дети успевали попозировать раз пять-шесть, матери приходили позировать в одиночку. Когда Рут была ребенком, ей и в голову не приходило задаться вопросом, почему в книгах отца в итоге оказывалось так мало изображений матерей с детьми. Конечно, поскольку отец делал детские книги, в них никогда не было ню, хотя Тед рисовал их множество; с этих молодых матерей рисовались буквально сотни ню.
        Отец говорил Рут: «Ню - необходимое, фундаментальное упражнение для любого художника». Она поначалу считала, что они необходимы в той же степени, что и пейзажи, хотя Тед почти не рисовал пейзажей. Рут думала, что пейзажи не интересны отцу, потому что земля - такая однообразная, ровная, словно заасфальтированная дорога, устремленная к морю; ей казалось, что земля такая же однообразная и ровная, как само море, не говоря уже о громадных и нередко наводящих тоску небесных просторах над головой.
        Отца так мало, казалось, интересовали пейзажи, что позднее она удивлялась, когда он негодовал, глядя на новые дома; «архитектурные чудовища» - так он их называл. Новые дома без всякого предупреждения поднимались на этом ровном фоне картофельных полей (прежде это и был пейзаж, который по большей части наблюдали Коулы) и разрушали его.

«Нет никаких оснований строить такие экспериментально-уродливые здания, - заявлял за обедом Тед тем, кто желал его слушать. - Мы ни с кем не воюем. Нет нужды возводить уродины, отпугивающие парашютистов». Но негодующие тирады ее отца в конечном счете приелись; архитектура летних домов в этой части мира, названной Гемптонами[Гемптонами называют два городка - Сауггемптон и Ист-Гемптон в округе Суффолк, штат Нью-Йорк, на южной оконечности Лонг-Айленда. Широко известное место летнего отдыха, где многие ньюйоркцы имеют летние дома.] , не представляла такого интереса - и для Рут, и для ее отца, - как более привлекательные ню.
        Почему молодые замужние женщины? Почему все эти матери? Уже учась в колледже, Рут задавала отцу вопросы более прямые, чем в любое другое время ее жизни. И опять же во времена ее студенчества ей в голову пришла одна тревожная мысль. Какие еще натурщицы, а иным словом - любовницы, у него были? С кем еще он постоянно встречался? Конечно же, молодые матери были из тех, кто узнавал его, кто подходил к нему.

«Мистер Коул? Я вас знаю: вы - Тед Коул! Дочка у меня такая стеснительная - я вам за нее скажу: вы ее любимый писатель. Вы написали книжку, от которой она просто без ума…» А потом упирающаяся дочка (или смущающийся сын) выталкивалась вперед, чтобы пожать руку Теду. Если мать нравилась Теду, то он предлагал ребенку вместе с матерью попозировать ему, может для следующей книги (вопрос о том, не стоит ли мамаше попозировать одной и в обнаженном виде, поднимался позднее).
        - Но ведь обычно это замужние женщины, - говорила Рут отцу.
        - Да… я думаю, именно поэтому они так несчастны, Рути.
        - Если бы для тебя были так важны твои ню - я имею в виду рисунки, - ты бы приглашал профессиональных натурщиц, - сказала ему Рут. - Но я подозреваю, что тебя всегда больше интересовали женщины, чем твои ню.
        - Отцу трудно объяснять дочери некоторые вещи, Рути. Но… если нагота - я хочу сказать, ощущение наготы - и есть то, что должно быть передано с помощью ню, то ни одна нагота не может сравниться с той, которую ощущает женщина, обнажаясь перед кем-то в первый раз.
        - Да, о профессиональных натурщицах вопрос закрыт, - сказала Рут. - Господи, папа, неужели тебе это необходимо?
        К тому времени она, конечно же, уже знала, что его ничуть не интересовали его ню или портреты матерей с детьми, а потому он даже не хранил их; но он и не продавал их частным образом и не отдавал в свою галерею. Когда очередной роман заканчивался - а заканчивался он обычно очень быстро, - Тед Коул отдавал накопившиеся рисунки последней молодой матери. А Рут задавала себе вопрос: если молодые матери обычно так несчастны в браке - или просто совершенно несчастны, - то может ли этот дар, эти произведения искусства, хотя бы на мгновение сделать их счастливее? Но ее отец никогда не называл свои работы «искусством», и художником он тоже никогда себя не называл. Не называл он себя и писателем.
        - Я затейник для детей, Рути, - нередко говорил он.
        - И любовник их мамаш, - добавляла она.
        Даже в ресторане, когда официант или официантка пялились на его пальцы в чернильных кляксах, это никогда не вызывало у Теда реакции вроде «Я-художник» или
«Я-автор-иллюстратор-детских-книг»; скорее уж отец Рут говорил: «Я работаю с чернилами», или - если официант или официантка пялились на его пальцы со слишком уж осуждающим видом, то он говорил: «Я работаю с кальмарами».
        В подростковом возрасте (а раз или два - в ее сверхкритические студенческие годы) Рут посещала писательские конференции вместе с отцом, который выступал там в роли детского писателя среди более серьезных, как считалось, беллетристов и поэтов. Рут забавляло, что эти последние, излучавшие куда более солидную литературную ауру, чем аура неухоженной красоты и испачканных чернилами пальцев Теда Коула, не только завидовали популярности его книг - этих сверхлитературных типов раздражало то, что Коул относится к себе без всякого пиетета, что он выставляет себя ужасающим скромником!
        - Вы ведь начинали свою литературную карьеру как романист, верно? - мог спросить Теда кто-нибудь из этих сверхлитературных типов.
        - Но это были ужасные романы, - обычно отвечал отец Рут. - Чудо, что так много рецензентов обратили внимание на первый из них. Хорошо еще, что мне понадобилось написать всего три, чтобы понять, что я - не писатель. Я затейник для детей. И мне нравится рисовать.
        В доказательство он поднимал пальцы и при этом всегда улыбался. Что это была за улыбка!
        Как-то раз Рут сказала своей товарке по комнате в колледже (она же делила с ней комнату и в академии): «Клянусь, можно расслышать, как женские трусики сами соскальзывают на пол».
        Именно на писательской конференции Рут впервые столкнулась с тем фактом, что ее отец спит с одной молодой женщиной - еще моложе, чем сама Рут, студенткой из того же колледжа.
        - Я думал, что ты меня одобряешь, Рути, - сказал Тед.
        Когда она высказывала ему свое осуждение, он обычно напускал на себя такой жалобный тон, словно она была мамашей, а он - ребенком, что отчасти отвечало действительности.
        - Я одобряю тебя? - сердито спросила она его. - Ты соблазняешь девчонку моложе меня и ждешь, что я буду тебя одобрять?
        - Но, Рути, она ведь не замужем, - ответил ее отец. - И она еще не мать. Я думал ты одобряешь это.
        В конечном счете писательница Рут Коул так стала говорить о роде занятий своего отца: «Несчастные матери - вот его поле деятельности».
        Но каким образом Тед, увидев несчастную мать, узнавал в ней таковую? Так ведь сам Тед (по крайней мере, пять первых лет после гибели сыновей) жил с самой несчастной из всех матерей.
        Марион, ожидание
        Ориент-Пойнт, северная стрелка Лонг-Айленда, выглядит так, как и должен выглядеть, - окончание острова, омываемое водой. Растительность здесь редкая, чахлая из-за соли, согбенная из-за ветров. Песок грубый, перемешанный с ракушками и камушками. В тот июнь 1958 года, когда Марион Коул ожидала паром из Нью-Лондона, который должен был доставить Эдди О'Хару через Лонг-Айлендский пролив, вода стояла низко, и Марион равнодушно отметила, что сваи пристани, обнажившиеся после отлива, влажны. Над той отметкой, выше которой вода не поднималась, сваи были сухи. Над пустой пристанью висел шумный хор чаек, но потом птицы принялись парить над самой водой, которая слегка рябилась и постоянно меняла цвет в изменчивом свете солнца - от синевато-серого до сине-зеленого, а потом снова обретала сероватый оттенок. Парома еще не было видно.
        Неподалеку от причала припарковалось около десятка машин. Поскольку солнце то появлялось, то скрывалось за облаками, а с северо-востока задувал ветерок, большинство водителей ждали в машинах. Поначалу Марион стояла рядом с машиной, опершись на переднее крыло, потом она села на крыло, а на капоте раскрыла экземпляр Экзетеровского ежегодника за 1958 год. Вот тогда-то на Ориент-Пойнте на капоте своей машины Марион впервые внимательно рассмотрела недавние фотографии Эдди О'Хары.
        Марион ненавидела опаздывать и была неизменно невысокого мнения об опаздывающих. Ее машина была припаркована первой из всех, ожидающих прибытия парома. Еще больше машин стояло на площадке, где люди ждали погрузки на паром, чтобы обратным рейсом отправиться в Нью-Лондон, но Марион не обращала на них внимания. Марион, находясь на публике (что случалось нечасто), редко на кого обращала внимание.
        А вот на нее смотрели все. Они просто не могли сдержаться. В тот день на Ориент-Пойнте Марион Коул было тридцать девять. Выглядела она на двадцать девять, а то и немного меньше. Когда Марион сидела на крыле своей машины и пыталась удержать страницы ежегодника, которыми играли порывы северо-восточного ветра, ее красивые и к тому же длинные ноги были по большей части скрыты длинной с запахом юбкой неопределенно бежевого цвета. Однако ничего неопределенного в том, как сидела на ней юбка, не было - сидела она идеально. На Марион была белая футболка на размер-другой больше, чем надо было, а поверх футболки - расстегнутый кашемировый джемпер светло-розового цвета, какой бывает внутри некоторых ракушек, - розовый цвет, более обычный для тропических берегов, чем для чуждого экзотике лонг-айлендского побережья.
        Спасаясь от прохладного ветерка, Марион плотно закуталась в расстегнутый джемпер. Футболка сидела на ней свободно, но Марион обхватила себя рукой ниже груди. То, что талия у нее осиная, не вызывало сомнений, очевидно было и то, что груди у нее полные и налитые, но при этом имеют хорошую и естественную форму. Что же до ее волнистых волос длиной до плеч, то в лучах переменчивого солнца они изменяли цвет от янтарного до светло-медового, а ее чуть загоревшая кожа светилась. Она была практически безупречно красива.
        Однако при более пристальном взгляде в одном из ее глаз обнаруживалось нечто необычное. Лицо у нее было миндалевидной формы, как и ее темно-голубые глаза. Но в радужке ее правого глаза виднелось ярко-желтое шестиугольное пятнышко. Словно осколок алмаза или кусочек льда попал ей в глаз и теперь постоянно отражал солнце. В определенном свете или под каким-нибудь непредсказуемым углом это желтое пятнышко превращало ее правый глаз из голубого в зеленый. Не менее пугающим был и ее идеальный рот, потому что ее улыбка, когда она улыбалась (а в последние пять лет ее улыбки почти никто не видел), была жестокой.
        Листая ежегодник в поисках самых последних фотографий Эдди О'Хары, Марион хмурилась. Год назад Эдди был в туристическом клубе, теперь она его там не нашла. И еще - в прошлом году ему нравился Юниорский дискуссионный клуб; в этом году он больше не состоял его членом, но при этом не вошел в элитарный кружок шести юношей, именовавшихся командой мудрецов академии. Неужели он просто оставил и туризм, и дискуссионный клуб? - спрашивала себя Марион. Ее мальчиков тоже не интересовали клубы.
        Наконец она нашла его среди группки самоуверенного и нагловатого вида парней, которые были издателями (и главными авторами) Экзетерского литературного журнала
«Маятник». Эдди стоял в конце среднего ряда, напустив на лицо модное безразличие, словно опоздал к снимку и лишь в последнюю секунду влез в кадр. Если другие позировали, намеренно поворачиваясь к камере профилем, то Эдди смотрел прямо в объектив. Как и на фотографиях ежегодника 1957-го, вызывающая тревогу серьезность и красивое лицо делали его старше, чем на самом деле.
        Что же касается «литературности», то единственным ее видимым признаком у него были темная рубашка и еще более темный галстук; такие рубашки обычно не носили с галстуками. (Томасу, насколько то помнила Марион, нравился такой стиль, а Тимоти - более молодому, или более обыкновенному, или и более молодому и более обыкновенному - нет.) При мысли о том, что может представлять собой «Маятник», Марион стало тошно: туманные стихи и болезненно автобиографические подростковые истории - претенциозные варианты сочинения на тему «Как я провел лето». Марион считала, что мальчишки такого возраста должны интересоваться спортом. (Томас и Тимоти ничем другим, кроме спорта, не интересовались.)
        Внезапно ей стало холодно на этом ветру под облачным небом, а может быть, ей стало холодно по другой причине. Она закрыла ежегодник и села в машину, где снова открыла книгу, положив ее на рулевое колесо. Мужчины, которые заметили, что Марион села в машину, обратили внимание на ее бедра. Они ничего не могли с собой поделать.
        Что касается спорта, то Эдди О'Хара продолжал бегать… и все. Она разглядывала его: за год на обеих фотографиях юниорской команды бегунов по пересеченной местности и юниорской команды бегунов по гаревой дорожке он стал пошире в плечах. Почему он все еще бегал? У Марион не было ответа на этот вопрос. (Ее мальчики любили футбол, хоккей, а весной Томас играл в лакросс[Командная игра, в которой две команды стремятся поразить ворота соперника резиновым мячом, пользуясь ногами и спортивным снарядом.] , а Тимоти пробовал в теннис. Ни один из них не желал играть в любимую игру их отца - единственным видом спорта для Теда был сквош.)
        Если Эдди О'Хара остался на юниорском уровне (в беге как по пересеченной местности, так и по гаревой дорожке), то, значит, бегал он не очень быстро или не очень усердствовал. Но независимо от того, как быстро или с каким усердием бегал Эдди, его обнаженные плечи еще раз привлекли неосознанное внимание указательного пальца Марион. Лак на ногте был розовато-перламутровый в цвет помаде, в которой сквозь серебро пробивалось розовое. Возможно, летом 1958 года Марион была самой красивой женщиной в мире.
        Хотя она и обводила пальчиком обнаженные плечи Эдди, в этом, ей-богу, не было никакого сексуального интереса. То, что ее маниакальное внимание к молодым мужчинам в возрасте Эдди, может обрести сексуальную окраску - это было в то время всего лишь предчувствие, посетившее только одного человека, а именно мужа Марион. Если Тед доверял своим сексуальным инстинктам, то Марион в своих была абсолютно не уверена.
        Многие верные жены закрывают глаза на мучительные для них измены своих распутных мужей, даже принимают их; что касается Марион, то она мирилась с распутством Теда, потому что видела: он абсолютно безразличен к своим многочисленным женщинам. Будь у него только одна женщина, надолго очаровавшая его, то Марион, возможно, разошлась бы с ним. Но Тед никогда не пренебрегал ею; после гибели Томаса и Тимоти он особенно старался продемонстрировать ей свою нежность. В конечном счете никто, кроме Теда, не смог бы оценить и понять всю глубину ее скорби.
        Но теперь между нею и Тедом установилось кошмарное несоответствие. Даже четырехлетняя Рут заметила, что ее мать печальнее отца. У Марион не было ни малейшей надежды как-то сгладить и другое несоответствие: Тед для Рут был лучшим отцом, чем Марион - матерью. А ведь прежде для своих сыновей Марион всегда была матерью замечательной! В последнее время она стала чуть ли не ненавидеть Теда за то, что тот лучше справляется со своей скорбью, чем она. Марион могла только предполагать: Тед, возможно, ненавидит ее за то, что она скорбит по мальчикам сильнее.
        Марион считала, что им не следовало рожать Рут. На каждом этапе своего взросления этот ребенок был мучительным напоминанием соответствующих этапов детства Томаса и Тимоти. Коулам никогда не требовались няньки для сыновей - Марион тогда была идеальной матерью. Но что касается Рут, то тут практически ни дня они не могли обойтись без няньки, потому что хотя Тед всегда демонстрировал готовность посидеть с ребенком, проку от него было мало, когда речь шла о повседневном уходе за девочкой. И если Марион тоже была неспособна исполнять эти обязанности, то она, по крайней мере, знала, в чем они состоят и что кто-то должен их исполнять.
        К лету 58-го Марион сама стала главным несчастьем своего мужа. Пять лет спустя после смерти Томаса и Тимоти Марион считала, что ее муж легче переносит смерть сыновей, чем ее присутствие. А еще Марион боялась, что не всегда сможет запрещать себе любить дочь.

«А позволь я себе полюбить Рут, - думала Марион, - то что я буду делать, если что-то случится с ней?» Марион знала, что не перенесет потерю еще одного ребенка.
        Тед недавно сказал Марион, что хочет «попробовать разъехаться» на лето, ну, просто, чтобы посмотреть, не сделает ли это их счастливее. В течение нескольких лет, еще до смерти ее любимых мальчиков, Марион спрашивала себя, не следует ли ей развестись с Тедом. Теперь же он хотел развестись с ней! Если бы они развелись, пока Томас и Тимоти были живы, то не стояло бы и вопроса о том, с кем останутся дети - это были ее мальчики, они бы выбрали ее. Тед никогда бы не смог оспорить столь очевидную истину.
        Но теперь… Марион не знала, что делать. Случались моменты, когда она даже помыслить не могла о том, чтобы поговорить с Рут. Вполне понятно, что девочка выбрала бы отца.

«Так что же, - спрашивала себя Марион, - решено?» Он берет все, что осталось: дом, который она любит, но которого не хочет, и Рут, которую она не может или не позволяет себе полюбить. Марион возьмет своих мальчиков. Тед может оставить себе от Томаса и Тимоти то, что запомнил. («Я должна взять все фотографии», - решила Марион.)
        Звук пароходного гудка напугал ее. Ее указательный палец, который продолжал обводить контуры голых плеч Эдди О'Хары, слишком сильно надавил на страницу ежегодника - ноготь сломался, и палец стал кровоточить. Она обратила внимание, что ее ноготь пробороздил канавку на плече Эдди. На страницу попала капелька крови, но она тут же сунула палец в рот и отсосала кровь. И только теперь Марион вспомнила: Тед нанял Эдди при условии, что у того есть водительские права, и договорился с ним о летней работе прежде, чем сказал ей, что хочет «попробовать разъехаться».
        Паром загудел снова. Звук был такой пронзительный, что донес до нее очевидное: Тед уже некоторое время назад точно решил, что уходит от нее! К удивлению Марион, она, осознав его обман, ничуть не разозлилась; она даже не была уверена, достигает ли ее ненависть к нему того накала, который свидетельствовал бы о том, что когда-то она любила его. Неужели для нее все прекратилось или переменилось со смертью Томаса и Тимоти? До этого момента она предполагала, что Тед на свой манер все еще любит ее, но тем не менее именно он инициировал эту попытку разъехаться, разве нет?
        Когда она открыла дверь машины и вышла наружу, чтобы приглядеться к пассажирам, сходящим с парома, тоска сжимала ее сердце с той же силой, с какой сжимала все эти пять лет, но в голове у нее было ясно, как никогда. Она отпустит Теда, она даже отдаст ему дочь. Она бросит их до того, как у Теда будет возможность бросить ее. Направляясь к причалу, Марион думала: «Все, кроме фотографий». Для женщины, которая только что пришла к таким серьезным решениям, шаг у нее был слишком уж ровный. Всем, кто видел ее, она казалась абсолютно безмятежной.
        Первый водитель, съезжавший с парома, был идиотом. Его так ошеломила красота женщины, идущей ему навстречу, что он свернул с дороги на каменистый песок берега; он еще не знал, что будет целый час выбираться оттуда, но даже когда и понял это, не мог оторвать глаз от Марион. Он ничего не мог с собой поделать. Марион не заметила этого происшествия - она шла себе и шла вперед неторопливым шагом.
        Всю свою будущую жизнь Эдди О'Хара будет верить в судьбу. Ведь не успел он ступить на берег, как увидел Марион.
        Эдди скучает и возбуждается
        Бедный Эдди О'Хара. Оказавшись вместе с отцом где-нибудь на публике, он неизменно погружался в состояние ступора. Не были исключением и долгая поездка Эдди до причала в Нью-Лондоне, и долгое, как показалось, ожидание (вместе с отцом) парома из Ориент-Пойнта. В Экзетере привычки Мятного О'Хары были не менее известны, чем его мятные леденцы. Эдди свыкся с мыслью о том, что и учащиеся и преподаватели бесстыдно бросались прочь, завидев его отца. Способность старшего О'Хары наводить тоску на аудиторию - любую аудиторию - стала притчей во языцех. Редко кому удавалось не заснуть на лекциях Мятного - число учащихся, усыпленных старшим О'Харой, было баснословным.
        Метод усыпления, которым пользовался Мятный, не подразумевал никаких изысков - цель достигалась простыми повторами. Он зачитывал вслух касавшиеся ему существенными отрывки из заданного на дом произведения (когда предполагалось, что материал еще свеж в головах учеников). Однако свежесть в их головах заметно увядала по мере продолжения урока, потому что Мятный всегда находил много существенных отрывков, а вслух он их зачитывал с чувством и расстановкой, с паузами, повторяющимися для вящего эффекта; для рассасывания мятных леденцов требовались более длительные паузы. Бесконечные повторы этих навязших в зубах отрывков практически не сопровождались их обсуждением, а это отчасти объяснялось тем, что никто не мог оспорить явную важность каждого из этих отрывков. Сомнение вызывала разве что необходимость зачитывать их вслух. За стенами класса метод преподавания английского, используемый Мятным, так часто становился предметом обсуждения, что Эдди О'Харе нередко казалось, будто и для него уроки отца были адской мукой, что на самом деле не соответствовало действительности.
        Адские муки выпадали на долю Эдди в других местах. Он был благодарен судьбе за то, что с самого раннего детства питался по большей части в школьной столовой - сначала за преподавательским столом вместе с членами семей других преподавателей, а позднее - с однокашниками. А потому каникулы были единственным временем, когда О'Хары всем семейством обедали дома. Обеды, регулярно даваемые Дот О'Хара (хотя лишь немногие преподавательские пары удостаивались се одобрения), были совсем другой историей. Эдди на этих приемах не скучал, потому что, по воле родителей, его присутствие на них ограничивалось самым коротким появлением вначале - это была своего рода дань вежливости.
        Но на семейных обедах во время школьных каникул Эдди в полной мере подвергался отупляющему воздействию идеального брака его родителей: они друг другу никогда не могли наскучить, потому что никогда друг друга не слушали. Обращались они между собой с заботливой вежливостью; мама позволяла папе говорить сколько угодно, а потом наступала ее очередь - и ее предмет почти всегда никак не был связан с тем, о чем говорил отец. Разговор мистера и миссис О'Хары был шедевром алогичности; Эдди, не участвовавший в этих разговорах, мог развлекаться разве что строя догадки: останется ли в памяти собеседников хоть что-нибудь из сказанного другим.
        Как раз перед его отъездом на паром, направляющийся к Ориент-Пойнту, и выдался один из таких вечеров в их доме в Экзетере. Школьный год закончился, актовый день прошел, и Мятный О'Хара философствовал на тему того, что он именовал
«поведенческой леностью» учеников во время весеннего семестра.
        - Я знаю, у них на уме уже летние каникулы, - сказал, возможно уже в сотый раз, Мятный. - Я понимаю, что возвращение теплой погоды уже само по себе располагает к праздности, но уж не к такой праздности, какую я наблюдал этой весной.
        Его отец произносил подобные сентенции каждую весну, и уже сами эти сентенции вызывали какое-то жуткое оцепенение у Эдди, которому как-то раз пришла в голову мысль: а не кроется ли причина его единственного спортивного увлечения в том, что бег - это своего рода попытка убежать от голоса его отца, от его предсказуемых модуляций, как у циркульной пилы на лесопилке.
        Мятный еще не успел закончить - отец Эдди, казалось, никогда не успевал закончить, - но, по крайней мере, остановился, чтобы перевести дыхание или проглотить то, что положил в рот, как начала мать Эдди.
        - Будто не было достаточно того, что мы всю зиму наблюдали, как миссис Хейвлок расхаживает без бюстгальтера, - начала Дот О'Хара, - теперь, когда снова потеплело, мы должны страдать оттого, что она не бреет волосы под мышками. А о бюстгальтере речь по-прежнему не идет. Только на этот раз, кроме отсутствия бюстгальтера, мы имеем еще и небритые подмышки! - заявила мать Эдди.
        Миссис Хейвлок была новенькой преподавательской женой, и, по крайней мере, в таком качестве она представляла для Эдди и многих экзетерских мальчишек больший интерес, чем другие жены. И то, что миссис Хейвлок не носила бюстгальтера, для мальчишек было плюсом. Она была не хороша собой - довольно пухленькая, простоватая, но ее молодое пышное цветение привлекало к ней учеников и тех преподавателей, которые никогда бы не признались в своей слабости. Летом 58-го, до начала эпохи хиппи, тот факт, что миссис Хейвлок не носит бюстгальтера, был как необычным, так и примечательным. Мальчишки между собой называли ее Плясунчик. Счастливчику мистеру Хейвлоку, которому мальчишки сильно завидовали, они демонстрировали беспрецедентное уважение. Эдди, которому, как и всем остальным, нравились пляшущие груди миссис Хейвлок, досаждала бессердечная неприязнь матери к Плясунчику.
        А теперь еще и заросшие подмышки; Эдди вынужден был признать, что этот предмет был причиной серьезного разочарования среди менее умудренных учеников. В те дни в Экзетере были мальчишки, которые, казалось, не знали, что женщины могут отращивать волосы под мышками, - а может, эти мальчишки сильно расстроились, размышляя о том, зачем кому-то из женщин это могло понадобиться. Однако для Эдди волосы под мышками миссис Хейвлок были еще одним свидетельством безграничной способности этой женщины давать наслаждение. В легком летнем платье без рукавов миссис Хейвлок исполняла пляску своими грудями, а еще была волосата под мышками. С началом теплой погоды многие мальчишки стали называть ее не только Плясунчиком, но и Пушистиком. Каким бы именем ее ни называли, любое упоминание о ней вызывало у Эдди О'Хары стойкую эрекцию.
        - Теперь еще не хватало нам узнать, что она перестала брить ноги, - сказала Дот О'Хара.
        Это соображение воистину заставило Эдди задуматься, хотя он решил не спешить с вынесением окончательного суждения, пока не увидит своими глазами и не убедится, что вид волосатых ног миссис Хейвлок может доставить ему удовольствие.
        Поскольку мистер Хейвлок был коллегой Мятного по английскому отделению, Дот О'Хара высказала мнение, что ее муж должен поговорить с ним о полной неприемлемости подобного «богемного поведения» его жены в мужской школе. Но Мятный, хотя и мог перезанудить любого зануду, прекрасно понимал, что не следует давать советы другим мужчинам о том, как должны одеваться или в каких местах бриться (или не бриться) их жены.
        - Моя дорогая Дороти, - только и смог сказать Мятный, - миссис Хейвлок - европейка.
        - Не понимаю, что это должно означать! - ответила мать Эдди.
        Но отец Эдди уже вернулся - с таким любезным видом, будто его и не прерывали, - к предмету весенней ученической лености. Таким был бесконечный и бессвязный разговор его родителей, от которого, казалось, цепенел и сгущался сам воздух.
        Иногда другие ученики спрашивали у Эдди:
        - Слушай, а как настоящее имя твоего отца?
        Они знали старшего О'Хару только как Мятного, а если называли его в лицо, то - мистер О'Хара.
        - Джо, - отвечал Эдди. - Джозеф Э. О'Хара.
        Аббревиатура Э. означала «Эдвард» - единственное имя, каким называл его отец.
        - Я дал тебе имя Эдвард не для того, чтобы звать тебя Эдди, - периодически говорил ему отец.
        Но все остальные, даже мать, называли его Эдди. Эдди надеялся, что когда-нибудь станет достаточно и простого Эд.
        Во время последнего обеда, перед тем как ему отправиться на его первую летнюю работу, Эдди пытался вставить что-то свое в бесконечный, бессвязный разговор родителей, но из этого ничего не получилось.
        - Я сегодня был в физкультурном зале и встретился там с мистером Беннетом, - сказал Эдди.
        Мистер Беннет в течение последнего года был преподавателем Эдди по английскому. Эдди был очень ему благодарен: его курс включал некоторые из лучших книг, какие Эдди доводилось читать.
        - Я так думаю, нам еще предстоит видеть ее подмышки все лето на пляже. Боюсь, не смогу сдержаться - я таки скажу ей, что об этом думаю, - заявила мать Эдди.
        - Я даже немного поиграл в сквош с мистером Беннетом, - добавил Эдди. - Я ему сказал, что мне всегда хотелось попробовать, и он не пожалел времени - постучал со мной мячом несколько минут. Мне понравилось - я даже не думал, что это так здорово.
        Мистер Беннет в дополнение к своим обязанностям преподавателя английского языка и литературы был еще и тренером по сквошу, причем довольно успешным. Постучать по мячу - для Эдди это было чем-то вроде откровения.
        - Я думаю, решить проблему можно, укоротив рождественские каникулы и удлинив весенние, - сказал его отец. - Я знаю, школьный год тянется долго, но ведь должен быть какой-то способ вернуть ребят к жизни весной, вдохнуть в них чуть больше энергии - чуточку их подтолкнуть, чтобы у них голова заработала.
        - Я думал, не позаниматься ли мне год сквошем - я хочу сказать, на будущий год зимой, - сообщил Эдди. - Осенью я бы еще позанимался кроссом. А весной можно было бы вернуться на гаревую дорожку…
        На секунду возникло ощущение, что слово «весна» завладело вниманием отца, но Мятного интересовала только весенняя леность.
        - Может, у нее от бритья раздражение, - задумчиво сказала Дот О'Хара. - Но у меня тоже иногда бывает раздражение, но ведь это не повод, чтобы не брить под мышками.
        Потом Эдди мыл посуду, а его родители тем временем продолжали свой разговор. Перед тем как отправиться спать, его мать спросила у отца:
        - А что это он говорил о сквоше? Что там насчет сквоша?
        - Что говорил кто? - спросил его отец.
        - Эдди! - ответила его мать. - Эдди что-то говорил о сквоше и мистере Беннете.
        - Он тренер по сквошу, - сказал ей Мятный.
        - Джо, да это я знаю!
        - Моя дорогая Дороти, в чем же твой вопрос?
        - Что говорил Эдди о сквоше? - повторила Дороти.
        - И что же он говорил? - сказал Мятный.
        - Нет, Джо, я иногда спрашиваю себя: ты вообще слушаешь, что тебе говорят?
        - Моя дорогая Дороти, я весь обращаюсь в слух, когда мне что-то говорят, - сказал ей старый зануда.
        Они оба неплохо посмеялись над этим. Они еще продолжали смеяться, когда Эдди совершал необходимые приготовления ко сну. Внезапно он почувствовал такую усталость - такую леность, догадался он, - что казалось немыслимым сделать малейшее усилие, чтобы объяснить родителям, что он имел в виду. Если их брак был удачным, а, судя по всему, именно таким он и был, то Эдди мог себе представить, что же такое неудачный брак. Он и не подозревал, что очень скоро у него будет возможность во всех подробностях узнать, что же такое плохой брак.
        Дверь в полу
        По дороге в Нью-Лондон (а это путешествие было спланировано с дотошной скрупулезностью - как и Марион, они выехали из дома с большим запасом времени, чтобы наверняка успеть на паром) отец Эдди заблудился вблизи Провиденса.
        - Ну, так чья это ошибка - пилота или штурмана? - весело спросил Мятный. Ошибка была общая. Отец Эдди говорил столько, что на дорогу обращал мало внимания; Эдди, который был «штурманом», предпринимал такие усилия, чтобы не уснуть, что забыл о карте. - Хорошо, что мы выехали с запасом, - добавил его отец.
        Они остановились на заправке, где Джо О'Хара по мере сил предпринял попытку завязать разговор с представителем рабочего класса.
        - Ну и как вам такая неприятность? - спросил старший О'Хара на заправке у оператора, который показался Эдди слегка недоразвитым. - Перед вами два экзонианца в поисках нью-лондонского парома на Ориент-Пойнт.
        Эдди обмирал каждый раз, слыша, как его отец заговаривает с незнакомыми людьми. (Кто, кроме экзонианца, мог знать, что такое экзонианец?) Оператор, словно впав в мимолетную кому, уставился на масляное пятно рядом с правой туфлей Мятного.
        - Вы на Род-Айленде.
        Вот все, что смог выдавить из себя несчастный.
        - А вы можете показать нам дорогу на Нью-Лондон? - спросил Эдди.
        Когда они снова вернулись на дорогу, Мятный принялся читать Эдди лекцию о широко распространенной замкнутости, которая нередко является следствием недостатков всеобщего среднего образования.
        - Отупление - вещь ужасная, Эдвард, - нравоучительно сообщил ему отец.
        Они прибыли в Нью-Лондон с большим запасом, и Эдди вполне мог отправиться в Ориент-Пойнт более ранним паромом.
        - Но тогда тебе придется совсем одному ждать в Ориент-Пойнте! - указал сыну Мятный.
        Ведь Коулы ожидали прибытия Эдди на более позднем пароме. Когда Эдди понял, насколько было бы для него лучше ждать в Ориент-Пойнте одному, более ранний паром уже ушел.
        - Первое океанское путешествие моего сына, - сказал Мятный продававшей билеты женщине с огромными руками. - Это не «Королева Елизавета» и не «Королева Мария». Это не семидневное плавание. Это не Саутгемптон, как в Англии, и не Шербур, как во Франции. Но когда тебе шестнадцать, то морское путешествие до Ориент-Пойнта - это тоже немало!
        Женщина снисходительно улыбнулась сквозь свои складки жира, и хотя рот ее лишь чуть-чуть растянулся в улыбке, можно было увидеть, что у нее не хватает нескольких зубов.
        Потом, стоя на набережной, отец Эдди принялся разглагольствовать об излишествах в питании, которые нередко являются следствием недостатков всеобщего среднего образования. Отъехав всего ничего от Экзетера, они увидели немало людей, которые были бы счастливее или стройнее (или и то и другое), если бы только у них было достаточно денег, чтобы получить образование в академии.
        Время от времени отец Эдди вдруг ни с того ни с сего вкраплял в свою речь полезные советы, касающиеся грядущей летней работы сына.
        - Не нервничай от того только, что он - знаменитость, - сказал вдруг совершенно не к месту старший О'Хара. - Вообще-то он не такая уж крупная литературная фигура. Примечай, что сможешь. Обращай внимание на его писательские привычки, попытайся понять, есть ли какой-либо метод в его безумии, - ну и всякое такое.
        По мере приближения парома, на котором должен был отправиться в путь Эдди, совершенно неожиданно именно Мятный вдруг озаботился грядущей работой сына.
        Сначала на паром подали грузовики, и первым в очереди был грузовик, полный свежих клемов[Клемы - съедобные морские моллюски.] , а может, он был пустой и отправлялся за партией свежих клемов. В любом случае, пахло от него клемами далеко не первой свежести, и водитель этого грузовика, который в ожидании причаливающего парома курил сигарету, прислонясь к усеянной битыми мухами решетке радиатора, пал следующей жертвой разговорных экспромтов Джо О'Хары.
        - Мой сынишка направляется на свою самую первую работу, - сообщил Мятный, и Эдди обмер еще раз.
        - Ну да? - ответил водитель грузовика.
        - Он будет работать секретарем у писателя, - заявил отец Эдди - Понимаете, мы не знаем в точности, каков будет круг его обязанностей, но, несомненно, это будет что-нибудь поважнее заточки карандашей, замены ленты в пишущей машинке и выискивания в словарях трудных слов, в написании которых сомневается даже писатель! Я рассматриваю эту работу как возможность приобретения ценного опыта, чем бы эта работа ни обернулась в реальности.
        Водитель грузовика, внезапно исполнившись благодарности за ту работу, которая у него есть, сказал:
        - Удачи тебе, парень.
        В последнюю минуту, перед самой посадкой Эдди на паром, его отец метнулся к машине, а потом назад.
        - Чуть не забыл! - крикнул он, протягивая Эдди толстый конверт, перехваченный резиновой лентой, и пакет, по размеру и мягкости, возможно, содержавший хлеб. Упаковка была подарочная, но что-то смяло ее на заднем сиденье машины, и подарок этот выглядел заброшенным, ненужным.
        - Это для малышки - мы с мамой подумали и об этом, - сказал Мятный.
        - Какой малышки? - спросил Эдди.
        Он прижал конверт и подарок к груди подбородком, потому что его руки были заняты тяжелой дорожной сумкой и более легким, меньшего размера чемоданом. Так он и поднимался на борт.
        - У Коулов есть маленькая девочка, ей, кажется, года четыре! - прокричал Мятный.
        Громыхали цепи, пыхтел двигатель, время от времени раздавался гудок парома, другие люди прощались, пытаясь перекричать все эти шумы.
        - Они родили нового ребенка вместо погибших! - вопил отец Эдди.
        Это, казалось, привлекло внимание даже водителя грузовика, который припарковал свою машину на борту и теперь стоял, облокотясь о перила верхней палубы.
        - Вот как, - сказал Эдди. - До свидания! - прокричал он.
        - Я люблю тебя, Эдвард, - проревел его отец.
        После этого Мятный О'Хара начал плакать. Эдди никогда не видел отца плачущим, но Эдди никогда до этого не покидал дома. Может быть, плакала и его мать, но Эдди этого не заметил.
        - Будь осторожен, - стенал его отец.
        Пассажиры, стоявшие у борта на верхней палубе, теперь все глазели на них.
        - Берегись ее! - возопил его отец.
        - Кого? - прокричал Эдди.
        - Ее! Я говорю о миссис Коул! - воскликнул старший О'Хара.
        - Почему? - крикнул Эдди.
        Паром отчаливал, пристань уходила назад, надрывался гудок.
        - Я слышал, что она так и не оправилась! - проревел Мятный. - Она зомби!

«Ну конечно - выспался: сказать мне об этом только теперь!» - подумал Эдди.
        Но в ответ он только махнул на прощание рукой. Он и понятия не имел, что так называемая зомби будет встречать его в Ориент-Пойнте. Он еще не знал, что мистер Коул лишен водительских прав. Эдди был раздосадован тем, что отец не позволил ему вести машину до Нью-Лондона на том основании, что «движение там совсем иное, чем в Экзетере». Эдди видел отца на уменьшающемся в размерах берегу Коннектикута. Мятный отвернулся, закрыв лицо руками, - он плакал.
        Что он этим хотел сказать - «зомби»? Эдди думал, что миссис Коул похожа на его мать или на всех других ничем не примечательных преподавательских жен, кругом которых и ограничивались его знания о женщинах. Если бы удача улыбнулась ему, то миссис Коул могла оказаться «дамочкой богемного поведения», хотя Эдди и не отваживался надеяться, что встретит в ее лице женщину, которая может доставлять столько вуайеристских радостей, сколько доставляла ему миссис Хейвлок.
        В 1958 году, если Эдди думал о женщинах, то его воображение не шло дальше волосатых подмышек и пляшущих грудей. Что касается девушек его возраста, то с ними Эдди терпел одни неудачи, а еще они нагоняли на него страх. Поскольку он был преподавательский сынок, то встречался он (число этих встреч можно было пересчитать по пальцам) с девушками из городка Экзетер - это были робкие знакомства еще тех дней, когда он учился в обычной средней школе[В Экзетер принимают подростков, закончивших восемь классов обычной средней школы.] . Эти городские девушки теперь обогнали его в развитии, к тому же обычно они настороженно относились к мальчишкам, учившимся в академии, что было вполне понятно, поскольку они ожидали от них высокомерного отношения к себе.
        На воскресных танцах в Экзетере неместные девушки казались Эдди недоступными. Они приезжали на поездах и автобусах нередко из других школ-интернатов или из больших городов, вроде Бостона и Нью-Йорка. Они были гораздо лучше одеты и внешне больше походили на женщин, чем преподавательские жены, за исключением миссис Хейвлок.
        Прежде чем уехать из Экзетера, Эдди перелистал ежегодник 53-го года в поисках фотографий Томаса и Тимоти Коулов - это была последняя книга, в которой они присутствовали. То, что он там увидел, нагнало на него страха. Эти парни не принадлежали ни к одному клубу, но зато Томас был сфотографирован в обеих старших командах - футбольной и хоккейной, не отставал от него и его брат, которого фотокамера запечатлела в юниорской футбольной и хоккейной командах. Напугало Эдди не то, что они могли бить по мячу и кататься на коньках; его напугало количество снимков, на которых присутствовали оба парня, - на многих непостановочных фотографиях, составлявших суть ежегодников, на всех тех фотографиях, которые были сняты, когда ученики явно получали удовольствие. На всех них Томас и Тимоти явно наслаждались жизнью. Они были счастливы - вот что понял Эдди.
        Куча-мала в курилке спального корпуса (любимое развлечение курильщиков), дуракаваляние на костылях, подростки, красующиеся перед камерой с лопатами для разгребания снега, игра в карты… Томас нередко с сигаретой в уголке красивого рта. А на фотографиях, снятых во время воскресных танцев в академии, Коулы всегда оказывались в парах с самыми красивыми девушками. Была одна фотография, на которой Тимоти не танцевал - он просто обнимал свою партнершу. На еще одной фотографии Томас целовал какую-то девушку - они были под открытым небом в морозный, снежный день, оба в шерстяных пальто, Томас подтягивает девушку к себе, накинув ей на шею шарф. Да, эти ребята были ох как популярны! (И они умерли.)
        Паром миновал нечто похожее на судостроительные верфи; в сухих доках стояли несколько военно-морских судов, другие стояли в воде. Отдаляясь от суши, паром миновал один или два маяка. Дальше в проливе яхт было куда меньше. День стоял жаркий, и над сушей висела дымка (даже рано утром, когда Эдди покидал Экзетер), но на воде северо-западный ветер нес прохладу, а солнце то скрывалось за облаками, то появлялось вновь.
        На верхней палубе Эдди, все еще продолжавший бороться с тяжелой дорожной сумкой и меньшим по размерам, более легким чемоданом (не говоря уже о помятом подарке для малышки), решил перепаковаться. Обертка подарка пострадала еще больше, когда Эдди засунул его на дно сумки, но теперь, по крайней мере, ему не нужно было прижимать пакет подбородком к груди. А еще ему были нужны носки; с утра он надел мокасины без носков, но теперь ноги у него замерзли. Еще он надел хлопчатобумажный свитер поверх футболки. Только теперь, в свой первый день вне академии, он понял, что на нем экзетерская футболка и экзетерский свитер. Эдди смутился - ему показалось, что это бесстыдная реклама уважаемой им школы, и вывернул свитер наизнанку. Только сейчас понял он, почему некоторые старшеклассники академии носили свои экзетерские свитера вывернутыми наизнанку; такое новое понимание этой высокой моды свидетельствовало, что Эдди и в самом деле готов к встрече с так называемым реальным миром, при условии, что и на самом деле существует такой мир, в котором экзонианцам рекомендуется оставить позади свой экзетерский жизненный
опыт (или вывернуть его наизнанку).
        Еще немного уверенности придавало Эдди и то, что на нем были джинсы, хотя мать и говорила ему, что светлые полотняные брюки будут более «уместны»; Тед Коул писал Мятному, что парнишка может забыть о пиджаках и галстуках (летняя работа Эдди не требовала того, что Тед называл «экзетерская форма»), но отец Эдди настоял, чтобы тот взял с собой несколько рубашек и галстуков, а еще пиджак, который, как уверял Мятный, «подходит на все случаи жизни».
        Только перепаковываясь на верхней палубе, обратил Эдди внимание на толстый конверт, врученный ему без всяких объяснений отцом, что уже само по себе было странно - его отец объяснял все. На конверте был напечатан обратный адрес: Экзетерская академия Филипса, и от руки аккуратным почерком отца написано
«О'ХАРА». В конверте был список с именами и адресами всех экзонианцев, живущих в Гемптонах. Человек должен быть готов к любой неожиданности, а в понимании старшего О'Хары это значило: ты можешь позвонить любому экзетерскому выпускнику и попросить о помощи! Пробежав список взглядом, Эдди понял, что не знает в нем ни одной фамилии. Там было шесть фамилий с саутгемптонскими адресами, большинство из них выпуска тридцатых и сороковых годов; один старик выпуска 1919-го явно уже был в пенсионном возрасте и вряд вообще помнил, что когда-то учился в Экзетере. (На самом деле этому человеку было всего пятьдесят семь.)
        Еще три или четыре экзонианца жили в Ист-Гемптоне, только двое в Бриджгемптоне и Саг-Харборе, и один или двое других - в Амагансетте, Уотер-Милле и Сагапонаке; Эдди знал, что в Сагапонаке жили Коулы. Он был ошарашен. Неужели его отец ничего не знает о своем сыне? Эдди ни за что в жизни не обратился бы ни к кому из этих незнакомых людей, даже если бы оказался в самой отчаянной ситуации. Экзонианцы! Он чуть ли не выкрикнул это слово вслух.
        Эдди знал много преподавательских семей в Экзетере; большинство из них, не принимая на веру легенду о достоинствах академии, не раздували безмерно и значение понятия «экзонианец». Это неправильно, что его отец, без всяких на то оснований, заставил Эдди ощутить ненависть к Экзетеру; на самом деле парень понимал, что ему повезло учиться в этой школе. Он сомневался, что прошел бы вступительные тесты, если бы не был преподавательским сынком, и он чувствовал себя вполне в своей тарелке, настолько в своей тарелке, насколько может чувствовать себя парень, безразличный к спорту, в мужской школе. И в самом деле, с учетом страха Эдди перед девчонками его возраста, он был очень даже рад учиться в мужской школе.
        Например, он осмотрительно мастурбировал только на собственное полотенце или махровую мочалку, которую потом тщательно споласкивал и вешал назад в семейную ванну; и он старался не замусолить страницы материнских каталогов, по которым заказывалась женская одежда, - помещенные там фотографии моделей нижнего белья давали ему всю ту визуальную пищу, которой требовало его воображение. (Больше всего его привлекали фотографии зрелых женщин в нижнем белье.) Но он вполне мог управляться и без каталогов, мастурбируя в темноте, в которой он словно бы ощущал кончиком языка солоноватый вкус волосатых подмышек миссис Хейвлок и в которой ее пышные груди становились мягкими податливыми подушками - на них покоилась и убаюкивалась его голова: это часто ему снилось. (Миссис Хейвлок, несомненно, выполняла сию важную функцию для бессчетного количества экзонианцев, учившихся в академии в годы ее - миссис Хейвлок - расцвета.)
        Но в каком смысле миссис Коул - зомби? Эдди смотрел, как водитель грузовика с клемами поглощает хот-дог, запивая его пивом. Хотя Эдди и испытывал чувство голода - он не ел с раннего завтрака, небольшая бортовая качка парома и запах топлива не располагали к еде или питью. Временами верхняя палуба вздрагивала, и весь паром раскачивался. Ко всему этому добавлялось и не лучшим образом выбранное им место - дым из трубы сносило ветром прямо на него. Он понемногу начал зеленеть. Он почувствовал себя лучше, пройдясь по палубе, и совсем воспрял духом, когда нашел мусорную урну, куда выкинул конверт со списком и адресами всех живых экзонианцев, обитающих в Гемптонах.
        И тогда Эдди совершил поступок, за который ему потом почти не было стыдно: он подошел к тому месту, где водитель грузовика с клемами со страдальческим видом переваривал хот-дог, и отважно извинился за отца. Водитель подавил подступившую было к горлу отрыжку.
        - Не переживай, малыш, - сказал водитель. - У нас у всех есть родители.
        - Да, - ответил Эдди.
        - И потом, - с философским видом сказал водитель, - он, наверно, просто беспокоится о тебе. По мне, так это работенка та еще - секретарь писателя. Не очень я понимаю, что ты там должен будешь делать-то?
        - И я тоже, - признался Эдди.
        - Хочешь пива? - предложил водитель, но Эдди вежливо отказался; теперь, когда он стал чувствовать себя лучше, снова зеленеть ему не хотелось.
        Эдди решил, что на верхней палубе нет ни женщин, ни девушек, достойных его внимания, однако водитель грузовика с клемами явно был на сей счет другого мнения - он пошел бродить по парому, внимательно разглядывая всех женщин и девушек. Эдди обратил внимание на двух девушек, которые переправлялись на пароме с машиной; они никого не замечали вокруг и хотя были едва ли старше Эдди (а если старше, то не больше чем на год-два), но было очевидно, что они считают его для себя слишком юным. Эдди только раз и посмотрел на них.
        К нему подошла пара европейцев и на плохом английском попросила сфотографировать их на носу парома - они сообшили, что у них медовый месяц. Эдди с удовольствием их сфотографировал. И только потом ему пришло в голову, что если эта женщина европейка, то у нее, возможно, небритые подмышки. Но на ней была блуза с длинными рукавами, и определить, носит ли она бюстгальтер, Эдди тоже не смог.
        Он вернулся к своей тяжелой сумке и чемодану поменьше. В чемодане были только его спортивный пиджак «на все случаи жизни» и рубашки с галстуками. Весил этот чемодан всего ничего, но мать сказала ему, что его «хорошая», как она ее называла, одежда в отдельном чемодане наверняка не помнется. (Чемодан паковала мать.) В сумке находилось все остальное - одежда, которую хотел взять он, его блокноты и несколько книг, рекомендованных ему мистером Беннетом (безусловно, любимейшим его преподавателем литературы).
        Эдди не взял полное собрание сочинений Теда Коула. Он его уже прочитал. Какой был смысл тащить с собой эти книги? Единственным исключением был семейный экземпляр
«Мыши за стеной» - отец Эдди настоял, чтобы тот взял эту книжку и привез автограф мистера Коула, - и еще одна книжка, которую Эдди любил больше всех, написанных Тедом для детей. Как у Рут, у Эдди была своя любимая книжка, но это была не знаменитая «Мышь за стеной». Любимой книжкой Эдди была «Дверь в полу» - читая ее, он чуть не рехнулся от страха. Он не удосужился посмотреть на дату копирайта, иначе бы знал, что «Дверь в полу» - первая книга Теда Коула, опубликованная после смерти его сыновей. А если так, то эта книга, видимо, далась ему нелегко, и она явно несла в себе некоторую долю ужаса, пережитого Тедом в эти дни.
        Если бы издатель не сочувствовал Теду из-за несчастья, произошедшего с его детьми, то книжку, скорее всего, отвергли бы. Критики были почти единодушны в скептической оценке этой книги, которая, кстати, продавалась ничуть не хуже других книжек Теда. Сама Дот О'Хара сказала, что читать такую книжку вслух любому ребенку было бы непристойностью, граничащей с насилием. Но Эдди был очарован «Дверью в полу», которая фактически стала культовой в кампусах, - вот мера того, насколько она была достойна осуждения.
        На пароме Эдди листал «Мышь за стеной». Он читал эту книгу столько раз, что знал ее чуть ли не наизусть; он смотрел только на иллюстрации, которые нравились ему больше, чем основной массе обозревателей. В лучшем случае обозреватели говорили, что иллюстрации «полезные» или «неназойливые». Чаще они высказывались негативно, но в меру. (Например: «Иллюстрации хотя и не ухудшают рассказов, но мало что к ним добавляют и оставляют читателю надежду, что в следующий раз будет лучше».) И тем не менее Эдди эти рисунки нравились.
        Воображаемый монстр полз за стеной - страшный, без рук, без ног, он полз, цепляясь зубами и скользя на своей шкуре. Но еще лучше было изображение страшного платья в мамином стенном шкафу - платье ожило и пыталось сползти с вешалки. У платья была одна нога - босая нога, - вылезающая из-под подола, и ладонь, одна только ладонь с запястьем, высовывающаяся из рукава. Но страшнее всего - контуры единственной груди, словно подпирающей платье изнутри, словно внутри платья образовывалась женщина (или только некоторые ее части).
        В книге не было ни одного рисунка, который успокоил бы читателя изображением настоящей мыши, крадущейся за стеной. На последней иллюстрации был изображен младший из мальчиков, который лежит без сна в кровати, испуганный приближающимся звуком. Своей маленькой ручкой мальчик ударяет по стене, чтобы испугать мышь. Но мышь не только ничуть не пугается и не удирает прочь: она непропорционально огромна. Она не только больше двух мальчиков вместе, она больше изголовья кровати, больше самой кровати вместе с изголовьем.
        А любимую свою книжку Теда Коула Эдди вытащил из сумки и перечитал еще раз, прежде чем паром причалил к пристани. Сюжет «Двери в полу» никогда не был любимой историей Рут; отец эту историю ей не рассказывал, а прочесть ее сама она смогла лишь через несколько лет. Она ее возненавидела.
        В книге была изящная, хотя и довольно откровенная иллюстрация, изображающая нерожденного ребенка в чреве матери. «Жил да был один маленький мальчик, который не знал, хочет ли он рождаться, - начиналась книга. - Его мама тоже не знала, хочет ли она, чтобы он рождался.
        И все это потому, что жили они в лесной хижине на острове посреди озера и вокруг больше никого не было. А в хижине была дверь в полу.
        И маленький мальчик боялся того, что может находиться под этой дверью в полу, и его мама тоже боялась. Когда-то, задолго до этого, другие дети приходили в эту хижину на Рождество, но потом они открыли дверь в полу и исчезли в дыре внизу, а вместе с ними исчезли и все их подарки.
        Как-то раз мама попыталась поискать детей, но когда она открыла дверь в полу, то услышала такой жуткий звук, что волосы у нее сразу же побелели и стали как волосы призрака. И еще она почувствовала такой ужасный запах, что кожа у нее стала морщинистая, как резина. После этого кожа у мамы разгладилась, а волосы снова стали как прежде только через год. И еще, когда мама открыла дверь в полу, она увидела там такие ужасы, что больше ни за что не хотела видеть их снова; например, там было что-то вроде змеи, которая может так сжиматься, что пролезет хоть через щель между полом и дверью (даже когда дверь закрыта), а потом - так увеличиваться в размерах, что может унести всю хижину у себя на спине, словно змея - это гигантская улитка, а хижина - раковина». (От этой иллюстрации Эдди О'Хара нередко мучили кошмары, и не в те дни, когда Эдди был младенцем, а когда ему уже исполнилось шестнадцать!)

«Другие существа под дверью в полу такие ужасные, что их можно себе только представить». (В книге было и изображение этих ужасных существ - совершенно неописуемое.)

«А потому мама не знала, хочет ли она рожать маленького мальчика в лесной хижине на острове посредине озера, где вокруг никого нет. А особенно она не хотела рожать его из-за всего того, что может быть под дверью в полу. Потом она подумала: "А почему, собственно, нет? Я просто скажу ему, чтобы он не открывал эту дверь в полу!"
        Ну, маме сказать это не трудно, но как насчет маленького мальчика? Он по-прежнему не знал, хочет ли рождаться в мир, где в полу есть дверь, а вокруг никого нет. Но в лесу, на острове и в озере водились и кое-какие красивые существа». (Здесь были изображения совы, уточек, которые плыли к берегу острова, и пары гагар, плещущихся в тихой воде.)

«"Может, стоит рискнуть?" - подумал маленький мальчик. И вот он родился и не пожалел о том, что сделал это. Его мама тоже была счастлива, хотя и говорила маленькому мальчику по меньшей мере раз в день: "Никогда, ты слышишь меня: никогда, никогда, никогда не открывай эту дверь в полу!" Но он, конечно же, был всего лишь маленьким мальчиком. А если ты маленький мальчик, то разве тебе не захочется открыть эту дверь в полу?»
        И вот на этом, думал Эдди О'Хара, история заканчивается, даже не подозревая, что в настоящей истории маленький мальчик был маленькой девочкой. Звали ее Рут, и ее мать не была счастлива. И была совсем другая дверь в полу, о которой не знал Эдди… пока не знал.
        Паром миновал Плам-Гат, и теперь Ориент-Пойнт был уже ясно виден.
        Тед внимательно рассмотрел фотографии Теда Коула на обложках. Фотография на заднике «Двери в полу» была более поздняя, чем на «Мыши за стеной». На обоих мистер Коул показался Эдди красивым мужчиной, и в голове шестнадцатилетнего подростка шевельнулась мысль, что пожилой мужчина сорока пяти лет все еще может трогать сердца и мысли дам. И такой вот мужчина будет стоять среди встречающих в Ориент-Пойнте. Эдди не знал, что искать ему нужно было Марион.
        Когда паром причалил к пристани, Эдди принялся разглядывать маловпечатляющую толпу со своей удобной позиции на верхней палубе, но не увидел никого, похожего на изящные фотографии на обложках.

«Он забыл обо мне!» - подумал Эдди.
        По какой-то причине Эдди в голову полезли ехидные мысли о его отце - вот вам, пожалуйста, экзетерская солидарность!
        Но со своей верхней палубы Эдди увидел красивую женщину, которая махала кому-то на палубе; женщина была так прекрасна, что Эдди вовсе не хотелось видеть мужчину, которому она машет. (Он предположил, что она непременно машет мужчине.) Женщина была так великолепна, что Эдди не мог заставить себя искать Теда. Взгляд Эдди постоянно возвращался к ней - она махала как сумасшедшая. (Уголком глаза Эдди увидел, как кто-то неудачно съехал с парома и застрял в береговом песке.)
        Эдди был среди последних пассажиров, сходивших на пристань; в одной руке он тащил свою тяжелую дорожную сумку, а в другой более легкий, меньший по размеру чемодан. Он был потрясен, увидев, что женщина такой необыкновенной красоты стоит на том же месте, где он впервые и заметил ее, и что она по-прежнему продолжает махать. Она стояла точно по его курсу и вроде бы махала именно ему. Он испугался, как бы ему не столкнуться с ней. Она была уже так близко, что до нее вполне можно было дотянуться (он ощутил ее запах - пахло от нее замечательно), когда она вдруг протянула руку и взяла у него более легкий, меньшего размера чемодан.
        - Привет, Эдди, - сказала она.
        Если Эдди обмирал, когда его отец заговаривал с незнакомыми людьми, то теперь он понял, что такое настоящая смерть - дыхание у него перехватило, он не мог произнести ни слова.
        - Я думала, ты меня никогда не увидишь, - сказала красивая женщина.
        С этого момента он уже никогда не прекращал видеть ее - ни мысленным взором, ни когда закрывал глаза, пытаясь уснуть. Она всегда оставалась с ним.
        - Миссис Коул? - сумел наконец прошептать он.
        - Марион, - сказала она.
        Он не мог произнести ее имени. Он боролся со своей тяжелой сумкой, следуя за ней к машине. Ну и что с того, что она носит бюстгальтер? Он все равно обратил внимание на ее груди. На ней был облегающий свитер с длинными рукавами, а потому понять, бреет ли она под мышками, было невозможно. Но какое это имело значение? Кусты волос в подмышках миссис Хейвлок, когда-то целиком владевшие его вниманием (не говоря уже о ее пляшущих грудях), вмиг стали делом далекого прошлого; теперь он чувствовал разве что тупое смущение при одной только мысли о том, что существо столь ординарное, как миссис Хейвлок, могло вызывать у него хоть каплю желания.
        Когда они добрались до машины («мерседес-бенц» цвета пыльных томатов), Марион протянула ему ключи.
        - Ты ведь водишь машину, да? - спросила она. Немота Эдди еще не прошла. - Я знаю мальчишек твоего возраста - вас ведь хлебом не корми, дай порулить.
        - Да, мадам, - ответил он.
        - Марион, - повторила она.
        - Я ждал мистера Коула, - объяснил он.
        - Теда, - сказала Марион.
        Нет, в Экзетере играли совсем по другим правилам. В академии (а по аналогии и в его семействе, потому что он и в самом деле вырос именно в атмосфере академии) ко всем без исключения обращались «сэр» и «мадам», там все подряд были мистер и миссис. Здесь же ему предлагали Теда и Марион - он оказался в ином мире.
        Когда он сел на водительское сиденье, оказалось, что расстояние до тормозной педали и педали сцепления словно выставлено точно для него - он с Марион был одного роста. Радость от этого открытия, однако, была немедленно сведена на нет тем, что он ощутил необыкновенной силы эрекцию, его восставшая плоть, скрыть которую было невозможно, бугром, торчащим из паха, уперлась в рулевое колесо. И тут мимо медленно проехал грузовик с клемами - водитель, конечно же, тоже заметил Марион.
        - Неплохая работенка, если тебе удастся ее заполучить, малыш, - сказал ему водитель грузовика с клемами.
        Эдди повернул ключ зажигания, и мотор откликнулся ровным урчанием. Эдди бросил украдкой взгляд на Марион и увидел, что она оценивает его на какой-то необычный для него манер - такой же необычный, как и эта машина.
        - Я не знаю, куда ехать, - признался он ей.
        - Езжай прямо, - сказала мальчишке Марион. - Я все время буду показывать тебе, как и куда…
        Мастурбационная машина
        В первый месяц того лета Рут и секретарь писателя редко видели друг друга. Они не встречались на кухне дома Коулов главным образом потому, что Эдди там не ел. И хотя четырехлетняя девочка и секретарь писателя спали в одном доме, делали они это в разное время, а спальни их располагались далеко друг от друга. По утрам Рут уже успевала позавтракать с отцом или матерью, пока Эдди еще спал. К тому времени, когда Эдди просыпался, уже приходила первая из трех нянек девочки, и Марион отвозила Рут с нянькой на берег. Если для пляжа погода была неподходящая, Рут с нянькой играли в детской или в гостиной этого большого дома, которой практически никто не пользовался.
        Тот факт, что дом был огромен, сразу же делал его экзотическим для Эдди О'Хары; поначалу он рос в небольшой преподавательской квартирке экзетерского студенческого общежития, а позднее - в отдельном преподавательском доме, размерами немногим больше квартиры. Но то, что Тед и Марион разъехались (что они больше никогда не спали в одном доме), было для него куда непонятней (и давало больше почвы для размышлений), чем размер дома Теда и Марион. То, что ее родители разъехались, и для Рут было новой таинственной переменой - четырехлетняя девочка приспосабливалась к странностям новой ситуации с не меньшим трудом, чем Эдди.
        Независимо от того, что это разделение означало для Рут и Эдди в будущем, первый месяц этого лета был наполнен главным образом неразберихой. В те ночи, когда Тед оставался в арендуемом им доме, Эдди должен был заезжать за ним утром на машине; Тед любил возвращаться в свою мастерскую не позже десяти утра, а потому у Эдди оставалось время заехать по пути в Центральный магазин Сагапонака и на почту. Эдди брал письма, кофе и сдобные булочки для них обоих. Если в арендуемом доме оставалась Марион, Эдди все равно заезжал на почту, но завтрак брал только для себя - Тед уже успевал поесть с Рут. А Марион могла сама водить машину. Если Эдди не исполнял какие-то поручения (а исполнял он их довольно часто), то большую часть дня проводил в пустом арендуемом доме за работой.
        Работа эта была не ахти какой трудной: ответы на письма поклонников, перепечатка на машинке различных написанных от руки редакций «Шума - словно кто-то старается не шуметь». Не меньше чем раз в неделю Тед добавлял новое предложение или уничтожал уже написанное; еще он добавлял или уничтожал запятые, заменял точки с запятой на тире, а потом возвращал точки с запятой. (На взгляд Эдди, Тед переживал кризис пунктуации.) В лучшем случае появлялся абсолютно новый абзац, кое-как накорябанный от руки - почерк у Теда был ужасный - и тут же небрежно отредактированный карандашом. В худшем случае тот же самый абзац на следующий вечер полностью изымался.
        Эдди не вскрывал и не читал почту Теда, и большинство перепечатываемых им для Теда писем были ответами Теда детям. Что касается матерей, то им Тед отвечал сам. Эдди никогда не видел писем матерей Теду или ответы им Теда. (Когда Рут слышала, как ее отец печатает по ночам - только по ночам! - по большей части он не работал над очередной детской книгой, а писал ответ какой-нибудь молодой матери.)
        Договоренности между парами, имеющие целью соблюсти приличия, когда развод неотвратимо приближается, нередко достигают вершин изощренности, если провозглашаемый приоритет состоит в защите интересов ребенка. Пусть четырехлетняя Рут и видела, как ее мать охаживает сзади шестнадцатилетний мальчишка, ее родители никогда в гневе или злобе не повышали друг на друга голос, и ни мать, ни отец никогда ничего особо плохого не говорили Рут друг о друге. В этом смысле Тед и Марион были в высшей степени добропорядочными. И ничего, что их договоренности по поводу второго, съемного дома были такими же хлипкими, как и само это обиталище. Рут все равно никогда не пришлось в этом доме жить.
        На жаргоне гемптоновских торговцев недвижимостью 1958 года это была так называемая собачья будка - маленький дом с одной спальней над гаражом под две машины, собранный на скорую руку и обставленный дешевой мебелью. Расположен он был на Бридж-лейн в Бриджгемптоне не далее чем в двух милях от дома Коулов на Парсонадж-лейн в Сагапонаке, и ночью его было вполне достаточно, чтобы Тед и Марион спали вдалеке друг от друга. А днем там работал секретарь писателя.
        Кухня собачьей будки никогда не использовалась для приготовления еды; кухонный стол - столовая в доме отсутствовала - был завален письмами, ждущими ответа, или незаконченными письмами. Днем это был стол Эдди, а Тед занимал место за пишущей машинкой, когда ночевал в этом доме. На кухне имелась всякого рода выпивка, кофе и чай… больше ничего. В гостиной, которая была фактически продолжением кухни, были телевизор и диван, на котором Тед периодически вырубался, смотря трансляции бейсбола; телевизор он включал, если только была трансляция бейсбола или бокса. Марион, если ее мучила бессонница, смотрела ночные фильмы.
        В стенном шкафу спальни не было ничего лишнего, только одежда Теда и Марион на какой-нибудь чрезвычайный случай. В спальне никогда не было совсем темно; в этой комнате имелось мансардное окно без шторы, которое нередко протекало. Марион (чтобы загородиться от света и уменьшить протечку) накидывала на это окно полотенце, но если в доме ночевал Тед, то он полотенце снимал. Без мансардного окна он не знал бы, когда ему вставать; настенных часов здесь не было, а Тед нередко ложился спать, не зная, куда сунул свои наручные.
        Та же горничная, которая убирала в доме Коулов, убирала и в собачьей будке, но тут она только проходила по дому с пылесосом и меняла белье. Возможно, потому, что собачья будка находилась на расстоянии действия нюхательных рецепторов от моста, на котором краболовы ловили крабов (обычно используя свежую курятину в качестве наживки), в односпальном домике постоянно царил запах птицы и рассола. А поскольку владелец дома пользовался гаражом на две машины, Тед, Марион и Эдди - все жаловались на непреходящий запах моторного масла и бензина, висящий в воздухе.
        Если что и улучшало обстановку хотя бы немного, то это несколько фотографий Томаса и Тимоти, привезенных Марион. Она забрала эти фото из гостевой спальни, в которую поселился Эдди, и из соседней гостевой ванной, которой теперь тоже пользовался Эдди. (Эдди не мог предугадать, что небольшое количество пустующих гвоздиков на голых стенах было предвестником куда большего числа гвоздиков, которые обнажатся в близком будущем. Как не мог он предсказать, что долгие, долгие годы его будет преследовать образ гораздо более темных обоев, где висели снятые потом фотографии мертвых мальчиков.)
        Несколько фотографий Томаса и Тимоти все еще оставались в гостевой спальне Эдди, который часто разглядывал их. На одной из них была и Марион, и эту фотографию Эдди рассматривал чаще других. На фотографии, снятой солнечным утром в номере парижского отеля, Марион лежит на старомодной перине, вид у нее взъерошенный, сонный и счастливый. Рядом с ее головой на подушке босая детская ножка, видимая только по щиколотку - дальше вместе со штаниной пижамы нога исчезала под одеялом. Далеко на другой стороне кровати видна еще одна белая нога, судя по всему принадлежащая второму ребенку - не только из-за значительного расстояния между двумя босыми ногами, но и потому, что пижама на второй другая.
        Эдди не было известно, что снята эта фотография в Париже, в восхитительном в прошлом отеле «Дю Ки-Вольтер», где останавливались Коулы, когда Тед приезжал поспособствовать продвижению на рынок французского перевода «Мыши за стеной». И все же Эдди почувствовал какую-то иностранную атмосферу, возможно европейскую, - в кровати, в мебели. Эдди также пришел к выводу, что босые ноги принадлежали Томасу и Тимоти, а снимал Тед.
        Видны были обнаженные плечи Марион - с одними штрипками ее сорочки (или ночной рубашки?), - одна из ее обнаженных рук. Судя по едва видимой подмышке, Марион тщательно выбривала эти места. На этой фотографии Марион была, вероятно, лет на двенадцать моложе, чем теперь, до тридцати ей еще оставалось года четыре, хотя Эдди казалось, что она ничуть не изменилась. (Вот только счастье ушло.) Может быть, дело было в косых солнечных лучах на подушке кровати, но волосы на фотографии у нее казались светлее.
        Как и все другие фотографии Томаса и Тимоти, эта была увеличена до размера восемь на десять с дорогим глянцевым покрытием и помещена в рамочку со стеклом. Эдди снимал эту фотографию со стены и ставил ее на стул рядом со своей кроватью так, чтобы, мастурбируя, видеть лицо Марион. А чтобы усилить иллюзию, будто ее улыбка предназначается ему, Эдди нужно было только выкинуть из головы детские ножки. Проще всего было эти ножки укрыть, а для этого хватало двух клочков бумаги, которые он налеплял на стекло.
        Это занятие превратилось у него в еженощный ритуал, но вот как-то раз, едва он успел приступить к своим сладострастным упражнениям, как раздался стук в дверь, на которой не было замка, а потом голос Теда:
        - Эдди, ты не спишь? Я вижу у тебя свет. Можно нам войти?
        Эдди, вполне понятно, вскочил как ошпаренный. Он натянул на себя все еще влажные и отвратительно холодные трусики, которые сушились на подлокотнике кресла у кровати, и устремился с фотографией в ванную, где неровно водворил ее на соответствующий гвоздик в стене.
        - Заходите! - крикнул он, открывая дверь, и только тут вспомнил о двух клочках бумаги, оставшихся на стекле фотографии и скрывающих ноги Томаса и Тимоти. К тому же дверь в ванную он оставил открытой, и сделать что-либо теперь было уже поздно - Тед с Рут на руках стоял в дверях гостевой спальни.
        - Рут приснился сон, - сказал ее отец. - Правда, Рути?
        - Да, - ответила девочка. - Плохой сон.
        - Она хотела убедиться, что одна из фотографий все еще здесь. Я знаю, что мамочка Рут эту фотографию не уносила в другой дом, - объяснил Тед.
        - Вот как, - сказал Эдди - ему казалось, что девочка видит его насквозь.
        - У каждой из этих фотографий есть своя история, - сказал Тед, глядя на Эдди. - И Рут знает все эти истории, правда, Рути?
        - Да, - снова сказала девочка. - Вот она! - воскликнула Рут, указывая на фотографию, висящую над ночным столиком у помятой кровати Эдди.
        Кресло, которое было подтянуто вплотную к кровати в известных целях, стояло не на своем месте, и Теду с Рут на руках пришлось неловко обойти его, чтобы получше рассмотреть фотографию.
        На фотографии Тимоти, ободравший коленку, сидит в просторной кухне на столе. Томас демонстрирует медицинский интерес к царапине брата - он стоит рядом с Тимоти, держа бинт в одной руке и пластырь в другой, изображая доктора, лечащего окровавленную коленку. Тимоти в то время был, видимо, на год старше, чем Рут сейчас. Томасу, вероятно, было семь.
        - У него кровь на коленке, но он поправится? - спросила Рут у отца.
        - Он поправится. Ему только нужно забинтовать коленку, - сказал Тед девочке.
        - И без всяких швов и иголок? - спросила Рут.
        - Без всяких. Только забинтовать.
        - Он только чуть-чуть сломался, но он не умрет, правда? - спросила Рут.
        - Правда, - ответил Тед.
        - Пока не умрет, - добавила четырехлетняя девочка.
        - Да, Рути.
        - Тут крови совсем немножко, - заметила Рут.
        - Рут сегодня порезалась, - объяснил Тед. Он показал Эдди пластырь, наклеенный на стопу девочки. - Она наступила на ракушку на пляже. А потом ей приснился сон…
        Рут, удовлетворенная историей про ободранную коленку и фотографией, теперь смотрела через плечо отца - ее внимание привлекло что-то в ванной.
        - А где ножки? - спросила девочка.
        - Какие ножки, Рути?
        Эдди пришел в движение - встал между Тедом и дверью в ванную.
        - Что ты сделал? - спросила Рут у Эдди. - Что случилось с ножками?
        - Рути, ты это о чем? - спросил Тед.
        Он был пьян, но, даже и пьяный, Тед довольно уверенно держался на ногах.
        Рут показала пальцем на Эдди.
        - Ножки! - сердито сказала она.
        - Рути, веди себя вежливо! - сказал ей Тед.
        - Разве показывать пальцем невежливо? - спросила девочка.
        - Ты знаешь, что это невежливо, - ответил ее отец. - Извини, что мы побеспокоили тебя, Эдди. У нас есть такая традиция - показывать Рут фотографии, когда она хочет их увидеть. Но мы не хотели мешать тебе… она в последнее время мало их видела.
        - Ты можешь приходить смотреть на фотографии когда угодно, - сказал Эдди девочке, которая продолжала сердито смотреть на него.
        Они были в коридоре перед дверью в спальню Эдди, когда Тед сказал:
        - Рути, скажи Эдди: «Спокойной ночи».
        - Где ножки? - повторила свой вопрос Эдди девочка. Она по-прежнему видела его насквозь. - Что ты с ними сделал?
        Они пошли по коридору, и отец говорил Рут:
        - Ты меня удивляешь, Рути. Ты ведь всегда была вежливой девочкой.
        - Я и сейчас вежливая, - сердито сказала Рут.
        - Так.
        Что еще говорил Тед дочке, Эдди не услышал. Естественно, как только они ушли, Эдди стремглав помчался в ванную и отлепил бумажки от ног мертвых мальчиков и влажной салфеткой стер со стекла следы скотча.
        Первый месяц этого лета Эдди О'Хара был настоящей мастурбационной машиной, но он больше никогда не снимал фотографию Марион со стены ванной и никогда больше и не помышлял о том, чтобы спрятать ноги Томаса и Тимоти. Вместо этого он мастурбировал почти каждое утро в собачьей будке, где, как ему представлялось, никто не сможет его прервать или застать за этим занятием.
        По утрам, после того как здесь спала Марион, Эдди с наслаждением вдыхал ее запах, задерживавшийся на подушках неприбранной постели. В другие утра прикосновения и запаха какого-нибудь предмета ее одежды было достаточно, чтобы он возбудился. В стенном шкафу Марион держала что-то вроде ночной рубашки, там же был ящик с ее бюстгальтерами и трусиками. Эдди не оставлял надежды, что когда-нибудь она оставит в шкафу свой розовый кашемировый джемпер - тот, который был на ней, когда он впервые увидел ее; она часто снилась ему в этом джемпере. Но в дешевом доме над гаражом на две машины не было вентиляторов, и душный теплый воздух застаивался в этих комнатах. Если в доме Коулов в Сагапонаке обычно было прохладно и чувствовалось движение воздуха даже в самые теплые дни, то в съемном доме в Бриджгемптоне было тесно и жарко. И надежды Эдди на то, что Марион в этом доме когда-либо понадобится ее розовый кашемировый джемпер, были невелики.
        Если не считать поездок в Монтаук и обратно за дурно пахнущими кальмаровыми чернилами, бесхлопотный рабочий день Эдди в качестве секретаря длился от девяти до пяти, за что Тед Коул платил ему пятьдесят долларов в неделю. Эдди брал у Теда еще и на заправку машины, водить которую доставляло ему куда меньше удовольствия, чем
«мерседес» Марион. Тедов «шевроле» 57-го года был черно-белым, что, видимо, отражало узкие интересы художника-графика.
        По вечерам около пяти или шести Эдди нередко отправлялся на пляж искупаться или побегать, что он делал нечасто и без особого энтузиазма. Иногда на пляже ловили рыбу со спиннингами; рыболовы гонялись по берегу на своих машинах, преследуя косяки рыбы. Миноги, выгоняемые на берег более крупными рыбами, бились на влажном, примятом песке - еще одна причина, по которой Эдди бегал здесь без всякого удовольствия.
        Каждый вечер Эдди с разрешения Теда ездил в Ист-Гемптон или Саутгемптон посмотреть кино или просто съесть гамбургер. За кино (и за все, что он ел) Эдди платил из того жалованья, что получал от Теда, и тем не менее ему удавалось каждую неделю откладывать по двадцать долларов. Как-то вечером в кинотеатре Саутгемптона он увидел Марион.
        Она была одна и в своем розовом кашемировом джемпере. В этот раз ночевать в собачьей будке должен был Тед, а значит, вероятность того, что кашемировый джемпер окажется в стенном шкафу тесного дома над двумя гаражами, была чрезвычайно мала. И все же, увидев Марион в одиночестве, Эдди после этого пытался найти ее машину в Саутгемптоне и Ист-Гемптоне. И хотя раз или два ее машина попадалась ему на глаза, в кино Марион он больше ни разу не видел.
        Она выезжала из дома почти каждый вечер. Она редко ела с Рут и никогда не готовила для себя. Эдди решил, что если Марион ездит куда-то есть, то предпочитает рестораны подороже тех, которые обычно выбирает он. И еще он знал, что если начнет искать ее в дорогих ресторанах, то его пятидесяти долларов в неделю надолго не хватит.
        Что же до того, как проводил вечера Тед, то ясно было лишь, что на машине он никуда не выезжает. У него в съемном доме был велосипед, но Эдди ни разу не видел, чтобы Тед садился на него. Как-то раз, когда Марион не было, в доме Коулов зазвонил телефон, и на звонок ответила ночная няня; звонил бармен из бара и ресторана в Бриджгемптоне, где (по словам бармена) почти каждый вечер ел и выпивал мистер Коул. В этот вечер мистер Коул, отъезжая на своем велосипеде, выглядел как-то особенно неуверенно. Бармен звонил, чтобы выразить надежду, что мистер Коул благополучно добрался до дома.
        Эдди поехал в Бриджгемптон и последовал маршрутом, которым, по его представлению, Тед должен был добираться до арендуемого дома. И он сразу же обнаружил Теда - тот крутил педали на Оушн-роуд, а потом - когда фары Эдди осветили его - свернул с дороги на обочину. Эдди остановился и спросил, не нужно ли его подвезти. Теду оставалось проехать меньше полумили.
        - Я катаюсь! - сказал Тед, делая ему отмашку рукой.
        А однажды утром, после того как Тед провел ночь в собачьей будке, от подушки пахло другой женщиной, и запах был гораздо сильнее, чем запах Марион.

«Значит, у него другая женщина!» - подумал Эдди, который еще не знал схемы, которой пользовался Тед с молодыми матерями. (Текущая хорошенькая молодая мать приходила позировать по утрам три раза в неделю, сначала с ребенком - маленьким мальчиком, но потом одна.)
        Объясняя Эдди свое разделение с Марион, Тед сказал только: ему, мол, жаль, что секретарская работа Эдди совпала со «столь грустным периодом в столь долгом браке». Хотя это заявление и подразумевало, что грустные времена могут пройти, но чем больше парнишка понимал, какое расстояние разделяет Тед и Марион, тем больше утверждался в мнении, что их брак кончился. И потом, Тед заявил только, что их брак был «долгим»; он никогда не говорил, что брак был удачным или счастливым.
        И тем не менее даже по многочисленным фотографиям Томаса и Тимоти Эдди видел - хорошие и счастливые времена все же бывали, и когда-то Коулы были друзьями. В доме были фотографии званых обедов с другими семьями, пар с детьми; фотографии Томаса и Тимоти на днях рождения с другими детьми. Хотя Тед и Марион редко появлялись на фотографиях - там везде были главными персонажами Томас и Тимоти (пусть и представленные подчас только своими ногами), - имелось достаточно свидетельств того, что Тед и Марион когда-то были счастливы, хотя, может, и не обязательно счастливы друг с другом. Даже если их брак никогда не был счастливым, у Теда и Марион было немало хороших дней с их мальчиками.
        Эдди О'Хара не мог вспомнить в своей жизни столько счастливых событий, сколько было изображено на этих фотографиях. «Но что случилось с друзьями Теда и Марион?» - спрашивал себя Эдди. Исключая нянек и натурщиц (или натурщицы), он никого в доме не видел.
        Если (как это уже поняла четырехлетняя Рут Коул) Томас и Тимоти обитали в другом мире, то для Эдди они явились из иного мира. Они были любимы прежде.
        Всему, чему училась Рут, училась она у своих нянек; няньки по большей части не произвели на Эдди никакого впечатления. Первая была местной девушкой, со своим парнем, похожим на головореза, тоже местным (по крайней мере, так показалось Эдди с его экзонианской перспективы). Парень был спасателем на водной станции и обладал иммунитетом к скуке, каким должны обладать все спасатели. Этот головорез каждое утро привозил няньку и, если Эдди оказывался поблизости, сверлил его злобным взглядом. Эта была та самая нянька, которая регулярно водила Рут на пляж, где загорал спасатель.
        В первый месяц того лета Марион, которая обычно возила няньку и Рут на пляж, а позднее забирала их, только раз или два попросила Эдди подменить ее. Нянька с ним не разговаривала, а Рут - к стыду Эдди - спросила его (снова): «Где ножки?»
        В тот день нянькой была девица из колледжа на своей машине. Звали девицу Алис, и она была слишком надменная, чтобы разговаривать с Эдди, ну разве что снизошла, чтобы сказать: она, мол, знала как-то одного выпускника Экзетера. Естественно, он закончил академию до того, как Эдди туда поступил, а Алис знала только его имя - то ли Чики, то ли Чаки.
        - Возможно, прозвище, - глуповато предположил Эдди.
        Алиса вздохнула и сочувственно посмотрела на него. Эдди опасался, что унаследовал от своего отца склонность говорить банальности и что его скоро тоже нарекут какой-нибудь кличкой вроде Мятного и это имя пристанет к нему на всю оставшуюся жизнь.
        У няньки из колледжа была еще и летняя работа в одном из ресторанов в Гемптонах, но Эдди туда никогда не захаживал. Она была хорошенькой, а потому Эдди не мог смотреть на нее, не испытывая чувства стыда.
        Вечерней нянькой была замужняя женщина, чей муж работал в дневное время. Иногда она приводила с собой двух своих детишек - они были старше Рут, но уважительно играли с ее бесчисленными игрушками, главным образом куклами и кукольными домиками, которыми пренебрегала четырехлетняя девочка. У нее в детской был профессиональный мольберт с отпиленными ножками. А у единственной куклы, к которой Рут испытывала приязнь, не хватало головы.
        Из трех нянек только вечерняя относилась к Эдди по-дружески, но Эдди по вечерам уходил из дома, а если оставался, то предпочитал проводить время в своей комнате. Его гостевая спальня и ванная располагались в дальнем конце длинного коридора второго этажа; когда Эдди хотел написать письмо матери или отцу или записать что-то в своем блокноте, он почти всегда оставался там в одиночестве. В своих письмах домой он не сообщал, что Тед и Марион расстались на лето, и, уж конечно, помалкивал о том, что регулярно мастурбирует, прижимаясь к обтягивающим одеждам Марион и вдыхая ее запах.
        Тем утром, когда Марион застала Эдди за этим занятием, он очень детально воспроизвел на своей кровати некое подобие Марион. Там была персикового цвета блуза из тонкого полупрозрачного материала (вполне подходящая для душной собачьей будки) и такого же цвета бюстгальтер. Блузу Эдди оставил незастегнутой. Бюстгальтер, который он положил там, где приблизительно можно было предполагать увидеть бюстгальтер, был частично открыт, но в основном был спрятан под блузой, словно Марион начала раздеваться и вдруг остановилась. Это создавало впечатление страсти или, по крайней мере, спешки. Ее трусики (тоже персикового цвета) были положены как полагается (талией кверху, пахом книзу) и на правильном расстоянии от бюстгальтера, то есть как если бы трусики и бюстгальтер и в самом деле были на Марион.
        Эдди, который разделся донага (и который всегда мастурбировал, ухватив свой пенис левой рукой и натирая его о правое бедро), прижался лицом к раскрытой блузе и бюстгальтеру. Правой рукой он поглаживал невообразимо шелковистую гладь трусиков Марион.
        Марион понадобились доли секунды, чтобы понять, что Эдди раздет донага, и догадаться, чем он занимается (и с помощью каких визуальных и тактильных вспомогательных средств!), но, когда Эдди увидел ее, она не входила в его спальню и не выходила из нее - она стояла в оцепенении, словно собственный призрак, и Эдди, вероятно, надеялся, что так оно и есть на самом деле; кроме того, Эдди увидел не саму Марион, а только ее отражение в зеркале спальной. Марион, которая могла видеть Эдди в зеркале и во плоти, получила уникальную возможность видеть, как одновременно мастурбирует и тот и другой.
        Она исчезла в дверях так же быстро, как и появилась. Эдди, который еще не дошел до эякуляции, знал не только, что она видела его, но и что за долю секунды она узнала о нем все.
        - Извини, Эдди, - говорила Марион с кухни, пока он пытался спрятать ее одежду. - Я должна была постучать.
        Он оделся, но так и не осмеливался выйти из спальни. Он надеялся услышать ее шаги вниз по лестнице к гаражу (или - что было бы еще более милосердно - услышать звук отъезжающего «мерседеса»), но она, напротив, дожидалась его. А поскольку он не слышал, как она поднималась по лестнице из гаража, то понимал, что, видимо, стонал, мастурбируя.
        - Эдди, это моя вина, - говорила Марион. - Я не сержусь. Я просто смущена.
        - Я тоже, - промямлил он из спальни.
        - Ничего страшного - это естественно, - сказала Марион. - Я знаю мальчиков твоего возраста…
        Голос ее задрожал и замер.
        Когда он наконец отважился выйти к ней, она сидела на диване.
        - Подойди - по крайней мере, посмотри на меня! - сказала она, но он стоял как вкопанный, опустив голову и глядя себе на ноги. - Эдди, это забавно. Давай скажем, что это забавно, и забудем эту историю.
        - Это забавно, - сказал он несчастным голосом.
        - Эдди, подойди сюда! - приказала она.
        Он медленно поплелся к ней, так и не поднимая глаз.
        - Сядь! - потребовала она, но самое большее, что он смог себе позволить, это сесть в дальнем от нее конце дивана и замереть там. - Нет, здесь. - Она похлопала по дивану рядом с собой. Он не мог пошевелиться. - Эдди, Эдди… я знаю мальчиков твоего возраста, - снова повторила она. - Мальчики твоего возраста обычно занимаются этим, правда? Можешь ты себе представить, что не делаешь этого? - спросила она его.
        - Нет, - прошептал Эдди.
        Он начал плакать - не мог сдержаться.
        - Нет, не плачь! - сказала Марион.
        Сама она теперь никогда не плакала - она уже выплакала все свои слезы.
        Марион села рядом с ним, и он почувствовал, как подался под ней диван, и вдруг понял, что притулился к ней. Он продолжал плакать, а она все говорила и говорила.
        - Эдди, послушай меня, пожалуйста, - сказала она. - Я думала, что это какая-нибудь из женщин Теда надевает мою одежду - иногда моя одежда была помятой или висела на других вешалках. Но оказалось, что это ты, и ты был такой милый - ты даже складывал мое белье! Или пытался. Я никогда не складываю своих трусиков или бюстгальтеров. Я знала, что уж Тед-то к ним точно не прикасается, - добавила она под рыдания Эдди. - Ах, Эдди, я польщена. Правда, польщена! Это далеко не лучшее лето в моей жизни, и я счастлива, что кто-то думает обо мне.
        Она замолчала; внезапно она вдруг показалась более смущенной, чем он. Наконец она скороговоркой произнесла:
        - Нет, я не считаю, что ты думал обо мне. Боже мой, какая это с моей стороны самоуверенность, да? Может, все дело в моей одежде. И все же я польщена, даже если дело только в моей одежде. У тебя, наверное, много девушек, о которых ты можешь думать…
        - Я думаю о вас! - выпалил Эдди. - Только о вас.
        - Тогда не смущайся, - сказала Марион. - Ты сделал старушку счастливой!
        - Никакая вы не старушка! - воскликнул он.
        - Ты делаешь меня все счастливее и счастливее, Эдди. - Она быстро встала, словно собираясь уходить. Наконец он набрался смелости взглянуть на нее, а она, увидев выражение его лица, сказала: - Эдди, ты только поосторожнее со своими чувствами ко мне. Я хочу сказать, ты береги себя, - предупредила она его.
        - Я люблю вас, - храбро сказал он.
        Она села рядом с ним с таким волнением, как если бы он снова начал плакать.
        - Не надо меня любить, Эдди, - сказала она, и голос ее прозвучал куда мрачнее, чем он ожидал. - Думай лучше о моей одежде. От нее тебе не будет вреда. - Наклонившись к нему поближе (но в этом движении не было ни малейшей кокетливости), она сказала: - Скажи мне, есть что-то такое, что тебе особенно нравится… я говорю о моей одежде. - Он недоуменно уставился на нее с таким выражением, что ей пришлось повторить: - Лучше думай о моей одежде, Эдди.
        - То, что было на вас, когда я впервые вас увидел, - сказал ей Эдди.
        - Боже мой! - воскликнула Марион. - Я не помню…
        - Розовый джемпер… на пуговицах спереди.
        - Ах, это старье! - вскрикнула Марион.
        Она готова была расхохотаться; Эдди вдруг понял, что никогда не видел, как она смеется. Она целиком завладела им.
        Если он поначалу не мог поднять на нее взгляд, то теперь - не мог отвести от нее глаз.
        - Если тебе нравится это, - сказала Марион, - то, может, у меня будет для тебя сюрприз!
        Она снова встала - снова быстро. И теперь он готов был расплакаться оттого, что видел: она собирается уйти. У двери на лестницу она перешла на более жесткий тон.
        - Давай только без этой безысходности, Эдди… ладно?
        - Я люблю вас, - повторил он.
        - Не надо меня любить, - напомнила она ему.
        Не стоит и говорить, что день этот прошел у него как в тумане.
        Вскоре после этого разговора он как-то раз вернулся вечером из кинотеатра в Саутгемптоне и, войдя к себе в спальню, увидел, что там стоит Марион. Вечерняя нянька уже ушла домой. Сердце у него сразу же упало, потому что он понял: она здесь вовсе не для того, чтобы соблазнить его. Она начала говорить о некоторых фотографиях в его гостевой спальне и ванной; она просит прощения, что вторгается к нему, но (уважая его личную жизнь) она позволяет себе заходить в его комнату и смотреть на фотографии, только когда его нет дома. Чаще всего она вспоминает об одной из этих фотографий (она не пожелала ему сказать, о какой), а потому задержалась чуть дольше, чем хотела поначалу.
        Когда она ушла, пожелав ему спокойной ночи, он почувствовал себя самым несчастным из людей. Но перед тем как лечь, он обнаружил, что она сложила его валявшуюся повсюду одежду. А еще она сняла полотенце с его обычного места на шторке в ванной и аккуратно повесила на его надлежащее место - на вешалку для полотенец. И наконец, хотя это должно было броситься в глаза в первую очередь, Эдди заметил, что его кровать аккуратно застелена. Он никогда не стелил ее, да и Марион (по крайней мере в съемном доме) не стелила свою!
        Два дня спустя он, вывалив почту на кухонный стол в собачьей будке, начал готовить кофе. Пока кофе закипал, он зашел в спальню. Поначалу ему показалось, что это Марион лежит на кровати, но это был всего лишь ее кашемировый джемпер. (Всего лишь!) Пуговицы она оставила незастегнутыми, а длинные рукава были закинуты наверх, словно невидимая женщина в джемпере закинула за свою невидимую голову невидимые руки. Там, где пуговицы были расстегнуты, виднелся бюстгальтер; все это выглядело куда более соблазнительно, чем любые комбинации с ее одеждой, которые придумывал сам Эдди. Бюстгальтер был белым, как и трусики, положенные Марион именно туда, куда бы их положил и сам Эдди.
        Входите сюда…
        Текущая молодая мать Теда Коула тем летом 58-го года, миссис Вон, была маленькой, темноволосой, пугливой и диковатой на вид. В течение месяца Эдди видел ее только на рисунках Теда. А видел Эдди только те рисунки, для которых миссис Вон позировала со своим сыном - тоже маленьким, темноволосым и диковатым; Эдди не мог отделаться от мысли, что эта парочка может броситься на человека и покусать его. Миниатюрные черты миссис Вон и ее слишком молодежная, почти мужская стрижка не могли скрыть какую-то ожесточенность или, по крайней мере, неуравновешенность в характере молодой матери. И, глядя на ее сына, можно было подумать, что он сейчас плюнет или зашипит, как загнанный в угол кот; впрочем, может, он просто не любил позировать.
        Когда миссис Вон впервые пришла позировать одна, ее движения (из машины в дом Коулов, а потом назад в машину) были в особенности пугливы. Они кидала взгляд в направлении любого звука, во все стороны, как животное, готовящееся отразить нападение. Миссис Вон опасалась, конечно же, появления Марион, но Эдди, который еще не знал, что миссис Вон позировала для ню (не говоря уже о том, что он - и Марион - на подушке в собачьей будке почуял сильный запах именно миссис Вон), ошибочно пришел к выводу, что эта маленькая женщина - психованная до безумия.
        И потом, Эдди был слишком поглощен мыслями о Марион, чтобы обращать внимание на миссис Вон. Хотя Марион больше не повторяла своей проказы с созданием собственной копии, столь соблазнительно разлегшейся на кровати в съемном доме, собственные манипуляции Эдди с розовым кашемировым джемпером Марион, сохранявшим ее восхитительный запах, продолжали удовлетворять шестнадцатилетнего мальчишку в такой степени, какой он не знал никогда прежде.
        Эдди О'Хара обитал в некоем мастурбационном раю. Ему бы следовало остаться там, ему бы следовало навсегда там поселиться. Потому что Эдди скоро предстояло узнать: если он и будет обладать Марион в большей степени, чем теперь, это не насытит его до конца. Но Марион держала их отношения в своей власти; если что-то еще и должно было случиться между ними, то это могло случиться только по ее инициативе.
        Началось этого с того, что она пригласила его на обед. Она сама вела машину, не спросив, хочет ли он сесть за руль. К собственному удивлению, Эдди был благодарен отцу за то, что тот заставил его взять с собой рубашки, галстуки и пиджак «на все случаи жизни». Но, увидев его в этом традиционном экзетерском одеянии, Марион сказала ему, что он может оставить что-нибудь одно - галстук или пиджак, а в обоих нет необходимости. Ресторан в Ист-Гемптоне был не такой модный, как он предполагал, и он сразу же понял, что официанты видели здесь Марион далеко не в первый раз - они приносили ей вино (выпила она три бокала), даже не спрашивая.
        Она оказалась разговорчивей, чем Эдди знал о ней прежде.
        - Я уже была беременна Томасом, когда вышла замуж за Теда, а мне тогда было всего на год больше, чем тебе, - сказала она ему. (Она постоянно возвращалась к этой разнице в их возрасте.) - Когда ты родился, мне было двадцать три. Когда тебе будет столько, сколько мне теперь, мне будет шестьдесят два, - продолжала она. Два раза она упомянула о своем подарке ему - о розовом кашемировом джемпере. - Ну, как тебе понравился мой маленький сюрприз?
        - Очень, - заикаясь, произнес он.
        Быстро переменив тему, она сказала ему, что Тед на самом деле не бросил учебу в Гарварде. Его попросили взять академический отпуск…
        - …в связи с «неисполнением обязанностей студента» - так, кажется, это называлось, - сказала Марион.
        На каждом заднике в сведениях об авторе сообщалось, что Тед Коул бросил учебу в Гарварде. Эта полуправда явно доставляла ему удовольствие: из нее вытекало, что он был достаточно умен, чтобы поступить в Гарвард, и достаточно оригинален, чтобы бросить его.
        - На самом же деле он просто был ленив, - сказала Марион. - Он никогда не хотел трудиться в поте лица. - Помолчав несколько секунд, она спросила у Эдди: - Ну а как тебе твоя работа?
        - Особо-то мне делать нечего, - признался он ей.
        - Да и как могло быть иначе, - ответила она. - Тед нанял тебя просто потому, что ему нужен водитель.
        Марион еще не закончила школу, когда встретила Теда и забеременела. Но пока Томас и Тимоти подрастали, она заочно сдала школьные экзамены, а потом в различных студенческих городках Новой Англии слушала курсы лекций и за десять лет сумела получить образование, защитившись в университете Нью-Гемпшира в 1952 году - всего за год до гибели ее сыновей. Слушала она в основном курсы по истории и литературе, и в гораздо большем объеме, чем требовалось для получения степени; ее нежелание слушать другие обязательные курсы затянуло получение ею диплома.
        - И вообще, - сказала она Эдди, - я хотела получить степень только потому, что ее не было у Теда.
        Томас и Тимоти гордились тем, что она получила образование.
        - Я как раз собиралась стать настоящей писательницей, и тут они погибли, - призналась Марион. - На этом с моим писательством было покончено.
        - Вы были писательницей? - спросил ее Эдди. - И почему вы бросили писать?
        Она сказала ему, что не может обращаться к своим сокровенным мыслям, когда все ее мысли только о гибели ее мальчиков; она не могла позволить своему воображению разыграться, потому что это игра непременно приводила ее к Томасу и Тимоти.
        - А ведь раньше быть наедине со своими мыслями мне нравилось, - сказала она Эдди.
        Марион сомневалась, что Теду когда-либо нравилось быть наедине с его мыслями. Поэтому-то все его рассказы такие короткие, и пишет он для детей. Вот почему он рисует, рисует и рисует.
        Эдди, не отдавая себе отчета в том, как ему надоели гамбургеры, теперь налегал на еду.
        - Даже любовь не может испортить аппетит шестнадцатилетнему мальчишке! - заметила Марион.
        Эдди вспыхнул. Он ведь не должен был говорить, как любит ее. Ведь ей это не нравилось.
        А потом она сказала ему, что, разложив для него на кровати свой кашемировый джемпер, а в особенности выбрав сопутствующие трусики и бюстгальтер и разместив их в надлежащих местах («для воображаемых действий», по ее формулировке), она вдруг поняла, что это ее первый созидательный порыв после смерти сыновей; еще это был первый и единственный момент того, что она назвала «чистым дурачеством». Предполагаемая чистота такого дурачества сомнительна, но Эдди никогда бы не осмелился оспаривать искренность намерений Марион; чувства его страдали: то, что для него было любовью, для нее - всего лишь дурачеством. Даже в шестнадцать лет ему бы следовало лучше прислушаться к ее предостережениям.
        Когда Марион познакомилась с Тедом, тот представился ей как бывший студент Гарварда, недавно бросивший учебу и пишущий роман. На самом деле он уже четыре года как не учился в Гарварде; он брал уроки в Бостонской школе искусств. Но рисовать он всегда умел - он называл себя «самоучкой». (Уроки в школе искусств были для него не так интересны, как натурщицы.)
        В первый год их брака Тед поступил работать к литографу и сразу же возненавидел эту работу. «Тед возненавидел бы любую работу», - сказала Марион Эдди. Тед возненавидел и литографию, не интересовала его и гравировка. («Я не медник и не каменщик какой-нибудь», - сказал он Марион.)
        Тед Коул опубликовал свой первый роман в 1937 году, когда Томасу был год, а Тимоти еще не было и в помине; рецензии на роман были преимущественно благоприятные, а продажи - выше средних для первого романа. Тед и Марион решили родить второго ребенка. Рецензии на второй (в 39-м году, через год после рождения Тимоти) не были ни благоприятными, ни многочисленными; продажи второй книги были в два раза ниже, чем первой. Третий роман Теда, изданный в 1941 году («за год до твоего рождения», - напомнила Марион Теду), практически не рецензировался, а те рецензии, что все же появились, были исключительно неблагоприятными. Продажи были такими мизерными, что издатель даже отказался сообщить Теду, сколько экземпляров продано. А потом, в
42-м году (когда Томасу и Тимоти было соответственно шесть и четыре) из печати вышла «Мышь за стеной». Война задержала издание ее переводов на множество других языков, но еще и до их появления стало ясно, что Теду Коулу больше не надо ненавидеть какую-нибудь работу или снова писать роман.
        - Скажи мне, - спросила Марион у Эдди, - у тебя не бегут мурашки по коже, когда ты думаешь, что «Мышь за стеной» и ты родились в один год?
        - Бегут, - признался Эдди.
        Но почему так много университетских городков? (Коулы исколесили всю Новую Англию.)
        Сексуальное поведение Теда не отличалось разборчивостью. Тед убедил Марион, что университетский городок - лучшее место для воспитания детей. Уровень местных школ обычно был довольно высок; спортивные и культурные мероприятия в студенческих городках оказывали положительное влияние на жизнь сообщества. А кроме того, Марион может продолжить образование. И с точки зрения общения, сказал ей Тед, лучше преподавательских семей не найти; поначалу Марион не понимала, сколько молодых матерей может быть среди преподавательских жен.
        Тед, чуравшийся всего, что напоминало настоящую преподавательскую работу (к тому же для этого у него и диплома-то не было), тем не менее каждый семестр читал лекции, посвященные рисованию и детской литературе; нередко эти лекции спонсировались совместно факультетом изящных искусств и факультетом английского языка и литературы. Тед всегда начинал с того, что изготовлять книги для детей - это, по его скромному мнению, никакое не искусство; он предпочитал называть это ремеслом.
        Но истинным «ремеслом» Теда, как заметила Марион, был систематический поиск и соблазнение самых хорошеньких и самых несчастных молодых матерей среди преподавательских жен; иногда его жертвой становились и студентки, но более легкой добычей были молодые матери.
        - Поэтому-то мы все время и переезжали с места на место, - сказала Марион Эдди.
        В университетских городках жилья внаем было предостаточно; всегда кто-нибудь из преподавателей находился в академическом отпуске, и разводы случались довольно часто. Единственным обиталищем Коулов, в котором они задержались сколь-нибудь долго, был фермерский дом в Нью-Гемпшире, куда они приезжали на школьные каникулы, на лыжные прогулки и на месяц или два каждое лето. Этот дом, сколько Марион себя помнила, принадлежал ее семье.
        Когда мальчики погибли, Тед предложил уехать из Новой Англии и от всего, о чем Новая Англия им напоминала. Восточная оконечность Лонг-Айленда была главным образом летним пристанищем и местом проведения уик-эндов для ньюйоркцев. Для Марион будет легче не общаться с ее старыми друзьями.
        - Новое место, новый ребенок, новая жизнь, - сказала она Эдди. - По крайней мере, так это задумывалось.
        Марион вовсе не удивилась тому, что любовные приключения Теда не прекратились, после того как они уехали из Новой Англии с ее университетскими городками. Напротив, его измены даже стали чаще чисто количественно, хотя страсти в них не прибавилось. Для Теда любовные приключения были своего рода наркотиком, на котором он «сидел». Марион заключила сама с собой пари: что в конечном счете окажется сильнее в Теде - его потребность соблазнять или его приверженность к алкоголю. (Марион делала ставку на то, что Тед с большей легкостью откажется от алкоголя.)
        У Теда, рассказала Марион Эдди, соблазнение всегда длилось дольше, чем сам любовный роман. Начиналось все с обычных портретов - обычно матери с ее ребенком. Потом мать позировала одна. Потом она позировала для ню. И в самих ню обнаруживалась предопределенная динамика: невинность, застенчивость, развращение, позор.
        - Миссис Вон! - оборвал ее Эдди, вспомнив пугливые повадки маленькой женщины.
        - Миссис Вон в настоящее время проходит стадию развращения, - сказала ему Марион.
        Миссис Вон оставляла на подушке непропорционально сильный по сравнению со своими размерами запах, подумал Эдди, а еще он подумал, что с его стороны было бы неблагоразумно, даже нескромно сообщать Марион его мнение о запахе миссис Вон.
        - И вы все эти годы оставались с ним, - с отчаянием в голосе сказал шестнадцатилетний парень. - Почему же вы не ушли от него?
        - Мальчики любили его, - объяснила Марион. - А я любила мальчиков. Я собиралась уйти от Теда, когда мальчики закончат школу и разлетятся из дома. Ну, или после того, как они закончат колледж, - добавила она с меньшей уверенностью.
        Эдди заел свое сочувствие к Марион огромным количеством десерта.
        - Вот что мне нравится в мальчишках, - сказала ему Марион. - Что бы ни происходило, вы о своем деле не забываете, правда?
        Марион позволила Эдди вести машину до дома. Она опустила окно со своей стороны и закрыла глаза. Вечерний воздух трепал ее волосы.
        - Приятно, когда тебя везут, - сказала она Эдди. - Тед слишком много пил, и за рулем всегда сидела я. Ну… почти всегда, - прошептала она.
        Потом Марион повернулась к Эдди спиной; наверно, она плакала, потому что плечи ее сотрясались, но она не производила ни звука. Когда они добрались до дома в Сагапонаке, следов слез на ее лице не было - либо их высушил ветер, либо она вообще не плакала. Эдди знал только - с того дня, когда он плакал перед ней, - что Марион не одобряет слез.
        Отпустив вечернюю няньку, Марион налила себе четвертый бокал вина из открытой бутылки, стоявшей в холодильнике. Убедившись, что Рут спит, она позвала за собой Эдди, шепча, что, хотя теперь это и трудно представить, когда-то она была хорошей матерью.
        - Но я не буду плохой матерью для Рут, - все так же шепотом добавила она. - Лучше уж я не буду для нее никакой матерью, чем плохой.
        В то время Эдди еще не понимал, что Марион уже знает: она уйдет и оставит дочь Теду. (В то время Марион не понимала, что Тед нанял Эдди не только потому, что ему нужен был водитель.)
        Свет ночника из хозяйской спальни так слабо ощущался в комнате Рут, что разглядеть при нем несколько находившихся здесь фотографий Томаса и Тимоти было затруднительно, но Марион настояла, чтобы Эдди посмотрел на них. Она хотела рассказать ему, что делали мальчики на каждой из фотографий и почему именно их выбрала она для комнаты Рут. Потом Марион повела Эдди в хозяйскую ванную, где свет ночника позволял рассмотреть фотографии немного лучше. Здесь преобладала тема воды, которую Марион сочла подходящей для ванной: каникулы в Тортоле, еще одни - в Ангуиле, летний пикник на пруду в Нью-Гемпшире, Томас и Тимоти, когда они оба еще были младше Рут, вдвоем сидят в ванночке, Тим плачет, а Том - нет.
        - Ему мыло попало в глазки, - прошептала Марион.
        Экскурсия продолжилась в хозяйской спальне, где Эдди никогда еще не был, не видел он и этих фотографий, каждая из которых напоминала Марион соответствующую историю. И так они прошли через весь дом. Они переходили от фотографии к фотографии, и Эдди в конечном счете понял, почему Рут так взволновали клочки бумаги, прикрывавшие голые ножки Томаса и Тимоти. Рут совершала эту экскурсию в прошлое много-много раз, возможно, на руках то отца, то матери, и для четырехлетней девочки истории этих фотографий были, несомненно, не менее важны, чем сами фотографии. А может быть, даже еще важнее. Рут росла не только в обстановке постоянного, давящего на душу присутствия мертвых братьев, но и с мыслью о беспрецедентной важности их отсутствия.
        Фотографии были историями - и наоборот. Изменить фотографию, как это сделал Эдди, было столь же немыслимо, как и изменить прошлое. Прошлое, в котором жили мертвые братья Рут, было закрыто для пересмотра. Эдди поклялся себе, что постарается загладить свою вину перед девочкой, заверить ее, что все, известное ей о мертвых братьях, нерушимо. В нестабильном мире с неопределенным будущим ребенок мог опереться хотя бы на это. Или и это было иллюзией?
        Экскурсия, на которую ушло больше часа, закончилась в спальне Эдди, а точнее, в гостевой ванной, которой пользовался Эдди. В том, что последней фотографией, вызвавшей поток воспоминаний Марион, была фотография самой Марион на кровати с голыми ребячьими ножками, было нечто фатальное.
        - Я люблю эту вашу фотографию, - выдавил из себя Эдди, не отваживаясь добавить, что он мастурбировал, глядя на голые плечи и на ее улыбку.
        Марион, словно в первый раз, рассматривала себя на фотографии, снятой двенадцать лет назад.
        - Мне тогда было двадцать семь, - сказала она, и канувшее в лету прошлое, грусть затуманили ее взор.
        Это был ее пятый бокал вина за вечер, и она выпила его, опрокинув себе в рот, потом протянула пустой бокал Эдди. Он оставался стоять на месте в гостевой ванной еще минут пятнадцать после ухода Марион.
        На следующее утро в собачьей будке Эдди начал было раскладывать на кровати розовый кашемировый джемпер (вместе с сиреневым лифчиком и трусиками в тон ему), когда услышал преувеличенно громкие шаги Марион по лестнице, ведущей наверх из гаража. Марион не постучала в дверь - она ударила в нее. Она не хотела застать Эдди врасплох на этот раз. Он еще не успел раздеться, чтобы возлечь рядом с ее одеяниями. И тем не менее он на мгновение впал в нерешительность, а потом уже убирать одежду Марион не было времени. Еще он успел подумать, что выбрал далеко не лучшую цветовую гамму - розовое с сиреневым, правда, с другой стороны, привлекали его вовсе не цвета. Он сходил с ума от кружев на резинке трусиков и от кружев на шикарном вырезе лифчика. Эдди все еще оставался в нерешительности, когда Марион шарахнула по двери во второй раз; он оставил ее одежду на кровати и поспешил к двери.
        - Надеюсь, я тебе не помешала, - с улыбкой сказала она.
        На ней были солнцезащитные очки, которые она сняла, войдя в комнату. Эдди впервые отметил ее возраст - о нем говорили морщинки в уголках глаз. Вчера вечером Марион выпила слишком много вина - пять бокалов было для нее многовато.
        К удивлению Эдди, она прямо подошла к ближайшей из фотографий Томаса и Тимоти, перевезенных ею в съемный дом, продолжая объяснять Эдди свой выбор. Эти фотографии Томаса и Тимоти были сняты, когда им было приблизительно столько же, сколько теперь Эдди, то есть незадолго до их гибели. Марион объяснила, что, по ее мнению, фотографии ровесников могли показаться Эдди близкими, даже располагающими, в обстоятельствах, которые могли быть для него и неблизкими и нерасполагающими. Она волновалась за Эдди задолго до его приезда, потому что знала: дел у него практически никаких не будет. И она сомневалась, что здесь ему будет легко, так как понимала - у шестнадцатилетнего парня тут не будет никакой компании.
        - Если не считать молоденьких нянек Рут, с кем ты тут мог встречаться? - спросила Марион. - Ну, если только ты не был каким-нибудь особенным хватом. Томас был хват. А вот Тимоти - нет, он был более сосредоточен в себе, как ты. Хотя внешне ты похож больше на Томаса, - сказала Марион Эдди, - я думаю, что в душе ты - скорее Тимоти.
        - Вот как, - сказал Эдди. Для него было открытием, что она думала о нем до его приезда.
        Экскурсия по фотографиям продолжалась. Ощущение возникало такое, будто этот съемный дом был тайной комнатой, примыкающей к коридору гостевого крыла, а Эдди и Марион не завершили свой совместный вчерашний вечер - они просто перешли в другую комнату с другими фотографиями. Они миновали кухню собачьей будки - Марион все это время не закрывала рта - и вернулись в спальню, где она продолжила говорить, указывая на фотографию Томасу и Тимоти, висевшую в изголовье кровати.
        Эдди без труда узнал одну из самых ярких примет экзетерского кампуса. Мертвые мальчики стояли в дверях главного здания академии, где под заостренным фронтоном над дверью была надпись на латинском. На белом мраморе, выделявшемся на фоне кирпичного фасада и лиственно-зеленой двойной двери, были начертаны призывные и требовательные слова:
        HVC VENITE PVERI
        VT VIRI SITIS
        («U» в словах HUC, PUERI и UT было начертано, конечно, как «V».) На фото в пиджаках и галстуках были Томас и Тимоти в год своей гибели. Томас в семнадцать почти производил впечатление взрослого мужчины, а Тимоти в пятнадцать выглядел еще мальчишкой. И стояли они на фоне этой самой двери, которую чаще других выбирали для фотографий тщеславные родители бесчисленных экзонианцев. Сколько несформированных тел и душ вошли в эту дверь под строгим и грозным приглашением:
        ВХОДИТЕ СЮДА, МАЛЬЧИКИ,
        И СТАНОВИТЕСЬ МУЖЧИНАМИ
        Но этого не случилось с Томасом и Тимоти. Эдди обратил внимание, что Марион сделала паузу в своем рассказе - взгляд ее упал на розовый кашемировый джемпер, который (вместе с ее сиреневым лифчиком и соответствующего цвета трусиками) лежал на кровати.
        - Боже милостивый - только не розовое с сиреневым!
        - Я не думал о цветах, - признался Эдди. - Мне нравится… кружево.
        Но его глаза выдали его - он смотрел на вырез лифчика, но не мог вспомнить, как это называется. В голову ему пришло слово «расщелина», но он знал, что это называется иначе.
        - Декольте? - подсказала ему Марион.
        - Да, - прошептал Эдди.
        Марион подняла глаза на фотографию своих счастливых сыновей над изголовьем кровати: Huc venite pueri (входите сюда, мальчики) ut viri sitis (и становитесь мужчинами). Эдди с трудом продирался через свой второй год курса латинского: впереди его ждал еще третий год мертвого языка. Он вспомнил о старой экзетерской шутке относительно более точного перевода этой надписи («Приходите сюда, мальчики, и становитесь мучениками».) Но он чувствовал, что Марион не в настроении для шуток.
        Глядя на фотографии своих мальчиков на пороге зрелости, Марион сказала Эдди:
        - Я даже не знаю, успели ли они познать женщину.
        Эдди, вспомнив фотографию Томаса в ежегоднике 53-го года, на которой тот целует девушку, подумал, что Томас, может быть, и успел.
        - Может, Томас и успел, - добавила Марион. - Он пользовался успехом. Но Тимоти - точно нет. Он был такой застенчивый…
        Голос ее стих, а взгляд переместился на кровать с цветовой гаммой сиреневого и розового - ее джемпер и нижнее белье, привлекшие ее внимание чуть раньше.
        - А ты знал женщину? - спросила вдруг Марион.
        - Нет, конечно нет, - сказал ей Эдди.
        Она улыбнулась ему - сочувственно. Он попытался не выглядеть таким несчастным и ненужным, каким, по его убеждению, он казался со стороны.
        - Если бы умерла девушка, не узнав мужчины, то я бы могла сказать, что ей повезло, - продолжила Марион. - Но что касается мальчика… боже мой, ведь этого хотят все мальчики, правда? Мальчики и мужчины, - добавила она. - Разве это не так? Разве вы все не хотите этого?
        - Да, - сказал безнадежным голосом шестнадцатилетний мальчишка.
        Марион подошла к кровати и взяла сиреневый лифчик с невероятным декольте, потом она подняла и трусики, а розовый кашемировый джемпер откинула в угол кровати.
        - Ну, это уж было бы слишком, - сказала она Эдди. - Надеюсь, ты меня простишь за то, что на мне не будет этого джемпера.
        Он стоял, замерев, сердце его бешено колотилось - она расстегивала пуговицы на своей блузке.
        - Закрой глаза, Эдди, - пришлось сказать ей.
        Он закрыл глаза, боясь, что может свалиться в обморок. Он чувствовал, что его качает из стороны в сторону, но на ногах он все же удержался.
        - Ну, - услышал он ее голос.
        Она лежала на кровати в лифчике и трусиках.
        - Теперь моя очередь закрывать глаза, - сказала Марион.
        Эдди неловко разделся - он не мог заставить себя оторвать от нее глаз. Когда она почувствовала, как он улегся рядом с ней, она повернулась к нему лицом, они заглянули друг другу в глаза, и Эдди почувствовал боль в сердце. В улыбке Марион было больше материнского чувства, чем того, что он питал надежду увидеть.
        Эдди не осмелился прикоснуться к ней, но, когда он начал прикасаться к себе, она ухватила его за затылок и прижала лицо Эдди к своей груди, на которую он даже не отваживался взглянуть. Другой рукой она взяла его правую ладонь и твердо поместила ее туда, куда - как она видела - он клал ее в первый раз: к ней на пах. Эдди почувствовал, как сперма извергается в его левую ладонь - так быстро и с такой силой, что он отпрянул от Марион.
        - Мамочка моя, ну и скорость.
        Марион была так удивлена, что отпрянула от него тоже.
        Эдди, держа член в ладони, бросился в ванную, пока не успел испачкать все вокруг.
        Когда, вымывшись, он вернулся в спальню, Марион лежала в той же позе на боку, почти не изменив положения. Он медлил, не зная, ложиться ли ему к ней. Но она, не шелохнувшись, сказала:
        - Иди сюда.
        Они лежали друг подле друга, глядя друг другу в глаза, чуть ли не целую вечность, по крайней мере он не хотел, чтобы это когда-либо кончилось. Все свою жизнь он вспоминал эти мгновения как пример истинной любви, которой не нужно ничего больше, которая не ждет, что кто-то другой превзойдет ее, - просто это было ощущение полного упоения. Никто не заслужил того, чтобы чувствовать что-нибудь лучше этого.
        - Ты знаешь латынь? - прошептала ему Марион.
        - Да, - прошептал он в ответ.
        Она подняла взгляд туда, где над изголовьем кровати висела фотография того важного пути, которым не прошли ее сыновья.
        - Скажи это мне по-латыни, - прошептала Марион.
        - Huc venite pueri… - так же шепотом начал Эдди.
        - Входите сюда, мальчики, - шепотом перевела Марион.
        - …ut viri sitis, - закончил Эдди; он почувствовал, как Марион снова взяла его руку и положила себе на пах трусиков.
        - …и становитесь мужчинами, - прошептала Марион. Она опять взяла его за затылок и прижала его лицо к своей груди. - Ведь ты так еще и не познал женщину, верно? - спросила она. - Я имею в виду - по-настоящему.
        Эдди закрыл глаза, прижавшись к ее груди.
        - По-настоящему - нет, - согласился он. Он волновался, потому что ему не хотелось, чтобы она подумала, будто он жалуется. - Но я очень-очень счастлив, - добавил он. - Это такое упоение.
        - Сейчас ты узнаешь упоение, - сказала ему Марион.
        Пешка
        Что касается сексуальных возможностей, то шестнадцатилетний мальчишка способен на огромное число подходов за промежуток времени, который Марион, в ее тридцать девять лет, представлялся поразительно коротким.

«Мамочка моя! - восклицала Марион, отмечая почти постоянную и непреходящую эрекцию Эдди. - Тебе что, совсем не нужно времени, чтобы… восстановиться?»
        Но Эдди и в самом деле не требовалось времени на восстановление; как это ни парадоксально, но он легко удовлетворялся и в то же время был ненасытен.
        Марион была счастливее, чем помнила себя за все время после гибели сыновей. С одной стороны, она уставала и от этого спала лучше, чем когда-либо за последние годы. А с другой - она не предпринимала ничего, чтобы скрыть свою новую жизнь от Теда.
        - Он не осмелится предъявлять претензии мне, - сказала она Эдди, который тем не менее побаивался, как бы Тед не предъявил претензий ему.
        Бедняга Эдди, вполне понятно, нервничал из-за того, что их захватывающий роман протекал у всех на глазах. Например, когда после их любовных соединений на простынях в спальне собачьей будки оставались следы, именно Эдди брал на себя труд прачки, чтобы Тед не увидел предательских пятен. А Марион всегда говорила: «Пусть его думает: это я или миссис Вон». (Когда оставались пятна на простынях в хозяйской спальне дома Коулов, где причиной их появления миссис Вон быть не могла, Марион говорила: «Пусть его думает» - и это было более уместно.)
        Что касается миссис Вон, то знала она или нет о совместных трудах в поте лица Марион и Эдди, но ее отношения с Тедом, не такие откровенные, теперь переменились. Если прежде миссис Вон пугливо и неуверенно пробегала по дорожке (и когда она шла позировать, и когда возвращалась после сеанса), то теперь она направлялась на каждый очередной сеанс со смирением собаки, готовой к побоям. А покидая мастерскую Теда, миссис Вон плелась к машине такой понурой походкой, что было ясно - ее гордость претерпела невосполнимый ущерб; впечатление было такое, будто именно сегодняшнее позирование погубило ее. Миссис Вон явно уже прошла, по терминологии Марион, период развращения и теперь находилась в завершающем периоде - позора.
        Обычно Тед посещал миссис Вон в ее летнем доме в Саутгемптоне не больше трех раз в неделю. Но теперь эти посещения стали еще более редкими и заметно более короткими. Эдди знал это, потому что всегда исполнял обязанности водителя Теда. Мистер Вон проводил рабочую неделю в Нью-Йорке. Наилучшим временем для Теда были летние месяцы в Гемптонах, когда множество молодых матерей жило здесь без мужей, не баловавших их ежедневными приездами. Тед постоянным обитательницам предпочитал молодых матерей из Манхэттена, ведь приезжающие на лето оставались на Лонг-Айленде достаточно долго; «Идеальный отрезок времени для одного Тедова романа», - сообщила Эдди Марион.
        Услышав эти слова, Эдди начал нервничать; он не мог не спрашивать себя, каков, по мнению Марион, «идеальный отрезок времени» для ее романа с ним. Спросить он не отваживался.
        Что касается Теда, то молодые матери, из которых он мог выбирать по окончании летнего сезона, были куда более навязчивыми; не все из них сохраняли с ним дружеские отношения (после окончания романа), как, например, жена владельца рыбного магазина в Монтауке, которую Эдди знал только как верного поставщика кальмаровых чернил Теду. По окончании лета миссис Вон вернется на Манхэттен, а там на расстоянии в сотню миль от Теда пусть себе сходит с ума. По иронии судьбы, летний дом миссис Вон в Саутгемптоне находился на Джин-лейн - с учетом склонности Теда к джину и шикарным районам это было забавно.
        - Мне никогда не приходится ждать, - заметил Эдди. - Когда приходит время его забирать, он уже обычно идет вдоль дороги. Но я не могу понять, куда она девает своего мальчишку.
        - Может, увозит на уроки тенниса, - сказала Марион.
        Но в последнее время свидания Теда с миссис Вон не продолжались больше часа.
        - А на прошлой неделе я его туда возил всего один раз, - доложил Эдди Марион.
        - Он с ней почти закончил, - сказала Марион. - Я это всегда знаю.
        Эдди полагал, что миссис Вон живет в особняке, хотя дом Вонов, находившийся на той стороне Джин-лейн, что ближе к океану, был скрыт высоким забором. Идеальные, размером с горошину камушки, которыми была отсыпана скрытая, исчезающая вдали подъездная дорожка, были всегда свежеразровнены. Тед неизменно просил Эдди высадить его из машины у начала подъездной дорожки. Может быть, Теду нравилось ходить на свои свидания по этим дорогим камушкам.
        По сравнению с Тедом Эдди О'Хара был в любовных делах неоперившийся птенец - начинающий, делающий первые шаги, но он быстро узнал, что наслаждение предвкушения почти не уступает лихорадке любви; что же касается Теда, то Марион подозревала, что для него предвкушение гораздо сильнее. Когда Эдди был в объятиях Марион, шестнадцатилетнему мальчишке такое допущение казалось невероятным.
        Они каждое утро занимались любовью в собачьей будке; когда там ночевала Марион, Эдди оставался с ней до самого рассвета. Им было все равно, что и «шевроле», и
«мерседес» припаркованы перед домом на виду у всех. Им было все равно, что их каждый вечер видят в одном и том же ресторане в Ист-Гемптоне. Марион с нескрываемым удовольствием смотрела, как ест Эдди. Еще ей доставляло удовольствие прикасаться к его лицу, или рукам, или волосам - хоть бы и на виду у всех. Она даже ходила с ним к парикмахеру, чтобы сказать, сколько подстричь или где остановиться. Она стирала его вещи. В августе она начала покупать ему одежду.
        Иногда случалось, что выражение лица Эдди во сне так щемяще напоминало ей Томаса или Тимоти, что Марион будила его и вела (сонного) к какой-нибудь конкретной фотографии, чтобы показать ему, каким он вдруг представился ей. Потому что кто может описать выражение, которое вызывает у нас воспоминание о тех, кого мы любили? Кто может предугадать, какой хмурый взгляд, улыбка или растрепавшиеся волосы незамедлительно пошлют узнаваемый сигнал из прошлого? Да кто может хотя бы оценить силу ассоциации, которая сильнее всего проявляется в мгновения любви или в воспоминаниях смерти?
        Это происходило невольно: что бы Марион ни делала для Эдди, она вспоминала все, что делала для Томаса и Тимоти; и еще она становилась сосудом тех наслаждений, которых, как она это себе представляла, не получили ее погибшие сыновья. Пусть и на короткий миг, но Эдди О'Хара вернул к жизни ее мертвых мальчиков.
        Хотя Марион было все равно, знает ли Тед о ее отношениях с Эдди, для нее оставалось загадкой, почему Тед ничего ей не говорит, хотя ему наверняка все было известно. Он, как и всегда, был приветлив с Эдди, к тому же в последнее время Тед проводил с ним больше времени.
        Взяв с собой охапку плохо увязанных рисунков, Тед попросил Эдди свозить его в Нью-Йорк. Для поездки на сто миль они взяли «мерседес» Марион. Тед направил Эдди в свою художественную галерею, которая находилась то ли на Томпсон неподалеку от перекрестка с Брумом, то ли на Бруме неподалеку от перекрестка с Томпсоном - этого Эдди не мог вспомнить. Доставив рисунки, Тед пригласил Эдди пообедать в ресторане, куда как-то водил Томаса и Тимоти. Тед сказал, что мальчикам ресторан понравился. Эдди он тоже понравился. А вот неловкость он испытал на обратном пути в Сагапонак, когда Тед сказал - он благодарен Эдди за то, что тот стал таким хорошим другом для Марион. Она была так несчастна - замечательно, что она теперь снова улыбается.
        - Он так и сказал? - спросила Марион у Эдди.
        - Именно так, - доложил Эдди.
        - Странно, - заметила Марион. - Я ждала, что он скажет что-нибудь ехидное.
        Но Эдди не услышал в словах Теда никакого «ехидства». Правда, один раз Тед что-то сказал относительно физического состояния Эдди, но Эдди не понял, намекал ли этим Тед на то, что ему известно о ежедневных и еженощных упражнениях Эдди с Марион.
        В своей мастерской рядом с телефоном Тед прикрепил список с полудюжиной имен и номеров - это были его регулярные напарники по сквошу, которые (как Марион сообщила Эдди) были единственными друзьями Теда мужского пола. Как-то днем, когда один из регулярных напарников Теда сообщил, что не сможет прийти, Тед попросил Эдди поиграть с ним. Эдди прежде говорил, что вдруг обнаружил у себя интерес к сквошу, но еще он признался Теду, что игрок он даже хуже, чем начинающий.
        В сарае рядом с домом Коулов на чердаке над тем, что служило двухместным гаражом, по чертежам Теда был оборудован сквош-корт почти стандартного размера. Тед жаловался, что городской регламент не позволяет ему увеличить высоту крыши (поэтому потолок корта был чуть ниже стандартного), а одна из стен корта (из-за мансардных окон на выходящей к океану стороне сарая) была неправильной формы, и игровая площадь этой стены была заметно меньше противоположной. Такие особенности формы и размера давали Теду неоспоримое преимущество, когда он играл с непривычным человеком.
        Вообще-то никакого городского регламента, запрещающего Теду поднять крышу, не существовало; но он сумел сэкономить изрядную сумму, и необычность корта, обустроенного по его собственным чертежам, радовала его. Среди местных игроков в сквош у Теда была репутация непобедимого, если игра шла в его необычном сарае, где летом было ужасающе жарко (при плохой вентиляции), а зимой, поскольку сарай не отапливался, невыносимо холодно, и мячик превращался в настоящий камень.
        Перед их единственным матчем Тед предупредил Эдди о необычности корта, но Эдди до этого только раз играл в сквош, а потому корт в сарае был для него так же труден, как и любой другой. Тед заставил его побегать из угла в угол. Сам Тед занял место в центре площадки на Т, и ему ни разу не понадобилось сделать более чем полшага в сторону. Эдди, вспотевший и запыхавшийся, не набрал ни очка, а Тед даже не раскраснелся.
        - Эдди, ты сегодня похож на мальчишку, который будет крепко спать ночью, - сказал ему Тед, когда они закончили пять геймов. - Но тебе, может, так или иначе нужно отоспаться.
        Тед шлепнул Эдди по заднице ракеткой. Может, он «ехидствовал», а может, и нет, докладывал Эдди Марион, которая больше не знала, что ей думать о поведении мужа.
        Более насущной проблемой для Марион была Рут. Летом 58-го года у четырехлетней девочки были более чем странные привычки в том, что касалось сна. Она могла проспать всю ночь и спала при этом так крепко, что пробуждалась в том же положении, в каком и заснула, и все так же идеально укрытая. Но следующую ночь она могла проворочаться всю напролет. Она могла улечься поперек нижней части своей двухъярусной кровати и засунуть ножки между прутьев решетки; тогда она просыпалась и звала на помощь. Хуже бывало, когда ее попавшие в решетку ножки вплетались в какой-нибудь ночной кошмар - Рут просыпалась, убежденная, что на нее напало чудовище, схватило своими страшными лапами и держит, не отпускает. В этом случае девочка не только звала на помощь, чтобы ее освободили из решетки, ее после этого нужно было нести в родительскую спальню, где она засыпала, рыдая на кровати с Марион или Тедом.
        Когда Тед снял было решетку, Рут стала выпадать из кроватки. Внизу лежал коврик, так что падения не причиняли ей вреда, но девочка, дезориентированная, как-то раз забрела из своей спальни в коридор. Но с решеткой или без нее, Рут преследовали кошмары. Короче говоря, у Эдди и Марион не могло быть ни малейшей уверенности в том, что их сексуальные упражнения не будут прерваны в самое неподходящее время. Девочка могла проснуться с криком или же молча появиться у кровати матери, отчего занятия любовью в хозяйской спальне для Эдди и Марион были сопряжены с известным риском, да и для Эдди, блаженствующего в объятиях Марион, рискованно было заснуть в этом положении. Но когда они занимались любовью в комнате Эдди, находившейся довольно далеко от спальни Рут, Марион беспокоилась, что не услышит крика или плача девочки или что Рут придет в родительскую спальню и испугается, не найдя там матери.
        Поэтому, если они выбирали спальню Эдди, то им приходилось по очереди выходить в коридор и прислушиваться. А когда они лежали в кровати Марион, Эдди, заслышав звук ножек девочки, топающих по полу ванной, нырял с кровати вниз. Один раз он пролежал на полу с другой стороны кровати голым полчаса, пока Рут наконец не уснула рядом со своей матерью. И тогда Эдди на четвереньках выбрался из спальни. Перед тем как он открыл дверь в коридор и на цыпочках прокрался в свою комнату, Марион прошептала: «Спокойной ночи, Эдди». Рут, судя по всему, еще не успела уснуть, потому что (сонным голосом) повторила вслед за матерью: «Спокойной ночи, Эдди».
        После этого стало очевидно, что когда-нибудь Эдди и Марион не услышат приближающихся к ним топающих ножек. Поэтому в ту ночь, когда Рут с полотенцем появилась в спальне матери (потому что девочка была убеждена, что ее мать - судя по производимым ею звукам - рвет), Марион не удивилась. А поскольку Эдди оседлал ее сзади, держа руками ее груди, Марион почти ничего не могла поделать. Но она все же смогла прекратить стонать.
        Эдди же реагировал на внезапное появление Рут с удивительной акробатической ловкостью, хотя и нелепой. Он вышел из Марион так резко, что та ощутила пустоту и грусть, причем бедра ее все еще продолжали двигаться. Пролетев несколько метров, Эдди на краткое мгновение завис в воздухе; его неловкие старания сорвать колпак с ночника привели к тому, что сломанный ночник и сам он рухнули на ковер; лежа там, он обреченно пытался прикрыть свое срамное место открытым колпаком лампы - это показалось Марион забавным, пусть и на краткий миг.
        Несмотря на крики дочери, Марион поняла, что этот эпизод травмирует Эдди надольше, чем Рут. Именно это убеждение и подсказало Марион те слова, что она сказала дочери с внешней беззаботностью: «Не кричи, детка. Это всего лишь мы с Эдди. Возвращайся в кроватку».
        К удивлению Эдди, девочка сделала то, что ей было сказано. Когда Эдди снова оказался в кровати рядом с Марион, та прошептала словно бы себе: «Ну, это было не так уж худо, а? На этот счет мы больше можем не беспокоиться». Но потом она повернулась на бок спиной к Эдди, и, хотя ее плечи чуть сотрясались, она не плакала, а если и плакала, то где-то внутри себя. Однако Марион не реагировала на прикосновения Эдди или на его ласки, и ему хватило ума оставить ее в покое.
        Этот эпизод был первым, вызвавшим недвусмысленную реакцию Теда. С непробиваемым лицемерием Тед выбрал момент, когда Эдди вез его в Саутгемптон на свидание с миссис Вон.
        - Я полагаю, это была ошибка Марион, - изрек Тед, - но наверняка вам обоим нужно было быть внимательнее, чтобы Рут не увидела вас вместе.
        Эдди ничего на это не сказал.
        - Я тебе не угрожаю, Эдди, - добавил Тед, - но я должен тебе сказать, что тебя могут вызвать для дачи показаний.
        - Показаний? - переспросил мальчишка.
        - В случае, если возникнет спор о том, кому оставить Рут - кто из нас больше подходит для роли родителя, - ответил Тед. - Я бы никогда не позволил ребенку увидеть меня с другой женщиной, тогда как Марион не предприняла ничего, чтобы не позволить Рут увидеть… то, что увидела девочка. И если бы тебя вызвали для дачи показаний относительно случившегося, то, я полагаю, ты не стал бы лгать - это в суде-то.
        Но Эдди по-прежнему молчал.
        - Насколько я понял, это была задняя позиция - только, пожалуйста, не думай, что у меня какая-то личная антипатия к этой или какой-либо другой позиции, - быстро добавил Тед, - но я полагаю, что ребенку собачья поза могла показаться особенно… анималистической.
        Лишь на одну секунду Эдди допустил, что Марион сама рассказала об этом Теду, но потом Эдди с упавшим сердцем понял, что Тед разговаривал с Рут.
        Марион решила, что Тед, видимо, постоянно, с самого начала расспрашивал Рут: не видела ли девочка вместе Эдди и маму? А если вместе, то как вместе? Внезапно все, что недопонимала Марион, стало ясно.
        - Так вот почему он нанял тебя! - воскликнула она.
        Он знал, что Марион возьмет Эдди в любовники, а Эдди не сможет противиться ей. Но хоть Тед и полагал, что знает Марион как облупленную, он знал ее недостаточно, чтобы понять - она никогда не будет сражаться с ним за право оставить себе Рут. Марион всегда знала, что девочка для нее потеряна. Она никогда не хотела Рут.
        Теперь Марион была оскорблена тем, что Тед думал о ней недостаточно хорошо и не понимал: никогда не станет она утверждать (хотя бы и мимоходом в разговоре), что Рут будет лучше с матерью, чем со лживым, безответственным отцом. Даже Тед сможет лучше воспитать Рут, чем Марион; по крайней мере, так думала Марион.
        - Я тебе скажу, что мы сделаем, Эдди, - сказала Марион мальчишке. - Ты можешь не беспокоиться. Никакие показания в суде тебе давать не придется, потому что никакого суда вообще не будет. Я знаю Теда гораздо лучше, чем Тед знает меня.
        В течение трех дней, показавшихся ему бесконечными, они не могли заниматься любовью, потому что у Марион была инфекция и секс для нее стал болезненным. Тем не менее она лежала рядом с Эдди, прижимая его лицо к своим грудям, пока он мастурбировал до полного своего удовлетворения. Марион дразнила Эдди, спрашивая его, уж не нравится ли ему мастурбировать рядом с ней не меньше (а может, и больше), чем заниматься с ней любовью. Когда Эдди отверг эти инсинуации, Марион стала поддразнивать его иначе: она искренне сомневается, что женщины в его будущей жизни будут так же понятливы в отношении его предпочтений, как она.
        Эдди возразил: он не может себе представить, что его когда-нибудь будут интересовать другие женщины.
        - Другие женщины будут интересоваться тобой, - сказала мальчишке Марион. - Они, возможно, не будут настолько уверены в себе, чтобы позволить тебе мастурбировать, они будут требовать, чтобы ты занимался с ними любовью. Я тебя предупреждаю об этом как друг. Девушки твоего возраста решат, что ты пренебрегаешь ими.
        - Меня никогда не будут интересовать девушки моего возраста, - сказал Эдди О'Хара с тем страданием в голосе, к которому она уже прикипела душой.
        И хотя Марион поддразнивала Эдди и на этот счет, на самом деле так оно и случится. Его никогда не будут интересовать женщины его возраста. (И при этом вовсе не факт, что Марион сыграла в его жизни негативную роль.)
        - Ты просто должен мне верить, Эдди, - сказала она ему. - Ты не должен бояться Теда. Я знаю точно, что мы сделаем.
        - Хорошо, - сказал Эдди.
        Он лежал, прижавшись лицом к ее грудям, понимая, что этот период их отношений подходит к концу, потому что как мог он не подходить к концу? Меньше чем через месяц он вернется в Экзетер; даже шестнадцатилетний мальчишка не мог себе представить, каким образом в школе-интернате можно содержать тридцатидевятилетнюю любовницу.
        - Тед считает, что ты его пешка, Эдди, - сказала Марион мальчику. - Но ты - моя пешка, а не Теда.
        - Хорошо, - сказал Эдди, но Эдди О'Хара еще не осознавал степень, в какой он и в самом деле был пешкой в достигшей своей кульминации сваре между мужем и женой, прожившими в браке двадцать два года.
        Правый глаз Рут
        Если Эдди и был пешкой, то он задавал слишком много вопросов. Когда Марион пришла в себя после инфекции настолько, что они снова могли заниматься любовью, Эдди спросил, какого рода «инфекция» у нее была.
        - Инфекция мочевого пузыря, - сказала она ему.
        Она все еще была для него больше матерью, чем думала; она пощадила его, не сообщив ему неприятное известие: инфекция была следствием его постоянных сексуальных домогательств.
        Они только что закончили заниматься любовью в позиции, которая нравилась Марион более всего. Она любила сидеть на Эдди - «скакать» на нем, как говорила Марион, - потому что ей нравилось видеть его лицо. Дело было не только в том, что выражения, возникающие на лице Эдди, доставляли ей удовольствие, вызывая бесконечные ассоциации с Томасом и Тимоти. Дело было еще и в том, что Марион начала процесс прощания с мальчиком, который так задел какие-то глубинные ее струны, как она никогда и не думала.
        Она, конечно, понимала, как сильно повлияла на него, и это беспокоило ее. Но, глядя на него и занимаясь с ним любовью (в особенности глядя на него во время занятий любовью), Марион думала о том, что ее сексуальная жизнь, которая разгорелась с такой страстью (хотя, к сожалению, всего на короткий миг), подходит к концу.
        Она не сказала Эдди, что до него не знала других мужчин, кроме Теда. Не сказала она Эдди и о том, что после смерти сыновей секс с Тедом у нее был только один раз - и то целиком по инициативе Теда - и исключительно с одной целью для нее: забеременеть. (Она не хотела беременеть, но была слишком подавлена и не могла сопротивляться.) А после рождения Рут у Марион вообще не возникало никаких сексуальных поползновений. И если в отношениях с Эдди ею поначалу руководила жалость к застенчивому мальчишке - в котором так многое напоминало ей ее сыновей, - то вскоре эти отношения стали для нее благодатным воздаянием. Но хотя Марион и была удивлена теми наслаждениями, которые доставлял ей Эдди, эта радость тем не менее не убедила ее изменить планы.
        Она оставляла не только Теда и Рут. Прощаясь с Эдди О'Харой, она прощалась и со всякой сексуальной жизнью. Она прощалась с сексом в тридцать девять лет, когда секс впервые стал доставлять ей удовольствие!
        Если рост у Марион и Эдди летом 58-го года был одинаковый, то Марион понимала, что по весу она превосходит Эдди, который был мучительно тощ. Находясь в верхней позиции, налегая на Эдди, Марион чувствовала, что вся ее масса и сила сосредоточиваются в ее бедрах; когда Эдди находился под ней, Марион иногда казалось, что это она входит в него. И в самом деле, движение ее бедер в этом случае было единственным движением, происходившим между ними, - у Эдди не хватало силы приподниматься под ней. Был один миг, когда Марион не только казалось, что она вошла в тело мальчика, она была абсолютно уверена, что парализовала его.
        Когда по его замирающему дыханию она чувствовала, что он сейчас кончит, то ложилась на него всем телом и, ухватив за плечи, переворачивала его наверх, потому что ей было тяжело видеть выражение на его лице в тот момент, когда он кончал. В нем было что-то слишком похожее на предчувствие боли. Марион с трудом выносила постанывания Эдди, а он постанывал каждый раз. Это был звук, напоминающий хныканье полусонного ребенка перед тем, как ему снова заснуть полностью. Только эти повторяющиеся мгновения и вызывали у Марион скоротечные сомнения во всем, что касалось ее отношений с Эдди. Когда мальчишка производил этот детский звук, у Марион возникало чувство вины.
        Потом Эдди лежал на боку, уткнувшись лицом в груди Марион, а она перебирала пальцами его волосы. Даже в этот момент Марион не могла удержаться от критических суждений по поводу стрижки Эдди - она взяла себе на заметку сказать парикмахеру, чтобы он в следующий раз меньше снимал на затылке. Потом она пересмотрела свою заметку: лето подходило к концу, и «следующего раза» не предвиделось.
        В этот момент Эдди и задал свой второй вопрос этого вечера.
        - Расскажи мне об этой аварии, - сказал он. - Я хочу сказать, ты знаешь, как это случилось? В этом была чья-то вина?
        За секунду до этого он чувствовал, как у его виска, прижатого к груди Марион, пульсирует ее сердце. Но теперь Эдди показалось, что сердце Марион остановилось. Когда он поднял голову и заглянул ей в глаза, она уже поворачивалась к нему спиной. На этот раз ее плечи не сотрясались вовсе, спина была напряжена, плечи широко раздвинуты. Он обошел кровать и встал на колени перед ней, заглянул в ее глаза - они были открыты, но не видели его; ее губы, которые во сне были припухлыми и чуть приоткрытыми, теперь сузились и закрылись.
        - Извини, - прошептал Эдди. - Я больше никогда не буду у тебя спрашивать.
        Но Марион осталась такой, какой была: ее лицо - маска, ее тело - камень.
        - Мама! - позвала Рут, но Марион не услышала ее - она даже не мигнула. Эдди замер, ожидая, что сейчас по полу ванной зашлепают детские ножки, но девочка осталась в кровати. - Мама? - крикнула она теперь не так решительно. В ее голосе слышалась тревожная нотка.
        Эдди, голый, на цыпочках подошел к ванной. Он намотал себе на талию ванное полотенце, сделав на сей раз выбор лучший, чем абажур. Потом, стараясь не издавать ни звука, Эдди начал отступать в направлении коридора.
        - Эдди? - раздался голос девочки, перешедшей теперь на шепот.
        - Да, - покорно ответил Эдди.
        Он затянул на себе полотенце поосновательнее и босиком прошел через ванную в комнату Рут. Эдди подумал, что это новое состояние Марион, чуть ли не клиническое, напугает четырехлетнюю девочку еще больше.
        Когда Эдди вошел в комнату, Рут неподвижно сидела на кровати.
        - Где мама? - спросила его девочка.
        - Она спит, - солгал Эдди.
        - А-а, - сказала девочка. Она взглядом указала на полотенце на талии Эдди. - Ты принимал ванну.
        - Да, - снова солгал он.
        - А-а, - сказала Рут. - Но что же мне тогда снилось?
        - Что тебе снилось? - с дурацким видом повторил Эдди. - Откуда же я знаю. Мне же твой сон не снился. Так что тебе снилось?
        - Расскажи мне, - гнула свое девочка.
        - Но это же твой сон, - сказал Эдди.
        - А-а, - сказала Рут.
        - Хочешь попить водички? - спросил Эдди.
        - Хочу, - ответила Рут.
        Она ждала, пока он пропускал воду, чтобы была холодная, потом он принес ей чашку. Возвращая ему чашку, она спросила:
        - Где ножки?
        - На фотографии, где и всегда, - ответил ей Эдди.
        - Но что с ними случилось? - спросила Рут.
        - Ничего с ними не случилось, - заверил ее Эдди. - Хочешь их увидеть?
        - Да, - ответила девочка. Она протянула руки, ожидая что он возьмет ее, и он поднял ее с кровати.
        Вместе они пошли по неосвещенному коридору, ощущая бесчисленное разнообразие выражений на лицах мертвых мальчиков, чьи фотографии, к счастью, были скрыты полутьмой. В дальнем конце коридора лампа в комнате Эдди светила ярко, как маяк. Эдди занес Рут в ванную, где они молча посмотрели на фотографию Марион в отеле «Дю Ки-Вольтер».
        Наконец Рут сказала:
        - Это было рано утром. Мама только что проснулась. Томас и Тимоти заползли под одеяло. Папа сделал фотографию - во Франции.
        - Да, в Париже, - сказал Эдди. (Марион сказала ему, что отель стоит на берегу Сены. Марион тогда в первый раз была в Париже, а мальчики - в единственный.)
        Рут показала на большую из босых ног.
        - Томас, - сказала она. Потом показала на меньшую и стала ждать, что скажет Эдди.
        - Тимоти, - догадался Эдди.
        - Верно, - сказала четырехлетняя девочка. - Но что ты тогда сделал с ножками?
        - Я? Ничего, - солгал Эдди.
        - Это было похоже на бумажки. Полоски бумажки, - сказала ему Рут.
        Ее глаза принялись обшаривать ванную; она заставила Эдди поставить ее на пол и заглянула в корзинку для мусора. Но с того вечера, когда Эдди выкинул туда полоски, горничная много раз убирала комнату. Наконец Рут протянула руки Эдди, и он снова поднял ее.
        - Надеюсь, больше этого не случится, - сказала четырехлетняя девочка.
        - Может, это и не случалось, может, тебе это приснилось, - сказал ей Эдди.
        - Нет, - ответила Рут. - Это была бумажка. Две полоски.
        Она не сводила сердитого взгляда с фотографии, словно говоря ей - ну, изменись! Много лет спустя Эдди О'Хара ничуть не удивился, узнав, что как писательница Рут Коул следует реалистической традиции.
        Наконец он спросил у девочки:
        - Ну, ты не хочешь вернуться в кровать?
        - Хочу, - сказала девочка, - только возьми фотографию.
        Они пошли по темному коридору, который теперь казался еще темнее, - слабый свет ночника из хозяйской спальни лишь едва пробивался сюда через открытую дверь комнаты Рут. Эдди нес девочку, прижимая ее к груди. Оказалось, что нести ее в одной руке тяжело - в другой он держал фотографию.
        Он положил Рут в кровать, а фотографию Марион в Париже поставил на комод лицевой стороной к Рут, но девочка сказала, что фотография слишком далеко и ей плохо видно. В конечном счете Эдди поставил фотографию на скамеечку в изголовье кровати. Это устроило Рут, и она скоро заснула.
        Прежде чем вернуться в свою комнату, Эдди еще раз посмотрел на Марион. Веки ее были опущены, губы полуоткрыты во сне, жуткая напряженность ее тела спала. Простыня закрывала только ее бедра, грудь оставалась обнаженной. Ночь была теплой, но Эдди все же прикрыл ее груди простыней. Укрытая, она выглядела не такой покинутой и несчастной.
        Эдди так устал, что лег на свою кровать и заснул с полотенцем на поясе. Утром он проснулся, слыша зовущий его голос Марион - она выкрикивала его имя, - и еще до него доносился истерический плач Рут. Он побежал по коридору (все еще в полотенце) и увидел Марион и Рут над раковиной, закапанной кровью. Кровь была повсюду - на пижаме девочки, на ее лице и ее волосах. Источником крови был единственный глубокий порез на указательном пальце Рут. Подушечка пальца была порезана до самой кости. Порез был идеально ровным и очень тонким.
        - Она сказала, что порезалась о стекло, - сказала Марион Эдди, - но в порезе нет никакого стекла. О какое стекло, детка? - спросила Марион у Рут.
        - Фотка, фотка! - кричала девочка.
        Пытаясь спрятать фотографию под кровать, Рут, вероятно, стукнула ею об угол кровати или скамеечки, и стекло рамки треснуло; сама фотография не была повреждена, хотя на ее поверхности были капельки крови.
        - Что я сделала? - постоянно спрашивала девочка.
        Эдди держал ее, пока одевалась Марион, потом ее держала Марион, а одевался Эдди.
        Рут прекратила плакать, и теперь ее больше беспокоила фотография, чем собственный палец. Они вытащили фотографию, все еще заляпанную кровью, из разбитой рамки и забрали ее с собой в машину, потому что Рут хотела, чтобы фотографию отвезли в больницу. Марион попыталась подготовить Рут к накладке швов и к тому, что будет по меньшей мере один укол. На самом деле уколов было два - лидокаиновая инъекция до швов, а потом противостолбнячная сыворотка. Несмотря на глубину, порез был такой чистый и такой тонкий, что Марион была уверена: больше двух или трех швов не потребуется и сколь-нибудь заметного шрама не останется.
        - Что такое шрам? - спросила девочка. - Я умру?
        - Нет, ты не умрешь, детка, - заверила ее мать.
        Потом разговор перешел на другую тему: как будут лечить фотографию. Когда дела в больнице закончатся, они возьмут фотографию в магазин в Саутгемптоне, где продаются рамки, и оставят ее там, чтобы подобрали новую. Рут снова начала плакать, потому что не хотела оставлять фотографию ни в каком магазине, но Эдди объяснил, что нужно сделать новую матировку, новую рамку, новое стекло.
        - Что такое матировка? - спросила девочка.
        Когда Марион показала Рут кровавое пятно на матировке (но не фотографию), девочка пожелала узнать, почему пятно не красное; кровь высохла и стала коричневой.
        - Я тоже стану коричневой? - спросила Рут. - Я умру?
        - Нет-нет, детка, ты не умрешь. Ничего ты не умрешь, - повторяла ей Марион.
        Рут, конечно же, плакала и когда ей делали уколы, и когда накладывали швы - всего два. Доктор удивился тому, какой идеально ровной оказалась ранка: подушечка указательного пальца правой руки была рассечена ровно надвое. Ни один хирург не смог бы специально разрезать такой маленький пальчик точно посредине, даже с помощью скальпеля.
        Когда они, оставив фотографию в магазине, поехали к дому, Рут замерла на коленях матери. Эдди вел машину назад в Сагапонак, щурясь в лучах утреннего солнца. Марион опустила козырек со стороны пассажирского сиденья, но Рут была такой маленькой, что солнце светило ей прямо в лицо, и она поворачивалась к матери. Внезапно Марион стала смотреть в глаза дочери, в особенности в правый глаз Рут.
        - Что случилось? - спросил Эдди. - У нее что-то в глазу?
        - Нет, ничего, - ответила Марион.
        Девочка приникла к матери, которая козырьком ладони загораживала лицо дочери от солнечных лучей. Уставшая от слез Рут заснула еще до того, как они доехали до Сагапонака.
        - Что ты там видела? - спросил Эдди у Марион, которая снова смотрела куда-то вдаль, ничего не видя перед собой (но не видела она все же не так, как прошлой ночью, когда Эдди спросил ее о несчастном случае с мальчиками). - Скажи мне, - попросил он.
        Марион показала на дефект в радужке своего правого глаза, этот желтый шестигранник, которым часто восхищался Эдди; он много раз говорил ей, что любит это крошечное желтое пятнышко в ее глазу, то, как в определенных лучах света или при непредсказуемом угле отражения оно могло превращать ее глаз из голубого в зеленый.
        Хотя глаза у Рут были карие, Марион разглядела в радужке правого глаза Рут тот же самый ярко-желтый шестигранник. Когда четырехлетняя девочка моргнула в солнечных лучах, шестигранник продемонстрировал свою способность превращать правый глаз Рут из карего в янтарный.
        Марион по-прежнему прижимала спящую дочь к груди, одной рукой защищая лицо девочки от солнца. Эдди никогда прежде не видел, чтобы Марион проявляла такую физическую любовь к Рут.
        - Твой глаз очень… необычный, - сказал шестнадцатилетний мальчишка. - Это как родимое пятно, только более таинственное…
        - Бедная девочка! - прервала его Марион. - Я не хочу, чтобы она была похожа на меня!
        Миссис Вон отправляется на помойку
        Следующие пять или шесть дней, до снятия швов с пальца, Рут не возили на пляж. У нянек появилась дополнительная забота - следить за тем, чтобы Рут не намочила порез, и это их раздражало. Эдди почувствовал, как возросло напряжение в отношениях между Тедом и Марион; они и прежде избегали встреч, но теперь и вовсе прекратили разговаривать и даже смотреть друг на друга, а если один из них хотел выразить свою досаду другому, то делал это через Эдди. Например, Тед считал, что это Марион виновата в травме Рут, хотя Эдди несколько раз говорил ему, что именно он дал Рут фотографию.
        - Дело не в этом, - сказал Тед. - Дело в том, что ты вообще не должен был заходить в ее спальню - это обязанность матери.
        - Я вам уже говорил - Марион спала, - солгал Эдди.
        - Сомневаюсь, - сказал парню Тед. - Сомневаюсь, что «спала» точно описывает состояние Марион. Я бы предположил, что она вырубилась. Разве нет?
        Эдди, не уверенный в том, что имеет в виду Тед, сказал:
        - Она не была пьяна, если вы это хотите сказать.
        - Я не говорил, что она пьяна - она никогда не бывает пьяной, - сказал Тед Эдди. - Я сказал, что она вырубилась. Разве нет?
        Эдди не знал, что на это сказать. Он доложил о проблеме Марион.
        - Ты сказал ему - почему? - спросила она парнишку. - Ты сказал ему, о чем ты спросил меня?
        Эдди был потрясен.
        - Нет, конечно же нет, - сказал шестнадцатилетний мальчишка.
        - Скажи ему! - воскликнула Марион.
        И Эдди сказал Теду, что случилось, когда он спросил у Марион о том несчастном случае.
        - Наверно, это я вырубил ее, - объяснил Эдди. - Я вам говорю - это моя вина.
        - Нет, это вина Марион, - гнул свое Тед.
        - Господи, да кому какая разница, чья это вина, - сказала Марион Эдди.
        - Мне есть разница, - сказал Эдди. - Это я принес фотографию в комнату Рут.
        - Дело не в фотографии, не будь таким глупеньким, - сказала шестнадцатилетнему мальчишке Марион. - Тут, Эдди, твое дело сторона.
        Парень был потрясен, поняв, что она права. Эдди О'Хара оказался втянутым в отношения, которые стали самыми важными в его жизни; и тем не менее, если вопрос касался того, что происходило между Тедом и Марион, то тут его дело было сторона.
        А Рут тем временем каждый день спрашивала о невозврашенной фотографии; каждый день кто-нибудь звонил в магазин в Саутгемптоне, но матировка и подбор рамки для одной-единственной фотографии размером восемь на семь явно не были приоритетны для владельца магазина в пик сезона.
        Будет ли на новой матировке пятнышко крови? Рут хотела это знать. (Нет, не будет.) Будут ли новая рамка и стекло точно такие же, как старые? (Будут очень похожие.)
        И каждый день и каждый вечер Рут вела нянек, или мать, или отца, или Эдди по фотогалерее в доме Коулов. Если она тронет эту фотографию - стекло порежет ее? Если она уронит эту, то есть ли и тут стекло и разобьется ли оно? И вообще, почему стекло бьется? И если стекло может вас порезать, то зачем держать в доме стекло?
        Но еще до нескончаемых вопросов Рут август подошел к своей середине. По ночам стало заметно прохладнее. Даже в собачьей будке спать стало вполне комфортно. Однажды ночью, когда Эдди и Марион спали там, Марион забыла накинуть полотенце на мансардное окно. Рано утром их разбудила низко летящая стая гусей. Марион сказала:
«Уже полетели на юг?» Больше весь этот день она не разговаривала ни с Эдди, ни с Рут.
        Тед радикальным образом переписал «Шум - словно кто-то старается не шуметь»: в течение недели он каждое утро давал Эдди полностью переработанную рукопись, и Эдди в тот же день ее перепечатывал заново, а на следующее утро к нему поступала новая переработка Теда. Только-только начал Эдди чувствовать себя настоящим секретарем писателя, как процесс переработки закончился. Эдди больше не видел «Шум - словно кто-то старается не шуметь» до его выхода из печати. Хотя для Рут эта книга стала самой любимой из всего написанного отцом, для Эдди она таковой не была - он видел слишком много ее промежуточных вариантов, чтобы по достоинству оценить окончательный.
        А за день до того как Рут сняли швы, в почте обнаружился толстый конверт для Эдди от отца. В нем были имена и адреса всех живых экзонианцев, проживающих в Гемптонах, это был тот самый список, который Эдди выкинул в помойку на пароме, пересекая Лонг-Айлендский пролив. Кто-то нашел конверт с напечатанным обратным адресом Экзетерской академии и аккуратно написанным именем старшего О'Хары - уборщица, или кто-то из экипажа парома, или какой-нибудь тип, сующий нос во все помойки. Кто бы ни был этим идиотом, он или она вернули список Мятному О'Харе.

«Ты должен был мне сообщить, что потерял список, - писал отец Эдди. - Я бы переписал имена и адреса и переслал бы тебе. Слава богу, кто-то смог оценить важность этих бумаг. Примечательный акт человеческой доброты - и это в то время нашей истории, когда акты доброты становятся редкостью. Кто бы это ни был, мужчина или женщина, он даже не потребовал компенсации почтовых расходов! Наверно, все решило название Экзетера на конверте. Я тебе всегда говорил, что трудно переоценить влияние доброго имени академии…» Мятный писал Эдди, что добавил одно имя и адрес - экзонианец, проживавший неподалеку от Уэйнскотта, по непонятной причине не попал в первоначальный список.
        Для Теда время это тоже было трудным. Рут заявила, что у нее от швов кошмары по ночам; кошмары у нее случались главным образом, когда в доме дежурил Тед. Однажды ночью девочка, заливаясь слезами, звала мать - только мамочка (и, к еще большему раздражению Теда, - Эдди) могла утешить ее. Теду пришлось звонить им в собачью будку и просить приехать. Потом Эдди пришлось везти Теда в собачью будку, где, как воображал Эдди, отпечатки его и Марион тел были все еще видны на (возможно, все еще теплой) кровати.
        Когда Эдди вернулся в дом Коулов, свет во всех комнатах наверху горел. Рут можно было успокоить, только нося ее от фотографии к фотографии. Эдди вызвался завершить экскурсию, чтобы Марион могла лечь в постель, но Марион, казалось, доставляет удовольствие эта прогулка по дому. На самом же деле Марион знала, что это, вероятно, ее последнее путешествие с дочерью на руках по фотографической истории ее мертвых мальчиков. Марион удлиняла рассказы, связанные с каждой из фотографий. Эдди уснул в своей комнате, но дверь в коридор второго этажа не закрыл, и некоторое время до него еще доносились голоса Марион и Рут.
        По вопросам девочки Эдди понимал, что мать с дочерью рассматривают фотографию Тимоти (в средней гостевой спальне) - плачущего и покрытого грязью.
        - Но что случилось с Тимоти? - спросила Рут, хотя знала эту историю не хуже Марион. Теперь уже и Эдди знал все эти истории.
        - Томас толкнул его в лужу, - сказала Марион.
        - А сколько лет испачканному Тимоти? - спросила Рут.
        - Сколько тебе, детка, - сказала ей мать. - Ему тогда было ровно четыре…
        Эдди знал и следующую фотографию - Томас в своей хоккейной форме на экзетерском катке. Он стоит, обнимая мать одной рукой, словно она замерзла за то время, пока он играл, но еще, похоже, она горда тем, что стоит там вместе с обнимающим ее сыном; на том, как это ни глупо, нет коньков, которые он уже снял, но он в полной хоккейной форме и в незашнурованных баскетбольных кедах. Томас выше Марион. Рут в этой фотографии нравилось, что Томас широко улыбается, зажав зубами хоккейную шайбу.
        Перед тем как ему заснуть, Эдди услышал очередной вопрос Рут:
        - А сколько Томасу с этой штукой во рту?
        - Столько, сколько Эдди, - услышал Эдди ответ Марион. - Ему только-только исполнилось шестнадцать…
        Около семи утра зазвонил телефон. Марион, еще лежавшая в кровати, сняла трубку. По молчанию она догадалась, что это миссис Вон.
        - Он в другом доме, - сказала Марион и повесила трубку.
        За завтраком Марион сказала Эдди:
        - Хочешь пари? Он порвет с ней еще до того, как Рут снимут швы.
        - Но ведь швы снимают в пятницу, разве нет? - спросил Эдди. (До пятницы оставалось только два дня.)
        - Он порвет с ней еще сегодня, - ответила Марион. - Или, по крайней мере, попытается. Если она станет упираться, то, может, ему потребуется еще пара дней.
        Миссис Вон и в самом деле стала упираться. Тед, видимо предчувствуя эти трудности, попытался порвать с миссис Вон, послав к ней Эдди, чтобы тот сделал это за него.
        - Что-что я должен сделать? - спросил Эдди.
        Они стояли у самого большого стола в мастерской Теда, на который Тед уложил кипу из приблизительно ста рисунков, изображающих миссис Вон. Тед не без труда застегнул туго набитый портфель - это был самый большой из его портфелей, с его инициалами, вытесненными золотом на коричневой коже, - Т. Т. К. (Теодор Томас Коул).
        - Ты отдашь ей рисунки, но без портфеля. Отдай ей одни рисунки. Портфель мне нужен, - проинструктировал Тед Эдди, который знал, что этот портфель - подарок Марион. (Об этом Эдди сказала сама Марион.)
        - Но разве вы не увидитесь сегодня с миссис Вон? - спросил Эдди. - Разве она не ждет вас?
        - Скажи ей, что я не приеду, но хочу, чтобы у нее остались рисунки, - сказал Тед.
        - Но она спросит меня, когда вы приедете? - ответил Эдди.
        - Скажи ей, что не знаешь. Просто отдай ей рисунки. И постарайся говорить как можно меньше, - сказал Тед парнишке.
        У Эдди едва хватило времени, чтобы сообщить об этом поручении Марион.
        - Он посылает тебя, чтобы ты порвал с ней за него - какой трус! - сказала Марион, прикасаясь к волосам Эдди тем своим привычным материнским жестом. Он был уверен, сейчас она выскажет вечное свое недовольство его стрижкой. Но она вместо этого сказала: - Лучше поезжай пораньше, когда она еще будет одеваться. В таком виде у нее будет меньше искушения пригласить тебя в дом. Ведь ты же не хочешь, чтобы она задавала тебе тысячу вопросов. Лучше всего позвонить и вручить ей рисунки. Ты же не хочешь, чтобы она завела тебя внутрь и закрыла двери. Поверь мне - тебе это не нужно. И будь осторожнее, чтобы она тебя не убила.
        Держа в уме эти советы, Эдди прибыл на Джин-лейн пораньше. Он остановился перед впечатляющей живой изгородью из бирючины, у въезда на усыпанную дорогущим гравием дорожку, чтобы вытащить из кожаного портфеля сотню изображений миссис Вон. Он опасался, что может возникнуть неловкость, если он отдаст миссис Вон рисунки и заберет портфель, пока рассвирепевшая маленькая женщина будет стоять перед ним. Но Эдди не учел ветра. Засунув портфель в багажник «шевроле», он положил рисунки на заднее сиденье, где ветер превратил их в беспорядочную кипу. Ему пришлось закрыть окна и двери «шевроле», чтобы аккуратно разложить рисунки на заднем сиденье. Тогда он помимо своей воли и увидел их.
        Они начинались с портретов миссис Вон вместе с ее насупленным маленьким мальчиком. Небольшие, плотно сжатые рты сына и матери поразили Эдди своими недобрыми наследственными очертаниями. Еще у миссис Вон и ее сына были пронзительные, нетерпеливые глаза; они сидели друг подле друга, сжав пальцы в кулаки и напряженно положив их на бедра. Сын миссис Вон, сидевший на коленях матери, был, казалось, на грани истерики; вот-вот, отбиваясь ногами и руками, он сорвется со своего седалища, если только она (тоже, казалось, готовая сорваться в истерику) не успеет его придушить. Таких портретов было дюжины две, и в каждом из них сквозили хроническое недовольство и растущая напряженность.
        Потом пошли портреты одной миссис Вон - сначала полностью одетой, но глубоко одинокой. Эдди сразу же проникся к ней сочувствием. Если поначалу Эдди обратил внимание лишь на пугливые повадки миссис Вон, уступившие затем место покорности, которая наконец привела ее к отчаянию, то теперь он понял, что не заметил, насколько она несчастна. Тед Коул уловил эту ее особенность еще до того, как она начала раздеваться.
        Своя динамика была и у ню. Поначалу сжатые кулаки оставались на напряженных бедрах, и миссис Вон сидела в профиль, нередко то одно, то другое плечо скрывало от взгляда ее маленькую грудь. Когда наконец она оказалась лицом к художнику, к ее погубителю, то сначала обхватывала руками себя за плечи, чтобы спрятать груди, а колени плотно прижимала друг к дружке; пах ее по большей части оставался не виден - лобковые волосы, если и были заметны, намечались лишь самыми тонкими штрихами.
        Потом Эдди застонал в своей закрытой машине - более поздние ню миссис Вон были бесстыдны и откровенны, словно фотографии трупа. Руки ее безвольно висели по бокам, словно она вывихнула их при падении. Ее обнаженные и ничем не поддерживаемые груди болтались, сосок одной груди казался больше, и темнее, и более отвислым, чем другой. Колени ее были разведены в стороны, словно она утратила способность управлять своими ногами или же у нее был сломан таз. Для такой маленькой женщины пупок у нее был слишком велик, а лобковые волосы - слишком обильны. Морщинистая вагина разверзлась. Самые последние из ню были первыми порнографическими рисунками, которые довелось видеть Эдди О'Харе, хотя Эдди и не полностью понимал, что в них было порнографического. Эдди испытывал неловкость и глубоко сожалел, что заглянул в эти рисунки, которые сводили миссис Вон к отверстию у нее в центре. На этих ню миссис Вон выглядела еще отвратительнее, чем то, что оставалось от ее сильного запаха на подушках в арендуемом доме.
        Хруст идеально ровных камушков под колесами «шеви» на подъездной дорожке, ведущей к особняку миссис Вон, напоминал звук ломающихся костей каких-то маленьких животных. Миновав действующий фонтан на круговой дорожке, Эдди заметил, как дернулась штора в окне наверху. Позвонив, он чуть не выронил рисунки, которые мог держать, только прижимая обеими руками к груди. Он прождал целую вечность, пока в дверях не появилась маленькая темноволосая женщина.
        Марион была права. Миссис Вон еще не закончила процедуру одевания или, возможно, не завершила точно выверенный этап раздевания, которое вполне могла предпринять, чтобы выглядеть соблазнительной для Теда. Волосы у нее были влажные и гладкие, а верхняя губа напомажена наспех; в одном уголке рта остался след крема для удаления волос, который она в спешке неудачно стерла с лица, так что она напоминала клоуна, улыбающегося одной стороной лица. Выбор халата тоже свидетельствовал о том, что миссис Вон спешила: она стояла в дверях в белом махровом одеянии, походившем на гигантское, несуразное полотенце. Возможно, это был халат ее мужа, потому что он висел ниже ее худых щиколоток, и одна его пола волочилась по порогу. Она стояла босиком. Влажный лак для ногтей на крупных пальцах ее правой ноги был смазан, отчего возникало впечатление, будто она порезалась и ранка кровоточит.
        - В чем дело? - спросила миссис Вон. Потом она кинула взгляд за спину Эдди на машину Теда. Прежде чем Эдди успел ответить, она спросила: - Где он? Он что - не придет? Что случилось?
        - Он не смог, - сообщил ей Эдди, - но он просил меня передать вам… вот это. - На ветру он не отваживался отдать ей рисунки, продолжая неловко прижимать их к груди.
        - Не смог? - повторила она. - Что это означает?
        - Не знаю, - солгал Эдди. - Но тут вот все эти рисунки… Можно я положу их куда-нибудь? - умоляющим голосом сказал он.
        - Какие рисунки? Ах… рисунки! А-а… - сказала миссис Вон, словно кто-то ударил ее в живот.
        Она шагнула назад, наступив на длинный белый халат, и чуть не упала. Эдди последовал за ней внутрь, чувствуя себя ее палачом. В полированном мраморном полу отражалась люстра; вдалеке, за открытыми двойными дверями, виднелась вторая люстра - над обеденным столом. Дом напоминал художественный музей, а столовая вдалеке была огромна, как банкетный зал. Эдди прошествовал (ему показалось, что он прошел целую милю) до стола, положил на него рисунки и, лишь повернувшись, понял, что миссис Вон следовала за ним вплотную и безмолвно, как тень. Увидев верхний рисунок - один из тех, на которых миссис Вон была изображена с сыном, - она вздохнула.
        - Он отдает их мне! - воскликнула она. - Ему они не нужны?
        - Не знаю, - сказал страдающий Эдди.
        Миссис Вон принялась быстро листать рисунки, пока не дошла до первого ню, после чего перевернула кипу и взяла последний рисунок из-под низа, который теперь стал верхом. Эдди начал отступать к двери - он видел последний рисунок.
        - А-а… - сказала миссис Вон, словно ее ударили снова. - А когда он придет? - задала она вопрос в спину Эдди. - Он ведь придет в пятницу, да? В пятницу у меня для него весь день свободен - он знает: у меня свободен целый день. Он знает!
        Эдди старался не останавливаться. Он слышал шаги ее босых ног по мраморному полу - она стремглав бежала за ним. Она догнала его под большим канделябром.
        - Стой! - прокричала она. - Он придет в пятницу?
        - Я не знаю, - повторил Эдди, отступая к двери.
        Ветер попытался задержать его внутри.
        - Нет, ты знаешь, знаешь! - завопила миссис Вон. - Скажи мне!
        Она вышла за ним на улицу, но ветер чуть не сбил ее с ног. Полы ее халата распахнулись, она с трудом снова запахнула их. У Эдди на всю жизнь сохранилось в памяти это видение, словно для того, чтобы напоминать ему о худшей разновидности наготы - абсолютно отталкивающий вид отвислых грудей миссис Вон и темный треугольник ее спутанных лобковых волос.
        - Стой! - крикнула она еще раз, но острые камни дорожки не позволили ей пуститься за Эдди до машины.
        Она нагнулась, сгребла рукой горсть камушков и швырнула их в Эдди. Большинство из них попали в машину.
        - Он показывал тебе эти рисунки? Ты видел их? Черт бы тебя драл - ты видел их, видел? - прокричала она.
        - Нет, - солгал Эдди.
        Миссис Вон наклонилась, чтобы схватить еще горсть камушков, но порыв ветра чуть не сбил ее с ног. Входная дверь захлопнулась, произведя звук, похожий на пушечный выстрел.
        - Боже мой! Мне теперь не попасть внутрь! - сказала она Эдди.
        - А разве тут нет другой, незапертой двери? - спросил он. (В особняке должно было быть не меньше дюжины дверей!)
        - Я думала, сейчас приедет Тед. Он просит, чтобы все двери были заперты, - сказала миссис Вон.
        - А вы не прячете где-нибудь ключи на всякий пожарный случай? - спросил Эдди.
        - Садовника я отправила домой. Тед не любит, когда тут шляется садовник, - сказала миссис Вон. - Такой ключ есть у садовника.
        - А вы не можете позвонить садовнику?
        - Где я возьму телефон? - прокричала миссис Вон. - Тебе придется пробраться внутрь.
        - Мне? - спросил шестнадцатилетний мальчишка.
        - Но ты ведь знаешь, как это делается? - спросила маленькая темноволосая женщина. - Я-то ничего такого не знаю! - взвыла она.
        Из-за работающего кондиционера все окна были закрыты, а кондиционер должен был работать из-за коллекции картин, которая была еще одной причиной, почему окна держались закрытыми. Сзади из сада в дом вели балконные двери, но миссис Вон предупредила Эдди, что там особо толстое стекло, к тому же укрепленное специальной сеткой, что делало его практически непробиваемым. Он снял с себя футболку, завязал в нее камень и после нескольких ударов сумел-таки разбить это стекло, но ему все еще нужно было найти какой-нибудь садовый инструмент, чтобы раздвинуть сетку и, просунув внутрь руку, отпереть замок. Камень, который лежал в поилке для птиц в саду, испачкал футболку Эдди, которую к тому же распороло разбившееся стекло. Он решил оставить свою футболку, камень и разбитое стекло у открытых теперь дверей. Но миссис Вон, которая оказалась на улице босиком, потребовала, чтобы он занес ее в дом через балконные двери - она боялась порезаться о разбитое стекло. Эдди с голой грудью понес ее в дом, но, прежде чем поднять ее на руки, он постарался не оплошать и не попасть рукой по другую сторону халата. Весила она
всего ничего, едва ли больше, чем Рут, но когда он поднял ее на руки, пусть всего и на несколько секунд, то от ее сильного запаха чуть не потерял сознания. Ее запах невозможно было описать. Эдди не мог сказать, чем она пахла, только от этого запаха у него возник рвотный спазм. Когда он поставил ее на пол, она почувствовала его неприкрытое отвращение.
        - У тебя такой вид, будто тебе противно, - сказала она ему. - Как ты смеешь… Как ты смеешь воротить нос от меня?
        Эдди стоял в комнате, в которой не был прежде. Он не знал, как ему пройти к большой люстре у главного входа, а когда он повернулся было к балконным дверям, выходящим в сад, перед ним предстал лабиринт открытых дверей - он не смог бы найти двери, через которые только что вошел.
        - Как мне выйти отсюда? - спросил он миссис Вон.
        - Как ты смеешь воротить нос от меня? - повторила она. - Ведь и ты не такой уж чистенький, разве нет? - спросила она у парня.
        - Пожалуйста… я хочу домой, - сказал ей Эдди.
        И только произнеся эти слова, он понял, что именно это и имел в виду, и имел он в виду Экзетер, Нью-Гемпшир, а не Сагапонак. Эдди имел в виду, что ему и в самом деле хочется домой. Эту слабость он пронесет через всю свою последующую жизнь: ему едва удавалось сдержать слезы, когда он сталкивался с женщинами старше его - так он плакал когда-то перед Марион, так он сейчас начал плакать перед миссис Вон.
        Не говоря больше ни слова, она взяла его за руку и повела через свой дом-музей к люстре парадного входа. Ее маленькие холодные пальцы напоминали впившиеся в руку птичьи коготки - словно в него вцепился миниатюрный попугай. Она открыла дверь и вытолкнула его на ветер, а сквозняк внутри дома захлопнул несколько дверей, и когда Эдди повернулся, чтобы попрощаться с ней, то увидел вихрящиеся в воздухе жуткие рисунки Теда - ветер снес их со стола.
        Эдди, как и миссис Вон, не мог произнести ни слова. Увидев порхающие за ее спиной рисунки, она развернулась в своем большом белом халате, словно готовясь отразить удар. И пока ветер опять не захлопнул парадную дверь, которая произвела звук, похожий на второй пушечный выстрел, миссис Вон так и не поменяла позу. По этим рисункам она наверняка поняла, по крайней мере, степень, в какой позволила совершить над собой насилие.
        - Она кидала в тебя камни? - спросила Марион Эдди.
        - Маленькие камушки - большинство из них попало в машину, - сказал Эдди.
        - И она заставила тебя нести ее? - спросила Марион.
        - Она была босая, - еще раз объяснил Эдди. - А там повсюду было битое стекло!
        - И ты оставил там свою футболку? Почему?
        - Она стала грязная и драная - но это всего лишь футболка.
        Что касается Теда, то его разговор с Эдди был немного другим.
        - Что она имела в виду, говоря, что у нее будет «целый день» - пятница? - спросил Тед. - Она что - полагает, что я проведу с ней целый день?
        - Не знаю, - ответил шестнадцатилетний парнишка.
        - Почему она решила, что ты видел рисунки? - спросил Тед. - Ты что, и в самом деле просматривал их?
        - Нет, - солгал Эдди.
        - Да вижу я, что просматривал, - сказал Тед.
        - Она была голышом передо мной, - сказал ему Эдди.
        - Господи милостивый! Что-что она сделала?
        - Она не нарочно, - признался Эдди. - Но все равно голышом. Это ветер - распахнул на ней полы.
        - Господи Иисусе… - сказал Тед.
        - Дверь за ней захлопнулась, и она из-за вас не могла попасть в дом, - сказал ему Эдди. - Она сказала, что вы хотели, чтобы все двери были заперты, и не любили, когда поблизости ошивается садовник.
        - Это она тебе сказала?
        - Мне пришлось разбить балконную дверь, чтобы попасть в дом. Я взял камень из поилки для птиц. И мне пришлось нести ее по битому стеклу, - пожаловался Эдди. - Я испортил футболку.
        - Кого волнует твоя футболка? - заорал Тед. - Я не могу провести с ней целый день - пятницу! Ты меня отвезешь туда с самого утра в пятницу, но должен будешь вернуться за мной через сорок пять минут. Нет, через полчаса! Я не смогу оставаться сорок пять минут с этой сумасшедшей.
        - Ты должен довериться мне, Эдди, - сказала ему Марион. - Я тебе скажу, что мы сделаем.
        - Хорошо, - сказал Эдди.
        У него из головы не выходили худшие из рисунков. Он хотел рассказать Марион о запахе миссис Вон, но не мог описать его.
        - В пятницу утром ты отвезешь его к миссис Вон, - начала Марион.
        - Я знаю! - сказал мальчишка. - На полчаса.
        - Нет, не на полчаса, - сообщила Марион шестнадцатилетнему парню. - Ты оставишь его с ней и не вернешься за ним. Чтобы добраться домой без машины, ему понадобится чуть не весь день. Могу держать пари на что угодно - миссис Вон не предложит его подвезти.
        - Но что же он будет делать? - спросил Эдди.
        - Ты не должен бояться Теда, - еще раз сказала ему Марион. - Что он будет делать? Возможно, он вспомнит, что единственный, кого он знает в Саутгемптоне, - это доктор Леонардис. - (Дейв Леонардис был одним из регулярных напарников Теда по сквошу.) - Чтобы дойти до кабинета доктора Леонардиса, Теду понадобится минут сорок - сорок пять, - продолжила Марион. - А что он будет делать потом? Ему придется ждать целый день, пока Леонардис не разберется со своими пациентами, и только после этого Леонардис сможет подвезти его домой, если только среди пациентов не окажется какой-нибудь знакомый Теда или не подвернется какая-нибудь попутная машина до Сагапонака.
        - Тед будет в ярости, - предупредил ее Эдди.
        - Ты должен довериться мне, Эдди.
        - Хорошо.
        - Ты отвезешь Теда к миссис Вон, а потом вернешься сюда и возьмешь Рут, - продолжила Марион. - Потом ты отвезешь ее к доктору снять швы. Потом я хочу, чтобы ты отвез Рут на пляж. Пусть она поплещется в водичке - отпразднует снятие швов.
        - Извини, - прервал ее Эдди, - но почему одна из нянек не может отвезти ее на пляж?
        - В пятницу нянек не будет, - сообщила ему Марион. - Мне нужен день или хотя бы большая его часть, чтобы побыть здесь одной.
        - Но что ты собираешься делать? - спросил Эдди.
        - Я тебе все скажу, - повторила она. - Ты просто должен полностью довериться мне.
        - Хорошо, - сказал Эдди, впервые чувствуя, что не может довериться Марион, по крайней мере полностью. Ведь в конечном счете он был ее пешкой; однажды он уже почувствовал все прелести того, что значит быть пешкой.
        - Я видел изображения миссис Вон, - признался он Марион.
        - Боже милостивый, - сказала она ему.
        Теперь ему не хотелось плакать, но он позволил ей притянуть его лицо к ее груди и удерживать его там, пока он пытался объяснить ей, что чувствует.
        - На этих рисунках она была даже больше, чем голая, - начал он.
        - Я знаю, - прошептала ему Марион. Она поцеловала его в затылок.
        - Не в том дело, что она была голая, - продолжал Эдди. - А в том, что ты словно можешь видеть все, через что она прошла. У нее был такой вид, словно ее пытали или что-нибудь такое.
        - Я знаю, - снова сказала Марион. - Мне очень жаль…
        - И еще ветер распахнул полы ее халата, и я видел ее, - выпалил Эдди. - Это продолжалось всего секунду, но я словно узнал про нее все.
        И тут он понял, что такого было в запахе миссис Вон.
        - А когда мне пришлось поднять ее и нести, - сказал Эдди, - я обратил внимание на ее запах - как на подушках, только сильнее. Меня чуть не вырвало.
        - И что же это был за запах? - спросила его Марион.
        - Как от чего-то мертвого, - сказал ей Эдди.
        - Бедная миссис Вон, - промолвила Марион.
        Какие могут быть поводы для паники в десять утра?
        В пятницу, незадолго до восьми утра, Эдди заехал за Тедом в собачью будку, чтобы отвезти его в Саутгемптон на - как полагал Тед - получасовую встречу с миссис Вон. Эдди сильно нервничал, и не только из опасения, что Теду придется держать миссис Вон в объятиях несколько дольше, чем тот предполагал. Марион более или менее расписала день Эдди. Ему многое нужно было запомнить.
        Когда они с Тедом остановились выпить кофе в сагапонакском универсаме, Эдди знал все о припаркованном там грузовике. Два здоровяка грузчика в кабине попивали кофе и читали утренние газеты. Когда Эдди вернется от миссис Вон - чтобы отвезти Рут к врачу для снятия швов, - Марион отправится за грузчиками. Грузчики, как и Эдди, получили инструкции и знали, что им нужно делать: ждать в магазине, пока Марион не приедет за ними. Тед и Рут - и няньки, которых отпустили на этот день, - никогда не увидят грузчиков.
        К тому времени когда Тед доберется до дома из Саутгемптона, грузчики (и все, что Марион решила взять с собой) уже исчезнут. Исчезнет и сама Марион. Она предупредила об этом Эдди. Эдди придется самому все объяснять Теду: этот сценарий Эдди и повторял про себя на пути в Саутгемптон.
        - Но кто объяснит все это Рут? - спросил Эдди.
        И тут на лице Марион появилось то самое выражение, которое уже видел Эдди, когда спросил ее о несчастном случае с ее мальчиками, - она словно перестала видеть то, что было перед ней. Марион явно не проработала сценарий в той части, где кто-то объясняет все это Рут.
        - Когда Тед спросит у тебя, куда я уехала, ты ему просто скажи, что не знаешь, - сказала Марион Эдди.
        - А куда ты уезжаешь? - спросил Эдди.
        - Я не знаю, - повторила Марион. - Если Тед будет настаивать на более точном ответе - скажи, что с ним свяжется мой адвокат. Мой адвокат скажет ему все, что нужно.
        - Ах, так - понятно, - сказал Эдди.
        - А если он тебя ударит - можешь ударить его в ответ. Кстати, он не сжимает руку в кулак - в худшем случае отвесит тебе пощечину. Но ты должен бить кулаком, - посоветовала Марион Эдди. - Стукни его по носу. Если ты стукнешь его по носу, он сразу остановится.
        Но как быть с Рут? Планы касательно нее были туманны. Если Тед начнет кричать, то что из его криков можно слышать Рут? Если начнется драка, то какую ее часть можно видеть девочке? Раз няньки нынче выходные, Рут может остаться только с Тедом или Эдди. Или с ними обоими. Почему Марион уверена, что девочка не раскапризничается?
        - Если понадобится помощь с Рут, можешь позвонить Алис, - посоветовала Эдди Марион. - Я сказала Алис, что ты или Тед, может быть, будете звонить ей. Я даже попросила ее позвонить к нам домой днем - чтобы узнать, не нужна ли она здесь.
        Алис была дневной нянькой - хорошенькая студентка с собственной машиной. Эта нянька меньше всего нравилась Эдди, о чем он и напомнил Марион.
        - А ты бы был с ней поласковей, - ответила Марион. - Если Тед выкинет тебя - а я не могу себе представить, что он пожелает, чтобы ты остался, - то кто-то должен будет довезти тебя до парома в Ориент-Пойнте. Теду запрещено садиться за руль, ты это знаешь. К тому же вряд ли он захочет везти тебя.
        - Тед меня выкинет, и я должен буду попросить Алис, чтобы она меня подвезла, - повторил Эдди.
        Марион просто поцеловала его.
        И вот этот момент наступил. Когда Эдди остановился у скрытого подъезда к дому миссис Вон, Тед сказал:
        - Лучше тебе подождать меня здесь. Я с этой женщиной полчаса не выдержу. Может двадцать минут - максимум. Может, десять…
        - Я отъеду и вернусь, - солгал Эдди.
        - Возвращайся через пятнадцать минут, - сказал ему Тед.
        Потом он заметил длинные лоскуты знакомой ему бумаги для рисования. Ветер играл клочьями его рисунков, разодранных на куски. Изгородь из бирючины не выпустила большую часть этих клочьев на улицу, но на живой изгороди реяли флажки из клочьев бумаги, словно какие-то буйные свадебные гости забросали участок Вонов самодельным конфетти.
        Тед шел по шумливой подъездной дорожке медленным нерешительным шагом, а Эдди вышел из машины посмотреть, он даже прошел несколько шагов за Тедом. Дворик был забросан обрывками Тедовых рисунков. Плюющийся фонтан был забит разбухшими клочками бумаги, а вода приобрела коричневатый оттенок сепии.
        - Кальмаровые чернила… - громко сказал Эдди, спиной отступая к машине.
        Он увидел садовника на лестнице, снимающего бумагу с бирючины. Садовник сердито посмотрел на Теда и Эдди, но Тед не заметил ни садовника, ни бумаги - его внимание было целиком поглощено кальмаровыми чернилами, окрасившими воду в фонтане.
        - Ну и ну, - пробормотал он в тот момент, когда Эдди скрылся из виду.
        Садовник был одет лучше Теда. В одежде Теда всегда присутствовала какая-то небрежность и беспорядочность - джинсы с заправленной в них футболкой и (в это прохладное пятничное утро) незастегнутая фланелевая рубашка, которую трепал ветер. И в это утро Тед был еще и небрит - он из кожи вон лез, чтобы произвести наихудшее впечатление на миссис Вон. (Тед и его рисунки уже произвели наихудшее впечатление на садовника миссис Вон.)
        - Пять… Пять минут! - крикнул Тед Эдди.
        С учетом предстоящего долгого дня вряд ли имело какое-то значение то, что Эдди не услышал его.
        В Сагапонаке Марион упаковала большой пляжный мешок для Рут, на которой под шортами и футболкой уже был купальный костюмчик. В мешке лежали полотенца и две перемены одежды, включая длинные трусики и футболку.
        - На обед можешь ее увезти куда хочешь, - сказала Марион Эдди. - Она ест только сэндвич с сыром на гриле с картофелем фри.
        - И кетчупом, - сказала Рут.
        Марион попыталась всучить Эдди десять долларов на обед.
        - У меня есть деньги, - сказал ей Эдди, но когда он повернулся к ней спиной, чтобы подсадить Рут в машину, Марион засунула десятку в задний карман его джинсов.
        Он вспомнил то ощущение, которое испытал, когда она в первый раз подтащила его к себе, засунув пальцы за пояс джинсов и упираясь костяшками в его голый живот. Потом она расстегнула пуговицу, а за ней - молнию на ширинке, о чем он вспоминал каждый раз, раздеваясь, в течение следующих пяти или десяти лет.
        - Помни, детка, - сказала Марион Рут, - чтобы никаких слез у доктора, когда он будет снимать швы. Это не больно - я тебе обещаю.
        - А можно я оставлю ниточки себе? - спросила четырехлетняя девочка.
        - Наверно… - ответила Марион.
        - Конечно, ты можешь оставить их себе, - сказал ребенку Эдди.
        - Пока, Эдди, - сказала Марион.
        Хотя в теннис она не играла, на ней были теннисные шорты, теннисные туфли и свободная фланелевая рубашка, которая была слишком велика для нее, - рубашку она взяла из вещей Теда. Рано этим утром, когда Эдди уезжал за Тедом в собачью будку, Марион взяла его руку, засунула ее под рубашку и прижала к своей голой груди, но когда он попытался поцеловать ее, отодвинулась от него, и у Эдди на пальцах осталось ощущение прикосновения к ее груди, которое не пройдет следующие десять или пятнадцать лет.
        - Расскажи мне о швах, - попросила Рут Эдди, когда он свернул налево.
        - Ты даже почти ничего не будешь чувствовать, когда доктор станет их снимать, - сказал Эдди.
        - Почему? - спросила его девочка.
        Прежде чем он сделал следующий поворот, правый, в последний раз перед ним мелькнули Марион и ее «мерседес» - в зеркале заднего вида. Направо она поворачивать не будет, Эдди это знал - за грузчиками нужно было ехать прямо. Левая сторона лица Марион была освещена утренним солнцем, которое ярко светило через боковое водительское окно «мерседеса»; окно было опущено, и Эдди видел, как ветер играет волосами Марион. Прежде чем повернуть, Марион махнула ему (и дочери), словно собиралась встретиться с Эдди и Рут, когда они вернутся.
        - А почему, когда снимают швы, не больно? - снова спросила Рут у Эдди.
        - Потому что порез зажил, кожа затянулась, - сказал ей Эдди.
        Марион теперь исчезла из виду.

«Неужели это все?» - спрашивал он себя.

«Пока, Эдди» - неужели это были ее последние слова ему? «Наверно…» было последнее слово, сказанное Марион дочери. Эдди не мог поверить, что все кончилось так резко: опущенное окно «мерседеса», ветерок треплет волосы Марион, рука Марион машет ему из окна. И только половина лица Марион освещена солнцем - остальная невидима. Эдди О'Хара не знал, что ни он, ни Рут ближайшие тридцать семь лет не увидят Марион. И все эти годы Эдди удивлялся кажущейся обыденности ее отъезда.

«Как она могла?» - спрашивал себя Эдди, и точно такой же вопрос в один прекрасный день задаст себе Рут.
        Два шва были сняты так быстро, что Рут даже не успела заплакать. Четырехлетнюю девочку больше интересовали сами ниточки, чем ее почти идеальный шрам. Белизна тонкой линии была лишь немного нарушена следами йода или какого-то другого антисептика, которым они намазали ранку, - от него осталось желтовато-коричневое пятно. Теперь, когда ей снова можно мочить палец, сказал ей доктор, пятнышко сойдет после первой хорошей ванны. Но Рут больше волновали две ниточки, каждая из которых была разрезана пополам; их положили в конвертик, чтобы засохшая корочка около узелка в конце одного из них не повредилась.
        - Я хочу показать мои ниточки маме, - сказала Рут. - И эту корочку.
        - Давай сначала на пляж, - предложил Эдди.
        - Давай сначала покажем ей корочку, а потом ниточки, - ответила Рут.
        - Посмотрим… - начал Эдди.
        Он подумал о том, что кабинет доктора в Саутгемптоне находится всего в пятнадцати минутах ходьбы от особняка миссис Вон на Джин-лейн. Сейчас была четверть десятого, и если Тед еще не ушел оттуда, то он пребывал в обществе миссис Вон уже целый час. Но, скорее всего, Тед уже не пребывал в обществе миссис Вон. Но Тед мог вспомнить, что Рут сегодня утром снимают швы, и он, возможно, знал, где находится кабинет доктора.
        - Давай-ка поедем на пляж, - сказал Эдди Рут. - И побыстрее.
        - Сначала корочку, потом ниточки, а потом пляж, - ответила девочка.
        - Давай поговорим об этом в машине, - предложил Эдди, но вести переговоры с четырехлетним ребенком не очень-то просто, и хотя не каждый раз возникают трудности, бывают случаи, на которые требуется немало времени.
        - А мы забыли о фотке? - спросила Рут у Эдди.
        - О фотке? - сказал Эдди. - О какой фотке?
        - С ножками! - воскликнула Рут.
        - Ах, фотография… она еще не готова, - сказал ей Эдди.
        - Это неправильно! - заявила девочка. - Мои ниточки уже готовы. Моя ранка целиком затянулась.
        - Да, - согласился Эдди. Ему пришло в голову, как отвлечь четырехлетнего ребенка от желания показать корочку и ниточки матери, прежде чем ехать на пляж. - Давай поедем в магазин и скажем им, чтобы они отдали нам фотографию, - предложил Эдди.
        - Всю починенную, - добавила Рут.
        - Хорошая мысль! - заявил Эдди.
        Теду и в голову не придет заглянуть в этот магазин, решил Эдди, - магазин был так же безопасен, как и пляж. Сначала устроим шум из-за этой фотографии, а потом Рут и не вспомнит, что хотела показать матери корочку и швы. (Пока девочка смотрела на собаку, которая чесалась на парковке, Эдди сунул конверт с драгоценной корочкой и швами в бардачок.) Но магазин оказался несколько менее безопасным, чем полагал Эдди.
        Тед не помнил, что у Рут этим утром должны снимать швы; миссис Вон не дала Теду времени на то, чтобы поразмыслить. Не прошло и пяти минут с тех пор, как он прибыл к ее дверям - и вот он уже спасался бегством от миссис Вон, которая гналась за ним по дворику до самой Джин-лейн, размахивая зубчатым ножом для резки хлеба и крича, что он - «дьявол во плоти». (Он не очень отчетливо помнил, что так называется ужасная картина в отвратительной коллекции Вонов.)
        Садовник, который видел, как «художник» (так он уничижительно называл про себя Теда) с опаской приближался к особняку Вонов, был и свидетелем отважного бегства Теда - художник, спасаясь от ножа, которым миссис Вон беспощадно размахивала в воздухе рядом с ним, чуть не врезался в забитый бумагой фонтан. Тед устремился по дорожке на улицу, а его бывшая натурщица со всей силой страсти преследовала его.
        Садовник, опасаясь, как бы один из них не врезался в его лестницу, высота которой составляла пятнадцать футов, надежно уцепился за верхушку высокой бирючины. С этой высоты садовник мог наблюдать за тем, как Теду удалось-таки оторваться от миссис Вон, которая прекратила преследование, немного не добежав до пересечения Джин-лейн и Вайанданч. Там, у пересечения, была еще одна высокая живая изгородь из кустов бирючины, а точка наблюдения садовника была наверху, но довольно далеко оттуда, и он разглядел только, что Тед либо исчез в зарослях изгороди, либо повернул на север - на Вайанданч-лейн, так ни разу и не оглянувшись. Миссис Вон, все еще пылавшая яростью и продолжавшая обзывать художника «дьяволом во плоти», вернулась на свою собственную подъездную дорожку.
        На имение Вонов и на Джин-лейн ненадолго опустилась зловещая тишина. Тед, запутавшийся в плотной массе бирючины, едва мог пошевелить рукой, чтобы взглянуть на часы; бирючина представляла собой заросли такой плотности, что сквозь них не смог бы продраться и терьер Джека Рассела[Этот терьер славится своим охотничьим инстинктом.] . Кустарник царапал лицо и руки Теда, оставляя на них кровавые следы. Тем не менее ему удалось спастись от хлебного ножа и - пока - от миссис Вон. Но куда пропал Эдди? Тед ждал в бирючине, когда появятся знакомые очертания его
«шеви» 57-го года.
        Садовник, начавший нелегкие труды по уборке разодранных рисунков, изображающих его нанимательницу и ее сына, за целый час до появления Теда, давно уже перестал смотреть на то, что можно было на этих обрывках разглядеть. Даже если рассматривать эти рисунки по отдельным фрагментам, они все равно производили слишком тревожное впечатление. Садовник уже узнавал глаза своей нанимательницы, ее маленький рот и остальные части се напряженного лица; он уже узнавал ее руки и неестественное напряжение ее плеч. Хуже того, садовник без малейшего сомнения предпочел бы воображать груди миссис Вон и ее вагину - увиденные им на уничтоженных рисунках реалии ее наготы были отталкивающими. Более того, работал он в сильной спешке, и хотя и понимал желание миссис Вон уничтожить эти рисунки, но никак не мог взять в толк, какое безумие овладело ею, когда она рвала на клочки собственные порнографические изображения и швыряла их в вихри разыгравшегося ветра, который гулял по дому при открытых дверях. С океанской стороны дома обрывки застряли в кустах шиповника, но несколько ракурсов миссис Вон с сыном протащило ветром по
дорожке, и теперь их носило по берегу.
        Садовнику не очень нравился сын миссис Вон; это был кичливый мальчишка - один раз он написал в поилку для птиц, а потом отказывался признаться. Но садовник еще до рождения ребенка был преданным работником семейства Вонов и, кроме этого, чувствовал ответственность перед соседями. Садовник не мог себе представить никого, кому понравились бы даже обрывки рисунков, изображающих срамные места миссис Вон; и тем не менее скорость, с которой он работал, приводя в порядок участок, значительно уменьшилась, поскольку его теперь занимала только одна мысль: что же стало с художником, а точнее, прячется ли художник в живой изгороди у соседей, или же ему удалось бежать в направлении города.
        В половине десятого утра, прождав Эдди О'Хару целый час, Тед Коул выбрался из бирючины на Джин-лейн и осторожно пошел мимо подъездной дорожки, ведущей к дому Вонов, чтобы Эдди наверняка увидел его, если Эдди (по какой-то причине) ждет Теда на западном окончании Джин-лейн, пересекавшем Южную Мейн-стрит.
        По мнению садовника, этот шаг был даже не неосторожным, а безрассудным. С башни третьего этажа в своем особняке миссис Вон могла обозревать территорию за живой изгородью из бирючины. Если обиженная женщина находилась в башне, то оттуда ей открывался прекрасный вид на всю Джин-лейн.
        Миссис Вон и в самом деле, судя по всему, открывался такой вид, потому что не прошло и нескольких секунд, как Тед миновал ее проезд и, ускоряя шаг, направился по Джин-лейн, - садовник с тревогой услышал рев машины миссис Вон. Это был сверкающий черный «линкольн», который вылетел из гаража с такой скоростью, что его занесло на камнях дворика и он чуть не врезался в фонтан с его темной водой. В последнюю секунду миссис Вон удалось уйти от столкновения с фонтаном, но, пройдя слишком близко к бирючине, «линкольн» зацепил лестницу, оставив обескураженного садовника на вершине высокой живой изгороди, откуда он прокричал Теду: «Беги!»
        Тем, что Тед дожил до следующего дня, он полностью обязан регулярным и интенсивным упражнениям, совершаемым им на корте для сквоша, спроектированном так, чтобы иметь несправедливое преимущество. Даже в сорок пять Тед Коул был способен бегать. Он, не снижая скорости, продрался через несколько кустов шиповника и рванулся по лужку мимо выпучившего глаза, хотя и не произнесшего ни звука человека, чистящего бассейн. На Теда набросилась собака - к счастью, небольшая и трусоватая. Сорвав женский купальник с веревки для сушки и хлестнув им собаку по морде, Тед отогнал пугливое животное. Естественно, на Теда накинулись с криками несколько садовников, горничных и домохозяек; никем не остановленный, он перескочил через три забора и одолел одну довольно высокую каменную стену. Он помял всего две цветочные клумбы. И он не видел, как «линкольн» миссис Вон срезал угол Джин-лейн в сторону Южной Мейн-стрит, как в неистовстве миссис Вон сбила дорожный знак; однако через щели в заборе на Тойлсам-лейн Тед увидел черный, как катафалк, «линкольн», который пронесся параллельно движению Теда, пересекшего два лужка,
дворик с фруктовыми деревьями и нечто похожее на японский сад, где он попал в неглубокий прудик с золотыми рыбками, намочил туфли и джинсы (до колен).
        Тед бросился назад на Тойлсам. Он отважился пересечь эту улицу, но, увидев загоревшиеся стоп-сигналы «линкольна», в ужасе решил, что миссис Вон заметила его в зеркало заднего вида и теперь останавливается, чтобы развернуться и тоже вернуться на Тойлсам. Но она его не увидела, и ему удалось оторваться от погони. Тед появился в центре Саутгемптона, имея весьма непрезентабельный вид, но смело шагая в самое сердце торговой части Южной Мейн-стрит. Если бы он не озирался - не вынырнет ли откуда-нибудь черный «линкольн», то, наверно, увидел бы собственный
«шеви» 57-го года, припаркованный у магазина, торгующего рамками на Южной Мейн. Но Тед прошествовал мимо собственной машины, не узнав ее, и вошел в книжный магазин, расположенный чуть поодаль, на другой стороне улицы.
        В книжном магазине его знали. Теда Коула, конечно же, знали во всех книжных магазинах, но Тед регулярно заглядывал именно в этот, где оставлял автографы на всех имевшихся экземплярах его книг. Хозяин магазина и его персонал ни разу не видели мистера Коула в таком жутком виде, в каком он предстал перед ними в это пятничное утро, хотя они и знали, что он бывает небрит и чаще одевается на манер студента или работяги, чем так, как это полагается автору и иллюстратору детских бестселлеров.
        Новым во внешности Теда была главным образом кровь. Его расцарапанное и кровоточащее лицо, кровь пополам с грязью на тыльной стороне ладоней, оставленные вековыми зарослями живой изгороди, - все это для удивленного хозяина (носившего - необъяснимо - фамилию Мендельсон) было свидетельством несчастного случая или бойни. Хозяин не состоял в родстве с немецким композитором и настолько любил свою фамилию или не любил имя, что никому не сообщал последнего. (Как-то раз, когда Тед спросил его об имени, Мендельсон ответил только: «Не Феликс».)
        В эту пятницу то ли вид крови привел его в волнение, то ли вода, стекавшая с джинсов Теда на пол, - туфли Теда с каждым его шагом разбрызгивали эту воду во все стороны, - но Мендельсон ухватил Теда за грязные полы его не заправленной в джинсы и расстегнутой рубашки и в голос закричал:
        - Тед Коул!
        - Да, я - Тед Коул, - признал Тед. - Доброе утро, Мендельсон.
        - Это Тед Коул - это он, это он! - повторил Мендельсон.
        - Извините, у меня кровь, - спокойно сказал ему Тед.
        - Да глупости - тут нечего извиняться! - прокричал Мендельсон.
        Потом он повернулся к ошарашенной молодой женщине из его персонала - она стояла рядом, и на ее лице застыло выражение почтительного ужаса. Мендельсон распорядился, чтобы она принесла мистеру Коулу стул.
        - Вы что - не видите: у него кровь, - сказал ей Мендельсон.
        Но Тед спросил, нельзя ли ему сначала воспользоваться умывальником - с ним произошел несчастный случай, мрачно сообщил он. После этого он заперся в туалете с раковиной. Он оценил, глядя в зеркало, полученные повреждения, одновременно сочиняя (так, как это может делать только писатель) историю поразительной простоты о случившемся с ним «происшествии». Он увидел, что ветка колючего кустарника хлестнула его по глазу, который теперь слезился. Из более глубокой царапины на лбу сочилась кровь, на щеке виднелась царапина менее кровоточивая, но обещавшая долго не заживать. Он вымыл руки - царапины саднили, но кровоточить практически перестали. Он снял фланелевую рубашку и повязал ее грязные рукава (одной рукой он вляпался в прудик с рыбками) вокруг пояса.
        Тед воспользовался этим моментом, чтобы восхититься своей талией - в сорок пять он все еще мог носить джинсы с футболкой и гордиться производимым впечатлением. Но футболка на нем была белая, и вид ее отнюдь не улучшился от ярких травяных пятен на левом плече и правой стороне груди - Тед падал по меньшей мере на двух газонах, - а с мокрых до колен джинсов в его наполненные водой туфли продолжала капать влага.
        Собравшись с духом (насколько это было в его силах в данных обстоятельствах), Тед вышел из туалета, и его снова встретил экспансивный безымянный Мендельсон, который уже приготовил стул для нежданного автора. Стул был пододвинут к столу, на котором в ожидании автографов лежало несколько дюжин книг Теда.
        Но Теду сначала нужно было сделать звонок - даже два. Он позвонил в собачью будку - нет ли там Эдди, но безуспешно. И конечно, безответным остался звонок в собственный дом Теда - Марион не собиралась снимать трубку в это расписанное по минутам пятничное утро. Может быть, Эдди разбил машину? Мальчишка сегодня утром как-то неуверенно сидел за рулем. Это Марион виновата: затрахала парня так, что у него все мозги вышибло, пришел к выводу Коул.
        Независимо от того, насколько хорошо отрепетировала Марион эту пятницу, она ошиблась, предполагая, что единственная существующая для Теда возможность добраться до дому - это пешком дойти до кабинета его напарника по сквошу и ждать, когда доктор Леонардис или один из его пациентов отвезет его в Сагапонак. Кабинет Дейва Леонардиса находился в противоположной части Саутгемптона на Монтаук-хайвей, тогда как книжный магазин располагался не только ближе к особняку миссис Вон - здесь Тед гораздо скорее мог рассчитывать на помощь. Тед Коул мог войти практически в любой книжный магазин в мире и попросить, чтобы его подвезли до дома.
        Что он и сделал, едва усевшись за стол, чтобы оставить автографы на своих книгах.
        - Чтобы не ходить вокруг да около - мне нужно, чтобы меня подвезли до дома, - сказал знаменитый автор.
        - Подвезти? - воскликнул Мендельсон. - Какие вопросы! Нет проблем! Ведь вы живете в Сагапонаке? Я сам вас туда отвезу! Правда… сначала нужно позвонить жене. Может, она поехала по магазинам. Но это в любом случае ненадолго. Дело в том, что моя машина в ремонте.
        - Надеюсь, не у того же механика, что и моя, - сказал этому энтузиасту Тед. - Свою я только что получил - так они забыли закрепить вал рулевого колеса. Все получилось как в известном мультике - рулевое колесо в моих руках, только оно никак не было связано с колесами. Я рулил в одну сторону, а машина съехала на обочину в другую. К счастью, я врезался только в бирючину - такие густые заросли. Потом я выбирался из окна и поцарапался о кусты. А потом попал в пруд с золотыми рыбками, - объяснил Тед.
        Теперь он завладел их вниманием; Мендельсон замер у телефона, так пока и не позвонив жене. А прежде ошеломленная молодая женщина, работница магазина, улыбалась. Теда обычно не очень привлекал такой тип, но если бы она предложила ему подвезти его домой, то из этого могло бы что-нибудь и получиться.
        Она, видимо, не так давно закончила колледж и своим стилем - простоволосая, без косметики, без загара - предвещала грядущее десятилетие[Имеется в виду эпоха хиппи.] . Она не была хорошенькой - напротив, она выглядела довольно непритязательно, но в ее бледности Теду чудилась некая сексуальная откровенность: он почувствовал, что безыскусная наружность этой женщины - отражение ее открытости опытам, которые могут показаться ей «творческими». Она принадлежала к тому типу молодых женщин, которые соблазнялись интеллектуально. (Крайне непрезентабельный вид Теда в этот момент, вполне возможно, поднял его в ее глазах.) Женщина была слишком молода, и сексуальные приключения вряд ли успели ей приесться и наверняка входили в число вещей, из которых для нее состояла настоящая жизнь, в особенности если речь шла о знаменитом писателе.
        К сожалению, машины у нее не было.
        - Я езжу на велосипеде, - сказала она Теду, - иначе непременно отвезла бы вас домой.
        Жаль, подумал Тед, но тут же утешил себя тем, что ему не нравится несоответствие между ее тонкой нижней губой и преувеличенно пухлой верхней.
        Мендельсон волновался, что его жена все еще не вернулась из магазина. Он непрерывно названивал ей - она должна была вот-вот вернуться, заверял Мендельсон Теда. Парнишка-продавец, страшный заика (единственный, кроме него, работник магазина в то пятничное утро), извинился за то, что как раз сегодня одолжил свою машину приятелю, который надумал поехать на пляж.
        Тед сидел за столом, медленно подписывая книги. Было всего десять часов. Если бы Марион знала, где находится Тед и насколько велика вероятность того, что его подвезут домой, то, вполне вероятно, она запаниковала бы. Знай Эдди О'Хара, что Тед подписывает книги на другой стороне улицы, напротив магазина рамок (где Эдди требовал возвращения ему готовой фотографии с ножками, чтобы Рут могла забрать ее домой), то мог бы запаниковать и Эдди.
        Причин паниковать не было только у Теда. Он не знал, что жена бросает его, - он все еще думал, что это он бросает ее. И он был в безопасности - не на улице, то есть прямая угроза (имелось в виду - от миссис Вон) здесь отсутствовала. И даже если жена Мендельсона никогда не вернется из похода по магазинам, в течение ближайших нескольких минут в книжный магазин зайдет хоть кто-нибудь из преданных читателей Теда Коула. Таким читателем может оказаться женщина, и тогда Теду придется приобрести для нее одну из им же самим подписанных книг, но она подвезет его домой. А если она еще к тому же окажется хорошенькой… и так далее, и тому подобное, то кто знает, чем бы это все могло завершиться?

«Какие могут быть поводы для паники в десять утра?» - думал Тед.
        Он и представить себе не мог какие.
        Как секретарь писателя стал писателем
        А тем временем в соседнем магазине, торгующем рамками, Эдди О'Хара начал обретать голос. Поначалу Эдди не осознавал этой мощной перемены, произошедшей в нем, - он думал, что просто злится. А основания для того, чтобы злиться, были. Продавщица, обслуживавшая Эдди, вела себя с ним по-хамски. Она была не старше его, но быстренько сообразила, что шестнадцатилетний парень и четырехлетняя девочка, спрашивающие о матировке и рамке для единственной фотографии восемь на десять, стоят не очень высоко в списке богатеньких саутгемптонских любителей искусств, которых охотно обслуживает магазин.
        Эдди попросил, чтобы позвали хозяина, но продавщица продолжала вести себя с ним по-хамски - она повторила, что фотография не готова.
        - Я бы вам посоветовала: когда надумаете заглянуть в следующий раз, позвоните сначала.
        - Хотите увидеть мои ниточки? - спросила у продавщицы Рут. - У меня и корочка есть.
        У продавщицы - практически девчонки - своих детей явно не было; она подчеркнуто не замечала Рут, а это разозлило Эдди еще больше.
        - Покажи ей свой шрам, - сказал Эдди четырехлетней девочке.
        - Послушайте… - начала было продавщица.
        - Нет, это вы послушайте, - сказал Эдди, все еще не понимая, что обретает собственный голос. Он еще ни с кем так не разговаривал, а теперь вдруг не мог остановиться. Его новообретенный голос не умолкал. - Я могу попытаться поговорить с человеком, который ведет себя по-хамски со мной, но я не собираюсь иметь дело с тем, кто ведет себя по хамски с ребенком, - услышал Эдди свой голос - Если здесь нет хозяина, то кто-то еще тут должен быть, например тот, кто работает. Я хочу сказать, есть здесь какое-то помещение, где делают матировку и вставляют фотографии в рамки? Здесь должен быть кто-то еще кроме вас. Я не уйду без этой фотографии и говорить буду не с вами.
        Рут посмотрела на Эдди.
        - Ты на нее разозлился? - спросила его четырехлетняя девочка.
        - Да, разозлился, - ответил Эдди.
        Он не знал точно, кто он такой, но продавщица никогда бы не догадалась, что Эдди О'Хара - молодой человек, которого часто мучают сомнения. Для нее он был сама уверенность - он нагнал на нее страху.
        Она, не сказав больше ни слова, удалилась в то самое «помещение», о котором с такой убежденностью говорил Эдди. На самом деле при магазине было два помещения - кабинет хозяйки и то, что Тед назвал бы мастерской. И хозяйка, саутгемптонская светская львица и разведенная дама по имени Пенни Пиарс, и парнишка, нарезавший матировки и весь день изготовлявший рамки (рамки и рамки), были на месте.
        Неприятная продавщица передала свое впечатление от Эдди, который был «просто жутким», хотя, глядя на него, ничего такого о нем нельзя было подумать. Если Пенни Пиарс знала, кто такой Тед Коул (и она хорошо помнила Марион, потому что Марион была красавицей), то она понятия не имела, кто такой Эдди О'Хара. Девочка, решила она, это несчастный ребенок Теда и Марион, которого они родили, чтобы как-то восполнить пустоту, образовавшуюся после гибели их мальчиков. Миссис Пиарс живо помнила их сыновей. Кто же может забыть постоянных заказчиков рамок? У них были сотни фотографий, которым требовались матировка и рамки, а Марион на этом не экономила. Пенни Пиарс помнила, что речь шла о тысячах долларов, и, конечно, магазин был обязан быстро сделать новую матировку и изготовить новую рамку для старой фотографии. Наверно, нам следовало бы сделать это бесплатно, подумала миссис Пиарс.
        Но что это о себе думает этот мальчишка? Кто он такой, чтобы заявлять, что не уйдет без фотографии?
        - Он просто жуткий, - повторила дурочка продавщица.
        Бывший муж Пенни Пиаре, адвокат, научил ее одной полезной вещи: не позволяй рассерженному человеку говорить - пусть изложит свои претензии в письменном виде. Она следовала этому принципу, ведя собственный бизнес, который завел для нее бывший муж в качестве отступного.
        Прежде чем выйти к Эдди, миссис Пиаре распорядилась, чтобы мальчик в мастерской бросил текущую работу и немедленно сделал матировку и новую рамку для фотографии Марион в отеле «Дю Ки-Вольтер». Пенни Пиарс не видела этой фотографии - сколько времени прошло? - лет пять. Миссис Пиаре помнила, как Марион принесла все пленки; на некоторых негативах были царапины. Когда мальчики были живы, фотографии их делались небрежно, хранились кое-как. А когда мальчики погибли, Марион решила, что почти каждый их снимок стоит того, чтобы его увеличили и взяли в рамку, поцарапанный он или нет, - к такому выводу пришла Пенни Пиарс.
        Зная историю того несчастного случая, миссис Пиарс не могла удержаться - она внимательно рассмотрела все фотографии.
        - А, так вот о чем речь, - сказала, увидев фотографию Марион в кровати и голые ножки мальчиков.
        В этой фотографии больше всего поражало выражение нескрываемого счастья на лице Марион, а еще ее необыкновенная красота. Сегодня красота Марион осталась при ней, а вот счастье покинуло ее. Это обстоятельство жизни Марион поражало всех без исключения женщин. Поскольку миссис Пиарс не была полностью чужда ни красоты, ни счастья, она чувствовала, что никогда не обладала ни тем ни другим в той степени, как Марион.
        Прежде чем отправиться к Эдди, миссис Пиарс взяла со своего стола десяток чистых листов бумаги.
        - Я понимаю, что вы недовольны, и очень сожалею об этом, - любезно сказала она красивому шестнадцатилетнему мальчишке, который, как ей показалось, просто не способен никого напугать («Нужно мне подыскать продавщицу получше», - думала Пенни Пиарс, глядя на Эдди и недооценивая его. Чем пристальнее она на него смотрела, тем больше ей казалось, что он слишком хорошенький, чтобы его можно было назвать красивым). - Когда мои клиенты сердятся, я прошу их изложить их претензии в письменной форме, если вы не возражаете, - опять любезно добавила миссис Пиарс.
        Шестнадцатилетний мальчишка увидел, что хозяйка протягивает ему бумагу и ручку.
        - Я работаю у мистера Коула. Я секретарь писателя, - сказал Эдди.
        - Тогда вы не будете возражать против того, чтобы изложить ваши претензии письменно, да? - сказала Пенни Пиарс.
        Эдди взял ручку. Хозяйка одобрительно улыбнулась ему - она не сияла красотой и не светилась от счастья, но тем не менее не была лишена привлекательности и излучала доброжелательность. Нет, понял Эдди, он не будет возражать против того, чтобы изложить это письменно. Именно такое предложение и было необходимо Эдди, именно этого требовал его голос, до того заточенный внутри него. Он хотел писать. В конечном счете именно поэтому он и искал такую работу. Но вместо писательства он получил Марион. Теперь, теряя ее, он находил то, чего хотел до начала этого лета.
        А что касается Теда, то Тед его ничему не научил. Если Эдди О'Хара что-то и почерпнул у Теда Коула, то лишь читая его. Всего несколько предложений - вот какой урок один писатель может преподать другому. Из «Мыши за стеной» Эдди научился чему-то, состоящему всего из двух предложений. Первое из них было: «Том проснулся, а Тим - нет». А потом там было еще такое предложение: «Это был такой звук, как если бы в стенном шкафу ожило одно из маминых платьев и попыталось слезть с вешалки».
        Если Рут Коул из-за этого предложения всю свою жизнь с опаской относилась к платьям и стенным шкафам, то Эдди О'Хара слышал звук платья, сползающего с той вешалки, так ясно, как любой другой звук, когда-нибудь им слышанный, в своих снах он видел движения этого скользкого платья в полутьме стенного шкафа.
        А в «Двери в полу» было еще одно неплохое первое предложение: «Жил да был один маленький мальчик, который не знал, хочет ли он рождаться». После лета 58-го Эдди О'Хара наконец-то понял, что чувствовал маленький мальчик. Там было еще и другое предложение: «Его мама тоже не знала, хочет ли она, чтобы он рождался». Только встретив Марион, Эдди понял, что чувствовала эта мама.
        В ту пятницу в магазине рамок в Саутгемптоне произошло судьбоносное событие - Эдди осенило: если секретарь писателя стал писателем, то голос ему дала Марион. Если лежа в ее объятиях (в кровати Марион, внутри нее), он впервые в жизни почувствовал себя почти что мужчиной, то, лишь потеряв ее, он понял: у него есть что сказать. Право писать Эдди О'Хара обрел, когда понял, что жизнь ему предстоит прожить без Марион.

«Вы можете представить себе Марион Коул? - писал Эдди. - Я хочу сказать, можете ли вы увидеть ее мысленным взором, представить, как она выглядит?»
        Эдди показал два своих первых предложения Пенни Пиарс.
        - Да, конечно… она очень красива, - сказала хозяйка. Эдди кивнул и принялся писать дальше:

«Так вот, хотя я - секретарь мистера Коула, но этим летом я спал с миссис Коул. По моим оценкам, мы с Марион занимались любовью не меньше шестидесяти раз».
        - Шестидесяти? - невольно вырвалось у хозяйки.
        Она вышла из-за прилавка, чтобы через плечо Эдди читать, что он пишет. Эдди написал:

«Мы занимались этим шесть, почти семь недель, обычно по два раза в день, а нередко и по три. Но как-то раз у нее случилась инфекция, и мы не могли делать это. А если еще учесть и месячные…»
        - Понятно… значит, около шестидесяти раз, - сказала Пенни Пиарс - Продолжайте.

«Так вот, - написал Эдди, - мы с Марион были любовниками, а у мистера Коула - его зовут Тед - была любовница. Вообще-то она была его натурщицей. Вы знаете миссис Вон?»
        - Это те Воны, что с Джин-лейн? У них есть большая… коллекция, - сказала хозяйка магазина рамок. (Вот было бы здорово от них получить заказ на рамки!)

«Да, та самая миссис Вон, - написал Эдди. - У нее есть сын, маленький мальчик».
        - Да-да, я знаю! - сказала миссис Пиарс - Продолжайте, пожалуйста.

«Так вот, - продолжал писать Эдди, - сегодня утром Тед - то есть мистер Коул - порвал отношения с миссис Вон. Не могу себе представить, чтобы у этого романа было благополучное завершение. Миссис Вон, казалось, была сильно расстроена. А Марион тем временем собирает вещи - она уезжает. Теду об этом не известно, но она уезжает. А Рут - вот она, Рут, ей четыре года».
        - Да-да, - вставила Пенни Пиарс.

«Рут тоже неизвестно, что ее мать уезжает, - продолжал писать Эдди. - И Рут и ее отец вернутся в свой дом в Сагапонаке и поймут, что Марион уехала. А с нею и все фотографии - те самые, для которых вы делали рамки, кроме той, что осталась здесь, в вашем магазине».
        - Да-да… боже мой, что? - сказала Пенни Пиарс.
        Рут хмуро смотрела на нее. Миссис Пиарс постаралась улыбнуться девочке.
        Эдди писал дальше:

«Марион забирает эти фотографии с собой. Когда Рут вернется домой, там уже не будет ни ее матери, ни фотографий. Исчезнут и ее мертвые братья, и ее мать. А ведь за каждой из этих фотографий стоит своя история, их сотни, этих историй, и Рут каждую из них знает наизусть».
        - Что вы хотите от меня? - воскликнула миссис Пиарс.
        - Только фотографию матери Рут, - сказал вслух Эдди. - Она лежит в кровати в номере парижского отеля…
        - Да, я знаю эту фотографию - конечно, вы ее получите! - сказала Пенни Пиарс.
        - Тогда все в порядке, - сказал Эдди и написал: «Я просто подумал, что девочке, наверно, будет необходимо хоть что-нибудь рядом с ее кроваткой этой ночью. Там не останется ни одной фотографии, а она к ним так привыкла. Я подумал, что, если будет хотя бы одна, а особенно ее матери…»
        - Но это трудно назвать фотографией мальчиков - там видны только их ноги, - прервала Эдди миссис Пиаре.
        - Да, я знаю, - сказал Эдди. - Эти ноги особенно нравятся Рут.
        - Готовы ножки? - спросила четырехлетняя девочка.
        - Да, детка, готовы, - заботливо сказала миссис Пиарс девочке.
        - Хотите посмотреть мои ниточки? - спросила девочка. - И… мою корочку?
        - Конверт в машине, Рут, - он в бардачке, - объяснил Эдди.
        - Да? - сказала Рут. - А что такое бардачок?
        - Пойду проверю, готова ли фотография, - сказала миссис Пиарс - Я уверена - она почти готова.
        Нервным движением она собрала исписанные листы с прилавка, хотя ручку Эдди еще продолжал сжимать пальцами. Но уйти она не успела - Эдди схватил ее за руку.
        - Извините, - сказал он, протягивая ей ручку. - Это ваше. Но верните мне мою писанину.
        - Да, конечно! - ответила хозяйка. Она протянула ему все листы - даже чистые.
        - Что ты сделал? - спросила Рут у Эдди.
        - Я рассказал этой леди одну историю, - сказал девочке шестнадцатилетний парень.
        - Расскажи эту историю мне, - сказала Рут.
        - Я расскажу тебе другую историю - в машине, - пообещал Эдди. - Только сначала получим фотографию твоей мамы.
        - И ножек! - потребовала девочка.
        - И ножек, - пообещал Эдди.
        - А какую историю ты мне расскажешь? - спросила его Рут.
        - Не знаю, - признался парнишка.
        Придется ему придумать какую-нибудь историю. Удивительно, но его это ничуть не беспокоило - какая-нибудь история непременно придет в голову, в этом он не сомневался. Не беспокоило его теперь и то, что он скажет Теду. Он скажет Теду все, что сказала ему Марион, и все то, что придет ему в голову. «Я это смогу», - уверовал он в себя. У него было такое право.
        Знала о том, что у него есть такое право, и Пенни Пиарс. Когда хозяйка появилась из подсобного помещения магазина, у нее было нечто большее, чем обновленная фотография в новой рамке. Хотя на миссис Пиарс осталась та же одежда, что-то в ней неожиданно изменилось; она появилась в некой новой своей ипостаси, и дело тут было не только в свежем запахе (новые духи); изменилось ее настроение, и она выглядела чуть ли не соблазнительно. На взгляд Эдди, она смотрелась всего лишь сносно - но до сих пор он даже не обратил на нее внимания как на женщину.
        Ее волосы, прежде взбитые, теперь лежали ровно. Произошли некоторые изменения и в ее косметике. Эдди без труда заметил, что сделала с собой миссис Пиарс. Глаза темнее и четче обведены, потемнела и ее помада. Лицо если и не стало юным, но все же посвежело. Она расстегнула жакет, подтянула рукава, расстегнула две верхние пуговицы блузы. (Прежде расстегнута была только одна верхняя.)
        Когда миссис нагнулась, чтобы показать фотографию Рут, Эдди открылся в вырезе вид, о котором он и не подозревал. Выпрямившись, она прошептала Эдди:
        - И конечно, никакой платы за фотографию.
        Эдди кивнул и улыбнулся, но Пенни Пиарc с ним еще не закончила. Она показала ему лист бумаги, на котором был написан вопрос ему - в письменном виде, конечно, потому что вопрос такого рода миссис Пиаре никогда бы не задала вслух в присутствии ребенка.

«Марион Коул оставляет и вас?» - написала Пенни Пиарс.
        - Да, - сказал ей Эдди.
        Миссис Пиарс утешительно пожала его запястье.
        - Я вам сочувствую, - прошептала она. Эдди не знал, что ей ответить.
        - И кровь вся сошла? - спросила Рут.
        Для четырехлетней девочки это было как чудо - фотография стала точно такой, как прежде, тогда как у нее, Рут, после того случая остался шрам.
        - Да, детка, - она совсем как новенькая! - сказала девочке миссис Пиарс - Молодой человек, - добавила хозяйка, когда Эдди взял Рут за руку, - если вам когда-нибудь понадобится работа…
        Поскольку у Эдди в одной руке была фотография, а другой он держал пальцы Рут, ему нечем было взять визитку, которую протягивала ему Пенни Пиарс. Движением, которое напомнило Эдди Марион, засунувшую ему десятку в правый задний карман, миссис Пиарс ловко сунула ему визитку в левый передний карман джинсов.
        - Может быть, на следующее лето или через лето… летом мне всегда нужны помощники, - сказала хозяйка.
        И опять Эдди не знал, что ей ответить; он еще раз кивнул и улыбнулся. Магазин рамок был шикарным заведением. Помещение для посетителей было оформлено со вкусом, здесь повсюду были выставлены образцы рамок. Среди плакатов - всегда пользующихся большим спросом летом - были кадры из фильмов тридцатых годов: Грета Гарбо в роли Анны Карениной, Маргарет Салливан в роли женщины, которая умирает и становится призраком в конце «Трех товарищей». Хорошо продавались и плакаты с рекламой алкоголя: тут можно было увидеть рокового вида женщину, потягивающую кампари с содовой, а мужчина, не уступающий красотой Теду Коулу, пил мартини - правильное количество вермута правильного сорта, разбавленное соком или содовой.

«Чинзано», - чуть не сказал вслух Эдди, он пытался представить себе, что это такое - работать здесь. Ему потребовалось почти полтора года, чтобы понять, что Пенни Пиарс предлагает ему не только работу. Это его новообретенное «право» было настолько в новинку для Эдди О'Хары, что он еще не успел оценить степень своей власти.
        Почти библейская мудрость
        А тем временем в книжном магазине Тед Коул, подписывая за столиком книги, достигал высот каллиграфии. Почерк у него был идеальный, и его неторопливая, кажущаяся резной подпись выглядела великолепно. Хотя Тед писал такие короткие книги (и писал так мало), автограф его был плодом истинной любви. («Плодом самолюбования», - так когда-то в разговоре с Эдди сказала Марион о подписи Теда.) Для продавцов книг, которые нередко жаловались, что автографы авторов - просто жуткие каракули, такие же нечитаемые, как врачебные рецепты, Тед Коул был королем автографов. В его подписи не было никакой спешки, даже когда он расписывался на чеках. А скорописный его росчерк больше напоминал курсивный шрифт.
        Теду не нравились ручки, и Мендельсон прыгал по магазину в поисках идеальной ручки - непременно авторучки, но чтобы у перышка был правильный кончик. А чернила непременно должны были быть либо черными, либо красноватыми, но строго определенного оттенка. («Чтобы больше было похоже на кровь, чем на пожарную машину», - объяснил Тед хозяину.) Что касается синего, то любой оттенок этого цвета вызывал у Теда отвращение.
        Так вот Эдди О'Хара и повезло - когда Эдди, взяв Рут за руку, шел с нею в «шеви», Тед никуда не спешил. Он знал, что любой охотник за автографами, приблизившийся к нему, - потенциальный извозчик, но Тед был разборчив - он не хотел становиться чьим угодно пассажиром.
        Например, Мендельсон представил его женщине, которая жила в Уэйнскотте. Миссис Хикенлупер сказала, что будет рада высадить Теда у его дома в Сагапонаке. Это ей почти по пути. Правда, ей еще нужно было зайти в магазин в Саутгемптоне, но не больше чем через час она освободится, а потом будет вовсе не против снова заглянуть в книжный. Но Тед сказал, чтобы она не беспокоилась, он сказал, что за час наверняка подвернется какая-нибудь другая попутная машина.
        - Но мне это, правда, совсем не трудно, - сказала миссис Хикенлупер.

«Это трудно мне!» - мысленно ответил ей Тед.
        Он дружелюбным жестом отмахнулся от женщины, и она ушла с подписанным экземпляром
«Мыши за стеной», который Тед не без муки душевной посвятил пятерым детишкам миссис Хикенлупер.

«Она должна была бы купить пять экземпляров», - подумал Тед, но прилежно поставил свой автограф на одном, вписав имена потомков Хикенлуперов на одной-единственной тесной странице.
        - Мои дети уже выросли, - сказала миссис Хикенлупер Теду, - но когда они были маленькими, они вас очень любили.
        Тед на это только улыбнулся. Миссис Хикенлупер было под пятьдесят, а бедра ее напоминали бедра мула. В ней чувствовалась какая-то фермерская основательность. Она была (или казалась) садоводом-огородником, щеголяла широкой хлопчатобумажной юбкой, а колени у нее были красные, со въевшейся в них грязью. «Чтобы грядку выполоть, нужно на коленки встать» - Тед слышал, как она сказала это другому посетителю магазина, который явно был таким же огородником - они сравнивали книги по интересующему их предмету.
        Со стороны Теда было невеликодушно относиться к садоводам-огородникам свысока. В конечном счете он ведь был обязан жизнью садовнику миссис Вон, потому что без предупредительного крика этого отважного человека Теду, возможно, не удалось бы спастись от черного «линкольна». И тем не менее миссис Хикенлупер была вовсе не тем попутчиком, в чьей машине Тед хотел бы добраться до дома.
        Потом подвернулся более подходящий кандидат. Нерешительная молодая женщина (по крайней мере, она уже достигла возраста, в котором выдаются водительские права) остановилась, не дойдя до столика, за которым Тед подписывал свои книги; она смотрела на знаменитого автора и иллюстратора с характерным сочетанием робости и шаловливости - Тед часто встречал его у юных девушек, которым вскоре предстояло стать более женственными. Через несколько лет на смену неуверенности придет практичность, даже расчетливость. А нынешнюю свою игривость и дерзость эта девушка скоро научится держать в узде. Сейчас ей было не меньше семнадцати, но и не больше двадцати, и шаловливость в ней сочеталась с неловкостью, а робость с желанием испытать себя. Она была чуточку нескладной, но смелой.

«Наверно, еще девственница», - думал Тед; по крайней мере, она была очень неопытна, в этом он не сомневался.
        - Привет, - сказал он.
        Хорошенькая девушка, почти женщина, была так испугана этим неожиданным проявлением внимания со стороны Теда, что тут же онемела и еще заметно зарделась, так что кожа ее обрела оттенок, средний между цветом крови и пожарной машины. Ее подружка - на вид гораздо попроще, обманчиво-глуповатая - разразилась фырканьем и хихиканьем. Только теперь Тед заметил, что хорошенькую девушку сопровождает уродина подружка. Но разве любую молодую, привлекательную женщину, которая может быть хорошей сексуальной добычей, не сопровождает глупая, отталкивающая подружка, чтобы только оттенять превосходство первой?
        Впрочем, эта подружка-спутница ничуть не напугала Теда. В ней он видел как минимум интригующий вызов; если уж ее присутствие означало, что ему сегодня придется спать одному, потенциальное соблазнение хорошенькой молодой женшины от этого становилось ничуть не менее заманчивым. Как говорила Эдди Марион, Теда больше возбуждал не столько сам секс, сколько его предвкушение; казалось, что ему нравится не делать это, а ждать этого.
        - Привет, - сумела наконец ответить ему молодая девушка.
        Ее грушевидная подружка не смогла удержаться. К смущению хорошенькой девушки, уродина сказала:
        - Она в первом семестре писала о вас курсовую!
        - Замолчи, Эффи! - сказала хорошенькая девушка.

«Значит, она учится в колледже», - заключил Тед Коул; он подумал, что девушка, вероятно, в восторге от «Двери в полу».
        - И как называлась ваша курсовая? - спросил Тед.
        - «Анализ атавистических символов страха в "Двери в полу"», - сказала хорошенькая девушка, совершенно окоченев от ужаса. - Ну типа как мальчик, который не уверен, что хочет рождаться, или мать, которая не уверена, что хочет его рожать. Это все племенные вещи. У примитивных племен есть такие страхи. И мифы и сказки примитивных племен полны таких образов, как волшебные двери, исчезающие дети, взрослые, которые пугаются так, что седеют за одну ночь. И в мифах и сказках есть много животных, которые могут неожиданно менять свои размеры, как змеи, - змеи это тоже очень племенные сущности, конечно же…
        - Конечно же, - согласился Тед. - И большая это была работа?
        - Двенадцать страниц, - сообщила ему хорошенькая женщина, - не считая примечаний и библиографии.
        Не считая иллюстраций - только рукопись, напечатанная с двойным пробелом, - «Дверь в полу» имела объем всего полторы страницы; тем не менее ее напечатали так, будто это была целая книга, и студентам позволяли писать по ней курсовые работы. «Ну и смех!» - думал Тед.
        Ему нравились губы девушки - рот у нее был округлый и маленький. И груди у нее были полненькие - чуть ли не пышные. Пройдет несколько лет, и ей придется бороться с лишним весом, но сегодня ее пухленькие формы были привлекательны, и у нее все еще оставалась талия. Теду нравилось оценивать женщин по типу фигуры; Тед считал, что по фигурам большинства может предсказать, как они будут выглядеть в будущем. Эта, например, родит одного ребенка и потеряет талию; еще ей грозила опасность нарастить могучие бедра, но пока что ее склонность к полноте только намечалась.

«К тридцати годам она станет, как ее подружка, - похожей на грушу», - подумал Тед, вслух же сказал:
        - Как вас зовут?
        - Глори, - ответила хорошенькая. - А это Эффи.

«Вот подожди, я тебе покажу кое-что атавистическое, Глори, - думал Тед. - Разве в примитивных племенах сорокалетние мужи не совокуплялись с восемнадцатилетними девушками? Я тебе покажу кое-что племенное».
        Вслух он сказал:
        - Машины, девушки, у вас, видимо, нет. Хотите верьте, хотите нет, но мне не на чем добраться до дома.
        Хотите верьте, хотите нет, но миссис Вон, потеряв Теда, непонятно почему направила свой немалый гнев на отважного, но беззащитного садовника. Она припарковала
«линкольн» (передком к выезду и не глуша двигатель) в начале подъезда, так что черный нос удлиненного капота и сверкающая серебром решетка радиатора высовывались на Джин-лейн. Замерев у рулевого колеса, где она провела около получаса (пока в
«линкольне» не кончился бензин), миссис Вон ждала появления черно-белого «шеви»
57-го года, полагая, что тот свернет на Джин-лейн либо с Вайанданч-лейн, либо с Южной Мейн-стрит. Она думала, что Тед должен быть где-то поблизости, поскольку заодно с Тедом полагала, что любовник Марион - этот «хорошенький мальчик», как думала о нем миссис Вон, - по-прежнему водит машину Теда. Поэтому миссис Вон нашла по приемнику какую-то музыку и ждала.
        В черном «линкольне» гремела музыка, и из-за оглушающей громкости и вывернутых до предела басов, от которых вибрировали динамики, миссис почти не заметила, что бензин в «линкольне» кончился. Если бы машина в этот момент не задрожала всем корпусом, то миссис Вон, возможно, так и ждала бы у рулевого колеса, пока ее сына не привезут домой с дневного теннисного урока.
        Еще важнее было то, что кончившийся в «линкольне» бензин, возможно, спас садовника миссис Вон от жестокой смерти. Бедняга, из под которого была вышиблена лестница, все это время висел на кусте безжалостной бирючины, где ядовитый газ выхлопа поначалу вызвал у него тошноту, а потом чуть не убил. Он полуспал, но осознавал, что наполовину мертв, когда двигатель заглох и свежий ветерок вернул его к жизни.
        В ходе его предыдущих попыток слезть с вершины живой изгороди правая его нога намертво застряла в сплетшихся ветках бирючины. Пытаясь освободить ногу из зарослей, садовник потерял равновесие и свалился головой вниз в самую гущу куста, отчего его нога в цепкой бирючине застряла еще крепче. Он больно вывернул коленку во время падения и - повиснув на ноге, крепко удерживаемой ветками, - растянул брюшную мышцу, пытаясь расшнуровать ботинок.
        Небольшой человечек испанского происхождения с соответственно небольшим животиком, Эдуардо Гомес, не был привычен к выполнению гимнастического седа из положения головой вниз в зарослях живой изгороди. Ботинки у него были высокие - выше щиколотки, и хотя он изо всех старался как можно дольше находиться в положении седа, чтобы развязать шнурки, но выносить сколь-нибудь долго возникающую при этом боль, чтобы хотя бы ослабить узлы, было выше его сил. Вытащить ногу из ботинка ему не удавалось.
        А миссис Вон тем временем из-за громкости звука и бьющих по ушам басов не слышала призывов Эдуардо о помощи. Несчастный зависший садовник, вдыхая ядовитый выхлоп
«линкольна», сгущавшийся в плотных и казавшихся лишенными воздуха плетениях веток, решил уже, что этот куст бирючины станет его могилой, что Эдуардо Гомес падет жертвой похоти другого человека и его, так сказать, «отвергнутой женщины» из пословицы[Имеется в виду вошедшее в пословицу выражение английского драматурга Уильяма Конгрива (1670-1729) из его популярной пьесы «Скорбящая невеста»: «Фурия в аду ничто в сравнении с отвергнутой женщиной».] . Умирающий садовник в полной мере чувствовал иронию своего положения: в проклятой бирючине он оказался из-за разорванных порнографических рисунков, изображающих его нанимательницу. Если бы в
«линкольне» не кончился бензин, то садовник мог бы стать первой в Саутгемптоне жертвой порнографии, но, несомненно, не последней, думал Эдуардо, задыхаясь в ядовитых парах автомобильного выхлопа. В его отравленный разум пришло такое соображение: подобной смерти заслуживает Тед Коул, а не невинный садовник.
        С точки зрения миссис Вон, садовник не был так уж невинен. Она слышала, как он крикнул: «Беги!» Предупредив Теда, садовник предал ее! Если бы несчастный, болтающийся вниз головой человек держал рот на замке, то Тед не получил бы фору в несколько важных секунд. Как выяснилось, Тед припустил во всю мочь еще до того, как «линкольн» появился на Джин-лейн. Миссис Вон была уверена, что уложила бы Теда с такой же легкостью, с какой она уложила дорожный знак на углу Южной Мейн-стрит. Теду удалось уйти только из-за предательства ее собственного садовника!
        И вот, когда в «линкольне» кончился бензин, миссис Вон, выйдя из машины (сначала захлопнув дверь, а потом снова раскрыв ее, чтобы выключить орущее радио), первым делом услышала слабые призывы Эдуардо о помощи, и сердце ее тут же ожесточилось к нему. Камушки ее дворика захрустели у нее под подошвами, и тут она увидела этого предателя, который висел, запутавшись ногой в зарослях бирючины. Еще больше миссис Вон возбудилась, увидев, что Эдуардо еще не убрал эти паскудные рисунки. Помимо всего прочего, в ее ненависти к садовнику имелся совершенно иррациональный аспект: он наверняка видел ее наготу на этих рисунках. (Да и как он мог не увидеть ее.) А потому она ненавидела Эдуардо Гомеса так же, как ненавидела Эдди О'Хару, который тоже видел ее таким вот образом… выставленной напоказ.
        - Пожалуйста, мадам, - умоляющим голосом обратился к ней садовник. - Если бы вы подняли лестницу и я смог бы ухватиться за нее, то, может, мне удалось бы спуститься отсюда.
        - Ты! - закричала на него миссис Вон.
        Она ухватила горсть камушков и швырнула их в заросли. Садовник закрыл глаза, но бирючина была такой густой, что ни один камушек не попал в него.
        - Ты его предупредил! Ты подлый карлик! - завопила миссис Вон.
        Она бросила еще одну горсть камней, которые тоже не принесли садовнику никакого вреда. Тот факт, что ей не удавалось никак отыграться на беспомощном, висящем вниз головой садовнике, еще больше вывел ее из себя.
        - Ты предал меня! - закричала она.
        - Если бы вы убили его, то попали бы в тюрьму, - попытался вразумить ее Эдуардо.
        Но она уже шагала прочь от него, и, даже вися вверх тормашками, он видел, что она направляется к дому. Ее маленькие целенаправленные шаги… ее плотно сбитые маленькие ягодицы. Она еще не успела дойти до двери, а он уже знал, что она с треском захлопнет ее за собой. Эдуардо давно уже представлял себе, как это случится; она была вспыльчивой женщиной, чемпионом по хлопанью дверями - словно громкий хлопок как-то компенсировал ей собственную миниатюрность. Садовник боялся маленьких женщин, он всегда думал, что их гнев непропорционален их размерам. Его собственная жена была крупной и утешительно мягкой, и ее добродушие сочеталось с щедрым, незлобивым нравом.
        - Убери этот хлам! И убирайся! Это твой последний день здесь! - кричала миссис Вон садовнику Эдуардо, который висел совершенно неподвижно, словно недоумение парализовало его. - Ты уволен! - добавила она.
        - Но я не могу спуститься! - тихо отозвался он, зная даже прежде, чем начал говорить, что она, не дослушав его, захлопнет дверь.
        Несмотря на растянутую мышцу брюшины, Эдуардо нашел в себе силы преодолеть боль; ему явно помогало чувство попранной справедливости, потому что ему удалось еще раз сделать гимнастический присед из положения вниз головой и удержаться в этой мучительной позе достаточно долго, чтобы расшнуровать ботинок. Теперь его нога была свободна. Он полетел головой вниз в самую гущу зарослей, пытаясь двигать ногами и руками, и (к собственному облегчению) приземлился среди корней на все четыре точки опоры; из кустов он выполз во дворик, выплевывая изо рта веточки и листья.
        Эдуардо все еще поташнивало, и он пребывал в некоем сомнамбулическом состоянии - слишком долго он дышал выхлопными газами «линкольна», а верхняя губа у него была расцарапана веткой. Он попытался было идти, но тут же снова упал на четвереньки, и в этом животном положении добрался до забитого фонтана. Забыв о кальмаровых чернилах, он сунул голову в воду. Вода оказалась грязной и пахла рыбой, и, когда садовник вытащил оттуда голову и отжал воду из волос, руки и лицо у него приобрели цвет сепии. Поднимаясь по стремянке за оставшимся наверху ботинком, Эдуардо едва сдерживал рвоту.
        Потом ошарашенный человек какое-то время бесцельно бродил, прихрамывая, по дворику, - если уж он был уволен, то заниматься сбором порнографических обрывков (чего требовала миссис Вон) не имело смысла. Он считал неумным выполнять какую бы то ни было работу для женщины, которая не только уволила его, но еще и оставила умирать; тем не менее, когда он надумал уходить, обнаружилось, что «линкольн», в котором кончился бензин, блокирует выезд. Грузовичок Эдуардо, всегда стоящий не на виду (за будкой с садовым инструментом, гаражом и теплицей), не мог проехать мимо бирючины, пока там стоял «линкольн». Садовнику пришлось отсосать бензин из газонокосилки, чтобы завести «линкольн» и вернуть брошенную машину в гараж. Увы, это его деяние не осталось незамеченным миссис Вон.
        Она предстала перед Эдуардо во дворике, где их разделял только фонтан. Грязная вода в фонтане с виду была что твоя мелкая поилка для птиц, в которой утонуло не меньше сотни летучих мышей. Миссис Вон держала что-то в руке (это был чек), и еле державшийся на ногах садовник настороженно смотрел на нее. Когда миссис Вон начала обходить фонтан в направлении садовника, он захромал в сторону так, чтобы фонтан оставался между ними.
        - Тебе что - это не нужно? Это твой последний чек! - проговорила злобная маленькая женщина.
        Эдуардо замер. Если она собиралась заплатить, то, может, ему стоит остаться и убрать эти порнографические клочки. Ведь в конечном счете уход за имением Вонов был в течение многих лет основным источником его дохода. Садовник был гордый человек, а эта маленькая сука унизила его, но в то же время он не мог не думать, что коли это его последний чек от нее, то сумма в нем должна быть внушительной.
        Выставив перед собой руки, Эдуардо осторожно двинулся вокруг загаженного фонтана в направлении миссис Вон. Она позволила ему приблизиться к ней. До нее уже можно было достать рукой, когда она быстренько сложила свой чек - лодочкой - и пустила его в мутную воду. Чек поплыл по похоронного цвета фонтану, и Эдуардо пришлось зайти за ним в фонтан, что он сделал не без трепета.
        - Иди, порыбачь! - завизжала миссис Вон.
        Едва выудив чек из воды, Эдуардо понял, что чернила смылись; он не смог прочесть, какая сумма там была написана, не мог разобрать корявую подпись миссис Вон. И еще не выйдя из пахнущей рыбой воды, он знал (даже не посмотрев на ее высокомерную удаляющуюся фигуру), что сейчас снова хлопнет дверь. Уволенный садовник отер бесполезный чек о штанину и сунул в свой бумажник; он не знал, для чего сделал это.
        Эдуардо покорно вернул лестницу на ее обычное место у теплицы. Он увидел грабли, которые собирался починить, и даже на несколько секунд задумался - что ему с ними делать; он оставил грабли на верстаке в будке для садовых инструментов. После этого можно было уже отправляться домой; он уже неторопливо хромал к грузовичку, но тут увидел три больших мешка для листьев, которые он уже заполнил обрывками разорванных рисунков; по его прикидке, для оставшихся обрывков могло потребоваться еще два мешка.
        Он взял первый из трех полных мешков и вытряхнул его на лужайку. Ветер быстро разнес часть обрывков, но садовника это не удовлетворило, он, хромая, прошел по кипе, пиная ее ногами, как ребенок - кипу листьев. Длинные полосы разлетелись по саду и засорили купальню для птиц. Кусты роз в задней части двора, где тропинка вела к берегу, действовали на обрывки и клочья бумаги, как магнит; лоскуты бумаги цеплялись за все, что попадалось на их пути, словно мишура - за елку.
        Садовник, взяв два оставшихся мешка, похромал в сад. Первый из этих мешков он вывернул в фонтан, где масса разодранной бумаги впитывала черноватую воду, как гигантская неподвижная губка. Расправляясь с последним полным мешком, где, по случайному совпадению, оказались некоторые из наилучших (хотя и в значительной степени погубленных) изображений паха миссис Вон, Эдуардо доказал, что отнюдь не исчерпал свое воображение. Осененный свыше садовник принялся кругами ходить по дворику, держа открытый мешок над своей головой. Этот мешок напоминал сейчас воздушного змея, не желающего лететь, но бесчисленные клочки порнографии взмывали-таки в воздух - они поднимались в бирючину, из которой героический садовник извлек их немногим ранее, поднимались они и выше бирючины. Словно вознаграждая Эдуардо Гомеса за его мужество, разыгравшийся морской ветерок унес изображения грудей и вагины миссис Вон в разные концы Джин-лейн.
        Позднее в саутгемптонскую полицию поступило сообщение о том, что два мальчика на велосипедах имели сомнительное удовольствие созерцать анатомические подробности тела миссис Вон, обнаруженные ими на значительном удалении от Джин-лейн - на Ферст-Нек-лейн, что свидетельствовало о силе ветра, который смог доставить туда через озеро Агавам сей конкретный крупный план соска миссис Вон и аномально увеличенное изображение ее ареолы. (Мальчики, которые были братьями, принесли клочки этого порнографического рисунка домой, где их родители обнаружили эту непристойность и вызвали полицию.)
        Озеро Агавам, которое было не больше пруда, отделяло Джин-лейн от Ферст-Нек-лейн, где (в тот самый момент, когда Эдуардо выпускал на свободу остатки рисунков Теда) сам художник проводил в жизнь план соблазнения полненькой восемнадцатилетней девицы. Глори привела Теда к себе домой, чтобы познакомить его с матерью; сделала она это главным образом потому, что своей машины у девушки не было, и она должна была получить разрешение родительницы, чтобы взять семейный автомобиль.
        От книжного магазина до дома Глори на Ферст-Нек-лейн было рукой подать, беда была только в том, что первые тонкие попытки обольщения студентки, предпринимаемые Тедом, несколько раз прерывались оскорбительными вопросами глупой грушевидной подружки Глори. Эффи была куда меньшей, чем Глори, поклонницей «Двери в полу»; эта трагически некрасивая девица не писала свою курсовую об атавистических корнях изображенных Тедом Коулом символов страха. Хотя Эффи и была невыносимо уродливой, но всякого дерьма в ней было куда меньше, чем в Глори.
        В Эффи было куда меньше дерьма, чем в самом Теде. Эта жирная девица была к тому же прозорливой - за время их короткой прогулки она успела невзлюбить знаменитого автора; и помимо всего прочего, усугубляющееся ловеласничанье Теда Эффи воспринимала именно как ловеласничанье, а не что-либо иное. Глори же если и видела его наступление, то никакого сопротивления не оказывала.
        Теда удивило, что он неожиданным образом почувствовал интерес (сексуального характера) к матери Глори. Если Глори была слишком юна и неопытна на его обычный вкус (к тому же и с весом у нее был перебор), то ее мать была старше Марион и принадлежала к тому типу женщин, которые, как правило, ничуть не привлекали Теда.
        Миссис Маунтсьер была неестественно худа вследствие полной потери аппетита после недавней и совершенно неожиданной смерти ее мужа. Тед увидел перед собой женщину, которая не только явно любила своего мужа, но к тому же (и это было очевидно даже для Теда) оставалась вдовой, которую так и не отпустила скорбь. Иными словами, она принадлежала к тем женщинам, соблазнить которых было невозможно - она всякому дала бы отпор; правда, Тед Коул был отнюдь не всякий, и он не смог подавить в себе неожиданно возникшего влечения к ней.
        Глори, видимо, унаследовала склонность к полноте от бабки или еще более отдаленного предка. Миссис Маунтсьер обладала классической, но призрачной красотой той же закваски, что и неподражаемая красота Марион. Если вечная скорбь Марион отвращала от нее Теда, то королевская печаль миссис Маунтсьер была для него привлекательной. Но при этом его тяга к ее дочери ничуть не уменьшилась - неожиданно выяснилось, что он хочет сразу обеих!
        Большинство мужчин, оказавшись в подобной ситуации, подумали бы: «Ну и дилемма!» Но Тед мыслил только в категориях возможностей.

«Ну и возможность!» - думал Тед, позволив миссис Маунтсьер приготовить ему сэндвич (в конечном счете ведь уже пришло время ланча), и уступил настойчивости Глори, позволив ей засунуть его джинсы и мокрые туфли в сушилку.
        - Они высохнут минут через пятнадцать - двадцать, - пообещала ему восемнадцатилетняя девушка. (Чтобы высушить туфли, нужно было как минимум полчаса, но он никуда не торопился.)
        Тед поглощал сэндвич, сидя в халате, принадлежавшем покойному мистеру Маунтсьеру. Миссис Маунтсьер показала Теду, где находится ванная, чтобы он мог переодеться, и подала ему халат ее покойного мужа с выражением скорби, показавшимся Теду особо привлекательным.
        Тед еще не пытался соблазнять вдов, не говоря уж об одновременном соблазнении матери и дочери. Лето он провел, рисуя миссис Вон. Иллюстрации к незаконченному
«Шуму - словно кто-то старается не шуметь» давно лежали без движения - он едва только начал думать, что это должны быть за иллюстрации. Но вот здесь, в удобном доме на Ферст-Нек-лейн, ему явился весьма многообещающий портрет матери с дочерью - он знал, что должен попытаться нарисовать его.
        Миссис Маунтсьер ничего не ела за обедом. Худоба ее лица, казавшегося фарфорово-хрупким в полуденном свете, наводила на мысль, что аппетит у нее в лучшем случае появлялся лишь изредка или что у нее трудности с пищеварением. Она изящно припудривала темные круги под глазами; как и Марион, миссис Маунтсьер могла спать лишь урывками, достигая крайнего истощения. Тед обратил внимание, что большой палец левой руки миссис Маунтсьер постоянно прикасался к обручальному кольцу, хотя сама она и не отдавала себе отчета в том, как часто делает это.
        Когда Глори увидела, что ее мать делает с обручальным кольцом, она ухватила мать за руку и сжала ее. Миссис Маунтсьер посмотрела на дочь благодарным и извиняющимся взглядом, в котором промелькнула и взаимная любовь, словно письмо просунули под дверь. (На первом рисунке Тед изобразит дочь и мать - дочь будет держать руку матери.)
        - Знаете, это как нельзя кстати, - начал он. - Я ищу подходящие типажи для портрета матери с дочерью - это заготовки для моей будущей книги.
        - Еще одна детская книга? - спросила миссис Маунтсьер.
        - Категорически да, - ответил ей Тед, - правда, я не думаю, что мои книги и на самом деле детские. Во-первых, существуют матери, которые должны их покупать, и - обычно - матери первыми и читают их вслух. Дети обычно слушают их, прежде чем научатся читать. А когда эти дети вырастают, они нередко возвращаются к моим книгам и перечитывают их.
        - Именно так и случилось со мной! - сказала Глори.
        Эффи, которая слушала это с надутым видом, закатила глаза.
        Все, кроме Эффи, были довольны. Миссис Маунтсьер получила заверение в том, что матери имеют приоритет. Глори был сделан комплимент: она уже перестала быть ребенком - знаменитый автор признавал, что она теперь взрослая.
        - И какого рода рисунки у вас в голове? - спросила миссис Маунтсьер.
        - Значит, так. Для начала я хочу нарисовать вас и вашу дочь вместе, - сказал ей Тед. - Таким образом, когда я буду рисовать каждую из вас по отдельности, присутствие отсутствующего будет… некоторым образом очевидно.
        - Ой, ма, как здорово! Ты хочешь? - спросила Глори. (Эффи снова закатила глаза, но Тед никогда не обращал внимания на непривлекательных особ.)
        - Не знаю. Сколько на это потребуется времени? - спросила миссис Маунтсьер. - И кого из нас вы хотите рисовать первым? Я хочу сказать - по отдельности. Я хочу сказать, после того как вы нарисуете нас вместе. - (Тед, охваченный лихорадкой желания, понял, что вдова готова.)
        - Когда у вас начинаются занятия? - спросил Тед у Глори.
        - Числа пятого сентября, - сказала Глори.
        - Третьего, - поправила ее Эффи. - И ты собиралась провести уик-энд на День труда[Этот праздник отмечается в первый понедельник сентября.] в Мене - вместе со мной, - добавила она.
        - Тогда я первой буду рисовать Глори, - сказал Тед миссис Маунтсьер. - Сначала вас обеих вместе. Потом Глори одну. Потом, когда Глори вернется в колледж, - вас одну.
        - Ой, не знаю, - сказала миссис Маунтсьер.
        - Да что ты, ма. Это же будет так интересно! - сказала Глори.
        - Ну…
        Это было знаменитое Тедово бесконечное «ну».
        - Что «ну»? - грубо спросила Эффи.
        - Я хочу сказать, что - ну, не обязательно принимать решение сегодня, - сказал Тед миссис Маунтсьер. - Подумайте, - сказал он Глори.
        Тед знал, о чем уже думает Глори. С Глори у него не будет никаких трудностей. А потом… ах, какими долгими и приятными предвидятся осень и зима! (Тед представлял себе изумительно медленное соблазнение скорбящей миссис Маунтсьер - на это могут уйти несколько месяцев, а то и год.)
        Чтобы позволить и матери и дочери вместе отвезти его назад в Сагапонак, от него потребовалась немалая тактичность. Свои услуги предложила миссис Маунтсьер, но потом она поняла, что ущемляет чувства дочери, что Глори настроилась сама отвезти автора и иллюстратора домой.
        - Да бога ради, Глори, вези ты, пожалуйста, - сказала миссис Маунтсьер. - Я даже не поняла, как тебе этого хочется.
        Тед подумал, что если они будут ссориться, то это только помешает его плану.
        - Если быть эгоистом, - сказал он, обаятельно улыбаясь Эффи, - то для меня будет большой честью, если вы все отвезете меня домой.
        Хотя его обаяние не подействовало на Эффи, мать и дочь мгновенно примирились. Пока.
        Тед к тому же выступил в роли миротворца, когда они принялись решать - кому сидеть за рулем: Глори или миссис Маунтсьер.
        - Лично я думаю, - сказал он, улыбаясь Глори, - что люди вашего возраста водят машины лучше, чем их родители. С другой стороны, - он повернул свою улыбку к миссис Маунтсьер, - люди вроде нас - невыносимые пассажиры. - Тед снова повернулся к Глори. - Пусть машину ведет ваша матушка, - сказал он девушке. - Это единственный способ исключить ее из числа пассажиров.
        Хотя Тед, казалось, не обращает внимания на то, как Эффи закатывает глаза, на сей раз он предвосхитил ее реакцию - повернулся к несчастной уродине и сам закатил глаза, чтобы показать ей, что он все видит.
        Любой, кто видел их в машине, мог подумать, что это обычная семья. Миссис Маунтсьер была за рулем рядом с лишенной прав знаменитостью на пассажирском сиденье. На заднем сиденье ехали дети. Та, которую угораздило родиться уродиной, естественно, была мрачна и погружена в себя; вероятно, этого и следовало ожидать, потому что ее «сестренка» была в сравнении с ней красоткой. Эффи сидела за спиной Теда, уставясь в его затылок. Глори сидела, наклонясь вперед и заполняя собой пространство между двумя передними сиденьями темно-зеленого «сааба» миссис Маунтсьер. Поворачиваясь на своем месте, чтобы созерцать поразительный профиль миссис Маунтсьер, Тед мог видеть и жизнерадостную, хотя, может быть, и не ахти какую красивую дочь.
        Миссис Маунтсьер была хорошим водителем - она ни разу не оторвала взгляда от дороги. Дочь же не могла оторвать глаз от Теда. Пусть день и начался так неудачно, но зато теперь он сулил прекрасные возможности! Тед бросил взгляд на часы и с удивлением увидел, что день только начался. Он будет дома еще до двух - масса времени, чтобы показать мастерскую матери и дочери, пока еще за окном светло. Когда миссис Маунтсьер миновала озеро Агавам и свернула с Дьюн-роуд на Джин-лейн, Тед решил, что нельзя судить о том, какой будет день, по его началу. Тед настолько был занят визуальным сравнением матери и дочери, что совсем не смотрел на дорогу.
        - А-а, так вы едете этим путем… - шепотом сказал он.
        - Почему вы шепчете? - спросила его Эффи.
        На Джин-лейн миссис Маунтсьер была вынуждена притормозить и двигаться с черепашьей скоростью. Вся улица была закидана бумагой, висевшей и на живых изгородях. Миссис Маунтсьер вела машину, а вокруг нее кружились клочки бумаги. Один лоскут прилип к лобовому стеклу. Миссис Маунтсьер решила было остановить машину, но Тед сказал ей:
        - Не останавливайтесь! Включите дворники.
        - Вот вам и разговоры о трудных пассажирах… - заметила Эффи.
        Но, к облегчению Теда, дворники сделали свое дело, и оскорбительный клочок улетел прочь. (Тед успел разглядеть подмышку миссис Вон - рисунок был из самого срамного ряда: она лежала на спине, закинув за голову скрещенные руки.)
        - А что это такое? - спросила Глори.
        - Наверно, чей-то мусор, - ответила ее мать.
        - Да, - сказал Тед. - Чья-то собака залезла в мусорный бачок.
        - Ужас какой, - заметила Эффи.
        - Кто бы это ни сделал, его нужно оштрафовать, - сказала миссис Маунтсьер.
        - Да, - согласился Тед. - Даже если правонарушитель - пес, нужно оштрафовать пса!
        Все, кроме Эффи, рассмеялись.
        Когда они приблизились к концу Джин-лейн, веселенький хоровод бумажных обрывков обстал двигающуюся машину; впечатление было такое, будто разодранные свидетельства унижения миссис Вон не хотят отпускать Теда. Но наконец они повернули за угол, и перед ними оказалась чистая дорога. Тед ощутил прилив безумного счастья, хотя и не предпринимал никаких попыток выразить его. На него снизошел редкий момент рефлексии - почти библейская мудрость обуяла его. Вспоминал ли он о своем незаслуженном спасении от гнева миссис Вон, наслаждался ли пьянящим обществом миссис Маунтсьер и ее дочери, всеподавляющая мысль, словно литания, неизменно пульсировала в его мозгу. Снова и снова, опять и опять: похоть порождает похоть, похоть порождает похоть. В этом-то и было самое захватывающее.
        Авторитет письменного слова
        Историю, которую Эдди рассказал Рут в машине, она запомнила навсегда. Если она хоть на секунду забывала о ней, ей было достаточно взглянуть на шрам, на всю жизнь оставшийся на ее правом указательном пальце. (Когда Рут перевалило за сорок, шрам был таким маленьким, что увидеть его могла только она сама или тот, кто знал об этом шраме, - тот, кто искал его на ее пальце.)
        - Жила-была маленькая девочка, - начал Эдди.
        - И как ее звали? - спросила Рут.
        - Рут, - ответил Эдди.
        - Хорошо, - сказала Рут. - Давай дальше.
        - Она порезала пальчик о битое стекло, - продолжал Эдди, - и из пальчика потекла кровь. Кровь все текла, текла и текла, Рут даже представить себе не могла, что у нее в пальчике столько крови. Она подумала, что кровь, наверно, притекает откуда-то из другого места, из остального ее тела.
        - Верно, - сказала Рут.
        - Но когда ее привезли в больницу, ей потребовалось только два укола и два шва.
        - Три иголки, - напомнила ему Рут, пересчитывая швы.
        - Да-да, - согласился Эдди. - Но Рут была очень храброй, и она даже не возражала против того, что ей на целую неделю запретили купаться или даже мочить пальчик, когда она моется в ванной.
        - А почему я не возражала? - спросила его Рут.
        - Ну, хорошо, может, ты и возражала немножко, - признал Эдди. - Но ты не жаловалась.
        - Я была храброй? - спросила четырехлетняя девочка.
        - Была… ты и теперь храбрая, - сказал ей Эдди.
        - А что значит «храбрая»? - спросила его Рут.
        - Это значит, что ты не плакала, - сказал Эдди.
        - Немного я все же плакала, - напомнила ему Рут.
        - Ну да, немного, - сказал ей Эдди. - «Храбрая» означает, что ты принимаешь то, что с тобой происходит, - ты только пытаешься не падать духом.
        - Расскажи мне еще о порезе, - сказала девочка.
        - Когда доктор снял швы, шрам оказался тонким, белым и совершенно прямым, - сказал ей Эдди. - И теперь, если тебе когда-нибудь в жизни понадобится быть храброй, ты только посмотри на свой шрам.
        Рут посмотрела на шрам.
        - Он всегда будет тут? - спросила она Эдди.
        - Всегда, - ответил он. - Твоя рука станет большой, и твой палец станет большим, но размер шрама не изменится. Когда ты вся вырастешь, шрам будет казаться меньше, но только потому что вся ты станешь больше, на самом деле шрам не изменится. Он станет не таким заметным, а это значит, что с годами увидеть его будет все труднее и труднее. Тебе придется показывать его людям в ярком свете и говорить: «Вы видите мой шрам?» А им придется смотреть очень внимательно - только тогда они смогут его увидеть. А вот ты всегда сможешь его увидеть, потому что будешь знать, где искать. И конечно, он всегда будет виден на отпечатке пальца.
        - А что такое отпечаток пальца? - спросила Рут.
        - Ну, это трудно показать в машине, - сказал Эдди.
        Когда они добрались до пляжа, Рут снова задала ему этот вопрос, но пальчики Рут были слишком маленькими, чтобы оставить отпечатки даже во влажном песке, а может, песок был слишком крупнозернистым. Пока Рут играла в водичке у самого берега, желто-коричневый антисептик смылся окончательно, но шрам на ее пальце остался яркой белой линией. И только когда они заехали в ресторан, она смогла увидеть, что такое отпечаток.
        На тарелку, где лежал приготовленный на гриле сэндвич с сыром и картошка фри, Эдди налил немного кетчупа, потом взял Рут за правую руку и обмакнул ее указательный палец в эту коричневатую лужицу, после чего легонько прижал его к бумажной салфетке. Кроме отпечатка указательного пальца ее правой руки Эдди сделал такой же отпечаток и указательного пальца левой. Потом Эдди предложил ей посмотреть на отпечатки через стакан с водой, который действовал как увеличительное стекло и позволил Рут увидеть все завитки. И она увидела этот шрам, который останется там навсегда: идеально ровная вертикальная линия на ее правом указательном пальце; увеличенная стаканом с водой, она казалась раза в два больше, чем сам шрам.
        - Это твои отпечатки - ни у кого больше не будет таких отпечатков, как у тебя, - сказал ей Эдди.
        - И мой шрам всегда будет здесь? - снова спросила его Рут.
        - Твой шрам навсегда останется частью тебя, - пообещал ей Эдди.
        После ланча в Бриджгемптоне Рут захотела взять с собой салфетку со своими отпечатками. Эдди положил ее в конверт вместе с нитками и корочкой. Он увидел, что корочка сморщилась - она стала размером с четверть божьей коровки, но такого же красноватого цвета и с такими же черными пятнышками.
        Приблизительно в 2.15 того дня Эдди О'Хара свернул на Парсонадж-лейн в Сагапонаке. Еще издалека увидев, что ни грузовика с грузчиками, ни «мерседеса» Марион у дома Коулов нет, он испытал облегчение. Но на подъездной дорожке был припаркован незнакомый автомобиль - темно-зеленый «сааб». Эдди притормозил, и «шеви» пополз со скоростью улитки, а Тед, этот закоренелый бабник, прощался с тремя женщинами в
«саабе».
        Тед уже успел показать будущим натурщицам - миссис Маунтсьер и ее дочери Глори - свою мастерскую. Эффи отказалась покидать заднее сиденье машины. Бедняжка Эффи опередила свое время: она была цельной, проницательной и умной молодой женщиной, оказавшейся в оболочке, какая у большинства мужчин вызывает отторжение или презрение; из трех женщин в темно-зеленом «саабе» в ту пятницу лишь одной Эффи хватило проницательности увидеть, что Тед Коул ненадежен, как рваный презерватив.
        На секунду у Эдди перехватило дыхание - ему показалось, что за рулем темно-зеленого «сааба» сидит Марион, но, свернув на подъездную дорожку, он увидел, что миссис Маунтсьер вовсе не так похожа на Марион, как ему почудилось. Надежда Эдди умерла через секунду, в течение которой он было решил, что Марион передумала.

«Она не бросает Рут, - подумал он. - И меня».
        Но миссис Маунтсьер была не Марион, и дочь миссис Маунтсьер не была похожа на Алис - хорошенькую няньку-студентку, презираемую Эдди. (Эдди уже успел было прийти к заключению, что Глори - это Алис.) Теперь Эдди понял, что это всего лишь компания женщин, которые подвезли Теда домой. Любопытно, спрашивал себя Эдди, к какой из них проявляет интерес Тед, уж конечно, не к той, что сидит сзади.
        Когда темно-зеленый «сааб» выехал с подъездной дорожки, Эдди по невинному, лишь слегка недоумевающему выражению Теда сразу же понял, что тот не знает об отъезде Марион.
        - Папа! Папа! - закричала Рут. - Хочешь посмотреть мои ниточки? Их четыре штуки. И корочка есть. Покажи папе корочку! - сказала четырехлетняя девочка Эдди, который протянул конверт Теду.
        - Это мои отпечатки пальцев, - объяснила девочка отцу, который недоуменно смотрел на салфетку с пятнами кетчупа.
        - Осторожнее, а то корочку унесет ветер, - предупредил Эдди Теда.
        Корочка была такая маленькая, что Тед рассматривал ее, не вынимая из конверта.
        - Ух, какие хорошенькие, Рути, - сказал отец Рут. - Итак… вы, значит, были у доктора - снимали у нее швы? - спросил Тед у Эдди.
        - А потом ездили на пляж и обедали, - сказала отцу Рут. - Я съела сэндвич с сыром на гриле и картошку фри с кетчупом. А Эдди показал мне мои отпечатки пальцев. У меня навсегда останется мой шрам.
        - Здорово, Рути.
        Тед смотрел, как Эдди извлекает пляжную сумку из «шеви». Наверху были листочки бумаги из магазина рамок в Саутгемптоне - история лета 58-го года, написанная Эдди для Пенни Пиарс. Эдди увидел эти листочки, и ему пришла в голову мысль. Он подошел к багажнику «шеви» и вытащил обновленную, в новой рамке фотографию Марион в Париже. Тед со все возрастающим беспокойством следил за каждым движением Эдди.
        - Ну, я вижу, эта фотография наконец-то готова, - заметил Тед.
        - Папа, мы получили ножки! Фотографию отремонтировали, - сказала Рут.
        Тед поднял дочку и поцеловал в лобик.
        - У тебя песок в волосах, и ты вся соленая от морской воды - нужно помыться, Рути.
        - Только без шампуня! - воскликнула Рут.
        - Нет, Рут, помыться нужно с шампунем.
        - Но я ненавижу шампуни, у меня от них слезы! - кричала Рут.
        - Ну… - произнес, как всегда, Тед. Он не мог оторвать глаз от Эдди. Наконец он сказал ему: - Я довольно долго ждал тебя сегодня утром. Ты где был?
        Эдди протянул ему страницы, написанные им для Пенни Пиарс.
        - Дама из магазина рамок попросила меня написать это, - начал Эдди. - Она хотела, чтобы я в письменном виде объяснил ей, почему я не уйду из ее магазина без фотографии.
        Тед не взял листы, но поставил Рут на землю и обвел взглядом свой дом.
        - Где Алис? - спросил он у Эдди. - Разве не она должна быть сегодня днем? Где нянька? И где Марион?
        - Я искупаю Рут, - ответил ему Эдди.
        Шестнадцатилетний парнишка снова протянул Теду листы.
        - Вы бы лучше прочли это, - сказал ему Эдди.
        - Отвечай мне, Эдди.
        - Сначала прочтите это, - сказал Эдди.
        Он поднял Рут и понес ее к дому; пляжная сумка болталась на его плече. Рут он держал одной рукой, а в другой нес фотографию Марион и ножек.
        - Ты прежде не купал Рут, - в спину ему сказал Тед. - Ты не знаешь, как ее купать!
        - Я соображу. Рут мне может подсказать, - отозвался Эдди. - Прочтите эти листы, - повторил он.
        - Ну, хорошо, хорошо, - сказал Тед и начал читать вслух: - «Вы можете себе представить Марион Коул?» Эй, что это такое?
        - Это единственные стоящие строки, которые я написал за все лето, - ответил Эдди, занося Рут в дом.
        Войдя внутрь, Эдди задумался, как ему донести Рут до ванной - до любой из нескольких ванн в доме, - чтобы она не заметила, что фотографии ее мертвых братьев отсутствуют.
        Зазвонил телефон. Эдди надеялся, что это Алис. Не выпуская из рук Рут, он снял трубку в кухне. Прежде в кухне было не больше трех или четырех фотографий Томаса и Тимоти, и Эдди надеялся, что Рут не заметит их исчезновения. А под призывный звон телефона Эдди с Рут на руках, как метеор, пронесся через переднюю. Рут могла и не заметить темные прямоугольники невыцветших обоев и оставленные Марион гвоздики на голых стенах.
        Звонила Алис. Эдди сказал, чтобы она приезжала как можно скорее, потом он перекинул Рут себе на плечо и - крепко держа ее - побежал вверх по лестнице.
        - Это гонки в ванную! - сказал Эдди. - Ты в какой ванной хочешь мыться? В ванной папы и мамы? В моей? В другой?
        - В твоей! - взвизгнула Рут.
        Он понесся по длинному коридору на втором этаже, с удивлением отмечая, как заметны гвозди, на которых прежде висели фотографии, в голой стене. Некоторые из них были черные, некоторые золотистые или серебряные. И все они казались какими-то уродливыми. Впечатление было такое, будто дом подвергся нашествию металлических жучков.
        - Ты это видел? - спросила Рут.
        Но Эдди, не замедляя шага, нес ее в ванную в дальнем конце коридора; там он водрузил фотографию Марион в отеле «Дю Ки-Вольтер» на то самое место, где она была в начале лета.
        Эдди открыл краны и начал раздевать Рут; при этом ему приходилось преодолевать сопротивление девочки, потому что, пока Эдди стягивал с нее футболку, она пыталась разглядывать стены ванной. Кроме фотографии Марион в Париже, на стенах не было больше ни одной картинки. Голые гвозди казались многочисленнее, чем на самом деле. У Эдди возникло впечатление, что эти металлические жуки ползут по стене.
        - А где остальные фотки? - спросила Рут, когда Эдди посадил ее в наполняющуюся ванну.
        - Наверно, твоя мама их перевесила, - сказал ей Эдди. - Посмотри-ка на себя - вон у тебя песок между пальцев ног. И в волосах. И в ушах!
        - Он у меня и в щелочке - всегда туда набивается, - заметила Рут.
        - Да-да… - сказал Эдди. - Пора принять ванну, верно?
        - Только без шампуня, - настаивала Рут.
        - Но у тебя песок в волосах, - сказал ей Эдди.
        Душ в ванной был на гибком шланге, и Эдди принялся поливать визжащую девочку.
        - Без шампуня!
        - Мы возьмем самую малость шампуня, - сказал ей Эдди. - Ты только закрой глаза.
        - Он мне и в уши попадет! - закричала четырехлетняя девочка.
        - А я думал, ты храбрая. Разве ты не храбрая? - спросил у нее Эдди.
        Как только мытье головы с шампунем было закончено, Рут прекратила кричать, и Эдди позволил ей играть с душем, пока она не обрызгала его.
        - А куда мама перевесила фотки? - спросила Рут.
        - Не знаю, - признался Эдди. (К вечеру, даже до наступления темноты, этот вопрос превратится в рефрен.)
        - А мама из коридоров тоже фотки перевесила? - спросила девочка.
        - Да, Рут.
        - Почему?
        - Не знаю, - повторил он. Показывая на стены ванной, Рут сказала:
        - Но вот эти штуки мама оставила на месте. Как они называются?
        - Гвоздики, - сказал Эдди.
        - Почему мама оставила их на месте? - спросила Рут.
        - Не знаю, - повторил Эдди.
        Девочка стояла в ванной, из которой уходила вода со взвешенным в ней песком. Как только Эдди переставил Рут из ванны на коврик, девочка начала дрожать.
        Вытирая ее полотенцем, он понять не мог, как будет расчесывать волосы девочки - они были длинные и запутанные. Эдди отвлекся, пытаясь вспомнить слово в слово, что он написал Пенни Пиарс, а еще он пытался представить реакцию Теда на некоторые предложения. Например: «По моим оценкам, мы с Марион занимались любовью не меньше шестидесяти раз». А за тем предложением шли другие: «Когда Рут вернется домой, там уже не будет ни ее матери, ни фотографий. Исчезнут ее мертвые братья и ее мать».
        Вспоминая слово в слово последний абзац, Эдди спрашивал себя, понравится ли Теду заключение.

«Я просто подумал, что девочке, наверно, будет необходимо хоть что-нибудь рядом с ее кроваткой этой ночью, - написал Эдди. - Там не останется ни одной фотографии, а она к ним так привыкла. Я подумал, что, если будет хотя бы одна, а особенно ее матери…»
        Эдди уже завернул Рут в полотенце, когда заметил, что Тед стоит в дверях. Они без звука обменялись взглядами, и Эдди поднял девочку и вручил ее отцу, а Тед отдал Эдди исписанные им листы бумаги.
        - Папа! Папа! - сказала Рут. - Мама перевесила все фотки! Оставила только… как они называются? - спросила она Эдди.
        - Гвоздики.
        - Верно, - сказала Рут. - Зачем она это сделала? - спросила отца четырехлетняя девочка.
        - Не знаю, Рути.
        - Я приму по-быстрому душ, - сказал Эдди Теду.
        - Ты уж давай побыстрее, - сказал ему Тед, неся дочку в коридор.
        - Посмотри на… как они называются? - спросила Рут Теда.
        - Гвоздики для рамок, Рути.
        Только приняв душ, Эдди понял, что Тед и Рут сняли фотографию Марион со стены в ванной; наверно, ее отнесли в комнату Рут. Эдди был очарован тем, что сбывается им написанное. Он хотел побыть наедине с Тедом, рассказать ему обо всех инструкциях, полученных им от Марион, добавив от себя все, что было в его силах. Он хотел причинить боль Теду, припомнив как можно больше откровенных деталей. Но в то же время Эдди хотел уберечь от этой правды Рут. И через тридцать семь лет не оставит его это желание: солгать ей, сказать ей что-то такое, отчего ей станет лучше.
        Одевшись, Эдди сунул записанные им страницы в свою дорожную сумку. Скоро ему нужно будет собираться, и он ни в коем случае не хотел забыть свою писанину. Но, к его удивлению, дорожная сумка оказалась не пустой - на дне лежал розовый кашемировый джемпер Марион; еще она положила туда свой шелковый сиреневый лифчик и такого же цвета трусики, хотя она и говорила когда-то, что сиреневое плохо сочетается с розовым. Она знала, что для Эдди самым главным были вырез и кружева.
        Эдди быстро просмотрел содержимое сумки, надеясь найти что-нибудь еще - может быть, Марион оставила письмо. То, что он нашел, удивило его не меньше оставленной ею одежды. Это был помятый, имеющий форму батона подарок, врученный Эдди отцом, когда он садился на паром, направляющийся на Лонг-Айленд; это был подарок для Рут, обертка которого за лето на дне сумки превратилась в черт знает что. Эдди подумал, что момент сейчас не подходящий для подарка, каким бы он ни был.
        Внезапно он подумал об иной возможности использования листов, написанных им для Пенни Пиарс и показанных Теду. Когда появится Алис, эти записи будут полезны, чтобы ввести ее в курс дела; конечно же, нянька должна знать, что случилось, по крайней мере если она захочет понять, какие чувства обуревают Рут. Эдди сложил листы и сунул их в правый задний карман. Джинсы еще были мокроваты, потому что он надел их на мокрые плавки, которые были на нем на пляже. Десятидолларовая купюра, всученная ему Марион, тоже была влажной, как и визитка Пенни Пиарс с ее домашним телефоном, приписанным от руки. Он и то и другое сунул в свою дорожную сумку - они уже перешли в категорию сувениров, напоминающих о лете 58-го года; Эдди только-только начал понимать, что это лето стало и водоразделом в его жизни, и наследством, которое Рут будет нести с собой так же долго, как и свой шрам.

«Бедняжка», - думал Эдди, не понимая, что и это водораздел.
        В шестнадцать Эдди О'Хара перестал быть юношей в том смысле, что он больше не был погружен в одного себя - он волновался и за кого-то еще. Остальную часть этого дня и этого вечера, пообещал себе Эдди, все, что он будет делать и говорить, он будет делать и говорить для Рут. Он пошел по коридору к комнате Рут, где Тед уже повесил фотографию Марион с ножками на один из множества свободных гвоздиков на голых стенах.
        - Смотри, Эдди! - закричала девочка, указывая на фотографию матери.
        - Вижу, - отозвался Эдди. - Очень хорошее место.
        Снизу раздался женский голос:
        - Привет! Привет!
        - Мама! - закричала Рут.
        - Марион? - откликнулся Тед.
        - Это Алис, - сказал ему Эдди.
        Эдди остановил няньку, когда она прошла половину пути вверх по лестнице.
        - Ты должна быть в курсе сложившейся ситуации, Алис, - сказал Эдди студентке, протягивая ей страницы. - Тебе лучше это прочесть.
        Ах уж этот авторитет письменного слова.
        Брошенная матерью
        У четырехлетнего ребенка ограниченное представление о времени. Рут с ее пониманием мира было ясно одно: ее мать и фотографии мертвых братьев пропали. Скоро у нее должен был возникнуть естественный вопрос: когда ее мать и фотографии вернутся.
        В отсутствии Марион было некое качество, которое даже четырехлетнюю девочку наводило на мысль о том, что так оно теперь и будет всегда. В этот пятничный вечер даже свет заходящего солнца, всегда медливший на морском побережье, казалось, задержался дольше обычного, и возникло впечатление, будто ночь никогда не наступит. А торчавшие из стен гвоздики (не говоря уже о темных прямоугольниках, выделявшихся на выцветших обоях) лишь усиливали ощущение того, что фотографии исчезли навсегда.
        Если бы с уходом Марион остались совсем голые стены, это было бы лучше. Гвозди были похожи на карту любимого, но уничтоженного города. Ведь фотографии Томаса и Тимоти были главными историями в жизни Рут, включая и ее первый опыт с «Мышью за стеной». И конечно, невозможно было утешить Рут единственным и самым неудовлетворительным ответом на ее многочисленные вопросы.

«Когда вернется мамочка?» - этот вопрос не находил ответа лучше, чем неизменное
«Не знаю», которое Рут слышала бесконечное число раз от отца и Эдди, а позднее - и от потрясенной няньки. Алис, пробежав написанный Эдди текст, никак не могла обрести свою прежнюю уверенность. Она повторяла рефрен «Не знаю» едва слышимым шепотом.
        Но четырехлетняя девочка продолжала задавать вопросы: «А где фотки теперь? А целы ли у них у всех стеклышки? А когда возвращается мамочка?»
        С учетом того, что понимание времени у Рут было ограниченным, какой ответ мог бы успокоить ее? Может быть, «завтра» и дало бы нужный результат, но только до наступления этого самого завтра, в котором Марион не будет так же, как и сегодня. Что же касается «на следующей неделе» или «в следующем месяце», то для четырехлетнего ребенка это было все равно что сказать «на следующий год». Что же касается правды, то она никак не могла утешить Рут, да и понять эту правду она не могла. Мамочка Рут не собиралась возвращаться… по крайней мере, в течение следующих тридцати семи лет.
        - Мне кажется, Марион думает, что не вернется, - сказал Тед Эдди, когда они наконец остались одни.
        - Она говорит, что не вернется, - сказал ему Эдди.
        Они находились в мастерской Теда, где тот уже успел налить себе выпивку. Еще Тед позвонил доктору Леонардису и отменил партию в сквош. («Я сегодня не могу играть, Дейв, - от меня ушла жена».) Эдди чувствовал потребность сказать Теду, что Марион была уверена - из Саутгемптона домой Теда привезет доктор Леонардис. Когда Тед сказал, что заходил в книжный магазин, Эдди в первый и единственный раз проникся верой в провидение.
        В течение семи, почти восьми лет (это продолжалось, пока он учился в колледже, но прошло, когда поступил в магистратуру) Эдди О'Хара был умеренно, хотя и искренне верующим, потому что полагал: Бог или какая-то божественная сила не позволила Теду увидеть «шеви», который был припаркован на другой стороне улицы, чуть по диагонали от книжного магазина, все то время, пока Эдди и Рут пытались получить фотографию в магазине рамок Пенни Пиарс. (Если это не было чудом, то чем тогда?)
        - Так где же она? - спросил его Тед, встряхивая ледяные кубики в своем стакане.
        - Не знаю, - сказал ему Эдди.
        - Не лги мне! - закричал Тед.
        Даже не дав себе труда поставить стакан, Тед свободной рукой отвесил Эдди пощечину. Эдди сделал то, что сказала ему Марион. Он сложил пальцы в кулак - поколебавшись, потому что никогда до этого никого не бил, - а потом стукнул Теда в нос.
        - Черт! - воскликнул Тед. Он принялся ходить кругами, расплескивая выпивку из стакана. Он прижал к носу холодный стакан. - Господи Иисусе - я ударил тебя открытой рукой, ладонью, а ты бьешь меня кулаком в нос. Господи Иисусе!
        - Марион сказала, что это вас остановит, - сообщил ему Эдди.
        - «Марион сказала», - повторил Тед. - Черт побери, что еще она говорила?
        - Я и пытаюсь вам передать, - сказал Эдди. - Она говорила, что вам не обязательно запоминать, что я буду говорить, потому что ее адвокат повторит вам все это еще раз.
        - Если она полагает, что у нее есть хоть малейший шанс заполучить Рут, то лучше ей оставить эту идею! - прокричал Тед.
        - Она не намерена брать с собой Рут, - сказал Эдди. - И пытаться не будет.
        - Это она тебе сказала?
        - Она мне сказала все то, что я говорю вам, - ответил Эдди.
        - Что это за мать, которая готова бросить своего ребенка? - крикнул Тед.
        - Об этом она мне ничего не говорила, - признался Эдди.
        - Черт… - начал было Тед.
        - Насчет ребенка она говорила только одно, - прервал его Эдди. - Вам нужно поменьше пить. Еще одно лишение водительских прав - и вас могут лишить прав родительских. Марион хочет быть уверена, что Рут в машине с вами не подвергается опасности…
        - Да кто она такая, чтобы говорить, будто Рут со мной будет в опасности? - завопил Тед.
        - Я уверен, адвокат вам это объяснит, - сказал Эдди. - Я вам только передаю то, что мне сказала Марион.
        - После лета, которое она провела с тобой, какой суд будет слушать ее аргументы? - спросил Тед.
        - Она предупреждала, что вы скажете это, - сообщил ему Эдди. - Она сказала, что ей известно довольно много самых разных миссис Вон, которые охотно дадут показания, если до этого дойдет дело. Но она не собирается предъявлять права на Рут. Я просто вам говорю, что вам нужно поменьше пить.
        - Хорошо, хорошо, - сказал Тед, опрокидывая в рот стакан. - Господи Иисусе, зачем ей понадобилось забирать все фотографии? Ведь есть негативы. Она могла взять негативы и сделать новые фотографии.
        - Она и негативы тоже взяла, - сказал ему Эдди.
        - Черта с два она взяла! - воскликнул Тед.
        Он стрелой вылетел из своей мастерской - Эдди за ним. Негативы лежали со сделанными первоначально отпечатками почти в сотне конвертов, засунутых в конторку, стоящую в алькове между кухней и столовой. За этой конторкой Марион выписывала счета. Теперь Тед и Эдди увидели, что конторка исчезла.
        - Я об этом забыл сказать, - признал Эдди. - Она сказала, что это ее конторка - другой мебели она не взяла.
        - Насрать мне на эту конторку! - завопил Тед. - Она не имеет права брать и фотографии, и негативы. Они были и моими сыновьями!
        - Она предупреждала, что вы будете говорить это, - сказал ему Эдди. - Она сказала, что вы хотите оставить себе Рут, а она - нет. Так вот: Рут остается у вас, а она забирает мальчиков.
        - Черт побери! Половина фотографий должна остаться у меня! - сказал Тед. - Господи Иисусе… а как насчет Рут? Разве половина этих фотографий не принадлежит Рут?
        - Об этом Марион ничего не говорила, - признался Эдди. - Но это вам наверняка объяснит адвокат.
        - Далеко ей не уйти, - сказал Тед. - Даже машина записана на мое имя - обе машины на мое имя.
        - Адвокат скажет вам, где находится «мерседес», - сообщил ему Эдди. - Марион отправит ключи адвокату, а адвокат скажет вам, где находится машина. Она сказала, что ей машина не нужна.
        - Ей будут нужны деньги, - злобно сказал Тед. - На что она собирается жить?
        - Она сказала, адвокат сообщит вам, какие ей нужны деньги, - сказал ему Эдди.
        - Черт! - сказал Тед.
        - Вы ведь, так или иначе, собирались разводиться, разве нет? - спросил его Эдди.
        - Этот вопрос ты задаешь от имени Марион? - спросил Тед.
        - От своего, - признал Тед.
        - Ты лучше делай то, что тебя просила Марион, Эдди.
        - Она меня не просила забирать фотографию, - сказал ему Эдди. - Это была идея Рут. И моя. Но первой об этом сказала Рут.
        - Это была хорошая идея, - признал Тед.
        - Я думал о Рут, - сказал ему Эдди.
        - Я знаю - спасибо, - сказал Тед.
        После этого несколько секунд они провели в молчании. До них доносился голос Рут, изводившей няньку бесконечными вопросами. В этот момент казалось, что сорваться готова скорее Алис, чем Рут.
        - А вот этот? Расскажи про него! - потребовала четырехлетняя девочка. Тед и Эдди знали, что Рут, видимо, показывает на один из гвоздиков. Рут хотела слушать истории, стоящие за каждой отсутствующей фотографией. Алис, естественно, не помнила, какая фотография висела на том гвозде, на который показывала Рут. К тому же Алис не знала историй большинства фотографий. - Расскажи. А вот про эту? - снова спросила Рут.
        - Извини, Рут, но я не знаю, - сказала Алис.
        - Это фотография Томаса в высокой шляпе, - сердито сказала Рут няньке. - Тимоти тянется к шляпе Томаса, но не может дотянуться, потому что Томас стоит на мяче.
        - Так ты же все помнишь, - сказала Алис.

«А сколько это будет помнить Рут?» - думал Эдди. Он посмотрел на Теда, который налил себе еще.
        - Тимоти пнул мяч, и Томас упал, - продолжала Рут. - Томас разозлился, и они стали драться. Но Томас всегда побеждал, потому что был старше.
        - А была фотография, как они дерутся? - спросила Алис. Неверный вопрос, сразу же понял Эдди.
        - Да нет же, глупая! - вскрикнула Рут. - Дрались они после фотографии.
        - Ах так, - сказала Алис - Извини…
        - Хочешь выпить? - спросил Тед у Эдди.
        - Нет, - ответил Эдди. - Нам нужно доехать до собачьей будки и посмотреть, не оставила ли чего Марион там.
        - Хорошая мысль, - сказал Тед. - Ты поведешь.
        Поначалу в мрачном доме над гаражом они не нашли ничего. Марион забрала те свои немногие предметы одежды, что были там, хотя Эдди и знал (и всегда будет с благодарностью думать об этом), что она сделала с розовым кашемировым джемпером, сиреневым лифчиком и такого же цвета трусиками. Из нескольких фотографий, что Марион перевезла в собачью будку на лето, исчезли все, кроме одной. Марион оставила фотографию мертвых мальчиков, висевшую над кроватью: Томас и Тимоти в дверях главного входа в академию, они на пороге зрелости - их последний год в Экзетере.
        HVC VENITE PVERI VT VIRI SITIS
        - «Входите сюда, мальчики, - шепотом перевела Марион, - и становитесь мужчинами».
        Эта была та самая фотография, что висела над ложем сексуальной инициации Эдди. К стеклу скотчем был приклеен клочок бумаги. Почерк Марион узнавался легко: «Для Эдди».
        - Вот это тебе! - прокричал Тед. Он оторвал бумажку от стекла, счистил ногтем остатки скотча. - А это, Эдди, не для тебя. Они мои сыновья, и другой их фотографии у меня нет!
        Эдди не стал спорить. Латинское изречение он и так хорошо помнил, без фотографии. Ему еще два года предстояло провести в Экзетере, он будет часто проходить в эту дверь под латинской надписью. И фотография Томаса и Тимоти ему тоже была не нужна; помнить ему было нужно вовсе не о них. А Марион он мог помнить и без мертвых мальчиков - он ведь знал ее без них, хотя, конечно, готов был согласиться, что все это лето они незримо находились где-то рядом.
        - Конечно, это ваша фотография, - сказал Эдди.
        - Можешь не сомневаться, - сказал ему Тед. - Как ей могло только в голову прийти отдать эту фотографию тебе?
        - Не знаю, - солгал Эдди.
        В один день фраза «Не знаю» стала для всех ответом на любой вопрос.
        Значит, фотография Томаса и Тимоти в дверях Экзетера принадлежала Теду. Она, конечно, давала большее представление о мертвых мальчиках, чем их неполное изображение (а точнее, изображение их ног), висевшее теперь в комнате Рут на одном из многих свободных гвоздей, торчащих из обоев.
        Когда Тед и Эдди покинули убогий дом над гаражом, Эдди уносил свои вещи - он должен был собираться в дорогу. Он ждал, когда Тед укажет ему на дверь, и Тед услужливо сделал это в машине, когда они возвращались в дом на Парсонадж-лейн.
        - Что у нас завтра - суббота? - спросил он.
        - Да, суббота, - ответил Эдди.
        - Я хочу, чтобы ты завтра убрался отсюда. В крайнем случае в воскресенье, - сказал ему Тед.
        - Хорошо, - сказал Эдди. - Мне нужно найти кого-нибудь, кто бы меня подвез.
        - Алис может.
        Эдди решил, что лучше не сообщать Теду, что Марион уже говорила об Алис как о лучшей возможности для Эдди добраться до Ориент-Пойнт.
        Когда они вернулись домой, Рут, наплакавшись, уже успела заснуть (девочка отказалась есть ужин), а Алис тихо плакала в коридоре наверху. Странно, что студентку колледжа такая ситуация настолько выбила из колеи. Но Эдди не мог заставить себя испытывать сочувствие к Алис - она была не чужда снобизма и после его появления в доме немедленно попыталась утвердить свое превосходство над ним. (Ее единственное превосходство состояло в том, что ей было на пару лет больше шестнадцати.)
        Тед помог Алис спуститься по лестнице и дал ей чистый платок, чтобы утереть сопли.
        - Извините, что все это вывалилось на вас, Алис, - сказал студентке Тед, но нянька оставалась безутешной.
        - Мой отец бросил мою мать, когда я была маленькой девочкой, - шмыгая носом, сказала Алис - А потому я ухожу. Просто беру и ухожу. А ты тоже должен соблюсти приличия и уйти, - добавила Алис, обращаясь к Эдди.
        - Мне уже поздно уходить, Алис, - сказал Эдди. - Меня уволили.
        - Я и не подозревал, что вы такая превосходная, Алис, - сказал ей Тед.
        - Алис демонстрировала мне свое превосходство все лето, - сказал Эдди Теду.
        Из всех перемен, случившихся с Эдди, эта нравилась ему меньше всего; вместе с самоуверенностью, с собственным голосом он еще обрел и вкус к жестокостям такого рода, на какие раньше был не способен.
        - У меня над тобой моральное превосходство, Эдди, - уж это-то я знаю, - сказала ему нянька.
        - «Моральное превосходство», - повторил Тед. - Да это же целая концепция! А ты, Эдди, никогда не чувствуешь «морального превосходства»?
        - Над вами - чувствую, - сказал парнишка.
        - Вы видите, Алис? - спросил Тед. - Каждый чувствует «моральное превосходство» над кем-нибудь!
        Эдди только теперь обратил внимание, что Тед уже пьян. Алис со слезами вышла из дома. Эдди и Тед смотрели, как она отъехала.
        - Вот и накрылась моя машина до Ориент-Пойнта, - заметил Эдди.
        - И тем не менее я хочу, чтобы ты завтра убрался отсюда, - сказал ему Тед.
        - Превосходно, - сказал Эдди. - Но пешком мне до Ориент-Пойнта не дойти. А вы меня подвезти не можете.
        - Ничего, ты парень ушлый - найдешь кого-нибудь, кто тебя подвезет, - сказал Тед.
        - Это вам хорошо удается находить кого-нибудь, кто бы вас подвез, - ответил Эдди.
        Они могли бы говорить друг другу колкости всю ночь, а за окном еще и стемнеть не успело. Рут так рано никогда не засыпала. Тед вслух выразил беспокойство, сказав, что, наверно, нужно ее разбудить и уговорить съесть что-нибудь на ужин. Но когда он на цыпочках вошел в комнату Рут, та сидела за своим мольбертом - она либо проснулась, либо вообще не засыпала, а только прикинулась спящей, чтобы обмануть Алис.
        Рисунки четырехлетней Рут были на удивление продвинутыми. Пока слишком рано было говорить, что это было - знак таланта или школа отца, который показал ей, как рисовать разные вещи, главным образом лица. Она определенно знала, как нарисовать лицо; вообще-то говоря, Рут ничего и не рисовала, кроме лиц. (Став взрослой, она вообще перестала рисовать.)
        Теперь же девочка рисовала новые для нее вещи: это были тощие фигуры, какие-то неуклюжие, бесформенные, какие могла бы рисовать нормальная четырехлетняя девочка (а не своего рода профессиональная художница). Таких фигур было три; у них, коряво нарисованных, были овальные, очень похожие на арбузы головы без лиц. Над ними, а может, за ними - перспектива была не очень ясна - виднелись несколько больших насыпей, похожих на горы. Но ведь Рут была ребенком картофельных полей и океана - там, где выросла она, все было плоским.
        - Это у тебя горы, Рути? - спросил Тед.
        - Нет! - воскликнула девочка.
        Она хотела, чтобы пришел Эдди и тоже посмотрел на ее рисунок. Тед позвал его.
        - Это у тебя горы? - спросил Эдди, увидев рисунок.
        - Нет! Нет! Нет! - заплакала Рут.
        - Рути, детка, не плачь. - Тед показал на тощие фигуры. - Кто эти люди, Рути?
        - Это мертвые человеки, - сказала ему Рут.
        - Ты хочешь сказать - «мертвые люди», Рути?
        - Да, мертвые человеки, - повторила девочка.
        - А-а, понимаю, это скелеты, - сказал ее отец.
        - А где у них лица? - спросил у девочки Эдди.
        - У мертвых человеков не бывает лиц, - сказала Рут.
        - А почему, детка? - спросил у нее Тед.
        - Потому что они похоронены. Они под землей, - сказала ему Рут.
        Тед показал на насыпи, которые не были горами.
        - А это земля, да?
        - Да, - сказала Рут. - Под ней лежат мертвые человеки.
        - Понятно, - сказал Тед.
        Указывая на среднюю тощую фигуру с головой-арбузом, Рут сказала:
        - Это мамочка.
        - Твоя мамочка вовсе не мертвая, детка, - сказал Тед. - Мамочка никакой не мертвый человек.
        - А это Томас, а это Тимоти, - продолжила Рут, показывая на другие скелеты.
        - Рути, мамочка не мертвая - она просто уехала.
        - Это мамочка, - повторила Рут, снова показывая на средний скелет.
        - А как насчет сэндвича с сыром на гриле и картошки фри? - спросил у Рут Эдди.
        - И кетчупа, - сказала Рут.
        - Хорошая идея, Эдди, - сказал шестнадцатилетнему мальчишке Тед.
        Картошка фри была замороженная, духовку пришлось нагревать, а Тед был слишком пьян и не мог найти сковородки, в которой он готовил сэндвичи с сыром на гриле; тем не менее они все втроем съели эту отвратительную еду - помог кетчуп. Эдди мыл посуду, а Тед пытался уложить Рут в постель. С учетом обстоятельств ужин был довольно цивилизованным - так думал Эдди, слушая, как Тед с дочерью поднимаются по лестнице, рассказывая друг другу о пропавших фотографиях. Иногда Тед что-нибудь сочинял (по крайней мере, описывал фотографию, которую Эдди не мог вспомнить), но Рут, кажется, не возражала. Рут тоже сочинила истории про одну или две фотографии.
        Придет время, когда она забудет многие из этих фотографий, и тогда она станет сочинять почти все. Эдди, когда в его памяти сотрутся почти все фотографии, тоже будет их сочинять. Только Марион не нужно будет выдумывать Томаса и Тимоти. Рут, конечно, скоро научится выдумывать и мать.
        Пока Эдди собирал свои вещи, Рут и Тед ходили кругами по дому мимо фотографий - настоящих и вымышленных. Они мешали Эдди сосредоточиться на его первостепенной проблеме - кто довезет его до парома в Ориент-Пойнт. Именно тогда ему и попался на глаза список всех экзонианцев, проживающих в Гемптонах. Последним дополнением к списку был Перси С. Уилмот, выпуска 46-го года, живший неподалеку, в Уэйнскотте.
        Эдди, видимо, был в возрасте Рут, когда мистер Уилмот закончил Экзетер, но, возможно, мистер Уилмот все еще помнил отца Эдди. Уж конечно, любой экзонианец должен был по крайней мере слышать о Мятном О'Харе! Но достаточно ли этих воспоминаний, чтобы тащиться в Ориент-Пойнт? У Эдди на этот счет были большие сомнения. Но он считал, что звонок Перси Уилмоту будет по меньшей мере иметь познавательное значение, пусть это и будет против шерсти его батюшке. Он сделает это ради удовольствия сказать Мятному: «Слушай, я звонил всем экзонианцам, живущим в Гемптонах, и умолял их подвезти меня к парому, и все они послали меня куда подальше!»
        Но когда Эдди спустился в кухню к телефону и посмотрел на часы, оказалось, что уже почти полночь - лучше было бы позвонить мистеру Уилмоту утром. Однако, несмотря на позднее время, он без раздумий позвонил родителям; Эдди был готов немного поговорить с отцом, только если тот полуспал. Эдди хотел свести разговор к минимуму. Хотя Мятный и в самом деле полуспал, но тут же пришел в возбуждение.
        - Все в порядке, па. Нет-нет, ничего не случилось, - сказал Эдди. - Я просто хотел, чтобы вы с мамой завтра не уходили далеко от телефона, на случай если я позвоню. Если я найду, кто бы смог подвезти меня до парома, то позвоню перед отъездом.
        - Тебя уволили? - спросил Мятный.
        Эдди услышал, как его отец шепчет матери: «Это Эдвард. Мне кажется, его уволили».
        - Нет, ничего меня не уволили, - сказал Эдди. - Просто работа закончилась.
        Естественно, Мятный не мог остановиться - он рассуждал о том, что, по его мнению, эта работа относится к разряду таких, которые никогда не «заканчиваются». Еще Мятный рассчитал, что ему требуется на тридцать минут больше, чтобы добраться до Нью-Лондона из Экзетера, чем Эдди - чтобы добраться до Ориент-Пойнта из Сагапонака и на пароме до Нью-Лондона.
        - Тогда я просто подожду тебя в Нью-Лондоне, па.
        Зная Мятного, Эдди не сомневался, что (даже предупрежденный с опозданием) Мятный будет ждать его на причале в Нью-Лондоне. Отец возьмет и мать - она будет его
«штурманом».
        После звонка Эдди вышел во двор. Ему нужно было спрятаться от этого бормотания наверху, где Тед и Рут пересказывали истории пропавших фотографий, делая это как с помощью воспоминаний, так и воображения. В прохладном дворе их голоса не были слышны - их заглушала какофония сверчков и древесных лягушек, а еще - далеким шумом прибоя.
        Единственную разборку между Тедом и Марион Эдди услышал именно здесь - в просторном, но неухоженном дворе. Марион называла его «двор в работе», но точнее было сказать - двор, работы в котором остановлены из-за несогласия и неопределенности. Тед хотел сделать бассейн. Марион говорила, что бассейн испортит Рут или что девочка утонет в нем.
        - С какой стати - у нее столько нянек, - возразил Тед, и это было истолковано Марион как еще одно обвинение в том, что она плохая мать.
        Еще Тед хотел устроить душ на улице - неподалеку от сквош-корта в сарае, но и рядом с бассейном, чтобы дети, возвращаясь с пляжа, могли смыть с себя песок, прежде чем лезть в бассейн.
        - Какие дети? - спросила его Марион.
        - Я уж не говорю о том, что - прежде чем заходить в дом, - добавил Тед.
        Он ненавидел песок в доме. Тед никогда не ходил на пляж, разве что зимой после шторма. Ему нравилось смотреть, что выбрасывают на берег волны, иногда он находил что-нибудь и приносил домой, чтобы нарисовать. (Выброшенные на берег деревяшки необычной формы, раковину мечехвоста, ската с мордой, похожей на маску, что надевают на Хэллоуин, и колючим хвостом, мертвую чайку.)
        Марион ходила на пляж, только если этого хотела Рут или если это было на уик-энд (или если по какой-то причине не было няньки, которая отправилась бы туда с девочкой). Марион не любила, когда солнца слишком много. На пляже она надевала на себя рубашку с длинными рукавами. Еще она надевала бейсбольную кепочку и солнцезащитные очки, чтобы никто ее не узнал, и сидела, глядя на Рут, которая играла у кромки воды.

«Не как мать, а скорее как нянька», - так сама Марион в разговорах с Эдди описывала это. «Как человек, который даже меньше волнуется за ребенка, чем хорошая нянька», - говорила она.
        Тед для дворового душа хотел кабину с двумя душевыми головками, чтобы он и его партнер по сквошу могли принимать душ одновременно.
        - Как при плавательном бассейне, - сказал Тед. - И все дети смогут мыться одновременно.
        - Какие дети? - повторила Марион.
        - Ну, тогда Рут и ее нянька, - ответил Тед.
        Газон в неухоженном дворе превратился в поляну, поросшую высокой травой и маргаритками. Газон должен быть больше, решил Тед. И еще нужен какой-нибудь забор, чтобы соседи не видели тебя, когда ты плаваешь в бассейне.
        - Какие соседи? - спросила Марион.
        - Ну, когда-нибудь здесь будет гораздо больше соседей, - сказал ей Тед. (В этом он оказался прав.)
        Но Марион хотела другой двор. Ей нравилась полянка с высокой травой и маргаритками; она бы не возражала, будь здесь еще больше полевых цветов. Ей нравился дикий сад. Может, еще и беседка в плюще, только чтобы плющ вился естественно. И газон должен быть меньше, а не больше - больше цветов, только не эти, навороченные.
        - «Навороченные»… - презрительно повторил Тед.
        - Бассейны - это снобизм, - сказала Марион. - А большой газон похож на футбольное поле. Зачем нам футбольное поле? Рут что - собирается тут пинать мяч вместе со всей командой?
        - Будь мальчики живы, тебе нужен был бы большой газон, - сказал ей Тед. - Мальчики любили играть в мяч.
        На этом все и кончилось. Двор остался, каким и был: если не совсем «двор в работе», то, по крайней мере, незаконченный двор.
        Слушая в темноте сверчков, древесных лягушек и шум прибоя вдалеке, Эдди представлял себе, что теперь станет с этим двором. Он услышал постукивание кубиков льда в стакане Теда, прежде чем увидел его самого и прежде чем Тед увидел его.
        Свет в нижней части дома включен не был - только наверху в коридоре и гостевой спальне, где его оставил Эдди, а еще в хозяйской спальне горел ночничок, который всегда оставляли для Рут. Эдди недоумевал - как это Теду удалось налить себе новую порцию в темной кухне.
        - Рут уснула? - спросил его Эдди.
        - Наконец-то, - сказал Тед. - Бедная малышка.
        Он все встряхивал кубики льда и время от времени прикладывался к стакану. Тед в третий раз предложил Эдди выпить, и Эдди опять отказался.
        - Ну выпей тогда хоть пива, - сказал Тед. - Черт побери… ты только посмотри на этот двор.
        Эдди решил выпить пива. Шестнадцатилетний парнишка никогда еще не пил пива. Родители его по особым случаям пили вино за обедом, и Эдди разрешалось выпить с ними вина. Вино Эдди не нравилось.
        Пиво было холодным и горьким - Эдди не допьет его. Но пока Тед шел за ним к холодильнику, пока включал (и оставил включенным, выходя из кухни) свет, мысли Эдди спутались, и он забыл о дворе; теперь он думал только о Марион.
        - Вообразить такого не могу, что она не захочет оставить себе собственную дочь, - сказал Тед.
        - Не знаю, точно ли я передаю ее мысль, - ответил Эдди, - но она не то чтобы не хочет Рут. Марион просто не хочет быть плохой матерью - она думает, что плохо справится с этой обязанностью.
        - Какой нужно быть матерью, чтобы бросить дочь? - спросил парня Тед. - Какие тут, к черту, «обязанности»?!
        - Она как-то сказала, что хочет стать писательницей, - сказал Эдди.
        - Марион - писательница? Ничего у нее не получится, - сказал ему Тед.
        Марион говорила Эдди, что не может обращаться к своим сокровенным мыслям, когда все ее мысли только о гибели ее мальчиков.
        - И все же я думаю, что Марион хочет стать писательницей, - осторожно сказал Эдди Теду. - Но ее единственная тема - это смерть ее мальчиков. Я хочу сказать, что она мысленно все время обращается к этому, но писать об этом она не может.
        - Постой, давай-ка посмотрим, правильно ли я тебя понял, Эдди, - сказал Тед. - Итак… Марион забирает все имеющиеся и доступные ей фотографии мальчиков - и все негативы тоже - и смывается, чтобы стать писательницей, потому что мысленно все время обращается к одному предмету - гибели мальчиков, хотя писать об этом она не может. Да… - сказал Тед. - Очень логично, не правда ли?
        - Не знаю, - сказал Эдди.
        Любая теория, касающаяся Марион, страдала изъянами; что бы ты ни знал или ни говорил о ней, твои знания или высказывания были неполными.
        - Я недостаточно ее знаю, чтобы судить о ней, - сказал Эдди Теду.
        - Послушай меня, Эдди, - сказал Тед. - Я тоже недостаточно ее знаю, чтобы судить о ней.
        В это Эдди мог легко поверить, но в его намерения не входило позволить Теду утвердиться в собственной добродетели.
        - Не забывайте, что на самом-то деле она бросает вас, - сказал ему Эдди. - Я так думаю, вас она знала достаточно хорошо.
        - Ты хочешь сказать, достаточно хорошо, чтобы судить обо мне? Ну, тут спору нет! - согласился Тед.
        В стакане у него осталась уже половина - он постоянно сосал кубики льда и выплевывал их назад в стакан.
        - Но она бросает и тебя, разве нет, Эдди? - отпив еще немного, спросил Тед шестнадцатилетнего мальчишку. - Ведь ты не ждешь, что она тебе позвонит и назначит свидание, а?
        - Нет, я не жду, что она даст о себе знать, - признал Эдди.
        - Да… я тоже. - Он выплюнул еще несколько кубиков в стакан. - Черт, ужасное пойло, - сказал он.
        - У вас есть изображения Марион? - вдруг спросил его Эдди. - Ее вы никогда не рисовали?
        - Рисовал, только очень-очень давно, - начал Тед. - Хочешь посмотреть?
        Даже в полутьме - единственный свет во дворе был из окон кухни - Эдди чувствовал нежелание Теда показывать ему эти рисунки.
        - Конечно хочу, - сказал Эдди и последовал в дом за Тедом.
        Тед включил свет в холле, откуда они перешли в мастерскую; лампа дневного света в потолке казалась неестественно яркой после темного двора.
        Всего у Теда было меньше дюжины рисунков, изображающих Марион. Поначалу Эдди подумал, что рисунки кажутся такими неестественными из-за освещения.
        - Я сохранил только эти, - настороженно сказал Тед. - Марион никогда не любила позировать.
        Эдди было очевидно, что и раздеваться Марион не хотела - среди рисунков не было ню. (Во всяком случае, у Теда таковые не сохранились.) На том рисунке, где Тед изобразил Марион с Томасом и Тимоти, она, видимо, была очень молода - потому что и мальчики были совсем маленькими, - но красота Марион для Эдди не знала возраста. Тед по-настоящему уловил не столько ее красоту, сколько настороженность. Она казалась какой-то отсутствующей, даже холодной - особенно если была изображена одна.
        И тут Эдди понял, что отличало портреты Марион от других рисунков Теда, и более всего от изображений миссис Вон. В них не было и намека на неугомонную похоть Теда. В ту пору, когда Тед рисовал Марион, он уже утратил страсть к ней. Вот почему Марион не была похожа на себя, по крайней мере для Эдди, страсть которого к Марион не знала границ.
        - Хочешь какую-нибудь? Одну можешь взять, - сказал Тед.
        Эдди не хотел - ни на одном из этих рисунков не было Марион, которую он знал.
        - Я думаю, их надо отдать Рут, - ответил Эдди.
        - Хорошая мысль. Эдди, ты полон хороших мыслей.
        Они оба обратили внимание на цвет того, что пил Тед. Содержимое его почти пустого стакана имело цвет сепии - совсем как вода в фонтане миссис Вон. В темноте кухни Тед взял не тот подносик со льдом - он приготовил виски с водой из замороженных кальмаровых чернил, которые наполовину растаяли в его стакане. Губы Теда, его язык и даже зубы приобрели коричневато-черный оттенок.
        Марион понравился бы этот вид: Тед на коленях перед унитазом в туалете первого этажа. Его рвотные звуки достигли Эдди в мастерской Теда, где шестнадцатилетний парень разглядывал рисунки.

«Господи боже мой, - говорил Тед в промежутках между спазмами рвоты, накатывавшими на него. - Это мне за крепкие напитки - с этого дня пью только вино и пиво».
        Он не упомянул кальмаровых чернил, что показалось Эдди странным, ведь рвало его вовсе не от виски, а от чернил.
        Для Эдди вряд ли имело какое-то значение, сдержит Тед свое обещание или нет. Однако, отказываясь от крепких напитков, он сознательно или бессознательно следовал остережению Марион, которая советовала ему пить поменьше. Больше Теда Коула не лишали прав за езду в пьяном виде. А когда в машине с ним была Рут, он вообще не брат в рот ни капли.
        Как это ни печально, но как только Тед начинал умерять свои алкогольные аппетиты, то тут же возрастали его сексуальные, а долгосрочный эффект увеличившихся сексуальных аппетитов был для Теда опаснее, чем его пьянство.
        Такое завершение вечера казалось более чем соответствующим долгому и тяжелому дню: Тед Коул на коленях блюет в унитаз. Эдди пожелал Теду спокойной ночи, вложив в интонацию своего голоса чувство превосходства. Тед, конечно же, не мог ему ответить - этому мешали сильнейшие рвотные спазмы.
        Еще Эдди заглянул к Рут, даже не думая, что, заглянув вот так, на секунду, он видит ее в последний раз - на ближайшие тридцать с лишним лет. Он ведь не мог знать, что уедет еще до того, как Рут проснется.
        Утром Эдди собирался вручить Рут подарок его родителей и поцеловать ее на прощание. Но Эдди много чего собирался. Несмотря на свой опыт с Марион, он по-прежнему оставался шестнадцатилетним мальчишкой, который недооценивал эмоциональную непредсказуемость момента, ведь в его жизни еще не было таких случаев. Стоя в комнате четырехлетней девочки и глядя на нее, Эдди было легко представить себе, что все будет хорошо.
        Мало есть в мире вещей, настолько, на первый взгляд, не поддающихся никаким внешним воздействиям, как детский сон.
        Нога
        Это произошло в последнюю августовскую субботу лета 1958 года. Около трех часов ветер переменился с юго-западного на северо-восточный. Эдди О'Хара в полутьме своей спальни уже больше не слышал шум прибоя, потому что только южный ветер доносил звуки моря в глубь суши до Парсонадж-лейн. А Эдди знал, что дует северо-восточный ветер, потому что ему было холодно. Да, конечно, его последняя ночь на Лонг-Айленде должна была походить на осеннюю, но Эдди не удавалось проснуться в достаточной мере, чтобы вылезти из кровати и закрыть окна спальни. Вместо этого он плотнее натянул на себя тоненькое одеяло, свернулся калачиком и, дыша в холодные, сложенные чашечкой ладони, попытался погрузиться в более глубокий сон.
        Несколько секунд, а может быть, минут спустя ему приснилось, что рядом с ним спит Марион, но что она встала с постели, чтобы закрыть окна. Он вытянул руку, чтобы нащупать теплое место, наверняка оставленное Марион, но кровать была холодной. Потом Эдди услышал, как закрываются окна, а потом - как задвигаются шторы. Эдди никогда не затягивал штор, он убедил Марион оставлять их открытыми. Ему нравилось смотреть на спящую Марион в слабом предрассветном сиянии.
        Даже в самый разгар ночи - а три часа это и есть самый разгар ночи - в комнате Эдди брезжил свет, по крайней мере, в этой полутьме можно было разобрать очертания мебели. В изголовье кровати можно было различить тень, напоминавшую гусиную шею, - ее отбрасывала лампа, стоявшая на прикроватном столике. А дверь в его спальню, которая всегда оставалась приоткрытой (чтобы Марион могла услышать, как Рут зовет ее, если бы Рут позвала), была подклинена полоской темно-серого света. Это был весь свет, которому удавалось проникать издалека по длинному коридору, хотя источником его и был всего лишь едва горящий ночник в хозяйской спальне, но даже такому свету удавалось пробиваться в спальню Эдди, потому что дверь в комнату Рут тоже всегда была открыта.
        Но в эту ночь кто-то закрыл окна и задернул шторы, и когда Эдди распахнул глаза в неестественную и полную темноту, кто-то закрыл дверь в его ванную. Когда Эдди задержал дыхание, он услышал, как кто-то дышит в его спальне.
        Большинство шестнадцатилетних повсюду видят только непреходящую тьму. Куда бы они ни посмотрели, они видят мрак. Питаемый более радостными надеждами, Эдди О'Хара стремился увидеть непреходящий свет. Первое, что пришло в голову Эдди в полной темноте его спальни: Марион вернулась к нему.
        - Марион? - прошептал мальчишка.
        - Господи Иисусе… ну ты и оптимист, - сказал Тед Коул. - Я думал, ты никогда не проснешься.
        Голос его доносился до Эдди отовсюду и ниоткуда в нависшей вокруг черноте. Эдди сел на кровати и нащупал ночник, но он привык к тому, что очертания ночника, так или иначе, видны, а потому теперь не мог его найти.
        - Забудь ты о свете, Эдди, - сказал ему Тед. - Эту историю лучше слушать в темноте.
        - Какую историю? - спросил Эдди.
        - Я знаю, ты хочешь ее услышать, - сказал Тед. - Ты говорил мне, что попросил Марион рассказать тебе эту историю, но Марион это не по силам. От одной только мысли об этом она впадает в ступор. Ты помнишь, как ты ввел ее в ступор своим вопросом, ведь помнишь, Эдди?
        - Да, помню, - сказал Эдди.
        Значит, вот о какой истории шла речь. Тед хотел рассказать ему о том несчастном случае.
        Эдди хотел, чтобы эту историю ему рассказала Марион. Но что должен был сказать шестнадцатилетний мальчишка? Эдди, конечно же, необходимо было знать эту историю, хотя он и не хотел узнавать ее от Теда.
        - Так рассказывайте, - как можно небрежнее сказал Эдди.
        Он не видел, где в комнате находится Тед, стоит он или сидит; не то чтобы это имело значение, потому что, какую бы из своих историй Тед ни рассказывал, на его монотонный голос влияла общая атмосфера темноты.
        Стилистически история несчастного случая с Томасом и Тимоти имела много общего с
«Мышью за стеной» и «Дверью в полу», не говоря уже о множестве черновиков «Шума - словно кто-то старается не шуметь», переписанных Эдди. Иными словами, это была история в духе Теда Коула, а если речь заходила о такого рода истории, то версия Марион никогда бы не могла совпасть с версией Теда.
        Во-первых (и Эдди сразу же это понял), Тед поработал над этим рассказом. Марион умерла бы, если бы ей в таких подробностях пришлось вдаваться в историю гибели мальчиков. А с другой стороны, Марион рассказала бы эту историю без всякой литературщины - она рассказала бы ее как можно проще. В повествовании Теда главный литературный прием казался, напротив, подчеркнуто условным, даже искусственным; и тем не менее без него Тед не смог бы рассказать эту историю вообще.
        Как и в большинстве историй Теда Коула, главный прием был еще и хитроумен. Описывая гибель Томаса и Тимоти, Тед говорил о себе в третьем лице, как будто дистанцируясь и от себя, и от этой истории. Он ни разу не сказал «я», «мне» «мой», а всегда только «Тед», «он», «его». Он был всего лишь второстепенным персонажем в рассказе о других, более важных людях.
        Если бы Марион когда-либо попробовала рассказать эту историю, то она оказалась бы настолько активной ее участницей, что, рассказывая, окончательно погрузилась бы в безумие - безумие, гораздо более сильное, чем то, что заставило Марион бросить своего единственного живого ребенка.
        - Ну, так вот, - начал Тед. - У Томаса были водительские права, а у Тимоти - нет. Томми было семнадцать - он водил машину уже целый год. А Тимми было пятнадцать, и он только-только начал брать уроки по вождению у своего отца. До этого Тед научил водить Томаса, и, по мнению Теда, Тимоти, который еще только делал первые шаги, был более внимательным учеником, чем прежде Томас. Не то чтобы Томас был плохим водителем. Он был осторожным и внимательным, реакцию имел отличную. К тому же Томас был достаточно циничен, чтобы предвидеть действия плохих водителей даже еще прежде, чем те сами понимали, что совершат эти действия. Это было самое главное, объяснил ему Тед, и Томас принял слова Теда на вооружение: всегда исходи из того, что все остальные водители - плохие.
        Но была одна важная составляющего водительского мастерства, в которой, по мнению Теда, его младший сын, Тимоти, превосходил (или потенциально превосходил) Томаса. Тимоти всегда был терпеливее Томаса. У Тимми, например, хватало терпения постоянно поглядывать в зеркало заднего вида, а вот Томми не смотрел туда так часто, как это было, на взгляд Теда, необходимо при езде. Самая тонкая, хотя и своеобразная проверка терпения водителя - левые повороты, а именно: когда ты остановился и пропускаешь встречный транспорт, ты не должен никогда, ни в коем случае поворачивать колеса налево, предвосхищая поворот, который собираешься совершить. Никогда - ни в коем случае!
        - Как бы там ни было, - продолжал Тед, - но Томас был одним из тех нетерпеливых молодых людей, которые нередко поворачивают колеса налево, предвосхищая левый поворот, хотя его отец и его мать - и даже его младший брат - постоянно говорили Томми: не поворачивай колеса, пока не начнешь делать поворот на самом деле. И знаешь почему, Эдди? - спросил Тед.
        - Потому что если в тебя сзади врежется какой-нибудь автомобиль, то тебя не вытолкнет на встречную полосу, - ответил Эдди. - Тебя просто протолкнет вперед по твоей полосе.
        - Кто тебя учил ездить, Эдди? - спросил Тед.
        - Мой отец, - ответил Эдди.
        - Он молодец! Скажи ему, что он хорошо поработал, - сказал Тед.
        - Хорошо, - ответил в темноте Эдди. - Продолжайте…
        - Так. На чем мы остановились? Мы остановились на Западе - мы отправились туда на лыжные каникулы, как это частенько делают весной люди, живущие на Востоке, когда Восток становится ненадежным местом для так называемого весеннего катания. Если ты хочешь быть уверен в хорошем снеге в марте или апреле, то нужно отправляться на Запад. И вот… эти несчастные обитатели Востока оказались не в своей тарелке - на Западе. И весенние каникулы были не только в Экзетере, время явно было каникулярное для бессчетного числа школ и университетов, а потому эти места наводнили множество горожан, незнакомых не только с этими горами, но и с этими дорогами. И многие из этих лыжников сидели за рулем незнакомых им машин - взятых напрокат, например. Семейство Коулов взяло машину напрокат.
        - Я представляю себе эту картину, - сказал Эдди, уверенный, что Тед намеренно затягивает историю, возможно потому, что ему хотелось, чтобы Эдди не только увидел случившееся, но чтобы он увидел его заранее.
        - Ну так вот… Этот день был долгий, наполненный катанием на лыжах; все время шел снег. Мокрый, тяжелый снег. Будь на градус-другой повыше, - сказал Тед, - и этот снег превратился бы в дождь. А Тед и Марион вовсе не были такими закоренелыми, готовыми кататься круглые сутки лыжниками, как два их сына. В семнадцать и пятнадцать соответственно Томас и Тимоти могли закатать мать и отца (а Теду и Марион в то время было сорок и тридцать четыре соответственно) до смерти, а потому родители нередко заканчивали свой день на снежных склонах немного раньше своих сыновей. В тот день Тед и Марион ретировались в бар при этом лыжном рае, где довольно долго (так им, по крайней мере, показалось) ждали, когда Томас и Тимоти закончат свой последний спуск, а потом еще один - самый последний. Ты же знаешь, как это у мальчишек, - им никогда не накататься, а мамочка и папочка пусть себе ждут…
        - Я представляю себе эту картину - вы были пьяны, - сказал Эдди.
        - Это был один из тех тривиальных вопросов, к которому они постоянно возвращались в своих непрекращающихся пререканиях, я имею в виду Теда и Марион, - сообщил Тед. - Марион сказала, что Тед пьян, хотя, на взгляд Теда, он вовсе не был пьян. А Марион, хотя и не была пьяна, выпила в тот вечер больше, чем обычно. Когда Томас и Тимоти нашли родителей в баре, обоим мальчикам стало ясно, что ни отец, ни мать далеко не в лучшей форме, чтобы вести взятую напрокат машину. К тому же у Томаса были водительские права, и Томас не пил. Вопроса о том, кто должен сидеть за рулем, даже не возникало.
        - Значит, за руль сел Томас, - прервал его Эдди.
        - Ну а братья должны быть рядом, а потому Тимоти сел рядом с ним на пассажирском сиденье. Что же до родителей, то они оказались там, где в конечном счете оказываются все родители, - на заднем сиденье. А в случае с Тедом и Марион - они еще и продолжили заниматься тем, чем бесконечно занимаются все родители: они препирались и дальше, хотя сам их спор был тривиальным, невыносимо тривиальным. Тед, например, очистил от снега ветровое стекло, но не заднее. Марион настаивала, чтобы Тед очистил и заднее. Тед возражал, говоря, что, как только машина нагреется и начнет двигаться, снег соскользнет сам. И хотя так оно и случилось на самом деле (снег соскользнул с заднего стекла, когда машина-то еще и скорость толком не успела набрать), Тед и Марион продолжали ругаться. Тема, правда, изменилась, а вот тривиальность осталась. Они были в одном из тех лыжных городков, о которых и сказать-то особо нечего. Главная улица представляла собой трехполосное шоссе, на котором средняя полоса отводится, чтобы перестроиться перед левым поворотом, хотя многие дебилы считают, что полоса для поворота и полоса для езды - это
одно и то же, если тебе это понятно. Я ненавижу трехполосные дороги, Эдди… А ты?
        Эдди не стал ему отвечать. Это была типичная история Теда Коула: ты всегда понимаешь, чего должен бояться, или видишь, как оно надвигается, надвигается на тебя. Проблема в том, что ты никогда не видишь всего, что надвигается на тебя.
        - Так или иначе, - продолжил Тед, - но Томас, с учетом неблагоприятных условий, хорошо вел машину. Снегопад все продолжался. А теперь уже и стемнело; все и в самом деле было незнакомым. Тед и Марион начали спорить о том, какая дорога к их отелю лучше. Спорить было глупо, потому что весь город растянулся по сторонам трехполосной дороги, а поскольку вдоль дороги с обеих сторон выстроились практически одни отели, мотели, бензозаправки, бары и рестораны, то нужно было всего лишь знать, какая сторона тебе нужна. И Томас знал это. Ему нужно было свернуть налево, а остальное - уже дело техники. От того что родители непременно решили найти точное место поворота, помощи ему как водителю было мало. Он мог, например, повернуть налево у самого отеля (Тед был за этот прямой маневр), он мог повернуть, проехав отель, под следующим светофором. Там, дождавшись зеленого, он мог сделать разворот в обратном направлении, а потом уже подъехать к отелю, который оказывался у него таким образом справа. Марион считала, что разворот в обратном направлении под светофором безопаснее, чем левый поворот со средней полосы, где
не было светофора.
        - Понятно! Понятно! - завопил в темноте Эдди. - Я это хорошо представляю!
        - Нет, не представляешь! - крикнул на него Тед. - Ты не можешь себе это представить, пока оно не закончилось! Или ты хочешь, чтобы я перестал рассказывать?
        - Нет, пожалуйста, продолжайте, - ответил Эдди.
        - И вот, Томас перестраивается на среднюю полосу - полосу для поворота налево, а не для езды - включает мигалку, не зная, что его задние световые приборы с обеих сторон залеплены влажным, липким снегом. Этот снег мог бы счистить его отец, прочищая заднее стекло, но он, как ты уже знаешь, поленился сделать это. Никто сзади Томаса не видит, что он включил мигалку, не видны даже габариты или стоп-сигналы. Самой машины не видно - тому, кто едет сзади, она становится видна только в последнюю секунду.
        А Марион тем временем говорит: «Не поворачивай здесь, Томми, - безопаснее чуть подальше, под светофором».

«Ты хочешь, чтобы он развернулся под светофором и чтобы его оштрафовали?» - спросил Тед у жены.

«Пусть его лучше оштрафуют, Тед, но под светофором поворачивать безопаснее», - сказала Марион.

«Эй, успокойтесь вы там, - отозвался Томас. И добавил: - Я не хочу, чтобы меня оштрафовали, ма».

«Ну, хорошо, тогда поворачивай здесь», - ответила Марион.

«Давай уж делай, что делаешь, Томми, не торчи тут», - сказал Тед.

«Хорошо рулить, сидя сзади, - огрызнулся Тимоти. Потом он заметил, что его брат, готовясь к повороту, вывернул влево колеса. - Ты опять раньше времени выворачиваешь колеса».

«Это потому что я собирался повернуть, а потом передумал, засранец!» - сказал Томас.

«Томми, пожалуйста, не называй так своего брата», - сказала Марион.

«По крайней мере, в присутствии матери», - добавил Тед.

«Нет, я имела в виду совсем другое, Тед, - обратилась Марион к мужу. - Я имела в виду, что он не должен называть брата засранцем, - точка».

«Ты это слышал, засранец?» - спросил Тимоти у брата.

«Тимми, пожалуйста…» - сказала Марион.

«Можешь повернуть сразу, как проедет этот снегоуборщик», - сказал Тед сыну.

«Па, я знаю. За рулем сижу я», - ответил семнадцатилетний парень.
        Но вдруг в машину хлынул свет фар другой машины, идущей сзади. Это был стейшн-ваген, набитый студентами из Нью-Джерси. Они в первый раз приехали в Колорадо. Наверное, в Нью-Джерси нет разницы между полосами для езды и для поворота.
        Как бы там ни было, но студенты просто ехали по этой полосе. Они не видели (до самой последней секунды) машины, которая собиралась повернуть, как только по встречной полосе проедет снегоуборщик. И вот машина Томаса получила удар сзади, а поскольку Томас уже вывернул руль влево, его машину вытолкнуло на полосу встречного движения прямо под громадный снегоуборщик, двигавшийся со скоростью миль сорок пять в час. Студенты потом сказали, что, по их ощущениям, их стейшн-ваген двигался со скоростью миль пятьдесят.
        - О, господи… - сказал Эдди.
        - Снегоуборщик разрезал машину Томаса почти точно пополам, - продолжал Тед. - Томаса убило рулевой колонкой, которая врезалась ему в грудь, Томми умер мгновенно. И минут двадцать Тед сидел, заклиненный на заднем сиденье ровно за Томасом. Тед не мог видеть Томаса, хотя и знал, что Томми мертв, потому что Марион видела Томми и, хотя ни разу не сказала слова «мертв», все время повторяла мужу:
«Тед, Тед, Томми с нами нет. Томми с нами нет. Ты видишь Тимми? Ведь Тимми с нами, он с нами, а? Ты его видишь - он с нами?»
        Поскольку и Марион оказалась заблокирована - более чем на полчаса - на заднем сиденье, только за спиной Тимоти, его она не видела. Тед, однако, прекрасно видел своего младшего сына, который потерял сознание, ударившись головой о ветровое стекло; но какое-то время Тимоти все же был жив. Тед видел, что Тимоти дышит, но Тед не мог видеть, что снегоуборщик, рассекший машину пополам, своим плугом отрубил левую ногу Тимми по бедро. К тому времени, когда врачи и спасатели достали их из смятой машины, сжатой в гармошку между стейшн-вагеном и снегоочистителем, Тимоти Коул умер от потери крови через бедренную артерию.
        Теду показалось, что прошло минут двадцать - а может и меньше пяти, - и все это время он смотрел, как умирает его младший сын. Поскольку Теда вытащили из машины минут за десять до того, как спасателям удалось вытащить Марион… У Теда всего лишь оказались сломаны несколько ребер, в остальном он остался невредим… Тед видел, как санитары извлекают из машины тело Тимоти (но не левую ногу Тимоти). Отрезанная нога Тимоти все еще была прижата к сиденью плугом снегоуборщика, когда спасатели извлекли наконец Марион с заднего сиденья машины. Она знала, что ее Томас мертв, но про Тимоти она знала только то, что его извлекли из машины и увезли, - она надеялась, что в больницу, потому что все время спрашивала Теда: «Ведь Тимми остался с нами, скажи, что остался, ведь ты бы увидел, если нет?»
        Но когда дошло до ответа на этот вопрос, Тед (который оставил его без ответа и тогда, и потом) проявил себя трусом. Он попросил одного из спасателей укрыть ногу Тимми, чтобы Марион не увидела ее. А когда Марион вытащили из машины… она могла стоять и даже ходила, прихрамывая, вокруг, хотя потом выяснилось, что у нее сломана лодыжка. Тед пытался сообщить жене, что ее младший сын тоже мертв, но так и не смог сказать это. Прежде чем Тед успел ей сказать, Марион увидела ботинок Тимоти. Она не могла знать - она и представить себе не могла, - что ботинок ее сына все еще остается на его ноге. Она думала, это только его ботинок. И она сказала: «Тед, Тед, как же он без ботинка?» Никто не успел ее остановить - она, хромая, дошла до разбитой машины и наклонилась, чтобы взять ботинок.
        - Тед, конечно, хотел остановить ее, но - мы говорили о ступоре - он в этот момент чувствовал себя абсолютно парализованным. Он не мог пошевелиться, не мог даже говорить. И он позволил своей жене обнаружить, что ботинок все еще оставался на ноге. Именно тогда Марион и начала понимать, что Тимоти тоже нет с ними. И на этом, - сказал на свой обычный манер Тед, - история заканчивается.
        - Уйдите отсюда, - сказал ему Эдди. - Это моя комната, по крайней мере до конца этой ночи.
        - Уже почти утро, - сказал Тед мальчишке.
        Он откинул одну штору, чтобы Эдди увидел, как занимается мертвенный рассвет.
        - Уйдите отсюда, - повторил Эдди.
        - Ты только не думай, что знаешь меня или Марион, - сказал Тед. - Ты не знаешь нас. А в особенности ты не знаешь Марион.
        - Пусть так, пусть так, - сказал Эдди.
        Он увидел, что дверь в спальню приоткрыта и из длинного коридора проникает знакомый темно-серый свет.
        - Только после рождения Рут Марион заговорила об этом, - продолжил Тед. - Я хочу сказать, она не обмолвилась ни словом - ни единым словом о катастрофе. Но однажды после рождения Рут Марион вошла в мою мастерскую - ты знаешь, она никогда и близко не подходила к моей мастерской - и сказала мне: «Как ты мог позволить мне увидеть ногу Тимми? Как ты мог?» Мне пришлось сказать ей, что я физически не мог пошевельнуться, что я был парализован, впал в ступор. Но она только говорила: «Как ты мог?» И больше мы об этом никогда не говорили. Я пытался, но она не желала говорить об этом.
        - Пожалуйста, уйдите отсюда.
        Выходя из спальной, Тед сказал:
        - Увидимся утром, Эдди.
        Отодвинутая штора не пропускала в комнату достаточно света, чтобы Эдди мог увидеть, который час, он видел только, что запястье Теда (как и вся его рука) какого-то болезненного серебристо-серого трупного цвета, и часы на нем тоже. Эдди покрутил рукой, но так ничего и не разглядел в сером свете. Что ладонь, что ее тыльная сторона - разницы не было никакой; все - его кожа, подушки и смятые простыни - было одинаково мертвенно-серым. Он лежал без сна в ожидании более яркого света. Через окно он смотрел на небо - оно медленно блекло. Незадолго до восхода небо просветлело до цвета шрама недельной давности.
        Эдди знал, что Марион провела множество часов в такой предрассветной мгле. Может быть, она видела ее и теперь, потому что наверняка не могла уснуть, где бы ни находилась. И где бы ни бодрствовала Марион, Эдди теперь понял, что она видит: мокрый снег, тающий на мокром черном шоссе, тоже исполосованном отраженным светом - притягательный неон вывесок, обещавших еду, выпивку и крышу над головой (даже развлечения); постоянно мелькающие фары, машины, замедляющие ход, потому что каждому нужно поглазеть на происшествие, проблесковый синий маячок полицейской машины, желтая аварийная сигнализация эвакуатора и еще красная мигалка «скорой помощи». Но и среди всего этого кошмара Марион разглядела ботинок!
        Она всегда будет помнить, как, хромая, шла к машине и, наклоняясь, говорила: «Тед, Тед, как же он без ботинка?»

«Что это был за ботинок?» - подумал Эдди.
        Отсутствие деталей не позволяло ему точно увидеть эту ногу. Наверно, какой-нибудь полуспортивный. Может, старая теннисная туфля, какую Тимоти не жалко было намочить. Но безымянность этой туфли (или ботинка - что уж там было) не позволяла Эдди увидеть ее, а не видя ее, он не мог увидеть и ногу. Он даже представить себе не мог эту ногу.
        Счастливчик Эдди. Марион повезло гораздо меньше. Она на всю жизнь запомнила этот пропитанный кровью ботинок, и эта подробность навсегда впечатает в ее память вид ноги.
        Как работается у мистера Коула
        Эдди уснул, не собираясь спать, потому, что его мучил вопрос: что это был за ботинок. Он проснулся, когда низкое солнце светило в одно окно - то, на котором была отодвинута штора; небо за окном было свежим и безоблачно голубым. Эдди открыл окно, чтобы понять, насколько холодно сегодня (путешествие на пароме обещало быть прохладным, если ему удастся добраться до Ориент-Пойнта), и на подъездной дорожке увидел незнакомый грузовичок. В кузове у него были миниатюрный трактор-газонокосилка с сиденьем и еще одна газонокосилка, которую толкают перед собой, а еще всякие грабли, лопаты, мотыги и всевозможные насадки для разбрызгивателей. Там же лежал длинный, аккуратно уложенный в бухту шланг.
        Тед Коул сам косил свой газон, а поливал его, только когда у него возникало впечатление, что тот нуждается в поливе, или когда у него доходили до этого руки. Поскольку двор был незакончен из-за противостояния Теда и Марион, он вряд ли заслуживал ухода садовника, работающего полный день. И тем не менее человек в грузовичке был похож именно на такого садовника - на полный день.
        Эдди оделся и спустился на кухню, через одно из окон которой можно было получше разглядеть человека в грузовике. Тед, который, как это ни удивительно, уже не спал и успел приготовить кофе, выглядывал из кухонного окна, рассматривая таинственного садовника, который для Теда вовсе не был таинственным.
        - Это Эдуардо, - прошептал Тед Эдди. - Что здесь делает Эдуардо?
        Наконец-то Эдди узнал садовника миссис Вон, хотя и видел его только раз (да и то мельком), когда Эдуардо Гомес сердито смотрел на Эдди с высоты своей лестницы - с той самой, стоя на которой этот претерпевший столь тяжкие обиды человек снимал клочки порнографии с бирючины миссис Вон.
        - Может, миссис Вон наняла его убить вас, - задумчиво сказал Эдди.
        - Нет, не Эдуардо! - сказал Тед. - А ты ее тут нигде не видишь? В кабине или в кузове?
        - Может, она лежит под грузовиком? - предположил Эдди.
        - Да я серьезно, прекрати, - сказал Тед парню.
        - И я тоже, - сказал Эдди.
        У них у обоих были основания верить, что миссис Вон способна на убийство, но Эдуардо Гомес, кажется, приехал один - садовник просто сидел в кабине своего грузовика. Тед и Эдди видели, как пар поднимался над термосом Эдуардо, когда тот наливал себе кофе; садовник вежливо ждал, когда обитатели дома продемонстрируют какие-нибудь заметные симптомы того, что они проснулись.
        - Сходил бы ты, узнал, что ему надо, - сказал Тед Эдди.
        - С какой стати? - ответил Эдди. - Я ведь уволен.
        - Да, черт возьми… по крайней мере, хоть сходим к нему вместе, - сказал Тед шестнадцатилетнему парню.
        - Лучше я останусь у телефона, - сказал Эдди. - Если у него с собой пистолет и он пристрелит вас - я вызову полицию.
        Но Эдуардо Гомес не был вооружен; единственным его оружием был безобидного вида листок, который он извлек из бумажника. Он показал его Теду - это был расплывшийся, нечитаемый чек, пущенный миссис Вон в фонтан.
        - Она сказала, что это мое последнее жалованье, - объяснил Эдуардо Гомесу.
        - Она вас уволила? - спросил Тед у садовника.
        - Потому что я вас предупредил, что она отправилась по вашу душу в машине, - сказал Эдуардо.
        - Вот как, - сказал Тед; он не отрывал взгляда от испорченного чека. - Тут даже и прочесть ничего нельзя, - сказал он Эдуардо. - От него не больше пользы, чем если бы он был вообще незаполнен. - После своих похождений в фонтане чек покрылся легким слоем кальмаровых чернил.
        - Это была не единственная моя работа, - сообщил садовник, - но самая большая. Мой основной источник дохода.
        - Вот как, - сказал Тед. Он протянул Эдуардо чек цвета сепии, и садовник торжественно вернул его в свой бумажник. - Я хочу быть уверенным, что понял вас правильно, Эдуардо, - начал Тед. - Вы считаете, что спасли мне жизнь, и это стоило вам работы.
        - Я в самом деле спас вам жизнь, и это в самом деле стоило мне работы, - ответил Эдуардо Гомес.
        Тщеславие Теда распространялось и на резвость его ног, а потому он считал, что и без низкого старта мог бы обогнать миссис Вон в ее «линкольне». Тем не менее Тед никогда бы не стал оспаривать того факта, что садовник вел себя мужественно.
        - О какой именно сумме идет речь? - спросил Тед.
        - Мне не нужны ваши деньги - я сюда не за халявой приехал, - сказал ему Эдуардо - Я надеялся, может, у вас будет для меня работа.
        - Вы ищете работу? - спросил Тед.
        - Только если она у вас есть, - ответил Эдуардо.
        Садовник безнадежно смотрел на запущенный двор. Трава на не знавшем заботливых рук газоне росла пучками. Газон нужно было удобрить, к тому же он явно не получал достаточно воды. Во дворе не было никаких цветущих кустарников, никаких многолетников, никаких однолетников, по крайней мере Эдуардо ничего такого не видел. Миссис Вон как-то раз обмолвилась Эдуардо, что Тед Коул богат и знаменит. («Видимо, деньги уходят не на его участок», - подумал Эдуардо.)
        - Похоже, у вас для меня работы не будет, - сказал Теду садовник.
        - Подождите, - сказал Тед. - Давайте-ка я вам покажу, где я хочу сделать бассейн и еще кое-что.
        Из кухонного окна Эдди видел, как они отправились на прогулку вокруг дома. Эдди не показалось, что их разговор чреват смертоубийством, и он решил, что может безопасно присоединиться к ним во дворе.
        - Я хочу просто прямоугольный бассейн - мне он нужен не для олимпийских рекордов, - говорил Тед Эдуардо. - С одной стороны глубокий, с другой - мелкий, со ступеньками. И никаких вышек для ныряния - это опасно для детей. У меня дочке четыре года.
        - У меня тоже внучке четыре года, и я абсолютно с вами согласен, - сказал Эдуардо Теду. - Я не делаю бассейнов, но я знаю ребят, которые этим занимаются, а вот ухаживать за бассейном я, конечно же, могу. Я могу его чистить и поддерживать химический баланс. Ну, вы знаете, чтобы вода не мутнела или кожа у вас после купания не зеленела, и все такое.
        - Как скажете, - сказал Тед. - Уход за бассейном можно возложить на вас. А вокруг бассейна должны быть какие-нибудь растения, чтобы соседи и прохожие не могли на нас глазеть.
        - Я бы вам рекомендовал сделать обваловку, - сказал Эдуардо - А чтобы она не рассыпалась, посадить на ней дикую маслину. Она сюда как раз подойдет, и листья у нее подходящие - серебристо-зеленые. У нее пахучие желтые цветы и плоды, похожие на оливки. Она еще называется лох узколистный.
        - Как скажете, - сказал ему Тед. - Вы тут главный. И еще не решен вопрос с границами участка - у меня такое ощущение, что они обозначены недостаточно четко.
        - Тут всегда можно посадить бирючину, - сказал Эдуардо Гомес.
        Невысокого садовника, казалось, пробрала дрожь, когда он подумал о живой изгороди, на которой висел, тихо умирая в ядовитых парах автомобильного выхлопа. Тем не менее садовник мог творить с бирючиной настоящие чудеса; во владениях миссис Вон его уход обеспечивал ежегодный рост бирючины в среднем на восемнадцать дюймов.
        - Ее только нужно подкармливать и поливать, а самое главное - подстригать, - добавил садовник.
        - Отлично, пусть это будет бирючина, - сказал Тед. - Я люблю живые изгороди.
        - И я тоже, - солгал Эдуардо.
        - Я хочу увеличить газон, - сказал Тед. - Я хочу избавиться от этих унылых маргариток и высокой травы. В высокой траве наверняка есть клещи.
        - Точно есть, - поддакнул ему Эдуардо.
        - Я хочу, чтобы газон был как футбольное поле, - мстительно сказал Тед.
        - И чтобы оно было расчерчено? - спросил садовник.
        - Нет-нет! - воскликнул Тед. - Я хочу, чтобы газон был только размером с футбольное поле.
        - Вот как, - сказал Эдуардо. - Это большой газон. Это много работы - косить, поливать.
        - А как насчет плотницких работ? - спросил Тед садовника.
        - Что насчет плотницких работ? - спросил Эдуардо.
        - Я хочу узнать - вы этим занимаетесь? Я думал о душевой кабине у бассейна. На несколько душевых головок, - объяснил Тед. - Не то чтобы так уж много плотницких работ.
        - Ну, это я, конечно, могу, - сказал ему Эдуардо. - Водопроводными работами я не занимаюсь, но я знаю одного парня…
        - Как скажете, - снова сказал Тед. - Вы тут будете главным. А что насчет вашей жены? - добавил он.
        - Что насчет моей жены? - спросил Эдуардо.
        - Я хотел узнать - она у вас работает? Чем занимается? - спросил его Тед.
        - Она готовит, - сказал ему Эдуардо. - Иногда присматривает за нашими внуками… и детишками других людей. Она приезжает убирать в домах…
        - Может, она будет не против убирать в этом доме, - сказал Тед. - Может, она будет не против готовить для меня и присматривать за моей четырехлетней дочкой. У меня очень хорошая девочка. Ее зовут Рут.
        - Да, конечно, я попрошу жену. Она наверняка будет не против, - ответил Эдуардо.
        Эдди был уверен, что Марион пришла бы в ужас, узнав об этих договоренностях. Она отсутствовала меньше двадцати четырех часов, а ее муж (по крайней мере, мысленно) уже нашел ей замену. Тед нанял садовника и плотника, а заодно дворецкого и прислугу для разных нужд, а жена Эдуардо скоро будет ему готовить и присматривать за Рут.
        - Как зовут вашу жену? - спросил Тед Эдуардо.
        - Кончита, - сказал ему Эдуардо.
        В конечном счете Кончита будет готовить для Коулов, она станет главной нянькой для Рут, а когда Тед будет уезжать куда-нибудь, Кончита и Эдуардо будут жить в доме на Парсонадж-лейн и заботиться о Рут так, как если бы они были ее родителями. А внучка Гомеса, Мария, ровесница Рут, станет для нее подружкой в годы взросления.
        Увольнение у миссис Вон обернулось для Эдуардо удачей и благополучием; скоро главным его источником доходов стал Тед Коул, который обеспечивал и основные доходы Кончиты. В качестве работодателя Тед оказался куда более любезным и надежным, чем в качестве мужчины. (Пусть и не для Эдди О'Хары.)
        - Ну и когда вы сможете начать? - спросил Тед Эдуардо в то едва начавшееся субботнее утро августа 1958 года.
        - Когда скажете, - ответил Эдуардо.
        - Вы можете начать сегодня, Эдуардо, - сказал ему Тед. Не глядя на Эдди, который стоял подле них во дворе, Тед сказал: - Вы можете начать с того, что отвезете этого парнишку на паром в Ориент-Пойнте.
        - Конечно, - сказал Эдуардо. Он вежливо кивнул Эдди, который кивнул ему в ответ.
        - Ты можешь отправляться немедленно, Эдди, - сказал Тед шестнадцатилетнему парню. - Я хочу сказать - до завтрака.
        - Меня это устраивает, - ответил Эдди. - Я только возьму вещи.
        Вот как получилось, что Эдди уехал, не простившись с Рут, - ему пришлось уехать, когда девочка еще спала. Эдди успел лишь позвонить домой. Он разбудил отца и мать, позвонив им ночью, теперь он снова поднимал их с кровати - еще не было и семи часов.
        - Я прибуду в Нью-Лондон первым и буду ждать тебя у причала, - сказал Эдди отцу. - Не торопись.
        - Я буду там! Я встречу тебя! Мы оба приедем, Эдвард! - на одном дыхании сказал Мятный сыну.
        Что же касается списка всех экзонианцев, живущих в Гемптонах, то Эдди почти упаковал его, но потом разорвал все страницы на длинные, тонкие полосы и скатал в комок, который оставил в мусорной корзине в своей спальне. После отъезда Эдди Тед обшарил комнату и обнаружил эти листы, которые принял за любовную переписку. Тед долго и мучительно складывал обрывки в единое целое, пока не понял, что ни Эдди, ни Марион не могли сочинять таких «любовных писем».
        Наверх в чемодан Эдди уже уложил семейный экземпляр «Мыши за стеной» - тот самый, на который Мятный О'Хара хотел заполучить автограф мистера Коула, но Эдди не мог (при сложившихся обстоятельствах) заставить себя попросить об этом знаменитого автора и иллюстратора. Вместо этого Эдди украл одну из ручек Теда - авторучку с перышком, какое Тед любил использовать для автографов. На пароме, решил Эдди, он попытается в наилучшем виде изобразить каллиграфическую подпись Теда Коула. Эдди надеялся, что его мать и отец никогда не разоблачат подделку.
        Прощание на подъездной дорожке, формальное или неформальное, было коротким - говорить особо было не о чем.
        - Ну… - Тед замолчал. - Ты хороший водитель, Эдди, - выдавил из себя он и протянул руку.
        Эдди протянул свою. Он неловко извлек левой рукой помятый, в форме батона пакет - подарок для Рут. Ничего не оставалось, как отдать его Теду, что Эдди и сделал.
        - Это для Рут, но я не знаю, что это такое, - сказал Эдди. - Это от моих родителей. Он пролежал в моей дорожной сумке все лето, - объяснил он.
        Он видел брезгливое выражение, с которым Тед разглядывал помятый, практически разорвавшийся пакет. Подарок как будто требовал, чтобы его раскрыли окончательно, хотя бы для того, чтобы освободиться от этой жуткой упаковки. Эдди, конечно, было любопытно узнать, что там такое, хотя он и подозревал, что смутится, увидев подарок. Эдди видел, что Тед тоже хочет распаковать его.
        - Мне его открыть или отдать Рут? - спросил Тед у Эдди.
        - Почему бы вам не открыть его самому? - сказал Эдди.
        Когда Тед сорвал упаковку, внутри обнаружилась маленькая футболка. Что такого привлекательного может быть для четырехлетней девочки в футболке? Если бы этот подарок вскрыла Рут, она была бы разочарована тем, что это не игрушка и не книга. И потом, маленькая футболка была уже мала Рут; к следующему лету, когда снова настанет сезон футболок, она даже не сможет натянуть ее на себя.
        Тед полностью развернул футболку, чтобы Эдди увидел ее. Тема Экзетера не должна была бы удивить Эдди, но парень - впервые за свою шестнадцатилетнюю жизнь - провел почти три месяца в мире, где с академией на устах не вставали и не ложились. На груди футболочки Эдди прочел надпись бордовыми буквами на сером поле: «Экзетер
197 ».
        Тед показал Эдди и приложенную записочку от Мятного. Его отец написал: «Не то чтобы существовала вероятность - во всяком случае на нашем веку, - что в академию будут принимать и девочек, но я подумал, что как экзонианец вы бы не возражали, будь у вашей дочери возможность поступить в Экзетер. Примите мою благодарность за то, что вы дали моему мальчику первую работу в его жизни!» Подписано было: «Джо О'Хара, 36».

«По иронии судьбы, - подумал Эдди, - 1936 год был не только годом окончания академии его отцом, но и годом свадьбы Теда и Марион».
        По еще большей иронии судьбы Рут Коул поступит-таки в Экзетер, невзирая на убеждение Мятного (и многих преподавателей Экзетера), что совместное обучение в старой академии маловероятно. На самом же деле 27 февраля 1970 года попечители заявили, что Экзетер осенью этого года будет принимать и девочек[Знаменитая надпись над парадными дверями академии в 1972 году изменится: вместо прежней появится «Hic Quaerite Pueri Puellaeque Virtutem et Scientiam» («Здесь мальчики и девочки обучаются добродетелям и наукам»).] . Тогда Рут и оставит свой Лонг-Айленд ради почтенной школы-интерната в Нью-Гемпшире. Ей тогда будет шестнадцать. В девятнадцать лет она закончит Экзетер, с выпуском 73-го года.
        В тот год Дот О'Хара, мать Эдди, пошлет сыну письмо, сообщая, что дочь его работодателя лета 58-го года закончила академию вместе с сорока шестью другими девушками, которые были одноклассниками двухсот тридцати девяти парней. Дот призналась Эдди, что соотношение, возможно, еще более непропорционально, потому что она посчитала нескольких мальчиков как девочек - у многих парней были такие длиннющие волосы.
        Так оно и было на самом деле: судя по выпуску 73-го года, у мальчиков в моде были длинные волосы; у девочек тоже были модными длинные волосы с пробором посредине. В то время Рут не была исключением. Учась в колледже, она носила длинные, прямые волосы, разделенные посредине, но в конечном счете сама стала хозяйкой своих волос и постриглась коротко - так (она сама об этом говорила), как она всегда этого хотела, и не только для того, чтобы насолить отцу.
        Летом 73-го, когда Эдди О'Хара ненадолго заехал домой к родителям, он лишь мельком просмотрел ежегодник, в котором Рут была выпускницей. (Мятный просто всучил ему эту книгу.)
        - Мне думается, она похожа на мать, - сказал Мятный Эдди, хотя откуда ему было знать - он в жизни не видел Марион.
        Мятный видел ее фотографии в газетах или журналах времен гибели ее мальчиков, но тем не менее его слова привлекли внимание Эдди.
        Увидев выпускную фотографию Рут, Эдди пришел к выводу, что она больше похожа на Теда. И дело было не только в ее темных волосах, а скорее в квадратном лице, широко разнесенных глазах, маленьком рте и тяжелой челюсти. Рут определенно была привлекательной, но в красоте ее скорее было что-то мужское.
        И это впечатление от Рут в девятнадцать лет было еще усилено ее атлетическим сложением на фотографии команды игроков в сквош. Еще до конца следующего года в Экзетере появится женская команда по сквошу, а в 73-м Рут позволяли играть в мужской команде, где у нее был третий рейтинг. Рут на этой фотографии команды можно было легко принять за мальчишку.
        Единственное другое изображение Рут в ежегоднике 73-го года можно было увидеть на групповой фотографии девочек, ее соседок по общежитию Банкрофт-Холл. Рут в центре группы безмятежно улыбается, вид у нее удовлетворенный, но одинокий.
        И этот вот пренебрежительный взгляд на Рут в экзетерском ежегоднике позволял Эдди и дальше думать о ней как о «бедной малышке», которую он в последний раз видел спящей летом 1958 года. С того дня пройдет двадцать два года, когда в возрасте двадцати шести лет Рут Коул опубликует свой первый роман. Эдди О'Харе будет тридцать восемь, когда он прочтет его, и только тогда он признает, что, возможно, в Рут больше от Марион, чем от Теда. И самой Рут будет сорок один, когда Эдди поймет, что в Рут больше от Рут, чем от Теда или Марион.
        Но как мог Эдди О'Хара предсказать это по футболке, которая летом 58-го уже была слишком мала для Рут? В этот момент Эдди, как и Марион, хотел поскорее исчезнуть, и машина уже ждала его. Шестнадцатилетний парнишка забрался в кабину грузовичка, сел рядом с Эдуардо Гомесом, и пока садовник задним ходом выезжал по подъездной дорожке, Эдди спорил сам с собой - должен он или нет махнуть на прощание Теду, который все еще стоял на дорожке.

«Если он махнет первым, я махну в ответ», - решил Эдди.
        Ему казалось, что Тед вот-вот махнет ему футболкой, но у Теда на уме было кое-что более эмоциональное, чем взмах рукой.
        Прежде чем Эдуардо успел выехать с подъездной дорожки, Тед бросился вперед и остановил грузовик. Хотя утренний воздух был прохладен, Эдди, надевший вывернутую наизнанку экзетеровскую футболку, сидел, высунув локоть в открытое окно. Тед, заговорив, сжал его локоть.
        - Что касается Марион - ты должен знать о ней еще кое-что, - сказал он парнишке. - Еще до того несчастного случая она была трудной женщиной. Я хочу сказать, что, если бы не было никакой трагедии, Марион все равно была бы трудной женщиной. Ты понимаешь, что я тебе говорю, Эдди?
        Тед не ослаблял давления на локоть Эдди, но тот не мог ни шевельнуть рукой, ни сказать что-нибудь.

«Он останавливает грузовик, чтобы сказать мне, что Марион - трудная женщина», - думал Эдди.
        Даже шестнадцатилетнему мальчишке эти слова не казались правдивыми, напротив, от них так и несло ложью. Это было типичное мужское обвинение. Так обычно говорят мужчины о своих бывших женах - им это кажется вежливым. Так говорят мужчины о женщинах, которые им больше не принадлежат или которые тем или иным образом сделались для них недоступны. Так говорят мужчины о женщинах, когда хотят сказать о них что-то другое. А когда мужчина говорит такие вещи, то неизменно вкладывает в свои слова некий уничижительный смысл, разве нет? Но Эдди не приходило в голову никакого достойного ответа Теду.
        - Я забыл кое-что… осталось последнее, - сказал Тед шестнадцатилетнему пареньку. - О том ботинке…
        Если бы Эдди мог пошевелиться, то он закрыл бы уши руками, но парень был парализован - превратился в соляной столп. Эдди вполне мог себе представить, почему Марион впадает в ступор при каждом упоминании того происшествия.
        - Это была такая баскетбольная обувка, - продолжил Тед. - Тимми называл их кедами.
        Больше Теду сказать было нечего.
        Когда грузовичок проезжал по Саг-Харбор, Эдуардо сказал:
        - Вот здесь я живу. Я мог продать свой дом за кучу денег, но дела поворачиваются так, что я за эти деньги не смогу купить другой дом, во всяком случае в этом районе.
        Эдди кивнул и улыбнулся садовнику. Но парень не мог говорить; его локоть, все еще высунутый в окно, онемел от холодного воздуха, но Эдди не мог пошевелить рукой.
        На первом маленьком пароме они добрались до Шелтер-Айленда, проехали по этому острову и снова погрузились на маленький паром, который доставил их до Гринпорта. (Годы спустя Рут всегда будет вспоминать эти маленькие паромы как символ ее прощания с домом и возвращения в Экзетер.)
        В Гринпорте Эдуардо Гомес сказал Эдди О'Харе:
        - На те деньги, что я мог бы выручить за мой дом в Саг-Харборе, я мог бы купить очень неплохой дом здесь. Но садовником в Гринпорте много не заработаешь.
        - Да, наверно, - выдавил из себя Эдди, хотя язык у него едва ворочался и собственная речь казалась ему какой-то чужой.
        В Ориент-Пойнте парома еще не было видно; белые буруны пенились в темно-синей воде. Поскольку день был субботний, парома ждало много народа, отправлявшегося на денек в Нью-Лондон за покупками. Эта толпа была ничуть не похожа на ту, что увидел Эдди в июньский день, когда паром причалил к Ориент-Пойнту и Марион встречала его на берегу. («Привет, Эдди, - сказала тогда Марион. - Я думала, ты меня никогда не увидишь». Словно он и в самом деле не видел ее! Словно он мог не заметить ее!)
        - Ну, до свидания, - сказал Эдди садовнику. - Спасибо, что подвезли.
        - Если позволишь задать тебе вопрос, - с простоватым видом спросил Эдуардо, - как вообще-то работается у мистера Коула?
        Прощание с Лонг-Айлендом
        На верхней палубе парома было так холодно и ветрено, что Эдди пришлось искать убежища с подветренной стороны штурманской рубки; там, укрытый от ветра, он практиковался подделывать подпись Теда в одной из своих записных книжек. С прописными буквами Т и К особых трудностей Эдди не испытывал - здесь почерк Теда напоминал обычный шрифт без засечек, но вот со строчными буквами возникали проблемы, у Теда они были маленькие с идеально выверенным наклоном - настоящий рукописный эквивалент курсивной гарнитуры «баскервиль». После двадцати с лишком попыток Эдди все еще видел в подделке свой собственный более произвольный почерк. Эдди опасался, как бы его родители, прекрасно знавшие руку сына, не заподозрили мошенничества.
        Он так сосредоточился на своем занятии, что не заметил того самого водителя грузовика, который пересекал пролив вместе с ним в тот судьбоносный июньский день. Водитель грузовика с клемами, ездивший на пароме из Ориент-Пойнта до Нью-Лондона (и обратно) ежедневно, кроме воскресенья, узнал Эдди и сел на скамейку рядом с ним. Водитель не мог не заметить, что Эдди с головой ушел в процесс совершенствования подписи. Водитель вспомнил, что Эдди нанялся на какую-то странную работу (тогда между ними возник короткий разговор о том, что может представлять собой работа так называемого секретаря писателя), и решил, что тяжкий труд Эдди по переписыванию одного и того же короткого имени и есть часть необычной работы парнишки.
        - Как дела, малыш? - спросил водитель грузовика. - Похоже, тебе нелегко достается.
        Эдди О'Хара, впоследствии романист, пусть и не ставший всемирной знаменитостью, уже смолоду обладал чутьем к литературным ходам, а потому он был рад снова увидеть водителя. Эдди объяснил ему суть стоявшей перед ним задачи: он «забыл» попросить Теда Коула об автографе, но не хотел разочаровывать папу и маму.
        - Давай я попробую, - сказал водитель.
        Таким вот образом, сидя с подветренной стороны штурманской рубки на обдуваемой ветром верхней палубе парома, водитель грузовика с клемами изобразил точную копию подписи автора бестселлеров.
        Ему потребовалось всего пять-шесть попыток в записной книжке, и он уже был готов для дела; Эдди позволил взволнованному водителю поставить автограф в семейном экземпляре «Мыши за стеной». Удобно устроившись за рубкой, парнишка и мужчина восхищались результатами. В благодарность Эдди предложил водителю авторучку Теда Коула.
        - Ты шутишь, - сказал водитель.
        - Возьмите - она ваша, - сказал ему Эдди. - Она мне не нужна, правда.
        Она ему и правда была не нужна, и водитель грузовика, довольный, затолкал ее во внутренний карман своей грязной куртки. От него пахло хот-догами и пивом, а еще - в особенности здесь, в безветренном уголке, - клемами. Он предложил Эдди пива, но Эдди отказался, а потом водитель спросил, вернется ли «секретарь писателя» следующим летом на Лонг-Айленд.
        У Эдди на сей счет были большие сомнения. Но на самом деле Эдди О'Хара так никогда толком и не покидал Лонг-Айленда (и меньше всего - в своих мыслях), и хотя следующее лето он провел дома, в Экзетере, и работал в приемной комиссии академии в качестве гида, водя по школе потенциальных экзонианцев и их родителей, он вернулся на Лонг-Айленд через одно лето.
        В год окончания Экзетера (1960) Эдди почувствовал потребность найти работу подальше от дома; это желание в сочетании с тягой Эдди к зрелым женщинам (которые, в свою очередь, испытывали тягу к нему) напомнило ему о сохраненной им визитке Пенни Пиарс. Только перед окончанием Экзетера, приблизительно полтора года спустя после того, как Пенни Пиарс предложила ему работу в ее саутгемптонском магазине рамок, Эдди понял, что миссис Пиарс, возможно, предлагала ему кое-что побольше, чем работа.
        Экзетеровский старшекурсник напишет саутгемптонской разведенной даме с обезоруживающей откровенностью: «Привет! Может, вы и не помните меня. Я был как-то секретарем у Теда Коула. Я заглянул тогда в ваш магазин, и вы предложили мне работу. Возможно, вы помните, что я был, к сожалению очень недолго, любовником Марион Коул».
        Пенни Пиарс не стала жеманиться в своем ответе: «Привет и в ответ. Помню ли я? Кто мог бы забыть шестьдесят раз за - сколько? - шесть или семь недель? Если вам нужна летняя работа - она ваша».
        В дополнение к работе в магазине рамок Эдди станет, конечно, любовником миссис Пиарс. Лето 1960 года начнется для Эдди с ночевок в гостевой спальне недавно приобретенного дома миссис Пиарс на Ферст-Нек-лейн, пока он не решит, что ему нужно снимать комнату отдельно. Но еще до того, как он нашел подходящее место, они стали любовниками. Это случилось даже до того, как он начал искать. Пенни Пиаре была бы рада, останься Эдди в ее большом пустом доме, который нуждался в каком-нибудь оживляющем его внутреннем украшении.
        Однако чтобы уничтожить в доме ауру трагедии, нужно было нечто большее, чем замена обоев и обивки на мебели. Вдова некая миссис Маунтсьер, не так давно покончила с собой в этом доме, который вскоре был продан ее единственным ребенком - дочерью, все еще учившейся в колледже и, по слухам, рассорившейся с матерью незадолго до ее смерти.
        Эдди так никогда и не узнал, что миссис Маунтсьер была той самой женщиной, которую он принял за Марион на подъездной дорожке к дому Коулов, как не узнал он о роли, которую сыграл Коул в этой истории матери и дочери.
        Летом 1960 года Эдди не доведется встретиться с Тедом; и с Рут тоже. Однако он увидит несколько ее фотографий, принесенных Эдуардо Гомесом в магазин Пенни Пиарс, - нужно было сделать для них рамки. Пенни сказала Эдди, что за два года, после того как Марион забрала фотографии мертвых братьев Рут, в ее магазин принесли всего лишь несколько фотографий, которые должны были заменить старые, и она делала для них рамки.
        Это все были фотографии Рут - как и на тех пяти-шести фотографиях, что Эдди видел летом 60-го, - снятой в каких-то неестественных позах. В них не было той магии искренности, которая была присуща сотням фотографий Томаса и Тимоти. Рут была серьезным, хмурым ребенком, смотревшим в объектив подозрительным взглядом; когда ее удавалось уговорить улыбнуться, этой улыбке не хватало непосредственности.
        За два года Рут подросла, ее волосы, ставшие темнее и длиннее, нередко были заплетены в косички. Пенни Пиарс показывала Эдди, что косички искусно сплетены, и ленточки на концах косичек тоже свидетельствовали о том, что девочка хорошо ухожена. Это не могло быть делом рук Теда, сказала Эдд Пенни, и самой шестилетней девочке это тоже было не по силам. (Косички и бантики были плодом трудов Кончиты Гомес.)
        - Она прелестная маленькая девочка, - сказала Эдди миссис Пиарс, - но, боюсь, до красоты ее матери ей как до луны.
        После приблизительно шестидесяти раз с Марион летом 1958 года у Эдди О'Хары почти два года не было женщины. Перейдя в последний класс в Экзетере, Эдди подал заявление в английский 4Л, где «Л» означало «литературное творчество»; и именно в этом классе под руководством мистера Хейвлока Эдди начал писать о первом сексуальном опыте молодого человека в объятиях зрелой женщины. До этого его единственная попытка описать в художественной форме события лета 58-го вылилась в затянутый рассказ, основанный на его катастрофической поездке к миссис Вон с рисунками Теда Коула.
        В рассказе Эдди речь шла не о рисунках, а о порнографических стихотворениях. Секретарь писателя в рассказе очень похож на Эдди - злополучная жертва гнева миссис Вон. Миссис Вон осталась без изменений, только имя у нее в рассказе было другое - миссис Уилмот (по одному из имен, которое Эдди смог запомнить из списка всех экзонианцев, живущих в Гемптонах). Естественно, у миссис Уилмот был довольно милый садовник испанского происхождения, и этому самому благородному садовнику выпадает труд извлекать разодранные порнографические стихотворения из зарослей живой изгороди и небольшого фонтана на круговой подъездной дорожке.
        Что касается поэта, то он имеет лишь отдаленное сходство с Тедом. Поэт слеп, поэтому-то в первую очередь ему и требуется секретарь, и, конечно, по этой же самой причине поэту требуется и водитель. В рассказе Эдди поэт холост, и вина за его разрыв с персонажем по имени миссис Уилмот (которой и о которой он написал эти шокирующие стихи) целиком лежит на женщине. Слепой поэт - персонаж исключительно приятный, обреченный бессчетное число раз быть соблазненным и брошенным уродливыми женщинами.
        Радетелем за поэта, чья любовь к коварной миссис Уилмот остается трагическим образом неколебимой, выступает многострадальный секретарь, делающий героический шаг, который стоит ему работы. Он рассказывает слепому поэту, какая на самом деле уродина миссис Уилмот; хотя это описание приводит поэта в такое бешенство, что он увольняет своего секретаря, истина, которую поведал ему молодой человек, освобождает поэта от пагубной тяги к женщинам вроде миссис Уилмот. (Тема уродства в рассказе недоработана, дилетантизм здесь так и сквозит, потому что, хотя Эдди и имел в виду душевное уродство, читателю в первую очередь очевидно ужасающее внешнее уродство миссис Уилмот.)
        Откровенно говоря, рассказ получился более чем средненький. Но как свидетельство тех обещаний, что подавал юный Эдди в качестве будущего писателя, он произвел такое впечатление на мистера Хейвлока, что тот допустил Эдди в английский 4Л, и именно там, в этом классе одаренных молодых писателей, начала у Эдди пробиваться более занятная тема - молодого человека и зрелой женщины.
        Эдди, конечно, был слишком застенчив, чтобы продемонстрировать свои первые пробы пера классу. Он конфиденциально предъявлял эти рассказы мистеру Хейвлоку, который показывал их только своей жене; да, она была той самой женщиной, чье пренебрежение бюстгальтерами и волосатые подмышки когда-то услаждали Эдди его первые мальчишеские рукоблудные грезы. Миссис Хейвлок проявляла живой интерес к тому, как Эдди раскрывает тему отношений между мальчиком и взрослой женщиной.
        Вполне понятно, что миссис Хейвлок был гораздо интереснее сам предмет, чем проза Эдди. В конечном счете миссис Хейвлок была бездетной женщиной тридцати с лишним лет и единственным видимым объектом вожделения для замкнутого сообщества, населенного почти восемьюстами мальчишками. Хотя никто из них никогда не вызывал у нее сексуальных желаний, для нее не осталось незамеченным, что все они пылают страстью к ней. Одна только возможность таких отношений приводила ее в ужас. Она была счастлива в браке и со всей своей душевной щедростью полагала, что мальчишки - это… а кем они еще могли быть - только мальчишками. Поэтому сама природа сексуальных отношений между шестнадцатилетним мальчишкой и тридцатидевятилетней женщиной, к которым неизменно обращался Эдди в своих рассказах, вызывала мрачное любопытство миссис Хейвлок. По происхождению она была немкой, с мужем своим познакомилась, когда приехала по обмену учиться в Шотландию (мистер Хейвлок преподавал там английский), и теперь, в обстановке американского элитного мужского интерната, она не переставала удивляться и испытывала постоянную подавленность.
        Что бы ни думала мать Эдди о миссис Хейвлок («богемная дамочка»), та не предпринимала ничего такого, что делало бы ее сексуально привлекательной для мальчиков. Как хорошая жена она старалась быть максимально привлекательной для своего мужа; и именно мистеру Хейвлоку нравилось отсутствие бюстгальтера, именно он просил свою жену не выбривать волосы под мышками - больше всего его привлекала естественность. Миссис Хейвлок считала себя несколько старомодной и поражалась тому эффекту, который производила на этих голодных мальчишек, которые, как она подозревала, мастурбировали, воображая ее.
        Анна Хейвлок, урожденная Рейнер, не могла выйти из своей квартиры в коридор общежития, чтобы несколько неведомо как оказавшихся там мальчишек не зарделись при ее появлении или не врезались в двери или стены, потому что не могли оторвать от нее глаз; если она подавала в своей квартире кофе с пончиками ученикам своего мужа из класса английский 4Л, те немели - так поражала их воображение эта женщина. Ей не нравилась эта ситуация. Она просила мужа увезти ее назад в Англию или Германию, где она могла бы жить, не привлекая к себе внимания. Но ее муж, Артур Хейвлок, был в восторге от жизни в Экзетере, где он заработал себе репутацию энергичного преподавателя, любимого учениками и уважаемого коллегами.
        И вот в этот-то вполне благополучный брак, где только один предмет и вызывал нелады, и вторгся Эдди со своими вызывающими смятение рассказами о романе с Марион Коул. Эдди, конечно же, предусмотрительно не называл Марион. Эдди из рассказов не был секретарем знаменитого писателя и иллюстратора детских книг. (Поскольку Мятный О'Хара уши всем прожужжал, заморочил всех сообщениями о первой летней работе его сына, все английское отделение Экзетера знало, что Эдди работал у Теда Коула.)
        В рассказах Эдди шестнадцатилетний мальчишка получал летнюю работу в магазине рамок в Саутгемптоне, а образ Марион был списан с неотчетливых воспоминаний Эдди о Пенни Пиарс; поскольку Эдди не помнил ясно, как выглядит Пенни Пиарс, ее неточное описание представляло собой комбинацию красивого лица Марион и зрелых форм Пенни Пиарс, которые не шли ни в какое сравнение с Марион.
        Героиня рассказов Эдди (Марион), как и миссис Пиарс, удобным образом разведена. Герой (Эдди), безусловно, с удовольствием пожинает плоды своей сексуальной инициации; шестьдесят раз меньше чем за одно лето - эта идея шокировала как мистера, так и миссис Хейвлок. Герой также не отказывает себе в удовольствии попользоваться и плодами щедрости бывшего мужа Пенни Пиарс, который не поскупился оставить ей великолепный дом в Саутгемптоне, где и обитает шестнадцатилетний мальчишка, - шикарное жилище, удивительно похожее на особняк миссис Вон на Джин-лейн.
        Если миссис Хейвлок была поглощена и сильно расстроена сексуальной достоверностью рассказов Эдди, то мистер Хейвлок, будучи хорошим преподавателем, был больше озабочен качеством текстов Эдди. Он указывал Эдди на то, что Эдди уже и без того подозревал: некоторые части его рассказов были более достоверны, чем другие. Подробности сексуальных отношений, мрачные предчувствия мальчика, с самого начала уверенного, что лето кончится, а вместе с ним и его любовное приключение с женщиной, которая значит для него все (тогда как сам он понимает, что значит для нее гораздо меньше), беспрестанное предвкушение секса, которое по силе чувства не уступает самому акту… все эти элементы рассказов Эдди были правдивы. (Эдди прекрасно знал, что так оно и есть.)
        А вот другие детали были менее убедительны. Ну, например, описания слепого поэта и его секретаря: характер самого поэта непроработан, порнографические стихотворения малодостоверны как стихотворения и недостаточно выразительны, чтобы сойти за порнографию, а вот описание гнева персонажа, прототипом для которого была миссис Вон, ее реакции на порнографию и злосчастного секретаря, который доставляет ей эти стихотворения… да, это все хорошо. И правдиво. (Потому что оно и в самом деле правдиво, думал Эдди.)
        Эдди выдумал слепого поэта и порнографические стихотворения, он выдумал внешность главной героини, представлявшую собой неубедительную смесь Марион и Пенни Пиаре. И мистер, и миссис Хейвлок утверждали, что главная героиня прописана нечетко, они не могли ее «увидеть», говорили они Эдди.
        Когда источник его воображения был автобиографичен, Эдди удавалось писать авторитетно и достоверно. Но когда он пытался выдумывать - изобретать, творить, - ему не удавалось написать что-либо равное тому, что он писал по своим воспоминаниям. Это серьезное ограничение для прозаика! (В то время, когда Эдди был еще учеником Экзетера, он и не подозревал, насколько серьезное.)
        В конечном счете Эдди приобретет хотя и незначительную, но все же писательскую репутацию, он будет малоизвестен, но уважаем. Он никогда не окажет такого влияния на американскую душу, как Рут Коул; он никогда не будет владеть языком, как она, никогда не приблизится к значимости и сложности ее персонажей и сюжетов, не говоря уже о ее умении увлекать читателя.
        Но тем не менее Эдди будет зарабатывать себе на жизнь писательством. Нельзя же отказать ему в праве на существование в качестве писателя на том лишь основании, что он никогда не станет, как Честертон написал о Диккенсе, «обнаженным пламенем истинного гения, разгоревшимся в человеке без культуры, без традиции, без помощи исторических религий и философий или великих иностранных школ»[Из статьи Г. К. Честертона, написанной в 1929 г. для Британской энциклопедии.] .
        Нет, об Эдди О'Харе этого никто не скажет. (Да и распространять эту похвалу Честертона на Рут Коул тоже было бы чрезмерной щедростью.) Но, по крайней мере, Эдди О'Хара будет печататься.
        Дело вот в чем: Эдди писал традиционные автобиографические романы (все они представляли собой перепев одной и той же неизбывной темы), и, несмотря на тщательность его письма (у него был весьма прозрачный стиль) и верность времени и месту (и характерам, которые отличались достоверностью и оставались самими собой), его романам не хватало воображения, или, иными словами, когда он предпринимал над собой усилие и отпускал вожжи своего воображения, его романы утрачивали достоверность.
        Первый его роман был в общем встречен довольно благожелательно, хотя и не избежал тех недостатков, на которые в самом начале указывал Эдди его добрый учитель мистер Хейвлок. Озаглавленный «Летняя работа», этот роман представлял собой еще одну версию рассказов Эдди, написанных им в Экзетере. (Его публикация в 1973 году почти точно совпала с окончанием Рут прежде исключительно мужской школы.)
        В «Летней работе» поэт не слеп, а глух, и его потребность в помощи секретаря связана именно с теми причинами, которые заставили Теда нанять Эдди, а именно: глухой поэт - выпивоха. Но если отношения между юнцом и мужчиной прописаны достоверно, то стихотворения малоубедительны - стихи никогда не давались Эдди, - а их предполагаемая порнографичность недостаточно натуралистична и недостаточно навязчива, чтобы их и в самом деле можно было назвать порнографией. Возвышенное уродство рассерженной любовницы пьяного глухого поэта, то есть миссис Вон (которая зовется миссис Уилмот), изображено мастерски, а вот многострадальная жена поэта, то есть Марион, неубедительна, это не Марион и не Пенни Пиарс.
        Эдди попытался изобразить ее как в высшей степени неземную, но универсальную зрелую женщину, и она выглядит слишком туманно, чтобы быть достоверной в качестве объекта любви секретаря, нанятого ее мужем. Недостаточно определены и ее мотивы; читатель не может понять, что она нашла в шестнадцатилетнем мальчишке. Эдди не включил в «Летнюю работу» ее сыновей - эти мертвые мальчики не появляются в романе Эдди, нет там и Рут.
        Тед Коул, который не без любопытства прочел «Летнюю работу» и не без самодовольства отметил ее скромные литературные достоинства, тоже был благодарен Эдди за то, что тридцатиоднолетний автор в своем первом романе изменил реалии. Рут, которой отец, когда она была достаточно взрослой для этого, сказал, что Эдди О'Хара и ее мать были любовниками, прониклась не меньшей благодарностью к Эдди за то, что он исключил ее из этой истории. К тому же Рут понятия не имела, что главная героиня ничуть не похожа на ее мать; Марион пропала - вот все, что Рут знала о матери.
        В ту августовскую субботу 1958 года у Эдди О'Хары, пересекавшего Лонг-Айлендский пролив с водителем грузовика, не было подзорной трубы, с помощью которой он мог бы заглянуть в будущее. Он и представить себе не мог, что его ждет карьера романиста средней руки и более чем средней известности. И тем не менее у Эдди О'Хары всегда была хотя и небольшая, но преданная группа читателей; его иногда угнетало, что почти все его почитатели - это зрелые женщины и, к сожалению, гораздо реже, молодые мужчины. Как бы там ни было, но в его творениях присутствовал некоторый литературный дар, и Эдди никогда не оставался без средств. Он подрабатывал, читая лекции в университетах, и относился к этим своим занятиям с долженствующей серьезностью, хотя и не питал к ним особой склонности. Его студенты и коллеги уважали его, хотя и не испытывали перед ним особого восторга.
        Когда водитель грузовика с клемами спросил у него: «Если ты не собираешься быть секретарем писателя, то кем же тогда?» - Эдди, ничуть не колеблясь, ответил этому честному, хотя и довольно пахучему человеку: «Я буду писателем».
        Шестнадцатилетний мальчишка и представить себе не мог, сколько несчастий он, сам не желая, принесет другим людям. Он причинил страдания Хейвлокам, вовсе не думая этого делать, не говоря уже о Пенни Пиарс - он подозревал, что она будет страдать, но совсем не в такой мере. А ведь Хейвлоки были так добры к нему! Миссис Хейвлок с любовью относилась к Эдди, отчасти потому, что она чувствовала: он преодолел то вожделение, которое когда-то питал к ней. Она видела, что он влюблен в кого-то другого, и не долго сдерживалась - задала ему этот вопрос. И мистер, и миссис Хейвлок знали, что Эдди слабоват как писатель, чтобы самостоятельно выдумать эти сексуально откровенные сцены между мальчишкой и зрелой женщиной. Уж слишком много было там очень точных деталей.
        И именно мистеру и миссис Хейвлок поведал Эдди о своем шести - или семинедельном романе с Марион; он к тому же рассказывал им ужасные вещи - то, о чем не мог написать. Поначалу миссис Хейвлок сказала, что Марион фактически изнасиловала его; что Марион виновна в совращении «незрелого мальчика». Но Эдди убедил миссис Хейвлок, что на самом деле все было не так.
        Как это вошло у него в привычку со зрелыми женщинами, Эдди обнаружил, что ему легко и утешительно плачется перед миссис Хейвлок, чьи волосатые подмышки и прыгучие, ничем не удерживаемые груди все еще могли напомнить ему о прежнем вожделении к ней. Миссис Хейвлок возбуждала его лишь изредка и не очень сильно - как, бывает, возбуждает бывшая подружка; и тем не менее в ее теплом материнском присутствии он иногда чувствовал прежнюю страсть.
        Как жаль, что он при всем при том написал о ней так, как написал. Это можно было бы назвать наихудшим из вариантов возвращения в прошлое, потому что второй роман Эдди оказался слабейшим; после относительного успеха «Летней работы» второй роман Эдди стал низшей точкой в его карьере. После этого его литературная репутация немного улучшится, а потом уже пойдет своим неизменным, стабильным курсом.
        Возникает ощущение, что Эдди, видимо, слишком много думал о пьесе Роберта Андерсона «Чай с доброй знакомой»[Пьеса 1953 года Роберта Андерсона, экранизированная в 1956 году режиссером Винсентом Миннели.] ; позднее по этой пьесе был снят фильм с Деборой Керр в роли зрелой женщины, и фильм этот оказал сильное впечатление на Эдди О'Хару. Пьеса «Чай с доброй знакомой» была особенно хорошо известна в Экзетерском сообществе, потому что Роберт Андерсон был выпускником академии 35-го года; все это привело миссис Хейвлок в еще большее смятение, когда был опубликован второй роман Эдди «Кофе с пончиками».
        В «Кофе с пончиками» ученик Экзетера подвержен частым обморокам в присутствии жены его любимого преподавателя литературы. Жена, чьи не затиснутые в бюстгальтер груди и небритые подмышки навечно идентифицировали ее с миссис Хейвлок, просит мужа увезти ее из этого запертого школьного сообщества. Она испытывает унижение оттого, что является объектом желания для такого большого числа мальчишек, а кроме того, чувствует симпатию к одному конкретному мальчику, которого ее нечаянная сексуальность погрузила в полную прострацию.
        Это было «уж слишком близко к дому», как сказал позднее Мятный О'Хара своему сыну. Даже Дот О'Хара сочувственно поглядывала на понурившуюся после публикации «Кофе с пончиками» Анну Хейвлок. Эдди в своей наивности полагал, что эта книга будет своего рода данью уважения «Чаю с доброй знакомой» и Хейвлокам, которые сильно помогли ему. Но в его романе героиня (миссис Хейвлок) спит с влюбленным мальчишкой, считая, что это - единственное средство, с помощью которого она может вынудить своего мужа увезти ее от рукоблудной атмосферы школы. (Каким образом, по мнению Эдди, эта книга могла быть данью уважения Хейвлокам, одному богу известно.)
        Для миссис Хейвлок публикация «Кофе с пончиками» все же имела хотя бы одну положительную сторону - муж увез ее в Англию, как она об этом и просила. Артур Хейвлок устроился преподавать где-то в Шотландии, стране, где они с Анной когда-то познакомились. Но если результат написания Эдди «Кофе с пончиками» нечаянно оказался счастливым для Хейвлоков, то сами они никогда Эдди не благодарили за эту неудобную книгу, они вообще с ним не разговаривали после выхода книги в свет.
        Практически единственным человеком, благожелательно отнесшимся к «Кофе с пончиками», был некто, назвавшийся Робертом Андерсоном, выпускником 35-го года; предполагаемый автор «Чая с симпатией» прислал Эдди изысканное письмо, в котором выражал свое понимание ситуации: и того, что автор хотел отдать дань уважения своим знакомым, и задуманной им комической интриги. (Эдди пережил сильное потрясение, увидев скобки, стоявшие после имени Роберта Андерсона, в которых самозванец написал: «Валяю дурака!»)
        В ту субботу, сидя на верхней палубе с водителем грузовика, Эдди пребывал в мрачном умонастроении. Он почти что предвидел не только летний роман с Пенни Пиарс, но и горькое ее письмо ему, написанное по прочтении «Летней работы». Пенни не понравилась главная героиня романа (Марион) - она увидела в ней, конечно же, себя.
        Но если уж говорить по справедливости, то миссис Пиарс разочаровалась в Эдди задолго до выхода в свет «Летней работы». Летом 60-го она в течение трех месяцев спала с Эдди; она почти в два раза дольше была любовницей Эдди, чем Марион, но с ней Эдди даже не приблизился к цифре шестьдесят.
        - Знаешь, что я вспомнил, малыш? - спросил водитель.
        Чтобы удостовериться, что парнишка слушает его, он вытянул руку с бутылкой пива за защитную стену штурманской рубки, и бутылка на ветру загудела.
        - Нет. Что вы вспомнили? - спросил водителя Эдди.
        - Бабенку, что была с тобой, - сказал водитель грузовика. - Ту в розовом джемпере. Она тебя встречала в таком хорошеньком «мерседесе». Уж не ее ли секретарем ты был?
        Эдди помолчал немного.
        - Нет, ее мужа, - ответил он. - Это ее муж - писатель.
        - Во повезло мужику! - сказал водитель. - Ты только не пойми меня неправильно. Я только смотрю на чужих женщин. Без всяких там штучек. Я женат уже почти тридцать пять лет - на однокласснице. Мы с ней, наверно, хорошо живем. Она не такая уж писаная красавица, но она моя жена. Это как клемы.
        - Что-что? - спросил Эдди.
        - Жена, клемы… я хочу сказать, может, это не самый шикарный выбор, - объяснил водитель. - Я хотел, чтобы у меня был свой бизнес по грузоперевозкам, ну или хотя бы, чтобы у меня был собственный грузовик. Я не хотел возить для кого-то другого. Но я много чего возил - всякие грузы. Но это было сложно. Когда я понял, что могу заработать на одних клемах, все стало проще. Я как бы ну, это… деградировал до клемов, можно сказать.
        - Понимаю, - сказал Эдди.
        Жена, клемы… аналогия была мучительная, как бы ты ее ни выразил, подумал будущий романист. И было бы несправедливо сказать, что Эдди как романист деградировал до клемов. Он не был так уж плох.
        Водитель грузовика еще раз высунул бутылку за стенку рубки, и та, теперь уже пустая, загудела на тон ниже, чем прежде. Паром сбросил ход, приближаясь к причалу.
        Эдди и водитель встали на носу верхней палубы лицом к ветру. На пристани безумно махали отец и мать Эдди, их почтительный сын помахал им в ответ. И Мятный, и Дот плакали, они обнимались и вытирали друг у друга слезы, словно Эдди живым возвращался с войны. Но Эдди теперь не испытал привычного смущения или даже малейшего стыда из-за истерического поведения родителей - он понял, как сильно любит их и как ему повезло, что у него такие родители, каких не суждено иметь Рут Коул.
        Потом цепи, опуская трап, начали свой обычный громкий лязг; перекрывая этот шум, кричали что-то друг другу стивидоры.
        - Приятно было с тобой поговорить, малыш! - сказал водитель грузовика с клемами.
        Эдди в последний, как ему подумалось, раз посмотрел на усеянную барашками воду Лонг-Айлендского пролива. Он и понятия не имел, что настанет время, когда путешествия на этом пароме станут для него таким же привычным делом, как проход в двери академии под латинской надписью, которая приглашала его войти туда и выйти мужчиной.
        - Эдвард! Мой Эдвард! - надрывался его отец.
        Мать Эдди рыдала так обильно, что не могла произнести ни слова. Эдди достаточно было посмотреть на них раз, чтобы понять: он никогда не сможет рассказать родителям, что с ним случилось. Со способностью предвидения, ему не свойственной, Эдди, возможно (в этот самый момент), осознал свою ограниченность как писателя: лжец из него всегда будет плохой. Он не только никогда не смог бы рассказать родителям о своих отношениях с Тедом, Марион и Рут, он и правдоподобной лжи не смог бы изобрести.
        Эдди лгал в основном недомолвками, просто говоря, что лето для него было печальное, потому что он застал мистера и миссис Коул в приготовлении к разводу; теперь Марион покинула Теда с маленькой девочкой - вот и все. Более изощренная ложь от него потребовалась, когда его мать обнаружила розовый кашемировый джемпер Марион в стенном шкафу сына.
        Спонтанная выдумка Эдди получилась убедительней, чем большая часть несовершенных домыслов в его романах. Он сказал матери, что как-то раз, когда они поехали с миссис Коул по магазинам, она выбрала этот джемпер в одном из ист-гемптоновских бутиков и сказала ему, что ей всегда нравился этот предмет одежды и прежде она надеялась, что муж купит ей его; теперь, когда они разводились, сказала Эдди миссис Коул, у ее мужа есть все основания сэкономить деньги.
        Эдди вернулся в магазин и купил дорогой джемпер. Но миссис Коул уехала: оставила мужа, дом, ребенка - все, прежде чем Эдди успел подарить ей этот джемпер! Эдди сказал матери, что хочет сохранить джемпер на тот случай, если ему когда-либо удастся встретить Марион.
        Дот О'Хара гордилась щедрым жестом сына. К смущению Эдди, Дот время от времени демонстрировала розовый кашемировый джемпер друзьям-преподавателям - история чуткого отношения Эдди к несчастной миссис Коул была, на взгляд Дот, хорошей темой для обеденного разговора. И ложь Эдди еще аукнулась ему. Летом 60-го, когда Эдди не удалось побить свой шестидесятиразовый рекорд с Пенни Пиарс, Дот О'Хара познакомилась с женщиной - женой кого-то из экзетерских преподавателей, чей размер точно подходил под джемпер Марион. Когда Эдди во второй раз вернулся с Лонг-Айленда, оказалось, что его мать подарила розовый кашемировый джемпер Марион другой женщине.
        Эдди еще повезло, что его мать не обнаружила сиреневый лифчик и такого же цвета трусики Марион, которые Эдди затолкал поглубже в ящик со спортивными костюмами и шортами для сквоша. Дот О'Хара вряд ли поздравила бы своего сына с такого рода чуткостью - покупкой миссис Коул столь интимных принадлежностей туалета.
        В ту августовскую субботу 58-го года на причале Нью-Лондона Мятный почувствовал какую-то новую твердость в объятиях Эдди, что побудило его отдать сыну ключи от машины. Ни слова не было сказано и о движении, «которое здесь совсем не такое, как в Экзетере». Мятный не беспокоился - он видел, что Эдди сильно повзрослел. («Джо, да он совсем взрослый!» - прошептала мужу Дот.)
        Мятный припарковал машину на некотором расстоянии от причала, неподалеку от станционной платформы нью-лондонского железнодорожного вокзала. После недолгого спора между родителями, которые решали, кто на долгом пути домой будет ехать на пассажирском сиденье рядом с Эдди и исполнять роль «штурмана», старшие О'Хара покорно, словно дети, погрузились в автомобиль. Никто не оспаривал главенство Эдди.
        И только выезжая с привокзальной парковки, Эдди увидел томатного цвета «мерседес» Марион; он был припаркован неподалеку от станционной платформы. Ключи, видимо, уже были отправлены почтой к адвокату Марион, который должен был предъявить Теду список требований его супруги.
        Значит, она, может, и не поехала в Нью-Йорк. Эдди лишь немного удивился, поняв это. И если Марион оставила свою машину у вокзала в Нью-Лондоне, это не обязательно означало, что она вернулась в Новую Англию; возможно, она направилась дальше на север. (Может быть, в Монреаль. Эдди знал, что она владеет французским.)

«Но что у нее на уме? - спрашивал себя Эдди, как он будет спрашивать в течение следующих тридцати семи лет. - Что она делает? Куда направилась?»
        II. Осень 1990
        Эдди в сорок восемь
        В тот дождливый сентябрьский понедельник рано вечером Эдди О'Хара, почти не двигаясь, стоял у стойки бара в пивной Нью-Йоркского спортивного клуба. Ему исполнилось сорок восемь, и его прежде темно-каштановые волосы были изрядно сдобрены сединой, и - поскольку он пытался читать у стойки бара - густая прядь волос постоянно падала ему на лоб, закрывая один глаз. Он все время откидывал эту прядь назад, действуя своими длинными пальцами как расческой. Он никогда не носил с собой расчески, и волосы его всегда были пушистыми, словно только что вымытыми, растрепанными; больше ничего растрепанного в нем не было.
        Эдди был высок и худощав. Сидел он или стоял, плечи его были как-то неестественно расправлены, его фигура неизменно сохраняла какую-то напряженную, почти военную прямизну. Он страдал от хронических болей в пояснице и только что проиграл подряд три гейма в сквош невысокому лысому человеку по имени Джимми. Эдди никак не мог запомнить фамилию Джимми, который был пенсионером (по слухам, ему было за семьдесят) и каждый вечер являлся в Нью-Йоркский спортивный клуб, где поджидал случайных соперников помоложе, чьи партнеры подвели их, не придя на игру.
        Эдди, который пил диетическую колу (ничего другого он никогда не пил), уже и прежде проигрывал Джимми; естественно, случалось, что и его партнеры не приходили на игру. У Эдди было несколько близких друзей в Нью-Йорке, но ни один из них не играл в сквош. Он стал членом этого клуба всего тремя годами ранее, в 1987-м, после выхода в свет его четвертого романа - «Шестьдесят раз». Несмотря на благожелательную (хотя и в меру) критику, тема романа не вызвала интереса у единственного прочитавшего его члена Комитета по приему новых членов. Другой член этого комитета признался Эдди, что членом клуба он был утвержден в конечном итоге благодаря своей фамилии, а не благодаря своим романам. (В Нью-Йоркском спортивном клубе испокон веков были О'Хара, хотя ни один из них и не состоял в родстве с Эдди.)
        И тем не менее, хотя Эдди и осуждал выборочное, сквозь зубы, дружелюбие клуба, ему нравилось быть членом. Здесь можно было недорого остановиться, что он и делал каждый раз, приезжая в Нью-Йорк. В течение почти десяти лет, после выхода в свет третьего его романа «Прощание с Лонг-Айлендом», Эдди довольно часто приезжал в город, хотя нередко всего на одну-две ночи. В 81-м он купил свой первый и единственный дом в Бриджгемптоне, всего в пяти минутах езды от дома Теда Коула в Сагапонаке. За девять лет проживания в округе Саффолк Эдди ни разу не проехал мимо дома Теда на Парсонадж-лейн.
        Дом Эдди находился на Мейпл-лейн - так близко к бридж-гемптоновскому вокзалу, что Эдди мог пешком добраться туда, что, впрочем, делал он очень редко. Он не переваривал поездов. Железнодорожная ветка проходила так близко к дому Эдди, что ему иногда казалось, будто он живет в поезде. И хотя в агентстве по продаже недвижимости Эдди предупредили, что Мейпл-лейн место не ахти какое, дом продавался за вполне приемлемые деньги, а его недостатки ни разу не помешали Эдди сдать его внаем на лето. Эдди не переваривал Гемптоны в июле и августе и зарабатывал непомерные деньги, сдавая свой более чем скромный дом в эти сумасшедшие месяцы.
        То, что он зарабатывал писательством и сдавая внаем свой дом летом, позволяло ему работать преподавателем всего один семестр ежегодно. Он все время числился приглашенным писателем в том или ином университете или колледже. Эдди, кроме того, был обречен посещать различные писательские конференции, и каждое лето ему приходилось находить какое-нибудь жилье в Гемптонах, сдававшееся за меньшие деньги, чем он получал за свой дом. И тем не менее Эдди никогда не жаловался на жизнь; его любили в преподавательско-писательском кружке, в котором он заслужил репутацию человека, никогда не укладывающего в постель своих учениц. По крайней мере, молоденьких учениц.
        Эдди не нарушил слов, сказанных им тридцать два года назад Марион, - он ни разу не спал с женщиной своего возраста или моложе. Хотя многие из начинающих писательниц, приезжавших на писательские конференции, были зрелыми женщинами (разведенки или вдовы, которые обратились к писательству как к некой форме терапии), и никто не считал их невинными девами, нуждающимися в защите от сексуальных поползновений писательско-преподавательского состава. Кроме того, в случае с Эдди первыми делали авансы как раз женщины старше, чем он; репутация Эдди опережала его.
        С учетом всех обстоятельств Эдди имел на удивление мало врагов - не считая женщин, которых оскорбило то, что они стали персонажами его романов. Но они ошибались, видя себя в этих героинях. Он использовал только их тела и их волосы, их жесты и любимые выражения. А неумирающая любовь, которую испытывал каждый из молодых героев Эдди к зрелой женщине, всегда была вариацией того чувства, которое Эдди испытывал к Марион; с тех пор он ни к кому не испытывал ничего подобного.
        Как писатель он просто заимствовал месторасположение их домов и ощущение их одежды под пальцами; иногда он использовал обивку мебели в их гостиных, а один раз - рисунок розового куста на наволочках и простынях одинокой библиотекарши, но не саму библиотекаршу. (Точнее - не совсем саму библиотекаршу, потому что он позаимствовал-таки родимое пятно на ее левой груди.)
        И если Эдди наживал себе врагов в лице этих немногих женщин, обнаруживавших свои портреты в каком-нибудь из четырех его романов, он при этом приобрел и вечных друзей среди множества женщин не первой молодости, включая и нескольких, с которыми спал. Одна женщина как-то сказала Эдди, что с подозрением относится к любому мужчине, который остается другом бывшей любовницы - это означает, что любовник он был никудышный, а скорее всего не больше, чем просто хороший парень. Но Эдди О'Хара давно уже примирился с мыслью о том, что он всего лишь «просто хороший парень»; бессчетное число женщин говорили Эдди, что на его репутацию хорошего парня вполне можно положиться. (Таких парней по пальцам можно перечесть, говорили они.)
        Эдди еще раз откинул прядь волос с правого глаза. Он посмотрел в зеркало, висевшее в полутемном зале пивной, и узнал собственное отражение - высокий усталого вида мужчина, которому в этот момент крайне не хватало уверенности в себе. Он, посасывая диетическую колу, снова перевел взгляд на страницы рукописи, лежавшей на стойке бара. Это было почти двадцать машинописных страниц с обильной правкой Эдди, внесенной красной ручкой; он называл эту ручку своей «любимой учительской». Еще сверху на первой странице он записал результаты геймов, сыгранных с Джимми: 15:9,
15:5, 15:3. Каждый раз проигрывая Джимми, Эдди чувствовал, будто снова проиграл Теду Коулу. По расчетам Эдди, Теду теперь было за семьдесят - приблизительно возраст Джимми.
        То, что за девять лет в Бриджгемптоне Эдди ни разу не проехал мимо дома Теда, было не случайно; жить на Мейпл-лейн в Бриджгемптоне и ни разу не завернуть на Парсонадж-лейн в Сагапонаке - для этого нужно было очень постараться. Но Эдди был удивлен, что ни разу не встретил Теда на коктейлях или в магазинах - Эдди следовало бы догадаться, что Кончита Гомес (которой теперь тоже было далеко за семьдесят) делала за Теда все покупки. Сам Тед никогда не ходил по магазинам.
        Что касается коктейлей, то Эдди и Тед принадлежали к разным поколениям, а потому приходили на разные вечеринки. И еще, хотя детские книги Теда Коула все еще хорошо продавались, известность самого Теда в семьдесят семь лет постоянно шла под уклон, по крайней мере в Гемптонах. Эдди доставляло удовольствие думать, что Теду далеко до той славы, какой пользовалась его дочь.
        Но если известность Теда сходила на нет, то как игрок в сквош (в особенности в его хитроумном сарае) он был в форме не худшей, чем Джимми. В свои семьдесят семь Тед обставил бы Эдди с такой же легкостью, с какой сделал это летом 1958 года. Вообще-то, Эдди был никудышным игроком. Неловкий и медлительный, он никогда не умел предвидеть, куда направит удар соперник; он бросался к мячу с опозданием (если только вообще бросался к нему), и ответный удар у него получался соответственный. И от подачи свечой (а это была лучшая подача Эдди) было бы мало толку в сарае Теда, где высота потолка не превышала пятнадцати футов.
        Рут, отличная игра которой позволила ей заработать третий рейтинг в мужской команде академии, до сих пор еще не побила отца на его корте, вызывавшем у нее бешенство; ее лучшей подачей тоже была свеча; осенью 1990 года Рут исполнилось тридцать шесть, и единственная причина, по которой она ездила домой в Сагапонак, было желание победить в сарае отца, пока тот еще жив. Но даже в семьдесят семь Тед не демонстрировал ни малейших признаков близкой смерти.
        Рядом с Нью-Йоркским спортивным клубом, на углу Южной Сентрал-парк и Седьмой авеню, дождь стучал по солнцезащитному кремового цвета навесу клуба; если бы Эдди знал, сколько членов клуба ждет такси в очереди под навесом, он давным-давно покинул бы пивной зал и встал в хвост очереди. Но он все перечитывал и правил свою затянутую, всю в пометах рукопись, даже не задумываясь о том, что ему следовало бы меньше беспокоиться о подготовке речи, а больше о том, как бы без опоздания прибыть к месту ее произнесения.
        Находясь на пересечении 59-й улицы и Седьмой авеню, он был слишком далеко от
«Уай»[По первой букве «Y» (Уай) названия сети клубов «Young Men's Hebrew Association* (Ассоциация молодых евреев). Образованная в 1874 году, эта сеть стала сегодня широко известной в США, она спонсирует культурные мероприятия, имеет концертные залы и множество клубов по интересам. В «Уай» на 92-й улице имеется большой концертный зал, носящий имя одного из основателей сети - Кауфмана.] (на углу 92-й улицы и Лексингтон-авеню), чтобы добираться туда пешком, в особенности под дождем - ведь ни плаща, ни зонтика у него не было. И ему следовало бы помнить о том, как действует дождь в Нью-Йорке на наличие свободных такси, к тому же ранним вечером. Но Эдди был слишком погружен в правку своей речи - он, как всегда, был не уверен в себе и жалел, что вообще согласился прочесть эту речь.

«Кто я такой, - в отчаянии думал он, - чтобы представлять публике Рут Коул?»
        Эдди не пропустил столь пугающего его мероприятия только благодаря бармену.
        - Вам налить еще диетической колы, мистер О'Хара? - спросил бармен.
        И тут Эдди бросил взгляд на часы. Если бы в это мгновение поблизости оказалась Марион, то по выражению лица Эдди она узнала бы в нем того незадачливого шестнадцатилетнего мальчишку, который когда-то был ее любовником.
        Было двадцать минут восьмого. Эдди ждали в «Уай» через десять минут. До Лексингтона и Девяносто второй было не меньше десяти минут езды на такси, если бы Эдди удалось сесть в машину, сразу выйдя за дверь. Он же вместо машины встал в очередь из недовольных членов клуба. По кремового цвета навесу с кроваво-красной эмблемы Н.-Й. С. К. - крылатой ноги - стекали струи дождя.
        Эдди встряхнул книги и рукопись своей речи в объемистой коричневой сумке. Если ждать такси, он наверняка опоздает. Ему предстояло промокнуть до нитки, но в одежде Эдди еще прежде, чем он попал под дождь, была некоторая профессиональная небрежность. Хотя, с одной стороны, дресс-код спортивного клуба требовал наличия пиджака и галстука, а с другой - по своему возрасту и положению Эдди должен был бы чувствовать себя комфортно в пиджаке и галстуке (ведь он в конечном счете был экзонианцем), клубный швейцар всегда смотрел на Эдди таким взглядом, будто его одежда нарушала дресс-код.
        Без всякого плана в голове Эдди трусцой посеменил по Южной Сентрал-парк, а дождь в это время перешел в настоящий ливень. Он питал туманную надежду, что или у
«Морица», или у «Плазы» найдет цепочку такси, ждущих у тротуара постояльцев отелей. Но вместо этого он увидел две очереди из постояльцев, нетерпеливо ждущих такси.
        Эдди метнулся в «Плазу», подбежал к портье и попросил его разменять десятидолларовую купюру, чтобы было много-много мелочи. Если бы у него была точно необходимая сумма, он мог бы сесть в автобус на Мэдисон-авеню. Но прежде чем он успел пробормотать, что ему надо, женщина за стойкой спросила его, постоялец ли он отеля. Случалось, Эдди неожиданно для себя мог соврать, но почти никогда, если это было необходимо.
        - Нет, я не постоялец отеля, мне просто нужны деньги на автобус, - признался он.
        Женщина покачала головой.
        - Если вы здесь не живете, меня задергают, - сказала она.
        Эдди пришлось бежать по Пятой авеню, прежде чем он смог пересечь улицу на Шестьдесят второй. Потом он побежал по Мэдисон, пока не увидел кофейню, где смог купить диетическую колу только для того, чтобы получить мелочь на сдачу. Он оставил бутылочку с колой у кассы, добавив к ней чрезвычайно щедрые чаевые, но кассирше чаевые показались недостаточными. Она смотрела на это так: ведь Эдди оставил ей бутылку, от которой она должна была как-то избавиться - задача ниже ее достоинства или невыполнимая. Или и то и другое.
        - Нужно мне из-за тебя дергаться! - крикнула она ему вслед.
        Видимо, заработать немного мелочи было для нее невыносимо.
        Эдди ждал под дождем автобуса на Мэдисон-авеню. Он уже промок и опаздывал на пять минут. Часы показывали 7.35. Мероприятие начиналось в восемь. Организаторы чтений Рут Коул в «Уай» просили Эдди и Рут встретиться за кулисами, чтобы «успеть немного попривыкнуть друг к другу». Никто - и уж конечно, не Эдди и не Рут - не сказал
«заново познакомиться». (Как можно заново познакомиться с четырехлетней девочкой, когда ей исполнилось тридцать шесть?)
        Остальные люди, ждавшие автобуса, были достаточно осмотрительны - они отошли от края тротуара, а Эдди остался стоять там, где встал. Автобус, перед тем как остановиться, расплескал грязную лужу под колесами, и Эдди обрызгало с ног до головы. Теперь он не только промок, но еще и был весь в слякоти, а на дне его портфеля плескались остатки грязной лужи.
        Он надписал для Рут экземпляр «Шестидесяти раз», хотя книга и издавалась тремя годами ранее, и если у Рут было желание ее прочесть, то она уже сделала это. Эдди часто представлял себе, как Тед Коул отпускает в присутствии дочери замечания по поводу «Шестидесяти раз».

«Это называется выдавать желаемое за действительное», - мог бы сказать Тед. Или:
«Чистое преувеличение - твоя мать была едва знакома с этим парнем». Однако на самом деле Тед сказал Рут кое-что более интересное. Вот что Тед сказал дочери:
«Этот несчастный парнишка потрахал твою мать и с тех пор никак не может очухаться».
        - Он уже больше не парнишка, па, - ответила Рут. - Если мне уже за тридцать, то Эдди О'Харе должно быть за сорок, да?
        - Он так и остался парнишкой, Рути, - сказал ей Тед. - Эдди всегда будет парнишкой.
        И в самом деле, Эдди, садясь в автобус на Мэдисон-авеню, был исполнен такого волнения и тревоги, что напоминал сорокавосьмилетнего подростка. Водитель разозлился на него за то, что тот не знает точно, сколько надо платить, и хотя у Эдди карман растопырился от кучи мелочи, брюки у него были такие мокрые, что ему приходилось вытаскивать по монетке за раз. Люди, стоявшие за ним - большинство из них все еще под дождем, - тоже разозлились на Эдди.
        Потом, попытавшись вылить из сумки набравшуюся туда воду, Эдди облил коричневатой жидкостью туфли пожилого человека, который не говорил по-английски. Эдди не знал языка, на котором заговорил с ним этот человек. Эдди даже не разобрал, что это за язык. К тому же расслышать что-либо в автобусе было непросто, как невозможно разобрать и бормотание водителя, который время от времени объявлял названия перпендикулярных улиц - остановки или остановки по требованию, на которых они не останавливались.
        Причиной, по которой Эдди ничего слышал, был молодой чернокожий человек, который развалился на сиденье у прохода с большой магнитолой на коленях. Громкая, непристойная песня оглушительно звучала на весь автобус, единственными различимыми словами были бесконечные повторы: «Ты бы так и не врубился, в чем тут суть, мужик, сиди она у тебя на ряжке!»
        - Извините, - сказал Эдди молодому человеку. - Не могли бы вы сделать потише? Я не слышу, что говорит водитель.
        Молодой человек обаятельно улыбнулся и сказал:
        - Я не слышу, что вы говорите. Этот ящик так орет - ни хера не слышно!
        Некоторые из сидящих поблизости пассажиров разразились то ли нервным, то ли одобрительным смехом. Эдди перегнулся над почтенной чернокожей женщиной, чтобы тыльной стороной ладони протереть запотевшее стекло. Возможно, ему удастся увидеть, какие улицы они пересекают. Но его объемистая сумка соскользнула с плеча - плечевая лямка промокла, как и одежда Эдди, - и ударила женщину по лицу.
        Портфель сбил очки с носа женщины; к счастью, она успела их подхватить у себя на коленях, но схватила она их слишком сильно и выдавила одну линзу из оправы. Она посмотрела на Эдди подслеповатым взглядом, в котором была невменяемость человека, пережившего много разочарований и печалей.
        - Зачем вы меня дергаете? - спросила она.
        Оглушающая песня о сути, усевшейся на чье-то лицо, мгновенно смолкла. Молодой человек, сидевший на сиденье у прохода, встал, прижав смолкшую магнитолу к груди, как булыжник.
        - Это моя мать, - сказал парень. Он был невысок - его макушка едва доходила до узла галстука Эдди, но шея у него была бычья, а плечи - в два раза шире, чем у Эдди. - Ты зачем дергаешь мою мамочку? - спросил молодой человек столь устрашающей наружности.
        После того как Эдди вышел из спортивного клуба, он уже в четвертый раз слышал о том, что кто-то кого-то «дергает». Вот почему он никогда не хотел жить в Нью-Йорке.
        - Я просто пытался разглядеть, где мы едем и не пора ли мне выходить, - сказал Эдди.
        - Пора-пора, - сказал наглый парень, дергая за сигнальный шнурок. Водитель затормозил, и Эдди потерял равновесие. Его тяжелая сумка снова соскользнула с плеча, но на сей раз никого не ударила, потому что Эдди ухватил ее обеими руками. - Вот тут тебе в самый раз выходить, - сказал коренастый парень.
        Его мать и несколько других пассажиров согласились с этим.
        Может, это уже почти Девяносто вторая, думал Эдди, выходя из автобуса. (Оказалось, что это Восемьдесят первая.) Перед тем как шагнуть на тротуар, он услышал, как кто-то из пассажиров сказал: «Избавились, слава богу!»
        Несколько минут спустя Эдди, пробежав по Восемьдесят девятой к восточной стороне Парк-авеню, увидел свободное такси. Даже не соображая, что он всего в трех кварталах вдоль и одном поперек от места назначения, Эдди махнул водителю, сел в машину и сказал, куда ехать.
        - Девяносто вторая и Лекс? - сказал водитель. - Черт, вам бы нужно было дойти пешком - вы же весь мокрый!
        - Но я опаздываю, - неуверенно ответил Эдди.
        - Все опаздывают, - сказал ему таксист.
        На счетчике набежало всего ничего, и Эдди попытался ублажить водителя, вручив ему всю горсть мелочи.
        - Черт! - завопил таксист. - Что я буду с этим делать?
        Хотя бы этот не сказал, что его дергают по пустякам, подумал Эдди, заталкивая монеты назад в карман пиджака. Все купюры в бумажнике Эдди тоже промокли, и таксист и к ним отнесся неодобрительно.
        - Ты хуже чем опоздал и промок, - сказал водитель Эдди. - Ты, бля, задерганный какой-то!
        - Спасибо, - сказал Эдди. (Как-то раз, пребывая в особо философическом настроении, Мятный О'Хара посоветовал Эдди никогда не воротить нос, слыша комплимент в свой адрес, - в конечном счете этих комплиментов может быть не так уж и много в жизни.)
        Так, мокрый и грязный, Эдди О'Хара предстал перед молодой женщиной, проверявшей билеты у входа в переполненный холл «Уай» на Девяносто второй улице.
        - Я пришел на чтения. Я знаю, что немного опоздал… - начал Эдди.
        - А где ваш билет? - спросила его девушка. - У нас аншлаг. Все билеты проданы уже несколько недель назад.
        Аншлаг! Эдди редко видел, чтобы в Концертном зале Кауфмана был аншлаг. Он слышал там несколько чтений знаменитых авторов; он даже представлял публике одного-двух из них. Когда здесь устраивались чтения для самого Эдди, он читал, конечно, вместе с другими приглашенными авторами; только широко известные писатели вроде Рут Коул удостаивались сольных выступлений. В последний раз, когда на чтения приглашался Эдди, мероприятие было заявлено как «вечер романа нравов», а может быть, это был
«вечер комического романа нравов». Или «комических нравов»? Эдди запомнилось только, что два других автора, читавших с ним, были занимательнее его.
        - Видите ли… - сказал Эдди билетерше. - Мне не нужно билета, потому что я представляющий.
        Он выуживал из своего промокшего портфеля экземпляр «Шестидесяти раз», подписанный им для Рут. Он хотел показать девушке свою фотографию на заднике - доказательство того, что он не самозванец.
        - Кто вы? - спросила девушка.
        Потом она увидела набухшую от дождя книгу, которую Эдди протягивал ей.
        ШЕСТЬДЕСЯТ РАЗ
        Роман
        Эд О'Хара
        (Только на своих книгах Эдди наконец-то добился, чтобы его называли Эд. Отец по-прежнему называл его Эдвард, а все остальные - Эдди. Даже отрицательные отзывы доставляли ему некоторое удовольствие, если его в них называли просто Эд О'Хара.)
        - Я - представляющий, - повторил Эдди молоденькой билетерше. - Я - Эд О'Хара.
        - О господи! - воскликнула девушка. - Вы - Эдди О'Хара! Они вас заждались. Как же вы поздно!
        - Прошу прощения… - начал он, но девушка уже потащила его сквозь толпу.

«Аншлаг!» - думал Эдди.
        Ну и публика здесь собралась. И какие молодые. Большинство, похоже, еще студенты. Такая аудитория была нетипична для «Уай», хотя Эдди стал замечать и обычных людей. По представлениям Эдди, «обычные люди» - это была мрачного вида литературная толпа, заранее настроенная против того, что они услышат. Здесь собралась вовсе не та аудитория, которая заявлялась на чтения Эдди О'Хары, - он не видел ни хрупких женщин средних лет, всегда приходящих в одиночестве или в сопровождении весьма смятенной подружки, ни травмированных молодых людей, всегда поражавших Эдди своей слишком пригожей наружностью. (Именно таким видел Эдди и себя: слишком пригожим, вовсе не на мужской манер.)

«Господи Иисусе, что я здесь делаю? - думал Эдди. - Почему я согласился представлять Рут Коул? Почему они попросили меня, - недоумевал он. - Может быть, это была идея Рут?»
        Воздух за кулисами был такой спертый, что Эдди не мог отличить запах своего пота от амбре поврежденной дождем одежды, не говоря уже о зловонии натекшей с него лужи.
        - Тут рядом с комнатой отдыха есть умывальник, - говорила девушка, - если вы хотите… это… почиститься.

«Я в полном дерьме, и мне нечего им сказать», - решил Эдди.
        Долгие годы он представлял себе, как снова встретится с Рут. Но он воображал эту встречу совсем по-другому - что-нибудь более интимное, может быть, ланч или обед. Наверно, и Рут иногда представляла себе, как встречает его. Ведь должен же был Тед рассказать дочери о ее матери и обстоятельствах лета 58-го года; вряд ли Тед стал бы сдерживаться. И естественно, Эдди должен был стать участником истории, если не главным ее злодеем.
        И разве неверно было предположить, что Эдди и Рут найдется что сказать друг другу, даже если у них только один общий интерес - Марион? В конечном счете оба они писали романы, хотя и бесконечно разные - Рут была суперзвездой, а Эдди…

«Боже мой, что же я такое? - спросил себя Эдди. - По сравнению с Рут Коул я - нуль».
        К такому он пришел выводу. Может быть, именно так и следовало ему начать свою речь.
        И тем не менее, когда его пригласили представить Рут Коул, Эдди со всей пылкостью уверовал, что у него есть все основания принять это приглашение. В течение шести лет лелеял он одну тайну, которой хотел поделиться с Рут. В течение шести лет он хранил это свидетельство в себе. Теперь, в этот несчастный вечер, он принес это свидетельство с собой, в своем объемистом коричневом портфеле. Что с того, что оно теперь немного промокло?
        В его портфеле лежала еще одна книга, книга, которая, думал Эдди, была куда важнее для Рут, чем экземпляр «Шестидесяти раз» с его автографом. Шесть лет назад, когда Эдди впервые прочел эту другую книгу, у него сразу же возникло искушение связаться с Рут; он даже взвешивал возможность сообщить Рут об этой книге каким-нибудь анонимным способом. Но потом он увидел телевизионное интервью с Рут, и кое-что из сказанного ею охладило пыл Эдди.
        Рут никогда не распространялась о своем отце или о том, собирается ли она когда-нибудь написать книгу для детей. Когда интервьюеры спрашивали, учил ли ее отец писать, она отвечала: «Он дал мне кое-какие представления о том, что такое рассказ, и об игре в сквош. Но о том, как писать… Нет, поверьте, он не учил меня писать».
        А когда ее спрашивали о матери - числится ли все еще ее мать «пропавшей», или оказало ли на нее сильное влияние (как на писателя или как на женщину) то, что она ребенком была «брошена» матерью, Рут, казалось, воспринимала это достаточно безразлично.

«Да, можно сказать, что моя мать все еще числится «пропавшей», хотя я не ищу ее. Если бы она искала меня, то уже бы нашла. Поскольку именно она ушла от меня, я никогда не стану навязывать ей себя. Если она хочет меня найти, то сделать это очень легко», - говорила Рут.
        А именно в том интервью, которое удержало Эдди от намерения связаться с ней шестью годами ранее, интервьюер попытался дать романам Рут Коул личную интерпретацию: «Но в ваших книгах - во всех ваших книгах - нет матерей». («Там и отцов тоже нет», - ответила Рут.) «Да, но, - продолжал интервьюер, - у ваших персонажей-женщин есть подруги, у них есть друзья-мужчины - ну, в смысле любовники, - но эти женщины не поддерживают никаких отношений со своими матерями. Мы даже почти не встречаемся с их матерями. Вам это не кажется… по меньшей мере странным?» («Нет, если у вас нет матери», - ответила Рут.)
        Эдди пришел к выводу, что Рут не хочет знать о своей матери. И потому он оставил свое «свидетельство» при себе. Но когда поступило приглашение представить Рут Коул в «Уай» на Девяносто второй улице, Эдди решил, что Рут, конечно же, хочет узнать про свою мать! А потому он и принял это предложение. И теперь в своем портфеле-утопленнике он принес эту таинственную книгу, которую шесть лет назад чуть было не всучил Рут.
        Эдди О'Хара был убежден, что книгу эту написала Марион.
        Шел уже девятый час. Битком набитый концертный зал заявлял о своем нетерпеливом присутствии, как огромное животное, посаженное в клетку, хотя Эдди отсюда не мог увидеть собравшихся. Девушка, держа Эдди за влажную руку, провела его темным заплесневелым коридором, потом наверх по винтовой лестнице, мимо высоких занавесей за тускло освещенной сценой. Там Эдди увидел рабочего сцены, сидящего на стуле. Неприятного вида молодой человек был загипнотизирован телевизионной камерой, направленной на подиум на сцене. Эдди обратил внимание на полный стакан с водой и микрофон. Он сделал себе заметку на память не пить воду из стакана. Вода предназначалась для Рут - не для ее низкопробного представляющего.
        Потом Эдди провели в ярко освещенную комнату отдыха с ослепительными зеркалами и сияющими гримерными лампами. Эдди давно отрепетировал, что он скажет Рут, когда они встретятся: «Боже мой, как вы выросли!» Для автора комических романов он был не очень умелым шутником. И тем не менее эти слова были готовы сорваться с его губ - он уже высвободил влажную правую руку из наплечной лямки портфеля, - но женщина, шагнувшая ему навстречу, была не Рут, и она не пожала Эдди руку. Это была ужасно милая женщина - один из организаторов в «Уай». Эдди встречал ее несколько раз. Она была неизменно дружелюбной и искренней и делала все возможное, чтобы Эдди чувствовал себя в своей тарелке. Мелисса - вот как ее звали. Она поцеловала влажную щеку Эдди и сказала ему:
        - Мы так волновались за вас!
        - Боже мой, как вы выросли! - вырвалось у Эдди.
        Мелисса, которая ничуть не выросла - и беременна в это время она не была, - с удивлением посмотрела на него. Мелисса была таким милым человеком, что, казалось, ее больше заботит состояние Эдди, чем собственная обида, хотя Эдди и был готов разрыдаться за нее.
        Потом кто-то пожал протянутую руку Эдди - рукопожатие было слишком сильным и энергичным для Рут, а потому Эдди сумел удержаться и не повторить еще раз: «Боже мой, как вы выросли!» Это был Карл - еще один из милых людей, руководивший деятельностью Унтербергского поэтического центра[С 1987 по 2000 г. Центр поэзии возглавлял Карл Керчуэй. Поэтический центр назван в честь одного из основателей
«Уай» на 92-й улице - Беллы Унтенберга.] . Карл был поэтом, к тому же остроумным человеком, высоким, как Эдди, и всегда дружелюбно к нему относившимся. (Именно благодаря дружелюбию Карла Эдди приглашали на многие мероприятия, организуемые в
«Уай» на Девяносто второй улице, даже на такие, до которых, по мнению Эдди, он не дорос, как, например, нынешнее.)
        - Дождь… - сказал Карлу Эдди.
        В комнату отдыха затиснулось человек пять-шесть, и, услышав замечание Эдди, все они разразились смехом. Именно такой бесстрастный старомодный юмор можно было встретить в каком-нибудь романе Эда О'Хары! Но Эдди просто не знал, что еще ему сказать. Он принялся пожимать присутствующим руки, а вода стекала с него, как с промокшей собаки.
        Был здесь и тот важный деятель из «Рэндом хауса»[Известное американское издательство.] , редактор Рут. (Редактором двух первых романов Рут была недавно умершая женщина, и теперь ее место занял этот тип.) Эдди видел его три или четыре раза и никак не мог запомнить его имя. Но как бы ни звали этого важного редактора, он тоже не мог запомнить, что уже знакомился с Эдди. Эдди никогда до сегодняшнего вечера не находил в этом ничего оскорбительного.
        Стены комнаты отдыха были увешаны фотографиями самых знаменитых мировых авторов; Эдди был окружен писателями международного статуса и известности. Фотографию Рут он узнал, прежде чем увидел саму Рут; ее фотография казалась вполне уместной среди фотографий нескольких нобелевских лауреатов. (Эдди никогда и в голову бы не пришло поискать здесь собственную фотографию - он бы и не нашел ее здесь.)
        Именно ее новый редактор в буквальном смысле вытолкнул Рут навстречу Эдди. У склонного к фамильярности человека из «Рэндом хауса» был радушно-агрессивный вид. Он бесцеремонно положил свою большую ладонь между лопаток Рут и выпихнул ее из угла комнаты, где она, казалось, пряталась от других. Рут не была застенчива; Эдди знал это по ее многочисленным интервью. Но, увидев ее живьем (впервые - взрослой), Эдди понял, что в ней была какая-то нарочитая миниатюрность. Она словно бы сама пожелала быть маленькой.
        На самом деле она была ничуть не ниже, чем тот чернокожий детина в автобусе на Мэдисон-авеню. Ростом Рут не уступала отцу - вполне нормальный рост для женщины, но она была значительно ниже Марион. Правда, ее миниатюрность никак не была связана с ее ростом - она, как и Тед, была по-спортивному крепко сбитой. На ней, как всегда, была черная футболка, и Эдди сразу бросилось в глаза, что мускулатура правой руки Рут развита на мужской манер - больше, чем на левой, и бицепс и мышцы предплечья были заметно крупнее и сильнее, чем на тонкой левой руке. Это происходит с теми, кто занимается сквошем или теннисом.
        Эдди взглянул на нее и сразу же решил, что она в пух и прах разнесет Теда на корте. Она и в самом деле могла бы сделать это на любом сквош-корте стандартных размеров. Эдди и представить себе не мог, как хочется Рут разнести отца в пух и прах, как не мог он предположить, что старик по-прежнему легко обыгрывает спортивного вида дочь в своем сарае, дающем ему несправедливые преимущества.
        - Здравствуйте, Рут. С нетерпением ждал встречи с вами, - сказал Эдди.
        - Здравствуйте… снова, - сказала Рут, пожимая ему руку.
        У нее были короткие, квадратные пальцы - как у отца.
        - Ух ты, - сказал редактор из «Рэндом хауса», - я и не знал, что вы знакомы.
        У Рут была и отцовская ироническая улыбка, при виде которой слова застряли у Эдди в горле.
        - Вы, наверно, хотите сначала умыться? - спросила она Эдди.
        И тут опять в дело вступила фамильярная рука редактора, которая на сей раз с чуть чрезмерной бесцеремонностью легла между лопаток Эдди.
        - Да-да, дадим мистеру О'Харе пару минут, чтобы привести себя в порядок, - сказал новый редактор Рут.
        И только оказавшись в туалете, Эдди понял, насколько необходимо ему привести себя в «порядок». Он был не только грязный и мокрый - целлофановая упаковка, вроде бы от какой-то сигаретной пачки, прилипла к его галстуку, обертка от жвачки, под которой при более внимательном обследовании обнаружился комок хорошо пережеванной резинки, висела на его ширинке. Рубашка его промокла насквозь. В зеркале Эдди поначалу никак не мог узнать свои соски - он попытался смахнуть их, словно это тоже была прилипшая к коже жевательная резинка.
        Он решил, что лучше всего ему снять пиджак и рубашку и отжать их; отжал он и свой галстук. Но когда Эдди снова оделся, то оказалось, что галстук и рубашка у него стали словно жеваные, к тому же его рубашка, которая прежде была белоснежной, теперь стала розовато-выцветшей в полоску. Он посмотрел на свои ладони со знакомыми пятнами красных чернил, которыми заправлялась его редакторская ручка (его так называемая «любимая учительская»), и - еще до того, как он заглянул в свой портфель, - он понял, что вся правка красным на рукописи его речи сначала поплыла на мокрых страницах красными кляксами, а потом порозовела.
        Когда он таки взглянул на свою вступительную речь, то увидел, что вся его сделанная от руки правка стерлась или расплылась до неузнаваемости, а оригинальный машинописный текст, который теперь оказался напечатанным на розовом фоне, стал значительно менее разборчивым, чем прежде. Что было неудивительно - ведь прежде эти буквы хорошо выделялись на чистой белой странице.
        Горсть мелочи перекашивала набок его пиджак. В туалете Эдди нигде не увидел корзинки для мусора, и - он надеялся, что это последняя на сегодня глупость, - Эдди швырнул всю мелочь в унитаз, потом спустил воду, и когда бурление прекратилось, он увидел, что четвертаки остались лежать на донышке унитаза.
        Рут воспользовалась туалетом после Эдди. Когда он шел за ней на сцену (большинство остальных отправились в зал и заняли места среди публики), она оглянулась через плечо и сказала ему:
        - Странный фонтан для загадывания желаний, правда?
        Он не сразу сообразил, что она говорит о монетках в унитазе; он, конечно же, не мог сказать, знает ли она, что это его деньги.
        Потом уже без всякого подтекста - и без озорства - она сказала:
        - Надеюсь, мы поужинаем вместе после этого - будет возможность поболтать.
        Сердце у Эдди екнуло. Неужели она имела в виду ужин на двоих? Но даже Эдди понимал, что рассчитывать на это не приходится. Она имела в виду - с Карлом, с Мелиссой и, несомненно, с этим фамильярным новым редактором из «Рэндом хауса», не говоря уже о его больших бесцеремонных ладонях. И все же, может быть, Эдди удастся улучить с ней минутку наедине. А если нет - может, получится договориться с ней о более поздней встрече тет-а-тет.
        По лицу его гуляла идиотская улыбка - настолько он был поражен ее приятным - некоторые сказали бы «красивым» - лицом. Верхняя губа Рут была точной копией верхней губы Марион, полные груди, слегка покачивающиеся при ходьбе, были у нее тоже материнские, вот только без высокой талии Марион груди Рут казались великоваты для нее. И у нее были короткие, сильные ноги, как у Теда.
        Дорогая черная футболка изящно сидела на Рут. Эдди показалось, что эта футболка из какого-то шелковистого материала, более тонкого, чем хлопок. И джинсы на ней были непростые - тоже черные, в обтяжку. Эдди видел, как она отдала свой жакет редактору - сшитый на заказ кашемировый жакет, подобранный под футболку и джинсы. Рут не хотела быть в жакете во время чтений - ее поклонники желали видеть футболку, решил Эдди. У Рут Коул явно были не просто читатели - у нее были поклонники. Эдди испытывал трепет при мысли о том, что ему предстоит выступать перед ними.
        Когда Эдди вдруг понял, что Карл в эти мгновения представляет публике его, Эдди, он предпочел отключить слух. Неприятного вида рабочий сцены уступил Рут свой стул, но она предпочла стоять, переминаясь с ноги на ногу, словно собиралась играть в сквош, а не читать.
        - Моя речь… - прошептал Рут Эдди. - Я ею не очень доволен. Вся правка потекла.
        Она приложила свой короткий указательный палец к губам. Когда он замолчал, она подалась вперед и прошептала ему в ухо:
        - Спасибо, что не написали обо мне. Я знаю, что вы могли бы.
        Эдди онемел. Только услышав ее шепот, понял он, что у Рут голос матери.
        Потом Рут подтолкнула его к сцене. Поскольку Эдди не слушал вступительного слова Карла, то он и не знал, что Карл и аудитория - а это была аудитория Рут Коул - ждут его.
        Рут всю свою жизнь ждала встречи с Эдди О'Харой; с того самого дня, когда Рут впервые услышала об Эдди и ее матери, она хотела встретиться с ним. А теперь ей было тяжело видеть, как он идет к сцене, потому что он уходил от нее. Поэтому она стала смотреть на Эдди на телевизионном мониторе. С точки зрения камеры - а это была и точка зрения аудитории - Эдди не уходил, а приближался, он был обращен лицом к залу и публике.

«Наконец-то он идет ко мне!» - представляла себе Рут.

«Но что, черт побери, моя мать могла найти в нем?» - недоумевала она.
        Какой жалкий, несчастный человек! Она разглядывала его в черно-белом цвете на маленьком экране телевизионного монитора. Вид у него в таком примитивном изображении был моложавый - она видела, каким он, наверно, был хорошеньким мальчиком. Но хорошенький мужчина не может быть привлекательным перманентно.
        Когда Эдди О'Хара начал говорить о ней и о ее творчестве, Рут принялась размышлять над привычным и мучительным вопросом: а есть ли в мужчинах что-нибудь такое, что привлекало бы ее перманентно?
        Рут в тридцать шесть
        Мужчина должен быть уверенным в себе, думала Рут; в конечном счете ведь все мужчины родились для того, чтобы быть агрессивными. Но в то же время из-за своей тяги к самоуверенным, агрессивным мужчинам она нередко оказывалась вовлеченной в довольно сомнительные отношения. Она никогда бы не отнеслась снисходительно к физической агрессии, и до сего времени насилие обходило ее, но не некоторых из ее подружек. Рут считала, что ее подруги, по крайней мере отчасти, сами в этом виноваты. Хотя Рут и не доверяла собственному чутью относительно мужчин и относилась к ним скептически, она, как это ни удивительно, была убеждена, что при первом же свидании может обнаружить в мужчине склонность к насилию.
        В запутанном мире секса это было одним из немногих качеств, которыми Рут гордилась в себе, хотя Ханна Грант, которая была лучшей подругой Рут, не уставала повторять, что ей всего лишь везло. («Тебе просто никогда еще не попадался нужный тип, то есть, я хотела сказать, ненужный, - говорила ей Ханна. - У тебя еще не было такого рода свидания».)

«Мужчина должен уважать мою независимость», - думала Рут. Она никогда не скрывала своего скептического отношения к супружеству, а тем паче к материнству. И тем не менее мужчины, которые признавали ее так называемую независимость, нередко демонстрировали самую неприемлемую форму безответственности. С неверностью Рут никогда бы не примирилась, она требовала преданности даже от совсем недавнего любовника. Может быть, она просто была старомодной?
        Ханна нередко подсмеивалась над Рут за ее, по определению Ханны, «противоречивое поведение». За свои тридцать шесть лет Рут ни разу не жила с мужчиной, но в то же время от каждого текущего любовника она требовала верности, не живя с ним. «Я не вижу здесь ничего "противоречивого"», - говорила Рут Ханне, но та считала себя куда более сведущей в отношениях между мужчинами и женщинами. (Рут полагала, что самомнение Ханны основано лишь на количественном факторе, по которому та явно превосходила Рут.)
        По стандартам Рут (да даже по куда более либеральным сексуальным стандартам, чем у Рут), Ханна Грант была неразборчива в связях. Когда Рут собиралась начать чтение отрывков из своего нового романа в «Уай» на Девяносто второй улице, а Ханна, как и Эдди, опаздывала, Рут рассчитывала, что та встретит ее в комнате отдыха до начала чтений, но теперь опасалась, что она появится слишком поздно и ее не впустят, хотя место для нее было зарезервировано. Это было вполне в духе Ханны. Наверно, встретила какого-нибудь парня и зацепилась языком. (Ханна вполне могла зацепиться и не языком.)
        Вернувшись взглядом к маленькому черно-белому экрану, Рут попыталась сосредоточиться на том, что говорит Эдди О'Хара. Ее не раз представляли публике, но никогда этого не делал бывший любовник ее матери; однако в самой его речи не было ничего исключительного.

«Десять лет назад», - начал Эдди, и Рут опустила голову на грудь; теперь, когда молодой рабочий сцены предложил ей стул, она не отказалась: если Эдди начал с самого начала, то Рут понимала - ей можно присесть.

«Действие опубликованного в 1980 году, когда ей было всего двадцать шесть, - нараспев говорил Эдди, - первого романа Рут Коул "Тот же самый родильный приют" происходит в небольшом поселке в Новой Англии, который известен тем, что там всегда встречали поддержку группы, ведущие альтернативный образ жизни. Там в свое время процветали социалистическое и лесбийское сообщества, но потом их представители куда-то рассеялись; преуспевал там когда-то колледж с сомнительными критериями приема студентов - он существовал только для того, чтобы предоставить студентам-четырехгодичникам отсрочку от призыва на Вьетнамскую войну. Когда война закончилась, колледж закрылся. И вот, в течение шестидесятых и начале семидесятых - до решения Верховного суда по делу Ро против Уэйда, легализовавшего в 1973 году аборты, - в поселке существовал и небольшой родильный приют. В те годы, когда эта процедура считалась незаконной, было известно - по крайней мере на местном уровне, - что врач приюта делает аборты».
        Здесь Эдди сделал паузу. Свет в зале был приглушен, и Эдди не мог разглядеть ни одного лица. Он автоматически отпил из стакана Рут.
        На самом деле Рут окончила Экзетер в тот самый год, когда было вынесено решение по делу Ро против Уэйда. В ее романе беременеют две экзетерские девушки, и их исключают из школы, не выясняя, кто же потенциальный отец, а оказывается, что у них один и тот же любовник. Двадцатишестилетняя писательница как-то пошутила в интервью, что рабочее название «Того же самого родильного приюта» было «Тот же самый любовник».
        Эдди О'Хара, который был обречен на автобиографичность в своих романах, ни на минуту не допускал, что Рут Коул пишет о себе. Он с самого первого ее романа понял, что она способна на большее. Но в нескольких своих интервью Рут призналась, что в Экзетере у нее была близкая подруга и обе они были страстно увлечены одним мальчиком. Эдди не знал, что в Экзетере комнату с ней делила ее лучшая подружка Ханна Грант, как не знал и того, что Ханна ожидалась на чтениях Рут. Ханна неоднократно бывала на чтениях Рут прежде, но эти чтения были особенными и для нее, и для Рут - потому, что две подружки немало времени провели, болтая об Эдди О'Харе. Ханне до смерти хотелось увидеть Эдди.
        Что же касается «страстного увлечения» двух подружек одним мальчиком в Экзетере, то Эдди не мог знать, хотя и догадывался (догадывался верно), что у Рут в Экзетере не было никакого секса. На самом деле (что было немалым достижением в семидесятые) Рут в университетские годы умудрилась прожить без секса. Ханна, конечно же, не стала откладывать это в долгий ящик. У нее было несколько любовных приключений в Экзетере, а первый аборт она сделала еще до окончания школы.
        В романе Рут родители одной из забеременевших девушек, влюбленных в одного парня и исключенных из Экзетера, помещают их в приют, давший название роману. Одна из этих молодых женщин рожает ребенка в приюте, но оставляет его себе - ей невыносима мысль о том, что его кто-то усыновит. Другая молодая женщина делает незаконный аборт. Экзетерский мальчишка, дважды потенциальный отец, а теперь уже и выпускник академии, женится на девушке, сохранившей ребенка. Молодая пара предпринимает усилия, чтобы сохранить семью ради ребенка, но их брак распадется - по прошествии всего каких-то восемнадцати лет! Девушке, которая предпочла аборт, теперь под сорок, и она не замужем; теперь она воссоединяется со своим бывшим любовником и выходит за него замуж.
        На протяжении всего романа проходит испытания дружба между двумя героинями. Решения, которые они принимают (одна - сделать аборт, другая - сохранить ребенка), и изменяющийся нравственный климат в обществе - вот что определяет обстановку, в которой существуют две женщины на протяжении действия романа. Хотя Рут сочувственно изображает обеих, ее личный взгляд на аборт (она стояла за свободный выбор) приветствовался феминистками. И хотя «Тот же самый родильный приют» страдал дидактизмом, его восторженно встретила критика и роман был переведен на более чем двадцать языков.
        Были у книги и противники. Тот факт, что роман завершается мучительным разрывом долгой дружбы, устраивал не всех феминисток. Тот факт, что женщина, сделавшая аборт, не может забеременеть от своего бывшего любовника, некоторыми феминистками провозглашался данью «противоабортной мифологии», хотя Рут никогда не высказывалась в том смысле, что эта женщина не может забеременеть именно из-за аборта.

«Может быть, она не может забеременеть, потому что ей уже тридцать восемь», - сказала Рут в одном из интервью, хотя и это было опровергнуто несколькими женщинами, заявившими, что говорят от имени всех тех женщин, которым за сорок и которые могут забеременеть.
        Этот роман был не из тех, у которых безоблачная судьба. Разведенная женщина в «Том же самом родильном приюте» - та, которая рожает ребенка вскоре после исключения из Экзетера, - предлагает родить еще одного ребенка и отдать его подружке. Она готова стать суррогатной матерью от спермы своего бывшего мужа. Но женщина, которая не может забеременеть, отвергает это предложение; она готова остаться бездетной. В романе мотивация женщины, которая предлагает свои услуги в качестве суррогатной матери, вызывает подозрения, и неудивительно, что несколько первых суррогатных матерей обрушились на книгу за то, что они в ней выставлены в дурном свете.
        Рут Коул даже в двадцать шесть не предпринимала особых усилий, чтобы защитить себя от критики.

«Послушайте, это же роман, - говорила она. - Это мои герои, они делают то, что нужно мне».
        Подобным же образом отвергала она распространенное мнение о «Том же самом родильном приюте» как о романе «про аборты».

«Это же роман, - не уставала повторять Рут. - Он не может быть о чем-то. Это просто хорошая история. История о том, как выбор, сделанный двумя женщинами, влияет на их последующую жизнь. Ведь выбор, который мы делаем, всегда влияет на нас - разве нет?»
        Кроме того, Рут дистанцировалась от немалого числа читательниц особого рода, признав, что никогда не делала абортов. Для некоторых из ее читательниц, которые делали аборты, было оскорбительно, что Рут «выдумала» себе аборт.

«Я, конечно же, ничего не имею против абортов или против тех женщин, которые делают аборты, - сказала Рут. - В моем варианте этого просто не случилось».
        Как это было прекрасно известно Рут, аборт «случился» у Ханны Грант еще два раза. Они подали заявления в одни и те же колледжи, выбрав лучшие. Когда Ханна не прошла в большинство из них, они поступили в Мидлбери. Для них обеих было важно (по крайней мере, так они говорили) остаться вместе, даже если для этого нужно было четыре года провести в Вермонте.
        Оглядываясь назад, Рут спрашивала себя, почему «остаться вместе» было важно для Ханны, большую часть своего времени проводившей с хоккеистом, у которого был съемный зубной протез; она дважды беременела от него, а когда они разошлись, хоккеист попытался подъехать к Рут. Это подсказало Рут ставшее потом знаменитым замечание Ханне по поводу «правил во взаимоотношениях».
        - Каких правил? - спросила Ханна. - Между друзьями не может быть никаких правил.
        - Правила между друзьями совершенно необходимы, - сказала подружке Рут. - Например, я не встречаюсь ни с кем, кто когда-либо ухаживал за тобой или кто подъехал сначала к тебе.
        - И наоборот? - спросила Ханна.
        - Ну… - (Эту манеру Рут переняла от отца.) - Это уж тебе выбирать, - сказала она Ханне, которая никогда не нарушала это правило.
        По крайней мере, Рут о таких нарушениях ничего не знала. Что же касается Рут, то она своего собственного правила придерживалась безусловно.
        А теперь вот Ханна опаздывала. Наблюдая за монитором, на котором Эдди продирался сквозь свой текст, Рут чувствовала, что с нее не сводит глаз угодливый рабочий сцены. Он был из тех парней, которых Ханна называла «пикантными», она наверняка затеяла бы с ним флирт; Рут флиртовала редко. И потом, это был не ее тип, если только у нее был какой-то тип. (У нее таки был свой тип, и такой, что она несказанно волновалась за себя.)
        Рут посмотрела на часы. Эдди все еще говорил о ее первом романе.

«Впереди еще два романа - он может проговорить весь вечер!» - подумала Рут, глядя, как Эдди опять отпивает ее воду. «А если он простуженный, то и меня заразит», - пришло ей в голову.
        Рут взвесила - не стоит ли ей привлечь внимание Эдди, но вместо этого посмотрела на рабочего сцены, который ощупывал взглядом ее груди. Если бы Рут нужно было назвать самую глупую мужскую черту, то она сказала бы, что они, похоже, даже не подозревают: для женщины вовсе не является тайной, когда мужчина глазеет на ее грудь.

«Я бы не сказала, что меня это раздражает в мужчинах больше всего», - сказала Ханна.
        У Ханны груди были маленькие, по крайней мере на взгляд Ханны.

«На что еще должен глазеть мужчина, если у тебя такие буфера?» - спросила Ханна у Рут.
        И все же всякий раз, когда Рут и Ханна были вместе, мужчины обычно смотрели сначала на Ханну. Она была высокой блондинкой с хрупкой фигурой. На взгляд Рут, Ханна была сексуально привлекательнее, чем она.

«Все дело в моей одежде - это моя одежда сексуальнее, - говорила ей Ханна. - Если ты попытаешься одеваться как женщина, то, может, мужчины и будут обращать на тебя внимание».

«С меня достаточно, если они будут обращать внимание на мои буфера», - ответила Рут.
        Может быть, им удавалось сохранить хорошие отношения, живя в одной комнате и много путешествуя вместе (что еще труднее, чем делить общую комнату), потому что они никогда не носили - и не могли носить - одинаковую одежду.
        Рут Коул предпочитала носить мужскую одежду вовсе не потому, что выросла без матери; когда она была маленькой девочкой, Кончита Гомес одевала ее исключительно на девичий манер; та даже в Экзетер отправила ее с чемоданом столь ненавидимых Рут юбочек и платьиц для маленьких девочек.
        Рут любила джинсы или брюки в обтяжку. Она любила футболки и мужские рубашки, но не водолазки, потому что была невысокой и короткошеей; не носила она и толстые свитеры, которые полнили ее. Она не была полной и только казалась низкой. Как бы там ни было, но в Экзетере Рут опробовала этот мальчишеский дресс-код, и с тех пор она так и одевалась.
        Теперь, конечно, и ее жакеты - даже если это были мужские пиджаки - делались приталенными. Если требовались строгие вечерние костюмы, Рут надевала женский смокинг, тоже приталенный. У нее были так называемые стандартные маленькие черные платья, но Рут никогда (кроме самых жарких летних дней) не надевала платьев. Наиболее частым ее заменителем платьев был цвета морской волны брючный костюм в узкую полоску, который она надевала на коктейли и в модные рестораны; этот же костюм был ее формой на похоронах.
        Рут тратила на одежду немалые деньги, но это всегда была одна и та же одежда. Поскольку она любила низкие прочные каблуки (на которых ее щиколотки чувствовали себя так же уверенно, как в спортивной обуви для сквоша), ее обувь тоже имела склонность к единообразию.
        Рут позволяла Ханне советовать ей, у какого парикмахера стричься, но совет отрастить волосы подлиннее она отвергала. Не пользовалась Рут и косметикой, кроме разве что блеска для губ и некоторых видов бесцветной помады. Хороший увлажнитель, правильно подобранный шампунь и правильно подобранный дезодорант - против этого она не возражала. Она позволяла Ханне покупать для нее нижнее белье.

«Господи боже мой, как я ненавижу покупать тебе этот бюстгальтер тридцать четвертого размера! - жаловалась Ханна. - Обе мои сиськи влезут в одну чашечку твоего бюстгальтера!»
        Рут считала, что слишком стара, чтобы думать об операции по уменьшению груди. Но девчонкой она умоляла отца разрешить ей такую операцию. Ее беспокоил не столько размер, сколько вес ее грудей; Рут впадала в отчаяние оттого, что ее соски (и, соответственно, ареолы) были слишком низкими и слишком крупными. Ее отец не хотел об этом слышать; он говорил, что просто нелепо «калечить» ее «Богом данную прекрасную фигуру». (Тед Коул считал, что груди никогда не могут быть слишком большими.)

«Ах, папа, папа, папа!» - сердито думала Рут, видя, что одержимый рабочий сцены никак не может оторвать взгляд от ее груди.
        Она чувствовала, что Эдди О'Хара перехваливает ее; он сказал что-то о ее широко известном утверждении, что она не пишет автобиографическую прозу. Но Эдди все еще никак не мог выбраться из первого романа Рут Коул. Это была самая длинная вступительная речь в мире! Когда наступит ее очередь, аудитория просто будет спать.
        Ханна Грант говорила Рут, что той пора прекратить врать, будто она не пишет автобиографическую прозу.
        - Господи Иисусе, разве я - не часть твоей автобиографии? - спрашивала у нее Ханна. - Ты ведь всегда пишешь обо мне!
        - Я могу заимствовать кое-что из твоего опыта, Ханна, - отвечала Рут. - Ведь в конечном счете твой опыт значительно богаче моего. Но поверь мне, я не пишу «о тебе». Я выдумываю моих персонажей и их истории.
        - Ты снова и снова выдумываешь меня, - возражала Ханна. - Может, это я в твоей интерпретации, но это я - всегда я. Ты более автобиографична, чем ты думаешь, детка.
        (Рут не выносила, когда Ханна называла ее «детка».)
        Ханна была журналисткой. Она исходила из того, что все романы в основном автобиографичны. Рут была романисткой; она смотрела на свои книги и видела, что в них выдумано. Ханна смотрела на них и видела, что в них настоящее. Прежде всего она видела себя саму в разных вариациях. (Истина, конечно, лежала где-то посредине.)
        В романах Рут обычно был женский персонаж со склонностью к авантюризму - «образ Ханны», как называла его Ханна.
        Рут восхищалась смелостью Ханны и приходила от нее в ужас. Ханна же, со своей стороны, и относилась к Рут с почтением, и постоянно критиковала ее. Ханна уважала успехи Рут, но в то же время сводила романы Рут к некой форме документалистики. Для Рут же были чрезвычайно важны интерпретации, которые давала ее подруга «образу Рут» и «образу Ханны».
        Во втором романе Рут - «Перед падением Сайгона» (1985) - так называемые «Рут» и
«Ханна» делят общую комнату в Мидлбери во время Вьетнамской войны. «Ханна», воплощение храбрости, заключает сделку со своим любовником: она выйдет за него замуж и родит ребенка, и таким образом по окончании колледжа, когда перестанет действовать его студенческая отсрочка от призыва, он будет защищен от отправки на войну своим новым статусом - 3А: состоит в браке и имеет ребенка. Она заставляет его поклясться, что, если их брак будет неудачным, он с ней разведется на ее условиях. (Ребенок остается у нее, он платит ей алименты.) Но проблема состоит в том, что она никак не может забеременеть.
        - Как ты можешь называть ее «Ханной»? - постоянно спрашивала Рут у Ханны. - Ведь ты училась в колледже, все время стараясь не забеременеть, но при этом беременея по десять раз на день!
        На это Ханна отвечала, что «склонность к риску» - это исключительно ее черта.
        В романе женщина, которая не может забеременеть («Ханна»), заключает новую сделку - на этот раз с соседкой по комнате («Рут»). «Ханна» убеждает «Рут» заняться сексом с любовником «Ханны» и забеременеть от него; сделка состоит в том, что соседка по комнате («Рут») должна выйти замуж за любовника «Ханны» и таким образом освободить его от отправки во Вьетнам. Когда война (или призыв) закончится, обязательная соседка по комнате, которая до этого жуткого происшествия была девственницей, должна развестись с любовником «Ханны», который тут же женится на
«Ханне», и они вместе будут воспитывать ребенка ее товарки.
        Как Ханна могла видеть в товарке-девственнице «образ Рут», если та на протяжении всей учебы в колледже так и оставалась девственницей - и уж точно никоим образом не беременела от любовника Ханны?! (И Ханна Грант была единственной из подружек Рут, знавшей, как и когда Рут потеряла-таки девственность, но это совсем другая история.) Но Ханна сказала, что «тревоги соседки по комнате в связи с возможной потерей девственности» - это типичные тревоги Рут.
        В романе «Рут», естественно, презирает любовника своей товарки, и их единственный сексуальный контакт наносит ей психологическую травму; а любовник, напротив, влюбляется в соседку своей подружки и отказывается разводиться с ней, когда заканчивается Вьетнамская война.
        Фоном, на котором разворачиваются события романа, является падение Сайгона в апреле 1975 года, когда подруга (которая соглашается родить ребенка от любовника своей подружки) понимает, что не может отдать ребенка. Несмотря на неприязнь к отцу ребенка, она соглашается на общую опеку над ребенком после развода. «Ханна», которая была инициатором альянса между своим любовником и своей лучшей подругой, теряет и любовника, и ребенка, не говоря уже о дружбе с бывшей соседкой по комнате.
        Это сексуальный фарс, но с горькими последствиями, и его комические стороны уравновешиваются драматическим разрывом между персонажами. Этот разрыв как будто в микрокосме отражает ситуацию в стране, расколотой Вьетнамской войной и (для молодых людей поколения Рут) вопросом о том, как быть с призывом. Один из критиков-мужчин так написал о романе: «Оригинальный женский подход к уклонению от призыва».
        Ханна рассказала Рут, что иногда спала с этим критиком, а еще ей случайно известна история того, как отклонялся от призыва он. Этот человек заявил, что получил психологическую травму после сексуального опыта с матерью. Его мать подтвердила заявление сына, и вообще эта ложь первой пришла в голову его матери. Успешно уклонившись таким образом от призыва, этот человек в конечном счете таки переспал со своей матерью.
        - Я думаю, он понимает толк в «оригинальных подходах» и может оценить таковой, когда с ним сталкивается, - сказала Рут. Ханна негодовала, что Рут не ополчалась против отрицательных рецензий с таким ожесточением, с каким ополчалась против них сама Ханна. - Рецензии - это бесплатная реклама, - любила повторять Рут. - Даже плохие рецензии.
        О международном статусе и популярности Рут свидетельствовало и то, что в тех странах, где ее публиковали, два перевода третьего и последнего романа выходили одновременно с английским и американским изданиями - настолько велико было нетерпение читателей.
        После чтений в «Уай» Рут должна была провести неделю в Нью-Йорке, где она дала согласие на несколько интервью и связанную с этим рекламу, потом она на день или два отправлялась к отцу в Сагапонак, а оттуда - в Германию на Франкфуртскую книжную ярмарку. (После Франкфурта и мероприятий по продвижению на рынок немецкого издания она должна была отправиться в Амстердам, где только-только вышел нидерландский перевод ее романа.)
        Рут редко посещала отца в Сагапонаке, но этой встречи с ним она ожидала с нетерпением. Она знала, что ей предстоит немного сквоша в сарае, много споров (практически обо всем) и даже небольшой отдых. Ханна обещала поехать с ней в Сагапонак. Рут никогда не любила оставаться с отцом наедине, и если она приезжала с кем-нибудь (пусть и с одним из своих редких, но всегда неудачно выбранных любовников), то по крайней мере часть отцовского внимания ее спутник забирал на себя.
        Но Ханна флиртовала с ее отцом, что злило Рут. А отец Рут, который не знал других способов обращения с женщинами, флиртовал с Ханной.
        Именно Ханне выдала Рут свою вульгарную сентенцию относительно привлекательности его отца для женщин; Рут сказала тогда: «Ты просто слышишь, как женские трусики соскальзывают на пол».
        Познакомившись с Тедом Коулом, Ханна сказала Рут:
        - Что это за звук? Ты не слышишь?
        Рут редко предчувствовала шутку, она обычно думала, что с ней говорят вполне серьезно.
        - Какой звук? Нет, я ничего не слышу, - ответила Рут, оглядываясь.
        - Ой, это мои трусики сползают на пол, - сказала Ханна.
        Эта шутка стала их условным кодом.
        Если Рут нравился очередной любовник Ханны, которому та ее представляла, то Рут спрашивала Ханну: «Ты слышишь этот звук?» Если же этот любовник не вызывал у Рут никакого интереса, как оно и случалось чаще всего, то она говорила: «Я ничего не слышу. А ты?»
        Рут не любила представлять своих любовников Ханне, потому что Ханна всегда говорила: «Ой, что за грохот?! Боже мой, мне показалось, будто что-то мокрое шмякнулось о землю, или это игра воображения?» («Мокрое» в словаре Ханны означало сексуальное желание - это восходило еще к их экзетерским дням.) Рут обычно не гордилась своими любовниками и никого не хотела с ними знакомить. К тому же любовники в жизни Рут не задерживались надолго, и Ханне просто не приходилось с ними встречаться.
        И тем не менее Рут, сидя сейчас на стуле и снося не только взгляды рабочего сцены, очарованного ее грудью, но и вымученную речь Эдди (бедняга Эдди теперь завяз в ее втором романе), снова с раздражением подумала о Ханне, которая опаздывала на ее чтения или вообще проигнорировала их.
        Они не только с большим воодушевлением говорили о предстоящей встрече с Эдди О'Харой; Рут еще и очень хотелось познакомить Ханну с нынешним своим бойфрендом. Раз в кои веки Рут нужно было выслушать мнение Ханны. Столько раз Рут хотелось, чтобы Ханна попридержала свое мнение при себе.

«И вот теперь, когда она мне нужна, где она шляется?» - недоумевала Рут.
        Наверняка трахается до умопомрачения, как сказала бы Ханна… так, по крайней мере, представлялось Рут.
        Она глубоко вздохнула, отдавая себе отчет в том, как поднялись и опустились ее груди, и ощущая на них восторженный взгляд идиота рабочего. Она могла бы услышать и плотоядный вздох молодого человека, если бы не монотонный голос Эдди. Рут от скуки поймала взгляд молодого рабочего сцены и выдерживала его, пока парень не отвернулся. У него были прозрачная козлиная полубородка и усики - словно сажей по верхней губе мазнули.
        Рут подумала: «Я и то могла бы отрастить получше, если бы не выщипывалась».
        Она вздохнула еще раз, подзадоривая сладострастника снова взглянуть на ее груди, но неприятный молодой человек внезапно устыдился своей бесцеремонности и перестал пожирать ее взглядом. Поэтому Рут предприняла напряженную попытку пожрать взглядом его. Скоро она потеряла интерес к этому занятию. Джинсы у него были разодраны на одном колене, видимо, в этой паре он и предпочитал выходить в свет. На груди его темно-коричневой водолазки осталось жирное пятно, судя по всему от пищи; водолазка была растянута и на локтях отвисала пузырями размером с теннисный мяч.
        Но как только Рут вернулась мыслями к предстоящим ей чтениям, в ту самую секунду, когда она открыла свой новый роман на странице, выбранной ею для чтения, похотливый взгляд рабочего сцены снова прилип к ее неимоверным грудям. У Рут еще раньше возникло впечатление, что у парня странные глаза: настороженные, но удивленные, немного похожие на собачьи - он смотрел с рабской преданностью и словно был готов вот-вот завилять хвостом.
        Потом Рут решила прочесть другой отрывок вместо ранее выбранного. Она сгорбилась на стуле, уступленном ей рабочим сцены, держа перед собой открытую книгу, как могла бы держать псалтырь, собираясь петь псалмы; таким образом она скрыла свои груди от похотливого взгляда.
        Она с облегчением услышала, что Эдди перешел наконец к ее третьему и последнему роману: «Вариации на излюбленную тему мисс Коул - разладившейся женской дружбы», - говорил Эдди.

«Новая порция упражнений в софистике!» - подумала Рут.
        Но в тезисах Эдди было зерно истины; Рут уже слышала анализ такого рода от Ханны.

«Значит… на этот раз, - сказала ей Ханна, - «Рут» и «Ханна» начинают как враги. А в конце они становятся друзьями. Я согласна, это что-то новенькое, но не такое уж новенькое».
        В романе Рут писательница по имени Джейн Дэш, воплощающая образ Рут, недавно потеряла мужа. Впервые героиней Рут стала писательница - она как будто сама подставлялась интерпретациям того сорта, который вызывал у нее крайнее неприятие: отождествляющим автора и героя.
        Элеонора Холт, воплощающая «образ Ханны», в начале романа враждует с миссис Дэш, а в конце становится лучшей подругой вдовы. Женщины, долгие годы испытывавшие неприязнь друг к другу, сходятся в известной мере против своей воли благодаря своим взрослым детям; их сын и дочь влюбляются друг в друга и женятся.
        Джейн Дэш, матери жениха, и Элеоноре Холт, матери невесты, приходится делить ответственность по воспитанию внуков, после того как их родители погибают в авиакатастрофе. (Молодая пара, праздновавшая десятилетие свадьбы, отправилась в путешествие - второй медовый месяц.) Во время этой авиакатастрофы миссис Дэш уже вдова (она больше никогда не выходит замуж), а Элеонора Холт разведена во второй раз.
        Это был первый роман Рут Коул с оптимистической (чтобы не сказать счастливой) концовкой, хотя Джейн Дэш и испытывает некоторые сомнения по поводу своей дружбы с Элеонорой Холт - ей не дают покоя «огромные изменения в характере Элеоноры, характере, который делал ее неприемлемой для Джейн Дэш в прошлом». Ханна, утверждавшая, что Элеонора - безусловно, «образ Ханны», обиделась на эту строчку.
        - Какие такие огромные перемены увидела ты в моем характере? - пожелала узнать Ханна. - Может, ты не всегда одобряла мое поведение, но скажи конкретно, что ты видишь в моем характере непостоянного или противоречивого?
        - В тебе нет ничего «противоречивого», - сказала Рут подружке. - И ты куда постояннее, чем я. Я не заметила ни одного изменения в твоем характере - ни отрицательного, ни даже положительного и, уж конечно, никакого «огромного изменения».
        Ханна сочла этот ответ путаным, о чем и заявила Рут, но та в ответ сказала: это как раз и свидетельствует - если Ханне нужны какие-то свидетельства - о том, что Элеонора Холт, которую Ханна считает собой, на самом деле никакая не Ханна. Вот тогда-то между Рут и Ханной и возникла некая неловкая напряженность, длившаяся, по крайней мере, пока Рут не пригласила Ханну на чтение ее нового романа, хотя это приглашение было связано не столько с романом, который Ханна уже успела прочесть, сколько с волнующей перспективой встречи с Эдди О'Харой.
        Еще одним лицом, по поводу встречи с которым Ханна проявляла не меньшее волнение, был человек, о котором Рут говорила как о своем «нынешнем» любовнике. На самом деле он скорее принадлежал к категории потенциальных любовников - «кандидатов в любовники», как сказала бы Ханна. Этот возможный любовник к тому же был новым редактором Рут - той самой важной персоной из «Рэндом хауса», чья фамильярность и неспособность запомнить, что он уже встречался с ним, вызвала неприятие у Эдди О'Хары.
        Но Рут уже сказала Ханне, что лучшего редактора она еще не видела. Да, она еще не встречала человека, с которым могла бы разговаривать и которого могла бы слушать, по крайней мере в такой степени. Рут чувствовала, что нет никого, возможно за исключением самой Ханны, кто знал бы ее так хорошо. Он был не только откровенным и сильным, он еще и перечил ей, но «по-хорошему».
        - Что значит «по-хорошему»? - спросила Ханна.
        - Ты сама поймешь, когда увидишь его, - сказала ей Рут. - А к тому же он джентльмен.
        - Он настолько стар, что ему ничего другого и не остается, - ответила Ханна. - Я хочу сказать, что по его возрасту как раз и джентльменское поведение. На сколько он тебя старше - на десять? Пятнадцать лет?
        (Она видела фотографии.)
        - На восемнадцать, - тихим голосом ответила Рут.
        - Ну да, настоящий джентльмен, - сказала Ханна. - А детей у него нет? Кстати, сколько им? Наверняка твоих лет!
        - У него нет детей, - ответила Рут.
        - Но мне показалось, что он был сто лет женат, - сказала Ханна. - Почему же у него нет детей?
        - Его жена не хотела детей - она боялась рожать, - сказала Рут.
        - Это чем-то напоминает тебя, а? - сказала Ханна.
        - Алан хотел ребенка, а его жена - нет, - согласилась Рут.
        - Значит, он все еще хочет ребенка, - пришла к выводу Ханна.
        - Это одна из тем, на которые мы разговариваем, - признала Рут.
        - И я полагаю, он продолжает общаться со своей бывшей женой. Будем надеяться, что он принадлежит к последнему поколению мужчин, которые считают своим долгом общаться с бывшими женами, - уничижительно сказала Ханна.
        Это была ее журналистская привычка: все должны подпадать под ту или иную возрастную, образовательную и типажную группу. Рут такой взгляд на вещи выводил из себя, но она прикусила язычок.
        - Значит, - философски заметила Ханна, - кроме секса, ты ничего другого от него не ожидаешь?
        - У нас еще не было секса, - сказала Рут.
        - Кто же медлит? - спросила Ханна.
        - Мы оба, - солгала Рут.
        Алан проявлял терпение, «медлила» она. Она так опасалась, что ей не понравится секс с ним, что все откладывала на потом. Она не хотела зацикливаться на мысли о том, что это - мужчина ее жизни.
        - Но ты сказала, что он просил тебя выйти за него! - воскликнула Ханна. - Он хочет жениться на тебе, не переспав с тобой? Так себя вело даже не его поколение - поколение его отца, а может, деда!
        - Он хочет, чтобы я знала: я для него не просто очередная подружка, - сказала Рут Ханне.
        - Ты еще вообще ему не подружка! - сказала Ханна.
        - А мне это кажется милым, - сказала Рут. - Он влюбился до того, как переспал со мной. Я думаю, это замечательно.
        - Ну, тогда другое дело, - снисходительно сказала Ханна. - И чего же ты боишься?
        - Я ничего не боюсь, - солгала Рут.
        - Обычно ты не хочешь, чтобы я знакомилась с твоими любовниками, - напомнила ей Ханна.
        - Это особый случай, - сказала Рут.
        - Настолько особый, что ты не спала с ним.
        - Он может обыграть меня в сквош, - слабо возразила Рут.
        - Ну, это и твой отец может, а сколько ему лет?
        - Семьдесят семь, - сказала Рут. - Ты знаешь, сколько ему лет.
        - Господи милостивый, неужели семьдесят семь? Он не выглядит на свои годы, - сказала Ханна.
        - Я говорю об Алане Олбрайте, а не о моем отце, - сердито сказала Рут. - Алану Олбрайту всего пятьдесят четыре. Он меня любит, он хочет на мне жениться, и я думаю, что буду с ним счастлива.
        - А ты говорила, что любишь его? - спросила Ханна. - Что-то я этого не слышала.
        - Я этого не говорила, - признала Рут. - Я этого не знаю. Я не знаю, как это сказать, - добавила она.
        - Если не знаешь, значит, не любишь, - сказала Ханна. - А мне казалось, что у него репутация… гм-м… он был большим бабником, а?
        - Да, был, - медленно сказала Рут. - Он мне сказал об этом. И о том, что он стал другим.
        - Ой ли, - сказала Ханна. - Ты думаешь, мужчины меняются?
        - А мы? - спросила Рут.
        - Ну, ты ведь хочешь измениться, разве нет? - сказала Ханна.
        - Я устала от плохих любовников, - призналась Рут.
        - Но ты ведь можешь выбирать, - сказала ей Ханна. - Правда, мне казалось, что ты специально выбираешь плохих. Мне казалось, что ты их выбираешь, зная - они уйдут. Иногда еще до того, как ты попросишь их об этом.
        - Ты тоже, случалось, выбирала плохих любовников, - сказала Рут.
        - Конечно, я это все время делаю, - признала Ханна. - Но мне попадались и хорошие - просто они не задерживались.
        - Я думаю, Алан задержится, - сказала Рут.
        - Конечно задержится, - сказала ей Ханна. - Так значит, тебя беспокоит, что ты можешь не задержаться, да?
        - Да, - призналась наконец Рут. - Дело в этом.
        - Я хочу с ним познакомиться, - сказала Ханна. - Я тебе скажу, задержишься ты или нет. Я сразу пойму, как его увижу.

«А теперь она меня бросила на гвозди!» - подумала Рут.
        Она захлопнула книгу и прижала ее к груди. Она так разозлилась на Ханну, что готова была расплакаться, но тут же увидела, как этот ее неожиданный жест напугал похотливого рабочего сцены; его встревоженный вид обрадовал ее.
        - Публика слышит, что происходит за сценой, - прошептал ей пронырливый парень.
        У него была высокомерная улыбка.
        Ответ пришел к Рут неожиданно, хотя почти все, что она говорила, было продумано.
        - На тот случай, если вы задавались этим вопросом, - прошептала Рут рабочему сцены, - они тридцать четвертого размера.
        - Что? - прошептал парень.
        Он слишком глуп, чтобы понять, решила Рут. И потом публика разразилась громкими аплодисментами. Даже не слыша, что сказал Эдди, Рут поняла, что он наконец завершил свою вступительную речь.
        Она остановилась на сцене, чтобы пожать ему руку, и только потом направилась к подиуму. Эдди смешался и пошел за кулисы, вместо зарезервированного для него места среди зрителей. А когда он оказался за кулисами, ему уже было неловко идти на свое место в зале. Он беспомощно посмотрел на неприятного рабочего сцены, который ему не собирался предлагать свой стул.
        Рут дождалась, когда смолкнут аплодисменты, потом взяла свой пустой стакан с водой и тут же поставила его назад.

«Боже мой, я выпил ее воду!» - понял Эдди.
        - Вот это титьки! - прошептал Эдди рабочий сцены, но Эдди ничего не ответил, только посмотрел с виноватым видом. (Он не слышал, что сказал парень, и решил - что-то, связанное со стаканом воды.)
        Роль рабочего сцены в организации вечера была маленькой, но он внезапно почувствовал себя еще меньше, чем обычно; не успело слово «титьки» замереть у него на губах, как туповатый молодой человек понял, что знаменитая романистка шепнула ему. Она носит тридцать четвертый размер бюстгальтера! Но почему она сказала ему об этом? «Может, она мне предлагалась или чего?» - недоумевал он.
        Когда аплодисменты стихли, Рут сказала:
        - Пожалуйста, сделайте свет в зале поярче. Я хочу видеть лицо моего редактора. Если я увижу, что он морщится, то пойму, что что-то здесь просмотрела - или просмотрел он.
        Это, как и предполагалось, вызвало смех, но то была не единственная ее цель. Ей не нужно было видеть лицо Алана Олбрайта, он и без того занимал немалую часть ее мыслей. Рут хотела увидеть пустое кресло рядом с Аланом - место, зарезервированное для Ханны. На самом деле рядом с Аланом было два пустых места, потому что Эдди ушел за кулисы, а не в зал, но Рут заметила отсутствие только Ханны.

«Черт бы тебя подрал, Ханна!» - подумала Рут, но она теперь находилась на сцене, и ей нужно было только опустить глаза на страницу, как текст захватил ее целиком. Внешне Рут была такой, какой бывала всегда, - собранной. И как только она начала читать, то почувствовала и внутреннюю собранность.
        Возможно, она не знала, что делать со своими любовниками (в особенности с теми из них, кто хотел жениться на ней), возможно, она не знала, как обращаться со своим отцом, к которому питала мучительно смешанные чувства. Возможно, она не знала, возненавидеть ли ей лучшую свою подругу Ханну или простить ее. Но когда дело доходило до ее сочинений, Рут Коул была сама уверенность и сосредоточенность.
        Она настолько сосредоточилась на чтении первой главы, названной «Красно-синий надувной матрас», что забыла сообщить публике название своей новой книги. Впрочем, это не имело значения - большинству из них название было уже известно. (Более половины присутствующих уже прочли книгу целиком.)
        История появления первой главы была довольно необычной. Журнальный отдел одной немецкой газеты («Зюддойче цайтунг») попросил Рут написать рассказ для ежегодника художественной прозы. Рут редко писала рассказы, у нее на уме всегда был очередной роман, даже если она еще не начинала его писать. Однако правила представления материалов в «Зюддойче цайтунг» заинтриговали ее: любой рассказ, опубликованный в журнале, должен был называться «Красно-синий надувной матрас», и по крайней мере один раз в каждой истории этот самый матрас должен был появляться. (Предполагалось также, что матрас должен играть в рассказе заметную роль, чтобы оправдать его присутствие в названии.)
        Рут любила правила. Для большинства писателей правил не существует, но Рут была еще и игроком в сквош, она любила игры. Задача внедрения матраса в рассказ показалась ей любопытной. Она уже знала персонажей: Джейн Дэш, свежеиспеченная вдова, и тогдашняя антагонистка миссис Дэш - Элеонора Холт.
        - И вот, - сказала Рут слушателям, собравшимся в «Уай» на Девяносто второй улице, - своей первой главой я обязана надувному матрасу.
        Публика рассмеялась. Для публики это тоже была новая игра.
        У Эдди О'Хары создалось впечатление, что даже такой невежда, как этот рабочий сцены, с нетерпением ждал красно-синего матраса. Кроме того, это подтверждало и международный статус Рут Коул как писателя: первая глава ее романа была опубликована на немецком под названием «Die blaurot Luftmatratze», прежде чем кто-либо из множества читателей Рут мог прочесть ее на английском! Рут сообщила публике:
        - Я хочу посвятить эти чтения моей лучшей подруге Ханне Грант.
        Когда-нибудь Ханна узнает об этом пропущенном ею посвящении - кто-нибудь из присутствующих непременно сообщит ей.
        Когда Рут начала читать первую главу, можно было, согласно пословице, услышать, как муха пролетит.
        Красно-синий надувной матрас
        Джейн Дэш уже год как вдовствовала, и тем не менее так называемый поток воспоминаний мог в любой момент унести ее - так же, как и в то утро, когда она проснулась и обнаружила, что лежащий рядом с ней на кровати муж мертв. Она была писательницей. У нее не было ни малейших намерений писать мемуары; автобиографии ее не интересовали, а ее собственная - в особенности. Но ей очень хотелось сохранить воспоминания о прошлом, как это подобает любой вдове.
        Самым неприятным воспоминанием из прошлого миссис Дэш была бывшая хиппи Элеонора Холт. Элеонору как магнитом притягивали чужие несчастья, она, казалось, даже воодушевлялась ими. Особый интерес представляли для нее вдовы. Элеонора была для миссис Дэш живым доказательством, что поэтическая справедливость приходит не сразу и на очень нерегулярной основе. Даже Плутарх не смог бы убедить Джейн Дэш, что Элеонора Холт когда-нибудь получит воздаяние по заслугам.
        Как называется то, что написал Плутарх? Джейн помнилось что-то вроде: «Почему боги медлят с воздаянием», - но точно она сказать не могла. Как бы то ни было, но, несмотря на разделявшие их века, Плутарх, видимо, имел в виду Элеонору Холт.
        Покойный муж миссис Дэш однажды отозвался об Элеоноре как о женщине, которая находится под постоянным прессом самоизменений. (Джейн показалось, что такая оценка слишком позитивна.) Выйдя замуж в первый раз, Элеонора Холт стала одной из тех дам, которые так похваляются счастливым браком, что женщины, когда-либо разводившиеся, всем сердцем их ненавидят. Разойдясь с мужем, Элеонора стала такой сторонницей развода, что каждый, кто когда-либо был счастливо замужем, хотел ее убить.
        В шестидесятые годы она, никого этим не удивив, стала социалисткой, в семидесятые - феминисткой. Живя в Нью-Йорке, она полагала, что жизнь в Гемптонах, которые она называла «деревней», годится только для уик-эндов в хорошую погоду; жить в Гемптонах круглогодично или в плохую погоду могут только тупоголовые чурбаны.
        Когда она покинула Манхэттен, чтобы круглогодично жить в Гемптонах (и в связи со вторым своим браком), она заявила, что городская жизнь годится только для сексуальных хищников и любителей острых ощущений, и понять таких людей она просто не в состоянии. (Проведя долгие годы в Саутгемптоне, Элеонора продолжала считать южную вилку Лонг-Айленда деревенским районом, потому что так до сих пор и не имела истинного опыта жизни в сельской местности. Она училась в женском колледже в Массачусетсе и, называя полученный ею там жизненный опыт совершенно противоестественным, она не рассматривала его в таких категориях, как «городской» или «сельский».)
        Элеонора как-то публично сожгла свой бюстгальтер перед небольшим собранием на стоянке «Гранд юнион», но на протяжении восьмидесятых она была политически активной республиканкой - вероятно, под влиянием своего второго мужа. Пытаясь в течение нескольких лет забеременеть, она наконец-таки добилась своего и родила своего единственного ребенка - с использованием спермы анонимного донора; после этого она стала ярой противницей абортов. Возможно, это произошло под влиянием того, что покойный муж миссис Дэш называл «таинственной спермой».
        На протяжении двух десятилетий Элеонора Холт переходила от диеты «разрешено все» до строгого вегетарианства, а потом снова возвращалась к «разрешено все». Перемены в ее питании оказывали обескураживающее воздействие на дарованного спермой ребенка, запуганную девочку, чей день рождения - в то время ей было всего шесть - был испорчен как для виновницы торжества, так и для гостей решением Элеоноры показать домашнюю киносъемку рождения дочери.
        Единственный сын Джейн Дэш был одним из травмированных на дне рождения детей. Этот эпизод так обеспокоил миссис Дэш еще и потому, что в присутствии сына она всегда старалась избегать всяческой физиологии. Ее покойный муж нередко разгуливал по дому в чем мать родила, спал голым и все в таком роде, но это не вызывало беспокойства Джейн - по крайней мере, насчет сына. В конечном счете, они ведь оба были мужчинами. Но сама Джейн старалась ни в коем случае не обнажаться. А тут ее сын вернулся с дня рождения девочки Холт, посмотрев явно натуральную съемку деторождения - увидел Элеонору Холт как раскрытую книгу!
        Элеонора в течение нескольких лет время от времени снова устраивала просмотры этого акушерского фильма, запечатлевшего рождение ее несчастной дочери, и необязательно в образовательных целях. Скорее это делалось, чтобы подчеркнуть непреходящую важность Элеоноры: этой женщине необходимо было продемонстрировать дочери, как она, мать, страдала, по крайней мере в момент родов.
        Что же касается дочери, то она развила в себе качества, совершенно противоположные материнским, а может, родилась с таковыми; может, это случилось оттого, что ей постоянно навязывались родовые муки ее появления в этот мир, может, это было связано с тайными генами «анонимной спермы», но дочь, казалось, вознамерилась ставить мать в тупик.
        И эта оппозиционность бедной девочки побуждала Элеонору опробовать другие возможные средства, которые могли бы вывести из равновесия ее дочь, потому что Элеонора Холт себя не винила никогда и ни в чем.
        Миссис Дэш на всю жизнь запомнила появление Элеоноры Холт в противопорнографическом пикете. Порномагазин, располагавшийся на окраине Риверхед на Лонг-Айленде, у черта на куличках от Гемптонов, вовсе не был заведением, привлекавшим к своим дверям молодых, ничего не подозревающих или в каком-то ином смысле невинных читателей. Он представлял собой низенькое, с деревянной кровлей сооружение с маленькими окошками и односкатной крышей.
        КНИГИ И ЖУРНАЛЫ КАТЕГОРИИ X
        Вход только для взрослых!
        Элеонора с небольшой группкой свирепого вида матрон только раз и переступили порог этого магазина. Они тут же выскочили из него, возбужденные и раскрасневшиеся. («Слабые становятся жертвой сильных!» - сказала Элеонора местному репортеру.) Владела порнографическим магазином пожилая пара; они давно мечтали убежать от суровых лонг-айлендских зим. В ходе последовавшего за этим скандала они обманом вынудили (по инициативе Элеоноры) группу озабоченных граждан купить это здание. Но озабоченные граждане не только втридорога купили старый сарай, они получили в дополнение к нему… гм-м, инвентарь, как назвала это миссис Дэш.
        Как писатель и заинтересованное лицо Джейн Дэш вызвалась оценить стоимость товара. Перед этим она вежливо, но категорически отказалась присоединиться к крестовому походу Элеоноры против порнографии на том основании, что она - писатель; она принципиально против всякой цензуры.
        Когда Элеонора продолжала настаивать, говоря, что взывает к Джейн «прежде всего как к женщине, а потом - как к писателю», Джейн и Элеонору, и себя удивила ответом.
        - Я - прежде всего писатель, - сказала миссис Дэш.
        Джейн было дозволено произвести инвентаризацию порнографии на досуге. Если забыть о специфической «ценности» этих поделок, то миссис Дэш была разочарована. Примитивность была вполне ожидаема, хотя, безусловно, и не Элеонорой Холт! Но грубость была нормой для многих людей. Непристойность и сексуальные интересы были главным мотивом поведения самых разных индивидуумов; к счастью, миссис Дэш не ассоциировала себя с ними. Хотя она и желала, чтобы больше людей получали образование и это образование было получше, она была уверена, что для большинства людей учение - напрасная трата времени.
        В непристойной коллекции из порномагазина, теперь навсегда закрытого, не было изображений сексуального акта с животными или детьми. Миссис Дэш немного утешило, что эти пакости распространены пока дальше на восток от Манхэттена, чем округ Саффолк, по крайней мере в форме журналов или книг. Она в изобилии нашла банальности о небывалых женских оргазмах и о мужчинах (всегда с пенисами невероятных размеров), неубедительно демонстрировавших интерес к тому, чем занимаются. Джейн пришла к выводу, что оба пола одинаковы в своей неумелости. Она решила, что изображенные крупным планом бесчисленные и разнообразные женские гениталии представляют… гм-м, клинический интерес. Она никогда прежде не видела других женщин в таких отталкивающих подробностях.
        Джейн, вынужденная вынести суждение относительно ценности этих книг и журналов, сказала, что это мусор, что его место на помойке, но вполне возможно, что инициативным гражданам удастся уменьшить понесенные расходы, продав оставшиеся запасы определенной любознательной категории местных жителей. Но подобная продажа в Риверхеде для инициативных граждан была бы равносильна исполнению роли торговцев порнографией. Поэтому книги и журналы были преданы огню - невосполнимые расходы.
        И опять, заявив о себе как прежде всего о писателе, миссис Дэш сказала, что не желает принимать участия в сожжении, она даже смотреть на эту церемонию не захотела. Местные газеты поместили фотографии небольшой, но торжествующей группы женщин, разжигающих костер. Настоящие пожарные с беспокойным видом стояли неподалеку на тот случай, если горящие фотографии энергичных сексуальных упражнений и бесприютных гениталий вдруг распространят огонь на все вокруг.
        Следующие шесть лет округ Саффолк прожил без новых публичных демонстраций в области сексуальной нравственности. Явившейся на свет посредством заимствованной спермы дочери было двенадцать лет, когда она принесла фаллоимитатор Элеоноры Холт (это был вибратор, приводимый в действие батарейками) в альтернативную среднюю школу Бриджгемптона на урок под названием «Покажи и расскажи» (одно из плохо продуманных новшеств в американской системе образования). И сын Джейн Дэш, который на дне рождения шестилетней девочки видел фильм, запечатлевший процесс деторождения, еще раз удостоился чести мельком увидеть нечто, имевшее прежде отношение к интимной жизни Элеоноры.
        К счастью, двенадцатилетняя дочка не была крупным специалистом по демонстрации сего приспособления, и удивленная учительница успела быстренько изъять у нее вибратор. Видеть там особо было нечего, впечатлял только поразительный размер этого устройства. Миссис Дэш, которая в жизни не видела вибраторов, по описанию сына пришла к выводу, что прототипом этого мелькнувшего на уроке учебного пособия никак не мог быть мужской член. Мальчик сказал, что вибратор похож на «какую-то ракету». Запомнился парнишке и звук, производимый этой ракетой, когда включался мотор. Вибратор, конечно, вибрировал. Хотя звук и был не очень громок, прежде чем учительница выхватила фаллоимитатор из рук двенадцатилетней девочки и выключила его, все, кто успел услышать, были немало удивлены.
        - А что это был за звук? - спросила сына Джейн.
        - Ззззт! Ззззт! Ззззт! - сказал мальчик.
        В этом звуке, подумала миссис Дэш, было что-то предупреждающее - жужжание с конечным «т». Романистка не могла выкинуть этот звук из головы.
        И тут снова сказался игривый нрав покойного мужа миссис Дэш. Где бы они ни встречали Элеонору Холт - на вечеринке, в супермаркете, у школы, куда она подвозила дочку, - муж Джейн начинал нашептывать в ухо романистки: «Ззззт!» Джейн казалось, что он на свой умный манер предупреждает ее о необходимости быть осторожной.
        Нередко миссис Дэш чувствовала, что больше всего ей не хватает его доброго юмора. Один только вид Элеоноры Холт тут же напоминал Джейн о вдовстве и о том, что она потеряла.
        Прошло еще пять лет, а Джейн помнила эпизод с вибратором, словно он произошел вчера. У идеи поддразнить Элеонору Холт почти точным воспроизведением звука вибратора было два повода: во-первых, Джейн страстно хотелось вернуть в свою жизнь тот юмор, который привносил в нее покойный муж, а во-вторых, Джейн знала, что если не сделает что-нибудь Элеоноре напрямую, то у нее возникнет желание написать о ней, а это будет еще хуже. Миссис Дэш не любила писать о реальных людях, она считала, что такая литература свидетельствует о недостатке воображения, потому что любой романист, достойный этого названия, должен уметь изобретать характеры более интересные, чем те, что встречаются в жизни. Сделать Элеонору Холт персонажем художественного произведения (даже с целью осмеяния) означало бы в некотором роде польстить ей.
        И потом, когда миссис Дэш решила поддразнить Элеонору звуком вибратора - это было не совсем «решение». В отличие от романов Джейн Дэш, этот поступок не был запланирован заранее. Произошло это на устраиваемом альтернативной средней школой ежегодном пикнике, который был альтернативой школьного пикника и происходил некоторое время спустя после окончания школьного года; его по времени подгоняли под открытие купального сезона в начале лета. Вода в Атлантическом океане до конца июня была невыносимо холодной. Но откладывать пикник до июля было нельзя, поскольку общественные пляжи к этому времени уже были забиты «летними отдыхающими».
        Миссис Дэш не собиралась купаться до августа; она никогда не купалась на школьных пикниках, даже пока еще был жив ее муж. И поскольку ее сын закончил альтернативную среднюю школу, его (и Джейн) участие в пикнике - это было скорее что-то вроде сбора одноклассников, встречи старых друзей, а для миссис Дэш это стало первым публичным мероприятием в Бриджгемптоне после смерти ее мужа. Некоторые удивились, увидев ее. Но не Элеонора Холт.
        - Правильно с вашей стороны, - сказала Элеонора Джейн. - Вам давно пора снова выходить в свет.
        Видимо, это и натолкнуло миссис Дэш на размышления. Она не считала альтернативный пикник средней школы «светом», и ей вовсе не требовались никакие одобрения со стороны Элеоноры Холт.
        Джейн попыталась отвлечься приятным для нее созерцанием сына - как же он вырос! А его бывшие одноклассники… да, они тоже выросли. Даже сумасшедшенькая дочка Элеоноры оказалась очень миленькой девчушкой, мягкой и дружелюбной, - она училась теперь в интернате и не жила в том доме, где хранились отвратительная видеосъемка ее появления на свет и ядерная боеголовка, с помощью которой удовлетворяла свои желания ее мать.
        Еще Джейн развлекалась, наблюдая за детьми помладше. Многих из них она не знала, незнакомы были ей и некоторые из родителей помоложе. Учительница, которая изъяла в свое время вибратор, подошла к миссис Дэш и села рядом с ней. Джейн не слышала, что та ей говорила; романистка пыталась сформулировать вопрос, хотя и не знала, сможет ли его задать. («Когда вы схватили эту штуку, сильно ли она вибрировала? То есть я хочу спросить, как миксер или кухонный комбайн… или движения были не такие резкие?») Но, конечно, миссис Дэш никогда бы не осмелилась задать такой вопрос - она просто улыбнулась. В конечном счете учительница удалилась куда-то.
        С приближением вечера ребята помладше стали трястись от холода. Берег принял желтовато-коричневый, а океан - серый цвет. Дрожащие дети были и на парковке - их увидели миссис Дэш и ее сын, когда понесли корзинку для припасов, полотенца и подстилки в багажник машины. Их машина стояла рядом с машиной Элеоноры Холт и ее дочери. Джейн с удивлением увидела второго мужа Элеоноры. Он был адвокатом, занимался исключительно бракоразводными процессами и разделом имущества и редко появлялся на подобных сборищах.
        Поднялся ветер. Детишки помладше застонали. Ветер подхватил что-то красочное, похожее на надувной матрас. Его вырвало из рук маленького мальчика и бросило на крышу машины Элеоноры. Специалист по бракоразводным процессам попытался было дотянуться до красочной вещицы, но она полетела дальше, и Джейн Дэш сумела ухватить ее в воздухе.
        Это и в самом деле оказался надувной матрас - красно-синий, частично спущенный, и маленький мальчик, у которого его вырвал ветер, подбежал к миссис Дэш.
        - Я пытался выпустить из него воздух, - сказал мальчик. - Иначе он не влезает в машину. Но тут ветер вырвал его у меня из рук.
        - Давай-ка я тебе покажу, как это делается, - сказала миссис Дэш мальчику.
        Джейн посмотрела на Элеонору Холт, которая нагнулась - встав на одно колено, она зашнуровывала ботинок. Адвокат-муж с агрессивным видом уселся за баранку, а ее дочка от анонимной спермы молча сидела в одиночестве на заднем сиденье - от этого семейного воссоединения все ее детские страхи явно вернулись к ней.
        Джейн нашла на парковке подходящий камушек, отвинтила колпачок с клапана на красно-синем матрасе и засунула в клапан камушек, который надавил на иголку - воздух с шипением стал выходить из матраса.
        - Нужно только давить на камушек, - сказала миссис Дэш. Она продемонстрировала мальчику, как это делается. - Вот так. - Воздух выходил из матраса резкими струями. - А если ты будешь давить на матрас - вот так, то воздух будет выходить еще быстрее.
        Но когда Джейн надавила на матрас, вырывающийся воздух загремел камушком, ударяя им о клапан. Элеонора, вставая, услышала этот звук.

«Зззт! Зззт! Зззт!» - прожужжал надувной красно-синий матрас.
        Радость на лице маленького мальчика была нескрываемой. Для него этот звук был просто замечательным. Но, судя по выражению Элеоноры Холт, она тут же узнала этот звук. Ее муж за баранкой повернул на звук голову (словно выслушивая аргументы противной стороны в суде). Потом на этот звук повернула голову и дочка Элеоноры. Даже сын Джейн Дэш, дважды посвященный в интимные подробности жизни Элеоноры Холт, повернулся, узнав волнующий звук.
        Элеонора посмотрела на миссис Дэш и на быстро спускающийся надувной матрас, у нее было выражение лица женщины, которую раздевают перед толпой.
        - Мне давно пора снова выходить в свет, - поведала Джейн Элеоноре.
        Но по поводу «света» - и того, что это такое, и времени, когда вдова может безопасно вернуться в него, - у красно-синего надувного матраса был только осторожный комментарий: «Зззт!»
        Алан в пятьдесят четыре
        Рут закончила чтение бесстрастным голосом. Часть публики была в замешательстве от ее завершающего «Зззт!». Эдди, который дважды прочел книгу от корки до корки, понравилась концовка первой главы, но часть аудитории задержалась с аплодисментами, поскольку не была уверена, что глава на этом кончилась. Глупый рабочий сцены с открытым ртом глазел на монитор, словно собираясь произнести заключительное слово. Но ни одного слова он так и не сказал, не выдал даже скабрезного комментария, выражающего восторг перед «буферами» знаменитой писательницы.
        Первым захлопал Алан Олбрайт, он сделал это даже прежде Эдди. Будучи редактором Рут, Алан прекрасно знал «Зззт!», завершающее первую главу. Последовавшие за этим аплодисменты были довольно щедрыми и достаточно длительными, чтобы Рут в полной мере успела оценить единственный кубик льда на дне ее стакана. Кубик подтаял - и образовавшейся воды было достаточно на единственный глоток.
        Вопросы и ответы, последовавшие за чтением, были сплошным разочарованием. Эдди сочувствовал Рут - после прекрасного выступления ей приходилось переживать разочарование, которое неизбежно вызывали вопросы публики. И на протяжении всех вопросов и ответов Алан Олбрайт, нахмурившись, смотрел на Рут, словно она была виной низкого интеллектуального уровня вопросов. Во время чтения оживленные замечания Алана, отпускаемые в публику, раздражали Рут - он вел себя так, словно его задача состояла в том, чтобы развлекать Рут на ее собственных чтениях.
        Первый вопрос был откровенно враждебным - он задал тональность, которую не могли перенастроить последующие вопросы и ответы.
        - Почему вы повторяетесь? - спросил автора один молодой человек. - Или это у вас происходит непреднамеренно?
        По оценке Рут, молодому человеку было под тридцать. Конечно, приглушенный свет в зале не позволял ей точно увидеть выражение его лица - он сидел в одном из последних рядов зала, - но по его тону Рут могла точно сказать, что он насмехается над ней.
        Написав три романа, Рут привыкла к обвинениям в том, что ее герои «клонируются» из одного романа в другой и что есть некий набор ее «фирменных странностей», повторяемых ею от книги к книге.

«Видимо, круг моих героев и в самом деле довольно ограничен», - думала Рут.
        Но из своего опыта она знала, что люди, которые обвиняют автора в повторах, обычно имеют в виду деталь, которая им не понравилась в первый раз. В конечном счете, даже в литературе, если автору что-то нравится, почему он не имеет права повторить это?
        - Я полагаю, вы имеете в виду фаллоимитатор, - сказала Рут недовольному молодому человеку. В ее втором романе тоже присутствовал фаллоимитатор. (Но ни один фаллоимитатор не поднимал, так сказать, голову в ее первом романе. «Явный недосмотр», - подумала Рут.) - Я знаю, что многие молодые люди испытывают чувство неполноценности, услышав про фаллоимитаторы. Но лично вам беспокоиться не следует - полностью он вас никогда не заменит. - Она помолчала, давая утихнуть вспышке смеха, потом добавила: - К тому же этот фаллоимитатор совершенно иного типа, чем тот, что использовался в моем предыдущем романе. Видите ли, фаллоимитатор фаллоимитатору рознь.
        - Вы повторяетесь не только в этом, - сказал молодой человек.
        - Да, я знаю - «разладившаяся женская дружба» или потерявшиеся и вновь обретенные, - ответила Рут, поняв вдруг (только уже произнеся эти слова), что она цитирует утомительное вступление Эдди О'Хары.
        Эдди за кулисами поначалу испытал прилив радости, а потом подумал, что, может, она посмеивается над ним.
        - Плохие любовники, - добавил настойчивый молодой человек. (Вот хорошая темочка!)
        - Любовник в «Том же самом родильном приюте» был вполне ничего себе, - напомнила Рут неугомонному молодому человеку.
        - Отсутствие матерей! - прокричала пожилая женщина.
        - И отцов, - отрезала Рут.
        Алан Олбрайт зажал голову руками. Он отговаривал ее от вопросов и ответов. Он сказал ей, что если она не чувствует в себе сил пропустить мимо ушей грубое или язвительное замечание, то лучше вообще отказаться от вопросов и ответов. И ей не следует «быть вечно готовой уязвить в ответ».
        - Но мне нравится язвить в ответ, - сказала ему Рут.
        - Но тебе не следует делать это ни в первом, ни даже во втором ответе, - предупредил ее Ален. - Два раза будь вежливой.
        В принципе Рут соглашалась с этим, но ей было трудно следовать его совету.
        Алан считал, что не следует обращать внимание на первую и вторую грубость. Если же кто-то пытается уязвить тебя или проявляет к тебе явную враждебность в третий раз, то можешь выдать ему по полной программе. Может быть, для Рут этот принцип был слишком уж джентльменским.
        Зрелище Алана с опущенной на руки головой побудило Рут пренебречь этим демонстративным неодобрением. Почему она так часто испытывала желание находить в нем недостатки? По большей части она восхищалась привычками Алана - по крайней мере его привычками, связанными с работой, и она не сомневалась в том, что он оказывает на нее положительное влияние.
        Рут Коул требовался редактор для ее жизни больше, чем для ее романов. (В этом с ней согласилась бы даже Ханна Грант.)
        - Следующий вопрос, - сказала Рут.
        Она пыталась говорить веселым голосом, даже доброжелательным, но скрыть враждебность интонации было невозможно. Она не приглашала публику задавать вопросы - она бросала ей вызов.
        - Где вы черпаете ваши идеи? - спросила у автора какая-то невинная душа; это был какой-то невидимый, странно бесполый голос в громадном зале.
        Алан закатил глаза. Он называл такие вопросы «шоппинговыми»: обывательские домыслы, согласно которым составные части романа покупаются где-то, как товар в магазине.
        - Мои романы - это не идеи, у меня нет никаких идей, - ответила Рут. - Я начинаю с персонажей, а это приводит меня к проблемам, которые у этих персонажей могут возникнуть, и так вот каждый раз и складывается история.
        (Эдди, сидевший за кулисами, почувствовал, что хорошо бы ему достать блокнот и делать записи.)
        - Правда ли, что у вас никогда не было работы - настоящей работы?
        Это снова был тот же самый дерзкий молодой человек, который спрашивал, почему она повторяется. Она не вызывала его - он сам, без приглашения задал свой вопрос.
        У Рут и в самом деле никогда не было «настоящей» работы, но, прежде чем Рут успела ответить на этот оскорбительный вопрос, Алан Олбрайт встал и повернулся, явно намереваясь обратиться к невежливому молодому человеку в одном из задних рядов зала.
        - Писать - это и есть настоящая работа, умник! - сказал Алан.
        Рут знала, что он ведет счет. По этому счету он уже два раза проявил вежливость.
        За вспышкой Алана последовали аплодисменты средней громкости. Повернувшись к сцене и Рут, Алан подал ей характерный знак - провел большим пальцем правой руки по горлу. Это означало: сходи со сцены.
        - Благодарю, благодарю вас еще раз, - сказала публике Рут.
        По пути за кулисы она остановилась, повернулась к залу и махнула на прощание рукой - аплодисменты публики были по-прежнему теплыми.
        - Почему вы не раздаете автографы? Все другие писатели подписывают книги, - крикнул ее преследователь.
        Прежде чем она успела продолжить свой путь за кулисы, Алан снова встал и повернулся. Рут не нужно было смотреть, что он сделает, она заранее знала - Алан выставит ее мучителю средний палец. Алану очень нравилось выставлять людям средний палец.

«Он мне и в самом деле нравится, и он на самом деле будет защищать меня», - подумала она.
        Но Рут не могла отрицать и того, что временами Алан вызывает у нее раздражение.
        Когда они вернулись в комнату отдыха, Алан дал ей еще один повод для раздражения. Первым делом он ей сообщил:
        - Ты так и не сказала, как называется книга!
        - Я забыла, - сказала Рут.

«Что ж такое - он всегда редактор?»
        - Я и не думал, что ты будешь читать первую главу, - добавил Алан. - Ты мне говорила, что она, на твой взгляд, слишком юмористична и не дает представления о романе в целом.
        - Я передумала, - сказала ему Рут. - Я решила, что хочу немного юмора.
        - Кажется, тебе было не очень смешно, когда начались вопросы и ответы, - напомнил он ей.
        - Но я, по крайней мере, никого не называла «умником», - сказала Рут.
        - Я осадил этого типа два раза.
        Пожилая дама с полиэтиленовым пакетом с книгами пробралась за кулисы. Она соврала кому-то, пытавшемуся ее остановить, сказав, что она - мать Рут. Попыталась она соврать и Эдди, которого обнаружила в дверях комнаты отдыха; Эдди, как всегда нерешительный, стоял наполовину в комнате, наполовину вне ее. Старуха с пакетом приняла его за кого-то вроде охранника.
        - Мне нужно поговорить с Рут Коул, - сказала пожилая дама Эдди.
        Но он увидел книги в пакете.
        - Рут Коул не дает автографов, - предупредил ее Эдди. - Она этого никогда не делает.
        - Пропустите меня. Я - ее мать, - соврала пожилая дама.
        Эдди меньше чем кому бы то ни было нужно было приглядываться к старухе, чтобы понять, что она лжет, - та разве что была приблизительно одних лет с Марион. (Марион теперь было семьдесят один.)
        - Мадам, - сказал Эдди старухе, - вы никакая не мать Рут Коул.
        Но Рут услышала, как кто-то называет себя ее матерью. Она прошла мимо Алана к дверям, где пожилая дама ухватила ее за руку.
        - Я привезла эти книги из самого Литчфилда, чтобы вы их подписали, - сказала старуха. - Это в Коннектикуте.
        - Не следует выдавать себя за чью-то мать, - сказала Рут.
        - Тут по одной для каждого из моих внуков, - сказала пожилая дама.
        В пакете было пять-шесть экземпляров, но, прежде чем пожилая дама начала доставать книги из пакета, у дверей появился Алан, который, положив свою большую руку на плечо старухи, принялся легонько выталкивать ее из двери.
        - Вам же было сказано: Рут Коул не дает автографов, - сказал Алан. - Мне очень жаль, но если бы она сделала это для вас, то поступила бы несправедливо по отношению ко всем другим людям, которые тоже хотят получить ее автограф.
        Старуха проигнорировала его. Она не выпускала руку Рут.
        - Мои внуки в восторге от всего, что вы написали, - сказала она Рут. - У вас на это уйдет всего две минуты.
        Рут стояла как вкопанная.
        - Прошу вас, - сказал Алан даме с полиэтиленовым пакетом, но та с удивительной резвостью опустила свой пакет и сбросила руку Алана с плеча.
        - Не смейте меня трогать, - сказала старуха.
        - Она - моя мать, да? - спросила Рут у Эдди.
        - Конечно же нет, - ответил Эдди.
        - Послушайте, я прошу вас подписать эти книги для моих внуков! Ваши собственные книги! - сказала Рут пожилая дама. - Я купила эти книги…
        - Мадам, прошу вас… - сказал Алан старухе.
        - Да что с вами в самом деле такое? - спросила старуха У Рут.
        - Идите вы в жопу с вашими внуками, - сказала ей Рут.
        У старухи вид был такой, словно ей отвесили пощечину.
        - Что вы мне сказали? - спросила она.
        В ней была какая-то властность, которую Ханна назвала бы «поколенческой», но Рут скорее приписала бы это богатству и привилегиям отвратительной старухи - ее назойливость явно не была следствием одного только возраста.
        Рут залезла в полиэтиленовый пакет и вытащила оттуда один из своих романов.
        - У вас есть ручка? - спросила она Эдди, который пошарил в кармане своего мокрого пиджака и вытащил оттуда ручку с красными чернилами - свою любимую учительскую.
        Надписывая книгу старухе, Рут повторяла вслух слова, которые писала: «Идите вы в жопу с вашими внуками». Она сунула книгу назад в пакет и хотела было вытащить вторую - она намеревалась на всех них оставить это пожелание, не ставя своей подписи, но старуха отобрала у нее пакет.
        - Как вы смеете? - воскликнула она.
        - Идите вы в жопу с вашими внуками, - решительно повторила Рут голосом, которым обычно читала выдержки из своих романов. Она вернулась в комнату отдыха, на ходу говоря Алану: - Вежливость на два вопроса - в жопу. Вежливость на один вопрос - в жопу.
        Эдди, который знал, что его посвящение было слишком долгим и слишком наукообразным, увидел способ загладить свою вину. Кто бы ни была эта женщина, она была ровесницей Марион; Эдди не смотрел на женщин возраста Марион как на старух. Они, конечно, были женщинами пожилыми, но не старухами - так это представлялось Эдди.
        Когда Рут надписывала книгу для настырной бабульки, Эдди разглядел печатный экслибрис на авантитуле:
        Элизабет Дж. Бентон
        - Миссис Бентон? - спросил Эдди у дамы.
        - Что? - спросила миссис Бентон. - Кто вы такой?
        - Эд О'Хара, - сказал Эдди, предлагая ей руку. - У вас такая восхитительная брошь.
        Миссис Бентон посмотрела на лацкан своего темно-фиолетового жакета; брошь ее представляла собой серебряную вещицу в форме створки раковины, усеянную жемчужинами.
        - Это брошь моей матери, - сказала Эдди миссис Бентон.
        - Как интересно, - сказал Эдди. - У моей матери была очень похожая - ее даже похоронили с этой брошью, - солгал Эдди. (Мать Эдди, Дот О'Хара, до сих пор пребывала в добром здравии.)
        - Ах… - сказала миссис Бентон, - я вам сочувствую.
        Длинные пальцы Эдди, казалось, повисли над невыносимо уродливой брошью миссис Бентон, которая выгнула грудь в направлении нерешительной руки Эдди и позволила ему прикоснуться к серебряной створке; она не возражала - пусть себе потрогает жемчужины.
        - Я думал, что больше никогда не увижу такой броши, - сказал Эдди.
        - Ах… - сказала миссис Бентон. - Вы, наверно, были очень близки с матерью.
        - Да, - солгал Эдди. («Почему у меня это не получается в моих книгах?» - подумал он. Для него было загадкой, откуда берется эта ложь и почему она не дается ему, когда нужно; впечатление было такое, будто он может только ждать и надеяться, что хорошая ложь подвернется в подходящий момент.)
        Несколько минут спустя Эдди вывел миссис Бентон к служебному входу. На улице под моросящим дождем стояла небольшая, но решительная группа молодых людей, настроенная непременно, хотя бы мельком, увидеть Рут Коул и попросить ее подписать их книги.
        - Писательница уже ушла - через парадный вход, - солгал Эдди.
        Он никак не мог понять, почему не смог соврать женщине-портье в отеле «Плаза». Если бы он соврал ей, то получил бы мелочь на проезд немного раньше и, возможно, успел бы на предыдущий автобус.
        Миссис Бентон, которая в большей мере, чем Эдди О'Хара, управляла собой в том, что касалось умения лгать, помедлила еще немного в обществе Эдди, после чего игриво пожелала ему спокойной ночи; она не забыла и поблагодарить его за «джентльменское поведение».
        Эдди вызвался добыть автограф Рут Коул для внуков миссис Бентон. Он убедил ее оставить ему пакет с книгами, включая и ту, что Рут «испортила». (Так думала об этом миссис Бентон.) Эдди знал, что если ему не удастся заполучить подпись Рут, то по меньшей мере он сможет предоставить миссис Бентон вполне убедительную подделку.
        Эдди готов был признать свою симпатию к миссис Бентон; невзирая на ее ложь, Эдди привело в восхищение то, как она дала отпор Алану Олбрайту. Было что-то смелое и в аметистовых сережках миссис Бентон, может быть, слишком смелое. Они не очень подходили к более спокойному темно-фиолетовому цвету ее костюма. И большое кольцо, которое слишком свободно сидело на среднем пальце ее правой руки… возможно, прежде оно надевалось на соседний безымянный палец.
        У Эдди худоба и впалости миссис Бентон вызывали сочувствие, к тому же он понимал, что миссис Бентон все еще считает себя моложавой женщиной. Как могла она иногда не считать себя моложавой? Как могла она не тронуть Эдди? И, как и большинство писателей (за исключением Теда Коула), Эдди О'Хара считал, что автограф писателя не имеет никакого значения. Почему же не сделать добро для миссис Бентон, если это в его силах?
        Отказ Рут Коул раздавать автографы имел свои причины (совершенно несущественные в глазах миссис Бентон). Рут невыносимо было ощущение собственной незащищенности, когда она подписывает книги для толпы. Всегда находился кто-нибудь, кто пожирал ее глазами; часто этот кто-то стоял сбоку от очереди и обычно без книги.
        Публично Рут заявляла, что когда она находится, например, в Хельсинки, то подписывает свои книги (переводы на финский), потому что не говорит по-фински. В Финляндии или во многих других зарубежных странах ей не остается ничего - только подписывать свои книги. Но в собственной стране она предпочитает устраивать чтения или просто говорить с читателями - что угодно, только не подписывать книги. Но на самом деле она не любила и разговаривать с читателями; это было до слез очевидно любому, кто видел ее волнение во время кошмарной череды вопросов и ответов в
«Уай». Рут Коул боялась своих читателей.
        У нее были свои фанаты-почитатели. Обычно фанатами Рут были неприятные молодые люди. Они считали, что знают ее, потому что до дыр зачитывали ее романы. Они считали, что могут быть каким-то образом полезны для нее - нередко они полагали, что в качестве любовников, но в крайнем случае - просто в качестве литературных корреспондентов-единомышленников. (Многие из них, конечно, видели в себе будущих писателей.)
        Те немногие женщины, которые были ее фанатками, выводили Рут из себя больше, чем неприятные молодые люди. Нередко эти женщины хотели, чтобы Рут написала их историю, они полагали, что им самое место на страницах романов Рут Коул.
        Рут никого не хотела пускать в свою частную жизнь. Она много путешествовала; она с удовольствием могла писать в отелях, в самых разных съемных домах или квартирах, в окружении фотографий незнакомых ей людей, чужой мебели и одежды, она даже могла брать на себя заботы о чужих кошечках и собачках. Рут владела только одним жилищем - старым фермерским домом в Вермонте, который она восстанавливала без особого энтузиазма. Она купила этот дом только для того, чтобы ей было куда возвращаться, и потому, что вместе с собственностью ей доставался и сторож. На действующей ферме неподалеку жил некий неутомимый человек с женой и всем семейством. У этой пары было бессчетное число детей; Рут старалась время от времени давать им работу, а к этому добавляла еще и более серьезную задачу: «ремонт» дома - по одной комнате за раз и непременно когда Рут была в отъезде.
        Четыре года, проведенные в Мидлбери, Рут и Ханна постоянно сетовали на удаленность Вермонта от цивилизации, не говоря уж о вермонтских зимах: ни Рут, ни Ханна не были любителями лыж. Теперь Рут полюбила Вермонт, даже его зимы, и ей нравилось иметь дом за городом. Но и уезжать ей тоже нравилось. Ее путешествия были простым ответом, который она давала на вопрос, почему она не замужем и почему у нее нет детей.
        Алан Олбрайт был слишком умен, чтобы принимать простые ответы. Они без конца говорили о более сложных причинах, заставляющих Рут отказываться от брака и от детей; эти более сложные причины Рут прежде не обсуждала ни с кем, кроме Ханны. В особенности она жалела, что никогда не обсуждала их с отцом.
        В комнате отдыха Рут поблагодарила Эдди за его уместное и своевременное вмешательство с миссис Бентон.
        - Кажется, у меня есть подход к ее возрастной группе, - признался Эдди, сделав это совсем без иронии, как заметила Рут. (Еще она обратила внимание, что Эдди вернулся с пакетом книг миссис Бентон.)
        Алан выдавил из себя грубоватые поздравления, которые сводились к снисходительному одобрению героического поведения Эдди с нахальной искательницей автографов.
        - Молодец, О'Хара, - воодушевленно воскликнул Алан. Он принадлежал к той категории грубоватых людей, что называют других по фамилии. (Ханна сказала бы, что использование фамилии в качестве обращения - это типичная «поколенческая» черта Алана.)
        Дождь наконец прекратился. Когда они покидали концертный зал через служебный выход, Рут сказала Алану и Эдди, что очень им благодарна.
        - Я знаю, вы оба сделали все возможное, чтобы спасти меня от меня самой, - сказала она им.
        - Спасать тебя нужно не от тебя, - сказал Алан Рут. - А от умников.

«Нет, меня нужно спасать от самой себя», - подумала Рут, но лишь улыбнулась Алану и пожала его локоть.
        Эдди, хранивший молчание, думал, что Рут нужно спасать от нее самой и от умников, а еще, возможно, от Алана Олбрайта.
        Что касается умников, то один из них поджидал Рут на Второй авеню между Восемьдесят четвертой и Восемьдесят пятой; он, наверно, вычислил ресторан, в который они направлялись, или ему хватило ума последовать туда за Карлом и Мелиссой. Это был тот самый молодой наглец из заднего ряда в концертном зале - тот самый, что задавал язвительные вопросы.
        - Я хочу извиниться перед вами, - сказал он Рут. - Я вовсе не имел в виду вас злить.
        Тон у него был не очень извиняющийся.
        - Я разозлилась вовсе не на вас, - сказала ему Рут не вполне откровенно. - Каждый раз, когда я выхожу на публику, я сержусь на себя. Мне не следует позволять себе выходить на публику.
        - Но почему?
        - Вы уже и без того назадавали немало вопросов, приятель, - сказал ему Алан.
        Если Алан называл кого-нибудь «приятель», это означало, что он готов к драчке.
        - Я сержусь на себя, когда выхожу на публику, - сказала Рут, а потом неожиданно добавила: - Господи, вы ведь журналист, да?
        - А вы, конечно, не любите журналистов, верно? - спросил молодой журналист.
        Рут оставила его перед дверью ресторана, где он еще бесконечно долго продолжал спорить с Аланом. Эдди остался с Аланом и журналистом, но ненадолго. Вскоре он вошел в ресторан и присоединился к Рут, которая сидела вместе с Карлом и Мелиссой.
        - Нет-нет, они не подерутся, - заверил Рут Эдди. - Если бы они собирались драться, то это бы уже случилось.
        Выяснилось, что этому журналисту было отказано в интервью на следующий день. Видимо, пиарщик «Рэндом хауса» счел его недостаточно важным, а Рут всегда ограничивала количество своих интервью.
        - Ты вообще не обязана давать интервью, - сказал ей Алан, но она уступала давлению пиарщиков.
        Алан был широко известен в «Рэндом хаусе» как яростный противник пиарщиков. Он считал, что писатель - даже такой продаваемый писатель, как Рут Коул, - должен сидеть дома и писать. Авторы Алана Олбрайта ценили его за то, что он не морочил им головы всеми прочими проблемами, которые есть у издателей. Он был предан своим авторам; иногда он был предан писаниям своих авторов больше, чем сами авторы. Рут никогда не подвергала сомнению тот факт, что это качество Алана ей нравилось. Но Рут вовсе не восторгалась другим качеством Алана - тот не боялся критиковать ее по любому поводу.
        Пока Алан оставался перед рестораном, споря с молодым нахальным журналистом, Рут быстро подписала книги из полиэтиленового пакета миссис Бентон, включая и ту, которую «испортила». (На этой она в скобках написала: «Извините!») После этого Эдди спрятал полиэтиленовый пакет под стол, потому что Рут сказала ему: Алан будет разочарован в ней, если узнает, что она подписала книги для нахальной бабульки. По тону, каким Рут сказала это, Эдди пришел к выводу, что Алан проявляет не только редакторский интерес к своему знаменитому автору.
        Когда Алан наконец присоединился к ним за столом, Эдди был настороже - какой еще может быть у Алана интерес к ней.
        Пока он редактировал ее роман и жестоко спорил с ней из-за названия, Рут не догадывалась о романтических чувствах к ней Алана - между ними были исключительно деловые и профессиональные отношения. И в то же время она не видела, что выбранное ею название вызывает у него раздражение какого-то до странности личного характера; а когда она не пожелала ему уступить - она даже не стала рассматривать предложенное им альтернативное название, - он отреагировал уж вовсе необычно. Он согласился на ее название, стиснув зубы, и если упоминал его, то с ожесточением - так взбешенный муж может постоянно пенять жене на непрекращающуюся распрю в долгом и во всем остальном счастливом браке.
        Третий свой роман она назвала «Не для детей». (Этот роман и в самом деле был не для детей.) В романе эти слова - лозунг, избранный пикетчиками, выступающими против торговцев порнографией, и изобретенный врагиней миссис Дэш (в конечном счете ставшей ее подругой) - Элеонорой Холт. Однако по ходу действия романа эта фраза обретает совершенно иное значение - отличное от изначального. Оказавшись перед необходимостью любить и воспитывать своих осиротевших внуков, Элеонора Холт и Джейн Дэш понимают, что их открытая неприязнь друг к другу должна быть забыта; их старая вражда - тоже «не для детей».
        Алан хотел, чтобы роман назывался «Ради детей». (Он говорил, что враждующие героини романа становятся друзьями на манер неудачной супружеской пары, которая сохраняет семью «ради детей».) Но Рут хотела сохранить противопорнографическую коннотацию, которая в названии «Не для детей» была как явной, так и скрытой. Ей было важно, чтобы ее политическое мнение о порнографии было со всей очевидностью отражено в названии, а ее политическое мнение состояло в том, что цензуры она опасалась куда сильнее, чем порнографии, которая ей очень не нравилась.
        Что касается защиты детей от порнографии, то это было обязанностью всех и каждого; защита детей от всего, что могло повредить им («Включая, - говорила в нескольких интервью Рут, - и романы Рут Коул»), была делом здравого смысла, а не цензуры.
        Вообще-то Рут ненавидела споры с мужчинами. Они напоминали ей о спорах с отцом. Если она позволяла отцу взять верх, он после этого с ребячливым азартом напоминал ей, что был прав. Но если верх явно брала Рут, то Тед либо не признавал этого, либо обижался на нее.
        - Ты всегда заказываешь салат рукола, - сказал ей теперь Алан.
        - Мне нравится рукола, - сказала ему Рут. - Только он не всегда есть.
        Эдди слушал их разговор, и ему казалось, будто эти двое женаты сто лет. Эдди хотел поговорить с Рут о Марион, но был вынужден откладывать этот разговор. Он, извинившись, встал из-за стола (направляясь в туалет, хотя на самом деле ему туда не было нужно), надеясь, что Рут воспользуется этой возможностью, чтобы тоже выйти, и тогда они, по крайней мере, смогут перекинуться несколькими словами, пусть хотя бы и только в коридоре. Но Рут осталась за столом.
        - Боже мой, - сказал Алан, когда Эдди вышел, - почему тебя представлял О'Хара?
        - Я решила, что он для этого подходит, - солгала Рут.
        Карл объяснил, что он с Мелиссой часто просят Эдди О'Хару представлять других писателей.

«Потому что он надежный», - сказал Карл.

«И безотказный», - добавила Мелисса.
        Рут улыбнулась, услышав это об Эдди, но Алан возразил:
        - Бог ты мой - какая надежность? Он же опоздал! И видок у него был такой, будто его переехало автобусом!
        Да, согласились Карл и Мелисса, и его речь была немного затянута, но этого с ним прежде не случалось.
        - Но ты-то почему хотела, чтобы он тебя представлял? - спросил Алан у Рут. - Ты мне сказала, что тебе понравилась эта идея.
        (На самом деле именно она предложила пригласить Эдди.)
        Кто это сказал, что сокровенное и личное никто не может обнажить так, как это делает совершенно чужой человек? (Это написала сама Рут в «Том же самом родильном приюте».)
        - Ну… - Рут понимала, что «совершенно чужими людьми» в данном случае были Карл и Мелисса. - Эдди О'Хара был любовником моей матери. Ему тогда было шестнадцать, а моей матери тридцать девять. Я не видела его с четырех лет, но всегда хотела увидеть снова. Как ты можешь себе представить…
        Она замолчала.
        Никто не сказал ни слова. Рут знала, как будет уязвлен Алан тем, что она не сказала ему об этом раньше, а когда сказала, то в присутствии Карла и Мелиссы.
        - Позволь мне спросить, - начал Алан необычным для себя официальным тоном, - зрелая женщина во всех романах О'Хары - уж не твоя ли это мать?
        - Ели верить моему отцу, то - нет, - ответила Рут. - Но я думаю, что он по-настоящему был влюблен в мою мать и что его любовь к ней как к зрелой женщине действительно присутствует во всех его романах.
        - Понятно, - сказал Алан, уже умыкнувший пальцами немного руколы с тарелки Рут.
        Хотя Алан и был джентльменом и утонченным человеком, всю жизнь прожившим в Нью-Йорке, его манеры за столом оставляли желать лучшего. Он клевал со всех тарелок, мог выразить неодобрение вашей едой, проглотив ее, к тому же пища застревала у него между зубов.
        Рут бросила на него взгляд, ожидая увидеть красноречивый флажок руколы на одном из его длиннющих резцов. У Алана был длинный нос и подбородок, но в них сквозило какое-то скрытое изящество, с которым контрастировали широкий, плоский лоб и коротко стриженный ежик темно-каштановых волос. В пятьдесят четыре у Алана Олбрайта не было ни малейшего намека на лысину или седину.
        Его можно было бы назвать красивым, если бы не длинные зубы, которые придавали его лицу что-то волчье. И хотя Алан был строен и худощав, поесть он любил со смаком. Иногда он и выпить был не прочь с излишним смаком, что с беспокойством отмечала Рут, оценивая его. Она, казалось, теперь всегда оценивает его, и нередко делает это недоброжелательно.

«Нужно в конечном счете переспать с ним и принять какое-то решение», - подумала она.
        Когда издатели Рут не платили за ее размещение в Нью-Йорке, она обычно останавливалась у Ханны; у Рут даже ключи были от квартиры Ханны.
        Теперь же, когда Ханны не было, Алан наверняка предложит Рут остаться у него или попросится посмотреть ее номер в «Станхопе», где «Рэндом хаус» бронировал для нее места прежде. Алан проявлял немалое терпение, наталкиваясь на ее нежелание переспать с ним; он даже видел за этим нежеланием некий более высокий смысл, убеждая себя, что она относится к его любви с предельной серьезностью, как оно и было на самом деле. Алану и в голову не приходило, что Рут отказывает ему из опасения, что он не понравится ей в постели. Это было связано и с его привычкой клевать с тарелок других людей, и с поспешностью, свойственной ему во время еды.
        Это никак не было связано с его прежней репутацией бабника. Он ей откровенно сказал, что та «единственная женщина», какой она, несомненно, для него была, изменила его, и у нее не было оснований не доверять ему. Дело было не в его возрасте - он находился в прекрасной форме, куда лучшей, чем многие моложе его; он не выглядел на пятьдесят четыре, его общество интеллектуально возвышало. Однажды они провели всю ночь без сна - Рут и Ханна давно уже не проводили таких бессонных ночей, - читая друг другу свои любимые отрывки из Грэма Грина.
        Одним из первых подарков, полученных Рут от Алана, была биография Грэма Грина, написанная Норманом Шерри. Рут читала ее с наслаждением, не торопясь, получая удовольствие и одновременно боясь узнать о Грине что-то такое, что ей может прийтись не по душе. Она с чувством тревоги читала биографии любимых авторов, она предпочитала не знать про них всякие неприятные вещи. Все, что она прочла у Шерри до сего дня, было написано с уважением, какого, по мнению Рут, и заслуживал Грин. Но Алан выказывал большее нетерпение в связи с ее медленным чтением Нормана Шерри, чем - с сексуальной сдержанностью. (Алан как-то сказал, что Норман Шерри наверняка издаст второй том «Жизни Грэма Грина» прежде, чем Рут прочтет первый.)
        Сегодня, когда с ней не было Ханны, Рут поняла, что может воспользоваться Эдди О'Харой как поводом, чтобы не ложиться в постель с Аланом. Прежде чем Эдди вернулся из туалета, Рут сказала:
        - После ужина - надеюсь, никто из вас не будет возражать - я хочу остаться с Эдди наедине. - Карл и Мелисса ждали реакции Алана, но Рут не дала ему возможности возразить. - Не могу понять, что моя мать нашла в нем, - сказала Рут, - разве что в шестнадцать лет он наверняка был очень хорошенький.
        - О'Хара и сейчас «очень хорошенький», - проворчал Алан, и Рут подумала: «Господи Иисусе, только ревности мне не хватало».
        - Возможно, моя мать не питала к нему таких чувств, какие он питал к ней, - сказала Рут. - Даже мой отец, читая книги Эдди, не может удержаться - всегда говорит, что Эдди, видимо, боготворил мою мать.
        - Ad nauseam[До тошноты (лат.).] , - сказал Алан, который, читая Эдди О'Хару, не мог удержаться - всегда говорил что-нибудь в этом роде.
        - Пожалуйста, не надо меня ревновать, Алан, - сказала Рут - сделала она это своим неподражаемым бесстрастным голосом, которым читала вслух отрывки из своих книг, голосом, хорошо известным им всем.
        У Алана был уязвленный вид. Рут ненавидела себя. За один вечер она успела послать в жопу старушку и обидеть того единственного мужчину, возможность брака с которым рассматривала.
        - В любом случае, я с нетерпением жду встречи с Эдди.

«Бедные Карл и Мелисса!» - подумала Рут. Но, с другой стороны, они были привычны к писательскому обществу и наверняка сталкивались с поведением еще более неподобающим.
        - Твоя мать явно ушла от твоего отца не ради О'Хары, - сказал Алан, более тщательно, чем обычно, выбирая слова.
        Он старался вести себя прилично. Он был пай-мальчиком. Рут видела, что он испугался ее вспышки, и теперь корила себя еще и за это.
        - Видимо, так и есть, - ответила Рут, с не меньшим тщанием подбирая слова. - Но у любой женщины были бы все основания, чтобы уйти от моего отца.
        - Но твоя мать ушла и от тебя, - возразил Алан. (Конечно, они уже множество раз обсуждали это.)
        - И это тоже справедливо, - ответила Рут. - Именно об этом я и хочу поговорить с Эдди. Я слышала, что говорит о моей матери мой отец, но он не любит ее. Я хочу услышать кого-то, кто ее любит.
        - Ты думаешь, О'Хара все еще любит твою мать? - спросил Алан.
        - Ты читал его книги, - ответила Рут.
        - Ad nauseam, - повторил Алан.

«Какой он ужасный сноб», - подумала Рут. Но она любила снобов.
        За стол вернулся Эдди.
        - Мы говорили о вас, О'Хара, - высокомерно сказал Алан.
        Эдди явно нервничал.
        Я рассказала им о вас и о моей матери, - сказала Рут Эдди.
        Эдди попытался успокоиться, но влажный пиджак прилипал к нему, как саван. В свете свечи он увидел ярко-желтый шестиугольник, сверкающий в радужке правого глаза Рут; когда пламя мигало или Рут поворачивалась лицом к огню, цвет ее глаза менялся с карего на янтарный - точно такой же шестиугольник изменял цвет правого глаза Марион с голубого на зеленый.
        - Я люблю вашу мать, - не смущаясь, начал Эдди.
        Ему нужно было только вспомнить Марион, как он тут же успокоился, а выбили его из колеи три поражения подряд на корте от Джимми, и до последнего момента Эдди казалось, что ему так и не удастся взять себя в руки.
        Алан с удивлением посмотрел на Эдди, когда тот попросил официанта принести кетчуп и бумажную салфетку. Ресторан был не из тех, где подавали кетчуп или бумажные салфетки. Алан проявил инициативу - это было одним из его положительных качеств. Он вышел на Вторую авеню и нашел там дешевый ресторанчик. Через пять минут он уже снова был за столом с десятком салфеток и на три четверти пустой бутылкой кетчупа.
        - Надеюсь, этого хватит, - сказал он. За почти пустую бутылку кетчупа он заплатил пять долларов.
        - Для моих целей - более чем, - сказал ему Эдди.
        - Спасибо, Алан, - тепло сказала ему Рут.
        Он галантно послал ей воздушный поцелуй.
        Эдди налил кетчуп в тарелку, где красноватая лужица сразу стала расплываться. Официант смотрел на это с мрачным неодобрением.
        - Обмакните ваш правый указательный палец в кетчуп, - сказал Эдди, обращаясь к Рут.
        - Мой палец? - спросила у него Рут.
        - Пожалуйста, - сказал ей Эдди. - Я просто хочу понять, что вы помните.
        - Что я помню… - сказала Рут.
        Она сунула палец в кетчуп, как ребенок, наморщила нос.
        - А теперь прикоснитесь к салфетке, - сказал Эдди, пододвигая ей бумажную салфетку.
        Рут засомневалась, но Эдди взял ее за руку и легонько прикоснулся ее указательным пальцем к салфетке.
        Рут слизнула остатки кетчупа с пальца, а Эдди расположил салфетку так, чтобы Рут видела отпечаток своего пальца, как через увеличительное стекло, через стакан с водой. И она была там, где останется навсегда, - идеальная вертикальная линия на ее указательном пальце правой руки; через стакан с водой она казалась почти в два раза больше, чем на самом деле.
        - Вы помните? - спросил у нее Эдди.
        Желтый шестиугольник в правом глазу Рут потускнел от слез. Она не могла произнести ни слова.
        - Ни у кого больше не будет таких отпечатков, как у тебя, - сказал ей Эдди, как сказал в тот день, когда мать ушла от нее.
        - И мой шрам всегда будет здесь? - спросила его Рут, как она спросила у него тридцать два года назад, когда ей было четыре.
        - Твой шрам навсегда останется частью тебя, - пообещал ей Эдди, как пообещал ей тогда.
        - Да, - прошептала Рут. - Я помню. Я помню почти все, - сквозь слезы сказала она ему.
        Позднее в своем номере в «Станхопе» Рут вспоминала, что Эдди держал ее за руку, когда она плакала. Еще она вспоминала, как замечательно, с каким тактом повел себя Алан. Без слов - что было совсем не в его духе - Алан увел Карла и Мелиссу (и самое главное - себя самого) за другой столик в ресторане. И Алан настоял, чтобы метрдотель нашел им столик подальше, чтобы не было слышно, о чем Рут и Эдди говорят за своим. Рут не заметила, когда Алан, Карл и Мелисса ушли из ресторана. И в конце концов, когда они с Эдди спорили, кто будет платить за ужин - Рут выпила целую бутылку, а Эдди не пил вообще, - официант прервал их спор, сообщив, что Алан уже за все заплатил.
        И теперь, лежа у себя в номере в постели, Рут размышляла, нужно ли ей позвонить Алану и поблагодарить его, но он, вероятно, уже - в час ночи - спал. И разговор с Эдди, его слова привели ее в такое приподнятое состояние, что она не хотела опускаться с небес на землю, что вполне могло случиться, поговори она с Аланом.
        Чуткость Алана произвела на нее впечатление, но тема ее матери, тут же подхваченная Эдди, слишком занимала ее мысли. Хотя пить ей больше вовсе не было нужно, Рут открыла одну из тех маленьких бутылочек коньяка - для «добивания», - которые всегда можно найти в мини-баре гостиничного номера. Она лежала в кровати, пригубливая крепкий напиток и обдумывая, что записать в дневнике; ей столько всего хотелось сказать.
        Самое главное, Эдди заверил ее, что мать ее любила. (Об этом можно написать целую книгу!) Отец пытался разубедить ее в этом на протяжении тридцати двух лет, но она знала, как цинично он относится к ее матери, а потому это ему не удалось.
        Естественно, Рут слышала теорию о том, что вся материнская любовь Марион была отдана погибшим братьям Рут и на нового ребенка ничего не осталось; еще она слышала теорию, будто Марион боялась полюбить Рут из страха потерять свою единственную дочь в какой-нибудь катастрофе вроде той, что погубила ее сыновей.
        Но Эдди рассказал Рут о том случае, когда Марион увидела, что у дочери дефект глаза - ярко-желтый шестиугольник, какой был и у самой Марион. Эдди сказал Рут, как Марион вскрикнула в ужасе, потому что это желтое пятнышко означало для нее, что Рут может быть похожа на мать, а мать не хотела, чтобы Рут была похожа на нее.
        Рут вдруг почувствовала в этом (в нежелании, чтобы дочь была похожа на нее) такую любовь, какую ей, Рут, невозможно было вынести.
        Рут и Эдди говорили о том, на кого похожа Рут - на мать или на отца. (Чем больше Эдди слушал ее, тем больше черт Марион находил в ней.) Эта тема была крайне важна для Рут, потому что она не хотела заводить ребенка, заведомо зная, что будет плохой матерью.
        - Так говорила ваша мать, - сказал ей Эдди.
        - Но разве бывают матери хуже тех, что бросают своих детей? - спросила Рут у Эдди.
        - Так говорит ваш отец? - ответил вопросом на вопрос Эдди.
        Ее отец «сексуальный хищник», сообщила Рут Эдди, но как отец он был ничего -
«серединка на половинку». Он всегда заботился о ней. Она презирает его как женщина. Как ребенок она в нем души не чаяла… и, по крайней мере, он был рядом.
        - Он бы оказал на мальчиков жуткое влияние, останься они живы, - сказал ей Эдди.
        Рут мгновенно с ним согласилась.
        - Вот почему ваша мать давно уже подумывала уйти от него… я хочу сказать, еще до гибели мальчиков, - добавил Эдди.
        Рут этого не знала, и теперь, сообщила она Эдди, ей горько, что отец скрыл от нее это, но Эдди сказал, что Тед и не мог это от нее скрывать, потому что не знал, что Марион может от него уйти.
        Рут и Эдди столько обо всем говорили, что Рут никак не могла подступиться к их разговору в своем дневнике. Эдди даже назвал Марион «сексуальным началом и сексуальным пиком» его жизни. (Рут удалось записать хотя бы это.)
        И в такси, направлявшемся в «Станхоп», Эдди, зажав между колен полиэтиленовый мешок той жуткой старухи, сказал Рут:
        - Эта «жуткая старуха», как вы ее называете, приблизительно одних лет с вашей матерью. Поэтому для меня она не «жуткая старуха».
        Рут ошеломило, что сорокавосьмилетний мужчина все еще безнадежно влюблен в женщину, которой теперь семьдесят один!
        - А если моя мать доживет до девяноста, то вы в шестьдесят восемь будете по-прежнему ушиблены любовью?
        - Я в этом абсолютно уверен, - сказал ей Эдди.
        Еще Рут Коул записала в своем дневнике, что Эдди О'Хара - это абсолютная противоположность ее отцу. Тед Коул в свои семьдесят семь охмурял женщин возраста Рут, хотя с каждым годом это давалось ему все с большим трудом. Более успешен он был с женщинами под пятьдесят, то есть женщинами возраста Эдди!
        Если отец Рут доживет до девяноста, то, возможно, наконец станет приглядываться к женщинам, которые, по крайней мере, кажутся более близкими ему по возрасту, то есть к женщинам, которым «всего» за семьдесят!
        Зазвонил телефон. Рут разочарованно подумала, что это Алан, но трубку подняла с надеждой, что это может оказаться Эдди.

«Может быть, он вспомнил что-то еще!» - подумала Рут.
        - Надеюсь, ты не спишь, - сказал Алан. - И хочется верить, что ты одна.
        - Не сплю и совершенно точно одна, - ответила ему Рут.
        Зачем ему непременно нужно портить то хорошее впечатление, что он произвел, этой ноткой ревности?
        - Ну и как оно? - спросил Алан.
        Она вдруг почувствовала, что ей невмоготу рассказывать ему все те детали, что она смаковала до его звонка.
        - Это был совершенно особый вечер, - сказала Рут. - Я получила куда более ясное представление о моей матери… откровенно говоря, и о себе тоже, - добавила она. - Может, мне не стоит бояться, что из меня получится дрянная жена. Может, и мать из меня получится не такая уж плохая.
        - Я тебе об этом говорил, - напомнил ей Алан.
        Ну почему он не мог просто исполниться благодарности к ней - ведь она, видимо, приближалась к материализации того, что хочется ему?
        Именно тогда Рут поняла, что она и на следующую ночь не ляжет в постель с Аланом. Какой смысл ложиться с кем-то в постель, а потом уезжать в Европу на две, почти на три недели? («Столько же смысла, сколько и в том, чтобы раз за разом откладывать это событие», - переиначила это для себя Рут. Она бы ни за что не согласилась выйти замуж за Алана, не переспав с ним хотя бы раз.)
        - Алан, я ужасно устала, и потом у меня в голове столько всего нового, - начала Рут.
        - Я слушаю, - сказал он.
        - Я не хочу ужинать с тобой завтра… я не хочу видеться с тобой до моего возвращения из Европы, - сказала она ему.
        У нее была маленькая надежда, что он попытается разубедить ее, но он этого не сделал. Даже его терпеливость раздражала ее.
        - Я все еще слушаю, - сказал он, потому что она замолчала.
        - Я хочу переспать с тобой… я должна переспать с тобой, - заверила его Рут. - Но после моего возвращения. И после того, как я увижусь с отцом, - добавила она, хотя и понимала, что последнее не имеет никакого значения. - Мне нужно побыть одной, чтобы все обдумать по поводу нас двоих, - так она в конечном счете завершила свою тираду.
        - Понятно, - сказал Алан.
        У нее было тяжело на сердце, потому что она знала: он хороший человек. Но Рут не знала, подходит ли он ей.

«Побыть одной, чтобы все обдумать» - разве так ей будет проще разобраться в этом? Напротив, ей нужно было больше времени проводить с Аланом, чтобы понять свои чувства.
        Но она только сказала:
        - Я знала, что ты поймешь.
        - Я тебя очень люблю, - сказал ей Алан.
        - Я знаю, - ответила Рут.
        Позднее, пытаясь уснуть, она старалась не думать об отце. Хотя Тед Коул и рассказал ей о романе ее матери с Эдди О'Харой, он утаил, что роман этот был его идеей. Когда Эдди сказал ей, что ее отец намеренно свел его с Марион, Рут была потрясена. Но Рут потрясло вовсе не интриганство отца, который всякими способами пытался внушить Марион мысль, будто та не годится для роли матери; она уже и без того знала, что ее отец интриган. Рут потрясло, что отец хотел оставить ее для себя одного, что ему так сильно хотелось быть ее отцом!
        В тридцать шесть лет Рут, которая одновременно любила и ненавидела своего отца, было невыносимо больно узнать, как сильно отец любит ее.
        Ханна в тридцать пять
        Рут никак не могла уснуть. Причиной ее бессонницы был коньяк в сочетании с тем, в чем она призналась Эдди О'Харе, а она об этом не говорила никому, даже Ханне Грант. На каждом важном этапе своей жизни Рут ждала, что ее мать даст о себе знать. Например, по окончании Экзетера. Но этого не случилось. А потом она заканчивала Мидлбери - и опять ни слова.
        Тем не менее Рут ждала, что Марион даст о себе знать, в особенности в 1980 году, после выхода в свет ее первого романа. Потом последовали публикации двух других ее романов - второго в 85-м и третьего, который вышел только-только, осенью 1990-го. Вот почему, когда самонадеянная миссис Бентон попыталась выдать себя за мать Рут, та вышла из себя. Долгие годы она представляла себе, что Марион вдруг заявится к ней именно таким образом.
        - Как вы думаете, она когда-нибудь объявится? - спросила Рут у Эдди в такси.
        Эдди разочаровал ее. В ходе этого волнующего вечера Эдди сделал немало, чтобы рассеять первое, неверное впечатление, сложившееся у Рут о нем, но в такси он нес какую-то невнятицу.
        - Гм… - начал он. - Я думаю, что ваша мать должна обрести мир в своей душе, прежде чем она сможет… гм-м, вернуться в вашу жизнь.
        Эдди замолчал, словно надеясь, что такси уже подъехало к «Станхопу».
        - Гм-м… - снова произнес он. - У Марион, я думаю, есть свои демоны… свои призраки… и я думаю, она сначала должна разобраться с ними, прежде чем сможет появиться перед вами.
        - Да бога ради! Ведь она же моя мать! - воскликнула Рут в салоне такси. - Я - тот самый демон, с которым ей бы нужно попытаться разобраться!
        Но в ответ Эдди сумел только сказать:
        - Чуть не забыл! У меня есть книга - даже две книги, которые я хотел вам подарить.
        И тут она задала ему самый важный вопрос в ее жизни: есть ли у нее основания надеяться, что ее мать хоть когда-нибудь даст о себе знать? Эдди порылся в своем портфеле и извлек оттуда две мокрые книги.
        Одна из них была подписанным им экземпляром «Шестидесяти раз» - дань Марион, своего рода сексуальная литания. А другая книга? Он не сумел толком сказать, что это за книга. Он просто сунул ее на колени Рут.
        - Вы сказали, что собираетесь в Европу, - сказал ей Эдди. - Это хорошее чтение для самолета.
        В такой момент и в ответ на самый важный в жизни Рут вопрос он сунул ей книгу для чтения в самолете. Потом такси остановилось у «Станхопа». Эдди самым неуклюжим образом пожал руку Рут. Она, конечно же, поцеловала его, и он покрылся румянцем - как шестнадцатилетний мальчик!
        - Мы должны встретиться, когда вы вернетесь из Европы! - крикнул ей Эдди из отъезжающего такси.
        Может быть, он не умел прощаться. Если уж откровенно, то определения «жалкий» и
«несчастный» подходили к нему как нельзя точно. Он превратил свою застенчивость в разновидность искусства. «Он носит свой комплекс неполноценности, как знак доблести, - написала Рут в своем дневнике. - И в нем нет ничего от проныры». (Рут не раз слышала, как ее отец называл его пронырой.)
        И еще в самом начале их вечера вдвоем Рут поняла кое-что об Эдди: он никогда не жаловался. Кроме его пригожести, хрупкой женской красоты, ее мать могла увидеть в нем нечто большее, чем беззаветная преданность ей. Эдди О'Хара был человеком исключительно мужественным, вопреки своей внешности; он принял Марион, какой она была. А летом 58-го, как это представляла себе Рут, ее мать вряд ли была в лучшей психологической форме.
        Рут, полуголая, стала бродить по своему номеру в поисках предполагаемого «чтения для самолета», всученного ей Эдди. Она была слишком пьяна, чтобы пытаться читать
«Жизнь Грэма Грина», а «Шестьдесят раз» она уже читала - она читала эту книгу уже два раза.
        К ее недоумению, «чтение для самолета» оказалось чем-то вроде детектива. Название сразу насторожило Рут: «Проводили до дома из "Цирка летающей еды"». Ни автор, ни издательство не были ей известны. При более пристальном рассмотрении Рут увидела, что книга издана в Канаде.
        Даже фото автора являло собой тайну, потому что женщина - а неизвестный автор был женщиной - была снята в профиль, к тому же ее лицо было подсвечено сзади. На женщине помимо этого была шляпа, которая затеняла единственный видимый объективу глаз. Изящный нос, сильный подбородок, резко очерченные скулы - вот все, что можно было разглядеть из ее лица. Ее волосы (та их часть, что свободно ниспадала из-под шляпы) были либо светлыми, либо седыми, либо почти белыми. Возраст ее не поддавался определению.
        Эта фотография действовала на нервы, и Рут ничуть не удивилась, прочтя, что имя неизвестного автора было nom de plum[Литературным псевдонимом (фр.).] ; женщина, скрывшая свое лицо, конечно же, должна была назваться псевдонимом. Вот, значит, что Эдди называл «чтением для самолета». Книга произвела на Рут дурное впечатление еще до того, как она начала читать. А начало романа вполне соответствовало тому суждению, которое Рут вынесла, посмотрев на обложку.
        Рут прочла:

«Продавщица, подрабатывавшая официанткой, была найдена мертвой в своей квартире на Джарвис к югу от Джерарда. Эта квартира соответствовала ее доходам, но и то лишь потому, что снимала она ее вместе с двумя другими продавщицами. Они втроем продавали бюстгальтеры у Итона».
        Детективный роман! Рут захлопнула книгу. Где была эта Джарвис-стрит или какой-то там Джерард? И что это за Итон? И какое дело Рут Коул до каких-то девиц, продающих бюстгальтеры?
        Наконец она уснула - был третий час, - но тут зазвонил телефон.
        - Ты одна? Можешь говорить? - шепотом спросила ее Ханна.
        - Определенно одна, - сказала Рут. - Но с какой стати я должна с тобой говорить? Ты предательница.
        - Я знаю, что ты на меня злишься, - сказала Ханна. - Я и звонить-то не хотела.
        - Это извинение? - спросила Рут свою лучшую подружку.
        Она никогда не слышала, чтобы Ханна извинялась.
        - Тут неожиданно подвернулось кое-что, - прошептала Ханна.
        - Кое-что или кое-кто? - спросила Рут.
        - Какая разница, - ответила Ханна. - Меня неожиданно вызвали из города.
        - А ты почему шепотом? - спросила Рут.
        - Не хочу, чтобы он проснулся, - сказала Ханна.
        - Ты хочешь сказать, что ты теперь не одна? - спросила Рут. - Он рядом?
        - Не совсем так, - прошептала Ханна. - Мне пришлось переехать в другую спальню, потому что он храпит. Я и представить себе не могла, что он будет храпеть.
        Рут воздержалась от комментариев. Ханна не упускала случая упомянуть о какой-либо интимной подробности, касающейся ее очередного сексуального партнера.
        - Я расстроилась, что тебя не было со мной, - сказала наконец Рут, но, еще не успев произнести эти слова, подумала, что если бы Ханна была с ней, то ей, Рут, не удалось бы остаться наедине с Эдди. Уж слишком бы Эдди заинтересовал Ханну - она бы пожелала заполучить его в свое полное распоряжение! - Хотя по зрелом размышлении могу тебе сказать, - сообщила Рут своей подружке, - я рада, что тебя не было. Мне нужно было побыть наедине с Эдди О'Харой.
        - Значит, ты так и не ложилась в постель с Аланом? - прошептала Ханна.
        - Главным событием сегодняшнего вечера был Эдди, - ответила Рут. - Я никогда не представляла мою мать так четко, как представляю ее теперь.
        - Но когда ты уже ляжешь в постель с Аланом? - спросила Ханна.
        - Возможно, когда я вернусь из Европы, - сказала Рут. - Ты что - не хочешь узнать о моей матери?
        - Когда ты вернешься из Европы! - прошептала Ханна. - Когда, кстати, это будет - через две недели? Три? Боженьки ты мой, он до твоего возвращения может познакомиться с кем-нибудь! А ты? Даже ты можешь с кем-нибудь познакомиться!
        - Если я или Алан с кем-нибудь познакомимся, - ответила Рут, - то тогда тем лучше, что мы с ним не переспали.
        Только сформулировав это таким образом, Рут поняла, что она больше боится потерять Алана как редактора, чем как мужа.
        - Так расскажи мне все об Эдди О'Харе, - прошептала Ханна.
        - Он очень милый, - начала Рут. - Он довольно странный, но в первую очередь милый.
        - Но он сексуальный? - спросила Ханна. - То есть, я хочу знать, могла бы ты представить его с твоей матерью? Твоя мать была такая красавица…
        - Эдди О'Хара и сам немного красавчик, - ответила Рут.
        - Ты хочешь сказать, что он женственный? - спросила Ханна. - Боже мой, он хоть не голубой, а?
        - Нет-нет, он не голубой. И ничуть не женственный, - сказала Рут Ханне. - Просто он очень мягкий. Он удивительно хрупкий на вид.
        - Я думала, он высокий, - сказала Ханна.
        - Высокий и хрупкий, - ответила Рут.
        - Не могу себе это представить - он, похоже, странноватый.
        - Я тебе уже сказала, что он странный. И он очень предан моей матери. Я хочу сказать, он хоть завтра готов на ней жениться!
        - Правда? - прошептала Ханна. - Но сколько теперь твоей матери? Семьдесят с хвостиком?
        - Семьдесят один, - сказала Рут. - А Эдди всего сорок восемь.
        - Это и в самом деле странно, - прошептала Ханна.
        - Ты ничего не хочешь узнать о моей матери? - повторила Рут.
        - Подожди минутку, - сказала ей Ханна. Она отошла от телефона, потом вернулась. - Мне показалось, он что-то сказал, но он просто храпанул.
        - Я расскажу в другой раз, если тебе не интересно, - холодно сказала Рут. (Она сказала это почти что своим голосом для чтения вслух.)
        - Да конечно же мне интересно! - зашептала Ханна. - Думаю, вы с Эдди говорили о твоих погибших братьях.
        - Мы говорили о фотографиях моих погибших братьев, - сказала ей Рут.
        - Этого и следовало ожидать! - ответила Ханна.
        - Это было странно, потому что он рассказывал о кое-каких фотографиях, которых я не помню. Потом были и такие, о которых помню я, а он - нет. Мы сошлись на том, что, должно быть, выдумали эти фотографии. Потом были такие, о которых помним мы оба, и мы решили, что эти-то и есть настоящие. Я думаю, у каждого из нас больше выдуманных фотографий, чем настоящих.
        - Ты сама, «настоящее» и «выдуманное», - заметила Ханна. - Твоя любимая тема…
        Рут негодовала, чувствуя явное отсутствие интереса у Ханны, но тем не менее продолжила.
        - Фотография Томаса, лечащего коленку Тимоти, - это определенно настоящая, - сказала Рут. - И та, на которой Томас выше моей матери и держит хоккейную шайбу в зубах, - мы оба помним ее.
        - Я помню фотографию, на которой твоя мать в кровати, а из-под одеяла торчат ноги твоих братьев, - сказала Ханна.
        Ничего удивительного в том, что Ханна помнит эту фотографию, не было. Рут брала ее с собой в Экзетер и в Мидлбери; сейчас она висела в доме Рут в Вермонте. (Эдди не сказал Рут, что мастурбировал, глядя именно на эту фотографию, заклеив сначала ноги. Когда Рут вспомнила, что на фотографии было «что-то вроде полосок бумаги», закрывавших ноги, Эдди сказал, что ничего такого не помнит. «Значит, я и это выдумала», - сказала Рут.)
        - А еще было фото, на котором твои братья в Экзетере сняты под добрым старым приглашением «Входите сюда, мальчики, и становитесь мужчинами». Помнишь эту херню на дверях? - спросила Ханна. - Бог ты мой, они там такие красавцы.
        Рут показала Ханне фотографию своих братьев в первый раз, когда они приехали в Сагапонак. В то время они учились в Мидлбери. Эта фотография всегда висела в спальне ее отца, и Рут привела туда Ханну, когда отец играл в сквош в своем хитроумном сарае. Ханна тогда сказала то же самое, что и сейчас, - какие они красавцы.

«Именно это и должна была запомнить Ханна», - подумала Рут.
        - Мы с Эдди помним одну постановочную фотографию на кухне - на ней мальчики едят омаров, - продолжила Рут. - Томас препарирует омара с легкостью и бесстрастием патологоанатома - на его лице ни малейшего напряжения. А вот Тимоти сражается со своим омаром, и побеждает омар! Я думаю, что лучше всего помню эту фотографию. И все эти годы я спрашивала себя - выдумала ли я ее, или она настоящая. Эдди сказал, что он ее помнит лучше других, значит, она тоже настоящая.
        - А ты что, никогда не спрашивала об этих фотографиях у своего отца? - спросила Ханна. - Он наверняка должен был помнить их лучше, чем ты или Эдди.
        - Он был так зол на мою мать, что она их увезла, - он отказывался о них говорить, - ответила Рут.
        - Ну, ты слишком к нему строга, - сказала ей Ханна. - Мне кажется, он обаятельный.
        - Я слишком уж часто видела его «обаятельным», - сказала Рут Ханне. - И потом, только это у него всегда и есть - обаяние. Особенно когда ты поблизости.
        Ханна пропустила замечание Рут мимо ушей, что было вовсе не похоже на нее.
        Согласно теории Ханны, многие женщины, знавшие Марион (пусть хотя бы только по фотографиям), должны быть польщены вниманием к ним Теда Коула просто потому, что Марион была удивительной красавицей. Рут на эту теорию Ханны отвечала так: «Моя мать от этого наверняка пришла бы в неописуемый восторг».
        К этому времени Рут откровенно устала от безуспешных попыток объяснить Ханне, как важен для нее был этот вечер с Эдди. Ханна просто не врубалась.
        - А что Эдди говорил насчет секса? И вообще, говорил ли он об этом? - спросила Ханна.

«Вот все, что ее интересует!» - подумала Рут.
        При мысли о разговоре про секс Рут совсем пала духом, потому что этот предмет скоро снова приведет Ханну к ее вопросам о том, когда она собирается «заняться этим» с Аланом.
        - Эта фотография, которая так тебе запомнилась, - начала Рут. - Мои красавцы братья в дверях главного здания академии…
        - Да, и что с ней? - спросила Ханна.
        - Эдди сказал, что моя мать занималась с ним любовью под этой фотографией, - сообщила Рут. - Это был их первый раз. Моя мать оставила эту фотографию Эдди, но ее забрал отец.
        - И повесил ее в своей спальне! - хрипловато прошептала Ханна. - Вот это интересно!
        - Какая у тебя превосходная память, Ханна, - сказала Рут. - Ты даже помнишь, что фотография моих братьев висит в спальне моего отца!
        Но Ханна не ответила, и Рут снова подумала: «Я устала от этого разговора». (Больше всего устала она от того, что Ханна так и не извинилась за свое отсутствие.)
        Рут иногда спрашивала себя: а если бы она не стала знаменитой, осталась бы Ханна ее подругой? На свой лад - в меньшем мире, в журнальном, - Ханна тоже была знаменитостью. Она заработала себе репутацию в качестве эссеиста. Когда-то она вела шутливый дневник; по большей части это был отчет о ее сексуальных приключениях. Но скоро автобиография стала утомлять ее. Ханна «выросла» до смерти и разрушения.
        В этот патологический период ее жизни Ханна интервьюировала умирающих людей - она посвятила себя безнадежным случаям. Безнадежные дети приковывали к себе ее внимание года полтора. Потом она опубликовала статьи об ожоговом отделении в больнице и колонии прокаженных. Она ездила в зоны военных действий и в страны, охваченные голодом.
        Потом Ханна «выросла» еще раз. Она оставила смерть и разрушение ради мира всевозможных извращений и странностей. Однажды она написала о мужчине-порнозвезде, про которого говорили, что он всегда пребывает в состоянии эрекции, в его кругу у него было прозвище - «Мистер Сталь». Еще Ханна взяла интервью у одной бельгийки, которой перевалило за семьдесят; за свою жизнь она приняла участие в более чем трех тысячах секс-шоу, передававшихся в прямом эфире; ее единственным партнером был ее муж, скончавшийся после одного из таких представлений; скорбящая вдова после этого бросила секс. Она не только блюла верность мужу на протяжении более чем сорока лет; в последние двадцать лет брака они занимались сексом исключительно перед публикой.
        Теперь Ханна снова трансформировалась. Ныне в сферу ее интересов попали знаменитости, а это в Штатах были главным образом кинозвезды, герои спорта и иногда эксцентричные типы, владевшие неимоверным богатством. Ханна никогда не брала интервью у писателей, хотя несколько раз и поднимала вопрос об
«экстенсивном» - или Ханна говорила об «интенсивном»? - интервью с Рут.
        Рут давно уверовала: единственное, что в ней может быть интересно, это ее романы. Она крайне подозрительно относилась к идее Ханны проинтервьюировать ее, потому что Ханну больше интересовала частная жизнь Рут, чем ее романы. А если Ханну что и интересовало в творчестве Рут, так это как раз личная сторона - то, что Ханна называла «настоящим».

«Ханне, наверное, не понравился бы Алан», - подумала вдруг Рут.
        Алан уже признался ей, что для него слава Рут если и не бремя, то источник тревог, что он задерган всем этим. Он редактировал несколько знаменитых авторов, но сам бы согласился на интервью только на том условии, что его замечания даются «без ссылки на источник». Алан так охранял свою частную жизнь, что даже не позволял авторам посвящать ему книги, а когда один из писателей продолжал настаивать, Алан сказал:
«Только если вы используете мои инициалы, одни инициалы». Книга, таким образом, была посвящена А. Ф. А. Рут восприняла как предательство со стороны Алана тот факт, что она не могла вспомнить, откуда там взялось Ф.
        - Ой, я пошла… Кажется, я его слышу, - зашептала Ханна.
        - Ты меня не подведешь - приедешь в Сагапонак? - спросила Рут. - Я на тебя рассчитываю - будешь меня спасать от отца.
        - Приеду. Вырвусь как-нибудь, - прошептала Ханна. - Я думаю, это твоего отца нужно спасать от тебя - вот ведь кто бедняжка.
        С каких это пор ее отец стал «бедняжкой»? Но Рут так устала, что предпочла оставить без внимания последнее замечание Ханны.
        Повесив трубку, Рут пересмотрела свои планы. Поскольку ужин с Аланом завтра отменяется, она может по окончании последнего интервью уехать в Сагапонак - на день раньше, чем планировала. Тогда у нее будет вечер наедине с отцом. Один вечер с отцом еще пережить можно. На следующий день появится Ханна, и они проведут вечер вместе - втроем.
        Рут не терпелось сказать отцу, как ей понравился Эдди О'Хара, не говоря уже о том, что Эдди рассказывал о ее матери. Лучше, чтобы Ханны не было там, когда Рут будет рассказывать отцу, что ее мать собиралась уйти от него еще до того, как погибли мальчики. Рут не хотела, чтобы Ханна присутствовала при этом разговоре, потому что Ханна всегда принимала сторону отца Рут, может, только для того, чтобы спровоцировать ее.
        Рут была так зла на Ханну, что еще долго ворочалась - не могла уснуть. Лежа без сна, она вдруг вспомнила, как потеряла невинность. Об этом событии она не могла вспоминать, не припомнив и вклад Ханны в эту малую катастрофу.
        Хотя Ханна была на год моложе Рут, но выглядела всегда старше, и не только по той причине, что, пока Рут еще ходила в девственницах, Ханна успела сделать три аборта, но и потому, что больший сексуальный опыт Ханны придавал ей зрелый и умудренный вид.
        Когда они познакомились, Рут было шестнадцать, а Ханне пятнадцать, но Ханна уже и тогда демонстрировала большую сексуальную осведомленность. (А это было еще до того, как сама Ханна потеряла невинность.) Рут как-то написала в своем дневнике о Ханне: «От нее исходила аура посвященности задолго до посвящения».
        Родители Ханны, которые были счастливы в браке, - она их называла «занудными» и
«степенными», - воспитали своего единственного ребенка в превосходном старом доме на Брэтл-стрит в Кембридже, штат Массачусетс. У отца Ханны, профессора Гарвардского юридического факультета, был патрицианский вид; у него были манеры человека, который категорически не склонен ни во что ввязываться, что, по словам Ханны, вполне соответствовало действительности: не случайно он женился на богатой и совершенно неамбициозной женщине.
        Рут всегда нравилась мать Ханны, которая была добродушной и приветливой до полной безответственности. Еще она много читала - ее никто не видел без книги. Миссис Грант как-то сказала Рут, что они не стали заводить второго ребенка, потому что после рождения Ханны ей стало не хватать времени на чтение. Ханна рассказала Рут, как ее мать не могла дождаться, когда Ханна повзрослеет настолько, что будет сама находить себе развлечения, чтобы миссис Грант могла вернуться к своим книгам. Ну, Ханна и «находила себе развлечения» по полной программе. (Возможно, именно матери была Ханна обязана тем, что стала поверхностной и нетерпеливой читательницей.)
        Если Рут считала, что Ханне повезло с отцом, который не изменяет матери, то Ханна утверждала, что если бы ее отец хоть немного волочился за юбками, то был бы не таким предсказуемым; для Ханны «предсказуемость» была синонимом занудства. Она говорила, что отец ее стал не от мира сего из-за долгих лет, проведенных на юридическом факультете, где абстрактные размышления, посвященные теоретической юриспруденции, казалось, безнадежно отдалили его от какого бы то ни было практического понимания юриспруденции. Он испытывал сильную неприязнь к юристам.
        Профессор Грант настоятельно советовал дочери изучать иностранные языки; максимум, на что он рассчитывал для Ханны, - это карьера в межнациональном банке. (Межнациональный банк - таков был предел мечтаний выпускников юридического факультета Гарварда.)
        Ее отец испытывал и сильную неприязнь к журналистам. Ханна училась в Мидлбери, специализируясь на французском и немецком, когда вдруг решила, что ее будущее - в журналистике. Она была в этом уверена так же, как Рут в более раннем возрасте была уверена, что хочет стать писательницей. Ханна с самой обыденной убежденностью заявила, что поедет в Нью-Йорк и будет делать карьеру в журналистике. С этой целью она просила родителей по окончании колледжа отправить ее на год в Европу. Она собиралась усовершенствовать там свой немецкий и французский и вести дневник, чтобы, как сформулировала это Ханна, «отшлифовать наблюдательные способности».
        Рут, которая подала заявление (и была принята) в аспирантуру университета Айовы по специальности «литературное творчество», предложение Ханны поехать с ней в Европу застало врасплох.

«Если ты хочешь стать писателем, то тебе нужно накопить какой-то материал, о котором ты будешь писать», - сказала подружке Ханна.
        Рут уже знала, что с писательством все обстоит не так, по крайней мере для нее. Ей нужно было только время, чтобы писать; то, о чем она будет писать, уже ждало ее в воображении. Но она отложила поступление в аспирантуру в Айове. В конечном счете ее отцу это было по средствам. А год в Европе с Ханной - это будет здорово.
        - И потом, - сказала ей Ханна, - тебе пора начинать трахаться. Если будешь держаться меня, это непременно случится.
        Этого не случилось в Лондоне, первом городе их путешествия, хотя Рут и потискал какой-то парень в баре отеля «Роял-корт». Рут познакомилась с ним в Национальной портретной галерее, куда она ходила посмотреть портреты нескольких из ее любимых писателей. Молодой человек пригласил ее в театр и в дорогой итальянский ресторан рядом со Слоун-сквер. Он был американцем, но жил в Лондоне - его отец работал каким-то дипломатом. Он стал первым, назначившим ей свидание и имевшим кредитные карточки, хотя Рут и подозревала, что это были кредитные карточки его отца.
        Вместо того чтобы трахаться, они напились в баре «Роял-корт», потому что к тому времени, когда Рут созрела, чтобы привести молодого человека в отель, Ханна уже
«заняла» их номер. Ханна шумно занималась любовью с ливанцем, которого подцепила в банке; она познакомилась с ним, когда он обналичивал дорожный чек. («Мой первый опыт в области международного банковского дела, - записала она в своем дневнике. - Наконец-то мой отец может начать мной гордиться».)
        Вторым городом их европейского турне был Стокгольм. Не все шведы оказались блондинами, как обещала Ханна. Два молодых человека, познакомившихся с Ханной и Рут, были темноволосыми и красивыми, они все еще учились в университете, но были уверены в себе, и один из них - тот, который и уложил Рут в постель, - блестяще говорил по-английски. Второй, который был немного красивее, но по-английски не знал ни слова, немедленно прилепился к Ханне.
        Молодой человек, предназначенный для Рут, повез всех четверых в дом родителей, находившийся в сорока пяти минутах езды от Стокгольма. Его родители уехали куда-то на уикэнд.
        Это был современный дом с массой светлого дерева. Молодой человек Рут, которого звали Пер, сварил лосося с укропом, и они съели его с молодой картошкой и салатом из кресса, сваренных вкрутую яиц и лука. Ханна и Рут выпили две бутылки белого вина, а ребята пили пиво; после еды тот, что был чуть покрасивее, увел Ханну в одну из гостевых спален.
        Рут уже не в первый раз слышала, как Ханна занимается любовью, но этот случай был несколько иным, потому что молодой человек, ушедший с Ханной, не говорил по-английски и все то время, пока Ханна стонала, Рут и Пер мыли посуду.
        Пер все время говорил:
        - Я ужасно рад, что твоя подруга получает такое удовольствие.
        А Рут все время ему отвечала:
        - Ханна всегда получает такое удовольствие.
        Рут пожалела, что посуда скоро кончилась, но она знала, что и без того продержалась слишком долго. Наконец она сказала:
        - Я девственница.
        - И хочешь ею остаться? - спросил ее Пер.
        - Нет, но я очень нервничаю, - предупредила она его.
        Она всучила ему презерватив еще до того, как он начал раздеваться, - три беременности Ханны кое-чему научили ее; хоть и с опозданием, но эти же беременности кое-чему научили и Ханну.
        Но когда Рут всучила презерватив Перу, молодой человек удивленно посмотрел на нее.
        - Ты уверена, что ты - девственница? - спросил он. - У меня еще не было девственниц.
        Пер нервничал не меньше Рут, за что она была ему благодарна. К тому же он выпил слишком много пива, о чем и сообщил ей в ходе совокупления. «Цl», - прошептал он ей на ухо, и она подумала, он сообщает ей, что сейчас кончит. Он же, напротив, извинялся, что так долго не может кончить. («Цl» по-шведски означает «пиво».)
        Но у Рут не было опыта, а потому ей не с чем было сравнивать - их соитие для нее было не коротким и не долгим. Главным мотивом для нее было - приобрести опыт, просто (наконец уже) лечь с кем-то в постель. Она ничего не чувствовала.
        И потому, решив, что это часть шведского сексуального этикета, Рут тоже сказала:
«Цl», хотя она-то еще не кончала.
        Когда Пер вышел из нее, он был разочарован: он ждал, что крови у девственницы будет куда больше. Рут пришла к выводу, что все эти их упражнения были для него не так удовлетворительны, как он того ожидал.
        И уж явно они не отвечали ее ожиданиям. Мало куража, мало страсти, даже боли маловато. Всего этого было как-то маловато. Она не могла себе представить, с чего это там Ханна Грант стонала все эти годы.
        Но урок из своего первого сексуального опыта Рут извлекла, и состоял он в том, что последствия сексуального акта нередко более памятны, чем сам акт. Для Ханны не было никаких последствий, которые стоили бы ее памяти, даже три аборта не останавливали ее - она была готова снова и снова предаваться этому занятию, которое считала гораздо более важным, чем любые последствия.
        Но утром, когда родители Пера вернулись домой намного раньше, чем собирались, Рут одна и голая лежала в постели родителей Пера. Пер принимал душ, когда его мать вошла в спальню и начала говорить с Рут по-шведски.
        Мало того что Рут не понимала ни слова, она еще и не могла найти свою одежду, а Пер за звуком воды не слышал резких интонаций в голосе матери.
        Потом в спальню вошел отец Пера. Если Пер был разочарован, что крови от дефлорации Рут было мало, то Рут увидела, что полотенце, которое она расстелила на простыне, залито кровью. (Она поступила порядочно, взяв на себя неприятную обязанность защитить простыни на кровати родителей Пера.) Теперь, пытаясь прикрыться запачканным кровью полотенцем, она понимала, что отец и мать Пера видели ее всю нагишом вместе с ее кровью.
        Отец Пера, строгого вида мужчина, был словно громом поражен, но тем не менее он пожирал Рут глазами с жаром, пропорциональным той степени истерики, в какую все больше впадала его жена.
        Найти одежду Рут помогла Ханна. Ханне же хватило присутствия духа открыть дверь в ванную и криком вызвать Пера из душа.
        - Скажи своей матери, чтобы она не орала на мою подругу! - закричала ему Ханна. Потом она закричала и на мать Пера: - А ты на своего сына ори, а не на нее, дырка ты заросшая!
        Но мать Пера не могла остановиться - она кричала на Рут, а Пер оказался слишком трусливым (или он слишком легко уверовал, что виноваты они с Рут), чтобы возражать своей матери.
        Что же касается Рут, то она была неспособна ни на решительные движения, ни на связную речь. Она молча, как ребенок, позволила Ханне одеть ее.
        - Бедная детка, - сказала ей Ханна. - Ну и невезение для первого раза. Обычно все кончается гораздо лучше.
        - Секс был ничего, - промямлила Рут.
        - Только «ничего»? - переспросила ее Ханна. - Слышишь, ты, вялый член, это я тебе! - закричала Ханна Перу. - Она говорит, что ты был всего лишь «ничего».
        Тут Ханна заметила, что отец Пера все еще смотрит на Рут, и закричала на него.
        - А ты, хер моржовый, - сказала она ему. - Ты так и будешь пялиться на нее или закроешь зенки?
        - Вам с подругой вызвать такси? - спросил отец Пера у Ханны на английском, который был еще лучше, чем у его сына.
        - Если вы меня понимаете, то скажите вашей сучке, чтобы она прекратила орать на мою подружку - пусть лучше орет на вашего дрочилу-сыночка!
        - Молодая дама, - сказал отец Пера, обращаясь к Ханне, - мои слова уже сто лет не оказывают ни малейшего влияния на мою жену.
        Рут запомнила благородную печаль старшего шведа больше, чем трусливого Пера. А когда отец Пера поедал глазами ее наготу, Рут читала в его глазах не похоть, а только больную зависть к счастливчику сыну.
        В такси, на котором они возвращались в Стокгольм, Ханна спросила Рут:
        - Отец Гамлета был случайно не шведом? Кажется, шведом, как и эта его сучка-мамаша… и нехороший дядюшка. Не говоря уже об этой дурочке, которая утопилась. Они ведь все были шведами, да?
        - Нет, они были датчанами, - ответила Рут.
        Она получала мрачное удовлетворение оттого, что кровотечение у нее, хотя и слабое, так еще и не прекратилось.
        - Шведы, датчане - какая разница? - сказала Ханна. - Все они засранцы.
        Позднее Ханна заявила:
        - Мне жаль, что секс у тебя был «ничего». У меня так просто классный. - Помолчав, она добавила: - У него поц такой длины - я таких еще не видела.
        - А почему длинный лучше? - спросила Рут. - Я не посмотрела, какой у Пера, - призналась она. - Нужно было?
        - Бедная детка. Да ты не переживай, - сказала ей Ханна. - Не забудь посмотреть в следующий раз. А в любом случае, важно, что ты чувствуешь.
        - Нет, я, кажется, ничего чувствовала, - сказала Рут-Просто я не того ждала.
        - Ты ждала чего-то лучше или хуже? - спросила Ханна.
        - Я думаю, что ждала и лучше, и хуже, - ответила Рут.
        - Все еще будет, - сказала Ханна. - Уж ты мне поверь, у тебя еще будет хуже и лучше.
        По крайней мере в этом Ханна оказалась тогда права. С этой мыслью Рут наконец погрузилась в сон.
        Тед в семьдесят семь
        На вид ему нельзя было дать ни на день больше пятидесяти семи. И дело было не только в том, что он поддерживал форму благодаря сквошу; хотя Рут и беспокоило, что подтянутая, хорошо сбитая фигура ее отца стала для нее эталоном - именно так должен выглядеть мужчина, считала она. Тед блюл себя, чтобы оставаться миниатюрным. (Помимо неприятной привычки клевать с чужих тарелок у Алана Олбрайта была еще и проблема с размерами: он был гораздо выше и чуть тяжелее, чем мужчины, каких обычно предпочитала Рут.)
        Но теория Рут, объяснявшая, почему ее отец не стареет, не была связана с его физической формой и размерами. Лоб Теда не бороздили морщины, под глазами у него не было мешков, морщинки в уголках глаз у Рут были почти такие же, как и у него. Кожа на лице ее отца была ровной и чистой, как у мальчишки, который только-только начал бриться или которому требовалось бритье всего два раза в неделю.
        После того как Марион ушла от него и он (выблевав кальмаровые чернила в унитаз) отказался от крепких напитков (пил он теперь только пиво и вино), Тед спал крепко, как ребенок. И как бы ни страдал он от гибели сыновей (а позднее от потери их фотографий), внешне казалось, что его страдания остались в прошлом. Может быть, больше всего Рут выводила из себя эта его способность спать - крепко и долго!
        Рут считала, что у ее отца нет совести или обычных тревог; он никогда не испытывал стрессов. Как это заметила еще Марион, Тед почти ничего не делал; как автор и иллюстратор детских книг он вполне преуспел (еще в 1942 году), удовлетворив свои небольшие амбиции. Он многие годы ничего не писал. Но ему и не нужно было этого; Рут спрашивала себя: а хотел ли он писать когда-нибудь вообще?

«Мышь за стеной», «Дверь в полу», «Шум - словно кто-то старается не шуметь»… в мире не было ни одного книжного магазина (с более или менее приличной детской секцией), в котором не продавались бы книги Теда Коула. Были выпушены и видеокассеты - Тед сделал рисунки для анимации. Теперь Тед не занимался практически ничем, кроме рисования.
        И если в Гемптонах его статус знаменитости померк, то спрос на Теда во всех других частях мира оставался высок. Каждое лето он соблазнял как минимум одну мать при хорошей погоде на писательской конференции в Калифорнии, другую - на конференции в Колорадо и еще одну - в Вермонте. Еще он был популярен в студенческих городках, в особенности в университетах захолустных штатов. За редкими исключениями нынешние студентки были слишком молоды и не поддавались на чары даже такого не имеющего возраста мужчины, как Тед, но оставалось гнетущее одиночество заброшенных преподавательских жен, чьи дети выросли и улетели из родительских гнезд; эти женщины для Теда все еще оставались моложавыми.
        Удивительно, что в своих странствиях по писательским конференциям и студенческим городкам Тед Коул ни разу не пересекся с Эдди О'Харой, правда, Эдди предпринимал некоторые усилия, чтобы избегать таких встреч. Ему достаточно было спросить состав приглашенных преподавателей и лекторов, и если среди них оказывалось имя Теда, то он отклонял приглашение.
        И если морщинки в уголках глаз о чем-то говорили, то Рут впадала в отчаяние оттого, что годы старят ее быстрее, чем отца. Хуже того, ее сильно тревожило, как бы низкое мнение ее отца о браке не оказало на нее долгосрочного действия.
        Празднуя в Нью-Йорке с отцом и Ханной свое тридцатилетие, Рут отпустила нетипичное для себя легкомысленное замечание касательно своих немногочисленных и коротких отношений с мужчинами.
        - Ну вот, папа, - сказала она Теду, - ты, наверно, думал, что я к тридцати уже буду замужем и ты сможешь больше обо мне не волноваться.
        - Нет, Рути, - ответил он ей, - вот когда ты выйдешь замуж, я и начну о тебе беспокоиться.
        - Слушай, - сказала ей Ханна, - чего тебе выходить замуж? Стоить тебе захотеть, все мужики и так будут твои.
        - Мужчины по преимуществу существа непостоянные, Рути, - сказал ей отец.
        Он уже говорил ей это (еще до того, как она уехала в Экзетер, когда ей было пятнадцать!), но находил случай, чтобы повторять это хотя бы два раза в год.
        - Но если я захочу ребенка… - сказала Рут.
        Она знала отношение Ханны к тому, чтобы родить ребенка - никаких детей Ханна иметь не хотела. И Рут прекрасно знала точку зрения отца: иметь ребенка - значит жить в постоянном страхе, что с ним может что-то случиться, не говоря уже о
«неспособности быть матерью», которую (по словам ее отца) продемонстрировала Марион.
        - Ты что, хочешь ребенка, Рути? - спросил ее отец.
        - Не знаю, - призналась Рут.
        - У тебя еще много времени впереди - можно похолостяковать, - сказала ей Ханна.
        Но теперь ей уже было тридцать шесть, и если Рут хотела иметь ребенка, то времени для этого у нее оставалось не так уж много. И стоило ей только упомянуть Алана Олбрайта отцу, как Тед Коул сказал:
        - Сколько ему? Он лет на двенадцать - пятнадцать старше тебя, да? - Тед знал все обо всех в издательском бизнесе. Писать он, может, и прекратил, но был в курсе всего, что происходит в писательской среде.
        - Алан старше меня на восемнадцать лет, папа, - сказала Рут. - Но он в некотором роде похож на тебя. Он в прекрасной форме.
        - Мне наплевать на его форму, - сказал Тед. - Если он на восемнадцать лет старше тебя, то он помрет на тебе, Рути. А что, если он оставит тебя с маленьким ребенком? Одну-одинешеньку…
        Воспитывать ребенка одной - эта ужасная мысль преследовала ее. Она знала, как повезло ей и ее отцу; практически Рут воспитывала Кончита Гомес. Но Эдуардо и Кончита были ровесниками ее отца, и разница состояла в том, что они выглядели на свои годы. Если Рут в ближайшее время не родит ребенка, Кончита будет слишком стара и не сможет помогать Рут в воспитании. Да и вообще, как может Кончита помочь Рут воспитывать ребенка? Гомесы по-прежнему работали у ее отца.
        Как и всегда, стоило зайти разговору о браке и детях, Рут ставила телегу впереди лошади - она перескакивала к вопросу о ребенке, не ответив на вопрос, за кого она собирается выходить замуж и собирается ли. И Рут не с кем было говорить об этом, кроме Алана. Ее лучшая подруга не хотела иметь ребенка, Ханна оставалась Ханной, а ее отец… да, он оставался ее отцом. Теперь Рут хотела поговорить с матерью даже больше, чем когда была ребенком.

«Черт ее побери!» - подумала Рут.
        Она давно решила для себя, что не будет искать мать. Ведь это Марион бросила ее. И теперь Марион либо вернется, либо - нет.

«И что же это нужно быть за мужиком, чтобы не иметь приятелей-мужчин?» - размышляла Рут. Как-то раз она предъявила отцу это обвинение напрямую.
        - У меня есть приятели-мужчины! - возразил ее отец.
        - Назови двух. Ну, хотя бы одного! - потребовала Рут.
        К ее удивлению, он назвал четырех. Эти имена были ей незнакомы. Он смело перечислил своих нынешних партнеров по сквошу; их имена менялись каждые несколько лет, потому что партнеры Теда неизменно старели и не могли соревноваться с ним. Теперешние его партнеры были возраста Эдди, а то и моложе. Рут познакомилась с самым молодым из них.
        У отца был бассейн, давнишняя его мечта, и душ во дворе - все почти так, как он описывал Эдуардо и Эдди летом 58-го года наутро после отъезда Марион. В деревянной кабинке были две душевые головки, расположенные друг подле друга. «Стиль раздевалки», - говорил Тед.
        Рут выросла, постоянно видя голых мужчин и своего голого отца, которые, выбегая из душевой, прыгали в бассейн. Оставаясь сексуально неопытной, Рут повидала немало мужских членов; возможно, эти воспоминания о незнакомых мужчинах, принимающих душ и плавающих нагишом с ее отцом, и вызвали у Рут сомнения относительно справедливости утверждения Ханны, полагавшей, что чем больше, тем лучше.
        Год назад, прошлым летом, Рут «познакомилась» с самым молодым из текущих партнеров Теда по сквошу - Скоттом (фамилии она не запомнила), юристом лет сорока. Она вышла на настил перед бассейном, чтобы повесить на просушку свое пляжное полотенце и купальник, и тут-то и увидела своего отца и его молодого партнера в их послесквошевой или после-душевой наготе.
        - Рути, это Скотт. Моя дочь Рут… - начал говорить Тед, но Скотт, увидев ее, нырнул в бассейн. - Он юрист, - добавил отец, пока Скотт находился все еще под водой.
        Наконец этот самый Скотт Как-его-там всплыл в глубокой части, где начал баламутить воду. Он был рыжеватый блондин и сложен, как ее отец. Поц у него, как показалось Рут, был довольно средних размеров.
        - Рад с вами познакомиться, Рут, - сказал молодой юрист.
        У него были короткие курчавые волосы и веснушки.
        - Рада с вами познакомиться, Скотт, - сказала Рут, возвращаясь в дом.
        Отец, все еще стоявший нагишом на настиле, сказал Скотту:
        - Не могу решить - стоит купаться или нет. Как вода - холодная? Вчера была довольно холодная.
        - Она и сегодня холодная, - услышала Рут голос Скотта. - Но когда ты уже здесь, то вроде ничего.
        И вот эти-то постоянно меняющиеся партнеры по сквошу и были единственными друзьями Теда! К тому же они были не ахти какими игроками в сквош - ее отец не любил проигрывать. Чаще всего его партнерами были хорошие спортсмены, которые относительно недавно начали играть в сквош. В зимние месяцы Тед находил немало игроков в теннис, которые были не прочь потренироваться с ним; они обладали хорошим чутьем к спортивным играм с ракеткой, но удар в теннисе совсем не то, что удар в сквоше - в сквоше нужно бить кистью. Летом, когда теннисисты возвращались на свои корты, они обнаруживали, что стали играть хуже, потому что в теннис невозможно играть кистью. И тогда у Теда мог появиться в напарниках ренегат от тенниса.
        Ее отец выбирал напарников по сквошу с таким же эгоизмом и с такой же расчетливостью, с какой он выбирал себе любовниц. Может, они и в самом деле были его единственными приятелями-мужчинами. Получал ли ее отец приглашение в их дома на обеды? Приударял ли он за их женами? Были ли у ее отца хоть какие-то жизненные правила? Рут хотелось это знать.
        Она стояла на южной стороне Сорок первой улицы между Лексингтон и Третьей авеню в ожидании маршрутки, которая должна была доставить ее в Гемптоны. А добравшись до Бриджгемптона, она собиралась позвонить отцу, чтобы он подскочил за ней.
        Рут уже пыталась дозвониться до него, но отца не было дома, или он не брал трубку, а автоответчик выключил. У Рут было много багажа - вся одежда, которая ей понадобится в Европе. Она думала, что ей следовало бы позвонить Эдуардо или Кончите Гомес. Если они не делали что-нибудь для ее отца или не работали в его доме, то всегда были дома. Ее мысли были заняты всякими такими предотъездными мелочами, когда по тротуару Сорок первой улицы к ней подошел самый молодой из напарников ее отца по сквошу.
        - Едете домой? - спросил Скотт Как-его-там. - Ведь вы Рут Коул, верно?
        Рут привыкла к тому, что ее узнают на улице. Сначала она приняла его за одного из ее читателей. Потом она обратила внимание на его мальчишеские веснушки и короткие курчавые волосы; среди ее знакомых было не так уж много рыжеватых блондинов. И потом, в руках у него были только портфель и спортивная сумка, из полуоткрытой молнии которой торчали две ракетки для сквоша.
        - Да это же ныряльщик, - сказала Рут.
        У нее почему-то потеплело на душе, когда она увидела, как он зарделся.
        Стоял теплый день бабьего лета. Скотт Как-его-там снял пиджак и подсунул под ремень своей спортивной сумки, галстук у него был ослаблен, а рукава белой рубашки закатаны выше локтей. Он протянул ей правую руку, и Рут обратила внимание, что размеры и мускулатура его левой руки были больше, чем правой.
        - Я Скотт - Скотт Сондерс, - напомнил он ей, пожимая ее руку.
        - Вы левша, да? - спросила его Рут.
        Отец его был левшой. Рут не любила играть с левшами. Лучшая ее подача шла в левый угол, и левша мог отбить такую подачу ударом справа.
        - Ваша ракетка с вами? - спросил ее Скот Сондерс, признавшись, что он левша.
        Он обвел взглядом ее багаж.
        - У меня при себе три ракетки, - ответила Рут. - Они упакованы.
        - Собираетесь побыть немного с батюшкой? - спросил юрист.
        - Всего два дня, - сказала Рут. - А потом еду в Европу.
        - Вот как, - сказал Скотт. - Дела?
        - Да - переводы.
        Она уже знала, что они будут вместе сидеть в автобусе. Может быть, у него в Бриджгемптоне оставлена машина, тогда он смог бы отвезти ее (и весь ее багаж) в Сагапонак. Может, его будет встречать жена, и они будут настолько любезны, что подбросят ее до дома. В бассейне, когда он баламутил воду, она в лучах вечернего солнца увидела, как сверкает его обручальное кольцо. Но когда они сели рядом в автобусе, кольца у него на пальце не оказалось. Среди жизненных правил Рут было одно неколебимое: никаких романов с женатыми мужчинами.
        Над ними с жутким грохотом пролетел самолет - автобус проезжал рядом с аэропортом Ла Гуардиа, - когда Рут сказала:
        - Позволю себе высказать предположение. Мой отец обратил вас из теннисиста в сквошиста. А вы с вашей чувствительной кожей… вы, наверно, побаиваетесь солнечных ожогов… и сквош для вашей кожи лучше - в него играют в помещении.
        Он улыбался надменной скрытной улыбкой; похоже, он был не чужд мысли, что любое событие может закончиться судебной тяжбой. Скотт Сондерс не был приятным человеком. На этот счет Рут не испытывала никаких сомнений.
        - Вообще-то я променял теннис на сквош, когда развелся. Один из пунктов бракоразводного соглашения состоял в том, что жена сохраняет за собой членство в загородном клубе. Для нее это было важно, - великодушно сказал он. - И потом, там же давались уроки по плаванию для детей.
        - А сколько лет вашим детям? - покорно спросила Рут.
        Ханна давно сказала ей, что первый вопрос разведенным мужчинам должен быть именно таким.

«Разведенный мужчина, говоря о своих детях, начинает себя чувствовать хорошим отцом, - сказала ей как-то Ханна. - А если ты собираешься закрутить с ним любовь, то должна знать, с кем тебе, возможно, придется иметь дело - с трехлетним ползунком или подростком; разница тут существенная».
        Маршрутка двигалась все дальше на восток, и Рут скоро забыла, сколько лет детям Скотта Сондерса, - ее больше интересовало, насколько сильного противника имеет ее отец в лице Скотта.
        - Ой, он обычно выигрывает, - признал юрист. - Выиграв первые три или четыре гейма, он иногда позволяет мне выиграть один-два.
        - Вы так много играете? - спросила Рут. - Пять-шесть геймов?
        - Меньше четырех мы не играем, часто часа полтора, - сказал Скотт. - И вообще-то числа геймов мы не считаем.

«Против меня ты бы полтора часа не выстоял, - решила Рут. - Старик, наверно, сдает».
        Но вслух она сказала:
        - Вы, наверно, бегаете.
        - Я в неплохой форме, - сказал Скотт Сондерс.
        Судя по его виду, он был в очень неплохой форме, но Рут пропустила его замечание мимо ушей; она смотрела в окно, зная, что он воспользовался этим моментом, чтобы оценить ее грудь. (Она видела его отражение в оконном стекле.)
        - Ваш отец говорит, что вы - отличный игрок, лучше большинства мужчин, - добавил юрист. - Но он говорит, что все еще играет лучше вас - на ближайшие несколько лет.
        - Он ошибается, - сказала Рут. - Отец играет не лучше. Он хитер и никогда не играет против меня на корте стандартного размера. А в своем сарае он всегда на коне.
        - Возможно, в его преимуществе есть что-то психологическое, - сказал юрист.
        - Я его обыграю, - сказала Рут. - А потом, наверно, брошу сквош.
        - Может, нам с вами удастся сыграть? - сказал Скотт Сондерс - Мои дети со мной только по уик-эндам. Сегодня вторник…
        - Вы не работаете по вторникам? - спросила Рут.
        Она снова увидела, как улыбка мелькнула на его лице - он опять давал понять, что знает какую-то тайну, которой ни за что не поделится с вами.
        - Я в бракоразводном отпуске, - сказал он ей. - Беру отгулов столько, сколько заблагорассудится.
        - Это что и правда так называется - «бракоразводный отпуск»? - спросила Рут.
        - Это я его так называю, - сказал юрист. - Что касается работы, то тут я вполне независим.
        Он сказал это таким же тоном, каким говорил о своей хорошей форме. Это могло означать, что его недавно уволили или он ведет дела по убийствам и у него от клиентов отбоя нет.

«Ну вот, опять», - подумала Рут.
        Ей пришло в голову, что ее привлекают неподходящие мужчины, потому что интрижка с ними заведомо скоротечна.
        - Мы могли бы сыграть небольшой турнир по круговой, - предложил Скотт. - Ну, вы понимаете, втроем. Вы играете с отцом, ваш отец играет со мной, потом я играю с вами…
        - Я не играю по круговой, - сказала Рут. - Я играю один на один и долго. Около двух часов, - добавила она, намеренно глядя в окно, давая ему возможность еще раз оценить ее груди.
        - Два часа… - повторил он.
        - Шучу, - сказала она и, повернувшись к нему, улыбнулась.
        - А-а… - сказал Скотт Сондерс - Может, мы бы смогли сыграть завтра - вдвоем.
        - Я сначала хочу побить отца, - сказала Рут.
        Она знала, что следующим человеком, с которым она ляжет в постель, должен быть Алан Олбрайт, но ее беспокоило, что ей постоянно приходилось напоминать себе об Алане и о том, что она должна делать. Исторически Скотт Сондерс был больше похож на мужчину ее типа.
        Рыжеватый юрист оставил свою машину в Бриджгемптоне неподалеку от бейсбольного поля Малой лиги; им с Рут пришлось тащить ее багаж около двух сотен ярдов. Скотт ехал с открытыми окнами. Свернув на Парсонадж-лейн в Сагапонаке, они двинулись на восток, и удлиненная тень автомобиля покатилась впереди них. На юге наклонные лучи солнца окрасили картофельные поля в нефритовые тона, а океан, соприкасаясь с увядающей голубизной неба, сверкал и переливался синевой, как сапфир.
        Может быть, Гемптоны были перехвалены и погрязли во грехе, но конец дня ранней осенью все еще оставался ослепительным; Рут позволила себе почувствовать, что это место удостаивается искупления, пусть хотя бы только в это время года и в этот всепрощающий час предвечерья. Ее отец, видимо, только-только закончил партию в сквош, и теперь он и его побежденный партнер, наверно, принимают душ или плавают голышом в бассейне.
        Высокая живая изгородь из бирючины в форме подковы, посаженная Эдуардо осенью
58-го года, полностью закрывала в этот час бассейн от солнца. Заросли были так густы, что лишь тонким лучикам удавалось проникнуть через них, и эти маленькие световые бриллианты здесь и там играли на темной воде бассейна, словно золотые монетки, которые не тонули, а плавали на поверхности. Был еще и настил, нависавший над водой, и если кто-то плавал в бассейне, то вода плескалась, издавая звуки, похожие на звуки озерной воды, бьющейся о пристань.
        Они подъехали к дому, и Скотт помог Рут занести ее багаж в холл. «Вольво» цвета морской волны - единственная машина отца - стоял в подъезде, но отец не откликнулся на зов Рут.
        - Папа?
        Скотт, уходя, сказал:
        - Он, наверно, в бассейне - сейчас как раз время.
        - Наверно, - сказала Рут. - Спасибо! - крикнула она ему вслед.

«Ох, Алан, спаси меня», - подумала она. Рут надеялась, что она больше никогда не увидит Скотта Сондерса или другого мужчину вроде него.
        У нее было три места: большой чемодан, саквояж для одежды и чемодан поменьше. Начала она с того, что отнесла наверх маленький чемодан и саквояж. Много лет назад, когда ей было девять или десять, она перенесла свою комнату из детской, у которой была общая с отцом ванная, в самую большую и дальнюю из гостевых спален. Эту самую комнату занимал Эдди О'Хара летом 68-го. Рут эта комната нравилась тем, что она далеко от отцовской спальни и имеет свою ванную.
        Дверь в отцовскую спальню была открыта, но отца там не было. Рут, проходя мимо приоткрытой двери, позвала: «Папа?» Как и всегда, фотографии в длинном коридоре привлекли ее внимание.
        Все пустые гвозди, которые она помнила больше, чем фотографии ее мертвых братьев, теперь были заняты; тут висели сотни скучных снимков Рут на всех этапах ее детства и ранней юности. Иногда на фотографии попадался ее отец, но обычно он был фотографом. Нередко на снимке с Рут была Кончита Гомес. Число фотографий с бирючиной было бесконечно. Они были мерой ее взросления - лето за летом Рут и Эдуардо торжественно позировали перед неумолимой бирючиной. Как бы быстро ни росла Рут, неостановимая бирючина росла еще быстрее, и в один прекрасный день она уже была в два раза выше Эдуардо. (На нескольких фотографиях у Эдуардо перед бирючиной был довольно испуганный вид.) И конечно, были здесь несколько недавних фотографий Рут с Ханной.
        Рут шла босиком по Ковровой дорожке лестницы, когда услышала плеск в бассейне, расположенном за домом. С лестницы бассейн был не виден, как не виден он был ни из одной из спален второго этажа. Все они выходили на юг - их планировали так, чтобы они смотрели в сторону океана.
        Рут не заметила второй машины в подъезде (она видела только «вольво» отца цвета морской волны), но решила, что нынешний партнер ее отца по сквошу живет достаточно близко и приехал на велосипеде, а велосипед она вполне могла не заметить.
        Искушение, которое она испытала в присутствии Скотта Сондерса, было сильным настолько, что привело Рут в состояние знакомой ей неуверенности. Сегодня она больше не хотела видеть никаких мужчин, хотя и сильно сомневалась, что какой-нибудь другой партнер ее отца по сквошу мог бы привлечь ее с такой силой, как рыжеватый блондин.
        Вернувшись в прихожую, она ухватила оставшийся чемодан - тот, большой - и направилась с ним наверх, намеренно избегая смотреть в сторону бассейна, который был виден из столовой. Звук плещущейся воды слышен был ей только до половины лестницы. Когда она распакуется, этот тип, кто бы он ни был, уже уйдет. Но Рут была бывалой путешественницей - распаковалась она очень быстро. Закончив, она надела купальник, потому что решила искупаться после ухода отцовского партнера по сквошу. Она всегда с удовольствием купалась после города. Потом она займется обедом. Она приготовит папочке хороший обед. Потом они поговорят.
        Она прошлепала по коридору наверху, как и прежде, босиком, прошла мимо приоткрытой двери в спальню отца, но тут потянуло сквозняком, и дверь захлопнулась. Рассчитывая найти что-нибудь - туфлю или книгу, чтобы подпереть дверь, Рут вошла в спальню. Первым, что бросилось ей в глаза, была женская туфля великолепного розоватого цвета на высоком каблуке. Рут подняла ее. Туфля была из Милана, превосходной кожи. Рут увидела, что кровать не застелена - поверх спутанных простыней лежит маленький бюстгальтер.
        Значит… ее отец плескается в бассейне не с одним из своих партнеров по сквошу. Рут повнимательнее, более критическим взглядом присмотрелась к бюстгальтеру. Это был дорогой бюстгальтер с пенистыми подушечками. Рут такой бюстгальтер был ни к чему, а женщина, плававшая с ее отцом в бассейне, полагала, что ей такой нужен. У женщины были маленькие груди - 32В.
        И тут Рут узнала открытый чемодан на полу отцовской спальни. Это был видавший виды чемодан коричневой кожи, выделяющийся своими потертыми боками, удобными отделениями и полезными, надежными ремнями. Сколько лет Рут знала Ханну, столько у Ханны и был этот чемодан. («С ним Ханна была похожа на журналистку еще до того, как стала журналисткой», - написала Рут в своем дневнике сто лет назад.)
        Рут замерла в спальне, ошеломленная не меньше, чем если бы застала Ханну и отца голых в кровати. Ветерок с океана снова потянул через окно и захлопнул за ней дверь. У Рут было такое чувство, будто ее заперли в стенном шкафу. Если бы к ней прикоснулось что-нибудь - платье или вешалка, - она упала бы в обморок или закричала.
        Она из всех сил пыталась взять себя в руки, войти в то состояние спокойствия, в котором она писала свои романы. Рут представляла себе роман как большой неприбранный дом, хаотичный особняк; ее задача состояла в том, чтобы сделать это место пригодным для жилья, придать ему хотя бы подобие порядка. Она не боялась, только когда писала.
        А когда Рут боялась, ей становилось трудно дышать. Страх парализовывал ее; увидев в детстве вблизи себя паука, она замирала как загипнотизированная. Как-то раз из-за закрытой двери на нее залаяла невидимая собака, и Рут не смогла оторвать пальцев от дверной ручки.
        Теперь при мысли о Ханне и отце у нее перехватило дыхание. Рут пришлось предпринять огромное усилие, чтобы заставить себя шевельнуться. Поначалу она двигалась очень медленно. Она сложила маленький черный бюстгальтер и сунула его в открытый чемодан Ханны. Она нашла вторую туфлю Ханны - туфля лежала под кроватью - и поставила розовую пару рядом с чемоданом, где не заметить ее было невозможно. Рут знала, что в спешке Ханна может забыть какую-нибудь из своих сексуальных штучек, а Рут этого очень не хотелось бы.
        Прежде чем выйти из спальни, она посмотрела на фотографию своих погибших братьев в дверях главного здания академии. Она подумала, что хорошая память, которую продемонстрировала Ханна, когда они разговаривали по телефону, имела донельзя простое объяснение.

«Значит… Ханна тогда разбудила меня, потому что перед этим трахалась с моим отцом», - подумала Рут.
        Она вышла в коридор второго этажа, снимая с себя на ходу купальник, заглянула в две меньшие гостевые спальни - обе кровати были застелены, но на одной из них виднелся отпечаток миниатюрного тела, а подушки были подтянуты к спинке изголовья. Телефон, обычно находившийся на ночном столике, стоял на кровати. Именно из этой спальни и звонила ей Ханна, разговаривая шепотом, чтобы не разбудить Теда, который уснул, натрахавшись с ней.
        Рут теперь осталась в чем мать родила - купальник она сбросила на пол, шествуя по коридору в свою комнату. Там она оделась более подобающим образом - джинсы, один из хороших бюстгальтеров, купленных ей Ханной, черная футболка. То, что она задумала, ей сподручней было делать в своей обычной «униформе».
        Потом Рут спустилась по лестнице на кухню. Ханна хотя и ленилась готовить, но в умении ей нельзя было отказать - она собиралась поджарить какие-то овощи, нарезала красный и желтый перец и перемешала его в миске с дольками брокколи. Овощи выделили немного сока. Рут попробовала кусочек желтого перца. Ханна посыпала овощи солью и сахаром, чтобы сок выделялся сильнее. Рут вспомнила, как сама показывала этот способ Ханне во время одного из уик-эндов, что они провели вместе в вермонтском доме Рут, сетуя на плохих любовников.
        Еще Ханна очистила корешок имбиря и растолкла его, приготовила она еще и котелок и бутыль с арахисовым маслом. Рут заглянула в холодильник и увидела маринующихся в миске креветок. Рут был знаком обед, который готовила Ханна, - точно такой же готовила много раз и сама Рут, для Ханны и для различных любовников. Ханна не подготовила только рис.
        На стенке холодильника стояли две бутылки белого вина. Рут вытащила одну, откупорила ее и налила себе стакан. Она прошла в столовую, а оттуда через москитную дверь - на террасу. Услышав хлопок двери, Ханна и ее отец быстро поплыли в разные стороны, но в конечном счете оба оказались в глубокой части бассейна. До этого они плескались, присев, в мелкой части, точнее, сидел отец Рут, а Ханна плескалась, сидя у него на коленях.
        Теперь они были в глубокой части, и головы их были совсем маленькими на посверкивающем синем поле. Волосы Ханны казались не такими светлыми, как обычно, - намокнув, они потемнели; волосы отца Рут тоже казались темными; вообще-то его густые, волнистые волосы приобрели стальной цвет, щедро сдобренный сединой. Но в темно-синей воде бассейна волосы Теда смотрелись почти черными.
        Голова Ханны казалась такой же обтекаемой, как и ее тело.

«Она похожа на крысу», - подумала Рут.
        Небольшие груди Ханны подпрыгивали в такт движениям ее рук, разгребавшим воду. В голову Рут пришел неожиданный образ: маленькие сиськи Ханны вполне могли быть мечущимися одноглазыми рыбами.
        - Я сюда приехала пораньше, - начала Ханна, но Рут оборвала ее.
        - Ты здесь ночевала. Ты мне звонила, потрахавшись с моим отцом. Я могла бы давно тебе сказать, что он храпит.
        - Рути, не надо… - сказал ее отец.
        - Это у тебя, детка, проблемы с траханьем, - сказала ей Ханна.
        - Ханна, не надо… - сказал Тед.
        - В большинстве цивилизованных стран есть законы, - сказала им Рут. - В большинстве обществ есть правила…
        - Я это уже слышала! - крикнула ей Ханна.
        Выражение на миниатюрном лице Ханны казалось менее уверенным, чем обычно. Но, может, это объяснялось тем, что пловчиха Ханна была никудышная - держаться на воде ей было трудновато.
        - У большинства семей есть правила, папа, - сказала отцу Рут. - И у большинства друзей тоже, - сказала Рут Ханне.
        - Ну, хорошо, хорошо, я - воплощение беззакония, - сказала подружке Ханна.
        - Ты хоть когда-нибудь извиняешься, а? - спросила Рут.
        - Ну, хорошо, мне жаль, - сказала Ханна. - Тебе от этого стало легче?
        - Это произошло случайно - ничего такого не планировалось, - сказал Рут отец.
        - Должно быть, для тебя это было в новинку, папа, - сказала Рут.
        - Мы случайно встретились в городе, - начала Ханна. - Он стоял на углу Пятой и Пятьдесят девятой у «Шерри-Недерленд»[Отель в Нью-Йорке.] и ждал зеленого светофора.
        - Подробности меня совершенно не интересуют.
        - Ты всегда такая надменная! - закричала Ханна. Потом она закашлялась. - Нужно убираться из этого проклятого бассейна, пока я не утонула!
        - Можешь заодно убраться и из моего дома, - сказала ей Рут. - Собирай вещички и убирайся.
        В бассейне Теда Коула не было лестниц - лестницы претили его эстетическому чувству. Ханне пришлось доплыть до мелкой стороны и, поднявшись по ступенькам, пройти мимо Рут.
        - С каких пор этот дом стал вдруг твоим? - спросила Ханна. - Я считала, что это дом твоего отца.
        - Ханна, не надо… - снова сказал Тед.
        - Я хочу, чтобы и ты убрался отсюда, папа, - сказала Рут отцу. - Я хочу побыть одна. Я приехала домой, чтобы побыть с тобой и моей лучшей подругой, - добавила она. - А теперь я хочу, чтобы вы ушли отсюда.
        - Я все еще и есть твоя лучшая подруга, черт тебя подери, - сказала Ханна.
        Она заворачивалась в полотенце.

«Костлявая маленькая крыса», - подумала Рут.
        - А я все еще твой отец, Рути. Ничего не изменилось, - сказал Тед.
        - Кроме того, что я не хочу вас видеть. Я не хочу спать в одном доме ни с тобой, ни с ней, - сказала Рут.
        - Рути, Рути, - сказал ее отец.
        - Я же тебе говорила - она корчит из себя принцессу, примадонну, - сказала Ханна Теду. - Сначала ты ее избаловал, а теперь ее балует весь мир.

«Значит, они и обо мне говорили», - подумала Рут.
        - Ханна, не надо… - сказал отец Рут, но Ханна прошествовала в дом, хлопнув москитной дверью.
        Тед продолжал перебирать руками в воде в глубокой части бассейна; он мог так держаться на плаву весь день.
        - Я так о многом хотела с тобой поговорить, папа, - сказала она ему.
        - Мы все еще можем с тобой поговорить, Рути. Ничего не изменилось, - повторил он.
        Рут допила вино. Она посмотрела на свой пустой стакан, а потом швырнула его в покачивающуюся на воде голову отца. Стакан, не долетев до Теда, ударился о поверхность бассейна, зачерпнул воды и, пританцовывая, как пуант, стал тонуть, пока не лег на дно в глубокой части бассейна.
        - Я хочу остаться одна, - снова сказала отцу Рут. - Ты хочешь трахать Ханну - пожалуйста, теперь ты можешь уехать с ней. Уезжай - вот прямо сейчас возьми и уезжай вместе с Ханной!
        - Извини, Рути, - сказал ей отец, но Рут пошла в дом, оставив его бултыхаться в воде.
        Рут стояла на кухне; она вымыла рис и теперь просушивала его в дуршлаге, а колени ее слегка подрагивали. Она была уверена, что аппетит у нее пропал. К ее облегчению, ни отец, ни Ханна больше не пытались заговорить с ней.
        Рут услышала стук высоких каблучков Ханны в прихожей; она могла себе представить, как идеально выглядели эти розовые туфли на соблазнительной блондинке. Потом она услышала звук отъезжающего «вольво» - под его широкими покрышками хрустели камушки подъездной дорожки. (Летом 58-го года подъездная дорожка к дому Коулов была земляной, но Эдуардо Гомес убедил Теда попробовать дробленые камушки. В представлении Эдуардо подъездная дорожка должна была быть усыпана дроблеными камушками, как достопамятная дорожка у дома миссис Вон.)
        Рут стояла на кухне, слушая, как «вольво» удаляется в западном направлении по Парсонадж-лейн. Может быть, ее отец увезет Ханну назад в Нью-Йорк. Может, они останутся в квартире Ханны.

«Они, должно быть, сильно смущены и не смогут еще одну ночь провести в одной постели», - думала Рут.
        Но ее отец, хотя иногда и выглядел робковато, никогда не смущался, а Ханна даже не чувствовала себя виноватой! Они, наверно, отправятся в отель «Америкэн» в Саг-Харбор. И они оба будут звонить ей позднее, правда, в разное время. Рут помнила, что автоответчик у ее отца отключен. Она решила не отвечать на телефонные звонки.
        Но когда телефон зазвонил всего час спустя, Рут подумала, что это может быть Алан, и сняла трубку.
        - Я все еще не оставил надежду поиграть с вами в сквош, - сказал Скотт Сондерс.
        - Я не в настроении для сквоша, - солгала Рут.
        Она вспомнила, что у него была золотистая кожа, а веснушки имели цвет песка на пляже.
        - Если мне удастся похитить вас у отца, - сказал Скотт, - то как насчет ужина завтра?
        Рут не смогла приготовить ужин, практически уже сделанный Ханной, - она знала, что не сможет есть.
        - Извините, но я не в настроении для ужина, - сказала Рут юристу.
        - Может, завтра вы передумаете, - сказал Скотт.
        Рут представила себе, как он улыбается - со скрытым смыслом.
        - Может быть… - согласилась с ним Рут.
        Она нашла в себе силы повесить трубку.
        Больше она не стала отвечать на звонки, хотя телефон звонил и звонил полночи. Слыша очередной звонок, она лишь говорила себе, что, может, это не Алан, и жалела, что не может заставить себя включить автоответчик. Она была уверена, что большинство звонков были от Ханны или ее отца.
        И хотя поесть сил ей не хватило, ей вполне удалось выпить обе бутылки белого вина. Она укрыла нарезанные овощи пластиковой оберткой, а потом укрыла и поставила в холодильник вымытый рис. С креветками в маринаде за ночь в холодильнике ничего не случится, но Рут для верности добавила в них сок еще одного лимона. Может, завтра вечером она все же сможет поесть. (Может быть, со Скоттом Сондерсом.)
        Она была уверена, что отец вернется. Она даже надеялась, что его машина утром будет стоять на подъездной дорожке. Теду нравилась роль мученика; он был бы рад внушить Рут мысль, что всю ночь провел в машине.
        Но утром машины там не оказалось. Телефон начал звонить в семь часов, но Рут по-прежнему не снимала трубку. Она теперь пыталась найти отцовский автоответчик, но в мастерской (где он обычно и был) его не оказалось. Может, автоответчик сломался и отец отвез его куда-то в починку.
        Рут пожалела, что вошла в мастерскую отца. Над его письменным столом, на котором он теперь писал только письма, к стене был прикноплен список его нынешних партнеров по сквошу с их телефонными номерами. Первым номером в нем стоял Скотт Сондерс.

«Черт побери, - подумала она, - опять меня несет не туда».
        Там было два номера Сондерса: его телефона в Нью-Йорке и его телефона в Бриджгемптоне. Она, конечно же, набрала, бриджгемптонский. Еще не было и половины восьмого, и по звуку голоса Рут поняла, что разбудила его.
        - Вы все еще хотите сыграть со мной в сквош? - спросила его Рут.
        - Еще рано, - сказал Скотт. - Вы уже побили своего отца?
        - Я хочу сначала побить вас, - сказала ему Рут.
        - Попытаться вы можете, - сказал юрист. - А как насчет ужина после игры?
        - Посмотрим, как пойдет игра, - сказала Рут.
        - Когда? - спросил он.
        - В обычное время - в то же время, когда вы играете с моим отцом.
        - Тогда встретимся в пять, - сказал ей Скотт.
        Это означало, что у Рут есть целый день, чтобы подготовиться к нему. Были особые удары и подачи, в которых ей хотелось попрактиковаться, перед тем как играть с левшой. Но ее отец был левшой из всех левшей; в прошлом ей никогда толком не удавалось подготовиться к игре с ним. Теперь она решила, что, сыграв со Скоттом Сондерсом, она хорошо подготовится к игре с отцом.
        Рут начала со звонка к Эдуардо и Кончите. Она не хотела видеть их в доме сегодня, а потому сказала Кончите, как ей жаль, что она не сможет увидеть ее в этот свой приезд, а Кончита сделала то, что всегда делала, разговаривая с Рут, - заплакала. Рут пообещала Кончите, что непременно увидится с ней, вернувшись из Европы, хотя у Рут были большие сомнения, что она тогда приедет к отцу в Сагапонак.
        Рут сказала Эдуардо, что весь день будет работать и не хочет, чтобы он косил, или подрезал изгородь, или делал что-нибудь в бассейне. Ей нужна тишина. На тот случай, если отец не вернется вовремя, чтобы отвезти ее завтра в аэропорт, Рут сказала Эдуардо, что, может быть, позвонит ему. Ее самолет на Мюнхен улетал ранним вечером в четверг, так что из Сагапонака ей нужно будет уехать завтра не раньше двух-трех часов.
        Это было вполне в духе Рут - организовывать все, попытаться придать своей жизни структуру романа. («Ты всегда считаешь, что можешь предусмотреть любую неожиданность», - сказала ей как-то Ханна. Рут считала, что может и что должна.)
        Она не позвонила Алану, и это было единственное, что она не сделала, хотя и была должна. Вместо этого она оставляла телефонные звонки без ответа.
        После двух бутылок белого вина она не мучилась похмельем, но во рту у нее остался кисловатый привкус, а ее желудок без всякого энтузиазма отнесся к мысли о том, чтобы позавтракать чем-то твердым. Рут нашла немного земляники, персик, банан. Она втиснула все это в миксер с апельсиновым соком, добавила три ложки с верхом любимого протеинового порошка ее отца; напиток этот был похож на холодную жидкую овсянку, но у нее от этой еды возникло ощущение, будто она, как мячик, отскакивает от стен, а ей именно это и хотелось почувствовать.
        Она догматически верила, что в сквоше есть только четыре хороших удара.
        Утром она потренирует свой рейл и свой кросс-аут[Виды ударов в сквоше.] - поставит их как надо. Еще на передней стене сарая была мертвая точка - приблизительно на высоте талии, чуть левее центра и гораздо ниже линии подачи. Ее отец коварно пометил это место цветным мелком. Она попытается поставить удар на эту точку. Можно было вложить в удар всю силу, но мяч, попадая в эту точку, просто умирал - он отскакивал от стены, как при укороченном ударе о переднюю стенку. Она поработает и над своей пушечной подачей. Она хотела этим утром опробовать все свои пушечные удары. После этого она может поохлаждать плечо - посидит в мелкой части бассейна, а до и после приготовит себе что-нибудь легкое на ланч.
        Днем она потренирует свой укороченный удар о переднюю стенку. Еще Рут хорошо владела двумя ударами о боковые стенки - один с центра корта, а другой - с бокового края площадки. Она редко играла от дальней стенки, считая такой удар достоянием неумех или обманным ударом, а она не любила обманные удары.
        Она поработает днем и над мягкой подачей. В сарае с низким потолком она даже не будет пытаться пробовать свою подачу свечой, а вот ее резаная подача в последнее время улучшалась. Когда она делала подрезку подачи, направленной низко в переднюю стену (чуть выше линии подачи), мяч ударялся о боковую стену очень низко и его отскок от пола был очень невысоким.
        Когда Рут поднималась по лестнице с первого (где отец в холодные дни парковал машину) на второй этаж сарая, было еще раннее утро; она откинула крышку люка в потолке. Этот люк обычно был закрыт, чтобы наверх, где располагался корт, не налетели осы и другие насекомые. Рядом с кортом на втором этаже сарая (когда-то там был сеновал) была масса ракеток, мячей, повязок для запястья и защитных очков. Снаружи на двери, ведущей к корту, висела черно-белая копия фотографии мужской экзетерской команды, переснятая с ежегодника 73-го года (год ее выпуска). Рут была в первом ряду крайней справа. Отец скопировал эту фотографию и с гордостью прикнопил ее к дверям.
        Рут сорвала бумажку с дверей и скомкала ее. Она вошла на корт и принялась разогреваться - сначала подколенные сухожилия, потом икры и, наконец, свое правое плечо. Она всегда начинала, стоя лицом к боковой стене в левой части корта, - она любила начинать ударами слева. Она попробовала удары с лёта и кросс-корты, а потом перешла к своим пушечным подачам. В последние полчаса он отрабатывала только свои пушечные подачи, пока они все не стали попадать туда, куда ей было надо.

«Пошла ты в жопу, Ханна!» - думала Рут.
        Мяч отлетал от передней стенки, как что-то живое.

«Черт бы тебя подрал, папочка!» - сказала она себе под нос - мячик летал, как оса или пчела, только гораздо быстрее. Ее воображаемый партнер никогда не смог бы перехватить мяч с лета. Все, что ему оставалось, - это только уворачиваться.
        Она остановилась только из боязни, что у нее отвалится правая рука. Потом Рут разделась донага и села на нижней ступеньке в мелкой части бассейна, приложив к правому плечу пакет со льдом. В это превосходное бабье лето дневное солнышко грело ее лицо. Холодная вода бассейна покрывала все ее тело, кроме плеч (правое испытывало мучительный холод от пакета со льдом, но пройдет еще несколько минут и оно великолепным образом онемеет).
        Самое замечательное в таких изматывающих по длительности и силе ударов тренировках было то, что после них мозг ее совершенно освобождался от каких-либо мыслей. Никакого Скотта Сондерса, никаких тревог о том, что она будет делать с ним после игры. Никакого отца, никаких рассуждений о том, что можно и что невозможно с ним сделать. Рут не думала даже об Алане Олбрайте, которому давно уже должна была бы позвонить. Не думала она и о Ханне - ни одной мысли о ней не было.
        Рут лежала в бассейне на солнце (поначалу чувствуя, а теперь уже и не чувствуя льда), и жизнь ее постепенно исчезла. (Так наступает ночь, или так ночь уступает место рассвету.) Когда зазвонил телефон - что он делал периодически, - она и о нем не подумала.
        Если бы Скотт Сондерс увидел утреннюю тренировку Рут, он бы предложил ей вместо сквоша сыграть в теннис, а может, просто поужинать без всяких игр. Если бы отец Рут увидел двадцать ее последних подач, то он бы предпочел не возвращаться домой. Если бы Алан Олбрайт увидел, насколько Рут освободилась от всяких мыслей, его бы это очень, очень обеспокоило. А если бы Ханна Грант, которая все еще оставалась лучшей подружкой Рут (по крайней мере, Ханна знала Рут лучше, чем кто-либо другой), увидела умственные и физические приготовления своей подруги, то она сказала бы, что Скотту Сондерсу, рыжеватому блондину и юристу, предстоит работа гораздо более серьезная, чем пара ни к чему не обязывающих партий в сквош.
        Рут вспоминает, как училась водить
        Днем, потренировав свои тихие удары, Рут сидела в мелкой части бассейна с пакетом льда на плече и читала «Жизнь Грэма Грина».
        Рут нравилась история первых слов маленького Грэма, которые предположительно были:
«Бедная собака» - речь шла о сбитой на улице собаке его сестры. Нянька Грина положила мертвую собаку рядом с младенцем Грином в коляску.
        О Грине в детстве биограф писал: «Каким бы маленьким он ни был, он не мог инстинктивно не почувствовать близость смерти, запах собачьего трупа, возможно, крови, может быть, он увидел собачий оскал смерти - приоткрытую пасть, торчащие клыки. Он не мог не испытать растущее ощущение страха, даже тошноту, оказавшись запертым в пространстве детской коляски, вынужденным делить эту тесноту с мертвой собакой».

«Есть вещи и похуже», - подумала Рут Коул.

«В детстве, - писал сам Грин (в «Ведомстве страха»), - мы живем в яркой сени бессмертия - небеса так же близки и реальны, как море, плещущееся у берега. Как бы сложен ни был мир в деталях, преобладают простые представления: Бог добр, взрослые мужчины и женщины знают ответы на все вопросы, есть такая вещь, как правда, а справедливость размеренна и точна, как часы».
        Ее детство было другим. Мать бросила Рут, когда девочке было всего четыре; Бога не существовало; ее отец не говорил правду или не отвечал на ее вопросы, а иногда и то и другое вместе. Что же касается справедливости, то ее отец переспал со столькими женщинами, что Рут давно со счету сбилась.
        Из мыслей о детстве Рут предпочитала то, что Грин написал в «Силе и славе»: «В детстве всегда есть одно мгновение, когда дверь открывается и впускает будущее». О да, с этим Рут была согласна. Но иногда, возразила бы она, таких моментов бывает несколько, потому что и будущее не одно. Например, было то лето 58-го года, самое очевидное мгновение, когда предполагаемая «дверь» открылась и предполагаемое
«будущее» было впущено. Была еще и весна 69-го, когда Рут исполнилось пятнадцать и отец начал учить ее водить машину.
        Больше десяти лет просила она отца рассказать ей, как погибли Томас и Тимоти, но ее отец отказывался. «Когда подрастешь немного, Рути… когда научишься водить», - всегда говорил он.
        Они ездили каждый день, обычно с утра, едва проснувшись, даже летом в выходные, когда Гемптоны бывали переполнены. Отец хотел, чтобы она привыкла к плохим водителям. В то лето по вечерам в воскресенья, когда на шоссе Монтаук становилось тесно от машин, направляющихся на Запад, и приехавшие отдохнуть на уик-энд начинали вести себя нетерпеливо, а некоторые из них умирали (в фигуральном смысле) от желания поскорее добраться до Нью-Йорка, Тед выезжал с Рут на старом белом
«вольво». Он ехал в объезд, пока не находил того, что, по его словам, было
«хорошеньким клубочком». Движение тут вообще застопоривалось, и некоторые идиоты уже начинали объезжать пробку справа по обочине, а другие предпринимали попытки вырваться из общей массы, развернуться и отправиться назад в свой летний дом, переждать там часок-другой или выпить чего-нибудь покрепче, прежде чем отправиться в путь снова.
        - Похоже, мы нашли хорошенький клубочек, Рути, - говорил ее отец.
        И тогда Рут менялась с ним местами - иногда в это время взбешенные водители сзади неистово гудели. Были, конечно, и объездные дорожки - она знала их все. Она могла продвигаться по Монтауку с черепашьей скоростью, а потом вырваться из общего потока через примыкающие дороги и мчаться по параллельной улице, а потом находить разрыв в потоке и возвращаться в него. Ее отец оглядывался назад и говорил:
«Похоже, машин шесть ты обогнала, если там тот самый тупой «бьюик», что я засек раньше».
        Иногда она доезжала до самой Лонг-Айлендской скоростной дороги, и только тогда отец говорил ей: «Ну, на сегодня, пожалуй, хватит, а то и оглянуться не успеем, как окажемся на Манхэттене!»
        Иногда движение по вечерам в воскресенье было таким интенсивным, что отец считал достаточной демонстрацией ее мастерства, если Рут всего лишь разворачивалась в обратном направлении и ехала домой.
        Он ей без конца говорил, как важно зеркало заднего вида, и, конечно, она знала, что, остановившись в ожидании левого поворота и пропуская встречный транспорт, она никогда, ни в коем случае не должна заранее поворачивать налево баранку. «Никогда - ни в коем случае!» - твердил ей отец с самого первого урока. Но он пока так и не рассказал ей, что случилось с Томасом и Тимоти. Рут знала только, что за рулем сидел Томас.
        - Терпение, Рути, терпение, - снова и снова повторял ей отец.
        - Да я само терпение, папа, - отвечала Рут. - Я все еще жду, когда ты расскажешь мне ту историю, да?
        - Я хочу сказать - будь терпеливым водителем, Рути, всегда будь терпеливым водителем.

«Вольво», как и все «вольво», которые Тед начал покупать в шестидесятые, имел механическую коробку передач. (Тед сказал Рут, чтобы она никогда не доверялась парню, который водит машину с автоматической коробкой передач.)
        - А если ты сидишь на пассажирском сиденье, а я - за рулем, то я никогда не смотрю на тебя: я не обращаю внимания на то, что ты говоришь или что с тобой происходит. Даже если ты начинаешь задыхаться, - говорил Тед, - то я, сидя за рулем, могу говорить с тобой, но я не смотрю на тебя - никогда. А если за рулем сидишь ты, ты не смотришь ни на меня и ни на кого, кто сидит рядом на пассажирском сиденье. Только когда съедешь с дороги и остановишь машину - можешь повернуться. Тебе понятно?
        - Понятно, - ответила Рут.
        - А если у тебя свидание и парень, который тебя пригласил, сидит за рулем и поворачивается к тебе, то, по какой бы причине он это ни делал, ты должна сказать ему, чтобы он не смотрел на тебя, иначе ты выйдешь из машины и пойдешь пешком. Или ты должна потребовать, чтобы он пустил за руль тебя. Тебе это понятно? - спросил у нее отец.
        - Понятно, - сказала Рут. - Расскажи мне, что случилось с Томасом и Тимоти.
        Но отец только сказал:
        - А если ты расстроена… ну, скажем, ты о чем-то подумала и расстроилась и начала вдруг плакать, и ты из-за слез плохо видишь дорогу перед собой… ну, предположим, ты рыдаешь, просто как крокодил, не важно, по какой причине…
        - Хорошо, я все поняла! - сказала ему Рут.
        - Так вот, если с тобой случится что-то в этом роде, если ты начнешь рыдать и перестанешь видеть дорогу, то ты должна съехать на обочину и остановиться.
        - А как это случилось? - спросила Рут. - Ты там был? Вы с мамой были в машине?
        Рут в мелком конце бассейна чувствовала, как лед тает на ее плече; холодный ручеек нашел путь к ее ключице, и капли проложили дорожку по ее груди к более теплой воде бассейна. Солнце опустилось ниже живой изгороди из бирючины.
        Она подумала об отце Грэма Грина, директоре школы, который своим бывшим ученикам (преклонявшимся перед ним) давал странные, хотя и по-своему очаровательные советы.

«Не забывай: будь верен своей будущей жене», - сказал он парнишке, который оставлял школу в 1918 году, чтобы поступить в армию. А другому накануне его конфирмации Чарльз Грин сказал: «Целая армия женщин кормится за счет мужской похоти».
        Куда исчезла эта «армия женщин»? Рут предполагала, что Ханна была одним из пропавших без вести солдат этой загадочной армии.
        С того самого времени, как Рут помнила себя (не только с того времени, когда она начала читать, но с первой истории, рассказанной ей отцом), книги и их персонажи вошли в ее жизнь и навсегда закрепились там. Книги и их персонажи «закрепились» в жизни Рут гораздо прочнее, чем отец и лучшая подруга, не говоря уже о мужчинах, встречавшихся ей в жизни, которые по большей части оказывались почти такими же ненадежными, как Тед и Ханна.

«Всю свою жизнь, - писал в своей автобиографии «Что-то вроде жизни» Грэм Грим, - я следовал инстинкту, избегая всего, к чему у меня не было таланта». Хороший инстинкт, но если бы Рут реализовывала его, то она бы волей-неволей отказалась от всяких отношений с мужчинами. Из всех мужчин, которых она знала, один лишь Алан казался замечательным и постоянным, и тем не менее вот сейчас, когда она сидела в бассейне, готовя себя к испытанию со Скоттом Сондерсом, ей, если она начинала думать об Алане, вспоминались лишь его волчьи зубы. Да еще волосы на тыльных сторонах ладоней… у него там были слишком густые волосы.
        Играть в сквош с Аланом ей не нравилось. Он был хорошим спортсменом и имел опыт игры в сквош, но Алан был слишком велик для корта, слишком опасен в своих выпадах и бросках. И тем не менее Алану никогда бы и в голову не пришло играть с ней в силовую игру или запугивать ее. И хотя она два раза проиграла ему, у Рут не было сомнений - в конечном счете она его победит. Главное - научиться избегать столкновений с ним, но в то же время не бояться его замахов назад. Те два раза, что Рут проиграла Алану, она уступала ему позицию «Т»[Место в центре корта, куда перемещается игрок после удара, чтобы иметь возможность принять удар соперника.] . В следующий раз, если только этот следующий раз будет, Рут была исполнена решимости не уступать ему этой зоны, дающей преимущество на корте.
        Наслаждаясь остатками тающего льда, она подумала: «В худшем случае это может означать несколько швов на брови или сломанный нос».
        И потом, если Алан попадет по ней ракеткой, его же потом загрызет совесть. После этого он уступит ей «Т». И она быстренько - ударит он ее или нет - и легко победит его.
        Потом Рут подумала: «А на кой ляд мне нужно его побеждать?»
        И как это ей могло прийти в голову отказаться от мужчин? Она в гораздо большей степени не доверяла женщинам.
        Она уже слишком долго сидела в бассейне в холодке клонящегося к вечеру дня, не говоря уже о липком холодке пакета со льдом, который растаял на ее плече, - словно холодный ноябрь прикоснулся к ней среди этого бабьего лета, и Рут вспомнила о том ноябрьском вечере 1969 года, когда отец дал ей, как он сам об этом сказал,
«окончательный урок по вождению» и «предпоследний водительский экзамен».
        Шестнадцать ей должно было исполниться только весной следующего года, когда ей должны были выдать ученические водительские права - после чего она без малейшего труда сдаст экзамен, - но в этот ноябрьский вечер ее отец, которому было плевать на всякие там ученические водительские права, предупредил ее: «Дай тебе бог, Рути, никогда не сдавать водительского экзамена круче этого. Идем».
        - Идем куда? - спросила она.
        Стоял воскресный вечер долгого уик-энда на День благодарения.
        Бассейн был уже укрыт на зиму, листья и плоды с фруктовых деревьев облетели, даже бирючина обнажилась - стояла с голыми ветками, трясущимися на ветру. На северном горизонте виднелось зарево - свет фар уже застопоренных в пробке машин, направляющихся на запад по Монтаукскому шоссе: ньюйоркцы возвращались в город после уик-энда. (Обычно, чтобы добраться до Нью-Йорка, нужно было два часа, максимум три.)
        - Что-то мне сегодня хочется посмотреть на манхэттенские огни, - сказал Тед дочери. - Хочу узнать, украшают ли уже к Рождеству Парк-авеню, и выпить в баре
«Станхопа». Как-то раз мне там подали арманьяк девятьсот десятого года. Я, конечно, больше не пью арманьяка, но хочется попробовать чего-нибудь такого же хорошего. Может быть, стаканчик доброго портвейна. Поехали.
        - Па, ты хочешь сегодня доехать до Нью-Йорка? - спросила Рут.
        Если не считать уик-энда на День труда или следующего за Четвертым июля[4 июля - национальный праздник Америки, День независимости.] (а может быть, еще уик-энда на День поминовения[Национальный праздник США, отмечается в последний понедельник мая и посвящен павшим воинам.] ), это был, несомненно, худший день для поездки в Нью-Йорк.
        - Нет, я не хочу ехать в Нью-Йорк, Рути. Я не могу ехать в Нью-Йорк, потому что я пил. Я выпил три бутылки пива и целую бутылку красного вина. Это единственное, что я обещал твоей матери: я не буду садиться за руль выпившим, по крайней мере если в машине будешь и ты. Поведешь ты, Рути.
        - Я никогда не ездила в Нью-Йорк, - сказала Рут.
        Но если бы ездила, то что же это был бы за экзамен?
        Когда они в Манорвилле добрались наконец до Лонг-Айлендской скоростной дороги, Тед сказал:
        - Перестраивайся в полосу для обгона, Рути. Держи максимальную скорость. Не забывай про зеркало заднего вида. Если кто-то начнет поджимать тебя сзади и у тебя будет достаточно времени перестроиться на центральную полосу - и если у тебя будет для этого место! - то перестраивайся. Но если какой-нибудь слишком уж нетерпеливый водила сядет тебе на задний бампер, чтобы ты его поскорей пропустила, - не дергайся: пусть обходит тебя справа.
        - Разве это не запрещено? - спросила она.
        Она считала, что учебная езда имеет свои ограничения, ну, например, ей нельзя ездить по вечерам или удаляться больше чем на пятнадцать миль от своего дома. Она не знала, что и без того уже ездит незаконно, потому что у нее нет ученических водительских прав.
        - Тому, что ты должна знать, невозможно научиться в рамках закона, - сказал ей отец.
        Ей пришлось целиком сосредоточиться на вождении; это был один из немногих случаев, когда они выезжали на старом белом «вольво» и она не просила его рассказать ей о том, что случилось с Томасом и Тимоти. Тед дождался, когда они оказались на подъезде в Флашинг-Медоус, и тогда неожиданно начал рассказывать ей эту историю точно так же, как когда-то рассказал ее Эдди О'Харе, - с Тедом Коулом в третьем лице, словно Тед был одним из персонажей в этой истории, к тому же третьестепенным.
        Тед прервался в том месте, где нужно было рассказать, сколько им с Марион пришлось выпить и почему Томас оказался единственным выбором - единственный трезвый водитель, - и сказал Рут, чтобы она перестроилась с полосы для обгона на правую полосу.
        - Здесь ты съедешь на Гранд-Сентрал-парквей, - небрежным тоном сказал ей отец.
        Перестраиваться ей пришлось резковато, но она выполнила задание. Вскоре справа она увидела Ши-Стадиум.
        В той части истории, где они с Марион спорили, где лучше сделать левый поворот, Тед снова прервался - на сей раз он сказал Рут повернуть через Квинс на Северный бульвар.
        Она знала, что старый белый «вольво» может перегреваться в пробках, но когда сказала об этом отцу, тот ответил:
        - Ты не катись на сцеплении, Рути. Если остановилась на какое-то время, перекинь передачу в нейтрал и притормози. По мере возможности не держи ногу на педали сцепления. И помни о зеркале заднего вида.
        К тому времени она плакала. Уже была рассказана сцена со снегоочистителем, ее мать знала, что Томас мертв, но еще не знала про Тимоти. Марион спрашивала Теда, как дела у Тимоти, но Тед ей не говорил - он просто смотрел, как Тимми умирает, но не мог говорить.
        Они проехали по мосту Куинсборо на Манхэттен, когда отец рассказывал про левую ногу Тимоти, как плуг снегоочистителя отрезал ее посредине бедра и спасателям, пытавшимся извлечь тело, пришлось оставить ногу в салоне.
        - Я не вижу дороги, папа, - сказала ему Рут.
        - Так. И здесь, похоже, негде остановиться, - добавил отец. - Придется ехать дальше.
        Потом он рассказал ей, как ее мать заметила ботинок ее брата. («Тед, Тед, как же он без ботинка?» - сказала Марион, не понимая, что ботинок Тимми все еще на его ноге. И так далее…)
        Рут ехала по направлению из центра по Третьей авеню.
        - Я тебе скажу, когда свернуть на Парк-авеню, - сказал ей отец. - На Парк-авеню есть одно местечко, где рождественские украшения особенно хороши.
        - У меня слезы текут ручьем - я ничего не вижу, па, - сказала Рут.
        - Но у нас же с тобой экзамен, Рути. А на экзамене иногда невозможно притормозить, иногда негде остановиться и приходится ехать дальше. Ты меня поняла?
        - Поняла, - ответила она.
        - Ну вот, - сказал ей отец, - теперь ты знаешь все.
        Потом уже Рут поняла, что она сдала и ту часть экзамена, о которой он не говорил. Она ни разу не посмотрела на него - он сидел, никем не видимый, на пассажирском сиденье. За все то время, что отец рассказывал ей эту историю, Рут ни разу не оторвала глаз от дороги или от зеркала заднего вида. А это тоже было частью экзамена.
        В тот ноябрьский вечер 69-го года отец заставил ее проехать по Парк-авеню, отпуская замечания относительно рождественских украшений. Где-то к концу Восьмидесятых улиц он сказал ей свернуть на Пятую авеню, по которой они доехали до
«Станхопа», точно напротив «Мет»[Имеется в виду музей «Метрополитен».] . Тогда она впервые услышала, как полощутся на ветру флаги у «Мет». Отец сказал, чтобы она отдала ключи от старого белого «волью» швейцару, которого звали Мэнни. На Рут произвело впечатление, что швейцар знает ее отца.
        Но в «Станхопе» ее отца знали все. Видимо, он нередко наведывался туда.

«Сюда он приводит женщин!» - поняла Рут.
        - Если тебе это будет по средствам, всегда останавливайся здесь, Рути, - сказал ей отец. - Это хороший отель.
        (Начиная с 1980-го ей это стало по средствам.)
        В тот вечер они зашли в бар, и ее отец тогда передумал насчет портвейна. Вместо этого он заказал бутылку отличного «шато де поммар»; Тед выпил вино, а Рут - двойной эспрессо: она знала, что ей еще предстоит вести машину назад в Сагапонак. Пока они сидели в баре, Рут казалось, что она все еще сжимает руками баранку. И хотя смотреть на отца в баре - до того как они вернулись в старый белый «вольво» - ей не запрещалось, она не могла заставить себя взглянуть на него. Ей казалось, что он все еще рассказывает ей эту жуткую историю.
        Уже было за полночь, когда отец направил ее по Мэдисон-авеню, а в районе Девяностых сказал повернуть на восток. Они добрались до моста Триборо по проезду Франклина Рузвельта, а потом по Гранд-Сентрал-парквей до Лонг-Айлендского шоссе, где ее отец уснул. Рут помнила, что ей нужен съезд на Манорвиль; она могла не будить отца - она сама знала, как добраться до дома.
        Она двигалась навстречу бесконечной веренице машин, возвращающихся с уик-энда, и свет фар этого потока постоянно слепил ее, а в ее направлении не ехал практически никто. Несколько раз она давила на педаль газа старого белого «вольво». Два раза она разгонялась до восьмидесяти пяти и один раз - до девяноста, но на таких скоростях ее пугала вибрация передних колес. Большую часть пути она не превышала разрешенной скорости и думала о том, как погибли ее братья - в особенности о том, как ее мать попыталась взять ботинок Тимми.
        Отец ее проснулся, только когда она доехала до Бриджгемптона.
        - А ты почему не ехала по объездным? - спросил он.
        - Я хотела, чтобы вокруг было городское освещение и свет фар других машин, - сказала Рут.
        - Ага, - сказал ее отец, словно собираясь снова уснуть.
        - Что это был за ботинок? - спросила у него Рут.
        - Баскетбольный кед - Тимоти такие больше всего любил.
        - Кеды? - спросила она.
        - Да.
        - Понятно, - сказала Рут, поворачивая на Сагг-Мейн.
        Хотя в этот момент рядом с «вольво» не было ни одной другой машины, Рут включила сигнал поворота - ярдов за пятьдесят до перекрестка.
        - Хорошая езда, Рути, - сказал ей отец. - Если у тебя когда-нибудь будут поездки покруче этой, я уверен, ты вспомнишь, чему научилась.
        Когда Рут наконец вышла из бассейна, ее трясло. Она знала, что ей нужно согреться, прежде чем играть в сквош со Скоттом Сондерсом, но воспоминания о водительском экзамене и биография Грэма Грина навеяли на нее депрессию. Виноват в этом был не Норман Шерри, просто биография Грина приняла такой оборот, против которого Рут восставала. Мистер Шерри был убежден, что у каждого заметного персонажа в романах Грэма Грина был свой прототип в реальной жизни. В интервью для «Таймса» сам Грин сказал В. С. Притчетту[Виктор Содон Притчетт, английский писатель и критик.] : «Я не умею выдумывать». Но в том же самом интервью, признавая, что его персонажи -
«амальгама свойств реальных людей», Грин одновременно отрицал, что берет своих персонажей из реальной жизни. «Реальные люди вытесняются вымышленными… - сказал он. - Реальные люди слишком вас ограничивают». И тем не менее множество страниц биографии мистера Шерри посвящены именно «реальным людям».
        В особенности опечалилась Рут, узнав о том, что у Грина рано началась любовная жизнь. Рут вовсе не хотела знать о том, что писатель, перед чьим творчеством она преклонялась, влюбился «без памяти», как написал об этом биограф, в «рьяную католичку», которая в конечном счете и стала женой Грина. В своей автобиографии
«Что-то вроде жизни» Грин написал: «В сердце писателя есть осколок льда». Но в ежедневных письмах, отправляемых юным Грэмом своей будущей жене Вивьен, Рут видела только знакомый пафос влюбленного по уши мужчины.
        Сама Рут никогда не влюблялась по уши. Возможно, ее нежелание соединить свою жизнь с Аланом частично объяснялось тем, что она видела: Алан влюбился в нее по уши.
        Она бросила чтение «Жизни Грэма Грина» на 358-й странице, в начале двадцать четвертой главы, которая называлась «Наконец-то брак». Рут стоило прочесть еще немного, потому что в конце этой главы она нашла бы эпизод, который, возможно, улучшил бы ее отношение как к Грэму Грину, так и к его невесте. Когда пара наконец сочеталась браком и отправилась в свадебное путешествие, Вивьен дала Грэму письмо, врученное ей ее вездесущей матушкой («сексуальные наставления»); письмо это оставалось нераспечатанным. Грэм прочел его и тут же разорвал. Вивьен так никогда и не узнала, что там было написано. Рут оценила бы тот факт, что новоявленная миссис Грин решила: она вполне может справиться с этим и без совета своей матушки.
        Что же касается названия главы - «Наконец-то брак», то почему оно (сама эта фраза) так угнетающе подействовало на нее? Неужели и она вступит в брак на такой же манер? Это было похоже на название романа, который никогда не будет написан Рут или который она никогда не захочет прочесть.
        Рут решила, что ей стоит перечитать самого Грэма Грина; она была уверена, что ей больше не хочется ничего узнавать про его жизнь. Она погрузилась в размышления о, как это называла Ханна, своем «любимом предмете»: в неутомимое исследование взаимоотношений между «реальным» и «вымышленным». Но одна только мысль о Ханне вернула Рут к реальности.
        Она не хотела, чтобы Скотт Сондерс увидел ее голой в бассейне, по крайней мере пока.
        Она вернулась в дом и оделась в чистую сухую одежду для сквоша. В правый передний карман своих шортов она насыпала немного талька, чтобы ладонь оставалась сухой и ровной - никаких волдырей. Она уже охладила белое вино, а теперь поставила рис на электрическую пароварку. Ей оставалось только, когда придет время, нажать на кнопку и включить ее. Обеденный стол она уже накрыла - на двух персон.
        Наконец она поднялась на второй этаж сарая и - сначала размявшись - начала разогревать мяч.
        Она разминалась в легком ритме: четыре удара справа вдоль стены, потом посыл мяча в жестянку; четыре рейла слева - потом опять жестянка. Каждый раз посылая мяч в жестянку (она специально метила в аут), она ударяла по мячу с такой силой, чтобы жестянка звенела погромче. В настоящей игре Рут почти никогда не попадала в жестянку; в какой-нибудь напряженной партии это могло случиться от силы пару раз. Но ей хотелось быть уверенной, что Скотт Сондерс, появившись, услышит, как она попадает в жестянку. И, поднимаясь по лестнице на игру, он тогда будет думать:
«Для так называемого неплохого игрока она явно слишком часто попадает в жестянку». А потом они начнут играть, и для него станет большой неожиданностью, что она практически никогда не попадает в жестянку.
        Когда кто-то поднимался по лестнице на второй этаж сарая, можно было ощутить, как легко подрагивает пол корта, и Рут, уловив это дрожание, сделала еще пять ударов - пятый в жестянку. Она вполне могла успеть сделать все пять ударов за время, которое ей требовалось, чтобы произнести себе под нос: «Папа с Ханной Грант!»
        Скотт дважды постучал в дверь корта ракеткой, потом осторожно открыл дверь.
        - Привет, - сказал он. - Надеюсь, вы тренируетесь не для игры со мной.
        - Ну, разве что совсем немножко, - ответила Рут.
        Два ящика
        Она отдала ему пять первых очков. Рут хотелось увидеть, как он двигается. Двигался он достаточно быстро, но ракеткой замахивался, как теннисист, - он не работал кистью. И у него была только одна подача - сильная, прямо в нее. Обычно подача эта была высокой, и Рут успевала отскочить в сторону и ударить по мячу, после того как тот отскочит от задней стены. А отскок подачи у Скотта был слабый - мяч падал на пол посредине корта. Рут обычно могла ударить по такому мячу корнером. Она вынуждала Скотта бегать от задней стенке к передней или от одного заднего угла к другому.
        Рут выиграла первый гейм со счетом 15:8, прежде чем Скотт сообразил, с каким сильным противником имеет дело. Скотт принадлежал к тем игрокам, которые переоценивают свои способности. Если он начинал проигрывать, то объяснял это тем, что расслабился; только после третьего или четвертого гейма начал он понимать, что противник переигрывает его. Рут старалась держать счет ровным в течение двух следующих геймов, потому что ей хотелось заставить Скотта побегать.
        Второй гейм она выиграла со счетом 15:6, а третий - 15:9. Скотт Сондерс был в очень хорошей форме, но после третьей игры ему понадобилась бутылка с водой. Рут не пила воды. Бегать приходилось одному Скотту.
        Он не успел восстановить дыхание, а потому ошибся на первой подаче в четвертом гейме. Рут почувствовала его разочарование, как чувствуют внезапный резкий запах.
        - Не могу поверить, что отец все еще обыгрывает вас, - сказал он, переводя дыхание.
        - Ничего-ничего, скоро я его обыграю, - сказала Рут. - Может, в следующий раз.
        Четвертый гейм она выиграла со счетом 15:5. Скотт, бросившись за укороченным ударом в передний угол, поскользнулся на лужице собственного пота; он упал на бедро и ударился головой о жестянку.
        - Вы в порядке? - спросила его Рут. - Может, хватит?
        - Сыграем еще одну, - скороговоркой произнес он.
        Рут не понравилось его отношение, и в последнем гейме она побила его 15:1; единственное очко ему досталось, когда она (понимая, что не стоит это делать) попробовала ударить в дальнюю боковую стенку, а попала в жестянку. Она попала в жестянку единственный раз за пять партий. Рут разозлилась на себя за эту попытку, лишний раз подтвердившую ее мнение о низкоэффективных ударах. Если бы она не попала в аут, то наверняка смогла бы выиграть последний гейм со счетом 15:0.
        Но Скотту Сондерсу было тяжело пережить и поражение со счетом 15:1. Рут не могла понять - то ли он дуется, то ли корчит какую-то слишком уж кривую гримасу, пытаясь поскорее восстановить дыхание. Они покидали корт, когда в открытую дверь залетела оса, и Скотт неловко замахнулся своей ракеткой. Он промахнулся. Оса, жужжа, носилась по помещению. Ее неровный хаотичный полет был направлен к потолку, где она оказалась бы вне пределов досягаемости, но Рут достала ее в воздухе ударом слева. Некоторые говорят, что это самый трудный удар в сквоше: удар слева с лета с заносом ракетки за голову. Струны ее ракетки рассекли членистое тело осы пополам.
        - Хороший удар, - сказал Скотт с таким выражением, будто пытался подавить рвоту.
        Рут села на настил рядом с бассейном; она сняла кеды и носки и опустила ноги в прохладную воду. Скотт, казалось, не знал, что ему делать. Он привык раздеваться полностью и мыться под душем вместе с Тедом. Рут нужно было сделать первый шаг.
        Она встала и сняла с себя шорты, потом стянула футболку, опасаясь показаться неловкой (ох уж эта обычная, неуместная акробатика), когда она начнет выворачиваться из своего потного спортивного бюстгальтера. Но ей удалось вылезти из эластичного бюстгальтера без каких-либо осложнений. В последнюю очередь она стянула с себя трусики и, не глядя на Скотта, вошла в душевую. Она уже намылилась и стояла под водой, когда и он зашел в душевую и включил воду. Она намылила шампунем голову и теперь, смывая пену, спросила его, не возражает ли он против креветок.
        - Нет, я люблю креветок, - сказал он ей.
        Глаза у нее были закрыты, - она смывала шампунь, - но она знала, что он теперь наверняка смотрит на ее грудь.
        - Хорошо, потому что у нас на ужин креветки, - сказала ему Рут.
        Она выключила воду и вышла на настил, а потом нырнула в бассейн с глубокой стороны. Когда она вынырнула, Скотт все еще стоял на настиле и смотрел куда-то мимо нее.
        - Там, на дне, случайно не стакан для вина? - спросил он. - У вас тут недавно были гости?
        - Это у моего отца недавно были гости, - ответила Рут, перебирая в воде руками.
        Член у Скотта Сондерса был больше, чем ей показалось поначалу. Юрист нырнул на дно и поднялся на поверхность со стаканом.
        - Должно быть, вечеринка была умеренной буйности, - сказал Скотт.
        - Мой отец более чем умеренный человек, - ответила Рут; она плыла на спине; когда это пыталась делать Ханна, у нее соски едва торчали над водой.
        - У вас очень красивые груди, - сказал Скотт.
        Он держался на плаву рядом с ней. Он набрал воду в стакан и вылил ей на груди.
        - У моей матери, видимо, были лучше, - сказала Рут. - Вы знаете что-нибудь про мою мать? - спросила она.
        - Ничего - так, какие-то слухи, - признался Скотт.
        - Вероятно, они отвечают действительности, - сказала Рут. - Вполне возможно, что вы знаете о ней почти столько же, сколько и я.
        Она поплыла к мелкой стороне, он последовал за ней, все еще держа стакан в руке. Если бы не этот дурацкий стакан в его руке, то он бы уже прикоснулся к ней. Рут выбралась из бассейна и завернулась в полотенце. Она несколько секунд смотрела, как методично вытирается Скотт, а потом прошла в дом - с полотенцем на пояснице, с обнаженной грудью.
        - Если вы повесите свою одежду в сушилку, то после ужина она уже будет сухой, - сказала она ему. Он последовал за ней внутрь - тоже с полотенцем на пояснице. - Скажите мне, если вам холодно, - сказала она. - Можете надеть что-нибудь из вещей моего отца.
        - Мне очень удобно в полотенце, - сказал он.
        Рут включила пароварку и, открыв бутылку белого вина, налила один стакан Скотту, другой - себе. Она выглядела очень неплохо с одним полотенцем на талии и голыми грудями.
        - Мне тоже удобно в полотенце, - сказала она ему.
        Она позволила ему поцеловать ее, и он положил чашечку ладони ей на грудь.
        - Я не ждал этого, - сказал он.

«Вот тебе и на!» - подумала Рут. Если она принимала решение относительно кого-то, то ждать, пока мужчина соблазнит ее, было скукой смертной. У нее никого не было четыре, почти пять месяцев, и ждать теперь она не собиралась.
        - Дайте-ка я вам покажу кое-что, - сказала Рут Скотту.
        Она провела его в мастерскую отца, где вытащила нижний ящик так называемого письменного стола Теда. Ящик был полон черно-белых поляроидных фотографий - их тут лежали сотни, и еще около дюжины трубчатых контейнеров с поляроидным покрытием. От покрытия, от ящика и всех фотографий исходил неприятный запах.
        Рут без всяких слов вручила Скотту стопку фотографий. Это были снимки натурщиц Теда, снятые до того, как он их рисовал, и после. Тед говорил своим натурщицам, что такие фотографии ему необходимы - с ними он может продолжать работу над рисунком даже в отсутствие натурщицы; фотографии ему нужны «для сверки». На самом деле он никогда не продолжал работать над рисунками. Просто ему нужны были фотографии.
        Когда Скотт просмотрел все фотографии из стопки, Рут показала ему другие. У этих фотографий был какой-то налет любительщины, которая свойственна по-настоящему плохой порнографии; то, что натурщицы не были профессионалками, лишь усиливало это свойство. В их позах сквозила напряженность - свидетельство стыда, который ощущали женщины; но к тому же еще в фотографиях видны были спешка и небрежность, с которыми они были сделаны.
        - Почему вы мне это показываете? - спросил Рут Скотт.
        - Они вас возбуждают? - спросила она.
        - Меня возбуждаете вы, - сказал он.
        - Я думаю, они возбуждают моего отца, - сказала Рут. Это все его натурщицы - он их всех перетрахал.
        Скотт быстро листал фотографии, практически не глядя на них; трудно смотреть на такие фотографии, когда ты не один.
        - Тут много фотографий, - сказал он.
        - Вчера и позавчера мой отец трахал мою лучшую подругу, - сказала ему Рут.
        - Ваш отец трахал вашу лучшую подругу… - задумчиво повторил Скотт.
        - Нашу семейку какой-нибудь дебильный студент-социолог назвал бы дисфункциональной.
        - Я был студентом-социологом, - признался Скотт Сондерс.
        - Что вы учили? - спросила его Рут.
        Она положила фотографии назад в нижний ящик. Запах покрытия был такой сильный, что ее стало подташнивать. В некотором роде этот запах был даже хуже, чем у кальмаровых чернил. (Впервые Рут обнаружила эти фотографии в нижнем ящике отцовского стола, когда ей было двенадцать лет.)
        - Я решил пойти на юридический факультет - вот чему меня научила социология, - сказал рыжеватый блондин.
        - А о моих братьях вы слыхали? - спросила Рут. - Они погибли.
        - Кажется, что-то такое я слышал, - ответил Скотт. - Это ведь давно случилось?
        - Я вам покажу их фотографию - они были симпатичные ребята.
        Она повела его по ковровой дорожке лестницы наверх. Босые ноги шагали по ступенькам бесшумно. Крышка пароварки начала подпрыгивать, издавала какой-то звук и сушилка - что-то стукалось или брякало в ее вращающемся барабане.
        Рут отвела Скотта в главную спальню с ее незастеленной большой кроватью, мятыми простынями, на которых она, казалось, видела отпечатки тел отца и Ханны.
        - Вот они, - сказала Рут Скотту, показывая на фотографию братьев.
        Скосившись на фото, Скотт попытался прочесть латинскую надпись над дверями.
        - Кажется, социологам не преподавали латынь, - сказала Рут.
        - В юриспруденции много латыни, - сказал он ей.
        - Мои братья были симпатичные ребята, правда? - спросила у него Рут.
        - Да, - согласился Скотт. - Venite, кажется означает «входите»? - спросил он ее.
        - Входите сюда, мальчики, и становитесь мужчинами, - перевела для него Рут.
        - Ну, мне это не по нутру! - сказал Скотт Сондерс. - Мне больше нравится быть мальчиком.
        - Мой отец так и остался мальчиком, - сказала Рут.
        - Это спальня вашего отца? - спросил ее Скотт.
        - Загляните в верхний ящик в прикроватной тумбочке, - сказала ему Рут. - Не бойтесь - открывайте.
        Скотт медлил; может быть, он думал, что там новая пачка поляроидных фотографий.
        - Не волнуйтесь. Фотографий там нет, - сказала Рут. Скотт вытащил ящик - там лежало множество презервативов в ярких сверкающих упаковках и тюбик со смазкой.
        - Значит… это таки и в самом деле спальня вашего отца, - сказал Скотт, нервно оглядываясь.
        - Это ящик, набитый мальчишескими игрушками, если я правильно понимаю, что такое мальчишки, - сказала Рут. (Она впервые обнаружила презервативы и смазку в этом ящике, когда ей было лет девять-десять.)
        - А где ваш отец? - спросил у нее Скотт.
        - Не знаю, - ответила она.
        - Вы его не ждете? - спросил он.
        - Я бы сказала, что жду его где-нибудь завтра днем, - сказала Рут.
        Скотт Сондерс посмотрел на презервативу в ящике.
        - Боже мой, я не надевал презерватива со студенческих времен, - сказал он.
        - Но сегодня вам придется надеть, - сказала ему Рут. Она сняла с пояса полотенце и голая села на неприбранную кровать. - Если вы забыли, как это делается, я могу вам напомнить, - добавила она.
        Скотт выбрал презерватив в синей упаковке. Он долго целовал ее, а еще дольше делал ей кунилингус, и ей не понадобилась смазка из отцовского ящика. Она кончила через несколько секунд после того, как он вошел в нее, и почувствовала, как кончил он еще мгновение спустя. Почти все это время, и в особенности когда Скотт делал кунилингус, Рут смотрела в открытую дверь отцовской спальни, прислушиваясь, не раздадутся ли шаги отца по лестнице или по коридору. Но слышала она только клацание или постукивание в сушилке. (Крышка пароварки больше не вибрировала - рис был готов.) А когда Скотт вошел в нее и Рут почувствовала, что кончает почти сразу же - все остальное тоже должно было закончиться очень быстро, - она подумала:
«Возвращайся же домой, папочка! Поднимись по лестнице, чтобы увидеть меня сейчас!»
        Но Тед не вернулся домой и не увидел свою дочь в тот момент, когда она этого хотела.
        Боль в новом месте
        Ханна положила слишком много соуса в маринад. Кроме того, креветки томились в маринаде более двадцати четырех часов и потеряли вкус креветок. Но это не помешало Рут и Скотту съесть их все, а вместе с ними весь рис и все жареные овощи, а к этому еще и что-то вроде огуречного чатни, видавшего лучшие дни. Они запили это второй бутылкой белого вина, а потом Рут открыла бутылку красного вина, чтобы выпить с сыром и фруктами. Они допили и бутылку красного вина.
        Они ели и пили, а из одежды на них были одни полотенца на талиях, и груди Рут были все так же вызывающе обнажены. Она надеялась, что ее отец войдет в столовую, но он не появился. И как бы удачен ни был для нее матч со Скоттом Сондерсом - не говоря уж о последующем! - разговор за столом шел ни шатко ни валко. Скот сказал, что его развод носил «мирный» характер и у него сохранились «дружеские отношения» с бывшей женой. Недавно разведенные мужчины слишком много говорят о своих бывших женах. Если развод и в самом деле был «миролюбивым», то чего о нем говорить?
        Рут спросила у Скотта, в какой области права он практикует, но он ответил, что это неинтересно - это связано с недвижимостью. Скотт признался также, что не читал ее романов. Он попробовал было начать «Перед падением Сайгона» - думал, что это роман про войну. Ему в молодости пришлось немало постараться, чтобы избежать призыва и не попасть во Вьетнам, но книга оказалась, на его взгляд, типичным «женским романом». Это словосочетание неизбежно вызывало у Рут ассоциации с широким набором предметов женской гигиены.
        - Это ведь что-то про женскую дружбу? - спросил он. Но вот его бывшая жена прочла все, что написала Рут Коул. - Она твоя фанатка, - сказал Скотт Сондерс. (Опять бывшая жена!)
        Потом он спросил у Рут, «есть ли кто-нибудь» у нее. Она попыталась рассказать ему об Алане, не называя имен. Вопрос о браке стоял для нее отдельно от Алана. Она с уважением относится к браку, сказала Скотту Рут, но в то же время испытывает перед ним совершенно идиотский страх.
        - Ты хочешь сказать, что больше его уважаешь, чем боишься? - спросил юрист.
        - Знаешь, что говорит на этот счет Джордж Элиот? Мне так понравились эти слова, что я даже выписала их для себя, - сказала ему Рут. - «Что может быть важнее для двух человеческих душ, чем чувствовать, что они соединены навеки…» Но…
        - Он не разводился? - спросил Скотт.
        - Кто? - спросила Рут.
        - Джордж Элиот. Он не разводился?[Джордж Элиот - псевдоним английской писательницы Мэри Энн Эванс.]

«Может быть, если я встану и начну мыть посуду, ему станет скучно и он уйдет домой», - подумала Рут.
        Но когда она стала загружать тарелки в посудомоечную машину, Скотт подошел к ней сзади и стал ласкать ее груди; она через оба полотенца почувствовала, как в нее уперся его член.
        - Я хочу любить тебя вот так - сзади, - сказал он.
        - Мне так не нравится, - ответила она.
        - Нет, я не имею в виду анал, - грубовато сказал он. - Я имею в виду то же самое, только сзади.
        - Я так и поняла, - сказала ему Рут.
        Он так настойчиво ласкал ее груди, что ей с трудом удавалось правильно ставить винные стаканы на полочку в верхней части посудомойки.
        - Мне не нравится сзади - и точка, - сказала Рут.
        - А как тебе нравится? - спросил он.
        Было ясно, что он исполнен решимости сделать это еще раз.
        - Я тебе покажу, как только кончу загружать машину, - сказала она.
        Рут не случайно оставила парадную дверь незапертой, так же намеренно оставила она свет в верхнем и нижнем коридорах. Еще она оставила открытой дверь в отцовскую спальню, питая все уменьшающуюся надежду, что отец вернется и увидит, как она занимается любовью со Скоттом. Но этого не случилось.
        Рут оседлала Скотта - она скакала на нем целую вечность. Она чуть не укачалась и не заснула в этом положении. (Они оба слишком много выпили.) Когда по его дыханию она почувствовала, что он скоро кончит, она легла ему на грудь и, ухватив его за плечи, перевернулась вместе с ним так, чтобы сверху оказался он, потому что ей невыносимо было видеть гримасу, искажавшую в момент оргазма лица большинства мужчин. (Рут, конечно же, не знала - она никогда этого не узнала, - что именно так предпочитала заниматься любовью и ее мать с Эдди О'Харой.)
        Рут лежала в кровати, слыша, как Скотт спускает в унитаз презерватив. Вернувшись в постель, Скотт почти сразу же уснул, а Рут лежала без сна, прислушиваясь к звуку посудомоечной машины. Шло окончательное полоскание, и ей казалось, что два стакана постукивают друг о дружку.
        Скотт Сондерс уснул, держа левой рукой ее правую грудь. Рут не получала от этого большого удовольствия, а когда Скотт уснул и начал прихрапывать, рука его больше не сжимала ее грудь, а лежала на ней мертвым грузом, как лапа спящей собаки.
        Рут попыталась вспомнить остальную часть высказывания Джордж Элиот о браке. Она даже не знала, из какого романа этот пассаж, хотя и отчетливо помнила, как давным-давно переписала его в один из своих дневников.
        Теперь, засыпая, Рут вдруг подумала, что Эдди О'Хара, наверно, знает, из какого романа этот пассаж. По крайней мере, у нее теперь есть повод позвонить ему. (Хотя, если бы она позвонила Эдди, он бы не сказал ей, откуда этот пассаж - Эдди не был поклонником Джордж Элиот. Эдди позвонил бы отцу. Мятный О'Хара, даже будучи на пенсии, наверняка знал, из какого романа Джордж Элиот эта цитата.)
        - «Поддерживать друг друга во всех трудах…» - прошептала Рут, пытаясь вспомнить текст.
        Она не боялась разбудить Скотта - трудно разбудить человека, который так сильно храпит. А стаканы продолжали постукивать друг о друга в посудомоечной машине. Зазвонил телефон. Он в последний раз звонил так давно, что Рут казалось, будто весь мир погрузился в глубокий сон.

«Опираться друг на друга во всех печалях… ухаживать друг за другом во всех болезнях, - вспоминала Рут то, что писала о браке Джордж Элиот, - слиться воедино в безмолвных невыразимых воспоминаниях в момент последнего прощания…»
        Это казалось совсем неплохой идеей Рут Коул, заснувшей наконец рядом с незнакомым мужчиной, чье дыхание громыхало, как духовой оркестр.
        Телефон прозвонил не меньше десятка раз, прежде чем Рут услышала его. Скотт Сондерс проснулся, только когда Рут ответила на звонок. Она почувствовала, как его лапа ожила на ее груди.
        - Алло, - сказала Рут.
        Она открыла глаза, но лишь через секунду узнала цифровые часы отца. Еще одна секунда ушла на то, чтобы лапа на ее груди напомнила ей, где она и при каких обстоятельствах и почему она не хотела отвечать на звонки прежде.
        - Я так волновался за тебя, - сказал Алан Олбрайт. - Я звонил и звонил.
        - Ах, Алан… - сказала Рут. Шел третий час ночи. Сушилка остановилась задолго до посудомойки. Лапа на ее груди снова превратилась в руку и твердо ухватила ее. - Я спала, - сказала Рут.
        - Я думал, ты умерла! - сказал Алан.
        - Я поругалась с отцом - потому не отвечала на звонки, - объяснила Рут.
        Рука ушла с ее груди. Она увидела, как эта же рука потянулась через нее к верхнему ящику прикроватной тумбочки, выбрала презерватив, снова в синей упаковке, потом вытащила из ящика тюбик со смазкой.
        - Я пытался позвонить твоей подружке Ханне. Она ведь должна была быть с тобой? - спросил Алан. - Но все нарывался на ее автоответчик. Я даже не знаю, получила ли она мое послание.
        - Не надо звонить Ханне - я и с ней разругалась, - сказала ему Рут.
        - Значит, ты там одна? - спросил ее Алан.
        - Да, одна, - ответила Рут.
        Она попыталась лечь на бок, сжав ноги, но Скотт Сондерс был силен, ему удалось поставить ее на колени. Он выдавил достаточно смазки на презерватив, а потому вошел в нее с удивительной легкостью; у нее моментально перехватило дыхание.
        - Что? - сказал Алан.
        - Я себя ужасно чувствую, - сказала ему Рут. - Позвоню тебе утром.
        - Я мог бы приехать за тобой, - сказал Алан.
        - Нет! - сказала Рут - и Алану, и Скотту.
        Она перенесла свой вес на локти и на лоб, пытаясь лечь на живот, но Скотт с такой силой прижимал ее к себе за бедра, что ей было удобнее остаться на коленях, и она продолжала стукаться макушкой об изголовье кровати. Она хотела пожелать Алану спокойной ночи - но дыхание у нее стало прерывистым, к тому же Скотт так сильно сдвинул ее вперед, что ей было не дотянуться до телефона, чтобы положить трубку.
        - Я тебя люблю, - сказал ей Алан. - Извини.
        - Нет, это ты меня извини, - сумела проговорить Рут, перед тем как Скотт взял у нее трубку и положил на аппарат.
        После этого он ухватил обеими руками ее груди, сжал их так, что ей стало больно, и принялся огуливать ее сзади, как собаку, - точно так же Эдди О'Хара когда-то охаживал ее мать.
        К счастью, Рут не помнила подробностей эпизода с ничего не прикрывающим абажуром, но ее воспоминаний хватало на то, чтобы не хотеть когда-либо самой оказаться в такой позе. Но вот она оказалась. Ей пришлось со всей силой подать Скотта назад, чтобы не стукаться макушкой об изголовье кровати.
        До звонка она спала на правом плече, которое все ныло после сквоша, но плечо не доставляло ей таких неприятностей, как Скотт Сондерс. Видимо, было что-то в самой позе, что ущемляло ее, и дело было не только в ее воспоминаниях. К тому же Скотт держал ее за груди гораздо грубее, чем ей хотелось бы.
        - Пожалуйста, прекрати, - попросила она его, но он чувствовал, как она толкается в него, и тем сильнее напирал.
        Когда он закончил, Рут легла на левый бок лицом к пустой кровати; она слышала, как Скотт смывает в унитаз новый презерватив. Поначалу ей показалось, что у нее кровотечение, но это были только избытки смазки. Когда Скотт вернулся в кровать и попытался прикоснуться к ее грудям, она оттолкнула его руку.
        - Я тебе говорила, что мне так не нравится, - сказала она ему.
        - Но ведь я попал куда надо, разве нет? - спросил он.
        - Я тебе сказала, что мне не нравится сзади - точка! - сказала она.
        - Да брось ты - ты подмахивала бедрами. Тебе понравилось, - сказал ей Скотт.
        Она знала, что должна была подаваться назад, чтобы не стукаться макушкой об изголовье. Может быть, он тоже понимал это. Но Рут только сказала ему:
        - Ты сделал мне больно.
        - Да брось ты, - сказал Скотт.
        Он потянулся к ее грудям, но она снова оттолкнула его руку.
        - Когда женщина говорит: «Нет»… Когда она говорит: «Пожалуйста, прекрати», а мужчина не прекращает, что это может значить? - спросила Рут. - Не напоминает ли это изнасилование?
        Он отвернулся от нее - лег к ней спиной.
        - Брось ты. Ты же говоришь с юристом, - сказал он ей.
        - Нет, я говорю с мудаком, - сказала она.
        - Так… и кто это тебе звонил? - спросил Скотт. - Кто-то важный для тебя?
        - Более важный, чем ты, - ответила ему Рут.
        - С учетом всех обстоятельств, - сказал юрист, - я полагаю, он не так уж и важен.
        - Пожалуйста, уйди отсюда, - сказала Рут. - Прошу тебя, уйди.
        - Хорошо-хорошо, - сказал он ей.
        Но когда она вернулась из ванной, он спал. Он лежал на своей половине кровати, выпростав руки на ее половину, - он занимал практически всю кровать.
        - Вставай! Убирайся отсюда! - закричала она, но он либо крепко спал, либо хорошо притворялся.
        Вспоминая потом, что произошло, Рут пришла к выводу, что следующее решение пришло к ней все же не сразу. Она открыла ящик с презервативами и вытащила оттуда тюбик со смазкой, которую выдавила в левое ухо Скотту. Смазка полилась из тюбика гораздо сильнее, чем ожидала Рут, - она оказалась жиже обычного геля и мгновенно пробудила Скотта Сондерса.
        - Тебе пора уходить, - напомнила ему Рут.
        Она была совершенно не готова к тому, что он ударит ее. Имея дело с левшами, всегда нужно быть готовым к неожиданностям.
        Скотт ударил ее только раз, но удар был основательный. Одну секунду он держался за свое левое ухо левой рукой, потом поднялся с кровати лицом к Рут. Он ударил ее несогнутой левой рукой по правой скуле, и она даже не заметила его движения. Лежа на ковре приблизительно в том месте, где раньше лежал чемодан Ханны, Рут поняла, что Ханна опять оказалась права: хоть Рут и казалось, что она способна почувствовать склонность мужчины к насилию над женщиной уже при первом свидании, ее интуиция в этом отношении была далека от идеала. Ханна говорила Рут, что той просто везет. («Просто тебе пока не попался такой мужик», - предупредила ее Ханна.
        Наконец везение кончилось.
        Прежде чем попытаться двинуться, Рут дождалась, пока комната перестанет кружиться у нее перед глазами. И опять ей показалось, что у нее кровотечение, но это была та же смазка с левой руки Скотта, которой тот ухватился за свое левое ухо.
        Она лежала в положении плода - подтянув колени к подбородку. Кожа на правой щеке у нее, казалось, была натянута слишком плотно, и она чувствовала неестественное тепло у себя на лице. Она моргнула и увидела звезды, но когда снова открыла глаза, звезды через несколько секунд исчезли.
        Она снова была заперта в стенном шкафу. Ей не было так страшно с самого ее детства. Она не видела Скотта Сондерса, но обратилась к нему.
        - Я тебе принесу твою одежду, - сказала она. - Она все еще в сушилке.
        - Я сам знаю, где сушилка, - мрачно сказал он.
        Она словно не владела собственным телом - лежа на полу, она видела, как он перешагнул через нее, услышала, как заскрипели ступеньки у него под ногами.
        Когда она встала, ее повело, но она сохранила равновесие; ощущение, что ее сейчас вырвет, сохранилось дольше. Она понесла свою тошноту вниз по лестнице, а там прямо через столовую прошла на темную террасу. Прохладный ночной воздух быстро привел ее в себя.

«Бабье лето закончилось», - подумала она, погрузив носок ноги в воду бассейна; шелковистая, мягкая вода была теплее воздуха.
        Попозже она войдет в бассейн, но сейчас ей не хотелось оставаться нагишом. На настиле рядом с душевой кабиной она нашла свою старую одежду для сквоша, влажную от холодного пота и росы, - от футболки ее пробрала дрожь. Она не стала надевать трусики, бюстгальтер или носки. Футболки, шортов и кед будет достаточно. Она потянула свое ноющее правое плечо. Ее плеча тоже будет достаточно.
        Ракетка Скотта Сондерса стояла - ручкой вверх, сеткой вниз, - прислоненная к кабине душа. Для нее эта ракетка была тяжеловата, да и пальцы ее едва обхватывали ручку. Но она же не собирается играть этой ракеткой целый матч. Все будет отлично, подумала Рут, возвращаясь в дом.
        Скотта она нашла в прачечной. Он даже не удосужился надеть трусы. Он натянул на себя шорты, засунул трусы в правый передний карман, носки затолкал в левый, потом надел туфли, но зашнуровывать их не стал. Он натягивал через голову футболку, когда Рут подловила его низким задним ударом по правой коленке. Скотту удалось просунуть голову в футболку, может быть, за полсекунды до того, как Рут нанесла ему удар по лицу движением предплечья. Он закрыл лицо руками, но Рут принялась молотить его ребром ракетки. Она била его по локтям - то справа, то слева, по обеим локтям. Предплечья у него онемели, и он не мог поднять руки, чтобы защитить лицо. Одна бровь у него уже была рассечена. Она нанесла два удара с заносом ракетки назад по его обеим ключицам - при первом порвались несколько струн на ракетке, при втором отломалась ручка.
        Ручка тем не менее оставалась довольно эффективным орудием. Рут продолжала колотить его по всем местам, которые подворачивались ей под удар. Он попытался выбраться из прачечной на четвереньках, но его правая коленка не выдержала его веса, а левая ключица была сломана. Поэтому Скотт не мог ползти. С каждым ударом Рут повторяла счет их геймов - довольно унизительная литания.

«Пятнадцать - восемь, пятнадцать - шесть, пятнадцать - девять, пятнадцать - пять, пятнадцать - один!»
        Когда Скотт, закрыв лицо руками, замер в нелепой позе кривобокого молельщика, Рут прекратила молотить его. Помогать ему она не стала, но позволила подняться на ноги. Правая коленка у него была повреждена, и он сильно хромал, и наверняка каждый шаг отдавался сильной болью в его сломанной ключице. Бровь у него была сильно рассечена и кровоточила. Рут на безопасном расстоянии проследовала за Скоттом до машины. Она еще не выпускала ручку ракетки, вес которой без оголовника был для нее в самый раз.
        Она с мимолетным сочувствием подумала о его правой коленке, но только в той мере, в какой травма могла повлиять на его способность управлять машиной. Потом она увидела, что машина у него с автоматической коробкой передач - он мог давить на педаль газа и тормоза левой ногой, если правая его не слушалась. Ее угнетало, что она с одинаковым презрением относится к мужчине, который водит машину с автоматической коробкой передач, и к мужчине, способному ударить женщину.

«Господи Иисусе, посмотрите на меня - я настоящая дочка своего отца!» - подумала Рут.
        После ухода Скотта Рут нашла оголовник его ракетки в прачечной и бросила его в помойку вместе с тем, что осталось от ручки. Потом она запустила в стиральную машину свою сквошную одежду, кое-что из нижнего белья и полотенца, которыми пользовались они со Скоттом. Ей в первую очередь хотелось услышать звук работающей стиральной машины, и он и в самом деле успокоил ее. В пустом доме было слишком тихо.
        Потом она выпила почти целую кварту воды и - опять голая - понесла чистое полотенце и два пакета со льдом к бассейну. Она долго принимала горячий душ в кабинке у бассейна, два раза намылилась, два раза сполоснула голову, а потом села на нижнюю ступеньку в мелкой части бассейна. Она приложила один пакет со льдом к правому плечу, а другой - к лицу, закрыв им скулу и правый глаз. Рут избегала смотреть в зеркало, но чувствовала, что скула и глаз распухли - правый глаз почти не открывался, смотрел сквозь щелочку. Утром глаз совсем закроется.
        После горячего душа вода в бассейне поначалу показалась ей холодной, но на самом деле она была шелковистой, мягкой и гораздо теплее воздуха. Ночь стояла безоблачная, и на небе сверкали миллионы звезд. Рут надеялась, что и следующая ночь - когда ей нужно будет лететь в Европу - будет такой же безоблачной, но она слишком устала и не могла себя утруждать более глубокими размышлениями о предстоящем ей путешествии; она замерла, чтобы лед поскорее заглушил ноющую боль.
        Она сидела так неподвижно, что к ней подплыла маленькая лягушка; Рут подставила ей ладонь, а потом вытянула руку и выпустила лягушку на настил, и лягушка поскакала прочь. Хлорка, растворенная в воде, в конечном счете убила бы ее. Потом Рут принялась тереть ладонь под водой, пока ощущение лягушачьей слизи (напомнившей о совсем недавнем ее опыте со смазкой) на коже не прошло.
        Услышав, что стиральная машина остановилась, она вылезла из бассейна и переложила белье в сушилку, потом прошла в собственную спальню и легла на свои чистые простыни, прислушиваясь к успокаивающему знакомому бряканью или стуканью чего-то вращающегося и вращающегося в барабане сушилки.
        Но позднее, когда она встала с кровати и прошла в туалет, обнаружилось, что ей больно мочиться, и еще она почувствовала что-то в новом месте - где-то глубоко в ее чреве, - где достал ее Скотт Сондерс. Там у нее тоже болело. Эта, другая, боль была не такой уж резкой - тупой, как накануне месячных, только до месячных ей было еще далеко, к тому же там у нее прежде не болело.
        Утром она позвонила Алану домой, пока он еще не успел уехать в издательство.
        - Ты не станешь любить меня меньше, если я брошу сквош? - спросила его Рут. - Мне кажется, у меня пропадет желание играть… то есть после того, как я обыграю отца.
        - Конечно, я не буду любить тебя меньше, - сказал ей Алан.
        - Ты для меня слишком хорош, - сказала она.
        - Я тебе говорил, что люблю тебя, - ответил он.

«Боже мой, он ведь и в самом деле любит меня!» - подумала Рут. Но сказала она ему только:
        - Я тебе позвоню еще из аэропорта.
        Рут обследовала синяки у себя на груди; синяки у нее были и на бедрах и ягодицах, но Рут не видела их все, потому что могла видеть только левым глазом. Она по-прежнему не хотела заглядывать в зеркало. Она и не глядя знала, что к правому глазу ей нужно прикладывать лед, что и делала. Правое плечо у нее онемело и саднило, но ей надоело прикладывать лед к плечу. И потом, у нее были дела. Она только-только закончила паковаться, когда домой вернулся ее отец.
        - Боже мой, Рути, кто это тебя?
        - Ударилась на корте, - солгала она.
        - С кем ты играла? - спросил отец.
        - Главным образом сама с собой, - сказала она.
        - Рути, Рути… - сказал отец.
        Вид у него был усталый. Он не выглядел на семьдесят семь, но Рут решила, что по виду ему вполне можно дать за шестьдесят. Она любила ровную кожу на тыльной стороне его миниатюрных квадратных рук. Рут поймала себя на том, что смотрит ему на руки, потому что не может посмотреть ему в глаза, по крайней мере своим распухшим правым глазом.
        - Рути, я сожалею, - начал он, - что так получилось с Ханной…
        - Я не хочу об этом слышать, папа, - сказала ему Рут. - Это все та же история - свинья грязи найдет.
        - Рути, но Ханна… - попытался сказать ее отец.
        - Я и имени ее не хочу слышать, - сказала Рут.
        - Хорошо, Рути.
        Ей был невыносим его вид побитой собаки - она знала, что он любит ее больше всех на свете. Хуже того, Рут знала, что тоже любит его; она любила его больше, чем Алана, и уж конечно больше, чем Ханну. Не было такого человека, которого Рут любила или ненавидела бы так сильно, как она любила и ненавидела своего отца, но она только сказала ему:
        - Возьми ракетку.
        - Ты же ничего не увидишь этим своим глазом, - сказал ей отец.
        - Я все увижу другим, - ответила ему Рут.
        Рут дает отцу урок вождения
        Писать ей все еще было больно, но Рут пыталась не думать об этом. Она быстро надела свою одежду для сквоша, потому что хотела быть на корте, начать разогревать мяч, до того как отец будет готов к игре. Еще она хотела стереть синий мелок, которым была обозначена мертвая точка на передней стене. Рут и без этой отметки знала ее местоположение.
        Мяч уже был разогретый и очень живой, когда Рут ощутила почти незаметное дрожание пола - это поднимался по лестнице ее отец. Она сделала спринтерский бросок к передней стене, потом развернулась и сделала такую же пробежку к задней, успев все это до того, как отец дважды стукнул ракеткой по двери и открыл ее. В том новом месте, где Скотт Сондерс достал ее сзади, Рут чувствовала лишь спазмы боли. Если ей не придется много бегать, все будет в порядке.
        Большей проблемой было то, что она не видела правым глазом. Наверняка возникнут моменты, когда она не сможет видеть, где находится отец. Тед не носился по корту, его перемещения были минимальны, но если он двигался, то делал это плавно. Если ты его не видишь, то не знаешь, где он находится.
        Рут понимала, что очень важно выиграть первый гейм. Лучше всего Тед играл в середине матча.

«Если мне повезет, - подумала Рут, - то мертвую точку он сможет выявить только после первого гейма».
        Они еще разогревались, когда она поймала отца на том, что он косится на переднюю стену в поисках синей метки.
        Она выиграла первый гейм со счетом 18:16, но к этому времени отец уже нашел мертвую точку, и Рут опаздывала к мячу после его резких подач, в особенности если ей приходилось принимать мяч в левой части корта. Ничего не видя правым глазом, она вынуждена была почти полностью поворачиваться к нему при его подаче. Два следующих гейма Рут проиграла со счетом 12:15 и 16:18, но пусть отец теперь и вел со счетом 2:1 - именно он после третьего гейма приложился к бутылке с водой.
        Четвертый гейм Рут выиграла 15:9. Отец проиграл последнее очко, попав в жестянку, - это был первый случай, когда кто-то из них попал в жестянку. Счет по геймам стал ничейным - 2:2. У нее случался такой ничейный счет с отцом и прежде, и она неизменно проигрывала. Много раз перед пятой партией отец говорил ей: «Я думаю, ты меня побьешь, Рути». Но побитой оказывалась именно она. На этот раз он ничего не сказал. Рут отхлебнула немного воды и смерила отца долгим взглядом своего единственного зрячего глаза.
        - Я думаю, что побью тебя, папа, - сказала она ему.
        Пятый гейм она выиграла со счетом 15:4. Отец опять проиграл последнее очко, попав в жестянку. Характерный звук жестянки оставался в ее ушах в течение следующих четырех или пяти лет.
        - Хорошая работа, Рути, - сказал Тед.
        Он торопился покинуть корт, чтобы взять новую бутылку с водой. Рут тоже пришлось поспешить, чтобы успеть шлепнуть его по заднице ракеткой, когда он выходил через дверь. Ей хотелось обнять его, но он даже не заглянул в ее единственный зрячий глаз.

«Какой он странный человек!» - подумала она. Потом она вспомнила странности Эдди О'Хары, пытавшегося спустить мелочь в унитаз. Может быть, все мужчины странные.
        Странно, что отец считал естественным ходить перед ней нагишом. С того момента, как у нее начали развиваться груди, а развивались они весьма быстро, Рут стало неловко ходить нагишом перед отцом. И в то же время они принимали вместе душ и купались нагишом в бассейне… может быть, все это было только семейной традицией, своего рода ритуалом? Так или иначе, в теплую погоду это был ожидаемый ритуал, неотделимый от игры в сквош.
        Но после поражения отец ее казался старым и усталым; Рут была невыносима мысль увидеть его голым. И она не хотела, чтобы он увидел синяки на ее грудях, а еще на бедрах и ягодицах. Отец мог бы еще поверить, что синяк под глазом - следствие травмы на корте, но он был достаточно искушен в сексе, чтобы понять: синяки на теле она никак не могла получить, играя в сквош. Она решила, что избавит его от лицезрения других синяков.
        Он, конечно же, не знал, что его пощадили. Когда Рут сказала ему, что примет горячую ванну вместо душа и купания в бассейне, отец почувствовал себя обиженным.
        - Рути, как мы сможем забыть об эпизоде с Ханной, если не поговорим о том, что случилось?
        - Мы поговорим о Ханне позднее, папа. Может, когда я вернусь из Европы.
        Двадцать лет пыталась она побить отца на корте, но вот теперь, добившись своего, она рыдала в ванне. Она не почувствовала ни малейшей радости в момент победы; вместо этого она плакала, потому что отец свел ее лучшую подругу к «эпизоду». Или это сама Ханна свела их дружбу к чему-то даже меньшему, чем интрижка с ее отцом?

«Да бога ради, прекрати ты это самоедство - через это нужно перешагнуть!» - сказала себе Рут.
        Ну хорошо, они оба предали ее - и что дальше?
        Она вылезла из ванны и заставила себя посмотреться в зеркало. Ее правый глаз был сплошной кошмар - прекрасный видок для начала поездки! Глаз распух и закрылся, скула распухла, но больше всего бросался в глаза синяк. На площади, приблизительно равной размеру кулака, кожа ее приобрела темноватый красно-лиловый оттенок - как заходящее солнце перед бурей; яркие тона были разбавлены черным. Синяк был такой кричащий, что в нем виделось что-то комическое. Она будет носить этот синяк на протяжении своего десятидневного турне по Германии; опухлость будет спадать, синяк - понемногу бледнеть и в конечном счете обретет землисто-желтый оттенок, но последствия, видимо, будут заметны на ее лице и в течение следующей недели в Амстердаме.
        Она намеренно не упаковала свое снаряжение для сквоша, даже кед не взяла. Она специально оставила ракетки в сарае. Момент был самый подходящий, чтобы оставить сквош в прошлом. Ее немецкий и нидерландский издатели организовали для нее матчи - придется им их отменить. У нее было очевидное (даже видимое) извинение. Она могла сказать, что у нее сломана скуловая кость и доктор посоветовал дать ей срастись. (Скотт Сондерс вполне мог сломать ей скуловую кость.)
        Ее синяк был не очень похож на травму, полученную на корте; если бы она получила удар такой силы ракеткой противника, то в дополнение к синяку кожа у нее была бы рассечена и понадобились бы швы. Нужно говорить, что соперник случайно ударил ее локтем. Чтобы это случилось, Рут должна была стоять слишком близко к сопернику - поджимать его сзади. В такой ситуации воображаемый соперник Рут должен был быть левшой, иначе он не заехал бы ей в правый глаз. (Это в Рут говорила писательница: чтобы история выглядела правдоподобной, детали должны быть точны.)
        Она могла представить себе, что для ее будущих интервьюеров ситуация может показаться забавной: «Обычно у меня возникают трудности, когда я играю с левшами». Или: «Имея дело с левшами, всегда нужно быть готовым к неожиданностям». (Например, они трахают тебя сзади, после того как ты им сказала, что тебе не нравится такая поза, и они бьют тебя по лицу, когда ты им говоришь, что пора уходить… или трахают твою лучшую подружку.)
        Рут была достаточно хороша знакома с повадками левшей, чтобы сочинить достоверную историю.
        Они ехали в пробке по Южной Стейт-парквей недалеко от поворота в аэропорт, когда Рут решила, что победы, которую она одержала над отцом, ей недостаточно. Пятнадцать или больше лет каждый раз, когда они ехали куда-нибудь вместе, за рулем обычно сидела Рут. Но не сегодня. В Сагапонаке, когда она засовывала три своих места в багажник, отец сказал ей: «Давай лучше поведу я, Рути. Я вижу двумя глазами».
        Рут не стала спорить. Если за рулем сидел ее отец, она могла говорить ему что угодно, а он не смог бы посмотреть на нее, во всяком случае во время езды.
        Рут начала с рассказа о том, как ей понравился Эдди О'Хара, потом сказала, что ее мать подумывала о том, чтобы уйти от Теда до гибели мальчиков, а вовсе не Эдди подсказал ей эту мысль. И еще Рут сказала отцу, что ей известно - это он запланировал роман ее матери с Эдди; он их свел, понимая, как чувствительна может быть Марион к мальчику, который напоминает ей Томаса и Тимоти.
        - Рути, Рути… - начал говорить ее отец.
        - Смотри на дорогу и в зеркало заднего вида, - сказала она ему. - Если тебе одна только мысль придет в голову - посмотреть на меня, останови машину - за руль сяду я.
        - Твоя мать все время находилась в депрессии и знала об этом, - сказал ей отец. - Она знала, что окажет на тебя жуткое влияние. Это ужасно для ребенка - когда один из родителей постоянно находится в депрессии.
        Разговор с Эдди очень много значил для Рут, но все, что сказал ей Эдди, не имело никакого значения для ее отца. Может быть, именно поэтому ей особенно хотелось причинить боль отцу, когда она начала рассказывать ему про Скотта Сондерса.
        Будучи опытной романисткой, Рут ввела отца в эту историю с помощью ложного хода. Она начала со своей встречи со Скоттом в маршрутке, а потом перешла к их последующему матчу.
        - Значит, вот кто поставил тебе синяк! - сказал отец. - Меня это ничуть не удивляет. Он носится по всему корту, и у него слишком далекий замах - типичный теннисист.
        Рут рассказывала свою историю шаг за шагом. Дойдя до эпизода, когда она показала Скотту поляроидные снимки в нижнем ящике стола отца, Рут заговорила о себе в третьем лице. Отец не догадывался, что Рут знает об этих фотографиях, не говоря уже о ящике в ночном столике, в котором лежали презервативы и смазка.
        Когда она дошла до рассказа о своем первом сексуальном контакте со Скоттом и о том, как Скотт вылизывал ее, а она надеялась, что отец вернется домой и увидит их через открытую дверь в его спальню, Тед оторвал глаза от дороги - пусть всего и на долю секунды, - чтобы посмотреть на нее.
        - Давай-ка лучше притормози и пусти меня за руль, папа, - сказала ему Рут. - Один глаз, смотрящий на дорогу, все же лучше, чем два, смотрящие в сторону.
        Он смотрел на дорогу и в зеркало дальнего вида, а она продолжала свою историю. Креветки по вкусу были мало похожи на креветки, и ей не хотелось заниматься сексом во второй раз. Первая большая ошибка состояла в том, что она слишком долго каталась на Скотте. «Рут ему все мозги вытрахала», - так она это сформулировала.
        Когда она дошла до рассказа о телефонном звонке и о том, как Скотт Сондерс вошел в нее сзади (хотя она и предупредила его, что не любит так), ее отец снова оторвал глаза от дороги. Рут разозлилась на него.
        - Слушай, па, если ты не можешь сосредоточиться на дороге, значит, ты никудышный водитель. Съезжай на обочину - я сяду за руль.
        - Рути, Рути… - только и мог сказать он.
        Он плакал.
        - Если ты так расстроен, что не видишь дороги, это еще одна причина пустить за руль меня, па.
        Она рассказала, как стукалась макушкой об изголовье кровати и как ей поневоле пришлось прижиматься к нему ягодицами. А потом - как он ударил ее (не ракеткой для сквоша). («Рут решила, что это был удар несогнутой левой рукой - она даже не заметила, как это случилось».)
        Она свернулась калачиком и только надеялась, что он не будет бить ее еще. Потом, когда голова у нее прояснилась, она спустилась по лестнице и нашла ракетку Скотта. Первым ударом она вывела из строя его коленку.
        - Это был низкий удар слева, - объяснила она. - Естественно, ребром.
        - Значит, сначала коленку? - прервал ее отец.
        - Коленку, лицо, оба локтя, обе ключицы - в таком порядке, - сказала ему Рут.
        - Он не мог идти? - спросил ее отец.
        - Он не мог ползти, - сказала Рут. - Идти он мог, хромая.
        - Господи, Рути…
        - Ты видел знак - съезд в аэропорт? - спросила она его.
        - Да, видел, - сказал он.
        - По тебе не похоже, что видел, - сказала ему Рут.
        Потом она сообщила ему, что ей до сих пор больно писать и у нее боль в новом месте - где-то внутри.
        - Это пройдет, я уверена, - сказала она, оставляя третье лицо. - Нужно только помнить, что мне нельзя в этом положении.
        - Я убью этого сукина сына! - сказал ей отец.
        - Не стоит беспокоиться! - сказала Рут. - Ты можешь по-прежнему играть с ним в сквош - когда он снова будет в состоянии бегать. Он довольно средний игрок, но для тебя это будет неплохой разминкой - потренироваться с ним можно.
        - Он фактически тебя изнасиловал! Он тебя ударил! - закричал ее отец.
        - Но ведь ничего не изменилось, - гнула свое Рут. - Ханна по-прежнему моя лучшая подруга. Ты все еще мой отец.
        - Хорошо, хорошо - я тебя понял, - сказал ей отец.
        Он попытался вытереть слезы с лица рукавом своей старой фланелевой рубашки. Рут любила эту рубашку, потому что отец носил ее, когда она была маленькой девочкой. Она с трудом удержалась - не сказала ему, чтобы он держал баранку двумя руками.
        Вместо этого она напомнила ему, каким рейсом улетает и какой терминал ему нужно искать.
        - Ты ведь видишь, да? - спросила она. - Это «Дельта».
        - Вижу, вижу. Я знаю, что «Дельта», - сказал он ей. - И я понял, что ты хочешь сказать. Понял.
        - Не думаю, что ты когда-нибудь сможешь понять, - сказала Рут. - Не смотри на меня - мы еще не остановились! - пришлось ей напомнить ему.
        - Рути, Рути… Прости меня, прости…
        - Ты видишь, где тут написано «Вылеты»? - спросила она его.
        - Да, вижу, - сказал он.
        Точно так же он сказал ей: «Хорошая работа, Рути», когда она побила его в этом треклятом сарае.
        Когда ее отец наконец-то остановил машину, Рут сказала:
        - Хорошая езда, папа.
        Если бы она знала, что это их последний разговор, она, наверно, попыталась бы помириться с ним. Но она видела, что на сей раз действительно одержала над ним победу. Ее отец потерпел слишком тяжелое поражение, чтобы можно было поднять ему настроение, просто сменив тему. И потом, боль в новом месте по-прежнему беспокоила ее.
        Потом уже Рут думала, что ей было бы достаточно хотя бы помнить, что она поцеловала его на прощание.
        Прежде чем сесть в самолет, Рут позвонила Алану из «краун рум»[Авиакомпания
«Дельта» предоставляет ВИП-услуги (в частности, специальные залы - «краун румс») членам своего специального клуба «Краун рум клаб».] «Дельты». Голос у него по телефону был взволнованный или, может, слишком уж искренний. Ей было больно думать о том, что он может подумать про нее, если когда-нибудь узнает историю со Скоттом Сондерсом. (Алан никогда не узнает про Скотта.)
        Ханна прослушала-таки послание Алана на автоответчике и позвонила ему, но Алан свел разговор к минимуму. Он сказал Ханне, что все в порядке, что он говорил с Рут и та «жива и здорова». Ханна предложила встретиться и позавтракать вместе или выпить - «чтобы поговорить о Рут», - но Алан сказал, что с нетерпением ждет встречи с нею и Рут, когда Рут вернется из Европы.
        - Я никогда не говорю о Рут, - сказал он ей.
        В этот момент, как никогда прежде, Рут была близка к тому, чтобы сказать Алану, что любит его, но она все еще слышала тревогу в его голосе, и это беспокоило ее; как ее редактор он ничего от нее не утаивал.
        - Что случилось, Алан? - спросила Рут.
        - Так… - начал он, и ей показалось, что она слышит отца. - Ничего серьезного. Это может подождать.
        - Скажи мне, - настаивала Рут.
        - Тут было кое-что в почте от твоих почитателей, - сказал ей Алан. - Обычно ее никто не читает - мы просто переправляем ее в Вермонт. Но это письмо было адресовано мне, то есть твоему редактору. И я его прочел. Но на самом деле это письмо тебе.
        - Это ненавистническое письмо? - спросила Рут. - Я таких немало получаю. И это все?
        - Да, пожалуй, все, - сказал Алан. - Но оно такое огорчительное. Я думаю, ты должна его прочесть.
        - Я его прочту - когда вернусь, - сказала ему Рут.
        - Может, отправить его тебе факсом в отель? - предложил Алан.
        - Оно угрожающее? Вроде как от маньяка? - спросила она.
        От слова «маньяк» у нее всегда мурашки бежали по телу.
        - Нет, оно от вдовы - рассерженной вдовы, - сказал ей Алан.
        - Ах, это? - сказала Рут.
        Этого она ожидала. Когда она писала об абортах и ее героиня принимала решение не делать аборт, она получала сердитые письма от женщин, которые делали себе аборты; когда она писала о деторождении и ее героиня принимала решение не иметь детей… или когда она писала о разводах и ее героиня решала не разводиться (или не выходить замуж)… она всегда получала такие письма. Ей писали люди, принимавшие игру воображения за правду или обвинявшие ее в том, что ее воображение не дотягивает до правды; всегда одно и то же.
        - Алан, бога ради, - сказала Рут, - неужели тебя выбил из колеи очередной читатель, который требует, чтобы я писала о том, что знаю?
        - Это письмо немного другое, - ответил Алан.
        - Ну, хорошо, пришли мне его факсом, - сказала она.
        - Я не хочу тебя волновать.
        - Тогда не присылай! - сказала Рут. Потом ей вдруг в голову пришла одна мысль, и она спросила: - Постой, эта вдова - маньячка или просто рассерженная?
        - Слушай, я тебе отправлю его факсом, - сказал он.
        - Это что - из разряда вещей, которые следует показать ФБР? Что-то в таком роде? - спросила Рут.
        - Нет-нет… не похоже на это. Не думаю, - сказал он.
        - Я жду факса, - сказала она.
        - Он будет там к твоему прибытию, - пообещал ей Алан. - Bon voyage![Хорошего путешествия (фр.).]

«Ну почему женщины становятся абсолютно невыносимыми читателями, когда затрагивается что-то для них личное?» - подумала Рут.
        Почему женщина полагает, что случившееся с ней (выкидыш, брак, развод, потеря ребенка или мужа) - единственный случай в этом роде? Или дело в том, что большинство читателей Рут - женщины, а женщины, пишущие авторам и рассказывающие им про свои катастрофы, - самые затраханные из всех женщин?
        Рут сидела в «краун рум» «Дельты», прижимая стакан со льдом к правому глазу. Видимо, ее отсутствующее выражение вкупе с бросающейся в глаза травмой подвигло одну из пассажирок - пьяную женщину - заговорить с ней. На бледном, осунувшемся лице женщины, приблизительно ровесницы Рут, застыло суровое выражение. Она была очень худой - заядлая курильщица с хрипловатым голосом и южным акцентом, усугубленным алкоголем.
        - Кто бы он ни был, детка, тебе без него лучше, - сказала женщина Рут.
        - Это сквош.
        - Он тебя шарахнул сквошем?[Английское squash помимо спортивной игры имеет значение «баклажан».] - пробормотала женщина. - Черт! Наверно, здоровенный был сквош!
        - Да, здоровенный, - с улыбкой признала Рут.
        В самолете Рут быстро выпила два стакана пива, а когда ей приспичило в туалет, она с облегчением почувствовала, что боль стала меньше. В первом классе было еще только три пассажира, и место рядом с ней оказалось свободно. Она попросила стюардессу не подавать ей ужина, но разбудить к завтраку.
        Рут откинула спинку кресла, укрылась одеялом и попыталась удобно устроить голову на маленькой подушечке. Спать она могла на спине или на левой стороне - правая сторона ее лица слишком болела, и лечь на нее было невозможно. Последняя ее мысль, перед тем как она погрузилась в сон, была: «Опять Ханна оказалась права. Я слишком сурова с отцом. (В конечном счете, как поется в песне, он ведь всего лишь мужчина[Имеется в виду песня, исполняемая Тиной Тернер, «Stand by Your Man».] .)»
        Вдова на всю оставшуюся жизнь
        Это Алан был виноват. Рут никогда бы не мучилась всю ночь из-за очередного ненавистнического письма или из-за нового маньяка-поклонника, но Алан был слишком встревожен, говоря ей о рассерженной вдове.
        Было время, когда она отвечала на все письма своих поклонников. Писем было немало - в особенности после первого ее романа, - но она заставляла себя. Нет, на хамские письма она не отвечала - если тон письма был нагловат, Рут выбрасывала письмо в помойку. («Поначалу - невзирая на ваши незаконченные предложения - я даже получала некоторое удовольствие от вашей книги, но повторяющиеся от страницы к странице неточности вкупе с бесконечными запятыми и неправильным употреблением слова
«предположительно» в конечном счете вывели меня из себя. Я остановилась на странице 385, когда самый вопиющий пример вашего бакалейного стиля заставил меня закрыть книгу и поискать прозу получше вашей».) Кто стал бы отвечать на подобную писанину?
        Но критические письма чаще всего касались содержания ее романов. («Вы в ваших книгах во все вносите чувственный элемент, и это вызывает у меня отвращение. В частности, в ваших романах непомерное место занимают всяческие отклонения».)
        Что касается так называемых «отклонений», то Рут знала: для некоторых читателей оскорбительно было уже одно их присутствие - что уж там говорить о смаковании. К тому же Рут Коул вовсе не была уверена, что она и в самом деле непомерное внимание уделяет «отклонениям». Главное ее опасение состояло в том, что «отклонения» эти распространились так широко, что какое внимание ни уделяй им, непомерным оно не будет.
        Неприятности у Рут возникали потому, что она обычно отвечала на хорошие письма, но именно на хорошие письма как раз и не следовало отвечать. Особенно опасны письма, автор которых утверждает, что ему (ей) не только понравилась книга Рут Коул, но что эта книга изменила его (ее) жизнь.
        В этом наблюдалась некая последовательность. Автор письма всегда провозглашал свою нетленную любовь к одной или более книгам Рут; обычно находились и личные параллели с тем или иным персонажем. Рут отвечала, благодаря автора за его или ее письмо. Второе письмо от этого же корреспондента было уже более требовательным; нередко к письму прилагалась и рукопись. («Мне понравилась ваша книга, я знаю - вам понравится моя», - что-нибудь в таком роде.) Нередко автор письма предлагал встречу. В третьем письме корреспондент писал, как его обидело, что Рут не ответила на его второе письмо. Отвечала Рут на третье письмо или нет, четвертое письмо всегда было гневным или становилось первым в ряду многих гневных. Так оно всегда и происходило.
        В известном смысле, думала Рут, бывшие поклонники (поклонники, разочарованные тем, что им не удалось познакомиться с нею лично) опаснее зануд, которые выказывали свою неприязнь в первом же письме.
        Работа писателя требует уединения, настоящий писатель практически должен был стать затворником. С другой стороны, издание книги - событие до ужаса публичное. В том, что касается публичной части процесса, Рут никогда не отличалась особым искусством.
        - Guten Morgen, - прошептала ей в ухо стюардесса. - Fruhstuck[Завтрак (нем.).] … - После ночных сновидений Рут чувствовала себя разбитой, но она проголодалась, и у кофе был бодрящий аромат.
        По другую сторону прохода брился сидящий там джентльмен. Он сидел, наклонившись над подносом с завтраком и глядя в маленькое зеркало, которое держал в руке; электрическая бритва издавала звук, похожий на жужжание насекомого, бьющегося о стекло. Внизу, под завтракающими, лежала Бавария, зеленевшая по мере того, как рассеивались облака; первые лучи утреннего солнца выжигали туман; ночью шел дождь, и посадочная полоса, когда самолет приземлился в Мюнхене, все еще была мокрой.
        Рут любила Германию и своих немецких издателей. Она уже в третий раз прилетала сюда, и программа, как и всегда, была расписана заранее, а ей все подробности сообщены заблаговременно. Она не сомневалась, что ее интервьюеры прочтут ее книги.
        Портье в отеле ждал ее раннего прибытия - номер был уже подготовлен. Издатель прислал цветы и фотокопии самых первых рецензий на ее книгу - хороших рецензий. Немецкий Рут был далеко не хорош, но она по меньшей мере поняла, что про нее пишут. В Экзетере и в Мидлбери немецкий был единственным иностранным языком, который она изучала. Немцам она, так ей казалось, нравится за то, что, по крайней мере, пытается говорить на их языке, хотя это у нее плохо получается.
        В первый день она собиралась продержаться и не уснуть до полудня, потом вздремнуть часа на два или три - вполне достаточно, чтобы компенсировать разницу во времени. Первые ее чтения были назначены на этот вечер - во Фрайзинге[Город в Германии к северу от Мюнхена.] . Позднее в этот уик-энд ее перевезут из Мюнхена в Штутгарт. Все было ясно.

«Яснее, чем когда-либо дома!» - думала Рут, когда женщина за стойкой регистрации сказала: «Ой, тут для вас факс».
        Злобное письмо от рассерженной вдовы - Рут на какое-то время забыла о нем.
«Willkommen in Deutchland*, - сказала женщина за регистрационной стойкой вслед Рут, которая повернулась и пошла за коридорным к лифту. («Добро пожаловать в Германию!»)

«Моя дорогая, - начиналось письмо от вдовы, - на сей раз вы зашли слишком далеко. Может быть, о вас вполне справедливо написано в одной из прочитанных мною рецензий, где сказано, что у вас "сатирический дар: свести в одной книге столько болезней общества и человеческих слабостей" или "собрать бессчетные нравственные уродства нашего времени в жизни одного персонажа". Но не все в нашей жизни - комический материал, есть трагедии, которые противятся юмористической интерпретации. Вы зашли слишком далеко».

«Я была замужем пятьдесят пять лет, - продолжала вдова. (Рут решила, что покойный муж ее корреспондентки был владельцем похоронного бюро.) - Когда умер мой муж, жизнь моя остановилась. Он значил для меня все. Потеряв его, я потеряла все. А что вы скажете о вашей матери? Вы полагаете, что она нашла способ взглянуть на гибель ваших братьев в комическом свете? Вы думаете, что женщине, которая бросила вас и вашего отца, могут понравиться такие сатирические интерпретации ее жизни? - ("Да как она смеет?" - подумала Рут Коул.)
        Вы пишете об абортах, о деторождении, об усыновлении, но вы даже никогда не были беременны. Вы пишете о разведенных и вдовствующих женщинах, но сами никогда не были замужем. Вы пишете о том, когда вдова может позволить себе вернуться в свет, но такого понятия, как вдова на год, не существует. Я буду вдовой всю оставшуюся жизнь.
        Гораций Уолпол когда-то писал: "Мир - комедия для думающих и трагедия для чувствующих". Но реальный мир трагичен и для тех, кто думает, и для тех, кто чувствует. Комичен он только для тех, кто идет по жизни счастливчиком».
        Рут заглянула в конец письма, потом в начало, но обратного адреса нигде не было, и сердитая вдова не подписалась.
        Кончалось ее письмо так:

«Все, что мне осталось, - это молитва. Я буду молиться и за вас. Как нужно молиться за вас, которая в ваши годы не была замужем, ни разу? Я буду молиться, чтобы вы вышли замуж. Может быть, у вас будет ребенок. Может - нет. Мы с мужем так любили друг друга, что нам никогда не были нужны дети - дети могли бы все испортить. Но еще важнее - я буду молиться, чтобы вы по-настоящему любили вашего мужа… и чтобы вы потеряли его. Я буду молиться за то, чтобы вы стали вдовой на всю жизнь. Тогда вы поймете, насколько не отвечает действительности то, что вы написали о реальном мире».
        Вместо подписи стояло: «Вдова на всю оставшуюся жизнь». Был еще и постскриптум, от которого у Рут мурашки побежали по коже: «У меня много времени на молитвы».
        Рут пошлет факс Алану с вопросом - нет ли имени или адреса сердитой вдовы на конверте или хотя бы названия города, откуда было отправлено письмо. Но ответ будет таким же тревожным, как и письмо, которое было доставлено в издательство
«Рэндом хаус» на Восточной Пятидесятой улице какой-то женщиной, а может, и не женщиной - секретарь точно не запомнил.
        Если молящаяся вдова пробыла замужем пятьдесят пять лет, значит, ей должно быть под восемьдесят, а может, и под девяносто! Может быть, у сердитой вдовы и было много времени для молитв, вот только жить ей оставалось всего ничего.
        Большую часть дня Рут проспала. Письмо ворчливой старухи расстроило ее, но не до бессонницы. И может, это было справедливо; если какая-либо книга оказалась хорошей, то для кого-нибудь она неизбежно станет пощечиной.

«Письмо сердитой старухи не погубит моего турне», - решила для себя Рут.
        Она будет писать, будет отправлять открытки, будет делать записи в своем дневнике. Рут была исполнена решимости вернуть себе душевное равновесие в Германии (вот только во Франкфурте, на книжной ярмарке, расслабиться и отдохнуть не было времени). Судя по ее дневниковым записям и открыткам, ей это в некоторой мере удалось. Даже во Франкфурте!
        Дневник Рут и избранные открытки
        Во Фрайзинге чтения прошли неплохо, но либо я, либо публика были скучнее, чем я ожидала. Потом обед в помещении бывшего монастыря со сводчатыми потолками - я слишком много выпила.
        Каждый раз, попадая в Германию, я поражаюсь контрасту, например в холле такого заведения, как «Вьер яресцайтен»[Название сети немецких отелей.] , между богато одетыми постояльцами отеля (бизнес-класс, тут всегда блюдут приличия) и нарочито растрепанными журналистами, которые словно соревнуются в неряшливости, как юнцы, решившие подразнить своих родителей. Общество находится в уродливом противостоянии с самим собой - в такой же мере, как и наше, но оно опережает наше и даже может дать ему фору.
        Я либо еще не оправилась после перелета, либо у меня в голове зреет замысел нового романа - я абсолютно ничего не могу читать, не заглянув вперед. Перечень блюд, подаваемых в номера; список услуг, предоставляемых отелем; «Жизнь Грэма Грина» Нормана Шерри, первый том, который я не собиралась брать с собой, - должно быть, автоматически сунула в багаж. Единственное, что я могу читать, - последние строки абзацев, которые кажутся важными, последние предложения, после которых строку заполняют пробелы. Лишь время от времени в середине абзаца встречается предложение, выделяющееся из других. И я неспособна читать что-либо последовательно - мои мысли перескакивают вперед.
        Шерри пишет о Грине: «Его копание в нездоровом, отвратительном, сексуальном и извращенном уводит его в разных направлениях, как свидетельствует о том его дневник». Интересно, свидетельствует ли об этом и мой дневник. Надеюсь - да. Меня раздражает, что копание в нездоровом, отвратительном, сексуальном и извращенном считается приемлемым (чтобы не сказать естественным) для писателей-мужчин; я, несомненно, выиграю как писатель, если мне хватит мужества еще глубже закапываться в нездоровое, отвратительное, сексуальное и извращенное. Но женщинам, копающимся в таких вещах, дают понять, что это стыдно, или же они сами, пытаясь защититься от нападок, бахвалятся своей отвагой и выставляют себя в вульгарно-смешном свете.
        Скажем, если бы я заплатила проститутке за то, чтобы она позволила мне понаблюдать за ней с клиентом, увидеть все подробности самого потаенного действия… разве не этим в некотором роде должен заниматься и писатель? Но в то же время для писателей-женщин остаются запретные темы. Это что-то вроде двойных стандартов, с которыми подходят к сексуальному прошлому: если сексуальное прошлое есть у мужчины, то это вполне допустимо, оно даже делает его привлекательным, но если сексуальное прошлое есть у женщины, то лучше ей об этом помалкивать.
        Вероятно, у меня зарождается замысел нового романа; слишком уж я рассеянна, чтобы это можно было объяснить одной разницей во времени. Я думаю о женщине-писателе, она гораздо более склонна к экстремизму, чем я, - и как писатель, и как женщина. Она пытается охватить все, увидеть все детали, вовсе не обязательно, чтобы она хотела оставаться одинокой, но она считает, что брак будет ограничивать ее свободу. Нет, она вовсе не хочет испытать все - она вовсе не искательница сексуальных приключений, - она хочет все увидеть.
        Скажем, она платит проститутке, чтобы та позволила ей подсмотреть за ней с клиентом. Скажем, она боится сделать это одна и, предположим, приглашает с собой любовника. (И конечно, плохого любовника.) И то, что проявляется в любовнике вследствие подсматривания за проституткой, настолько унизительно (настолько позорно), что это заставляет женщину-писателя изменить свою жизнь.
        Случается нечто не просто нездоровое - нечто слишком отвратительное, слишком извращенное. Этот роман - демонстрация своего рода сексуального неравенства: женщина-писатель в своем желании наблюдать заходит слишком далеко. Потому что, если говорить без обиняков, происходит вот что: если бы писателем был мужчина, то этот эпизод с проституткой не вызвал бы у него чувства вины, не стал бы поводом для унижения.
        Норман Шерри, биограф Грина, пишет о «праве - и потребности - романиста использовать как свой собственный опыт, так и опыт других людей». Мистер Шерри полагает, что есть некоторая жестокость в этом «праве» романиста, в этой ужасной
«потребности». Но соотношение между наблюдением и воображением достаточно сложно, его нельзя описать одной только жестокостью. Человек должен вообразить, придумать хорошую историю, а потом добавить к ней детали, которые сделали бы ее достоверной. Можно, конечно, попытаться придать деталям вид достоверности, если некоторые из деталей и в самом деле достоверны. Личному опыту придают слишком уж большое значение, но наблюдение необходимо.
        Да, это определенно не разница во времени - это роман. Начинается он с того, что героиня платит проститутке, - действие, традиционно считающееся постыдным. Да нет, глупая, - он начинается с плохого любовника! Он у меня, конечно, будет левшой. Рыжеватым блондином…
        Меня тошнит от предупреждений Ханны, которая говорит, что я должна выключить мои биологические часы и выйти замуж (или не выходить замуж) по «нормальным» причинам, а не «всего лишь» потому, что мое тело полагает, будто хочет иметь ребенка. Ханна, возможно, родилась без биологических часов, но она явно реагирует на все прочее, чего вроде бы требует ее тело, пусть оно и не требует ребенка.
        (На открытке Ханне с изображением витрины с сосисками мюнхенского Viktualienmarkt[Продуктовый рынок (нем.).] .)
        Я ТЕБЯ ПРОЩАЮ, НО ТЫ СЕБЯ ПРОЩАЕШЬ СЛИШКОМ ЛЕГКО. ВСЕГДА СЛИШКОМ ЛЕГКО. ЦЕЛУЮ. РУТ.
        Переезд из Мюнхена в Штутгарт; поля с красными, синими и зелеными капустными кочанами. Как произносить Schwubische Alb? В Штутгарте находится на Шиллерштрассе современный отель, сплошное стекло. Как произносить Schlossgarten?
        Все вопросы молодых людей из аудитории после моих чтений касаются социальных проблем в Штатах. Они видят в моих книгах критику американского общества, а потому приглашают меня заявить о моем антиамериканизме. (Интервьюеры выступают с таким же приглашением.) А теперь - ввиду их грядущего воссоединения - немцы хотят еще знать, что я думаю о них. А что американцы вообще думают о немцах? Радуемся ли мы их грядущему воссоединению?
        Я бы предпочла говорить о том, как сочиняются романы, говорю я им. Но они этого не хотят. Мое отсутствие интереса к тому, что интересует их, вполне искренне - вот все, что я могу им сказать. Им не нравится мой ответ.
        В новом романе проститутка должна быть зрелой женщиной - особой, не слишком отталкивающей, на взгляд писательницы. Ее плохой любовник хочет проститутку помоложе, привлекательнее внешне, чем та, которую в конечном счете выбирает писательница. Читатель должен предчувствовать всю подлость любовника, но писательница ничего такого не замечает. Она сосредоточилась на своих наблюдениях за проституткой - не за клиентом проститутки и, уж конечно, не за рутинным механическим действием, но за окружающими деталями в комнате проститутки.
        Тут должно быть что-то, связанное с симпатиями и антипатиями, которые писательница испытывает к мужчинам; возможно, она спрашивает проститутку, как той удается преодолевать физическое отвращение к определенному типу мужчин. Есть ли такие мужчины, которым проститутка говорит «нет»? Ведь должны же быть! Не могут же проститутки быть безразличны к… ну, скажем, некоторым свойствам мужчин.
        Это должно случиться в Амстердаме: а) потому что проститутки там вполне доступны; б) потому что я еду туда; в) потому что мой нидерландский издатель - милый парень; я смогу его убедить познакомить меня с проституткой и помочь пообщаться с ней.
        Нет, глупая, - ты должна встретиться с ней наедине.
        Вот что мне нравится: почти неизменная напористость Алана. (Мне нравится, что у его напористости есть и свои границы.) И его критическое отношение - по крайней мере, к моему писательству. С ним я могу быть сама собой. Он терпелив со мной, он прощает меня. (Может, слишком уж терпелив.) С ним я чувствую себя в безопасности; я буду с ним чаше - буду больше с ним читать, выходить. Он не будет навязывать себя мне. (Он ведь не навязывал себя мне прежде.) Он будет хорошим отцом.
        Вот что мне не нравится: он прерывает меня; правда, он всех прерывает. Не то чтобы его застольные манеры - я имею в виду манеры есть - смущают меня; скорее меня отталкивает то, как он ест. Существует опасность, что и сексуально он окажется отталкивающим. И потом еще эти волосы на тыльных сторонах ладоней… Ладно, хватит!
        (На открытке Алану с изображением «даймлера» 1885 года в музее «Мерседес-бенц» в Штутгарте.)
        ТЕБЕ НУЖНА НОВАЯ МАШИНА? Я БЫ ХОТЕЛА ОТПРАВИТЬСЯ С ТОБОЙ В ДАЛЬНЕЕ ПУТЕШЕСТВИЕ. ЦЕЛУЮ. РУТ.
        Перелет из Штутгарта в Гамбург, потом на машине из Гамбурга в Киль. Там много коров. Мы в земле Шлезвиг-Гольштейн - родине коров с таким названием. Везет меня торговый представитель моего издателя. Я всегда узнаю что-нибудь новенькое от торговых представителей. Этот, например, объясняет мне, что мои немецкие читатели ждут от меня большего интереса к «политике», чем я проявляю. Торговый представитель говорит мне, что мои романы имеют политический контекст в том смысле, в каком его имеет любое описание общества. Торговый представитель говорит мне: «Ваши книги политизированы, а вы - нет!»
        Не знаю, то ли это критика в мой адрес, то ли просто констатация факта, но я ему верю. Этот же предмет возникает в вопросах от публики после чтений в Кюнстхалле в Киле - хорошая аудитория.
        Но я вместо этого пытаюсь говорить о писательстве.

«Я в некотором роде похожа на человека, который делает мебель, - говорю я им, - а потому давайте поговорим кое о чем, связанном со стульями или столами».
        По их лицам я вижу: им хочется, чтобы все это было сложнее, символичнее, чем на самом деле.

«Я задумала новый роман, - говорю я. - Он будет о том моменте в жизни женщины, когда она решает, что хочет выйти замуж - не потому, что в ее жизни появляется мужчина, за которого она искренне хочет замуж, просто она до смерти устала от плохих любовников».
        В зале смех - спорадический и обескураживающий. Я пытаюсь сказать это по-немецки. Смех становится громче, но я подозреваю, что его вызывает мой немецкий.

«Вероятно, это будет моя первая книга, написанная от первого лица, - говорю я им и теперь вижу, что они теряют всякий интерес как на английском, так и на немецком. - В этом случае она будет называться "Мой последний плохой любовник"». (На немецком название звучит ужасно, его встречают скорее с разочарованием, чем со смехом:
«Mein lezter schlimmer Freund». Похоже на роман о подростковой болезни.)
        Я делаю паузу, чтобы выпить воды, и вижу, как публика, в особенности из задних рядов, покидает зал. А оставшиеся мучительно ждут, когда я закончу. Мне не хватает мужества сказать им, что героиней нового романа будет писательница. Это окончательно подорвало бы их интерес. Нет уж, хватит о том, как пишутся романы, и о конкретных заботах романиста! Даже мне скучно пытаться занять людей рассказом о том, чем же я в действительности занимаюсь.
        Из окон моего номера в Киле я вижу паромы в заливе. Они циркулируют между Швецией и Данией. Может быть, когда-нибудь я отправлюсь на таком пароме с Аланом. Может быть, когда-нибудь я буду путешествовать с мужем, ребенком и няней.
        Писательница, о которой я думаю: на самом ли деле она считает, что замужество будет концом ее свободы, ее возможности наблюдать мир? Если бы она уже была замужем, то могла бы отправиться к проститутке вместе с мужем! У замужней писательницы может оказаться больше свободы наблюдать. Возможно, женщина, о которой я пишу, не знает этого.
        Интересно, стал бы Алан возражать или вместе со мной пошел бы наблюдать за проституткой с клиентом. Нет, конечно, он не стал бы возражать!
        Но вот кого бы мне и в самом деле стоило попросить пойти со мной, так это моего отца.
        (На почтовой открытке ее отцу с изображением проституток в их окнах на Гербертштрассе - улице красных фонарей в гамбургском квартале Сент-Паули.)
        ДУМАЮ О ТЕБЕ, ПАПА. ИЗВИНИ ЗА ТО, ЧТО НАГОВОРИЛА ТЕБЕ. ЭТО БЫЛО ПОДЛО. Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ! РУТИ.
        Перелет из Гамбурга в Кёльн; переезд из Кёльна в Бонн; великолепие университета.
        Впервые кто-то из аудитории задал мне вопрос о моем глазе. (В моих интервью об этом спрашивали все журналисты.) Это была молодая женщина - она была похожа на студентку и говорила на почти идеальном английском.
        - Кто вас ударил? - спросила она.
        - Мой отец, - сказала я. В зале внезапно воцарилась тишина. - Локтем. Мы играли в сквош.
        - Ваш отец так молод, что играет с вами в сквош? - спросила молодая женщина.
        - Нет, он не так молод, - сказала я ей, - но он в прекрасной форме для человека его лет.
        - Полагаю, вы побили его, - сказала студентка.
        - Да, я его побила, - ответила я.
        Но после чтений та же молодая женщина передала мне записку. В ней было написано:
«Я вам не верю. Вас кто-то ударил».
        Вот что мне еще нравится в немцах: они делают свои собственные умозаключения.
        Конечно же, если я напишу в первом лице роман о женщине-писательнице, то каждый обозреватель будет клеить к нему автобиографическую бирку - все будут думать, что я пишу о себе. Но писатель никогда не должен не писать тот или иной роман из опасения возможной нежелательной реакции на него.
        Я уже слышу, что скажет Алан по поводу двух моих романов подряд о женщинах-писательницах; но я слышала, как он говорил, что редактор не должен давать рекомендации или советы, о чем писать или о чем не писать. Придется мне напомнить ему об этом.
        Но вот что еще важнее для этого нового романа: что такого унизительного для писательницы делает плохой любовник после наблюдения за проституткой с ее клиентом? Что заставляет героиню испытывать чувство невыносимого стыда, приводящего ее к решению изменить жизнь?
        Увидев проститутку в деле с клиентом, любовник мог бы настолько возбудиться, что стал заниматься любовью с писательницей таким образом, что у нее неизбежно возникают подозрения: он в это время думает о ком-то другом. Но это просто еще одна разновидность плохого секса. Нет, нужно что-то ужаснее, унизительнее.
        В некотором роде эта фаза создания романа нравится мне больше, чем непосредственно писание. Вначале существует столько всяких возможностей. А с каждой выбранной тобой деталью, с каждым словом, которое ты находишь, твои возможности сокращаются.
        Вопрос о том, искать мою мать или нет; надежда, что она сама когда-нибудь найдет меня. Какие еще важные события остались в моей жизни? Я имею в виду события, которые могут побудить мою мать найти меня. Смерть моего отца; моя свадьба, если у меня будет свадьба; рождение моего ребенка, если у меня родится ребенок. (Если я когда-нибудь наберусь мужества иметь детей, то у меня будет только один.) Может быть, мне следует объявить о моей предстоящей свадьбе с Эдди О'Харой. Это могло бы привлечь внимание моей матери. Интересно, пошел бы на это Эдди, ведь и он тоже в конечном счете хочет ее увидеть!
        (На открытке Эдди О'Харе с изображением необыкновенного Кёльнского собора - величественный собор, самый большой готический собор в Германии.)
        МЫСЛЕННО С ВАМИ… НА СЕГОДНЯ ЭТО БЫЛ САМЫЙ ВАЖНЫЙ ВЕЧЕР В МОЕЙ ЖИЗНИ. НАДЕЮСЬ СКОРО СНОВА ВАС УВИДЕТЬ. ИСКРЕННЕ ВАША РУТ КОУЛ.
        (На открытке Алану с изображением великолепного замка на берегу Рейна.)
        ПОБУДЬ РЕДАКТОРОМ. ВЫБЕРИ ИЗ ЭТИХ ДВУХ НАЗВАНИЙ: «ЕЕ ПОСЛЕДНИЙ ПЛОХОЙ ЛЮБОВНИК» ИЛИ «МОЙ ПОСЛЕДНИЙ ПЛОХОЙ ЛЮБОВНИК». В ЛЮБОМ ВАРИАНТЕ МНЕ НРАВИТСЯ ИДЕЯ. ЦЕЛУЮ, РУТ.
        P. S. КУПИ МНЕ ЭТОТ ДОМИК, И Я ВЫЙДУ ЗА ТЕБЯ ЗАМУЖ. ВПРОЧЕМ, Я, НАВЕРНО, И ТАК ЗА ТЕБЯ ВЫЙДУ.
        В поезде из Бонна во Франкфурт мне пришло в голову еще одно название для нового романа; может быть, оно более трогательное, чем «Мой последний любовник», но только потому, что позволит мне написать еще одну книгу от третьего лица. «Что она видела, чего она не знала». Наверно, это слишком длинное и литературное название. Еще вернее было бы через точку с запятой. «Что она видела; чего она не знала». Могу себе представить реакцию Алана на точку с запятой в названии, но его и так раздражают мои точки с запятой. «Теперь никто толком не понимает, что они означают, - говорит он. - Если у тебя нет привычки читать романы девятнадцатого века, то у тебя создается впечатление, что автор убил фруктовую мушку точно над запятой - точки с запятой ничего теперь не значат, они только отвлекают внимание». И тем не менее я думаю, что выйду за него!
        От Бонна до Франкфурта два часа пути. Мое франкфуртское расписание самое длинное и самое занятое. Только два чтения, но интервью - одно за другим; а на самой ярмарке - круглый стол, который нагоняет на меня страх. Тема - воссоединение Германии.

«Я - не писатель, - непременно скажу я в какой-то момент. - Я только рассказчик».
        Просматривая список других участников круглого стола (это все авторы, приехавшие на ярмарку продвигать на рынок свои книги), я обнаружила там одного отвратительного американца из семейства невыносимых интеллектуалов. Есть и еще один американский писатель - женщина, менее известная, но не менее отвратительная; она принадлежит к школе «Порнография нарушает мои гражданские права». Если она еще не написала рецензию на «Не для детей», то теперь напишет, и эта рецензия будет отнюдь не доброжелательной.
        Еще будет молодой немецкий романист, чья книга была запрещена в Канаде. Его обвиняли в непристойности - и скорее всего заслуженно. Трудно забыть один из эпизодов, вызвавших возмущение. Герой романа этого молодого немца занимается сексом с курицами; его застают за этим в одном шикарном отеле. Это открытие делает персонал отеля, привлеченный жутким кудахтаньем, - к тому же горничная жалуется на перья.
        Но немецкий романист интереснее других участников круглого стола.

«Я - писатель комический» - несомненно, в какой-то момент я произнесу эту фразу; я это всегда делаю. Половина аудитории (и более половины моих коллег по круглому столу) решит, что это означает: я - писатель несерьезный. Но комедийность - это что-то врожденное. Писатель не может принять решение стать комиком. Вы можете выбирать сюжет или отказаться от сюжета. Вы можете выбирать персонажей. Но комедийность - это не предмет выбора, просто вы либо родились с этим, либо нет.
        Еще одна участница круглого стола - англичанка, которая написала книгу о так называемой вернувшейся памяти, в данном случае - ее памяти. Она проснулась как-то утром и «вспомнила», что ее насиловал отец, что ее насиловали братья… и дяди. А еще и ее дед! Каждое утро она просыпается и «вспоминает» кого-нибудь еще, кто насиловал ее. Когда-нибудь ее воспоминания должны исчерпаться!
        Каким бы ожесточенным ни был спор, у молодого немецкого романиста будет отрешенное выражение лица, словно ему в голову только что пришло нечто безмятежно романтическое. Может быть, курица.

«Я всего лишь рассказчик, - буду снова (и снова) повторять я. - У меня не очень хорошо получаются обобщения».
        Меня поймет только любитель куриц. Он посмотрит на меня добрым взглядом, может быть, немного плотоядным. Его глаза скажут мне: ты бы выглядела куда лучше с рыжевато-коричневыми перышками.
        Во Франкфурте в моем маленьком номере в «Хесишер хоф» я пью не очень холодное пиво. В полночь наступает 3 октября - и Германия воссоединяется. Я смотрю по телевизору празднования в Бонне и Берлине. Исторический момент, я одна в номере отеля. Что можно сказать о воссоединении Германии? Оно уже произошло.
        Всю ночь кашляла. Сегодня утром позвонила издателю, потом ведущему. Очень жаль, что приходится отменять мое участие в круглом столе, но я должна сохранить голос для чтений. Издатель прислал мне еще цветов. Журналист принес мне пачку таблеток от кашля «на настоящих альпийских травах». Теперь я могу прокашляться через мои интервью, издавая запах лимонного бальзама и дикого тимьяна. Я никогда так не радовалась кашлю.
        В лифте я встретила трагикомическую англичанку; судя по ее виду, она проснулась и вспомнила о еще одном изнасиловании.
        За ланчем в «Хесишер хоф» был (за другим столиком) немецкий романист, который занимается этим с курицами; у него брала интервью женщина, которая интервьюировала меня сегодня утром. За ланчем меня интервьюировал мужчина, который кашлял еще сильнее меня. А когда я в одиночестве прихлебывала кофе за своим столиком, молодой немецкий романист смотрел на меня всякий раз, когда я начинала кашлять, словно у меня перо в горле.
        Я правда полюбила мой кашель. Я могу долго принимать ванну и думать о моем романе.
        В лифте отвратительный американец, словно карлик, надувшийся гелием до невероятных размеров, невыносимый интеллектуал. Он, кажется, оскорбился, когда я вошла в лифт вместе с ним.
        - Вы не участвовали в круглом столе. Я слышал, вы заболели, - говорит он мне.
        - Да.
        - Тут все заболевают - ужасное место.
        - Да.
        - Надеюсь, вы меня ничем не заразите.
        - Я тоже надеюсь.
        - Вероятно, я уже заболел - столько тут торчу, - добавляет он.
        Он говорит так же непонятно, как и пишет. Что он имеет в виду - что проторчал во Франкфурте достаточно долго, чтобы чем-то заразиться, или же он проторчал в лифте достаточно долго, чтобы заразиться от меня?
        - Вы по-прежнему не замужем? - спрашивает он меня.
        Это не аванс. Это характерное нелогичное заключение, какими славится невыносимый интеллектуал.
        - Все еще не замужем, но, может, скоро буду, - отвечаю я.
        - А-а - рад за вас! - говорит он мне. Меня удивляет его искреннее сочувствие. - А вот и мой этаж, - говорит он. - Жаль, что вас не было за круглым столом.
        - Да.
        Ах уж эта оставшаяся незаметной случайная встреча двух знаменитых авторов - есть ли что-либо, сравнимое с этим?
        Моя писательница должна на Франкфуртской книжной ярмарке познакомиться с рыжеватым блондином. Плохой любовник - ее коллега-писатель, ярый приверженец минимализма. Он опубликовал только две книги рассказов - этакие хрупкие сооружения, такие жидкие, что большая часть истории остается за бортом. Продажи у него маленькие, но это компенсируется своеобразным и безоговорочным восторгом критиков, который часто сопутствует безвестности.
        Писательница должна быть автором «крупных» романов. Эта пара - пародия на пресловутую мудрость, гласящую, что противоположности притягиваются. В данном случае они не выносят писаний друг друга, их взаимное влечение носит исключительно сексуальный характер.
        Он должен быть моложе ее.
        Роман у них начинается во Франкфурте, а потом он едет с ней в Нидерланды, куда она отправляется продвигать на рынок свое нидерландское издание. У него нет нидерландского издателя, и он не так купался в лучах славы во Франкфурте, как она. Хотя она этого не заметила, он - прекрасно заметил. Он не бывал в Амстердаме со студенческих лет, когда провел летние каникулы за границей. Он помнит проституток; он хочет показать ей проституток. Может быть, и живое секс-шоу.
        - Я думаю, мне не хочется видеть живое секс-шоу, - говорит женщина-писатель.
        Возможно, это он предлагает заплатить проститутке, чтобы она позволила им посмотреть за ней с клиентом.
        - Мы могли бы устроить наше собственное живое секс-шоу, - говорит автор рассказов.
        Он как будто почти что безразличен к этой идее. Он дает ей понять, что ей это должно быть интереснее, чем ему.
        - Как писателю, - говорит он. - Для исследования.
        Когда они приезжают в Амстердам, он приводит ее в квартал красных фонарей и старается выставить себя этаким рубахой-парнем, который чувствует себя здесь в своей тарелке. «Нет, я бы не хотел видеть, как это делает она - у нее склонность к садомазохизму». (Что-то в этом роде.) Минималист хочет внушить ей, что наблюдать за проституткой с клиентом - это всего лишь такое развлеченьице с порочным оттенком. Он говорит, что самое трудное будет не рассмеяться, потому что они, конечно же, не могут выдать свое присутствие клиенту.
        Вот только интересно, как проститутка спрячет их, чтобы они могли видеть, оставаясь невидимыми.
        Это будет моим исследованием. Я могу попросить моего нидерландского издателя прогуляться со мной по кварталу красных фонарей, ведь в конечном счете именно это и делают туристы. Его, наверно, просят об этом все женщины-писатели; мы все хотим, чтобы нас провели через нездоровое, отвратительное, сексуальное и извращенное. (В последний раз, когда я была в Амстердаме, один журналист прогулялся со мной по кварталу красных фонарей; это была его идея.)
        Значит, так вот я и посмотрю на этих женщин. Я помню, они не любят, когда на них смотрят женщины. Но мне наверняка удастся найти одну или двух, которые не вызывают у меня безоговорочного отвращения, - кого-нибудь, к кому я потом смогу вернуться одна. Это должна быть женщина, которая говорит по-английски или хотя бы немного по-немецки.
        Одной проститутки может быть достаточно, если она не возражает против разговоров со мной. Я наверняка смогу представить себе акт, не видя его. И потом, меня больше всего интересует, что происходит со спрятавшейся женщиной, писательницей. Допустим, что плохой любовник возбудился, что он даже мастурбирует, когда они прячутся вместе. А она не может возразить или хотя бы пошевелиться, чтобы отодвинуться от него, потому что иначе клиент проститутки узнает, что за ним наблюдают. (Да, но как он мастурбирует? Вот в чем проблема.)
        Может быть, ирония судьбы состоит в том, что проститутка, по крайней мере, получает деньги за то, что ее используют, но женщину-писателя используют тоже. Так. У писателя должна быть дубленая шкура. В этом нет никакой иронии.
        Позвонил Алан. Я ему покашляла. Теперь, когда заняться с ним сексом у меня нет возможности, поскольку он находится по другую сторону океана, мне, естественно, хочется заняться с ним сексом. Женщины - извращенки!
        Я не сказала ему о книге - ни слова! Это испортило бы эффект от открытки.
        (На еще одной открытке Алану, представляющей собой общий вид павильонов Франкфуртской книжной ярмарки, в которой участвуют около 5000 издателей из более чем 100 стран.)
        БОЛЬШЕ НИКОГДА БЕЗ ТЕБЯ. ЦЕЛУЮ. РУТ.
        В самолете КЛМ из Франкфурта в Амстердам; мой кашель и синяк на глазу почти прошли. От кашля осталось только легкое щекотание в горле. Глаз и правая щека еще не совсем обрели свой естественный цвет - они зеленовато-желтые. Опухоль сошла совсем, но цвет как будто свидетельствует, что я долго болела и болезнь - в виде моего кашля - еще не отпустила меня целиком.
        Вполне подходящий вид для человека, собирающегося познакомиться с проституткой. Я выгляжу так, будто у меня общая с ней застарелая болезнь.
        В моем путеводителе по Амстердаму сказано, что квартал красных фонарей, известный как de Walletjes («маленькие стены»), был официально разрешен в четырнадцатом веке. В путеводителе есть шутливые упоминания о «полуодетых девицах в своих окнах-витринах».
        Ну почему о нездоровом, отвратительном, сексуальном и извращенном почти всегда пишут этаким неубедительно-снисходительным тоном? (Насмешка - такое же сильное свидетельство снисходительности, как и безразличие.) Я думаю, что насмешка или безразличие - в любом виде - по отношению к непристойности обычно фальшивы. Людей обычно притягивает непристойное, или же они не одобряют его, или и то и другое вместе; тем не менее мы пытаемся говорить о непристойном снисходительным тоном, делая вид, что оно нам смешно или безразлично.

«Со всеми когда-либо случалась сексуальная неудача, хотя бы одна - но случалась», - сказала мне как-то Ханна. (Но если у Ханны и случилась такая неудача, то она мне об этом никогда не говорила.)
        В Амстердаме меня ждут обычные обязанности, но мне никогда не хватает времени на то, что хочется. Амстердам - не Франкфурт; ничего хуже Франкфурта быть не может. И, откровенно говоря, я жду не дождусь встречи с моей проституткой! В этом
«исследовании» есть какая-то стыдливая притягательность. Но, конечно же, клиент - это я. Я готова - да что там, я сознательно иду на это - платить ей.
        (На еще одной открытке Алану, отправленной ею из аэропорта Схипхол, на которой - похоже на отправленную ею раньше отцу открытку с немецкими проститутками в своих окнах-витринах на Гербертштрассе! - был вид de Walletjes, амстердамского квартала красных фонарей: неоновые огни баров и секс-шопов, отраженные в канале; прохожие, все мужчины в плащах, на переднем плане окно в обрамлении красновато-лиловых ламп и женщина в нижнем белье… словно поставленный не на место манекен, словно нечто, взятое напрокат из магазина нижнего белья, словно кто-то нанятый на вечеринку.)
        ЗАБУДЬ ПРЕДЫДУЩИЕ ВОПРОСЫ. НАЗВАНИЕ: «МОЙ ПОСЛЕДНИЙ ПЛОХОЙ ЛЮБОВНИК» - МОЕ ПЕРВОЕ ПОВЕСТВОВАНИЕ ОТ ПЕРВОГО ЛИЦА. ДА, ЭТО ЕЩЕ ОДНА ЖЕНЩИНА-ПИСАТЕЛЬНИЦА. НО ПОЛОЖИСЬ НА МОЙ ВКУС! ЦЕЛУЮ. РУТ.
        Первая встреча
        Издание «Niet voor kinderen» (нидерландский перевод «Не для детей») было главной причиной, которая привела Рут Коул в Амстердам, но теперь она считала свою подготовительную работу для истории проститутки основной причиной своего приезда в этот город. Она еще не улучила момента, чтобы поговорить о своем новом замысле с нидерландским издателем Маартеном Схаутеном, которого она с симпатией называла
«Маартен с двумя «а» и одним "е"».
        Когда делалась презентация перевода «Того же самого родильного приюта» (по-нидерландски «Hetzelfde weeshuis* - Рут тщетно пыталась научиться произносить это), она останавливалась в очаровательном, но стареньком отеле в Принсенграхт; у себя в номере она обнаружила солидный запас марихуаны в ящике прикроватной тумбочки, куда она сложила свое нижнее белье. Марихуана, видимо, принадлежала предыдущему постояльцу, но Рут так нервничала в связи со своим первым европейским турне в качестве писателя, что решила: марихуану в ее номер подбросил какой-нибудь зловредный журналист, чтобы ввести ее в конфуз.
        Уже упомянутый Маартен с двумя «а» и одним «е» заверил ее, что хранение марихуаны в Амстердаме едва ли всерьез противоречит закону, а уж ввести марихуаной кого-нибудь в конфуз совершенно немыслимо. И Рут с самого начала влюбилась в этот город: в каналы, мосты, во все эти велосипеды, кафе и рестораны.
        Во время своего второго приезда в связи с выходом нидерландского перевода «Перед падением Сайгона» - Рут была довольна, что это, по крайней мере, вполне можно произнести: «Voor de vak van Saigon», - она останавливалась в другой части города на Дам-сквер, где близость ее отеля к кварталу красных фонарей навела интервьюера на мысль предложить ей экскурсию мимо окон с проститутками. Она не забыла крикливого вида женщин, в бюстгальтерах и трусиках среди белого дня, или «Садомазо со скидками» в витринах секс-шопа.
        Рут увидела резиновую вагину, подвешенную к потолку магазина на красном поясе с резинками. Если бы не ручеек фальшивых лобковых волос, то вагина была бы похожа на висячую яичницу. Еще там были кнуты, коровьи колокольчики, прикрепленные ремешком к фаллоимитаторам, грушевидные клизмы самых разных размеров, резиновый кулак.
        Но то было пять лет назад. С тех пор Рут не имела случая проверить, изменилось ли что-нибудь в квартале красных фонарей. Теперь она остановилась в другом отеле - на Каттенгат; отель был не очень стильный и немало претерпел от неудачных попыток привести его в упорядоченное состояние. Например, на этаже Рут был буфет, предназначенный только для постояльцев. Кофе там подавали холодным, апельсиновый сок - теплым, а вокруг круассана лежали крошки, и его разве что можно было взять к ближайшему канату и скормить уточкам.
        На цокольном этаже и в подвале отеля разместился фитнес-клуб. Музыку, которую предпочитали любители аэробики, можно было слышать в ванной - она передавалась по водопроводным трубам через несколько этажей; трубы глухо подрагивали от бесконечного буханья ударных. По оценке Рут, нидерландцы - по крайней мере, во время занятий аэробикой - предпочитали какую-то одну бьющую по ушам разновидность рок-музыки, которую она определила бы как рэп, но без рифм. Ритм без всякой мелодии повторялся, создавая фон для предложения, многократно повторяющегося мужчиной-европейцем, для которого английский был языком малознакомым. В одной из таких несен это предложение звучало так: «Я хошу имет с тобой секс». В другой: «Я хошу тебя трахнут».
        Первый визит в фитнес-клуб быстро погасил в Рут любой возможный интерес, который мог бы у нее возникнуть к подобному заведению. Бар для одиночных посетителей под прикрытием фитинг-зала ее мало привлекал. Не понравилось ей и чувство неловкости, неизбежно возникающее у посетителя-одиночки. Стационарные велосипеды, тредбаны, псевдолестницы - они все были расположены в линию лицом к помещению для занятий аэробикой. В каком бы месте вы ни находились, вы не могли не увидеть в многочисленных зеркалах прыжки и развороты аэробистов. Лучшее, на что можно было надеяться, это узреть вывихнутую коленку или сердечный приступ.
        Рут решила прогуляться. Район, где находился отель, был ей незнаком; на самом деле она была ближе к кварталу красных фонарей, чем думала, но отправилась она в противоположном направлении. Она пересекла первый попавшийся ей канал и свернула на очень милую второстепенную улочку - Корсьеспортстег, где, к своему удивлению, встретила несколько проституток.
        Квартал казался обычным, хорошо ухоженным жилым кварталом, но в пяти-шести окнах-витринах она увидела предлагающих свои услуги женщин в нижнем белье. Это были белые женщины вполне благообразного, если не всегда привлекательного вида. Большинство из них были моложе Рут; может быть, две были ее ровесницами. Рут была настолько потрясена, что оступилась. Одна из проституток не смогла сдержать смеха.
        В это позднее утро Рут была единственной женщиной на этой коротенькой улице. Трое мужчин - каждый сам по себе - молча выбирали товар, глядя на витрины. Рут и не думала, что встретит проститутку, которая может заговорить с ней, в месте менее нездоровом и менее подозрительном, чем квартал красных фонарей; это открытие воодушевило ее.
        Оказавшись на Бергстрат, она обнаружила, что опять не готова к увиденному, - и тут тоже были проститутки. Улица была тихая, аккуратная. Первые четыре девушки, юные и красивые, не обратили на нее внимания. Рут краем глаза увидела медленно едущий автомобиль, водитель которого пристально разглядывал проституток. Но теперь Рут была не единственной женщиной на улице. Впереди нее шла женщина, одетая, как она; в руке у нее была холщовая сумка, из которой торчала большая бутылка минеральной воды и буханка хлеба. Женщина небрежно через плечо оглянулась на Рут и внимательно заглянула ей в глаза. На лице женщины, которой по виду было лет под пятьдесят, Рут не увидела макияжа, даже губы ее оставались ненакрашенными. Проходя мимо проституток в их окнах-витринах, она махала и улыбалась каждой из них. Но у конца Бергстрат, у окна цокольного этажа, где шторы были задернуты, женщина резко остановилась и отперла дверь. Она инстинктивно оглянулась, прежде чем зайти внутрь, словно привыкла к тому, что за ней ведется наблюдение. И снова она скользнула взглядом по Рут - на сей раз с большим, чем вначале, любопытством,
а потом с каким-то, как показалось Рут, бессмысленно-игривым выражением: поначалу ироничная, а потом соблазняющая улыбочка. Эта женщина была проституткой! Она пришла сюда на работу.
        Рут снова прошла мимо проституток на Корсьеспортстег. Теперь на улице стало больше мужчин, которые не смотрели ни на нее, ни друг на друга. Двух из них она узнала - они описали тот же круг, что и она. Сколько раз они еще будут возвращаться, чтобы внимательнее присмотреться к товару? Это тоже было интересно знать Рут - необходимая часть ее исследования.
        Хотя для нее и было бы легче поговорить с проституткой на тихой, мирной улице вроде Бергстрат, Рут полагала, что персонажи - еще одна женщина-писательница и ее плохой любовник - должны были пережить это в самой захудалой из комнат квартала красных фонарей. В конечном счете, если этот удручающий опыт должен был унизить и устыдить ее, то разве не логично, чтобы она получила его в более соответствующей (чтобы не сказать - более характерной) атмосфере, среди невообразимой убогости?
        На этот раз проститутки на Корсьеспортстег настороженно посмотрели на Рут и едва заметно кивнули раз или два, показывая на нее. Женщина, которая рассмеялась, когда Рут оступилась, смерила ее холодным оценивающим взглядом без капли дружелюбия. Только одна из женщин сделала жест, который можно было истолковать и как приглашение, и как проявление неприязни. Она была почти ровесницей Рут, но гораздо грузнее и с крашеными светлыми волосами. Женщина направила на Рут указательный палец и опустила глаза, выражая утрированное неодобрение. Это был жест сельской учительницы, хотя в самодовольной улыбке грузной женщины Рут увидела изрядную долю порочности - возможно, та сочла Рут лесбиянкой.
        Рут, снова повернув на Бергстрат, пошла неторопливым шагом, надеясь, что та проститутка в годах уже успела одеться - или раздеться, что было вполне возможно, - и занять свое место в окне. Одна из молоденьких и хорошеньких проституток открыто подмигнула Рут, которая почувствовала странное возбуждение от этого насмешливо-непристойного предложения. Подмигивание хорошенькой девушки настолько смутило Рут, что она чуть не прошла мимо проститутки в годах, не узнав ее; женщина настолько преобразилась, что стала практически другой, ничуть не похожей на ту простоватую, что шла с сумкой и которую Рут видела на улице всего несколько минут назад.
        В открытых дверях стояла жизнерадостная рыжеволосая шлюха. Ее кроваво-красная помада отвечала цвету алого бюстгальтера и трусиков, кроме которых на ней ничего не было, если не считать часов на золотом браслете и черных туфель на гвоздиках трехдюймовой высоты. Теперь проститутка стала выше Рут.
        Шторы на окне были раздвинуты, и Рут увидела в комнате старомодный табурет с круглым сиденьем и медным полированным основанием, а проститутка занималась самым что ни на есть обыденным делом - она стояла в дверях с веником, которым только что смела с порога единственный желтый лист. Держа веник на изготовку и словно ожидая нового притока листьев, она внимательно оглядела Рут с ног до головы, словно это Рут стояла в своем нижнем белье на высоких каблуках, а проститутка была скромно одетой домохозяйкой, занятой своими ежедневными делами. В этот момент Рут поняла, что остановилась, а рыжеволосая проститутка кивнула ей с любезной улыбкой, которая - поскольку Рут так и не могла набраться мужества заговорить - на глазах Рут приобретала недоуменный оттенок.
        - Вы говорите по-английски? - пробормотала Рут.
        Проститутку этот вопрос, казалось, скорее развеселил, чем изумил.
        - У меня нет никаких проблем с английским, - сказала она. - И у меня нет проблем с лесбиянками.
        - Я не лесбиянка, - сказала ей Рут.
        - Тоже ничего, - ответила проститутка. - Это твой первый раз с женщиной? Я знаю, что нужно делать.
        - Мне ничего не нужно делать, - быстро сказала Рут. - Я просто хочу поговорить с вами.
        На лице проститутки появилось недовольное выражение, словно «поговорить» - это было какое-то особое, претившее ей извращение.
        - Это будет стоить вам подороже, - сказала рыжеволосая. - Разговор - дело долгое.
        Рут поразилась тому, что сексуальные услуги, похоже, здесь предпочитают разговору.
        - Да, я, конечно же, заплачу вам за ваше время, - сказала Рут рыжеволосой, которая методично разглядывала ее. Но проститутка оценивала вовсе не фигуру Рут - ее интересовало, сколько Рут заплатила за свою одежду.
        - Это будет стоить семьдесят пять гульденов за пять минут, - сказала рыжеволосая; она правильно сумела оценить, что неброская одежда Рут стоит немалых денег.
        Рут расстегнула сумочку и принялась перелистывать незнакомые купюры в бумажнике. Семьдесят пять гульденов… это что - пятьдесят долларов? Рут решила, что это куча денег за пятиминутный разговор. (За те услуги, которые проститутка обычно предоставляла - за такой же или меньший промежуток времени, - такое вознаграждение казалось недостаточным.)
        - Меня зовут Рут, - нервно сказала Рут.
        Она протянула руку, но рыжеволосая рассмеялась; вместо того чтобы пожать ей руку, она за рукав кожаной куртки затащила Рут в маленькую комнатку. Когда они обе оказались внутри, проститутка заперла дверь и задернула шторы на окнах; ее терпкие духи в таком небольшом помещении подавляли не меньше, чем почти полная нагота рыжеволосой.
        В комнате преобладал красный цвет. У тяжелых штор был темно-бордовый оттенок, у широкой ковровой дорожки - кроваво-красный; у покрывала, которым аккуратно была застлана двуспальная кровать, был старомодный рисунок из розовых лепестков; наволочка на единственной подушке была розовой. А полотенце (размером с банное), тоже розовое, но отличного от наволочки оттенка, было сложено ровно пополам и лежало посредине кровати - явно, чтобы защитить покрывало. На стуле рядом с аккуратной рабочей кроватью лежала стопка этих розовых полотенец; вид у них был застиранный и слегка выцветший, как и у комнаты.
        Маленькая красная комната была увешана зеркалами; здесь было почти столько же зеркал, развешанных под вызывающими протест углами, сколько и в фитнес-клубе отеля. А свет в комнате был таким тусклым, что Рут, делая любой шаг, видела свою тень, двигающуюся то вперед, то назад, то в обе стороны одновременно. (Зеркала, конечно же, отражали и множество проституток.)
        Проститутка села на свою кровать - ей и смотреть было не нужно: она попала точно в центр полотенца. Она перекрестила ноги в щиколотках, опираясь на высокие каблучки, и подалась вперед, положив ладони на бедра; это была точно выверенная поза, в которой ее дерзкие, хорошей формы груди подались вперед, подчеркивая выемку; Рут открылось зрелище ее маленьких лиловатого цвета сосков через бордовую сеточку полубюстгальтера. Ее трусики-бикини V-образной формы были преувеличенно высокими - они удлиняли пах и оставляли на виду растяжки - следы беременности - ее заметного живота; она явно рожала - как минимум один раз.
        Рыжеволосая указала на просевшее легкое кресло, предлагая Рут сесть. Кресло оказалось таким мягким, что колени Рут, когда она наклонилась, уперлись ей в грудь; ей пришлось обеими руками ухватиться за подлокотники, чтобы не возникало впечатления, будто она сидит, вальяжно развалившись.
        - Это кресло больше подходит для минета, - сказала ей проститутка. - Меня зовут Долорес, - добавила рыжеволосая, - но друзья зовут меня Рои.
        - Рои? - повторила Рут, стараясь не думать о количестве минетов, совершенных в этом кресле, обитом потрескавшейся кожей.
        - Это значит «Красная», - сказала Рои.
        - Понятно, - сказала Рут, подаваясь вперед в минеточном кресле. - Понимаете, я пишу историю, - начала Рут, но проститутка быстро встала со своей кровати.
        - Вы не сказали, что вы журналистка, - сказала Рои Долорес - Я не разговариваю с журналистами.
        - Я не журналистка! - воскликнула Рут. (Бог ты мой, как жалит это обвинение!) - Я романистка. Я пишу книги, ну, это все выдуманное. Мне только нужно быть уверенной, что детали точны.
        - Какие детали? - спросила Рои.
        Она не пожелала садиться на кровать и теперь мерила шагами комнату. Ее движения позволили писательнице увидеть некоторые дополнительные стороны тщательно продуманного рабочего места проститутки. На внутренней стене была смонтирована небольшая раковина; рядом с ней расположилось биде. (В зеркалах, конечно, отражалось еще несколько биде.) На столике между биде и кроватью лежала упаковка салфеток и рулон бумажных полотенец. На белом эмалированном подносе, наводившем на мысли о больнице, лежали знакомые и незнакомые смазки и гели, а еще пугающего размера фаллоимитатор. Такой же больничной белизны, как поднос, была и корзинка для мусора с крышкой, распахивавшейся при нажатии педали. Через приоткрытую дверь Рут видела полутемный туалет, унитаз с деревянным сиденьем и сливной бачок с болтающейся цепочкой наверху. На столике у торшера с алым цветного стекла колпаком и неподалеку от минетного кресла стояли чистая пустая пепельница и плетеная корзиночка, полная презервативов.
        Все это, включая и неглубокий стенной шкаф, и были необходимые для Рут детали. Несколько платьев и ночных рубашек, кожаный топ не умещались перпендикулярно стене, а висели диагонально на своих вешалках, словно проститутки, пытающиеся подать себя в лучшем виде.
        Платья и халаты, не говоря уже о кожаном топе, выглядели слишком молодежно для женщины возраста Рои. Но что могла Рут знать о платьях и ночных рубашках? Платья она почти не надевала, а спать предпочитала в трусиках и просторной футболке. (Что же касается кожаных топов, то ей и в голову не приходило надеть что-нибудь подобное.)
        Рут начала свою историю.
        - Вот, скажем, к вам пришли мужчина и женщина и предложили заплатить вам за то, чтобы вы позволили им понаблюдать за вами с вашим клиентом? Вы бы пошли на это? Делали ли вы когда-нибудь подобное?
        - Так вот что вам надо, - сказала Рои. - Почему же вы сразу не сказали? Конечно, я могу это сделать… и делала уже. Почему же вы не привели своего любовника?
        - Нет-нет, у меня здесь нет любовника, - ответила Рут. - И я сама не хочу подсматривать за вами с клиентом - это я могу себе представить. Я просто хочу знать, как бы вы это устроили и насколько это обычно или необычно. Я хочу сказать, как часто к вам обращаются пары? Мне думается, что мужчины, а не пары обращаются к вам с такой просьбой чаще. А женщины, одни… ну, они реже.
        - Все так, - ответила Рои. - В основном это мужчины, одни. Иногда пары, может, раз или два в год.
        - А женщины, одни?
        - Я могу это устроить, если вы этого хотите, - сказала Рои. - Я это делаю время от времени, хотя и не часто. Большинство мужчин не возражают, если на них смотрит другая женщина. А женщины, которые смотрят, вот они-то как раз и не хотят, чтобы их видели.
        В комнате было так тепло и душно, что Рут хотелось снять свою кожаную куртку. Но в такой компании для нее было бы слишком смело остаться в черной шелковой футболке. Поэтому она расстегнула куртку, но не сняла ее.
        Рои подошла к стенному шкафу. Вместо двери у шкафа было ситцевая занавесочка (с рисунком в виде опавших осенних листьев, в основном красных) на деревянном штыре. Рои задернула занавеску, скрыв от глаз все содержимое шкафа, кроме туфель, которые она повернула так, чтобы они стояли носками наружу. Там было пять-шесть пар туфель на высоких каблуках.
        - Будете стоять за занавеской, а носки ваших туфель будут торчать, как и у других, - сказала Рои.
        Она шагнула в шкаф и скрылась за занавеской. Рут посмотрела на ноги Рои - отличить, какие туфли были на ней, а какие стояли сами по себе, было практически невозможно; чтобы разобраться в этом, Рут должна была увидеть щиколотки Рои.
        - Понятно, - сказала Рут.
        Ей хотелось встать в шкафу, чтобы понять, какой вид оттуда открывается на кровать; через узкую щелочку между занавесками, возможно, видно было плоховато.
        Проститутка словно прочла ее мысли. Выйдя из шкафа, рыжеволосая Рои сказала ей:
        - Можете сами посмотреть.
        Рут, проходя мимо проститутки, из-за тесноты чуть задела Рои, проскальзывая в шкаф сквозь разведенные занавески. Вся комната была такой тесной, что двум людям невозможно было двигаться здесь, не прикасаясь друг к другу.
        Рут поставила ноги между двумя парами туфель. Через узкую щель между двумя занавесками она ясно видела розовое одеяло в центре кровати проститутки. В зеркале с другой стороны Рут видела стенной шкаф, ей пришлось приглядеться, чтобы распознать собственные туфли в ряду других, выглядывающих из-под рубчика занавески. Себя за занавеской Рут не видела, даже глаз своих не видела, выглядывающих в щель. Даже части лица ее было не увидать, пока она не пошевелилась, да и в этом случае было видно не лицо, а какое-то неопределенное движение.
        Не двигая головой - одними глазами, Рут разглядела раковину и биде, фаллоимитатор на больничном подносе (вместе со смазками и гелями) - все было ясно видно. Но вид на минетное кресло был не очень хорош - частично заблокирован спинкой и подлокотником самого кресла.
        - Если клиент захочет минет, а кто-то будет смотреть, я смогу сделать минет и на кровати, - сказала Рои, - если вы об этом подумали…
        Рут провела в шкафу не больше минуты и чувствовала себя нормально. Дыхание было ровным, а золотистое платье, висевшее рядом на вешалке и касавшееся шеи, не раздражало кожу. Правда, немного першило в горле, но это были остатки кашля, решила она, или подступала простуда. Когда жемчужного цвета пеньюар соскользнул с вешалки, у нее словно сердце остановилось и она едва не умерла там, где всегда и думала, что умрет: в стенном шкафу.
        - Если вам там удобно, - сказала Рои, - я открою шторы на окне и сяду на место. Но в такое время дня клиента и не сразу найдешь - может, через полчаса, а то и минут сорок пять. Вам, конечно, придется заплатить мне еще семьдесят пять гульденов. Я и так уже потратила на вас немало времени.
        Рут, выскочив из шкафа, споткнулась о туфли.
        - Нет! Я не хочу смотреть! - закричала романистка. - Я просто пишу историю. Эта история о мужчине и женщине моего возраста. Ее любовник уговаривает ее на это - у нее плохой любовник.
        Рут смутилась, увидев, что выпихнула одну из туфель проститутки на середину комнаты. Рои подняла туфлю, потом опустилась на колени у шкафа и выровняла стоящие там туфли - она вернула их в прежнее положение: носками внутрь, включая и ту, что вытолкнула оттуда Рут.
        - Вы какая-то чокнутая, - сказала проститутка.
        Они неловко стояли у стенного шкафа, словно восхищаясь заново расставленными туфлями.
        - И ваши пять минут истекли, - добавила Рои, показывая на свои хорошенькие золотые часики.
        Рут снова расстегнула сумочку. Она вытащила три двадцатипятигульденовые купюры, но Рои стояла достаточно близко, чтобы заглянуть в бумажник Рут. Она быстро вытащила оттуда пятидесятигульденовую бумажку.
        - За следующие пять минут хватит и пятидесяти, - сказала рыжеволосая. - А купюры поменьше оставьте, - посоветовала она. - Может, захотите вернуться… когда хорошенько подумаете.
        Это было сделано так быстро, что Рут даже не успела ни опередить это движение, ни прореагировать: Рои прижалась к ней и понюхала ее шею, потом легонько притронулась к ее груди сложенной чашечкой ладонью, после чего отвернулась и опять села точно посредине на полотенце, защищающее ее кровать.
        - Хорошие духи, но я их почти не чую, - заметила Рои. - Хорошие груди. Большие.
        Рут, вспыхнув, попыталась опуститься в минетное кресло, но так, чтобы не погрузиться в него по шею.
        - В моей истории… - начала было говорить романистка.
        - Беда с вашей историей в том, что ничего не происходит, - сказала Рои. - Значит, пара платит мне, чтобы я разрешила им посмотреть. Ну и что? Это было бы не в первый раз. А вот что происходит потом? Вот ведь в чем история.
        - Я не знаю точно, что будет «потом», но это и есть история, - ответила Рут. - Женщина с плохим любовником чувствует себя униженной. У нее это вызывает стыд - не оттого, что она видит, а из-за своего любовника. Ее унижают те чувства, которые он вызывает у нее.
        - И это тоже было бы не в первый раз, - сказала ей проститутка.
        - Может быть, он мастурбирует, подглядывая, - предположила Рут.
        Рои поняла, что это - вопрос.
        - И это тоже не в первый раз, - повторила проститутка. - С чего это женщина стала бы удивляться такому?
        Рои была права. К тому же была и еще одна проблема: Рут не знала всего, что может случиться в ее истории, так как пока плохо чувствовала персонажей и их взаимоотношения. Она уже не в первый раз делала такое открытие относительно романа, который только начинала, просто она впервые делала это открытие в присутствии другого человека, к тому же совсем постороннего - да еще проститутки.
        - А вы знаете, что происходит обычно? - спросила Рои.
        - Нет, не знаю, - призналась Рут.
        - Посмотреть - это только начало, - сказала ей проститутка. - А особенно с парами - после посмотреть начинается кое-что еще.
        - Что вы хотите сказать?
        - Когда они приходят в следующий раз, они не хотят смотреть - они хотят что-то делать, - сказала Рои.
        - Не думаю, что моя героиня вернется еще раз, - ответила Рут, взвешивая, однако, эту возможность.
        - Иногда пара, посмотрев, сама хочет немедленно что-нибудь сделать - сразу же.
        - И что, например? - спросила Рут.
        - Ну, всякое, - сказала Рои. - Иногда мужчина хочет смотреть на меня с его женщиной - он хочет видеть, как я разогреваю ее. Обычно я начинаю с мужчины, а женщина смотрит.
        - Вы начинаете с мужчины… - сказала Рут.
        - А потом уже женщину, - сказала Рои.
        - И такое было на самом деле? - спросила Рут.
        - Всякое было, - сказала проститутка.
        Рут сидела в аловатом свете, который теперь своим красноватым сиянием все ярче пронизывал маленькую комнату; розовое полотенце, на котором сидела Рои, явно приобретало более темный оттенок от алого света торшера. В комнату проникал еще только приглушенный свет сквозь шторы на окне да еще тускловатый свет наверху, направленный на дверь, которая вела на улицу.
        Проститутка наклонилась вперед в этом выгодном свете - ее груди чуть не выскользнули из полубюстгальтера. Рут сидела, вцепившись в подлокотники кресла, а Рои осторожно накрыла ее руки своими.
        - Вы хотите подумать о том, что будет дальше, - и снова прийти ко мне? - спросила рыжеволосая.
        - Да, - сказала Рут.
        Она вовсе не хотела говорить шепотом, как это у нее получилось, и она не могла высвободить свои руки из рук проститутки, не откинувшись при этом в глубь жуткого кресла.
        - Вы только помните - случиться может что угодно, - сказала ей Рои. - Все, что вы захотите.
        - Да, - снова прошептала Рут.
        Она уставилась на обнаженные груди проститутки - это казалось более безопасным, чем смотреть в ее умные глаза.
        - Может быть, если вы посмотрите на меня с кем-нибудь - я хочу сказать, вы одна, - у вас появятся какие-нибудь новые мысли, - сказала Рои тоже шепотом.
        Рут тряхнула головой, понимая, что этот жест гораздо менее убедителен, чем если бы она просто сказала: «Нет, не думаю».
        - Большинство женщин-одиночек, которые хотят смотреть на меня, - это молодые девушки, - сообщила Рои более громким презрительным голосом.
        Рут так удивилась, услышав это, что невольно заглянула в лицо Рои.
        - Почему молодые девушки? - спросила Рут. - Вы хотите сказать, что они хотят увидеть, как нужно заниматься сексом? Они девственницы?
        Рои отпустила руки Рут, откинулась назад на своей кровати и рассмеялась.
        - Ну уж девственницы - это вряд ли! - сказала рыжеволосая. - Это молодые девушки, которые собираются стать проститутками, - они хотят увидеть, что это такое: быть проституткой!
        Рут еще не испытывала такого потрясения; даже узнав о Ханне с отцом, она не была так ошарашена.
        Рои показала на свои часики и встала с кровати в тот же момент, когда Рут встала с неудобного кресла. Рут пришлось сжаться, чтобы не прикоснуться к проститутке.
        Рои открыла дверь в полуденное солнце, сверкавшее так ярко, что Рут только тут поняла, насколько темно было в красной комнате проститутки. Встав перед Рут спиной к свету, Рои неожиданно заблокировала выход и одарила гостью тремя поцелуями - сначала в правую щеку, потом в левую, потом опять в правую.
        - По-нидерландски нужно три раза, - сказала проститутка весело и так дружелюбно, словно они были давними подругами.
        Конечно же, Рут целовали так и раньше - Маартен и жена Маартена Сильвия, всякий раз встречаясь и прощаясь с нею, но поцелуи Рои были чуть более длительными. И еще Рои прижала теплую ладонь к животу Рут, отчего та инстинктивно поджала брюшные мышцы.
        - У вас такой плоский живот, - сказала ей проститутка. - Вы рожали?
        - Нет, еще не рожала, - ответила Рут. Выход все еще оставался заблокирован.
        - Я рожала один раз, - сказала Рои. Она завела большой палец за резинку трусиков-бикини и резко опустила их. - Тяжелый случай, - добавила проститутка, имея в виду бросающийся в глаза шрам кесарева сечения; шрам этот удивил Рут (которая уже обратила внимание на растяжки у Рои на животе) меньше, чем бритый лобок.
        Рои отпустила резинку трусиков, которая со щелчком вернулась на место. Рут подумала: если я стану писать и прекращу свои исследования, то мне нужно попытаться понять, что она чувствует. В конечном счете, ведь она проститутка; может быть, в моей книге она просто будет вести себя как проститутка, а не заигрывать со мной. Но еще ей нравится заставлять меня испытывать неловкость. Чувствуя, как в ней нарастает приступ раздражения против Рои, Рут теперь хотела поскорее убраться отсюда - она попыталась обойти Рои в дверях.
        - Вы вернетесь, - сказала ей Рои, но позволила Рут проскользнуть на улицу, больше не прикоснувшись к ней. Потом рыжеволосая Рои, повысив голос так, чтобы ее могли слышать все прохожие на Бергстрат и соседки-проститутки, крикнула: - И сумочку в этом городе лучше застегнуть.
        Сумочка Рут была открыта (всегдашняя ее забывчивость), но ее бумажник и паспорт лежали на месте и - при беглом осмотре - все остальное тоже. Тюбик помады и тюбик потолще с бесцветным блеском; тюбик с кремом от загара и тюбик с увлажнителем для губ.
        У Рут в сумочке была еще и пудреница ее матери. От пудры Рут начинала чихать; пуховка из пудреницы давно потерялась. И тем не менее, когда Рут иногда заглядывала в это маленькое зеркальце, ей казалось, что оттуда может выглянуть ее мать. Рут под ироническим взглядом Рои застегнула молнию на сумочке.
        Рут попыталась было улыбнуться Рои в ответ, но только сощурилась от солнца. Рои протянула руку и прикоснулась к щеке Рут. Она с живым интересом смотрела в правый глаз Рут, но Рут неправильно истолковала причину пристального взгляда. Ведь Рут привычнее было видеть, как люди рассматривали шестиугольное пятнышко у нее в правом глазу, а не последствия нокаута.
        - Я с этим родилась… - начала было Рут.
        Но Рои сказала:
        - Кто вас ударил? - (А Рут-то считала, что синяк у нее совсем прошел.) - Неделю или две назад. Это похоже на…
        - Плохой любовник, - призналась Рут.
        - Значит, плохой любовник таки существует, - сказала Рои.
        - Его здесь нет. Я приехала одна, - настаивала Рут.
        - Ну, вы одна только до следующей нашей встречи, - ответила проститутка.
        У Рои было только две улыбки: ироническая и соблазняющая. Теперь она улыбалась соблазняюще.
        Рут только и могла сказать:
        - У вас удивительно хороший английский.
        Но этот ядовитый комплимент, хотя и вполне отвечавший действительности, произвел на Рои гораздо более сильное впечатление, чем того ожидала Рут.
        Вся ее наносная самоуверенность вдруг исчезла, вид у нее стал такой, будто какая-то старая печаль с новой силой обуяла ее.
        Рут чуть было не стала извиняться, но не успела - рыжеволосая с горечью в голосе ответила:
        - Я была знакома с одним англичанином… некоторое время.
        Сказав это, Рои Долорес вошла в свою комнату и закрыла за собой дверь. Рут подождала, но шторы на окнах не открылись.
        Одна из хорошеньких проституток помоложе вперилась в Рут недовольным взглядом, словно воспринимая как личную обиду тот факт, что Рут предпочла отдать свои деньги менее привлекательной, старой шлюхе.
        На улочке Бергстрат был еще только один прохожий - пожилой человек с опущенными глазами. Он упорно не смотрел на проституток, но резко поднял глаза, проходя мимо Рут. Она ответила ему взглядом в упор, но он пошел дальше, вперившись в булыжную мостовую.
        Тогда двинулась с места и Рут. Ее личная, но не профессиональная уверенность была поколеблена. Какова бы ни была возможная история - наиболее вероятная история, лучшая история, - она не сомневалась, что придумает ее. Она еще не проработала в достаточной мере характеры, но это мелочи. Нет, она потеряла некую нравственную уверенность. Это была опора ее женской сущности, но, что бы это ни было, Рут теперь дивилась его отсутствию.
        Она еще вернется к Рои, но не это беспокоило ее. У нее не было никакого желания иметь какой-либо сексуальный контакт с проституткой, которая, безусловно, дала толчок ее воображению, но не возбудила ее. И Рут все еще полагала, что для нее нет никакой необходимости, ни как для женщины, ни как для писателя, наблюдать действия проститутки с клиентом.
        Рут смущало, что она испытывала потребность снова быть с Рои просто для того, чтобы (как в истории) увидеть, что случится дальше. А это означало, что тон задавала Рои.
        Писательница быстро пошла к своему отелю, где - перед ее первым интервью - в своем дневнике написала только это: «Традиционная мудрость гласит, что проституция - это разновидность изнасилования за деньги; на самом же деле в проституции - может быть, только в проституции - похоже, тон задает женщина».
        Второе интервью Рут дала за ланчем, а третье и четвертое - после ланча. После этого ей следовало бы попытаться отдохнуть, так как рано вечером были назначены чтения, за которыми раздача автографов, а потом - ужин. Но Рут вместо этого сидела в своем номере и писала, писала. Она разрабатывала один возможный сюжет за другим, пока достоверность не становилась сомнительной. Если женщина-писательница, наблюдающая за работой проститутки, должна почувствовать унижение от происходящего, то, что бы она ни увидела, то же самое должно случиться и с ней самой; каким-то образом это должно стать и ее сексуальным опытом. Иначе с чего бы ей чувствовать себя униженной?
        Чем глубже погружалась Рут в историю, которую писала, тем больше старалась она отстраниться от истории, в которой жила. Впервые в жизни она лучше понимала, что значит быть персонажем романа, а не романистом (тем, кто несет ответственность), потому что Рут видела свое возвращение на Бергстрат в качестве персонажа - персонажа совсем не той истории, которую она писала.
        Она испытывала возбуждение, свойственное читателю, который хочет знать, что случилось дальше. Она знала, что не сможет удержаться - обязательно придет к Рои. Она должна была знать, что случится дальше. Что предложит Рои? Что Рут позволит сделать Рои?
        Когда - пусть и на короткое мгновение - романист перестает играть роль творца, какие другие роли остаются для него? Есть только творцы историй и персонажи историй; других ролей нет. Рут никогда еще не испытывала такого нетерпения. Она чувствовала, что у нее совершенно не хватает воли, чтобы держать под контролем дальнейшие события; на самом деле она даже испытывала подъем оттого, что тон задает не она. Она была рада, что перестала быть романистом. Она не была автором этой истории, но тем не менее история захватывала ее.
        Рут меняет свою историю
        После чтений Рут осталась подписывать книги. Потом она поужинала со спонсорами. И на следующий вечер в Утрехте, после чтений в местном университете, она снова раздавала автографы. Маартен и Сильвия помогали Рут писать нидерландские имена.
        Молодые люди хотели, чтобы их книги были подписаны «На память Ваутеру» - или Хейну, Хансу, Хенку, Герарду или Еруну. Женские имена были для Рут такими же несуразными. «На память Элс» - или Лус, Мис, Марийке или Нел (с одним «л»). Кроме этого, были читатели, которые хотели, чтобы она написала и их фамилию. (Овербеки, Ван дер Мёленсы и Ван Мёрсы; Блокёйзы и Вельдёйзены, Дийкстры и Де Гроты и Смиты.) Раздача автографов была для нее таким мучительным упражнением в правописании, что с обоих чтений Рут ушла с больной головой.
        Но Утрехт с его старым университетом был прекрасен. Перед чтениями у Рут был ранний ужин с Маартеном, Сильвией и их взрослыми сыновьями. Рут помнила еще, когда они были «маленькими мальчиками»; теперь они стали выше нее, а один отпустил бороду. Для Рут, у которой в тридцать шесть все еще не было ребенка, этот тревожный феномен - то, как быстро растут дети ее знакомых, - стал настоящим потрясением.
        В поезде по пути назад в Амстердам Рут рассказала Маартену и Сильвии, что не имела успеха у мальчиков возраста ее сыновей, то есть в те времена, когда и ей было столько же. (В то лето, когда она приезжала в Европу с Ханной, более привлекательные парни всегда предпочитали ее подружку.)
        - А теперь просто кошмар какой-то. Теперь я нравлюсь ровесникам ваших сыновей.
        - Вы очень популярны среди молодых читателей, - сказал Маартен.
        - Рут имела в виду другое, Маартен, - сказала ему Сильвия; она была умненькой и привлекательной - у нее был хороший муж и счастливая семья.
        - Вот как, - сказал Маартен.
        Он был очень правильным - настолько, что даже покрылся румянцем.
        - Нет, я не хочу сказать, что ваши мальчики относятся ко мне таким образом, - поспешила сказать ему Рут. - Я имею в виду некоторых ребят их возраста.
        - Я думаю, наши мальчики тоже испытывают к вам такое влечение! - сказала Сильвия Рут.
        Она рассмеялась, видя потрясение мужа; Маартен даже не заметил, сколько молодых охотников за автографами вертелось вокруг Рут после обоих чтений.
        Там были и молодые женщины, но их привлекала Рут как человек, служащий примером позитивного поведения, - для них она была не только успешной писательницей, но еще и незамужней женщиной, у которой было несколько любовников и которая тем не менее продолжала жить одна. (Почему это казалось привлекательным, Рут понять не могла. Если бы они только знали, насколько она недовольна своей так называемой личной жизнью.)
        Среди молодых людей неизменно был один парень - младше Рут лет на десять - пятнадцать, - который неуклюже пытался флиртовать с ней. («С душераздирающей неловкостью» - так Рут сказала об этом Маартену и Сильвии.) Будучи матерью ребят такого же возраста, Сильвия прекрасно понимала, что имеет в виду Рут. Маартен как отец внимательнее приглядывался к своим сыновьям, чем к незнакомым ему молодым людям, которые чуть в драку не лезли, чтобы оказаться поближе к Рут.
        На этот раз один из таких ребят был особенно заметен. Он после чтений, чтобы получить ее автограф, выстоял очередь сначала в Амстердаме, а потом в Утрехте; на этих шедших одна за другой встречах она читала один и тот же отрывок, но этот молодой человек, казалось, не имел ничего против. На чтения в Амстердаме он принес для получения автографа довольно зачитанный экземпляр ее книги в мягкой обложке, а в Утрехте он появился с «Не для детей» в твердом переплете - обе книги на английском.
        - Пишется Уим, первая буква «у», - сказал он ей во второй раз, потому что произносилось его имя - Вим, и именно так она подписала ему первую книгу: через
«в».
        - А, это опять вы! - сказала она пареньку. Он был слишком хорошеньким и слишком явно очарован ею, поэтому она запомнила его. - Если бы я знала, что вы опять будете, я бы прочла другой отрывок.
        Он опустил глаза, словно ему было больно смотреть на нее, когда она подняла на него взгляд.
        - Я учусь в Утрехте, а родители у меня живут в Амстердаме. Я здесь вырос.
        (Словно это объясняло оба его появления на чтениях!)
        - Я, кажется, завтра снова выступаю в Амстердаме? - спросила Рут у Сильвии.
        - Да, я знаю - я там буду, - ответил парнишка. - Я принесу третью книгу, чтобы вы подписали.
        Пока она подписывала другие книги, очарованный ею парень стоял чуть в стороне и смотрел на нее тоскующим взглядом. В Штатах, где Рут почти всегда отказывалась подписывать книги, обожающие взгляды молодых людей испугали бы ее. Но в Европе, где Рут обычно соглашалась давать автографы, в восторженных взглядах юных почитателей ей никогда не мерещилась угроза.
        В том, что Рут нервничала дома и чувствовала себя в своей тарелке за границей, была некая сомнительная логика; рабская преданность юных европейских читателей виделась Рут в романтическом свете. Они были из тех, кого ни в чем не упрекнешь, эти влюбленные мальчики, которые говорили по-английски с акцентом и прочитывали каждое написанное ею слово; и в их распаленном молодом воображении она воплощала зрелую женщину их мечты. Теперь, напротив, она их воображала и сама же - в поезде, направляющемся назад в Амстердам, - шутила на сей счет в разговоре с Маартеном и Сильвией.
        Поездка была слишком короткой, и Рут не смогла им рассказать о замыслах нового романа, но, пока они все вместе смеялись над этими молодыми людьми, Рут поняла, что хочет изменить свою историю. Ее женщина-писательница на Франкфуртской ярмарке должна знакомиться не с коллегой-писателем, который приглашает ее в Амстердам, а с одним из почитателей, который жаждет стать писателем, а становится молодым любовником. Женщина-писательница в новом романе должна предаваться мыслям о том, что ей пора выйти замуж, она должна (так же, как и Рут) рассматривать предложение мужчины старше нее, который вызывает у нее сильную симпатию.
        Парень по имени Уим был так невыносимо красив, что его трудно было выкинуть из головы. Если бы не памятная для Рут недавняя кошмарная история со Скоттом Сондерсом, у нее даже могло бы возникнуть искушение порадовать (или смутить) себя приключением с Уимом - ведь в конечном счете она была одна в Европе; возможно, она возвращалась домой, чтобы выйти там замуж. А легкая интрижка с молодым человеком, гораздо моложе нее… разве не таким забавам предается зрелая женщина, собирающаяся замуж за еще более зрелого мужчину?
        Но Маартену и Сильвии Рут рассказала только, что ей бы хотелось прогуляться по кварталу красных фонарей, и поведала им эту часть замысла (а больше пока ничего и не было): как молодой человек уговаривает зрелую женщину заплатить проститутке, чтобы та позволила понаблюдать ее работу с клиентом; о том, как что-то случается; о том, как женщина чувствует себя униженной и это побуждает ее изменить жизнь.
        - Зрелая женщина уступает ему отчасти потому, что считает, будто ситуация у нее под контролем, а отчасти потому, что этот молодой человек очень похож на хорошенького мальчика, в которого она была безнадежно влюблена в юности. Но она не знает, что этот молодой человек способен причинить ей боль и мучения… по крайней мере, я думаю, что именно так все и происходит, - добавила Рут. - Все зависит от того, что случится с проституткой.
        - И когда вы хотите пойти в квартал красных фонарей? - спросил Маартен.
        Рут заговорила так, будто эта идея была настолько внове для нее, что она еще не продумала деталей.
        - Наверно, когда вам будет удобнее…
        - А когда зрелая женщина и ее молодой человек пойдут к проститутке? - спросил Маартен.
        - Возможно, вечером, - ответила Рут. - Вероятно, они выпьют немного. Я думаю, она должна быть чуточку пьяна - для куража.
        - Мы могли бы пойти туда хоть сейчас, - сказала Сильвия. - Если от вашего отеля, то придется возвращаться назад, а от вокзала всего пять - десять минут пешком.
        Рут удивилась, что Сильвия вообще рассматривает эту возможность - пойти туда с ней. Их поезд прибывал в Амстердам в двенадцатом часу, почти в полночь.
        - А это не опасно в такое время? - спросила Рут.
        - Там столько туристов, - с неприязнью сказала Сильвия. - Единственная опасность - карманники.
        На де Валлетес, или де Валлен, как называют эту улицу амстердамцы, народу было гораздо больше, чем ожидала Рут. Тут толкались наркоманы и пьяная молодежь, но кишели эти тесные улочки другими людьми - молодыми парами, большинство из которых составляли туристы (некоторые - посетители живых секс-шоу). Ей встретились даже несколько туристических групп. Будь сейчас немного пораньше, Рут чувствовала бы себя в безопасности и без спутников: в основном здесь были выставлены напоказ неугомонное убожество и люди вроде нее, пришедшие поглазеть на это убожество. Что же касается мужчин, занятых выбором проститутки - делом обычно долгим, то их вороватые поиски выглядели подозрительно в самом сердце безбоязненного секс-туризма.
        Рут решила, что придуманная ею писательница и ее молодой человек не найдут времени и места, удобного для того, чтобы подойти к проститутке, хотя из ограниченного пространства комнаты Рои было очевидно, что, как только вы оказывались в обиталище проститутки, внешний мир быстро исчезал. Может быть, парочке героев Рут лучше появиться в квартале в предрассветные часы, когда все, исключая серьезных наркоманов (и сексоманов), отправились спать, или же ранним вечером или днем.
        В квартале красных фонарей с предыдущего визита Рут в Амстердам произошли изменения: теперь здесь появилось довольно много цветных проституток. На одной из улиц почти все женщины были азиатками, возможно тайками - поблизости расположилось немалое число тайских массажных салонов. Они и в самом деле были тайками - так сказал ей Маартен. Еще он сказал ей, что некоторые из этих женщин прежде были мужчинами - предположительно они изменили пол в Камбодже, где им сделали операцию.
        На Моленстег и в районе старой церкви на Аудекерксплейн все девушки были коричневые - доминиканки и колумбийки, сказал ей Маартен. Суринамки, приехавшие в Амстердам в конце шестидесятых, теперь все исчезли.
        А на Блудстрат были девушки, похожие на мужчин, - высокие, с кадыками и большими руками. Маартен сказал ей, что большинство из них и правда мужчины - трансвеститы из Эквадора, и, по слухам, они колотят своих клиентов.
        Были тут - на Синт-Анненстрат и Доллебсгейненстег, и на улицах, где Рут не хотела бы появляться с Маартеном и Сильвией, - конечно, и белые женщины. Тромпеттерсстег была слишком узкой не только для улицы - и коридор такой ширины показался бы узковат. Воздух здесь был застоялый, и постоянно происходила война запахов мочи и парфюмерии, так сильно перемешанных, что в результате возникало нечто вроде запаха гниловатого мяса. Еще тут чувствовался суховатый запах паленого - от сушилок для волос, которыми пользовались шлюхи, - и эта вонь казалась здесь неуместной, потому что в проулке и в сухие вечера было влажно. Воздух тут висел почти неподвижно, а потому даже не мог высушить лужи на грязной мостовой.
        На стенах, грязных и влажных, были отметины от спин, грудей и плеч прохожих, потому что людям приходилось прижиматься к стенам, чтобы пропустить друг друга. Проститутки в их окнах или открытых дверях были так близко, что их запах можно было почуять, к ним можно было прикоснуться, и смотреть больше было некуда, кроме как в лицо следующей, а потом - еще одной. Или в лица выбирающих товар мужчин; а это были худшие из всех лиц - они опасливо поглядывали на руки проституток, мелькающие в проулке, прикасающиеся к идущим мимо снова и снова. Тромпеттерсстег была рынком, на котором предложение превышает спрос, и контакт поневоле был слишком тесен для обычной витринной торговли.
        Рут поняла что на де Валлен не нужно платить проститутке, чтобы увидеть сексуальный акт, - мотивация на сей счет должна была исходить от самого этого молодого человека и/ или от главной героини, зрелой женщины-писателя. Нужно, чтобы в их отношениях было (или, напротив, отсутствовало) что-то такое. В конечном счете, в Эротическом шоу-центре можно было снять видеокабину. Реклама гласила:
«НАИПРЕВОСХОДНЕЙШЕЕ». А на Живом порно-шоу обещали «ОРГАЗМИЧЕСКИ ЖИВОЙ» секс. А в другом месте приглашали: «ЖИВОЙ СЕКС НА СЦЕНЕ». Тут не требовалось предпринимать никаких усилий, чтобы стать вуайеристом.
        Роман всегда сложнее, чем кажется поначалу. Что ж, роман и должен быть сложнее, чем он кажется вначале. Хоть немного утешило Рут то, что «Садомазо со скидками» в витрине секс-шопа осталось на прежнем месте. К потолку в магазине по-прежнему была подвешена похожая на яичницу вагина, хотя резинка, на которой она висела, теперь была черной, а не красной. И никто не купил шутливый фаллоимитатор с подвешенным к нему на кожаном ремешке колокольчиком. На витрине, как и прежде, лежали хлысты, предлагался тот же набор разноразмерных грушевидных клизм. Прошедшие годы никак не изменили даже резиновый кулак - он оставался таким же вызывающим и никому не нужным, как и в прошлый раз, подумала Рут… то есть ей хотелось так думать.
        Когда Маартен и Сильвия проводили Рут до отеля, было уже за полночь. Рут тщательно запоминала маршрут, которым они шли. В холле отеля она поцеловалась с ними на прощание по-нидерландски (три раза), только быстрее, формальнее, чем ее поцеловала Рои. Потом Рут прошла к себе в номер и переоделась. Она надела поношенные, выцветшие джинсы и цвета морской волны спортивную фуфайку, которая была велика для нее и хотя отнюдь не льстила ее фигуре, но почти скрывала ее груди. Еще она надела самые удобные туфли, какие взяла с собой, - черные замшевые мокасины.
        Она подождала в своем номере минут пятнадцать, прежде чем выйти на улицу. Часы показывали четверть первого, но до ближайшей улицы, на которой процветал промысел проституток, было меньше пяти минут ходьбы. Рут не собиралась посещать Рои в такой час, но она была не прочь посмотреть на Рои Долорес в ее окне.

«Может, мне удастся увидеть, как она впускает клиента», - подумала Рут. Посетить ее Рут собиралась завтра или через день.
        Опыт общения Рут Коул с проститутками должен был бы кое-чему научить ее: способность Рут предвидеть, что может случиться в мире, где живут проститутки, явно была не так развита, как ее мастерство романиста; Рут можно было пожелать развить в себе хоть в малой степени умение реагировать на непредсказуемость женщин, ведущих этот образ жизни, - на Бергстрат, в окне принадлежащей Рои комнаты сидела гораздо более вульгарная и молодая женщина, чем Рои. Рут узнала кожаный топ, который она видела в узковатом стенном шкафу Рои. Топ был черный, застегнутый на серебряные кнопки, но грудь у девицы была слишком пышной и выглядывала из-под топа. Ниже топа складчатый живот девицы нависал на ее драную нижнюю юбку. Поясок был порван; белая резинка контрастировала с чернотой юбки и складкой желтоватой кожи на изрядном животе девицы. Возможно, она была беременна, но серые синяки под глазами молодой проститутки свидетельствовали о какой-то болезни - едва ли она была так уж способна к зачатию.
        - А где Рои? - спросила Рут.
        Толстая девица слезла со своего стула и приоткрыла дверь.
        - С дочерью, - сказала усталая девица.
        Рут шла прочь, когда услышала глухой стук по стеклу окна. Это было не знакомое постукивание ногтем, ключом или монеткой, какое Рут слышала у окон других проституток. Толстая девица стучала по стеклу большим розовым фаллоимитатором - Рут раньше видела его на больничном подносе у кровати Рои. Убедившись, что привлекла внимание Рут, молодая проститутка сунула конец фаллоимитатора себе в рот и хищно прикусила его зубами. Потом она безразлично кивнула Рут и наконец пожала плечами, словно оставшаяся в ней энергия позволяла ей сделать только это скромное обещание: она не хуже Рои попытается сделать Рут счастливой.
        Рут покачала головой - нет, но дружески улыбнулась проститутке. В ответ это странное существо несколько раз ударило фаллоимитатором по ладони, словно отбивая такт музыки, слышимой только ей.
        В ту ночь Рут видела пугающе эротический сон о красивом нидерландском мальчике по имени Уим. Она проснулась смущенная - и с убеждением, что плохой любовник в ее зреющем романе не должен быть рыжеватым блондином, она даже стала сомневаться, должен ли он быть таким уж бесповоротно «плохим». Если зрелая женщина-писатель претерпевает унижение, заставляющее ее изменить свою жизнь, то плохой должна быть именно она; человек не меняет жизнь оттого, что оказался плох кто-то другой.
        Рут не очень-то убеждало расхожее мнение, согласно которому женщины - жертвы; другими словами, она была убеждена, что женщины порою - жертвы мужчин, но ничуть не реже - жертвы себя же самих. На примере женщин, которых она знала лучше всего (она сама и Ханна), так оно, несомненно, и было. (Рут, конечно, не знала своей матери, но она подозревала, что Марион, вероятно, была жертвой - одной из многих жертв ее отца.)
        Более того, Рут ведь уже отомстила Скотту Сондерсу, так зачем тащить его - или похожего на него рыжеватого блондина - за уши в роман? В «Не для детей» вдова-романистка Джейн Дэш приняла правильное решение, состоявшее в том, чтобы не писать о своей антагонистке Элеоноре Холт. Рут уже написала об этом! («Миссис Дэш не любила писать о реальных людях, она считала, что такая литература свидетельствует о недостатке воображения, потому что любой романист, достойный этого названия, должен уметь изобретать характеры более интересные, чем встречаются в жизни. Сделать Элеонору Холт персонажем художественного произведения (даже с целью осмеяния) означало бы в некотором роде польстить ей».)

«Я должна в жизни придерживаться того, что проповедую», - сказала себе Рут.
        Завтрак в отеле был отвратительный, и, поскольку ее единственное интервью в этот день совмещалось с обедом, Рут ограничилась тем, что проглотила чашечку теплого кофе и стаканчик апельсинового сока такой же неудовлетворительной температуры и отправилась в квартал красных фонарей. В девять утра не рекомендуется гулять по этому кварталу с полным животом.
        Она пересекла Вармусстрат неподалеку от полицейского участка, которого не заметила прежде. Ее внимание прежде всего привлекла молодая уличная проститутка; она, судя по всему, обкурилась и теперь сидела на корточках на углу Энге-Керкстег. Молодая наркоманка, мочась на улице, с трудом удерживала равновесие - это ей удавалось только с помощью рук, которыми она опиралась о бордюрный камень. «За пятьдесят гульденов я могу тебе сделать все, что может сделать мужчина», - сказала девица Рут, но та сделала вид, что даже ее не заметила.
        В девять часов на Аудекерксплейн рядом со старой церковью работала только одна оконная проститутка. На первый взгляд это вполне могла быть одна из доминиканок или колумбиек, которых Рут видела предыдущей ночью, только эта была гораздо темнее; она была очень черной и очень толстой и с добродушной уверенностью стояла в открытых дверях, словно улицы де Валлена кишели мужчинами. На самом же деле улица была практически пуста, если не считать нескольких мусорщиков, подбирающих вчерашний сор.
        В пустых боксах проституток деловито работали уборщицы, шум их пылесосов то и дело перекрывал их болтовню. Даже на узкой Тромпеттерсстег, куда не отважилась зайти Рут, виднелась наполовину затянутая в комнату тележка уборщицы с ведром, шваброй и бутылями моющей жидкости. На тележке был и мешок для прачечной с запачканными полотенцами, и набитый пластиковый мешок с мусором из корзин, явно наполненный презервативами, бумажными полотенцами и салфетками.

«Только свежевыпавший снег мог бы придать кварталу по-настоящему чистый вид в этом пронзительном утреннем свете; может быть, в рождественское утро, - подумала Рут, - когда ни одна проститутка не будет работать. Или такого не бывает?»
        На Стофстег, где преобладали проститутки-тайки, из открытых дверей завлекали клиентов только две женщины; как и женщина у старой церкви, они были очень черные и очень толстые. Они болтали друг с дружкой на языке, которого никогда прежде не слышало ухо Рут, а поскольку они прервали свой разговор, чтобы по-соседски и дружески кивнуть Рут, она отважилась остановиться и спросить, откуда они.
        - Из Ганы, - сказала одна из женщин.
        - А откуда вы? - спросила другая у Рут.
        - Из Штатов, - ответила Рут; африканки почтительно залепетали что-то; сложив пальцы в щепоть, они произвели понятное во всем мире движение, выпрашивая денег.
        - Мы что-нибудь можем для вас сделать? - спросила одна из них. - Хотите войти?
        Они громко рассмеялись. У них не было ни малейших заблуждений - они прекрасно понимали, что никакой секс с ними Рут не интересует. Просто пресловутое богатство Соединенных Штатов производило на них слишком сильное впечатление, чтобы не попытаться завлечь Рут хитростями из их многочисленного арсенала.
        - Нет, спасибо, - сказала им Рут.
        Продолжая вежливо улыбаться, она пошла прочь.
        Там, где ночью важно прогуливались эквадорские мужчины, теперь были видны только уборщицы. А на Моленстег, где она видела в основном доминиканок и колумбиек, в окне сидела еще одна проститутка-африканка; в комнате неподалеку работала еще одна уборщица.
        Нынешнее безлюдье в квартале придавало ему тот дух, который всегда и представляла себе Рут; у всех тут был вид отвергнутых, покинутых, нежеланных - и это было лучше, чем непрерывный секс-туризм, наводнявший квартал по ночам.
        Рут в своем всепоглощающем любопытстве вошла в секс-шоп. Как и в обычном видеомагазине, у каждой категории товара здесь были свои стеллажи. Стеллаж с плетками, стеллаж орального и анального секса; Рут поскорее прошла мимо стеллажа с муляжами экскрементов, а красный свет над дверью в «видеокабину» навел ее на мысль поскорее покинуть магазин - прежде чем из отдельной просмотровой кабины выйдет клиент. Рут предпочитала просто представить себе выражение его лица.
        Некоторое время ей казалось, что за ней кто-то идет. Крепко сбитый, сильный на вид мужчина в джинсах и грязных шиповках всегда был либо у нее за спиной, либо на другой стороне улицы, даже когда она два раза обошла квартал. У него было мужественное лицо с двух - или трехдневной щетиной и усталое, раздраженное выражение. Одет он был в просторную штормовку, скроенную как фуфайка, в каких разминаются бейсболисты. Судя по его виду, проститутка была ему не по карману, но тем не менее он преследовал ее так, будто она продавалась. Наконец он исчез, и она выкинула его из головы.
        Она в течение двух часов бродила по кварталу. К одиннадцати часам несколько таек вернулись на Стофстег; африканки исчезли, а на Аудекерксплейн вместо единственной толстой чернокожей женщины, вероятно тоже из Ганы, появилось с полдюжины коричневокожих - вернулись колумбийки и доминиканки.
        Рут по ошибке с Аудезейдс-Ворбюргвал свернула в тупик. Слаперстег быстро сузилась и закончилась помещением с одним входом и тремя или четырьмя окнами-витринами. Стоявшая в дверях крупная коричневая проститутка, говорившая вроде бы с ямайским акцентом, ухватила Рут за локоть. Внутри еще работала уборщица, а две другие проститутки готовились к работе, нанося на себя макияж перед длинным зеркалом.
        - Ты кого ищешь? - спросила высокая коричневокожая женщина.
        - Никого, - сказала Рут. - Я просто заблудилась.
        Уборщица угрюмо занималась своей работой, но проститутки перед зеркалом - и высокая, крепко державшая Рут за руку, - рассмеялись.
        - Да уж вижу, что потерялась, - сказала крупная проститутка.
        Она повела Рут из тупика. Проститутка то крепко сжимала локоть Рут, то чуть ослабляла хватку, словно делая ей непрошеный массаж или чувственно, с любовью замешивая тесто.
        - Спасибо, - сказала Рут, словно она и в самом деле заблудилась, словно ее и в самом деле спасли.
        - Нет проблем, детка.
        На сей раз, пересекая Вармусстрат, она обратила внимание на полицейский участок. Двое полицейских в форме разговаривали с тем самым крепко сбитым, сильным на вид мужчиной в штормовке, который следил за ней. «Боже мой, его арестовали!» - подумала Рут. Но потом она догадалась, что бандитского вида мужчина - полицейский под прикрытием, он, казалось, отдавал распоряжения двум полицейским в форме. Рут, испытав внезапный приступ стыда, поспешила дальше, словно была преступницей! Квартал де Валлен был невелик - она за одно утро успела обратить на себя внимание, вызвать подозрение.
        И хотя де Валлен нравился Рут гораздо больше утром, чем вечером, она сомневалась, что для ее героини это подходящее время и место, чтобы знакомиться с проституткой и платить ей за разрешение увидеть ее с клиентом. Первого клиента они могут прождать все утро!
        Но теперь у нее почти не оставалось времени - она должна была спешить мимо отеля на Бергстрат, где Рут ожидала увидеть Рои в ее окне; время приближалось к полудню. На этот раз проститутка претерпела небольшие изменения. Ее рыжие волосы потеряли свой оранжевый, медный оттенок, они стали темнее, ближе к каштановым - почти темно-каштановым, - а ее полубюстгальтер и трусики-бикини были теперь желтовато-белыми, цвета слоновой кости, что подчеркивало белизну кожи Рои. Рои, наклонившись, смогла открыть дверь, не слезая со своего стула; она осталась сидеть и когда Рут засунула внутрь голову. (Рут решила не переступать за порог.)
        - У меня сейчас нет времени зайти и поговорить с вами, - сказала Рут. - Но я хочу вернуться.
        - Прекрасно, - сказала Рои, пожимая плечами.
        Ее безразличие удивило Рут.
        - Я искала вас вчера ночью, но в вашем окне была другая женщина, - продолжала Рут. - Она сказала, что вы ночь провели с дочерью.
        - Я все ночи провожу с дочерью… и все уик-энды, - ответила Рои. - Я здесь бываю только в то время, когда она в школе.
        Рут, пытаясь расположить женщину, спросила:
        - А сколько лет вашей дочери?
        - Слушайте, - вздохнула проститутка, - говоря с вами, я не становлюсь богаче.
        - Извините.
        Рут сделала шаг назад, словно ее вытолкнули.
        Рои, прежде чем наклониться и закрыть дверь, сказала:
        - Приходите, когда будет время, поговорим.
        Чувствуя себя последней идиоткой, Рут отругала себя за то, что возлагала такие надежды на проститутку. Конечно же, деньги интересовали Рои больше всего другого, а может, это было единственное, что ее интересовало. Рут хотелось думать, что между ней и этой женщиной возникло дружеское расположение, тогда как на самом деле Рут лишь заплатила за их первый разговор!
        После такой долгой прогулки, без завтрака. Рут к обеденному времени была голодна как волк. Она не сомневалась, что интервью у нее не получилось: ей не удалось ответить ни на один вопрос, касающийся «Не для детей» или двух предыдущих ее романов, не переходя к какому-либо элементу задуманного ею нового, - она то и дело перескакивала на эмоциональный подъем, который испытывала, начиная свой первый роман от первого лица, на захватывающую мысль написать о женщине, которая, неправильно оценив ситуацию, чувствует себя униженной до такой степени, что начинает абсолютно новую жизнь. Но, говоря об этом, Рут ловила себя на мысли:
«Кого я обманываю? Это все обо мне! Разве не я приняла несколько плохих решений? (И по крайней мере одно - совсем недавно…) Разве не я собираюсь начать абсолютно новую жизнь? Или Алан всего лишь «безопасная» альтернатива той жизни, которую я боюсь продолжать?»
        На ее вечерней лекции во Врейе Университейт (вообще-то это была ее единственная лекция; она постоянно редактировала ее, но суть осталась неизменной) ее выступление показалось ей лицемерным. Ее не убеждали собственные слова о том, что чистота воображения лучше воспоминаний, о том, что выдуманные детали превосходят биографические. Ее не убеждали собственные слова о том, что лучше населять роман вымышленными характерами, а не личными друзьями и членами семьи («бывшими любовниками и ограниченными, не оправдывающими наших ожиданий людьми из реальной жизни»), но тем не менее лекция ее удалась. Зрителям она понравилась. То, что началось как спор между Рут и Ханной, неплохо послужило Рут-писателю; в этой лекции она сформулировала свое кредо.
        Она утверждала, что наилучшая деталь в романе - это выбранная деталь, а не сохраненная памятью, поскольку в литературном произведении истина - это не только истина наблюдения, которая истинна всего лишь для журналистики. Наилучшая деталь в художественном произведении - это деталь, которая должна определить характер, или эпизод, или атмосферу. Истина художественного произведения - это то, что должно случиться в романе, но не обязательно случится или случилось в жизни.
        Кредо Рут сводилось к войне против roman a clef[Роман с ключом (фр.), роман, в котором под вымышленными именами выведены реальные лица.] , жалкого подобия автобиографического романа, отчего теперь она испытывала чувство стыда, потому что знала: она готовится писать свой самый автобиографический на сегодня роман. Если Ханна постоянно обвиняла ее в том, что она воссоздает «образ Рут» и «образ Ханны», то о чем же писала Рут теперь? Строго говоря, она создает образ Рут, которая принимает плохое решение в духе Ханны.
        И потому для Рут было мучительно сидеть в ресторане и слушать комплименты ее спонсоров из Врейе Университейт; они были люди доброжелательные, но в большинстве своем они оставались учеными, предпочитавшими теории и теоретические обсуждения конкретным винтикам и гаечкам писательства. Рут ненавидела себя за то, что излагает им теорию художественной литературы, в которой она сейчас испытывала большие сомнения.
        Роман не есть аргумент; история получается или не получается, и это зависит только от самой истории. Разве важно - выдуманные детали или реальные? Важно, чтобы деталь казалась реальной и чтобы она была абсолютно лучшей деталью для данных обстоятельств. Это была не ахти какая теория, но другой у Рут в настоящий момент не было. Настало время отказаться от этой старой лекции, но наказание Рут состояло в том, чтобы выслушивать комплименты своему прежнему кредо.
        И только попросив (вместо десерта) еще один стакан красного вина, Рут поняла, что слишком много выпила. И в этот момент она вспомнила, что не видела хорошенького голландца Уима в очереди за автографами после ее успешной, но скучной речи. Он ведь собирался прийти.
        Рут вынуждена была признаться самой себе, что с нетерпением ждет новой встречи с юным Уимом… и, возможно, немного выдумывает его. Нет, она совершенно не собиралась с ним флиртовать, по крайней мере серьезно, и она уже решила, что не будет с ним спать. Она только хотела побыть с ним немного наедине - может быть, выпить кофе утром, - понять, что его интересует в ней; вообразить его своим поклонником и, может, любовником, напитаться большим количеством деталей, из которых состоит этот хорошенький нидерландский мальчик. А он взял да не пришел.

«Наверно, он в конечном счете устал от меня», - подумала Рут. Приди он, и она могла бы показать ему, что парень ей симпатичен; она никогда не чувствовала такую усталость от самой себя.
        Рут не позволила Маартену и Сильвии провожать ее до отеля. Она и так задержала их допоздна предыдущим вечером - им всем нужно было пораньше лечь спать. Они посадили ее в такси и проинструктировали водителя. Когда такси остановилось у отеля на Каттенгат, на другой стороне улицы под фонарем она увидела Уима - он стоял, как маленький мальчик, который потерял маму в толпе, теперь уже рассеявшейся.

«Слава богу!» - подумала Рут, переходя улицу, чтобы заявить свои права на него.
        Не мать и не ее сын
        По крайней мере, она не спала с ним… ну, не то чтобы спала. Они и в самом деле провели ночь вместе в одной кровати, но сексом она с ним не занималась… ну, не то чтобы занималась. Они целовались и обнимались, но она не позволяла ему прикасаться к ее груди, а когда он слишком уж возбудился - остановила его. И всю ночь она спала в трусиках и футболке - она с ним не обнажалась. А в том, что он разделся, ее вины не было. Она зашла в ванную почистить зубы и переодеться в трусики и футболку, а когда вернулась, он уже был раздет и лежал на кровати.
        Они говорили и говорили. Его звали Уим Йонгблуд, он читал и перечитывал снова и снова все, что она написала. Он хотел стать писателем, как и она, но не подошел к ней после лекции во Врейе Университейт - так его ошеломило то, что сказала она в своей лекции. Он страдал автобиографической графоманией - не «выдумал» в своей жизни ни одного персонажа, ни одного эпизода. Он всего лишь фиксировал свои грустные томления, свой абсолютно банальный опыт. Он, уйдя с ее лекции, хотел покончить с собой, но вместо этого пошел домой и уничтожил все, что им было написано. Он бросил все свои дневники - потому что, кроме этого, ничего не писал - в канал. Потом он стал обзванивать все пятизвездочные отели Амстердама, пока не нашел тот, в котором остановилась она.
        Они сидели и разговаривали в баре отеля, пока не стало ясно, что бар закрывается, и тогда она повела его в свой номер.
        - Вся моя писанина - на уровне журналистики, - с обреченным видом сказал Уим.
        Рут поморщилась, услышав свою собственную фразу - она произнесла ее в своей лекции. У нее эта фраза звучала так: «Если ты ничего не можешь выдумать, то вся твоя писанина - обычная журналистика».
        - Я не знаю, как сочинить историю! - жалостливым тоном сказал Уим Йонгблуд.
        Возможно, он и во спасение души не смог бы написать ни одного предложения, но Рут чувствовала свою ответственность за него. К тому же он был такой хорошенький. У него были густые темно-каштановые волосы, темно-карие глаза, невероятно длинные ресницы и невыносимо гладкая кожа, изящно очерченный нос, сильный подбородок и чувственный рот. И хотя фигура его, на вкус Рут, была хрупковата, это компенсировалось широкими плечами и мощным подбородком, и вообще процесс его роста еще не завершился.
        Она начала с рассказа о своем новом романе, о том, как он постоянно изменяется, о том, что именно так и сочиняются истории. Сочинение истории - это не более чем здравый смысл, помноженный на воодушевление. (Рут пыталась вспомнить, где она это прочла - она не была уверена, что придумала это сама.)
        Рут даже призналась, что «воображает» Уима в роли молодого героя своего романа. Но это не означает, что у нее с ним будет секс; напротив, она хочет, чтобы он понял, что у нее не будет с ним секса. Ей достаточно фантазировать на этот счет.
        Уим сказал ей, что и он фантазировал на этот счет - долгие годы! Один раз он мастурбировал, глядя на ее фотографию на обложке. После этого Рут отправилась в ванную, почистила зубы, надела чистые трусики и футболку. А когда она вышла из ванной - пожалуйста, он, раздетый, лежал в ее кровати.
        Она ни разу не прикоснулась к его члену, хотя и чувствовала, как он упирается в нее, когда они обнимают друг друга; ей было хорошо обниматься с этим мальчиком. И он был ужасно вежлив в том, что касалось мастурбации, по крайней мере в первый раз.
        - Я просто не могу без этого, - сказал он ей. - Вы позволите?
        - Хорошо, - сказала она, поворачиваясь к нему спиной.
        - Нет, чтобы видеть вас, - умоляющим голосом сказал он. - Пожалуйста…
        Она повернулась лицом к нему, один раз поцеловала в глаза, в кончик носа, но не в губы. Он так пожирал ее глазами, что Рут почти поверила, будто ей снова столько же лет, сколько ему. И ей было легко представить себе, что то же самое происходило между ее матерью и Эдди О'Харой. Эдди не рассказывал ей об этом, но Рут читала все романы Эдди. Она прекрасно знала, что Эдди не выдумал сцены мастурбации; бедный Эдди почти ничего не мог выдумать.
        Когда Уим Йонгблуд кончил, веки у него дрогнули, и тогда Рут поцеловала его в губы, но это был короткий поцелуй - смущенный парнишка побежал в ванную. Прибежав назад в кровать, он так быстро уснул, положив голову ей на грудь, что она подумала: я вполне могла бы сделать это и своей рукой!
        Потом она решила, что поступила правильно, не поспособствовав его облегчению. Если бы она сделала это, то совершённое уже было бы похоже на секс между ними. Рут с иронией отметила, что ей приходится составлять собственные правила и выдумывать собственные определения. Интересно, спрашивала она себя, приходилось ли ее матери прибегать к подобным ограничениям и регламентациям с Эдди. Если бы у Рут была мать, оказалась бы она в нынешней своей ситуации?
        Она только раз стянула простыню, чтобы посмотреть на спящего мальчика. Она могла бы смотреть на него всю ночь, но даже это она должна была ограничивать и регламентировать. Это был прощальный взгляд - и довольно целомудренный, с учетом обстоятельств. Она решила, что больше не позволит Уиму залезть к ней в постель, а рано утром Уим еще больше укрепил ее в этом решении. Думая, что она спит, он снова мастурбировал рядом с ней, на этот раз осторожно просунув руку ей под футболку и крепко ухватив одну из ее грудей. Она притворялась, что спит, когда он побежал в ванную. Козлик!
        Она повела его в кафе завтракать, а оттуда они отправились в так называемое
«литературное» кафе на Кловенирсбургвал выпить еще кофе. «Де Энгелбевардер» оказалось темноватым заведением с попукивающей собакой, спавшей под одним из столиков; за немногими столиками, куда проникал свет из окон, пили пиво пять-шесть английских футбольных болельщиков. Их сверкающие синие футболки восхваляли один из сортов английского лагера, а когда в кафе входили и присоединялись к ним очередные два-три их товарища, они в качестве приветствия исполняли куплет воодушевляющей песни. Но даже эти отрывистые громкие песнопения не могли разбудить собаку или остановить ее попукивание. (Если «Де Энгелбевардер» отвечал представлениям Уима о
«литературном» кафе, то Рут вовсе не хотелось бы увидеть то, что он называл низкопробным баром.)
        Утром Уим, казалось, был уже не столь удручен своим творческим провалом. Рут решила, что достаточно осчастливила его и больше в его помощи не нуждается, - ее исследования в этой области можно было считать законченными.
        - Какие «исследования»? - спросил молодой человек у зрелой писательницы.
        - Так.
        Рут помнила, какой шок испытала, прочтя, что Грэм Грин, будучи студентом Оксфорда, экспериментировал с русской рулеткой - самоубийственной игрой с револьвером. Эти сведения потрясли ее представления о Грине как о писателе, который, как никто другой, умеет контролировать себя. Во время этой опасной игры Грин был влюблен в гувернантку своей младшей сестры, которая была на двенадцать лет старше юного Грэма и уже обручена.
        Если Рут Коул могла представить себе молодого поклонника вроде Уима Йонгблуда, играющего из-за нее в русскую рулетку, то где у нее была голова, когда она вместе с Уимом отправилась в квартал красных фонарей и наугад обратилась сначала к одной, а потом к другой проститутке с предложением разрешить им посмотреть на ее работу с клиентом? Хотя Рут заранее объяснила Уиму, что она ставит этот вопрос гипотетически, - что на самом деле она не хочет видеть проститутку за этим действием (действиями), - те женщины, с которыми разговаривали Рут и Уим, либо не понимали, либо намеренно неверно интерпретировали это предложение.
        Доминиканки и колумбийки, которых больше всего было в окнах и дверях в районе Аудекерксплейн, не вызывали доверия у Рут, потому что она сомневалась в их достаточном владении английским - вполне обоснованно; Уим подтвердил, что нидерландский они понимали еще хуже. В открытых дверях на Аудекеннисстег стояла высокая сногсшибательная блондинка, но она не говорила ни по-английски, ни по-нидерландски. Уим сказал, что она - русская.
        Наконец они нашли проститутку-тайку в подвальной комнате на Барндестег. Это была плотного сложения женщина с обвислыми грудями и с брюшком, но у нее было удивительное лунообразное лицо, плотоядный рот и большие красивые глаза. Поначалу могло показаться, что она сносно владеет английским, - она провела их по лабиринту подвальных комнат, где целая деревня тайских женщин с пристальным любопытством вглядывалась в них.
        - Мы хотим только поговорить с ней, - неубедительно проговорил Уим.
        Грудастая проститутка провела их в тускло освещенную комнату, в которой не было ничего, кроме двуспальной кровати, застланной оранжево-черным покрывалом с изображением рычащего тигра. В центре кровати, как раз на открытой пасти тигра, частично закрывая ее, лежало зеленое полотенце, все в разводах и чуть помятое, словно плотно сложенная проститутка только несколько минут назад встала с него.
        Все комнаты, выходящие в подвальный коридор, были разделены перегородками, не доходящими до потолка, и через эти тонкие перегородки из более ярко освещенных комнат свет проникал в полутемные. Стены задрожали, когда проститутка опустила в дверном проеме бамбуковую занавеску, под которой Рут увидела шлепающие по коридору босые ноги других проституток.
        - Какую вы хотите смотреть? - спросила тайка.
        - Нет, мы не этого хотим, - сказала ей Рут. - Мы хотим у вас узнать, какие у вас были случаи с парами, которые платили вам, чтобы вы разрешили им посмотреть за вами с клиентом. - Спрятаться в комнате было негде, и потому Рут спросила: - И как вы это делаете? Куда вы можете спрятать того, кто хочет посмотреть?
        Плотная тайка разделась. На ней было облегающее оранжевое платье из какого-то тонкого материала. На спине имелась молния, которую она быстро расстегнула, потом скинула штрипки с плеч и, поведя талией, вывернулась из платья, которое сползло на пол. Не успела Рут произнести и полслова, как тайка заголилась.
        - Вы можете сидеть на этой стороне кровати, - сказала она Рут, - а я лягу с ним с другой стороны.
        - Нет… - снова начала Рут.
        - Или вы можете стоять, где захотите, - сказала ей тайка.
        - А если мы оба захотим смотреть? - спросил Уим, но это только больше запутало проститутку.
        - Вы оба хотите смотреть? - спросила плотно сложенная тайка.
        - Да нет, - сказала Рут. - Если бы мы оба захотели смотреть, то как бы вы это устроили?
        Обнаженная женщина вздохнула. Она легла спиной на полотенце, перекрыв его собой целиком.
        - Кто хочет смотреть первым? - спросила проститутка. - Это будет стоить немного дороже, я думаю…
        Рут уже заплатила ей пятьдесят гульденов.
        Крупная тайка умоляющим жестом раскрыла перед ними руки.
        - Вы хотите оба - смотреть и делать? - спросила она.
        - Нет-нет, - нахмурилась Рут. - Я просто хочу знать, смотрел ли кто-нибудь за вами раньше и как они это делали?
        Сбитая с толку проститутка указала на верхушку стены.
        - За нами сейчас смотрят - вы так хотите?
        Рут и Уим посмотрели на перегородку, которая не до потолка отделяла комнату от соседней по другую сторону двуспальной кровати. Около потолка на них с ухмылкой глядело лицо пожилой маленькой тайки.
        - Бог ты мой! - сказал Уим.
        - Нет, у нас ничего не получается, - сказала Рут. - Это языковая проблема.
        Она сказала проститутке, что та может оставить себе деньги - они видели все, что хотели.
        - Не будете смотреть, не будете ничего делать? - спросила проститутка. - Что не так?
        Рут и Уим направлялись по узкому коридору к выходу, а за ними шла голая женщина - она спрашивала их, может, причина в том, что она слишком толстая, - а маленькая проститутка постарше, та, которая ухмылялась из-за перегородки, глядя на них, встала у них на пути.
        - Ты хочешь что-нибудь другое? - спросила она Уима; она прикоснулась к его губам пальцами, и парнишка попятился назад. Маленькая женщина в летах подмигнула Рут. - Ты-то уж, наверно, знаешь, что любит этот мальчик, - сказала она, щупая пах Уима. - Ай-ай! - воскликнула маленькая тайка. - У него такой большой, он хочет-хочет кой-чего, да-да.
        Уим паническими движениями, пытаясь защититься, одной рукой закрыл пах, другой губы.
        - Мы уходим, - твердо сказала Рут. - Я уже заплатила. Когтистая рука маленькой проститутки тянулась к груди Рут, но тут крупная голая тайка, которая шла сзади, протиснулась и встала между Рут и агрессивной старой шлюхой.
        - Она наша самый лучший садист, - объяснила плотная проститутка. - Но этого вы не хотите, да?
        - Нет!
        Она чувствовала Уима рядом с собой - словно ребенок, цепляющийся за мать.
        Крупная проститутка сказала что-то по-тайски маленькой, и та отступила в неосвещенную комнату. Рут и Уим все еще видели ее - она показывала им язык, но они быстро зашагали по коридору к манящему свету дня.
        - У тебя была эрекция? - спросила Рут Уима, когда они снова оказались в безопасности улицы.
        - Да, - признался парнишка.

«Да мальчишке палец покажи - у него будет эрекция», - подумала Рут. А ведь козленок предыдущей ночью пролился два раза! Неужели мужчинам всегда мало? Но тут ей пришло в голову, что ее матери, вероятно, нравилось сексуальное внимание к ней Эдди О'Хары. Концепция шестидесяти раз обретала новый смысл.
        Одна из южноамериканских проституток на Кордейненстег сказала Уиму:
        - Полцены для тебя с твоей мамочкой.
        По крайней мере, английский ее был хорош. А поскольку он был лучше, чем ее нидерландский, то говорить с ней стала Рут.
        - Я не его мать, и мы хотим только поговорить с вами - только поговорить, - сказала Рут.
        - За все нужно платить, чего бы вы ни хотели, - сказала проститутка.
        На ней был саронг с соответствующего цвета полубюстгальтером - цветочный рисунок, судя по всему, должен был изображать тропическую растительность. Она была высокая и стройная, цвет кожи - кофе с молоком, и хотя ее высокий лоб и выраженные скулы придавали ее лицу экзотический вид, кости ее лица были слишком уж рельефными.
        Она повела Уима и Рут наверх в угловую комнату; шторы здесь были полупрозрачные, и свет, льющийся снаружи, придавал этой комнате, в которой почти не было мебели, сельскую атмосферу. Даже кровать, у которой было сосновое изголовье и стеганое покрывало, имела вид, какой ожидаешь встретить в строгой фермерской спальне. Но ожидаемое полотенце лежало все в том же месте - ровно по центру кровати. Никакого биде, никакой раковины, и спрятаться тоже негде.
        С одной стороны кровати стояли два стула с прямыми спинками - единственное место, куда можно положить одежду. Экзотическая проститутка сняла бюстгальтер, положила его на сиденье одного из стульев, потом размотала свой саронг; на ней остались только черные трусики. Она села на полотенце и похлопала ладонями по кровати с обеих сторон от нее, приглашая сесть Уима и Рут.
        - Вам не нужно раздеваться, - сказала ей Рут. - Мы просто поговорим с вами.
        - Как скажете, - ответила экзотическая женщина.
        Рут села на край кровати рядом с ней. Уим был менее осторожен - он плюхнулся на кровать чуть ближе к проститутке, чем это хотелось бы Рут.

«У него, наверно, опять торчок», - подумала Рут.
        В этот момент ей стало ясно, что должно случиться в ее истории.
        Что, если зрелая женщина-писатель почувствует, что молодого человека не очень тянет к ней? Что, если ей покажется, что он безразличен к ней в сексуальном плане? Конечно, он этим занимался. И ей было ясно, что он может заниматься этим весь день и всю ночь, и в то же время у нее все время оставалось ощущение, что ему это не очень-то и надо. Что, если она настолько усомнилась в своей сексуальной привлекательности, что никогда полностью не осмеливалась дать волю своим чувствам (чтобы не выставить себя дурой)? Это должен быть мальчик, абсолютно непохожий на Уима в этом отношении, - совершенно исключительный типаж. Ни в коем случае не раб секса в той мере, в какой этого хотелось бы зрелой женщине…
        Но когда они вместе наблюдают за проституткой, молодой человек очень медленно, очень нарочито дает зрелой женщине понять, что он по-настоящему возбужден. И он возбуждает ее так сильно, что она едва может усидеть в стенном шкафу и дождаться, когда уйдет клиент проститутки. А когда клиент уходит, зрелая женщина горит желанием тут же совокупиться со своим спутником прямо на кровати проститутки, а проститутка наблюдает за ними с каким-то скучающим презрением. Проститутка, может быть, прикасается к лицу женщины или к ее ноге, а то и к ее груди. А женщина-писатель настолько охвачена страстью, что она может только одно - принимать все происходящее.
        - Я поняла, - громко сказала Рут.
        Ни Уим, ни проститутка не знали, что она имеет в виду.
        - Что поняли? Как вы хотите? - спросила проститутка. Бесстыдная женщина положила руку на колено Уима. - Потрогай мои груди. Давай - потрогай, - сказала проститутка мальчику.
        Уим неуверенно посмотрел на Рут, как ребенок, просящий разрешения у матери. Потом он положил робкую руку на маленькую, налитую грудь проститутки. Он сразу же отдернул пальцы, словно кожа была неестественно холодна или неестественно горяча. Проститутка рассмеялась. У нее был мужской смех - хрипловатый и низкий.
        - Что с тобой? - спросила Рут Уима.
        - Вы потрогайте! - сказал мальчик.
        Проститутка приглашающе повернулась к Рут.
        - Нет, спасибо, - сказала ей Рут. - В грудях для меня нет тайны.
        - В этих - есть, - сказала ей проститутка. - Давайте - потрогайте.
        Романистка, может быть, уже и знала свою историю, но любопытство - если не что-то другое - взяло верх. Она приложила осторожную руку к ближайшей к ней груди проститутки. Она была твердая, как напряженный бицепс или кулак. Ощущение создавалось такое, что под кожей у женщины бейсбольный мяч. (Груди у нее и были не больше бейсбольного мяча.)
        Проститутка похлопала себя по паху.
        - Хотите посмотреть, что еще у меня есть?
        Растревоженный мальчик умоляющим взглядом посмотрел на Рут, но на сей раз ему было нужно не ее разрешение потрогать проститутку.
        - Можем мы теперь уйти? - спросил Уим Рут.
        Поднимаясь на ощупь по темной лестнице, Рут спросила у проститутки, откуда та родом.
        - Эквадор, - сообщила ей проститутка.
        Они свернули на Блудстрат, где в окнах и дверях стояли и сидели другие эквадорцы, но эти проститутки были крупнее и их мужская природа была очевиднее, чем у той, хорошенькой.
        - Ну и как твоя эрекция? - спросила Рут Уима.
        - Никуда не делась, - сказал ей парнишка.
        Рут чувствовала, что больше он ей не нужен. Теперь, когда она знала, как все должно произойти, его общество докучало ей; и вообще, для истории, которая была у нее на уме, он мало подходил. Но все еще оставался вопрос, где зрелой женщине-писателю и ее молодому человеку будет проще всего подойти к проститутке. Может быть, вовсе не в квартале красных фонарей…
        Сама Рут чувствовала себя увереннее в более благополучных кварталах города. Ничего не случится, если они с Уимом прогуляются по Корсьеспортстег и по Бергстрат. (Рут пришла в голову идея некой извращенной провокации - показать Уима Рои.)
        Им потребовалось пройти мимо окна Рои два раза. В первый раз шторы на окне Рои были задернуты - вероятно, она была занята с клиентом. Когда они прошли по Бергстрат во второй раз, Рои сидела в своем окне. Рои ничем не дала понять, что знакома с Рут (она только уставилась на Уима), и Рут тоже прошла мимо без кивка или взмаха рукой, она даже не улыбнулась. Рут только спросила Уима - как можно небрежнее:
        - Что ты думаешь о ней?
        - Слишком стара, - сказал парнишка.
        Рут была уверена, что с ним у нее все кончено. Но хотя у нее были планы на вечер - ужин, - Уим сказал, что после ужина будет ждать ее на стоянке такси на Каттенгат напротив отеля.
        - Разве тебе не нужно в университет? - спросила она. - Как же твои занятия в Утрехте?
        - Но я хочу видеть вас, - умоляющим голосом сказал он.
        Она предупредила его, что измотается за день и не сможет провести с ним ночь. Ей необходимо было выспаться - по-настоящему выспаться.
        - Тогда я вас просто встречу на стоянке такси, - сказал ей Уим.
        У него был вид, как у побитой собаки, которая хочет, чтобы ее побили еще раз. Рут и представить себе не могла, как рада она будет увидеть его там, на стоянке. Она не знала, что у нее с ним все далеко не кончено.
        Рут встретила Маартена на Рокин в гимнастическом зале, о котором он ей говорил; она хотела понять, подходит ли это место для встреч ее писательницы с молодым человеком. Место оказалось идеальным, в том смысле, что оно не было слишком вычурным. Она увидела здесь несколько серьезных тяжелоатлетов. Молодой человек, который был на уме у Рут, - более спокойный, более отстраненный, чем Уим, - должен быть завзятым бодибилдером.
        Рут сказала Маартену и Сильвии, что «фактически провела ночь с одним юным поклонником». Он оказался ей полезным; Рут убедила его «проинтервьюировать» вместе с ней двух-трех проституток в де Валлене.
        - И как же вы от него избавились? - спросила Сильвия.
        Рут призналась, что окончательно не избавилась от Уима. Когда она сказала, что он будет ждать ее после ужина, Маартен и Сильвия рассмеялись. Теперь, если они после ужина отвезут ее в отель, Рут не придется им объяснять присутствие Уима. Рут решила, что все ею задуманное сложилось. Ей оставалось только еще раз посетить Рои. Ведь это Рои сказала ей, что может произойти все.
        Вместо ланча Рут с Маартеном и Сильвией отправилась в книжный магазин на Спёй раздавать автографы. Она съела банан и выпила бутылочку минеральной воды. После у нее будет целый день - времени предостаточно, чтобы встретиться с Рои. Вот разве что Рои может покинуть свое окно, чтобы забрать дочь из школы.
        Во время раздачи автографов произошел один эпизод, который Рут могла бы истолковать как предупреждение: ей не следует больше встречаться с Рои. Женщина одних с Рут лет прибыла с целым полиэтиленовым пакетом - явно читательница, которая принесла всю свою домашнюю библиотеку. Но кроме нидерландских и английских изданий трех романов Рут в пакете оказался и нидерландский перевод всемирно известных детских книг Теда Коула.
        - Извините - я не подписываю книг моего отца, - сказала ей Рут. - Это его книги. Я их не писала. И не имею права их подписывать.
        Женщина посмотрела на нее с таким изумленным видом, что Маартен повторил на нидерландском то, что сказала Рут.
        - Но это для моих детей! - сказала женщина.

«Господи, да сделай ты, что она просит!» - подумала Рут. Гораздо легче делать то, что все хотят. И потом, когда Рут подписывала книги отца, у нее возникло ощущение, что одна из них - ее. Вот она - та самая книга, которая возникла благодаря ей.
«Шум - словно кто-то старается не шуметь».
        - Произнесите это для меня по-нидерландски, - попросила Рут Маартена.
        - По-нидерландски это звучит ужасно, - сказал он ей.
        - Все равно произнесите.
        - «Het geluid van iemand die geen geluid probbert te maken».
        От такого названия у Рут мурашки побежали по коже.
        Она должна была воспринять это как знак, но вместо этого только посмотрела на часы. С чего она волновалась? В очереди к ней стояло около десятка людей. У Рут будет масса времени, чтобы встретиться с Рои.
        Человекокрот
        К середине дня на Бергстрат в это время года просачивались лишь редкие припозднившиеся лучики солнца; комната Рои находилась в тени. Рои курила сигарету.
        - Я закуриваю, когда становится скучно, - сказала проститутка, делая жест сигаретой, когда Рут вошла внутрь.
        - Я принесла вам книгу - этим тоже можно заниматься, когда становится скучно, - сказала Рут.
        Она принесла английское издание своего романа «Не для детей». Рои говорила на таком прекрасном английском, что нидерландский перевод был бы для нее оскорблением. Рут хотела надписать свой роман, но еще не поставила ни буквы - даже подписи своей не поставила, - потому что не знала, как пишется имя Рои.
        Рои взяла у нее книгу, перевернула, внимательно посмотрела на фотографию Рут на заднике, потом положила ее на столик рядом с дверью, где держала свои ключи.
        - Спасибо, - сказала проститутка. - Но вы все равно должны будете заплатить мне.
        Рут расстегнула сумочку и заглянула в бумажник. Ей пришлось подождать, пока глаза привыкнут к полутьме комнаты, - никак не удавалось прочесть номиналы купюр.
        Рои уже села на полотенце в середине кровати. Она забыла задернуть шторы, видимо потому, что никакого секса у нее с Рут не предполагалось. Сегодня Рои вела себя по-деловому, видимо оставив идею соблазнить Рут. Проститутка смирилась с тем, что Рут не нужно от нее ничего, кроме разговора.
        - Я вас видела с таким милашкой, - сказала Рои. - Это ваш любовник или сын?
        - Не то и не другое, - ответила Рут. - Чтобы быть моим сыном, он недостаточно молод. Мне бы пришлось родить его в четырнадцать или пятнадцать лет.
        - Ну, не вы первая родили бы в таком возрасте, - сказала Рои. Вспомнив о незадернутых шторах, она встала с кровати. - Он достаточно молод, чтобы быть моим сыном, - добавила проститутка. Она задергивала шторы, когда кто-то или что-то на Бергстрат привлекло ее внимание. Рои задернула шторы только на одну треть. Прежде чем направиться к двери, она повернулась к Рут и прошептала: - Одну минутку… - Она приоткрыла дверь.
        Рут еще не успела сесть на минетное кресло - она стояла в полутемной комнате, опершись рукой на подлокотник кресла, - когда услышала на улице мужской голос, говоривший по-английски.
        - Может, мне зайти попозже? Или подождать? - спросил мужчина у Рои.
        Он говорил по-английски с акцентом, который Рут никак не могла идентифицировать.
        - Одну минутку, - сказала ему Рои.
        Она закрыла дверь и до конца задернула шторы.
        - Вы хотите, чтобы я ушла? Я могу прийти попозже… - прошептала Рут, но Рои стояла рядом с ней, приложив палец ко рту.
        - Идеальное совпадение, как вы думаете? - Проститутка тоже говорила шепотом. - Помогите мне повернуть туфли.
        Рои наклонилась у стенного шкафа и принялась поворачивать туфли носками наружу. Рут, ошеломленная, стояла у минетного кресла. Ее глаза еще не привыкли к темноте, и она пока никак не могла отсчитать причитающиеся Рои деньги.
        - Вы заплатите мне позднее, - сказала Рои. - Скорее - помогите мне. Он что-то нервничает - может, это у него первый раз. Он не будет ждать весь день.
        Рут наклонилась рядом с проституткой; руки у нее дрожали, и она уронила первую же туфлю, которую взяла в руки.
        - Ладно, давайте я, - сердито сказала Рои. - Заходите в шкаф. И не шевелитесь! Глазами можете двигать, - добавила проститутка. - Но ничем другим.
        Рои расставила туфли по обе стороны от Рут. Рут могла бы остановить ее, она могла бы громко заговорить, но она даже шепотом не возразила. Потом Рут - в течение почти пяти лет - думала, что она не заговорила, боясь разочаровать Рои. Это было похоже на детский кураж. Настанет день, и Рут поймет: хуже всего - делать что бы то ни было просто из страха показаться трусом.
        Рут сразу же пожалела, что не расстегнула курточку; в стенном шкафу было душно, но Рои уже впустила клиента в свою маленькую красную комнату. Рут не смела пошевелиться, к тому же молния работала довольно шумно.
        Мужчину, казалось, смущало обилие зеркал. Рут лишь мельком взглянула на его лицо, а потом отвела глаза. Она не хотела видеть его лицо; в нем было что-то странно вкрадчивое. Рут вместо этого стала смотреть на Рои.
        Проститутка сняла бюстгальтер - сегодня на ней был черный. Она собиралась снять свои черные трусики, когда мужчина остановил ее.
        - В этом нет необходимости, - сказал он.
        Лицо Рои выразило разочарование. («Наверно, она это делает ради меня», - подумала Рут.)
        - Смотреть или трогать - все равно стоит денег, - сказала Рои человеку с вкрадчивым лицом. - Семьдесят пять гульденов.
        Но ее клиент явно знал, сколько это стоит - деньги он уже держал в руке. Деньги у него лежали в кармане плаща, он, видимо, достал их из бумажника и положил туда, перед тем как войти к Рои.
        - Не трогать - только смотреть, - сказал мужчина.
        И тут впервые Рут подумала, что он говорит по-английски с немецким акцентом. Когда Рои потянулась к его паху, он отвел ее руку, не позволив ей дотронуться до него.
        Он был лысый, гладколицый, с яйцевидной головой и неопределенной фигурой - не очень крупной. Одежда у него тоже была какая-то неопределенная. Темно-серые брюки от его костюма сидели на нем свободно, даже мешковато, но штанины были хорошо отутюжены. Черный плащ придавал ему какой-то нескладный вид, словно был на размер больше, чем нужно. Верхняя пуговица его белой рубашки была расстегнута, галстук он тоже расслабил.
        - Чем вы занимаетесь? - спросила Рои.
        - Системами безопасности, - пробормотал мужчина.
        Рут еще показалось, что он добавил «САС», но точно она не могла сказать. Что он имел в виду - авиакомпанию?
        - Это хороший бизнес, - услышала Рут его слова. - Ляг, пожалуйста, на бок, - сказал он Рои.
        Рои улеглась на кровати, как послушная девочка. Она подтянула колени к грудям, обняла себя, будто ей было холодно, и посмотрела на мужчину с кокетливой улыбкой.
        Мужчина встал над ней, глядя сверху вниз. Он бросил свой тяжелый на вид портфель в минетное кресло, и Рут потеряла его из виду. Это был помятый кожаный портфель, какие можно увидеть у профессора или учителя.
        Словно отдавая дань почтения лежащей калачиком фигуре Рои, мужчина встал на колени на коврик рядом с кроватью, так что полы его плаща легли на пол. Он тяжело вздохнул. Вот тогда Рут и услышала, что он сипит; его дыхание сопровождалось какими-то бронхиальными хрипами.
        - Выпрями, пожалуйста, ноги, - сказал мужчина, - и вытяни шею, словно ты потягиваешься. Как будто ты вышла на утреннюю прогулку, - добавил он чуть не на последнем дыхании.
        Рои вытянулась - Рут показалось, что она пыталась делать это соблазнительно, - но астматик не был удовлетворен.
        - Постарайся зевнуть, - предложил он.
        Рои изобразила зевок.
        - Нет, по-настоящему - чтобы глаза закрылись.
        - Извините, - сказала Рои, - но я не закрываю глаза.
        Рут поняла, что Рои страшно. Это было так неожиданно, как если бы из-за перемены ветра открылась дверь или окно.
        - Может, тогда ты встанешь на колени? - спросил мужчина, продолжая присипывать.
        Рои, казалось, испытала облегчение, встав на колени, которые оказались на полотенце, а голова и локти - на подушке. Она повернула голову в сторону мужчины; волосы ее упали вниз, частично скрыв лицо, но видеть она его могла. Она не отрывала от него глаз.
        - Так! - с воодушевлением выдохнул мужчина.
        Он хлопнул в ладони - один раз, другой, чуть покачиваясь из стороны в сторону на коленях.
        - А теперь потряси головой, - сказал мужчина Рои. - Чтобы волосы растрепались!
        В дальнем от нее зеркале, по другую сторону кровати проститутки, Рут еще раз мельком и против желания увидела раскрасневшееся лицо мужчины. Его маленькие косящие глаза были полузакрыты, словно веки наросли на них, и напоминали слепые глаза крота.
        Глаза Рут метнулись к зеркалу против стенного шкафа; она боялась, что мужчина увидит движение за чуть-чуть приоткрытыми занавесками или что туфли ее начнут отбивать чечетку. Висящая в шкафу одежда, казалось, вся собралась вокруг нее.
        Рои, как ей было сказано, тряхнула головой, и волосы упали ей на лицо. Не более чем на секунду (может, на две или три) волосы закрыли ей глаза, но большего человекокроту и не было нужно. Он прыгнул вперед, придавливая грудью затылок и шею Рои, упершись подбородком ей в позвоночник. Правой рукой он обхватил ее за горло, а потом левой рукой уцепился за кисть правой и поднажал ею. Он медленно поднялся с колен, встал на ноги, прижимая затылок и шею Рои к своей груди, а правой рукой сдавливая ей горло.
        Прошло несколько секунд, прежде чем Рут поняла, что Рои не может дышать. Только бронхиальные сипы мужчины - других звуков в комнате не было слышно. Тонкие руки Рои беззвучно молотили воздух. Одна ее нога была подогнута под ней на кровати, другая лягала воздух позади - левая туфля на шпильке слетела с ноги и ударилась о приоткрытую дверь туалета. Этот звук отвлек душителя; он повернул голову, словно ожидал увидеть кого-нибудь на унитазе. Поняв, что это так далеко отлетела туфля Рои, он с облегчением улыбнулся и снова сосредоточился на удушении проститутки.
        Ручеек пота побежал между грудей Рут. Она хотела было ринуться к дверям, но потом вспомнила, что дверь заперта, а она понятия не имеет, как ее отпереть. Она могла представить себе, как мужчина тянет ее назад в комнату, как сжимает рукой и ее шею, пока ее руки и ноги не становятся такими же вялыми, как у Рои.
        Пальцы правой руки Рут непроизвольно разжались и сжались. (Если бы только у нее была ракетка для сквоша, думала она потом.) Но страх обездвижил Рут, и она не сделала ничего, чтобы пом