Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Любовные Романы / ДЕЖЗИК / Каммингс Мери: " Стеклянные Цветы " - читать онлайн

Сохранить .
Стеклянные цветы Мери Каммингс

        «Конец свободе!» — написала в календаре Бруни, обведя черной рамочкой тот день, когда отец прислал к ней в дом Филиппа Берка. «Больше никаких наркотиков и никаких скандальных историй!» — ишь, чего захотели! Это же не жизнь, а скучища получается! Но делать нечего — как-то придется уживаться... Да и самому Филиппу не слишком по душе роль «няньки» при вздорной и неуправляемой миллионерской дочке. Если бы не обещанные ее отцом деньги, он бы никогда на это не согласился.
        Немало воды утечет прежде, чем он скажет: «Ну... мы же с тобой вроде как друзья!» — и еще больше — прежде, чем сама Бруни поймет, что ближе, чем Филипп, у нее нет никого на свете.

        Мери Каммингс
        Стеклянные цветы

        Пролог

        «Дорогая доченька!
        Твое поведение в последнее время, как выражаются в любимых тобой романах, «переполнило чашу моего терпения». Посему я вынужден безотлагательно принять к тебе жесткие и, боюсь, не слишком приятные меры.
        Человек, вручивший тебе это письмо, будет, по мере сил, не допускать, чтобы ты снова вляпалась в какую-нибудь историю. То есть никаких наркотиков, никаких скандальных публикаций в газетах и никаких арестов по какой бы то ни было причине.
        Этот человек будет жить в твоем доме, всюду сопровождать тебя и числиться твоим телохранителем (кстати, он и вправду специалист в этом вопросе). Разумеется, ты можешь в любой момент отказаться от его услуг — но это означает и отказ от тех сумм, которые до сих пор бесперебойно поступали на твой счет.
        Полномочия у него самые широкие, и жаловаться мне на него бесполезно — если ты заявишь, что он тебя изнасиловал, я все равно не поверю (скорее, предположу обратную ситуацию), если же он, что называется, поднимет на тебя руку, то (да поможет ему бог!) сделает не более того, что уже много лет хотелось сделать мне самому, ибо, по моему глубокому убеждению, ты давно заслуживаешь хорошей порки. Ну, а обвинение в краже серебряных ложечек будет выглядеть просто смешно…»
        Женщина дочитала письмо, включая подпись: «Твой любящий папа», и растерянно перевела взгляд на сидевшего напротив нее человека.
        — Это что, какой-то розыгрыш?!
        — Боюсь, что нет.
        — Что он, свихнулся, этот старый мудак? Какого черта? Где мой адвокат?!  — повысила она голос и тут же осеклась, вспомнив, что кабинет в полицейском участке — не лучшее место для того, чтобы закатывать скандал, особенно после ночи, проведенной в «обезьяннике».
        — Адвокат ждет в приемной. Он получил указание не вмешиваться, пока мы не договорим.
        От кого указание — спрашивать было лишним. Адвокатская контора «Штернгольц и Майер» представляла не только ее собственные интересы, но и интересы ее отца в Германии (собственно, и услуги адвоката обычно оплачивал он), и любой ее представитель прыгал перед ним на задних лапках.
        — Вы хотите сказать, не договоримся?
        — Можно и так.
        Женщина снова перечитала последние строки письма:
        «А вообще — не считай, что наступил конец света. Парень он неплохой — я надеюсь, что вы уживетесь и поладите».
        Взглянула на своего собеседника и подумала, что едва ли это получится. Судя по выражению его лица, он придерживался того же мнения.

        Часть первая

        Глава первая

        — Линнет… Имя твое — как журчание ручейка, как перестук капель весеннего дождя, барабанящих по молодой листве: Линнет, Лин-нет… Да и глаза твои цветом точь-в-точь как эта листва. Линнет… Наверное, в тебе течет кровь сказочного народа, тех фей, которые водят по ночам хороводы по зеленым холмам твоей страны. Может быть, твое имя — это часть их волшебной песенки: Линнет… Лин-нет…
        Сидевшая в кресле девушка рассмеялась — возможно, потому, что от человека, говорившего это, меньше всего можно было ожидать подобных слов.
        Высокий, крепко сложенный, с могучими плечами и бицепсами, он смахивал на портового грузчика или на профессионального футболиста. Черты лица были вылеплены так грубо, что это граничило с уродством, глубоко посаженные глаза казались слишком маленькими на квадратном лице с тяжелой нижней челюстью. Коротко постриженные светлые волосы, густые белесые брови… Лишь голос, мягкий и ласковый, контрастировал с этим неказистым обликом.
        — Линнет… Имя твое — словно перепев пташки, одной из тех, которых ты так любишь разглядывать. Возможно, той, которая подарила тебе свое имя? Хотя нет, как выглядит коноплянка[1 - Linnet (англ.)  — коноплянка.], я уже знаю — а вот остальных так и не смог запомнить. Кивал, когда ты говорила: «Смотри, кардинал полетел!» — но до сих пор понятия не имею, какой он, этот кардинал…
        Брови Линнет сдвинулись, глаза стали настороженными, но стоило ему продолжить, и лоб ее тут же разгладился.
        — Линнет… Колдунья моя зеленоглазая. Я уезжаю. Теперь меня не будет долго… очень долго — но ты же не будешь сердиться, правда?  — он улыбнулся и покачал головой.  — Нет?
        Она тоже улыбнулась и покачала головой в ответ. Повторила:
        — Нет… Нет…
        Казалось, они одни во всем мире. Поросший травой холм, на склоне которого мужчине удалось найти ровный пятачок, надежно отгораживал их от посторонних взглядов. В теплом весеннем воздухе пахло травой и листвой — тем свежим запахом, о котором в городе можно лишь вспоминать; где-то неподалеку пересвистывались птички, а внизу, у подножия холма, начинался лес — недаром это место называлось «Форрест Вью».
        На вершине холма появилась женщина в светлом платье. Мужчина нагнулся, быстро поцеловал Линнет в щеку — она чуть поморщилась.
        — Ну вот, Линнет — мне уже пора идти. Я постараюсь приехать как можно скорее… постараюсь, Линнет…
        — Линнет…  — повторила она.
        — Ну, как мы тут?  — спросила, подходя, женщина.  — И как наша малышка Линни?
        От этого бодренького «мы» челюсти у него сами сжались, возникло чувство, словно где-то недалеко заработала бормашина.
        — Не называйте ее, пожалуйста, Линни, миссис Касслер. Ее зовут Линнет.
        — Да, конечно, мистер Берк, Линнет,  — торопливо поправилась она.
        — Я теперь приеду не скоро. Будет приезжать моя сестра.
        — Хорошо, мистер Берк.
        Мужчина нагнулся, погладил Линнет по руке, сказал:
        — Я ухожу. Счастливо, Линнет.
        Она не ответила — внимание ее было целиком приковано к янтарным бусам на шее миссис Касслер.
        Кивнув сиделке, он повернулся и пошел вниз по склону холма. Выйдя на огибающую холм дорожку, обернулся, хотел махнуть на прощание рукой, но передумал. Его жена, Линнет Берк, все равно не поняла бы смысл этого жеста — уже второй год она почти не могла ни ходить, ни говорить и во многих отношениях находилась на уровне годовалого ребенка.

        Вот и все — теперь они не увидятся очень долго. Если бы Филипп сказал кому-то, что жалеет об этом, его бы, наверное, не поняли. Или не поверили. В самом деле — хоть на какое-то время избавиться от обязанности навещать жену, которая все равно ничего не понимает и едва ли заметит его отсутствие.
        Но Филипп знал, что будет скучать. Он уже привык приезжать к Линнет каждое воскресенье, сидеть, держать за руку, разговаривать. Сначала — надеясь, что от какого-нибудь случайного слова или просто от голоса близкого человека нарушенные связи в мозгу Линнет вдруг восстановятся, и к ней вернется память. Потом — просто привык.
        Он разговаривал с ней часами — рассказывал обо всем, что происходило, делился своими чувствами и мыслями. Иногда она улыбалась — без всякой связи с тем, что он говорил; иногда — хмурилась.
        За эти долгие месяцы Филипп уже понял, что ей нравится звучание ее собственного имени, поэтому он старался повторять его как можно чаще.
        До сих пор, вопреки утверждениям врачей, что «определенный прогресс, конечно, возможен, но едва ли миссис Берк когда-либо сможет полностью вернуться к нормальной жизни», вопреки всему, что он знал об ее болезни, ему казалось, что в один прекрасный миг глаза ее оживут, и она скажет: «Филипп!»
        Но сколько он ни приезжал, чуда не происходило…

        Больше всего ему сейчас хотелось поехать домой и лечь спать. Прошлой ночью он засиделся над документами и теперь чувствовал себя не то чтобы усталым, а слегка пьяным, как это обычно бывало у него от недосыпа.
        Но визитом в клинику не исчерпывались все дела этого длинного дня. Самолет вылетал в одиннадцать вечера — до того ему предстояло успеть еще многое. Он надеялся только, что именно сегодня Эдна хоть раз в жизни обойдется без своих обычных попреков.
        Увы — надежда не осуществилась. Едва открыв ему, она сказала вместо приветствия:
        — Ты опоздал к обеду. Опять в клинике полдня проторчал?
        Невысокая и сухопарая, с волосами мышиного цвета и острым носиком, она выглядела немолодой, хотя была старше Филиппа всего на пять лет. Непонятно, что способствовало этому впечатлению: то ли брюзгливо поджатые губы, то ли постоянно недовольное выражение лица.
        Не желая ссориться и объясняться, он пожал плечами, но вместо того чтобы пройти на кухню, кивнул наверх, в сторону лестницы.
        — Она спит,  — последовал ответ на безмолвно заданный вопрос.  — Детям днем положено спать — ты что, не знаешь?
        И тут не удержалась — если не словами, то интонацией постаралась намекнуть, что все, что он делает, неправильно, лицемерно, эгоистично… что там у нее еще в запасе?!
        — Знаю. Я зайду к ней?
        — Руки помой с улицы. И не разбуди.
        — Я посижу просто.

        Девочка действительно спала — маленькая, розовато-смуглая, в комбинезончике с вышитым на кармашке белым зайчиком — лежала на спинке и улыбалась во сне. Ресницы были сомкнуты, но Филипп знал, что если она откроет глаза, они окажутся такими же зелеными, как у матери. И волосы были такими же — иссиня-черными, мягкими и шелковистыми, и улыбка — даже правый уголок рта, как и у Линнет, приподнимался чуть выше левого…
        И еще он знал, что, едва открыв глаза, она обрадуется и потянется к нему. Это, кстати, тоже служило предметом попреков: «Девочка к тебе тянется — а ты от нее шарахаешься! Она же ни в чем не виновата! И любит тебя!»
        Она и правда любила его, бескорыстно и радостно, будто каким-то непонятным образом догадывалась, что он — ее отец. Когда Филипп брал ее на руки, она тянулась к нему маленькими лапками, пытаясь дотронуться до лица, и лопотала что-то, и прижималась как можно теснее — и потом не хотела уходить с рук, цепляясь за него и обиженно кривя ротик.
        Но Эдна была не права — он ни в чем не винил девочку. Наоборот, чувствовал себя виноватым перед ней и, как ни смешно это звучит, в глубине души даже слегка побаивался. Она была такой маленькой — и в то же время непостижимо похожей на Линнет, только уменьшенную какой-то злой силой.
        Ее и звали как мать — Линнет, или просто Линни.
        Линнет…

        Ему до сих пор казалось чудом, что Линнет Дейн — изящная и очаровательная, настоящая ирландская фея с глазами цвета молодой листвы — обратила внимание на него, молчаливого мужиковатого парня, приставленного к ней в качестве телохранителя.
        Но для них обоих это была любовь чуть ли не с первого взгляда. Не прошло и двух часов, как они уже гуляли по набережной и разговаривали о чем попало, понимая друг друга с полуслова; рука Линнет то и дело касалась его руки, и Филипп чувствовал себя счастливым, как никогда в жизни. Он с трудом заставлял себя не смотреть без конца на нее, а следить за тем, что происходит вокруг — ведь для этого его и наняли ее родители.
        Дело в том, что Линнет, молодой, но уже известной художнице, начали приходить письма от «поклонника ее таланта» — так подписывался их автор. Сначала это были обычные похвалы, потом последовали признания в любви.
        Испугалась Линнет, когда вслед за признаниями последовало заявление: «Мы уйдем в заоблачный мир вместе и будем там вечно любить друг друга». Она отнесла записку в полицию — ей посоветовали быть осторожнее и поменьше выходить одной на улицу.
        Родители Линнет решили принять все возможные меры для безопасности дочери. Одной из таких «мер» и оказался Филипп, который тогда работал в одной из фирм, предоставляющих услуги телохранителей — ему было поручено сопровождать Линнет в Сан-Франциско, на выставку ее картин. Только вот основную заповедь телохранителя: не вступать в личные отношения с принципалом — он соблюсти не смог.
        История с «поклонником» закончилась просто: вскоре после их возвращения из Сан-Франциско письма перестали приходить. А они с Линнет через три месяца поженились…

        — Ну что — сегодня уезжаешь?  — спросила Эдна, когда, спустившись, Филипп прошел на кухню.  — Давай я тебе супа налью.
        Есть ему не слишком хотелось — тем более что жиденькие овощные супы, которые обычно готовила мать, а теперь и Эдна, он всю жизнь терпеть не мог. Но лучше было не спорить, а то ко всем прочим разговорам добавились бы обвинения в том, что он «зазнался».
        Хотелось как можно быстрее выслушать попреки, признать свою вину по всем позициям и оставить Эдну с ощущением, что она, как всегда, права. Но не приехать было нельзя — ему требовалось добиться от нее, чтобы она хотя бы раз в неделю-две навещала Линнет. И ради этого можно было потерпеть и попреки…
        — Ребенку нужен отец.  — Это была первая, так сказать, вступительная, реплика.
        — Ребенку нужно еще на что-то жить. Ты прекрасно понимаешь, почему я еду.
        — Да, я понимаю — ты как всегда хочешь одним махом избавиться от всякой ответственности: уехал — и все. Точно так же ты уехал, когда умирала мама!..
        На самом деле мама в то время пребывала в полном здравии и достала его своими попреками — в этом они с Эдной были схожи. Она хотела, чтобы он «продолжил дело отца», то есть начал работать в столярке, к чему у Филиппа не было ни малейшей склонности. Вот он и завербовался в армию, стремясь уехать куда угодно, лишь бы подальше от Спрингфилда.
        — …Я сидела у ее постели, пока ты там прохлаждался в Париже!..
        После внезапного инфаркта мать прожила всего три дня, так что если Эдна и сидела у постели, то весьма недолго. Что же касается Парижа, то именно присылаемые им оттуда деньги позволили ей держать на плаву «семейное предприятие» — купленный на деньги, вырученные от продажи отцовской столярки, цветочный магазин, первое время насквозь убыточный.
        Кому какое дело, что спать ему тогда удавалось хорошо если по три-четыре часа за сутки!
        — …Конечно, проще умчаться за тридевять земель, чем растить собственную дочь! А на самом деле это все твой эгоизм и нежелание брать на себя какую бы то ни было ответственность!..
        Лет в шесть Филипп всерьез задумывался над тем, как бы подложить сестре под кровать бомбу. Спасло Эдну тогда лишь отсутствие у него необходимых технических средств.
        С раннего детства она была им недовольна — всегда, что бы он ни говорил и ни делал. Иногда ему казалось, что Эдна так и родилась старой брюзгой. Но, несмотря на это, она сумела дважды побывать замужем. Оба раза — за людьми намного старше себя, и оба раза через несколько лет после замужества становилась безутешной вдовой, чуть более богатой, чем была до брака. Как Филипп подозревал, обоих мужей она загнала в могилу неустанными попреками.
        Теплых чувств он к сестре не питал, но до сих пор был благодарен ей за то, что, когда случилось несчастье с Линнет, она, бросив все дела, приехала в Бостон, чтобы помочь ему с ребенком. Тогда еще была надежда, что Линнет вот-вот придет в себя. Потом, когда стало ясно, что на это нельзя рассчитывать, Эдна предложила взять маленькую Линни к себе.
        И Филипп согласился, понимая, что одному ему с ребенком не справиться — придется нанимать какого-то чужого, постороннего человека. Да и для Линни куда лучше расти в пригороде Спрингфилда, в доме с зеленой лужайкой, чем в центре Бостона, в квартире, где весь второй этаж был отдан под студию…

        Поженившись, они с Линнет не стали искать другое жилье — ей нравилось это место, она говорила: «Здесь хорошо работается». И прожили они там вместе два года — два счастливых года, пролетевших, как один день.
        Линнет нравилось это место, она говорила: «Здесь хорошо работается».
        По вечерам Филипп приходил домой и еще с улицы видел, что в окнах студии горит свет. Открывал дверь, поднимался туда и заставал Линнет у мольберта, с кистью, деревянный кончик которой уже махрился — так часто она покусывала его, сама того не замечая.
        Она оборачивалась, коротко улыбалась ему, словно хотела сказать: «Да, я вижу тебя, но не хочу отвлекаться», а вслух бормотала: «Ты уже? Я сейчас!» Он спускался вниз, переодевался, наливал себе коктейль и снова шел наверх. И тихонько садился где-нибудь в уголке.
        Иногда это продолжалось час, иногда — несколько минут, но наконец Линнет откладывала в сторону кисть и поворачивалась к нему. Улыбалась уже по-настоящему, говорила: «Ну вот, на сегодня все. Пойдем ужинать?»

        — …Ты в любой момент можешь продать картины!..
        — Эдна, ну хватит, а? Давай лучше о деле поговорим!
        Суп он доел, дал ей выговориться — теперь можно переходить к деловой части беседы.
        — Тебе просто нечего мне возразить, потому что я права!
        — Ну что ты от меня хочешь? Мне поручена работа. Сегодня вечером я должен вылетать, меня там ждут люди. Ты считаешь, что я могу сейчас дать задний ход? И это, по твоему, будет ответственный поступок?
        — Я считаю, что ты с самого начала не должен был соглашаться!
        Возможно, и так… Возможно, ему следовало отказаться и сейчас по-прежнему сидеть в кабинете, ломая себе голову над непростым вопросом: что делать с деньгами?!
        Пусть Эдна и считает, что он неправ, но Филипп знал, что, если бы ему скова сделали это предложение — он снова поступил бы так же…

        Глава вторая

        Когда пять дней назад у него на столе зазвонил телефон, и, сняв трубку, он услышал: «Мистер Берк, зайдите, пожалуйста, к мистеру Тренту», он не сразу сообразил, что произошло, и машинально ответил: «Да, спасибо». В трубке раздались короткие гудки — лишь тут Филипп повторил про себя: «К Тренту?! Что это — розыгрыш?»
        В фирме «Линрайт Электроник» он работал три года, но, как и большинство его сослуживцев, Трента ни разу не видел. И немудрено: Майкл Э. Трент не часто баловал своим посещением их фирму.
        Да и что ему сравнительно небольшая фирма по разработке и производству микрочипов? Помимо нее, Тренту принадлежали банки, телеканалы и промышленные предприятия как в Штатах, так и за пределами страны. Едва ли он вообще мог знать о существовании Филиппа Берка — начальника группы из трех человек, занимающейся ролевыми играми, тестированием сотрудников и выдачей «рекомендаций по разрешению конфликтных ситуаций».
        Но — вызвал, значит, надо идти.
        Стоило ему зайти в приемную, как мисс Креннер, секретарша исполнительного директора, нажала кнопку интеркома и сказала: «Пришел мистер Берк», после чего кивнула Филиппу на дверь кабинета: «Мистер Трент вас ждет».
        Выходит, это не розыгрыш…
        В кабинете, кроме самого Трента, находились двое: Димсдейл, финансовый директор фирмы, и сидевшая за боковым столом молодая блондинка — длинноногая, с высокими скулами и пикантным, чуть вздернутым носиком.
        — Проходите, Берк, садитесь,  — Трент махнул рукой в сторону стоявших сбоку кресел. Обернулся к Димсдейлу: — Значит, послезавтра.
        — Да, мистер Трент,  — Димсдейл вскочил, как на пружинке, и продолжил уже стоя: — Но если…
        — Не может быть «если» — послезавтра,  — последовал уверенный ответ.
        Филипп по-прежнему недоумевал — что это все значит?
        — Да, мистер Трент,  — кивнул Димсдейл и вышел. Трент обернулся к Филиппу:
        — Пересаживайтесь поближе.
        Теперь Филипп имел полную возможность разглядеть «большого босса». Пожалуй, в живом виде он был даже импозантнее, чем на газетных фотографиях — фотографии не могли передать той ауры уверенности в себе, которой дышало каждое его движение.
        Как и сам Филипп, он был высоким и светловолосым, но на этом сходство кончалось. На вид никто не дал бы ему и сорока, хотя на самом деле Трент уже отпраздновал свое пятидесятилетие; стройный, с густыми золотистыми волосами и загорелым лицом, на котором ярко сверкали голубые глаза, он был похож скорее на голливудского героя-любовника, чем на бизнесмена.
        — Чай, кофе?  — Трент щелкнул пальцами, блондинка тут же вскочила.
        — Э-э… кофе,  — Филипп на миг замешкался — ситуация выглядела чем дальше, тем непонятнее.
        — Кристина, кофе, коньяк.  — Девушка устремилась к боковой двери.  — Берк, я хотел бы задать вам несколько вопросов. Прежде всего — как здоровье вашей жены?
        — Без изменений.
        Откуда он знает про Линнет? Филипп задал себе этот вопрос прежде, чем сообразил, что спрашивать надо не «откуда», а «зачем» — зачем Тренту понадобилось это знать?!
        — Вы бывали в Европе?  — последовал еще один вопрос.
        — Да.
        — Подробнее, пожалуйста.
        — Пять лет провел в Париже. Учился в Сорбонне.
        — Вы знаете французский язык?
        — Да.
        — Немецкий?
        — Да.
        — Насколько хорошо?
        — Знаю с детства. Говорю свободно. Читать, писать тоже могу. Отец был из Эльзаса, он хотел, чтобы я знал немецкий.
        Филипп не сомневался, что его ответы лишь подтверждают то, что Трент знает и так, но сама цель вопросов была ему непонятна, поэтому он стремился отвечать как можно короче.
        Блондинка принесла поднос, поставила перед ними чашки с кофе, бокалы, на четверть наполненные янтарной жидкостью, и сахарницу. Похоже, в общении с ней Трент не тратил лишних слов: мельком бросив на нее взгляд, он сделал короткий жест — девушка тут же вышла.
        — Прошу,  — Трент кивнул на стол и взял бокал с коньяком. Филипп последовал его примеру — наличие в руке бокала давало возможность делать короткую паузу перед ответами на очередные вопросы, которые, как он подозревал, вот-вот последуют.
        Он не ошибся.
        — Как я понял, вы имеете подготовку телохранителя?
        — Да.
        — Опыт работы по этой специальности?
        — Да.
        — Почему прекратили?
        — Эта работа не очень подходит для семейного человека.
        — Как это вышло?
        — Что?
        — Ну… дипломированный психолог — и работали телохранителем… как-то не вяжется между собой.
        На этот вопрос отделаться односложным ответом было нельзя. Поэтому Филипп, не вдаваясь в подробности, рассказал, как сразу после школы завербовался в армию. Прошел обучение в Форт Беннинге, служил в батальоне рейнджеров. Через полтора года — неудачный прыжок с парашютом и досрочное, по состоянию здоровья, увольнение из армии.
        Армия выплатила щедрую компенсацию — хватило и на пару лет в Гарварде, и на первое время во Франции. Подрабатывал в частном охранном агентстве, параллельно с лекциями в Сорбонне прошел обучение в центре подготовки телохранителей — это дало ощутимую прибавку в заработке.
        Получив диплом, вернулся в Бостон. Сначала работал телохранителем, потом, после женитьбы, начал работать в группе психологов «Линрайт Электроник». Через год — возглавил эту группу.
        Слушая, Трент пару раз кивнул, но Филиппа не оставляло ощущение, что тот не столько вникает в то, что он говорит, сколько разглядывает и изучает его, оценивая по каким-то своим критериям.
        — Какие-либо последствия той травмы остались?  — спросил он, когда Филипп закончил.
        — Нет.
        — Что ж, в любом случае работа, о которой я хотел с вами поговорить, не подразумевает прыжков с парашютом,  — Трент неожиданно усмехнулся,  — так я, по крайней мере, надеюсь.  — Снова стал серьезным и спросил: — Вы слышали когда-нибудь о моей дочери?
        — Нет,  — ответил Филипп, по-прежнему пытаясь сообразить, что все это значит. И при чем тут дочь Трента — он что, хочет нанять его к ней в телохранители?!
        — Она живет в Германии, в Мюнхене. Четыре месяца назад она овдовела и… она никогда не отличалась примерным поведением, но после этого буквально как с цепи сорвалась. Компания «золотой молодежи», вечеринки, гулянки… По моим данным, в ее окружении многие употребляют наркотики, и, боюсь, она тоже может ими увлечься. Кроме того, ее выходки начали привлекать внимание прессы.  — Трент отпил немного коньяка и, пристально глядя на Филиппа, произнес веско и медленно, выделяя каждое слово: — Поэтому я решил, что рядом с ней должен быть человек, который сможет более-менее контролировать ее поведение с тем, чтобы сократить до минимума количество… эксцессов и не дать ей связаться с наркотиками.
        — Вы имеете в виду меня?  — после небольшой паузы спросил Филипп.
        — Да. Именно так. Как вы понимаете, вся эта информация абсолютно конфиденциальна. Если кто-то спросит, вы можете сказать, что я предложил вам работу на одном из своих предприятий в Германии.
        — А если я откажусь?
        — Будете продолжать работать здесь. Но я думаю, что согласиться — в ваших интересах.
        Филипп молчал. Заинтересованной стороной сейчас был Трент — в такой ситуации, если не спрашивать, человек говорит порой больше, чем если ему задавали бы вопросы.
        — Речь идет о годе… может быть, даже меньше, если она снова выйдет замуж: в этом случае ее поведение будет уже заботой ее будущего мужа. Все это время вы будете получать зарплату в десять раз более высокую, чем если бы вы продолжали работать здесь. Ну и, разумеется, ваши расходы там, в Европе, тоже будут оплачиваться.
        Едва ли кто-нибудь, глядя сейчас на маловыразительное лицо Филиппа, смог бы заметить ту сумятицу, которая творилась у него в голове. Первой мыслью было: нет, ну как же — а Линнет?! Нельзя уезжать и оставлять ее одну!
        Но потом пришла другая мысль, трезвая и спокойная: она все равно ничего не узнает… А это предложение поможет решить те проблемы, которые в последнее время не давали ему спокойно уснуть.
        «Форрест Вью» была одной из лучших реабилитационных клиник в штате — но при этом дорогой. Настолько дорогой, что его зарплаты вместе со страховкой едва хватало на оплату счетов. Да и Эдна… нет, она не просила денег, он давал сам: Линни росла, и нельзя было допустить, чтобы девочка хоть в чем-то нуждалась.
        Поэтому перед Филиппом все острее вставал вопрос — что делать дальше?! Можно было, конечно, перевести Линнет в другую клинику, подешевле. Но дешевле — значит, и хуже…
        Или продать картины… Вырученных денег хватило бы надолго, тем более что теперь, когда известно, что новых картин Линнет уже не напишет, цены на них выросли чуть ли не в десятки раз. Но именно этого Филипп делать не хотел — и потому, что не считал себя вправе, и потому, что продать картины для него означало словно бы продать саму Линнет: ее душу, ее талант, воспоминания, связанные с этими картинами — ведь многие из них она написала в те два года, что они были вместе.
        Разумеется, оставался еще один выход: обратиться за помощью к родителям Линнет. Они уже не раз предлагали взять на себя и оплату клиники, и заботу о внучке (как-то само собой получалось, что эти два предложения непременно связывались одно с другим). Но Филипп понимал, что в этом случае наверняка будет, под любым предлогом, начисто отстранен от девочки. Хотя внешне отношения с мистером и миссис Дейн у него были ровными, но он знал, что они с самого начала недолюбливали его, считая, что их дочь могла бы найти мужа и получше: более богатого, светского, красивого. И, как выразилась однажды мать Линнет, «близкого ей по интересам» — то есть художника или кого-то в этом роде.
        Да, если бы внезапное предложение Трента не было связано с отъездом, он не колебался бы ни минуты…
        — Хочу еще добавить, что если вы успешно справитесь с этой работой, то, вернувшись, сможете рассчитывать на повышение. Возможно, весьма существенное.  — Очевидно, Трент посчитал, что пауза чересчур затянулась, и решил добавить «информации к размышлению».  — Но должен предупредить сразу: работа эта не из легких, моя дочь — человек далеко не покладистый и не простой в общении. Вот с этими материалами, я думаю, вам стоит ознакомиться перед тем, как вы примете окончательное решение…

        Весь вечер Филипп изучал материалы — газетные вырезки, полицейские рапорты, черновики заметок «скандальной хроники», которые так и не были, судя по всему, опубликованы — и фотографии.
        Внешне Амелия Трент была похожа на отца. Светловолосая, голубоглазая, весьма привлекательная — и уверенная в своей привлекательности, это было видно сразу — она походила скорее на немку, чем на американку.
        Она была дочерью Трента от первого брака. С тех пор он успел жениться и развестись еще дважды. Мать Амелии, бывшая манекенщица, в настоящее время была замужем пятый раз.
        Похоже, и дочь стремилась пойти по стопам родителей: в первый раз она вышла замуж в восемнадцать лет, за своего сверстника. Брак продлился семь месяцев. Второй брак — в девятнадцать лет. На сей раз супруг был старше Амелии на сорок два года, зато теперь она могла по праву именоваться баронессой фон Вальрехт.
        Из пяти лет брака последние три года барон фон Вальрехт провел в окружении докторов и сиделок — возможно, именно попытка «соответствовать» молодой жене стоила ему двух инфарктов. Новоиспеченная баронесса же тем временем вела весьма свободный образ жизни: в светской хронике часто появлялись заметки о ней, причем имя ее связывали с самыми разными мужчинами.
        В скандальной хронике заметки тоже встречались. Поводом для них служили различные инциденты — от превышения скорости до коктейля, публично вылитого за шиворот известной фотомодели.
        Возможно, именно поэтому, когда третий инфаркт унес барона фон Вальрехта в могилу, выяснилось, что большая часть его состояния завещана различным благотворительным организациям. Баронессе достались лишь вилла в пригороде Мюнхена и сравнительно небольшое содержание.
        Молодая вдова была далека от траура — напротив, «инциденты» стали происходить чаще и начали носить более серьезный характер. Снова превышение скорости, но уже в пьяном виде и сопровождающееся оскорблением словом и действием задержавшего Амелию полицейского. Участие в скандальной вечеринке, на которую каким-то образом ухитрился проникнуть папарацци (фотографии, весьма откровенные, в печать не попали: Трент сумел «погасить» скандал). И — самое идиотское: воскресным утром, при большом скоплении народа, баронесса фон Вальрехт в полном ковбойском наряде зашла в зоопарке в загон с зебрами и устроила там нечто вроде родео — как выяснилось, на пари. Отделалась легко: вывихом плеча и парой ушибов…

        Филипп и сам не понял, когда перестал колебаться и начал думать об отъезде как о чем-то решенном. Возможно, в глубине души — еще в кабинете, как только понял, о чем идет речь.
        На следующий день он позвонил Тренту, приехал в его поместье, в пятидесяти милях от Бостона, и они обговорили все окончательно. Там же, в поместье, Филипп прочел отчеты частных детективов о компании «золотой молодежи», в которой вращалась Амелия. Неудивительно, что Трент не дал ему эти материалы в первый раз: фамилии в них упоминались весьма известные — разумеется, не самих «фигурантов», а их родителей, и редактор любого бульварного листка был бы счастлив узнать хотя бы десятую долю того, что там описывалось.
        Эдне он сообщил, что ему предложен выгодный контракт; вдаваться в подробности, а тем более раскрывать истинную сущность «контракта», разумеется, не стал — отделался версией о предприятии в Германии.
        Словом, все закрутилось очень быстро.
        Отъезд был намечен на понедельник, для сборов Филиппу оставалось меньше недели. Он крутился как белка в колесе: передал дела на работе, бесконечно объяснялся по телефону с Эдной, отвез ей финиковую пальму, которую Линнет вырастила из косточки и очень любила; договорился о встрече с врачом Линнет и собрал чемоданы.
        Порой ему казалось, что все происходящее — это какой-то фильм или сон, который вот-вот закончится, и снова начнется привычная жизнь: работа, поездки по выходным в «Форрест Вью» и долгие одинокие вечера перед телевизором в будни. И лишь стоя у подножия холма и в последний раз оглянувшись на Линнет, Филипп осознал, что теперь долго, очень долго не увидит ее. Сердце сжалось от ощущения потери, от чувства, что происходит что-то непоправимое, неправильное, что он не должен уезжать и бросать ее!
        Линнет… Имя твое…

        Глава третья

        Ну и свинью же подложил ей папочка! В первый момент она не поверила собственным глазам, перечитала письмо еще раз (при чем тут романы, какое ему дело до того, что она читать любит?!) и оторопело взглянула на папочкиного «эмиссара».
        Да уж, на героя романа он тянул меньше всего. Разве что из жизни гангстеров… Хотя чего требовать от телохранителя?! Их ведь так и называют — гориллами.
        Вот именно на гориллу он и был похож — на здоровенную белобрысую гориллу с низким лбом и маленькими невыразительными глазками. Интересно, в каком зоопарке папочка откопал такого урода?! Хорошо хоть не коротышка — даже повыше ее будет. Коротышек она всю жизнь терпеть не могла!
        А одет прилично, и галстук в тон подобран…
        — Так что вы скажете, мисс Трент?  — спросил он.
        Сказать она могла многое — по меньшей мере на пяти языках, при необходимости могла добавить и несколько шведских ругательств.
        К сожалению, ругаться было бесполезно. Если бы на его месте был сам Майкл Э. Трент — тут бы она высказала все, что о нем думает, а распинаться перед мелкой сошкой…
        — А что я могу сказать?!  — огрызнулась она.
        — Ну, если вы категорически намерены отказаться от… моих услуг — я сообщу об этом вашему отцу и больше вас не побеспокою.
        — Да, а он мне тут же денежки перекроет!
        Белобрысый тип молча пожал плечами.
        Что делать — придется соглашаться. Пока что, по крайней мере. Со временем этого придурка наверняка легко можно будет обвести вокруг пальца — как и все мужчины, он предсказуем.
        — Ладно,  — вздохнула она.
        — Значит, я считаю, что мы обо всем договорились, мисс Трент,  — кивнул папочкин посланец.
        — Меня обычно называют «госпожа баронесса»!  — Нужно сразу поставить этого типа на место!
        — Да?  — откинувшись на спинку стула, он ухмыльнулся, смерив ее взглядом. Она и сама знала, что после ночи в «обезьяннике» выглядит не лучшим образом, тем более что у нее отобрали сумочку, где была расческа и косметичка.  — Ну что ж — пошли… госпожа баронесса. Адвокат уже заплатил штраф.
        Вопрос «Почему же в таком случае мы здесь сидели?!» ей удалось проглотить: неохота было выставлять себя дурой.
        — Ты… Как там тебя?  — спросила она, вставая.
        — Филипп Берк.
        — Это что — Фил, значит?  — Филипп… госпожа баронесса.

        Короткая пауза, которую он делал перед тем, как произнести «госпожа баронесса», выводила ее из себя. Этой паузой он словно говорил: «Знаю я тебя — никакая ты не баронесса! Как была «Каланча Мелли», так и осталась!»
        «Каланча Мелли» — так ее называли в школе, после того как внезапно, за одно лето, она вытянулась чуть ли не до шести футов, став выше всех своих одноклассниц. «Каланча Мелли»… а потом — «Давалка Мелли».
        Свое имя она терпеть не могла и в детстве мечтала, чтобы ее звали Мэрилин или Тиффани, или еще как-нибудь красиво. А «Амелия Трент» — это имя казалось чопорным, старомодным и каким-то накрахмаленным. Так что уж лучше «госпожа баронесса» — даром она, что ли, за старикашку выходила?!
        Сама себя она обычно мысленно называла Бруни — это прозвище ей дали в закрытой школе в Швейцарии, где она провела четыре года. Сначала ее там прозвали Брунгильдой, но потом это как-то само собой превратилось в Бруни. Звучало неплохо, да и о времени напоминало не худшем: «пижамные вечеринки», подруги, танцульки, свидания… И сигаретка с марихуаной, одна на всех, торжественно принесенная ею на эту самую «пижамную вечеринку». Ух, их тогда чудом не застукали!
        Кстати о сигаретах… Бруни открыла сумочку, пошарила под подкладкой — пусто!
        Неужели флики нашли?
        Да нет, тогда она штрафом бы не отделалась, все нервы бы истрепали.
        Она взглянула на маячивший на переднем сидении белобрысый затылок хорошо хоть сел спереди, как положено телохранителю. Неужто он спер?
        Но не спрашивать же его теперь: «Ты не брал случайно мои сигареты с марихуаной?» Хотя, если взял, то не случайно, а согласно папочкиному указанию «никаких наркотиков»…
        Нужно сразу дать ему понять, кто хозяйка в доме!
        — Жить будешь над гаражом. Там есть свободная комната,  — сказала она, адресуясь к затылку.
        — Согласно полученным мною инструкциям, я должен жить в доме,  — последовал спокойный ответ.  — Я уже выбрал себе комнату — надеюсь, вы не будете возражать.
        На сей раз она не сдержалась, выпалила пару подходящих к случаю словечек.

        Комнату себе этот тип выбрал гостевую — причем самую лучшую, для таких, как он, вовсе не предназначенную. А главное, на том же этаже, что и ее собственная спальня! И не постеснялся сообщить ей об этом — не спросить разрешения (хрен бы она ему разрешила!), а именно сообщить, как о свершившемся факте.
        Даже чемоданы свои уже туда затащил!
        Спорить с ним сил не было, жутко вдруг захотелось спать. Ладно, разговоры можно оставить на потом. Вечером она объяснит ему, что папаша там, а она — тут, и именно она пока что хозяйка в своем доме. Бруни махнула рукой и, еще в коридоре избавившись от туфель, прошлепала к себе.
        Кинула на столик сумочку — и тут снова вспомнила про пропавшие сигареты! И не выдержала: движимая мстительным чувством вылетела обратно в коридор, ворвалась без стука в его комнату и забрала со столика вазу с цветами. А то еще разобьет!
        Бросила на него взгляд — белобрысый как бы вроде телохранитель стоял у шкафа и смотрел на нее, иронически приподняв бровь, будто на какую-то забавную диковину.

        Проснулась Бруни часа через три. Блаженно потянулась, подумала, что теперь не мешало бы позавтракать… и вспомнила про папочкиного эмиссара. Настроение сразу испортилось.
        Позвонив на кухню, она потребовала завтрак и, когда горничная принесла поднос, поинтересовалась:
        — Лора, а этот… ну, который со мной приехал — он…
        — Господин Берк уже позавтракал,  — отрапортовала горничная.  — Сейчас он осматривает дом.
        Что-о?! Да что он себе позволяет?! И почему господин Берк?! Он что здесь — гость, что ли?!
        Отбросив недоеденный рогалик, Бруни вылетела из-под одеяла, накинула халат и понеслась наводить порядок.
        Дом свой она нежно любила. Еще пять лет назад, увидев в альбоме у архитектора рисунки, она сразу поняла — вот дом, в котором ей хочется жить!
        Белый бетон и мрамор, металл и стекло — и много-много воздуха, и солнце, врывающееся в огромные окна. Вроде бы беспорядочный, но странно-гармоничный, похожий на иллюстрацию к роману о будущем; никаких парадных лестниц — анфилады комнат на разных, плавно переходящих один в другой, уровнях, и арочные проемы между ними…
        Гюнтер был тогда против — он хотел видеть свой новый дом в Грюнвальде более традиционным. Но Бруни то угрожала ему, что отменит свадьбу, то канючила: «Ну миленький, ну пожалуйста!», пока он не сдался.
        И она получила свой дом — голые стены и потолки — и оформляла его сама, не торопясь и с любовью, комнату за комнатой. Ей доставлял удовольствие сам процесс.
        Серые мраморные полы, а кое-где — черные, из лабрадорита. Витражи, зеркала в причудливых рамах, столики, вазы — и цветы, кажущиеся еще более яркими на фоне белых стен. И занавеси из стеклянных позванивающих бусин, и кожаные светлые кресла, и диванчики, и светильники…
        Посторонних в своем доме Бруни не терпела и никогда не устраивала вечеринок — при одной мысли о том, что гости, разгулявшись, могут что-то разбить или испортить, становилось не по себе.
        А теперь по ее дому, не спросясь, болтается и неизвестно что делает чужой человек — да еще, похоже, считает, что имеет на это право! Нет, это просто ужас какой-то! Ну, удружил папочка!
        «Чужой человек» обнаружился в одной из комнат верхнего уровня — стоял и разглядывал зеркало в витражной рамке с тюльпанами. Чего ему там надо? На собственную морду любуется?!
        Услышав ее шаги, он обернулся.
        — Ты чего здесь делаешь?  — с места в карьер поинтересовалась Бруни.
        — Стою. Смотрю. А что — нельзя?
        — Нечего тебе здесь болтаться!
        Новый телохранитель продолжал молча глядеть на нее. Ей стало неприятно — словно не начав возражать или спорить, он в чем-то обманул ее. Преодолев это чувство, она добавила:
        — И мне не нравится, что ты живешь так близко от моей спальни! На первом этаже, возле кухни, есть свободная комната!
        — Не беспокойтесь, госпожа баронесса, ваша спальня меня совершенно не интересует.  — Показалось, или он действительно усмехнулся?  — Какие у вас планы на вечер?
        — А тебе зачем?!
        — Я должен вас сопровождать.
        — Не знаю! Что захочу, то и буду делать,  — сказала она из вредности, хотя на самом деле знала прекрасно.
        Он слегка пожал плечами, развернулся и направился к винтовой лестнице, лишив ее возможности сказать что-то еще — не разговаривать же со спиной?!

        Больше он ей на глаза не попадался — очевидно, отсиживался в комнате. Бруни вспомнила об его существовании лишь под вечер, когда собралась пробежаться по магазинам, а потом заехать куда-нибудь и протрясти как следует кости. Спустилась к машине — и обнаружила «господина Берка» беседующим о чем-то с Дитрихом.
        Она сделала вид, что в упор его не заметила. Дитрих распахнул дверцу, она села; белобрысый тоже сел на переднее сидение.
        Поморщилась и приказала:
        — На Шеллингштрассе[2 - Шеллингштрассе — улица в Мюнхене, где расположено много бутиков и антикварных магазинов.]!

        Прогулка по Шеллингштрассе оказалась весьма удачной. В одном из антикварных магазинов Бруни обнаружила старинную чугунную подставку для вазы — ветку с сидящим на ней попугаем с розовым брюшком и бирюзовой спинкой.
        Она тут же представила себе, какую здесь можно сделать вазу: изогнутую чашу из опалового стекла, словно налитую до половины голубоватой водой. Смотреться будет великолепно!
        Деньги за подставку просили бешеные, но спорить из-за цены она не стала, вместо этого выторговала себе в качестве бонуса мундштук из слоновой кости совершенно непристойного вида — как раз в стиле Иви, можно будет ей для смеха подарить. Случайно оглянулась — шагах в пяти стоял белобрысый телохранитель и с интересом пялился на чугунную штуковину с попугаем, которую продавщицы пытались запихнуть в пакет так, чтобы концы ветки не рвали полиэтилен.
        Решение пришло мгновенно!
        Дождавшись, пока продавщицы справились со своей задачей, Бруни взяла пакет, шагнула к белобрысому и поставила свою ношу перед ним на пол. Коротко сказала:
        — Неси!
        Развернулась и пошла к выходу.
        Глянув в витрину, словно зеркало отражающую то, что творилось сзади, она убедилась, что на полу он пакет оставить не посмел — тащил, как миленький!
        На секунду у нее возникло желание купить что-то уж совсем непотребное, вроде головы оленя с метровыми рогами — и пусть тоже несет! Потом решила не тратить деньги на глупости.
        Следующим местом, которое Бруни собиралась посетить, была дискотека — не ночной клуб, а обычная затрапезная дискотека, именно такая, в какой можно как следует отдохнуть: шумно, весело, музыка гремит, народ кругом пляшет… Кроме того, дискотека эта обладала и еще одним неоспоримым достоинством: там обычно крутилась парочка парней, с помощью которых можно было восстановить утраченный запас сигарет с травкой.
        Она частенько бывала тут и знала многих завсегдатаев. И ее знали — не как баронессу фон Вальрехт, а как Тиффи (переделанное Тиффани — сбылась мечта детства!), студентку из Калифорнии. Но сначала…
        — Дитрих, останови-ка,  — Бруни похлопала шофера по плечу,  — и принеси мне белую сумку из багажника.
        Дождалась, пока он найдет разрешенное для остановки место (неужели не мог притормозить где попало?!), получила требуемое и, едва машина тронулась с места, принялась переодеваться.
        Для начала стащила с себя все, в чем болталась по магазинам, оставив только трусики, потом натянула черные колготки в крупную сетку и ярко-алые сапожки на шпильке.
        Втискивая вторую ногу в сапожок, Бруни случайно глянула в зеркальце. Белобрысый таращился на нее, не отрывая глаз — вид у него при этом был слегка обалделый.
        Она ухмыльнулась и показала ему язык — он быстро отвел взгляд. Ладно, с нее не убудет, пусть раз в жизни посмотрит на что-то такое, что потом по ночам вспоминать сможет!
        Что ж — продолжим. Теперь белую обтягивающую маечку. Лифчик? Какой, к черту, лифчик! Когда сиськи вверх-вниз дергаются — самое то получается и мужиков здорово заводит. Мини-мини-юбка — тоже белая, на широком черном поясе. И — куртешка. Коротенькая, до талии, из такой же ярко-алой кожи, что и сапожки.
        Ну вот, теперь она готова к бою!

        Еще издали Бруни заметила перед входом небольшую толпу. Дело обычное: по вечерам здесь часто было набито до отказа, и тогда пускать начинали в основном завсегдатаев. Все прочие толпились перед вышибалой, переругивались с ним и ждали, пока он, руководствуясь какими-то своими соображениями, впустит еще пяток человек.
        Дитрих остановился, она выпорхнула из машины и махнула рукой, чтобы ехал на стоянку. И тут увидела, что ее белобрысый телохранитель тоже вылез. Он что — и туда собирается с ней переться?
        В сером костюме с галстуком?! Смокинг бы еще надел!
        Он же ее скомпрометирует!
        Нет, хочет идти — пусть идет, конечно, но она его не знает. Он сам по себе, а она — сама по себе!

        Приплясывать Бруни начала еще с порога, окунувшись в музыку, как в воду. Музыка била в уши, вырываясь из вмонтированных в стены динамиков, и пронизывала тело — каждую косточку, каждую жилку — заставляя его подрагивать в зажигательном ритме.
        Кто-то свистнул, заорал издалека: «Тиффи!» — она, не глядя, махнула рукой. Неважно, кто это, здоровается — значит, свой!
        Сначала — к стойке, садиться не стала: ноги сами пританцовывали, подгоняя ее: «Ну давай, скорее!» Крикнула:
        — Мне как обычно, Кикс!
        «Как обычно» означало двойной красный вермут со льдом. Пива, излюбленного напитка здешних завсегдатаев, Бруни не любила; столько лет уже жила в Баварии, а все равно не любила, даже запаха его кислого терпеть не могла.
        Первый глоток — аж по ушам шибануло. Еще глоток, еще… Стукнула стаканом о стойку, бросила на ходу:
        — Потом заплачу!  — (Кикс — парень свой, знает, за ней не пропадет!)  — и побежала к сцене.
        Она любила танцевать именно там, наверху. Все прожектора на нее, и толпа внизу, и она — над ними, как богиня. Пусть смотрят!
        Нету больше Каланчи Мелли, есть она, Бруни — или Тиффи, неважно!  — и восхищенный свист откуда-то, и подбадривающие крики, и тело, готовое само, помимо ее воли, изогнуться, взорваться каскадом движений, подчиняясь вливающейся в каждую клеточку музыке. Она сама — эта музыка!
        Сколько продолжался танец? Бруни не знала; одна мелодия сменяла другую, пока вдруг не наступила тишина, и через мгновение — голос ди-джея: «Ну а сейчас — охолодитесь немного, да поприжимайтесь — медленный танец!»
        Ух-х… теперь и передохнуть можно.
        Она чувствовала себя слегка пьяной — не от вермута, а от до сих пор переполнявшего ее ощущения полета. И даже не очень удивилась, увидев у стойки белобрысого телохранителя, лишь мельком подумала: интересно, как он ухитрился пройти через вышибалу?!
        Тоже подошла к стойке, сказала:
        — Налей еще,  — кинула Киксу купюру покрупнее, чтобы потом уже о деньгах не думать.
        — Здорово вы танцуете, госпожа баронесса!  — раздалось рядом.
        — Тс-с!  — шикнула Бруни.  — Меня здесь Тиффи все зовут!  — Было весело и легко, мир казался прекрасным и даже этот тип — не таким уж и противным.  — А ты… э-э… как там тебя?
        — Филипп.
        — Филипп, а ты чего не танцуешь?
        — Не люблю.
        Она удивленно глянула на него — как это можно не любить танцевать?!
        Ну и бог с ним… Невдалеке мелькнул знакомый паренек, у которого всегда можно было разжиться парой «заряженных» сигареток.
        Бруни свистнула, подскочила к нему и хлопнула по плечу:
        — Эй!  — кивнула на коридорчик, ведущий к туалету. Ясное дело, о таких вещах в толпе не говорят!

        У парня — теперь она, наконец, узнала, что его имя Франк — нашлось все, что нужно: и пачка сигарет «с начинкой», и десяток таблеток «розового кайфа». Две Бруни тут же проглотила, запив водой из-под крана.
        Действительно, ка-айф! Не прошло и двух минут, как окружающее затянулось розовой дымкой — четко различимым оставалось лишь то, что находилось прямо перед ней. Тело стало невесомым, казалось, еще шаг, и она оторвется от земли и полетит по густому розоватому воздуху, махая руками, будто крыльями. Как все, наверное, удивятся!
        Эта мысль заставила Бруни рассмеяться. Так, смеясь и пританцовывая, она и вернулась к стойке. Крикнула:
        — Кикс, еще!  — пить и в самом деле хотелось зверски.
        Глотнула, увидела рядом белобрысого. Его вытянутая рожа показалась ей страшно смешной. Чего он так на нее уставился?!
        — Э-э…  — сказал он.
        Слушать, что он там мямлил, было некогда — кто-то уже хлопнул ее по спине.
        — Пойдем, киска?
        Бруни обернулась. Ничего парень — не коротышка, с таким и поплясать не грех!
        Сначала они танцевали в толпе, потом она очутилась на сцене — почему-то уже с другим парнем. Память не срабатывала, какие-то куски происходящего пропадали незнамо куда.
        Потом, с этим самым парнем, она вдруг оказалась в коридорчике у сортира. Он прижимал ее к стене, сопел и лез руками под юбку; бормотал:
        — Давай… Тут люди, давай дальше, за углом… пошли…
        Пару секунд она раздумывала: может, и впрямь дать ему? Но уж очень от него пивом воняло…
        Поэтому дала ему Бруни только пинка — коленом, куда следует — и, когда он согнулся, вышла обратно в зал.
        Первым, кто попался на глаза, был ее белобрысый телохранитель.
        — Ты домой еще не хочешь?  — спросил он.
        — А че? Давай!  — согласилась она.
        Действительно, самое время было двигаться домой. Плясать больше не хотелось — хотелось лежать, закрыв глаза, и смотреть на плавающие перед ними цветные шары… как стеклянные пузыри…
        Он обхватил ее за талию и повел к выходу.

        На этот раз белобрысый сел в машине не впереди, а рядом с ней. Спорить Бруни не стала — было лень; закрыла глаза, откинулась назад.
        Снова вспомнилась ваза — та самая, для подставки с попугаем.
        …А на голубой прозрачной воде пусть плавает цветок. Небольшой, ярко-красный, вроде лотоса, с тремя узкими зелеными листьями…
        Почувствовав на груди чьи-то руки, она не сразу поняла, что происходит, и лишь потом вскинулась и открыла глаза.
        Этого только не хватало! Этот гад что, с рельсов съехал — решил попользоваться втихаря, думает, она по пьяни вообще ничего не соображает?! Следующим потрясением оказалось то, что интересовала белобрысого, оказывается, вовсе не ее грудь. Растопырив ее куртешку, он нагло и бесцеремонно шарил по внутренним карманам, выгребая оттуда содержимое.
        — Ты что — свихнулся?!  — Бруни отпихнулась локтем.
        — Сиди смирно!  — он схватил ее за плечо одной рукой, второй продолжая обследовать карманы.  — Так… а это что?
        — Дай сюда!  — она сделала отчаянную попытку дотянуться до вынутых на свет божий таблеток.
        Продолжая придерживать ее, белобрысый ловким движением перебросил пакетик с таблетками на сидение позади себя и снова полез в карман куртешки.
        — Не смей!
        — И это еще?!  — сигареты последовали за таблетками.  — Отдай!
        — Так это из-за таблеток у тебя глаза в разные стороны смотрят?!
        — Отда-ай!
        Некоторое время Бруни бестолково дергалась, силясь вернуть свое добро, но белобрысый, по-прежнему вцепившись ей в плечо, удерживал ее на расстоянии вытянутой руки. Попыталась стукнуть — действительно, горилла, лапы длиннющие, только по плечу и достанешь!
        Тогда она сменила тактику и с воплем:
        — У меня глаза нормально смотрят, гад!  — пнула его по ноге. Он скривился и встряхнул ее, ухватил свободной рукой за коленку.
        — Сиди смирно!  — Обернулся, сказал шоферу: — Дитрих, езжайте к набережной и остановите, пожалуйста, в каком-нибудь тихом месте.
        От такой наглости Бруни на миг опешила — этот подлец еще тут будет приказывать?!
        — Дитрих, не смей его слушаться! И помоги мне, ты что, не видишь!
        В зеркальце она уловила быстрый вороватый взгляд шофера — тот явно прикидывал, вступиться за нее или сделать вид, что ничего не видит и не слышит.
        — Дитрих, он меня сейчас убьет! А-аа!!!
        — Никого я не собираюсь убивать,  — рявкнул белобрысый.  — Хочу наркотики в воду выкинуть. Да сиди ты спокойно, г-госпожа баронесса! Дитрих, вон там остановите.
        Очевидно, упоминание о наркотиках склонило Дитриха к безоговорочному выполнению приказов телохранителя. Он подъехал к парапету и притормозил.
        Белобрысый отпустил ее коленку — и внезапно, толчком, отпихнул Бруни подальше от себя. Всего на секунду замешкавшись, она метнулась вперед, но было поздно. Подхватив с сидения сигареты и таблетки, телохранитель выскочил из машины и бросился к парапету.
        Быстрое движение руки — и он уже снова был у машины, нагнулся к двери.
        — Ну вот, спорить больше не о чем.
        — Это мы еще посмотрим!  — от ощущения собственной беспомощности на глазах у Бруни выступили злые слезы.
        Он пожал плечами, сел на переднее сидение и сказал Дитриху:
        — Домой!

        Глава четвертая

        Следующее утро началось мрачно: Бруни вспоминала вчерашнее происшествие. Похоже, папочкин эмиссар всерьез вознамерился выполнять указание «Никаких наркотиков!»
        Не то чтобы ей так нужны были эти сигареты и таблетки — но иногда вовремя выкуренная сигаретка помогала взбодриться или взглянуть на жизнь с более веселой стороны. Да и на вечеринках часто не лишней была…
        Да дело и не столько в сигаретах, сигареты еще купить можно. Дело в другом — в том, как он вообще себя вел. Лет с пятнадцати никто, даже отец, не смел обращаться с ней так! Хватать руками, отбирать ее вещи, командовать!..
        Кажется, этот гад решил, что ему все дозволено и что он может безнаказанно портить ей жизнь! Нет, вот тут он ошибается!
        Первые ее идеи были весьма кровожадными. Бруни словно воочию представляла себе белобрысого телохранителя в разных неприятных ситуациях — и даже мысленно слышала его мольбы о пощаде.
        Познакомиться с гангстерами, влюбить в себя их главаря и попросить о ма-аленьком одолжении: чтобы он в доказательство своей любви убил одного — всего одного!  — мерзкого типа!
        Поехать летом в круиз на папиной яхте (несомненно, белобрысый и туда за ней попрется!), улучить момент и спихнуть его с борта! Прямо в пасть к акуле!
        Постепенно, после завтрака и купания в бассейне, мысли Бруни приняли более деловой лад. Она перестала воображать все эти неправдоподобные, но тешащие душу картины, и принялась уже всерьез обдумывать, как можно нейтрализовать белобрысого. Рассматривала каждую идею с разных сторон и или отвергала ее, или «откладывала в сторону» для дальнейшего обдумывания.
        Отравить? Нет, это уж слишком! Хотя… если подсыпать ему чего-нибудь такого, чтобы он пару дней посидел дома… Но этот фокус пройдет всего один раз — потом белобрысый, если он не круглый идиот, начнет беречься. Да еще, глядишь, папаше накляузничает!
        Проучить как следует? Чтобы понял, что мешать ей жить — себе дороже? Тоже вариант. Попросить ребят с дискотеки, чтобы они ему вложили по первое число! Бруни представила себе, какая драчка шикарная получится (он ведь, похоже, тоже не из слабаков!)  — на это стоит посмотреть!
        Позвонить папочке, нажаловаться, что он к ней пристает? Не поверит…
        Железобетонная рожа белобрысого телохранителя то и дело вставала перед ее внутренним взором, хотя живьем Бруни его со вчерашней ночи еще не видела. Впрочем, она не сомневалась, что стоит ей выйти из дому, как он окажется тут как тут, готовый с новыми силами портить ей жизнь.
        А выйти предстояло непременно. По вторникам, согласно сложившейся традиции, она играла в теннис с американским консулом.
        Играли они уже третий год, и зимой, и летом. За это время у них сложилось некое подобие дружбы — именно дружбы, никаких сексуальных намеков со стороны Гарольда, так звали консула, не было ни разу. Бруни подозревала, что он вообще тайный гомик.
        Вдвое ее старше, да и росточка не слишком высокого (типичный «коротышка» по ее терминологии), Гарольд обладал неплохим чувством юмора, да и в искусстве разбирался неплохо.
        У самого у него дома имелась коллекция статуэток из кости, которой он страшно гордился. Когда он в начале их знакомства пригласил Бруни к себе, посмотреть эту коллекцию, она подумала: «Ясно — и этот туда же!», но, как выяснилось, речь шла действительно о статуэтках.
        Словом, общаться с ним было забавно и интересно. Тем не менее именно сегодня Бруни с удовольствием никуда бы не пошла — настроение было отвратное. Но что делать — традиция есть традиция…
        Она оказалась права — телохранитель и в самом деле ждал у машины. Сухо сказал: «Здравствуйте, госпожа баронесса» и сел на переднее сидение.
        До спортивного клуба они ехали в полном молчании. Так же молча Бруни вышла из машины и направилась ко входу — белобрысый следовал за ней. И тут произошло то, что она предвкушала всю дорогу: беспрепятственно пропустив Бруни, перед господином Берком охранник захлопнул турникет.
        Правильно, так его! Вход только для членов клуба — ясно же написано! А не для всяких там…
        Настроение сразу поднялось на пару градусов: хоть ненадолго, да удалось отвязаться! Очко в ее пользу!
        На этом подъеме настроения она с легкостью выиграла первый сет — Гарольд, поздравляя ее, развел руками и сказал:
        — Сегодня вы явно в ударе!
        Увы, меняясь полями после третьего гейма, Бруни случайно бросила взгляд в сторону и… увидела метрах в тридцати, на скамейке, знакомую фигуру в сером костюме.
        Прорвался все-таки! Но как?!
        А может, это не он? Она оглянулась, пропустила мяч, но убедилась, что это действительно Филипп Берк собственной персоной. От злости просто руки затряслись. Где уж тут «сконцентрироваться и забыть обо всем», как положено в теннисе!
        В результате сет она проиграла. Следующий — тоже.
        — А тот мяч вы могли взять,  — с довольным видом заявил, подходя, раскрасневшийся Гарольд.  — Ладно, не огорчайтесь, сегодня просто не ваш день! Пойдемте выпьем чего-нибудь холодненького.
        Это тоже было традицией — после игры они всегда сидели в кафе спортклуба, пили айс-кафе и болтали о том о сем.
        Увы, сегодня Гарольд оказался неинтересным собеседником — он говорил исключительно о политике. Непонятно, что его завело, но вещал он так, словно был на митинге:
        — Я не понимаю этого постоянного противостояния Востока и Запада! Неужели нельзя как-нибудь договориться — мы же все люди доброй воли!
        «А в самом деле…»,  — подумала вдруг Бруни, покосившись на сидевшего через два столика белобрысого. Слова Гарольда очень точно легли на ее сегодняшние мысли.
        Зациклившись на планах мести, она раньше не думала о таком варианте. А ведь в конечном счете ей надо не столько отомстить Филиппу за вчерашнее, сколько постараться как-то нейтрализовать его на будущее! Так почему и впрямь не попробовать решить дело миром?
        — …Зачем забывать об экономических интересах?! Наверняка найдется что-то, чем мы можем быть интересны друг другу…  — продолжал Гарольд.
        Попробовать перекупить? Неизвестно, сколько папаша ему пообещал, а финансовые возможности у него все-таки побольше, чем у нее. Значит, деньги не годятся. Но у нее и помимо денег найдется кое-что, что может заинтересовать мужчину — если, конечно, он не полный импотент…
        Конечно, внешне этот тип, прямо скажем, не Ален Делон — но хоть не коротышка. И пива, кажется, не пьет — на дискотеке, во всяком случае, не пил.
        Хватит пары «сеансов», потом из него можно будет веревки вить! И еще в благодарность скажет папочке, что она ведет себя паинькой — авось, тот содержание увеличит!
        Да, пожалуй, этот способ самый простой и не требует особой подготовки. И снаряжения тоже. Бруни хихикнула, вспомнив выученную в школе латинскую фразу «Омни меа мекум порте» — «Все мое несу с собой»!
        — Вот видите, вы тоже поняли нелепость сложившейся ситуации!  — триумфально возвестил ее зациклившийся на политике собеседник.
        Когда он заговорил о ядерном паритете, Бруни решила, что с нее хватит — взглянула на часы, сослалась туманно на дела и распрощалась до следующего вторника.
        Проходя мимо белобрысого, фамильярно похлопала его по плечу:
        — Ну что — пошли?
        Мимоходом взглянула на его столик — кофе, рюмка с чем-то вроде коньяка… Да, похоже, пива он действительно не пьет.
        Телохранитель встал. Она спросила — для завязки разговора:
        — А откуда ты так хорошо немецкий знаешь?
        — Учил,  — коротко ответил он.
        О чем бы еще с ним поговорить? Обычно она легко находила общий язык с любым мужиком, но этот был каким-то чересчур уж замкнутым и молчаливым.
        Теперь, когда Бруни рассматривала его как будущего любовника (пусть для дела, но все же…), она обнаружила в нем еще ряд достоинств.
        Пахло от него неплохим парфюмом, явно не из дешевых. И ногти были подстрижены коротко и аккуратно — хоть не поцарапает!
        — А ты вообще откуда?  — сделала она еще одну попытку.
        — Из Бостона.
        Понятно, кроме как по делу, говорить он с ней не желает. И в машину сел снова спереди… «Ничего, он еще будет говорить… он еще серенады петь будет!  — злорадно подумала Бруни, разглядывая белобрысый затылок.  — Он и не представляет, что его ждет сегодня вечером!»

        Глава пятая

        Именно сегодня, тянуть с этим незачем. Можно, конечно, потратить пару дней, «подготавливая почву»: пригласить парня искупаться в бассейне, покрутиться перед ним в распахивающемся халатике, подпустить пару-тройку выразительных взглядов…  — и дело сделано, причем он будет совершенно уверен, что инициатива исходила именно от него.
        Но этот способ требовал свободного времени, а поскольку Бруни с завтрашнего дня хотела заняться вазой, то быстрая решительная атака подходила куда лучше. В свое время она обработала так одного папашиного гостя, какого-то там конгрессмена — а потом забавлялась, наблюдая, как в ее присутствии он начинал потеть и краснеть и старался побыстрее смыться из комнаты, чтобы, упаси боже, не встретиться с ней взглядом. Папаша, правда, просек ситуацию и здорово разозлился.
        Оставалось продумать мелкие детали.
        Когда? Попозже вечером, когда он разденется и соберется спать. Мужчина в одних трусах и застегнутый на все пуговицы тип в костюме — суть две разные личности.
        Надеть сетчатые чулки с черными подвязками? Нет, хватит с него и «натурального» вида: только что из душа, капли воды на коже, халатик, прилипающий к телу… самое то!
        Теперь, когда все было решено, Бруни уже не терпелось начать «операцию». Она сидела на подоконнике у себя в спальне и нетерпеливо постукивала ногой по батарее в такт доносившейся из встроенных в стену колонок музыке. С этой позиции было видно окно ванной оккупированной белобрысым гостевой комнаты — предполагалось, что он перед тем, как лечь спать, зайдет туда. Это и послужит ей сигналом.
        Рядом с ней, на подоконнике, стоял стакан с коктейлем собственного изобретения: вермут пополам с крепким чаем, из которого она то и дело отхлебывала. Конечно, чтобы скоротать ожидание, сейчас бы пригодилась сигаретка с травкой — после нее на все наплевать, и время бежит незаметно. Но именно сигаретки-то и не было.
        «Ну ничего, это ненадолго!» — подумала она, допивая из стакана последние капли.
        Время приближалось к одиннадцати.
        Интересно, он вообще во сколько спать привык ложиться? Неужели до часу ночи прядется здесь торчать?! Словно в ответ на ее вопрос, в окне наконец вспыхнул свет, и Бруни воспрянула духом. Теперь уже скоро!
        Сердце отчаянно колотилось, ощущение было сродни тому, которое охватывало ее на дискотеке, перед тем, как она взлетала на сцену: радость, возбуждение… и чувство полноты жизни.
        Свет в окне погас. Вспыхнул на миг снова — и погас уже окончательно.

        Ей пришлось постучать дважды, прежде чем дверь приоткрылась, и в щели показался белобрысый. Все как она рассчитала: босиком, в одних трусах — явно вылез из постели.
        Увидев ее, он удивленно сдвинул брови.
        Быстро, чтобы не дать ему перехватить инициативу и спросить, чего ей надо, Бруни сказала, подпустив в тоне толику игривости:
        — Решила вот зайти посмотреть, как ты тут устроился. Ну, впустишь?
        Он молча отступил на шаг и открыл пошире дверь, давая ей пройти.
        — Как ты перенес смену часовых поясов? Мне обычно после этого несколько дней заснуть трудно…  — Главное — не слова, главное — интонация и взгляд. Мужчине совершенно неважно, что говорит женщина, если при этом она откровенно разглядывает его.
        А парень здоровущий — и правда, есть на что посмотреть: широченные плечи, выпуклые тугие мышцы на животе, на бедрах. И ноги не кривые…
        Смотрел он на нее настороженно, словно до сих пор не понимал, что происходит. А должен был бы уже понять!
        Во будет облом, если папаня ей педика подсунул!
        Улыбнувшись, Бруни протянула руку и провела пальчиком по его плечу — легко, будто погладила.
        — Ну, чего стоишь — пойдем! Показывай, где тут что у тебя.
        Наметанным взглядом заметила выпуклость, образовавшуюся у него под трусами. Нет, этот парень точно не педик! И все уже понял.
        Повернулась и пошла, не оглядываясь и без того зная, что он идет за ней, и чувствуя спиной его взгляд. Прошла под арку, в спальню — и там, у окна, наконец обернулась.
        На фоне ночного неба ее фигура в серебристом халатике с оторочкой из лебяжьего пуха смотрелась как в раме — она специально выбрала это место. Медленно, глядя ему в глаза, протянула руку к верхней пуговке и расстегнула ее. Еще одну — очень медленно, чтобы заставить его если не словами, то взглядом взмолиться: «Ну скорей же!»
        Халатик распахнулся — она повела плечами, давая легкой ткани стечь на пол.
        Наверняка сейчас у парня пересохло во рту, и сердце колотится, как поршень машины. Смотрел он ей уже не на лицо — ниже, ощупывая глазами тело; Бруни чуть ли не физически чувствовала эти прикосновения.
        Она шагнула вперед. Еще шаг, еще — пока не оказалась к нему совсем близко. Белобрысый вздрогнул, руки, безвольно висевшие вдоль тела, приподнялись, словно он хотел обнять ее — но не решился, вместо этого отступил.
        Все-таки он вел себя странно — обычно мужчина к этому времени уже и сам проявлял какую-то инициативу, а не стоял, как столб.
        Еще один шаг — он снова отступил, наткнулся на кровать и сел. Бруни подошла вплотную, коснулась бедром его колена, положила ладони на плечи…
        — У меня… презерватива нет,  — хрипло сказал он, глядя куда-то в сторону.
        — Не боись, парень!  — усмехнулась она.  — Я о себе сама позабочусь.  — Подтолкнула его, заставляя лечь на спину.
        Сейчас она окажется сверху, вберет его в себя, и оба получат желаемое. Весьма желаемое: пытаясь раздразнить этого напряженного и непонятного здоровенного парня, Бруни и сама захотела его — захотела так, что низ живота уже сводило от коротких болезненных спазмов.
        И в этот момент инициатива внезапно ушла из ее рук. Словно пробудившись от ступора, белобрысый вскинул голову, взглянул ей в лицо — глаза у него были совершенно сумасшедшие. Короткое движение в сторону, свет погас, и она почувствовала, как сильные руки, обхватив за плечи, швыряют ее на постель. Мгновение — и парень навалился сверху, распихнул ей колени и мощным толчком ворвался в нее.
        На миг Бруни испугалась, показалось, что от его натиска она сейчас врежется макушкой в стену. Попыталась оттолкнуть его — бесполезно, легче было бы остановить бульдозер.
        Лишь через несколько секунд она расслабилась, поняв, что он не так уж груб и даже умудряется не наваливаться на нее всем весом. Только двигается слишком напористо и быстро.
        Словно подслушав ее мысли, белобрысый слегка притормозил. Мерные толчки напоминали теперь плавно набегающие волны. Снизу вверх, сильно, глубоко, ритмично — именно так, как она любила…
        По телу стремительно разливалось тепло, заполняя его, проникая в каждую клеточку. Короткие вспышки наслаждения — предвестники той, большой, главной вспышки, которой Бруни так ждала, заставляли ее пальцы конвульсивно сжиматься; казалось, все ее кости плавятся и размягчаются, как стекло над горелкой.
        Внезапно, будто почувствовав, что она уже балансирует на грани оргазма, белобрысый подхватил ее под ягодицы и сильно, до боли, сжал их. И именно это оказалось последней каплей… крик, вырвавшийся из нее в ответ, не был криком боли — ей показалось, что она сгорает, разлетается, расплющивается; что вся превратилась в атомы, в те самые звезды, которые вспыхивали у нее перед глазами.
        Лишь придя в себя и вновь ощутив свое ставшее мягким и безвольным, но цельное тело, Бруни вдруг осознала, что белобрысый все еще в ней, все еще движется, размеренно и неутомимо — как машина, как какой-то чертов механизм.
        Мимолетное раздражение — чего он, хватит!  — почти сразу ушло, уступив место новой волне желания. Не прошло и минуты, как она уже, задыхаясь от наслаждения, повторяла: «Давай, еще!» — сама не зная, вслух или про себя произносит эти слова; знала лишь, что если он вдруг исчезнет, если прекратятся эти ровные, сводящие ее с ума толчки, то она завоет, как зверь, лишившийся добычи.
        Но он не исчез. Он был с ней, когда она забилась и всхлипнула, охваченная сладкой судорогой нового оргазма; был с ней, когда ее руки бессильно соскользнули по его мокрым плечам.
        Только теперь белобрысый застонал, глухо, словно пытаясь сдержать этот стон — первый звук, вырвавшийся у него с момента, когда погас свет. Застонал, замер, и Бруни почувствовала внутри себя быстрые горячие биения, а его пальцы больно впились ей в бедра…
        Потом он медленно опустился на нее и тут же откатился в сторону. Ей стало немного странно и пусто — она уже успела сродниться с ним, привыкнуть к его тяжести и теплу, к его запаху. Пахло от него смешно, как от ребенка — мятной зубной пастой.
        Она лежала совершенно размякшая и обессиленная. Каждая косточка в теле сладко ныла; в голове звенело, и разрозненные мысли, пробегавшие там, сводились к бессвязным восторженным возгласам: «Вот это да-а! Не знаешь, где найдешь, где потеряешь! Ну, папуля, знал бы ты».
        Постепенно Бруни приходила в себя. Еще немного отдышаться, и можно идти к себе в спальню.
        Конечно, надо бы поговорить с парнем, дать ему понять, что теперь она рассчитывает на ответную любезность с его стороны, но сомнительно, чтобы он сейчас был в состоянии что-то воспринимать. Лучше завтра, с утра — пригласить его вместе позавтракать и там расставить точки над «i».
        В этот момент ее ленивые размышления были прерваны.
        Парень шевельнулся, схватил ее за плечо и притянул к себе. Большая рука сжала ее грудь, потеребила сосок — и тут же на ее месте оказался рот — жадный и горячий.
        Бруни задохнулась от неожиданного острого ощущения, успела удивиться: «Неужели он еще хочет?!», а потом думать стало трудно.
        Он крутил ее как куклу, не давая ни секунды передышки — оказывался то спереди, то сзади, ласкал руками, целовал грудь и живот — по-прежнему молча, все молча. Она потеряла счет собственным оргазмам, не знала, сколько раз кончил он; в ней открывалось «второе дыхание», и «третье» — но и оно иссякало.
        И в тот момент, когда Бруни уже готова была взмолиться: «Хватит! Я не могу больше!» — все вдруг закончилось, резко и внезапно. Руки парня разжались, и он перевалился на спину, дыша так хрипло и тяжело, что, казалось, вздрагивает кровать.
        Она уже не помышляла о том, чтобы уйти куда-то. Хватило сил лишь повернуться набок и потереться мокрым лицом о подушку — убрать щиплющий глаза нот.

        Когда она проснулась, за окном светило солнце — собственно бьющие прямо в глаза лучи и разбудили ее. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы вспомнить, почему она здесь, а не у себя, а заодно и все, что произошло этой ночью.
        Осторожно повернув голову, Бруни покосилась назад. Осторожность оказалась излишней — в постели, кроме нее, никого не было. И в спальне тоже.
        Ее халатик, аккуратно сложенный, висел на спинке кровати.
        Она потянулась… нет, кости не болели, и вообще чувствовала она себя просто превосходно. И настроение было отличное.
        Как она этого парня сделала!
        Да, промахнулся папочка, хватку теряет — педика прислать не догадался!
        А с белобрысым теперь есть о чем разговаривать — и прежде всего, дать ему понять, что у нее своя жизнь, и лучше, чтобы он в нее не совался. Пусть занимается чем хочет, а папаше докладывает, что все о'кей! Тогда и она будет с ним мила и любезна — ведь лучше жить в мире, правда?!
        Конечно, рано или поздно папочка все узнает и отправит парня обратно в Штаты — что ж, по крайней мере, поймет, что не все в мире делается так, как ему хочется.
        А вообще мужик силен! Конечно, вчера он несколько, что называется, «перебрал» — вел себя просто как какая-то взбесившаяся горилла. Но и это тоже иногда неплохо. Нужно постараться, чтобы папаша подольше не отправлял его обратно — но при этом не дать, упаси боже, понять, что она хоть в малой степени в нем заинтересована!
        Бруни лениво вылезла из-под одеяла и не одеваясь поплелась в ванную. Умылась, взглянула на себя в зеркало, обнаружила на полочке расческу и причесалась. Кроме расчески, на полочке была лишь зубная щетка, паста и еще пара флакончиков — она из любопытства проверила: зубной эликсир и какой-то парфюм с незнакомым названием.
        А под глазами круги-и… Ничего, сегодня никуда выходить не надо — она так и так собиралась весь день провести в мастерской.

        Белобрысый обнаружился в соседней комнате. Гостевая комната состояла из гостиной и спальни, вот в этой гостиной он и устроился в кресле, прилизанный, причесанный и одетый вплоть до галстука — сидел, уткнувшись в газету.
        Она думала, что, увидев ее, он улыбнется, скажет что-нибудь подходящее к случаю. Но улыбки не было — лишь спокойный, словно бы оценивающий ее, и не слишком положительно, взгляд.
        — Привет!  — улыбнулась Бруни.
        — Привет.
        Чего это он такой мрачный?! Может, испугался, что она все сразу папаше доложит?
        — Ты давно встал?
        — Часа два назад.
        Ей пришлось напрячься, чтобы вспомнить его имя — мысленно она все время называла его «белобрысым».
        — Филипп…
        — Да.  — Наконец-то он отложил газету!
        — Мы договорились?
        — О чем?
        — Что ты больше не будешь лезть в мою жизнь!
        — Так вот оно что! А я-то думал — чем вызван твой вчерашний визит…  — усмехнулся белобрысый.
        Усмешка эта Бруни не понравилась.
        — Ну, так мы договорились?  — уже сердито спросила она.
        — Увы, нет,  — покачал он головой.  — Свою работу я буду выполнять, и тебе придется с этим примириться. И вообще, если бы я знал, что здесь имеет место… некий товарообмен…
        — А какого черта, ты думаешь, я такому уроду, как ты, дала бы иначе?!  — вспылила Бруни. Сдерживаться смысла уже не было: ясно, что договориться не удалось!
        Вот уж не думала она, что он до такой степени сволочью окажется!
        — Откуда я знаю. Впрочем, у женщин тоже бывают странности.  — Филипп откинулся назад в кресле, заложил руки за голову и, все так же неприятно усмехаясь, смерил ее взглядом.  — Наверное, мне следовало бы отказаться. Но уж очень вид у тебя был… как у оголодавшей кошки!
        — Что?! Ах ты!!!
        Если бы под рукой у Бруни в этот миг что-то оказалось, оно бы полетело в белобрысую голову. Но ничего подходящего поблизости не было — поэтому она ринулась на него сама. Сейчас, по морде поганой…
        Мгновенно выбросив вперед руки, белобрысый схватил ее за запястья. Бруни чуть не потеряла равновесия и замерла в неудобной позе, оказавшись с ним носом к носу.
        — А вот этого не надо…
        — Пусти, гад!  — она попыталась лягнуть его.
        Парень отпихнул ее, так что она еле удержалась на ногах.
        — Да никто тебя тут и не держит!
        — Ну конечно — ты свое уже получил!
        — Ты тоже!  — похабно ухмыльнулся он.  — И вообще, Амелия, хватит злиться. Скажи лучше — какие у тебя планы на вечер?
        — Не смей ко мне так обращаться!  — Кулаки Бруни снова сжались сами собой.  — Я для тебя «госпожа баронесса», слышишь, ты, урод?! И на «вы», ясно?!
        До сих пор они разговаривали на английском, но эту фразу она нарочно рявкнула по-немецки, чтобы обратиться к нему на «ты», как к слуге, к лакею, которым он на самом деле являлся.
        — He имею привычки именовать на «вы» женщин, с которыми спал,  — с легкостью перейдя на тот же язык, парировал белобрысый.  — Если не Амелия — так как же мне тебя называть? Мелли, что ли? Нет, Мелли мне не нравится…
        Ну, с нее хватит!
        Она решительно направилась к двери; обернулась лишь, чтобы сказать:
        — Сволочь ты — и все!
        — Сам знаю!  — донеслось вслед.

        Глава шестая

        Зачем, зачем, зачем?! Что на него нашло вдруг?!
        В сотый раз Филипп задавал себе этот вопрос — и в сотый раз приходил в бешенство, хотя если на кого-то и можно было злиться, то только на самого себя.
        А ведь его предупреждали! Предупреждали, черт возьми — и не кто-нибудь, а ее родной отец!
        За пару дней до отъезда Филипп снова приехал к Тренту — тот вызвал его на последний инструктаж. А на самом деле рассказать то, что, по мнению миллионера, следовало знать человеку, который будет общаться с его дочерью.
        О том, что у нее есть хобби: делать всякие штучки из стекла — и даже неплохо получается. Она любит лошадей и собак, обожает спорт — верховую езду, коньки, теннис; часами может плавать в бассейне. Вспыльчива, но быстро отходит, очень боится вида крови, никогда не простужается, не испытывает похмелья, спит мало — часов пять в сутки, и ей этого вполне хватает.
        В конце «инструктажа» Трент сказал:
        — И еще одно… Моя дочь весьма привлекательна — и хорошо это знает, и пользуется этим, не стесняясь.  — Помедлил, но лотом решительно добавил: — Короче, я не стану вас осуждать, если вы рано или поздно поддадитесь на ее… сексапильность.
        — Но я…  — попытался перебить Филипп. Трент отмахнулся.
        — Надеюсь лишь, что это не помешает вам выполнять вашу работу. А в остальном — повторяю, я не стану вас осуждать. Немного найдется мужчин, которые устояли бы перед ней. Тем более что она, я почти уверен, рано или поздно попытается вас соблазнить, для нее секс — это один из способов самоутверждения.
        Филиппа тогда покоробил цинизм, с которым Трент говорил о дочери. Он и не предполагал, насколько тот был близок к истине…
        Конечно, она хороша собой, но он видал и покрасивее! И всегда умел, при необходимости, соблюсти дистанцию — и когда работал телохранителем, и позже…
        После несчастья с Линнет случались женщины, которые рады были бы утешить «соломенного вдовца» — Филипп отшивал их сразу, так что на вторую попытку никто не решался. Но… Через полгода после того, как Линнет попала в «Форрест Вью», возвращаясь вечером домой, он свернул в Чайна-Таун, подобрал первую попавшуюся проститутку и поехал с ней в отель. И ушел оттуда только под утро, чувствуя себя опустошенным и душевно, и физически.
        С тех пор это повторялось раз в пару месяцев. Постепенно Филипп сумел убедить самого себя, что это даже не измена жене — просто способ ненадолго почувствовать себя мужчиной. Тем более что она все равно ничего не узнает…
        Он имел дело только с профессионалками — не тратил времени на разговоры, не интересовался их именами и, едва выйдя за дверь, забывал их лица. Ему и в голову не пришло бы встречаться с женщиной, общение с которой выходило бы за рамки секса и подразумевало личные отношения.
        А с Амелией ему предстоит работать. И работать долго — возможно, целый год. Так зачем он это сделал? И притом от начала до конца вел себя как последний идиот!
        Когда она вошла к нему в этом коротеньком халатике, в котором непостижимым образом выглядела более раздетой, чем если бы на ней вообще ничего не было, Филипп сразу понял, зачем она пожаловала — но ему казалось, что он достаточно умеет владеть собой, чтобы контролировать ситуацию. Он решил дать ей сделать первый шаг, чтобы ее намерения стали очевидны, после чего раз и навсегда объяснить ей, что их деловые отношения таковыми и останутся, ни о чем другом не может идти речи.
        Он знал, что эта женщина прошла столько постелей, что хватило бы на средний отель, но выглядела она при этом свежей, как только что распустившаяся роза — сравнение избитое, но абсолютно точное. От нее даже пахло розами.
        Тело его отреагировало сразу — было бы странно, если бы этого не случилось. Но даже тогда, когда этот дурацкий халатик слетел с нее, Филипп все еще считал, что контролирует ситуацию: вот сейчас она подойдет, он возьмет ее за плечи и выставит за дверь. Нагишом — тем лучше: пережитое унижение не позволит ей сунуться к нему еще раз!
        Но она подошла — и руки отказались подчиниться ему. Он весь не подчинился самому себе, пребывая словно в ступоре. А потом внутри него что-то взорвалось; он провалился в какую-то преисподнюю, в которой не существовало ничего, кроме ее горячего тела… Провалился — и вынырнул рядом с ней, спящей…
        Конечно, не стоило так разговаривать с ней, когда она вышла из спальни. В тот момент она была настроена дружелюбно — следовало установить с ней контакт и этим облегчить себе работу. Но ведь ясно, что и этот «контакт», и эта «дружба» означали бы, что он автоматически становится ее придворным любовником!
        Нет, пусть уж она лучше ненавидит его — он не собирается привязывать ее к себе таким способом! Поэтому лучше побыстрее вычеркнуть весь этот эпизод из памяти и постараться, чтобы то, что произошло, не помешало ему выполнять работу, ради которой он приехал сюда.

        Филипп предполагал, что после утренней сцены Амелия будет злиться целый день; может быть, попытается даже, не предупредив его, смыться из дому. Он напомнил Дитриху, чтобы тот не вздумал выезжать из гаража, не поставив его в известность, заодно попытался узнать примерный распорядок дня баронессы: куда она обычно ездит, когда возвращается, с кем встречается.
        Шофер хмурился, переминался с ноги на ногу и отделывался короткими неопределенными ответами: «Когда как… Бывает… Не помню». Возможно, сыграла роль вчерашняя стычка в машине, когда он не защитил хозяйку и теперь мучался совестью, но, скорее всего, проблема заключалась в неопределенном статусе самого Филиппа: вроде бы телохранитель, но живет в доме и разговаривает так, будто имеет право отдавать распоряжения. Вот шофер и боялся, с одной стороны, не угодить «новому начальству», с другой — проявить нелояльность к госпоже баронессе, а посему, как мог, старался держать язык за зубами.
        Самой баронессы было не видно и не слышно. Отсыпается, что ли? Похоже на то! Ночью он ее действительно измотал порядком…
        На кухне в сравнении с гаражом Филиппа ждал куда более теплый прием. Кухарка фрау Зоннтаг, худощавая неплохо сохранившаяся дама лет сорока, встретила его весьма дружелюбно — то ли потому, что доставшийся Филиппу от отца эльзасский акцент будил в ней сентиментальные воспоминания (она тоже была родом из тех краев), то ли потому, что ей не с кем было поговорить. Стоило Филиппу обмолвиться, что он еще не завтракал — и через минуту перед ним красовалась тарелка с политыми маслом клецками с ветчиной.
        Заодно на голову Филиппа был вывален целый ворох информации — начиная с того, что фрау Зоннтаг была замужем дважды, а потому знает, как кормить настоящего мужчину (последнее, как показалось Филиппу, было сказано многозначительным тоном — никак она ему авансы делает?)  — и кончая весьма полезной: об обычаях этого дома и о привычках госпожи баронессы.
        Выяснилось, что последняя завтракает, как правило, рано и предпочитает пышки с творогом и фруктовый салат, иногда — омлет. К полудню, если не уезжает куда-нибудь с утра, ест второй завтрак, но если сидит в мастерской, как, например, сегодня, тогда вообще о еде забывает. А вот ужинает — когда как: то где-то в городе, то дома, то рано, то поздно, то вообще ночью.
        Поэтому фрау Зоннтаг ежедневно готовит несколько салатов и закусок и пару-тройку мясных и рыбных блюд — только в микроволновку остается сунуть. Госпожу баронессу это вполне устраивает.
        Горничные, их две, приходят в восемь и уходят в четыре, а сама фрау Зоннтаг — ранняя пташка: ее рабочий день начинается в полседьмого, зато к двум она уже свободна. Дитрих живет над гаражом, там у него своя кухонька, и он обычно готовит себе сам.
        Выложив это все, фрау Зоннтаг посетовала: «Ох, я наверное вас совсем заговорила!» — после чего пожелала узнать что-нибудь и о Филиппе. Он отделался минимумом информации: из Бостона, тридцать три года, родители умерли, есть старшая сестра, у нее цветочный магазин. Ни про Линнет, ни про истинные причины своего пребывания в этом доме говорить, естественно, не стал.
        Больше всего его заинтересовало упоминание о мастерской. Это что, место, где Амелия делает свои «штучки из стекла»? Надо бы пойти посмотреть — и заодно убедиться, что там не припрятана заначка марихуаны, если не чего-нибудь похуже, и что госпожа баронесса не встретит его с неестественно поблескивающими, будто стеклянные шарики, глазами.

        Вход в мастерскую Филипп нашел быстро — помогли указания фрау Зоннтаг. Дверь оказалась не заперта. Он постарался войти бесшумно, чтобы успеть оглядеться, прежде чем Амелия заметит его.
        Большая, очень ярко — до рези в. глазах — освещенная комната напоминала научную лабораторию: белые стены, блестящие металлические поверхности столов, стеллажи, лабораторные шкафы и подносы с какими-то штуками вроде инструментов дантиста. И стекло — кубики, цилиндрики, осколки разных размеров — от совсем небольших до солидных, чуть не с дыню, глыбок всех цветов и оттенков; оно лежало на столах и стеллажах, на подносах и в коробках, переливаясь и сверкая в ярком свете ламп.
        Филипп слегка опешил — по словам Трента, хобби Амелии было всего лишь забавой избалованной барышни. Но эта мастерская выглядела вполне профессиональной — непохоже, что ее завели просто для забавы. Да и фрау Зоннтаг утверждала, что госпожа баронесса проводит здесь порой целые дни…
        Так что, эти шикарные витражи и светильники наверху — неужели она сама их сделала?! Ничего себе «штучки из стекла»!
        Сама Амелия тоже выглядела непривычно: на ней был мешковатый комбинезон из белой блестящей ткани, на голове красовалось нечто похожее на рыцарский шлем.
        Почувствовав на себе его взгляд, она обернулась, и стало ясно, что это не шлем, а маска наподобие той, которую используют сварщики, только белого цвета, откинутая сейчас на затылок.
        — Чего тебе здесь надо?! Убирайся!  — рявкнула она, сердито блеснув глазами.
        — Да я просто зашел посмотреть,  — миролюбиво объяснил Филипп.
        — Нечего тебе тут смотреть! И делать нечего! Уходи, говорю!
        — Да я сейчас уйду… А это что такое?
        В выдвинутом ящике ближайшего шкафа лежали несколько прозрачных пакетиков с разноцветными порошками.
        Филипп взял один, посмотрел на свет.
        — Ты еще руками тут будешь шарить!  — Амелия рванулась к нему.  — Дай сюда и ничего не трогай!
        — А что это?
        — Оксиды. Отдай!  — Она оскалилась, как разъяренная кошка, и выхватила пакет у него из рук.
        — Какие еще оксиды?  — Что такое оксиды, он знал, но не ожидал услышать это слово от нее.
        — Окислы металлов. Вот это, например, гранулированная окись меди,  — тряхнула Амелия спасенным от его посягательств пакетиком с черным порошком.  — Доволен? На вкус, может, еще хочешь попробовать?
        — А зачем он тебе?
        — От него стекло становится зеленым. Или синим. Тебе что — лекцию про это прочитать, или как?
        — Я бы не отказался…
        — Не будет тебе никакой лекции! Уходи!  — от возмущения она пихнула его ладонью в грудь.  — Убирайся отсюда, и чтобы я тебя тут больше не видела!
        Филипп решил не спорить, повернулся и направился к двери. Едва выйдя, услышал, как за спиной щелкнул замок.

        Глава седьмая

        Бруни не надо было никого спрашивать, чтобы знать, что белобрысый быстро освоился в ее доме. Пару раз, выглянув в окно, она видела, как он болтается по лужайке, а как-то, позвонив на кухню, услышала на заднем плане его голос. Впрочем, в данный момент это ее ничуть не заботило: в мастерскую не лезет — и ладно!
        Четыре дня она провела в мастерской, лишь под вечер, когда голова совсем переставала работать, отправлялась в бассейн, но и там никак не могла отключиться: перед глазами, заслоняя все вокруг, проплывали красные лепестки — длинные, короткие, изогнутые и с пятнышками.
        Дело в том, что ей совершенно случайно удалось сварить стекло потрясающего красного цвета — не алого, а чуть посветлее. В результате параллельно с работой над вазой Бруни обдумывала теперь еще одну идею: пустить по стенке в холле второго этажа лиану — снизу толстую, а потом разветвляющуюся на причудливо изогнутые ветви с темно-зелеными листьями и с цветами того самого красного цвета.
        Конечно, нужно все хорошенько продумать, и прежде всего,  — каркас, который будет поддерживать эту лиану, чтобы она не сломалась под собственной тяжестью. Но идея была стоящая…
        Поэтому о белобрысом Бруни почти не вспоминала. Все их общение свелось к одному эпизоду: он наткнулся на нее в коридоре и поинтересовался, нельзя ли ему пользоваться спортзалом. Получил короткий, но исчерпывающий ответ: она не желает, чтобы в спортзале воняло мужским потом — кстати, бассейна это тоже касается — и с тем убрался восвояси.
        Ваза была почти готова — и сама чаша, и голубовато-прозрачная «вода» внутри, и лепестки цветка. Работы оставалось немного, но самой тонкой и сложной: сделать серединку цветка, собрать цветок вместе и прикрепить его к поверхности «воды».
        Бруни с удовольствием провела бы в мастерской еще денек и закончила бы все, но предстояла вечеринка у Иви — как можно такое пропустить?! Да и Педро уже звонил три раза, оставлял на автоответчике сообщения: «Вернулся, умираю от тоски и одиночества, позвони!»
        На самом деле ее теперешнего любовника звали Пабло, но Бруни почему-то все время тянуло назвать его Педро, разок она даже ошиблась, вызвав его недоуменный взгляд. Может, потому, что он был из Бразилии? «Мало ли в Бразилии донов Педро?!».
        Высокий, смуглый и темноволосый — словом, типичный латиноамериканский красавчик, Педро был неплох в постели, галантен, остроумен, не жался из-за каждого пфеннига и хорошо танцевал.
        Увы, имелись у него и недостатки: он был не слишком умен, в искусстве не разбирался вообще, а кроме того, ревновал ее к каждому телеграфному столбу. Конечно, поначалу это приятно и льстит, но если на любой разговор со случайно встреченным знакомым следуют ревнивые взгляды — начинает раздражать.
        Интересно, как он воспримет наличие белобрысого? Небось, тоже начнет раздувать ноздри и сверкать глазами!

        В воскресенье, с утра пораньше, Бруни начала разбираться с запущенными за четыре дня «творческого запоя» делами: позвонила Педро, договорилась с ним на вечер вторника; оставила сообщение Рею — парню, который работал с металлом и мог дать толковый совет насчет каркаса для лианы — после чего поехала приводить себя в порядок. Невозможно же явиться к Иви в таком виде!
        Стоило ли говорить, что едва Бруни подошла к машине, как непонятно откуда, словно черт из табакерки, возник белобрысый — уж конечно, без него она и в салон красоты теперь съездить не может!

        Сама Иви называла себя «свободной художницей» и даже малевала какие-то картинки, на взгляд Бруни — весьма безвкусные. Никогда не была замужем, красила ногти в черный цвет и любила рассуждать о свободе секса.
        Бруни познакомилась с ней сразу после развода, на приеме в американском посольстве. Они случайно разговорились и пришли к выводу, что скукотища тут жуткая. Кончилось тем, что Иви пригласила ее на вечеринку по случаю Хеллоуина, пообещав, что там будет повеселее!
        Вечеринки она обожала и устраивала их по любому поводу, вдохновенно и с выдумкой. Атмосфера там царила обычно веселая и непринужденная, и каждый гость знал, что в доме Иви в любой момент можно подняться на верхний этаж и занять на часок свободную спальню.
        На сей раз поводом для вечеринки послужил день рождения ее пуделя, поэтому на столе, помимо прочих закусок, красовались пирожки в форме косточек и тартинки с изображением кошачьих мордочек.
        Бруни, как и положено, приготовила подарок для именинника: набор разноцветных кожаных ошейников с бубенчиками, и для его хозяйки — мундштук из слоновой кости, тот самый, из антикварного магазина. Мундштук был точной копией того, что в романах называют «эрегированным фаллосом», только длиной всего дюйма три, у основания находилось серебряное колечко, куда нужно было вставлять сигарету.
        Виновник торжества отнесся к подарку безразлично: подстриженный, с накрашенными перламутровым лаком когтями, он возлежал на голубой атласной подушке и вид имел пресыщенный и сонный. Зато Иви пришла в полный восторг и через минуту уже фланировала среди гостей, держа наотлет мундштук со вставленной сигаретой и изредка, для проформы, затягиваясь.
        Бруни мимоходом отметила, что новая прическа в стиле «взрыв» Иви не идет: короткие волосы подчеркивают, что глаза у нее слегка навыкате. Вслух она, естественно, ничего не сказала…

        Обычно на вечеринках у Иви гостей бывало человек двадцать-тридцать, но сегодня та решила, очевидно, устроить «большой прием», и народу было куда больше. Бруни то и дело натыкалась глазами на незнакомые лица.
        Она разговорилась с двумя симпатичными ребятишками, похожими друг на друга, как братья: оба рослые, темноволосые и спортивные. Выяснилось, что зовут их Грегори и Крис, и они даже не родственники — познакомились всего год назад, когда начали играть в одной команде в поло.
        Парни наперебой начали расписывать, какой это сложный и опасный вид спорта — конное поло. Бруни стояла, прихлебывая мартини, и про себя хихикала: в поло она разбиралась не хуже этих младенцев. Впрочем, ребятки были забавные.
        Они уже начали намекать, что неплохо бы продолжить вечеринку в более узкой компании, то есть втроем; Бруни подумала: почему бы и нет?  — и тут подскочившая Иви дернула ее за руку.
        — Эйми (в этой компании Бруни именовали так), можно тебя на минутку?!  — Отвела ее на пару шагов и кивнув в сторону, полушепотом спросила: — Этот мужик — он что, твой новый хахаль? А чего он там в углу застрял?
        Бруни машинально взглянула туда, и без того зная, кого увидит.
        — Да нет, это мой телохранитель. Папочка прислал — он обо мне, видите ли, беспокоится.  — Скривилась и закатала глаза, показывая свое отношение к подобной заботе. Говорить правду — что папочка специально прислал этого типа, чтобы отравлять ей жизнь — не хотелось.
        — Может, сделаешь мне еще один подарочек?  — хихикнула Иви.  — Отпустишь его… на часок? Или он уже, так сказать, «чужое — не тронь»?
        — Ты что — он же телохрани-итель!  — с презрительной гримаской протянула Бруни, всем своим видом показывая, что подозревать ее, баронессу фон Вальрехт, в отношениях с каким-то там наемным слугой — это просто смешно.
        — А мне плевать — телохранитель, не телохранитель. Люблю, чтобы мужик был шкаф такой здоровый и с членом соответствующим. Так я попользуюсь, можно?
        Бруни бросила искоса взгляд на Филиппа — он смотрел на нее в упор, причем с таким видом, будто знал, что они тут обсуждают — и пожала плечами.
        — Бери, если хочешь!
        Но когда Иви уверенной походочкой направилась к нему, ей почему-то стало неприятно.
        Она вернулась к Грету и Крису, прикинула, что можно смыться с ними прямо сейчас, пока белобрысый развлекается с Иви — и ему нос утереть (пусть побегает, поищет!), и хоть ненадолго от него избавиться.
        Хорошо бы еще сигарет с травкой[3 - Травка (жарг.)  — марихуана.] раздобыть или еще чего-нибудь, для большего кайфа… Бруни обернулась — у кого бы стрельнуть косячок?!  — и не поверила своим глазам: Филипп стоял на прежнем месте.
        А где же Иви?
        Она обвела глазами зал. Иви, помахивая мундштуком, болтала с кем-то, но Бруни знала свою подругу слишком давно, чтобы не заметить, что та раздражена.
        Что случилось? Он что — отказался?! Может, еще и схамил впридачу?!
        — Эйми, ну так как тебе наша идея?!
        Господи, она совсем забыла про Криса и Грега!
        — Ребятки, попозже об этом поговорим. Мне тут кое-что надо…  — не договорив, Бруни сорвалась с места.
        Подойдя к столу и положив на тарелку несколько канапе, она небрежной походкой профланировала к белобрысому. Хотя морда у парня была на редкость невыразительная, при ближайшем рассмотрении все же стало заметно, что он недоволен.
        — Чего ты стоишь тут, как пень?! Расслабься, поешь хоть сходи!  — посоветовала она вполне дружелюбно.
        Белобрысый глянул на нее так, словно на ее месте была какая-то наглая попрошайка — и снова уставился куда-то мимо.
        — Ты что, ей нахамил?  — спросила она уже «в лоб».
        На сей раз господин Берк соизволил открыть рот.
        — Нет.
        — А что?
        — Ничего.
        — А все-таки?!
        Неведомая точка за плечом Бруни явно была ему куда интереснее, чем ее персона.
        Похоже, ответа ей не дождаться… И похоже, Иви этот тип действительно отшил — во всяком случае, не стал делать вид, что не понимает, о чем его спрашивают.
        — Ты все-таки сходи поешь!  — оставила она за собой последнее слово.
        Он не удостоил ее даже взглядом.

        Домой Бруни вернулась глубокой ночью. Голова слегка кружилась и ноги гудели, но настроение было отличное. Наплясалась она вволю, а еще познакомилась с одной француженкой, работавшей в парижском журнале «Светская жизнь».
        Они разговорились об интерьерах, и кончилось тем, что Эрика (так звали француженку) спросила, нельзя ли сфотографировать для журнала несколько комнат ее дома. Бруни сказала, что подумает — согласиться сразу было бы дурным тоном.
        Иви крутилась среди гостей, но к Ней больше не подходила. Лишь один раз прошла совсем близко, покосилась сердито и молча отвернулась.
        Ну чего она злится? Или, может, считает, что Бруни должна была связать парня и предоставить его ей в «упакованном» виде?! Еще штаны с него стащить?! Нетушки, отказался — так отказался, делать нечего! Он свободный человек и трахаться ни с кем не обязан!
        Честно говоря, в глубине души Бруни была даже довольна, что он отказался. Ребятишки Грег и Крис ее больше не интересовали — у нее появилась другая идея, как достойно завершить этот вечер.

        На этот раз Филипп открыл почти сразу — в трусах и босиком, но спать, похоже, еще не ложился.
        — А, это ты…
        — А кто это еще мог быть?!  — возмутилась Бруни.
        — Могла снова какую-то свою подружку мне подставить!
        — Еще не хватало!
        — От тебя всего ожидать можно.
        — Ну, ты впустишь или нет?!
        Он посторонился, пропуская ее.
        — Ты так и не поел. На, я вот принесла!  — Бруни поставила на стол «повод для визита» — тарелку с печеными картофелинками, нарезанными на половинки и политыми сметанным соусом и розетку с икрой.
        — Забо-отливая!  — белобрысый смерил Бруни насмешливым взглядом.
        — Это надо на это класть — получается вкусно,  — пояснила она.
        Парень усмехнулся уже в открытую.
        Ел он по-крестьянски — быстро, положив локти на стол и отправляя в рот по целой половинке картошки зараз; челюсти работали как заведенные. От этого зрелища Бруни тоже захотелось есть, она пожалела, что не принесла побольше, и, запустив в розетку палец, облизала его.
        — Ну ладно,  — белобрысый отставил в сторону пустую тарелку.  — Ты туда или туда?  — кивнул сначала на выход, потом на дверь спальни и пояснил: — Вообще-то я спать хочу, но если тебе неймется, меня на разок, пожалуй, хватит.
        Бруни возмутилась. Что он себе позволяет?!
        — Ну так что? Я презервативы купил,  — добавил он таким тоном, будто делал ей подарок.

        Глава восьмая

        Ушла она под утро, прежде чем Филипп успел проснуться. Похоже, именно по утрам он был особо горазд на хамство, не хотелось портить себе настроение.
        Весь день Бруни провела в бегах: съездила к Рею, затем в мастерскую, где заказала сварочный аппарат — владелец оказался придурком и тугодумом, объяснить, что именно ей надо, удалось лишь с пятого раза. Потом прошлась по бутикам и вернулась домой, вспомнив, что забыла свою «дискотечную» одежку.
        Белобрысый терпеливо таскался за ней — ни одной хамской реплики, ни одного упоминания о прошлой ночи… Как же, «на разок» его хватит! Да этот жеребец один стоил Грега с Крисом обоих вместе взятых!
        На подъезде к дому она похлопала его по плечу и сказала:
        — Через час я на дискотеку еду. Если ты снова собираешься туда за мной переться, изволь одеться не как кретин, а как человек.
        Он не повернул голову, даже ухом не повел, но повторять Бруни не стала — понадеялась, что услышал.
        Как выяснилось — услышал. И превзошел все ожидания, появившись в черных джинсах, черной рубашке и черной кожаной куртке с блестящими «молниями» и заклепками — не слишком новой и облегавшей его, как вторая кожа.
        В таком прикиде он выглядел как человек, которого лучше не задевать, а еще лучше обойти стороной. Темные очки усиливали это впечатление, почему-то невольно приходило в голову слово «тонтон-макут[4 - Тонтон-макуты — тайная полиция гаитянского диктатора Дювалье. Ходили, как правило, в черной одежде и темных очках.]», хотя настоящих тонтон-макутов Бруни никогда не видела.
        На этот раз, протиснувшись сквозь толпу и подойдя к вышибале, она махнула рукой в сторону белобрысого:
        — Этот, в куртке — со мной!
        Бруни не сомневалась, что если бы она этого не сделала, он бы все равно прорвался — но теперь, при виде ее благонравия, расслабится и не будет за ней так уж пристально следить. А планы у нее на сегодня были самые грандиозные. И прежде всего — назло врагам!  — затариться как следует и травкой, и таблетками, да еще пару капсул с кокаином прихватить, если найдется. Пабло несколько раз ее угощал настоящим, колумбийским — секс после этого получался просто феерический!
        Конечно, учитывая наличие белобрысого, сделать это надо было так, чтобы комар носа не подточил. И не прятать по карманам, где он, если что, начнет шарить в первую очередь.
        Куда спрятать, Бруни придумала еще пару дней назад, читая на сон грядущий исторический роман: там героиня пронесла в тюремную камеру напильник, привязав его к волосам. Ее всю обыскали, а в волосах посмотреть не догадались, и герою удалось бежать.
        Чем она хуже той героини?! Волосы у нее тоже есть, и густые — никто не заметит, если прицепить сигареты резинкой к одной из прядей, сзади, у шеи. А мелочевку — таблетки там и прочее — можно сунуть в голенище сапожка.
        И дело даже не в самих сигаретах, это вопрос принципа! Она никому не позволит диктовать, как ей жить — ни папаше, который вообразил, что нашел, наконец, способ сделать из нее пай-девочку, ни этому хамоватому зануде с внешностью и повадками гориллы — никому!
        Бруни покосилась на «зануду» — зажав в лапище бокал, он потягивал из него вино, рассеянно обводя взглядом публику. Неужели его действительно не тянет поплясать?! Музыка же такая, что и мертвого с места сдвинет! Самой ей было уже невтерпеж — планы планами, а кости тоже протрясти надо!
        И… музыка, вспышки, сцена под каблуками, ритм, вливающийся в каждую клетку! Почему люди считают, что танцевать трудно? Нужно только подчиниться этому ритму, не бояться его!
        Бруни танцевала и танцевала, самозабвенно, не чувствуя усталости. Несколько раз, когда музыка прерывалась, спрыгивала со сцены и по-быстрому заглатывала что-нибудь холодненькое — не хотелось упустить «волну», это состояние, когда нога сами отбивают ритм и не терпится пуститься в пляс. Заодно поглядывала по сторонам, не мелькнет ли где-нибудь Франк.
        Когда парнишка наконец появился, она на миг заколебалась: ди-джей как раз запустил одну из ее любимых песен, но потом подумала, что дело есть дело, потанцевать можно и потом.
        Быстро взглянула на белобрысого — рожа у того была скучающая и полусонная — и с независимым видом пошла в сторону туалета. Проходя мимо Франка, хлопнула его по руке и скомандовала, не замедляя хода:
        — Дело есть!
        Ну чем не шпионский роман?!
        На этот раз Бруни прошла в глубину коридора и свернула за угол — там, у пожарного выхода, был небольшой тупичок, не просматривавшийся из зала.
        Франк, шмыгая носом и чихая, появился через минуту. У него нашлись и сигареты, и таблетки; кокаин он обещал принести через полчаса — у одного приятеля неподалеку имелся запасец. Заодно пожаловался на простуду, и Бруни посоветовала ему пить теплую кока-колу — хорошо помогает от горла.
        Она как раз расплачивалась, когда Франк вдруг дернулся и уставился на что-то за ее плечом, лицо его вытянулось.
        Бруни быстро оглянулась. В первую секунду она даже не поняла, что это Филипп — так угрожающе выглядела широченная, перегородившая весь тупичок фигура.
        — Та-ак.  — Длинная, как у гориллы, лапища поднялась и ухватила ее за плечо, слегка сжалась, словно предостерегая: дернешься — будет больно.
        Франк, решив, что пришельца интересует не он, а исключительно девушка, сделал шажок в сторону, собираясь, очевидно, унести отсюда побыстрее ноги. Вторая рука мощным толчком отшвырнула его обратно в угол, впечатав спиной в пожарную дверь.
        — Достань все, что ты успела у него купить!
        — Убери руки, гад!  — выйдя из короткого ступора, Бруни стукнула по сжимавшей плечо лапе.
        Лапа убралась, но произнесенные при этом слова едва ли можно было счесть извинением:
        — Не ори. Люди сбегутся, полицию вызовут. Ты хочешь, чтобы полицию вызвали?  — белобрысый взглянул на Франка.
        — Нет,  — быстро сказал тот. Глаза его испуганно метались из стороны в сторону, то ли оценивая габариты противника, то ли ища выход.
        — Ну вот и прекрасно. Доставай наркотики, чего стоишь?!  — обернулся Филипп к Бруни.  — Хочешь, чтобы я тебя прямо тут начал обыскивать?!
        Если бы ее взгляд был способен убивать, этот папашин наймит давно бы уже лежал, испепеленный, у ее ног.
        — Вот!  — Бруни швырнула в него зажатой в руке пачкой сигарет.  — Подавись!
        — Еще!
        — Это все!  — она бросила быстрый предостерегающий взгляд на Франка.
        — Не ври! Давай сюда остальное!  — Лапища, ладонью вверх, снова протянулась к ней.
        Бруни достала из кармана куртешки таблетки и демонстративно кинула на пол.
        — Это все?  — спросил белобрысый у Франка.
        — Д-да… то есть… я еще должен ей принести…
        — Можешь не приносить,  — взмахом руки оборвал его Филипп.  — Теперь слушай. Ей — вот ей,  — он ткнул пальцем Бруни в грудь,  — ты больше продавать наркотики не будешь. Никакие и никогда, как бы ни просила — ты меня понял?!
        — А ты…  — начал Франк, собираясь, кажется, качнуть права — но голос его звучал чем дальше, тем неувереннее,  — ты…
        — А я тогда не наведу на тебя полицию. И даже кости не переломаю,  — эти угрозы звучали тем более неприятно, что высказывались спокойным интеллигентным тоном.  — Ты веришь, что я могу переломать тебе кости? Или показать надо?  — Франк быстро замотал головой.  — А, вот кстати!  — ручища протянулась к стоящей у стены швабре.  — Смотри!
        Ладонь сжалась, обхватив ручку швабры; послышался треск.
        — Когда ломается кость, звук другой,  — пояснил белобрысый, кинул в угол зазубренный обломок и добавил: — И ломаются кости легче. Короче, ты понял?
        Франк кивнул. Слабый сиплый звук, вырвавшийся из его горла, можно было расценить только как согласие.
        — Ну, вот и хорошо.  — Филипп похлопал его по плечу.  — Понимаешь, у девочки есть папа. И он меня послал разобраться. Так что ничего личного, но…  — коротко, без замаха, ударил парня под ложечку — тот захрипел и начал сползать по двери, держась руками за живот и хватая ртом воздух.  — Это тебе, чтобы лучше запомнил!
        Не обращая больше на Франка внимания, он взял Бруни за локоть.
        — Пошли!
        — Не тронь меня! Никуда я с тобой не пойду!  — попыталась она выдернуть руку.
        — Вы что — еще недостаточно сегодня наразвлекались, госпожа баронесса?  — сказал он явно нарочно громко, чтобы Франк слышал.
        — А пошел ты!
        Она высвободилась и пошла по коридору, спиной чувствуя, что Филипп идет по пятам. Молча прошествовала к выходу и лишь на улице дала волю словам:
        — Доволен, да? Доволен, гад вонючий?!
        — Я был бы довольнее, если бы мне не пришлось этого делать,  — огрызнулся он.
        — Ты мне весь кайф поломал!
        — Нечего было к наркотикам снова руки тянуть!
        — Это же просто травка была! Понимаешь, ты, придурок, травка, обыкновенная травка! Я ее еще в школе, в двенадцать лет, курила!
        — За такую травку здесь срок дают.
        — Да лучше в тюрьме, чем с таким мудилой, как ты тут!
        Она повернулась, готовая сесть в машину, когда услышала сзади негромко, но четко произнесенное:
        — Дура!  — белобрысый гад все-таки решил оставить последнее слово за собой!
        — А знаешь что?!  — обернувшись, Бруни вскинула голову и подбоченилась.  — Сдается мне, что ты меня просто приревновал к Франку! Поэтому и за мной поперся, и его ударил. Так вот, учти: я свободная женщина и трахаюсь с кем хочу и когда хочу — и ты мне тут не указ!
        — Чего?  — хохотнул белобрысый.  — Я тебя приревновал? Тебя?!  — Новый взрыв смеха — на редкость неприятного.  — Не-ет, дорогая, таких, как ты, не ревнуют!
        — Каких?
        В следующий миг Бруни пожалела, что спросила, вместо того чтобы просто стукнуть его чем попало. Но было уже поздно…
        — Таких вот… бабенок, у которых вечно в одном месте свербит,  — с презрительной ухмылкой отчеканил Филипп,  — и которые под кого угодно лечь готовы.
        Что?! Она была готова к любому хамству… почти к любому — но от этих слов горло вдруг перехватило; в ушах, заглушая доносившуюся из клуба музыку, запульсировал неслышный никому, кроме нее, хор глумливых голосов, повторявший: «Мелли-давалка, не может жить без палки!»
        Ухмылка на лице белобрысого сменилась удивлением — наверное, он ожидал, что она что-то ответит. Нашарив позади себя дверцу машины, Бруни открыла ее и молча полезла внутрь — не хватало еще расплакаться тут при нем!
        «Мелли-давалка»…
        Хватит! Десять лет уже прошло — хватит!
        Она вцепилась зубами в рукав куртешки, рванула, как собака. Хватит!

        Доехали они быстро — Бруни даже удивилась, насколько быстро. Дитрих затормозил у входа, она вылезла и не оглядываясь пошла к дому.
        — Амелия!
        Чего ему еще надо?! Пусть отстанет наконец, он уже все сказал!
        Она прибавила ходу, почти побежала. Лестница… коридор… Захлопнула за собой дверь спальни, рухнула на кровать и, колотя по ней кулаками, выпустила, наконец, на волю злые слезы.

        Глава девятая

        Война?! Война! Никаких других отношений между ней и Филиппом Берком теперь быть не может!
        На следующее утро Бруни встала с утра пораньше, велела принести себе завтрак в кабинет и первое, что сделала — вызвала Дитриха. Он прибежал минут через десять, взъерошенный и наспех одетый.
        Она не предложила ему присесть — вместо этого осведомилась, хочет ли он продолжать у нее работать. Тут же, не дав ответить, объяснила, доходчиво и популярно, что хозяйка у себя в доме она, а никакой не господин Берк, и тех, кто это недостаточно хорошо понимает, она может уволить в любой момент, вот так — щелкнула пальцами, показав, с какой легкостью это сделает.
        На Дитриха жалко было смотреть. Лицо его пошло красными пятнами, уши, казалось, еще больше оттопырились и стали совсем как ручки кувшина. Он мял в руках фуражку, в какой-то момент попытался отвякаться:
        — Но господин Берк сказал…
        — Берк — мой телохранитель!  — перебила Бруни.  — И он не может указывать мне, кого брать на работу, а кого увольнять. Ясно?!
        Судя по выступившей на лбу шофера испарине, ему все было ясно. Поэтому она небрежным жестом позволила ему удалиться, приказав через пять минут подать машину к крыльцу. Позвонила, заказала в «Тантрисе» столик для ланча и спустилась вниз.
        Белобрысый уже стоял у машины, но в отличие от предыдущих дней вид у него был несколько потрепанный. Бруни сразу углядела, что побрит он наспех, а вокруг глаз образовались круги — значит, не выспался! И позавтракать не успел — она проверила на кухне.
        Очень хорошо! Да, она не может отказаться от его услуг — но сделать его жизнь невыносимой может, и запросто!
        — Хольцкирхен, и побыстрее,  — усевшись в машину, приказала она.

        «Может, завести свою лошадь?» — спрашивала себя Бруни каждый раз, когда подъезжала к клубу верховой езды. С одной стороны, когда ей хотелось покататься, она звонила, и ее любимца, чалого Кемера, без проблем оставляли на этот день для нее. С другой, в прошлом году Кемер больше месяца был «нетрудоспособен» из-за травмы сухожилия — на его беду, попался неумелый наездник. С ее собственной лошадью такого бы не произошло!
        Но она выбирается покататься верхом всего три-четыре раза в месяц — так что, остальное время лошадь будет скучать в конюшне?! Да и какую лошадь покупать: где-нибудь на аукционе — или наоборот, откупить у клуба того же Кемера? Он ей радуется каждый раз, мордой тычется…
        Вспомнив это, Бруни велела Дитриху остановиться возле овощной лавки и сходить купить несколько яблок.
        — И винограду!  — закричала она вслед шоферу, когда тот уже начал переходить улицу. Винограду захотелось ей самой.
        Белобрысого она демонстративно не замечала. Он тоже сидел молча и не оборачиваясь, будто аршин проглотил.

        Выехав верхом за ворота клуба, Бруни мельком представила себе, каким идиотом будет выглядеть Филипп, если сейчас, в костюме и при галстуке, вскарабкается на лошадь и потащится вслед за ней — но через минуту вообще забыла о его существовании.
        Она объехала весь парк, затем нашла укромный уголок и полежала на траве, пустив Кемера попастись; покормила его яблоками — он шумно дышал и просил еще. Поела винограду, а остатки тоже отдала коню.
        Потом прокатилась по скаковой дорожке, пустив Кемера галопом, и только на обратном пути, увидев вдалеке ограду клуба, вспомнила, что белобрысый так и не появился.
        Интересно… Выходит, он не умеет ездить верхом! Надо это иметь в виду!
        В «Тантрисе» белобрысого снова ждал неприятный сюрприз: столик Бруни заказала, естественно, только для себя, а поскольку свободных мест не было, то внутрь его просто не пустили.
        Следующая остановка — Шелингштрассе. Тут она все-таки не пожалела денег и купила присмотренную еще в прошлый раз голову оленя с ветвистыми рогами. Разумеется, оставлять ее в доме, чтобы та пялилась на нее мертвыми глазами, Бруни не собиралась — это будет подарок Пабло. Тем более и с неким скрытым смыслом получается, хотя бедняга подвоха, конечно, не заподозрит.
        Пока же голова послужила другой цели: кое-как упакованная в фирменный пакет, она стала очередным испытанием для белобрысого.
        Бруни старалась не оборачиваться, чтобы Филипп не заметил на ее лице злорадную улыбку. Она и без того представляла, как он тащится за ней, цепляя прохожих рогами — пару раз до нее донеслись возмущенные возгласы — и как мысленно костерит и ее, и эту голову, и всех вокруг.
        В сопровождении этого своеобразного эскорта она прошла всю Шелингштрассе, рассматривая витрины и заглядывая в бутики, и повернула назад лишь потому, что пора было ехать в теннисный клуб, к Гарольду.

        Часам к восьми Бруни заметила на физиономии белобрысого первые признаки усталости. Отлично! Теперь самое время заскочить домой, «пригладить перышки» и ехать на свидание. Нельзя же допустить, чтобы бедняга Педро умер от тоски и одиночества!
        Встречалась она с ним обычно в баре неподалеку от американского консульства. Иногда они потом ехали еще куда-то потанцевать, посмотреть шоу или просто погулять по ночному городу — а порой проводили в баре весь вечер.
        Зайдя туда, можно было представить себе, что ты где-нибудь в Бостоне или в Питтсбурге: чернокожий бармен, который умел приготовить не меньше сотни коктейлей; приятная полутьма, музыкальный автомат слева от стойки… Ну а кроме того, со всех сторон звучала английская речь: чуть ли не половину посетителей бара составляли американцы. Не то чтобы Бруни не любила немцев, но все-таки иногда приятно побыть среди «своих»!

        Пабло, как всегда, опаздывал. В начале их отношений ее это раздражало, но потом она поняла, что сердиться бесполезно. И пытаться его перевоспитать — тоже.
        Она прошла к стойке, села на высокий табурет и заказала коктейль. Через минуту вошел белобрысый и занял столик в углу.
        Еще в машине Бруни предупредила его:
        — Я на свидание еду, так что изволь держаться от меня подальше — у меня бойфренд о-очень ревнивый!
        Он, по своему обыкновению, и ухом не повел, но, похоже, принял к сведению.
        Пабло появился через четверть часа — сияющий, элегантный и настроенный весьма романтически.
        — О Белиссима, я весь у твоих ног и жду справедливой кары!  — возопил он, сделал вид, что действительно собирается упасть на колени, но стоило ей рассмеяться, как тут же попытался ее поцеловать. Бруни возражать не стала.
        Целовались они долго и со вкусом — Пабло был в этом деле большой мастак — и прервались, только услышав многозначительное покашливание бармена.
        Она сразу бросила взгляд в тот угол, где сидел белобрысый — видел? Но столик был пуст… Как это?!
        — Белиссима, ты сегодня просто неотразима! Снежная королева… принцесса!
        Бруни и сама знала, что свободные шелковые брюки с вышивкой и блузон без рукавов — все белое, с легким голубоватым отливом, как свежевыпавший снег — ей весьма к лицу. Но сейчас ее волновало не это, а загадочное исчезновение Филиппа…
        — Белиссима, ты меня слышишь? Что случилось?
        А, нет, вот же он — у стойки сбоку стоит!
        — Ну что ты, милый, я все слышу. Как ты съездил, как семья?!
        Кроме того, что Пабло не пил пива, он был еще и женат — по мнению Бруни, это тоже входило в число достоинств. Жена его обитала на другом континенте и, соответственно, никому не мешала — но исключала для Бруни вероятность получения внезапного предложения руки и сердца, от которого пришлось бы как-то отбрехиваться.
        Задать Пабло вопрос о семье значило прослыть в его глазах почти ангелом — подумайте, она даже не ревнует!  — и выслушать монолог о спортивных успехах его сына или еще о чем-нибудь в таком роде. Бруни это было сейчас на руку: пока бразилец говорил, она могла присмотреться, что там делает белобрысый.
        Похоже, он обсуждал с барменом вино — на стойке стояли три бутылки, и они тыкали пальцами в этикетки, что-то доказывая друг другу. Смотри-ка, он, выходит, в вине разбирается…
        В этот момент, словно прочитав ее мысли, Филипп повернул голову и взглянул ей в глаза, перевел взгляд на Пабло… скептическая усмешка, промелькнувшая на его губах, была почти незаметна для посторонних, но для Бруни вполне очевидна.
        Интересно, чем это ему не нравится Пабло?! Красивый мужик, не чета всяким, которых можно за деньги на ярмарке показывать с табличкой «Неандерталец».
        — А ты скучала обо мне, Белиссима?
        Далась ему эта «Белиссима»! Раньше это прозвище[5 - Belissima (ит.)  — самая красивая, прекраснейшая.] Бруни нравилось, но сегодня раздражало, как если бы в рот ей, не спросясь, пихали приторную конфету.
        — Да, конечно! Я тебе, кстати, подарок купила! Насмешливый огонек в глазах Филиппа стал еще очевиднее.
        — Да что с тобой, Белиссима?  — нахмурился Пабло.  — Куда ты все время смотришь?  — оглянулся, но не найдя ничего, что, по его мнению, заслуживало внимания, недоумевающе взглянул на нее.
        — Это я так… показалось, что знакомого увидела,  — пояснила Бруни.  — Пойдем потанцуем!  — Не станет она думать больше ни о каком белобрысом: нет его, и точка!

        Наплясались они вволю. Сказав, что скучала по Пабло, Бруни не соврала — лучшего партнера придумать было трудно: музыку он чувствовал не хуже нее и танцевать был готов хоть до утра. А то на дискотеке в последнее время, как на подбор, попадались какие-то хиляки: после третьего-четвертого танца выдыхались.
        Потом они посидели у стойки и выпили по паре коктейлей; перешли за столик, заказали фирменный стейк. Пабло был в ударе — рассказывал анекдоты, шутил, представлял в лицах своего приятеля, объясняющегося с полицейским, прихватившим его за превышение скорости.
        О белобрысом Бруни больше не думала и вспомнила лишь за кофе, когда Пабло достал из кармана портсигар и галантным жестом протянул ей.
        — Хочешь, Белиссима? Вот эти бери, черные!
        Как и сама Бруни, он считал, что, конечно, наркотики — это плохо, но при чем тут травка?! В портсигаре у него всегда имелось несколько «заряженных» сигарет — даже если бы его случайно прихватила полиция, едва ли кто-то рискнул бы обыскивать человека с дипломатическим паспортом.
        Протянув руку, она бросила быстрый вороватый взгляд в угол. Филипп, уткнувшись в тарелку, ел стейк. Может, не заметит? А если заметит, так и что? Не полезет же он прилюдно отбирать у нее сигарету!
        Все эти размышления не заняли и секунды. Подцепив ногтем, Бруни вытащила сигарету, Пабло поднес зажигалку, первая глубокая затяжка…
        Белобрысый оказался рядом внезапно; не стал тратить слов — молча протянул руку. Она заколебалась, бросила взгляд на Пабло — тот сидел с недоуменной мордой.
        — Не вынуждай меня прибегать к силе,  — нахмурился Филипп.
        Бруни сама не знала, что нашло на нее в этот момент. Глядя на него в упор, она демонстративно сделала еще одну затяжку — и неожиданно, резким движением, вогнала пылающий кончик сигареты, как в пепельницу, в самую середину протянутой к ней широченной, точно лопата, ладони.
        Он не вскрикнул, не отдернул руку. Лишь в глазах промелькнуло что-то такое, от чего Бруни подумала: «Сейчас убьет!»
        Рука сжалась, скрыв окурок, Филипп молча развернулся и направился в сторону туалета.
        Оставить этот инцидент без объяснения было нельзя — пришлось рассказать Пабло всю правду. Ну, почти всю, не считая двух ночей, проведенных с белобрысым и некоторых оскорбительных пассажей из письма папочки.
        Она рассказывала, и приутихшая было за день ярость вскипала в ней с новой силой. Мало всего остального — так еще эта нелепая сцена! Из-за одной-единственной несчастной сигаретки!
        Пабло был в ужасе — как вообще можно такое терпеть?!  — неприязненно косился на угловой столик и назвал воспитательные методы Майкла Э. Трента «средневековым самодурством». Но даже его искреннее сочувствие не могло исправить испорченного настроения Бруни.
        Наконец, увидев, что ее никак не удается расшевелить, он предложил:
        — Белиссима, может, поедем ко мне?! Там найдется кое-что получше сигарет, чтобы поднять тебе настроение!
        Она не знала, что именно он имеет в виду: секс или кокаин — но и то, и другое было сейчас кстати: расслабиться, забыть обо всем и выбросить наконец из головы этого поганого белобрысого придурка с его хамскими манерами, усмешками и молчанием.
        — Да, поехали, и побыстрее!  — решительно выпрямилась Бруни.
        В конце концов, это ее любовник, и они больше двух недель не виделись — и она действительно по нему соскучилась! Подставила губы для поцелуя — Пабло припал к ним со всем присущим ему латиноамериканским пылом.
        У дома бразильца они были уже через четверть часа.
        — Дитрих, сейчас я заберу все, что нужно, из багажника, и можешь ехать домой,  — сказала она, выходя из машины.
        Под «всем, чем нужно» подразумевалась оленья голова. Вытащив из багажника щетинившийся острыми отростками пакет, Бруни поставила его на тротуар — сейчас Пабло загонит свою машину в гараж и придет, не самой же ей тащить наверх эту штуку! Обернулась и чуть не столкнулась с незаметно подошедшим Филиппом.
        — А ты тоже поезжай домой,  — посоветовала Бруни.  — Впрочем, можешь посидеть и тут, где-нибудь на лестнице — ты же понимаешь, что Пабло не обязан пускать тебя к себе в квартиру. Нам там третий не ну-ужен,  — насмешливо мурлыкнула она и провела пальчиком по его плечу — пусть-ка вспомнит!
        Желваки на щеках у белобрысого так и заходили. Нет, все-таки ревнует, что бы он там ни говорил! У мужчин это на уровне инстинкта!

        Секс и кокаин, точнее, в обратном порядке: кокаин и секс — именно этого Бруни ждала и именно это получила. Пабло рассыпал порошок по стеклянному столику, сделал две дорожки и протянул ей серебряную трубочку:
        — Давай сначала ты, Белиссима!
        Вдох и… у-ухх!  — словно кто-то ударил изнутри по глазам. Бруни зажмурилась и помотала головой от остроты этого первого ощущения.
        — Осторожно, порошок сдуешь!  — отодвинул ее от столика Пабло.  — Дай-ка я тоже!  — Нагнулся, вдохнул: — Бр-р!!!  — помотал головой, как и она, и выпрямился. Глаза его ярко блестели.
        Наверное, они подумали об одном и том же, потому что когда Пабло обнял ее и подтолкнул к дивану, Бруни уже и сама со смехом тянулась к нему, нетерпеливо расстегивая его рубашку…

        Проснулась Бруни непонятно когда и непонятно где. Сердце отчаянно колотилось, и было ощущение, будто случилось что-то страшное. Лишь через несколько секунд она осознала, что лежит в постели Пабло, рядом похрапывает он сам, а за окном светает.
        Чувство тревоги все не проходило. Сон, что ли, дурной приснился? Что-то там было красное — единственное, что запомнилось.
        Она с трудом приподнялась — голова казалась горячей и тяжелой. Тело было покрыто липким противным потом, а сердце продолжало колотиться.
        Сколько она спала? Часа два? Три?
        Да, кажется, так… Сначала они занимались любовью, потом решили, что нужно срочно повесить над изголовьем оленью голову — и вешали ее, с хохотом прыгая по кровати нагишом. Потом Пабло прицепил на рог трусики Бруни и заорал: «Трофей, трофей!»… а потом они снова занялись любовью…
        Еще бы поспать, но во рту было словно песком набито, так сухо и противно. И красное… смутное неприятное воспоминание по-прежнему не отпускало.
        Бруни встала, подошла к окну. Снаружи было белым-бело, даже дома на противоположной стороне улицы скрывались в тумане. И, словно по контрасту — сочетание красного и белого — вспомнился этот сон, дурацкий и тошнотворный: белобрысый (опять чертов белобрысый!) протягивает руку, как тогда, за сигаретой — и вдруг на ней, сама собой, появляется алая точка, она стремительно расширяется, расползается на всю ладонь… И нет сил сдвинуться, позвать на помощь — а Филипп смотрит на нее с усмешкой, будто не замечая, что его рука превращается в алую бесформенную массу…
        Бр-рр!
        Бруни потрясла головой, прошла на кухню, достала из холодильника кока-колу и стала пить ее прямо из горлышка. Снова выглянула на улицу — кроме тумана, ничего не было видно. Но Филипп где-то там — наверняка у него хватило вредности не поехать с Дитрихом, а остаться караулить ее.
        Конечно, не стоило обжигать ему руку, но сам виноват, довел! Из-за одной сигареты перед всеми опозорил!
        Она попыталась снова разозлиться, но не получалось, наоборот, появилось мерзкое ощущение, будто она обидела бессловесную тварь, которая не может дать сдачи. Да, уж он-то бессловесный! Сидит сейчас, небось, и репетирует те гадости, которые скажет, когда она выйдет! Интересно, он хоть руку перевязал?
        Ладно, в конце концов, какое ей дело до папашиного наймита, хама и зануды!
        Но злиться по-прежнему не получалось — может, из-за дурацкого сна?
        Бруни вернулась в спальню и, чуть поколебавшись, начала собирать вещи. Пабло спал, повернувшись к стене, над изголовьем вырисовывались очертания рогатой головы, на одном из отростков смутно белели трусики. Черт с ними — достать их, не влезая на кровать, невозможно, а Пабло, если проснется, может потянуть ее обратно в постель.
        Она оделась, кое-как наспех причесалась и вышла из квартиры. И лишь когда замок щелкнул, сообразила, что нужно было позвонить и вызвать такси.
        Ладно, что теперь говорить… Бруни огляделась — на площадке никого не было. И на подоконнике площадкой ниже — тоже.
        Где же он?!
        Ей стало как-то не по себе, и, перепрыгивая через ступеньку, она поскакала вниз по лестнице.

        Филипп обнаружился на подоконнике первого этажа. При виде него Бруни испытала такое облегчение, чуть ли не радость, что сама себе удивилась.
        Украдкой бросила взгляд на его руку — на вид вполне нормальная, правда, ладони не видно… наверное, все-таки там есть ожог.
        При виде нее белобрысый не выразил ни малейшей радости, даже не шевельнулся, и лишь когда Бруни подошла почти вплотную, соскользнул с подоконника и выпрямился.
        — Пойдем?  — спросила она, не зная, что еще сказать.
        Он пожал плечами, развернулся и шагнул к лестнице.

        До дома они доехали быстро — повезло, почти сразу наткнулись на такси. Филипп всю дорогу молчал, глядя в окно; рука его лежала на колене ладонью вниз, к невозможно было рассмотреть, большой ли там ожог, а спрашивать Бруни не решилась. От его давящего мрачного молчания ей было не по себе — уж лучше бы он хамил, тогда бы нашлось, что ответить.
        Вылезая из машины, он придержал перед ней дверцу, и Бруни заметила, что ладонь его заклеена пластырем. От этого зрелища ей стало еще больше не по себе.
        — Рука очень болит?  — не выдержав, все же спросила она.
        — Себя прижги — так узнаешь… госпожа баронесса,  — огрызнулся он.
        Конечно, что и следовало ожидать…
        С ожогами Бруни и без подобных экспериментов была знакома непонаслышке — раскаленное стекло обжигало почище любой сигареты. Она легко могла представить себе, каково ему сейчас — тут, наверное, не то что огрызнешься — взвоешь!
        Поэтому, даже не переодевшись, она нашла в аптечке мазь — ту, которую обычно использовала в подобных случаях — и пошла каяться и извиняться.
        Филипп открыл не сразу, мрачный, в расстегнутой рубашке, Встал, перегораживая вход.
        — Чего тебе надо?
        — Я… вот, мазь от ожогов принесла,  — показала Бруни баночку.
        Он смерил ее холодным взглядом, от которого ей сразу расхотелось извиняться.
        — Тебя что, твой хахаль недотрахал, что ты опять ко мне лезешь?!
        Она опешила — столько злости прозвучало в его голосе.
        — Да ты что?! Я…
        — Пошла вон!  — Дверь захлопнулась прежде, чем она успела еще что-то сказать.
        — Сволочь! Гад, мерзавец, негодяй!  — заорала Бруни во всю глотку и запустила в дверь баночкой с мазью. Баночка отлетела и больно ударила ее по ноге.

        Глава десятая

        Нет, Трент не слишком цинично рассуждал о дочери, наоборот — он еще смягчил краски, не сказав открытым текстом, что Филиппу предстоит иметь дело с избалованной стервой со склонностью к наркомании, нимфомании, алкоголизму, эксгибиционизму… и еще черт знает чему! При этом с нравственностью мартышки — да и мозгов имеющей едва ли намного больше.
        Филипп никогда не отличался сверхбуйным темпераментом, но он уже не раз и не два готов был свернуть лилейно-белую шею своей подопечной…
        Чего стоила история на вечеринке, когда некая ощипанная рыжуха вдруг подкатилась к нему, с хихиканьем заявив:
        — Пошли со мной! Хозяйка разрешает,  — и кивнула назад, на весело болтавшую с кем-то «госпожу баронессу».
        Он не поверил в тот момент собственным ушам. Она что, с ума сошла?! Считает, что приобрела на него какие-то права — да еще может делиться ими с кем-то?
        И у нее еще потом хватило наглости спросить, что именно он сказал ее дорогой подруге! Интересно, а на что она, собственно, рассчитывала?!
        А дискотека, где он вынужден был разыграть сцену в стиле Микки Спиллейна с самим собой в роли крутого гангстера! Кстати, получилось неплохо — пушер испугался не на шутку.
        А инцидент в баре! Отличное слово «инцидент» — обтекаемое, политкорректное, ни в малой степени не описывающее ощущения человека, которому втыкают в руку горящую сигарету.
        Филипп до сих пор помнил лицо Амелии в тот момент — сколько в нем было ненависти и буйной, злобной радости. Горящие глаза, рот, растянувшийся в оскале… непонятно, каким чудом он тогда сдержался и не ударил ее!
        Рука ныла аж до локтя. Стоило неловко шевельнуть ею, как в ладони снова вспыхивала дергающая боль.
        Слава богу, баронессочка отсыпалась после вчерашнего. Возможно, сказывался и кокаин — Филипп почти не сомневался, что именно им она накачалась в квартире своего любовника: красные глаза и шмыгающий нос — симптомы типичные, как по учебнику, да и двигалась она как-то непривычно вяло.
        И если так, то действовать нужно быстро: любовник-кокаинист куда опаснее для нее, чем любая плохая компания.
        Поэтому прямо с утра Филипп позвонил Штернгольцу и попросил, чтобы тот узнал об этом Пабло как можно больше.
        Адвокат, один из немногих людей, знавших истинную причину пребывания Филиппа в доме баронессы фон Вальрехт, вопросов задавать не стал, сказал, что постарается добыть нужную информацию в течение суток.
        Вот и все. Теперь оставалось только ждать. И теперь у него, наконец, появилась возможность немного отдохнуть и подумать, как же быть дальше.
        Прошло уже десять дней с его приезда, но оптимистичные прогнозы Трента, что они с Амелией как-то поладят, увы, не оправдывались. Было ясно, что баронесса точно так же не переваривает его, как и он ее, и старается любыми способами досадить ему — досадить, разумеется, в ее представлении.
        Конечно, во всем происходящем была немалая доля его вины. Именно он позволил, чтобы их отношения из деловых стали личными. Более чем личными. До идиотизма личными.
        Какую бы чушь она ни несла и как бы себя ни вела, он не имел права чуть ли не в открытую обзывать ее шлюхой! Обзывать, на самом деле прекрасно понимая, что если бы он, он сам, не пустил ее к себе в постель, то и оснований обвинять его в ревности у нее бы не было!
        Амелия здорово тогда обиделась — в какой-то момент ему даже показалось, что она готова заплакать…
        Нет, с этим противостоянием надо что-то делать! И прежде всего, стараться не реагировать на ее подколки — тогда, возможно, и ее активность в отношении него постепенно поубавится?
        Увы, реальность, как это частенько бывает, внесла свои коррективы в задуманные планы…
        После обеда баронесса проснулась, искупалась в бассейне и поехала по магазинам. Филиппа она при этом начисто игнорировала — даже пакетами с покупками, и теми его не нагрузила.
        Магазинов она обошла десятка два, не меньше: несколько обувных, пару галантерейных, антикварную лавку, сувенирный… Филипп шел за ней, но внутрь не заходил, смотрел сквозь стекло, как она купила себе перчатки, потом, в аптеке, приобрела прокладки и еще несколько каких-то небольших коробочек…
        В тот момент ее заход в аптеку не вызвал у него ни малейших подозрений. Лишь на следующее утро он понял, что это было большой ошибкой с его стороны…

        Резь в животе и тошнота начались на следующее утро, часа через полтора после завтрака. К тому времени, как позвонил Дитрих, чтобы сказать, что госпожа баронесса велела подать машину через десять минут, Филипп с трудом мог встать.
        Как и все в принципе здоровые люди, он не был готов к внезапному унизительному ощущению собственной беспомощности и не знал, что теперь делать: вызывать врача или ждать, пока само пройдет? Но одно было ясно: в таком состоянии он не может не то что куда-то ехать — вообще выйти из дому. Поэтому он сказал Дитриху: «На этот раз поезжайте без меня». Кажется, тот здорово удивился.
        Вскоре Филипп увидел, как Амелия подошла к машине, спросила о чем-то Дитриха — обернулась и взглянула на его окна. Улыбнулась, помахала на прощание рукой и скользнула в машину. И при виде этой ликующей победоносной улыбки он вдруг понял: его болезнь — ее рук дело!
        Первым ощущением, как ни странно, было облегчение. Не злость, а именно облегчение: выходит, это не отравление, не инфекция, а всего лишь очередная выходка Амелии. Скорее всего, она подсыпала ему в завтрак какую-то гадость, которую купила вчера в аптеке…
        Почему-то у Филиппа не было ни тени сомнения, что по-серьезному она отравить его не планировала. При всех недостатках Амелии невозможно было представить себе ее в роли коварной отравительницы; в сердцах пристукнуть кого-то попавшимся под руку стулом — да, на это она способна, но хладнокровно планировать чью-то смерть — нет. Вот вывести на денек из строя, поставить в глупое положение… и впрямь, хорош бы он был, если бы его прихватило где-нибудь на улице!
        Но и здесь веселого было мало…
        В животе продолжало бурлить и болеть. Филипп лежал на диване, стараясь не шевелиться, лишь иногда протягивал руку к стоящему на стуле стакану и делал глоток воды — много пить было нельзя, могло снова начать тошнить. В ушах звенело, тело казалось чужим, горячим и неподъемным, со свернувшейся в самой середке, в животе, тяжестью.
        Не выдержал, позвал вслух:
        — Линнет…
        Если бы она была здесь, то сейчас сидела бы рядом и сочувственно смотрела на него — как в тот раз, когда он въехал на лыжах в колючий куст и добрался до дому весь исцарапанный. Держала бы за руку, говорила: «Потерпи, скоро пройдет!» Или притащила бы какое-нибудь снадобье, от которого бы сразу стало легче…
        Он закрыл глаза и как наяву увидел прекрасное лицо с тонкими чертами, смеющиеся глаза цвета крыжовника, рот — один уголок приподнят чуть выше другого. Наверное, она бы сейчас сказала: «Ты похож на промокший подсолнух — такой же взъерошенный!»
        Так, думая о жене, Филипп и погрузился в тяжелый, похожий на болезненное забытье, сон.

        Очнулся он, когда солнце уже ушло из окон. Осторожно пошевелился — вялое, покрытое потом тело слушалось с трудом, но в животе бурлило не так сильно. Да, вроде, чуть полегче…
        Так же осторожно, не вставая, подтянул к себе телефон — пора и делом заняться, а для начала узнать, что там без него поделывает Амелия. Слава богу, в машине телефон есть!
        На звонок ответил Дитрих, от него Филипп узнал, что госпожа баронесса посетила картинную галерею, позавтракала в «Тиффани», а последние полтора часа пребывает в «Хартунг энд Хартунг». На вопрос, что такое «Хартунг энд Хартунг», шофер с неподражаемым презрительным апломбом объяснил, что это крупнейший аукционный дом в Мюнхене.
        Ладно, пусть себе транжирит деньги…
        Возможно, это и к лучшему, что ее нет дома — если бы она подслушала его следующий разговор (с нее станется!) и узнала, что он собирается принять меры против ее красавчика-любовника, то могла бы закатить очередной скандал.
        Добытые Штернгольцем сведения заставили Филиппа присвистнуть: Пабло оказался сотрудником бразильского консульства — человеком, обладающим дипломатической неприкосновенностью. По мнению адвоката, полицию на него в такой ситуации натравить было проблематично.
        Что ж — другого выхода нет, придется пускать в ход «тяжелую артиллерию»…
        Трент выслушал все, что рассказал Филипп, переспросил:
        — Как, вы говорите, его зовут?
        — Пабло Фраго Нета.
        — Вы правильно сделали, что позвонили,  — заметил миллионер.  — Можете больше не беспокоиться на эту тему — тут я разберусь сам, по своим каналам.
        Ну вот… теперь еще один звонок, тоже не слишком приятный.
        Эдна ответила почти сразу, и, услышав кисло-любезное: «Магазин «Райский сад», Филипп как наяву представил себе ее недовольно поджатые губы.
        Для начала он выслушал тираду, включающую привычное «прохлаждаешься в своей Европе». Лишь после этого Эдна сообщила, что девочка здорова, научилась лепить «куличики» из песка — и нужно покупать ей кровать со съемной сеткой, а то из этой она вот-вот вырастет.
        — А Линнет? Ты была у нее?  — поинтересовался Филипп.
        — Да, была.
        — Как она? Ты с ней разговаривала?
        — Да о чем с ней говорить?  — не сдержалась Эдна.  — Просидела я с ней полчаса, как ты просил — неужели ты думаешь, что это что-нибудь изменит?!
        — Ладно, я тебе в понедельник позвоню. А с кроватью… в следующем месяце я, наверное, приеду на несколько дней в Штаты — тогда и разберемся.
        — Ладно. Слушай, а чем ты там вообще занимаешься, в своей Европе?  — неожиданно поинтересовалась она.
        — Решаю многоцелевую задачу, связанную с контролем поведения малоадекватных индивидов. Устраивает тебя такое объяснение?  — огрызнулся Филипп.
        Кажется, она обиделась — во всяком случае, по-быстрому свернула разговор, сказав, что у нее много дел.
        Он положил трубку и откинулся назад на подушку. На душе было паршиво, как всегда после подобных звонков. Конечно, нужно быть с ней помягче, тем более после всего, что она делает для него и для Линни. Но уж очень взбесила его эта фраза: «Да о чем с ней говорить?»
        Линнет…
        Иногда, когда он разговаривал с ней, безмолвной и неподвижной, ему чудилось, что настоящая Линнет где-то здесь, совсем близко, что она все слышит и понимает, но не может ни ответить, ни подать знак.
        А теперь, когда его нет, получается, с ней и разговаривать-то некому… Эдна — та из чувства долга отбывает положенные полчаса в неделю, а родители… родители в последнее время навещали ее все реже. Да и проку в этих визитах не было: мать, не в силах справиться с собой, рано или поздно разражалась слезами, Линнет тоже начинала плакать — и кончалось тем, что прибежавшая миссис Касслер выпроваживала их.

        Глава одиннадцатая

        Часов в десять вечера Филипп, сам себе напоминая любящего папочку, беспокоящегося о непутевой дочери, снова позвонил Дитриху. Тот доложил, что находится возле ночного клуба под названием «Дискобол», госпожа баронесса пару часов назад зашла внутрь и с тех пор не появлялась.
        Домой она явилась в третьем часу ночи.
        Филипп услышал, как подъехала машина, и, выглянув в окно, увидел, что Амелия, пошатываясь, бредет к дому. Через несколько минут раздался грохот — похоже, по его двери колотили кулаками и ногами.
        Пришлось открыть…
        С первого взгляда стало ясно, что времени она даром не теряла и что одним спиртным тут не обошлось; впрочем, джином от нее тоже несло весьма ощутимо. Волосы были всклокочены, на губах играла идиотская улыбка, а глаза беспорядочно блуждали в безуспешной попытке сфокусироваться.
        Увидев Филиппа, баронесса фон Вальрехт улыбнулась еще шире, скорчила рожу, показала ему язык, выкатив его на всю длину и пошевелив кончиком; сделала неприличный жест средним пальцем — развернулась и с чувством выполненного долга поплелась по коридору.
        — Стой!  — Филипп догнал ее и повернул к себе.  — Ты что приняла? Сожрала что, спрашиваю?
        — Колесико[6 - Колеса (жарг.)  — наркотик в виде таблеток.], колесико!  — не стала таиться Амелия.  — Очень симпатичное колесико! Бе-е-еленькое! Съела, съела, съела!
        — Где взяла?
        — Там, где больше нету!  — радостно сообщила она.  — Нету, нету, нету! И вообще — не лезь ко мне! Мне сейчас хорошо! Я сейчас всех люблю — даже тебя, идиота!
        Было ясно, что разговаривать с ней бесполезно.
        Филипп отпустил ее, и Амелия побрела дальше в сторону своей спальни.
        «Какого черта она носит эти высоченные каблуки?!  — подумал он с раздражением, глядя ей вслед.  — Споткнется — ноги переломает».
        Он не сразу понял, что произошло, когда вместо того чтобы сделать очередной шаг, баронесса вдруг почти бесшумно осела на пол. Застонала, скрючилась…
        Что с ней?!
        Филипп метнулся к лежащему на боку неподвижному телу, схватил за плечо и попытался перевернуть. Она не сопротивлялась; глаза были закрыты, дыхание, ровное и глубокое, источало столь, ощутимый запах спиртного, что его чуть не стошнило.
        — Амелия!  — он встряхнул ее за плечо.  — Амелия!
        Она застонала и приоткрыла глаза, на губах вновь появилась идиотская улыбка.
        — Т…т-ы-ы?
        — Что с тобой, тебе нехорошо?!  — И впрямь, что делать, если она перебрала со своими «колесиками»?
        — Спа-ать,  — поморщилась Амелия.  — Уйди-и…  — попыталась отпихнуть его руку.
        Похоже, она просто вырубилась. К утру проспится, придет в себя…
        Ну и что теперь? Оставить ее валяться тут — авось, потом сама доберется до спальни?
        Да нет, не дело это!
        — Ну-ка, вставай!  — Филипп снова встряхнул ее за плечо.  — Вставай, вставай!
        Ответом был недовольный стон.
        Если бы он был сейчас в форме, то просто поднял бы ее и отнес в спальню. Но до «формы» ему было весьма далеко — каждое, даже небольшое, усилие вызывало болезненные ощущения в желудке, тело покрывалось потом, и сердце начинало колотиться.
        — Давай, шевелись!  — он забросил руку Амелии себе на плечо и попытался выпрямиться. Как ни странно, удалось — навалившись на него всем весом, она кое-как встала на ноги.
        Килограммов семьдесят, не меньше… разъелась, кобыла немецкая!
        Филипп сделал шаг, еще один — в глазах потемнело, и он остановился, чтобы переждать приступ дурноты. Поймал себя на том, что бормочет: «В кроватку… нужно в кроватке спать… хорошие девочки в кроватке спят».
        Еще шаг… До спальни было метров пятнадцать — он и сам не знал, как прошел их, волоча на себе еле перебирающее ногами обвисшее женское тело.
        Спальня была огромная, Филипп даже не сразу заметил кровать, точнее, не сразу понял, что низкое серебристо-розовое сооружение с закругленными углами и есть кровать. Пот заливал глаза. Скорее, дойти, скинуть с себя эту тушу… Еще несколько шагов — и баронесса рухнула ничком на постель, а он осел рядом, прислонившись спиной к тумбочке.
        Ну вот, теперь уложить ее поудобнее — и можно отправляться спать: до утра она с места не сдвинется…
        При попытке расстегнуть туго затянутый широкий пояс, поддерживающий юбку, Амелия очнулась и вцепилась ему в рубашку.
        — П…пе…
        — Чего?
        — П…пе…репихнемся?!
        — Пошла ты!  — Филипп хлопнул ее по руке, чтобы не мешала.
        — А че?
        — Заткнись!  — от души посоветовал он, расстегнул пояс и выпрямился.
        Амелия лежала на спине с закрытыми глазами. Похоже, снова отключилась.
        Ладно, пусть спит.
        Он уже направлялся к двери, когда еле слышный звук, донесшийся сзади, заставил его обернуться. В следующий миг он метнулся обратно — сработало какое-то шестое или седьмое чувство — схватил ее за руку и рванул, переворачивая набок.
        Выпучив глаза, Амелия давилась, открывая рот, словно вытащенная из воды рыба. Дернулась, захрипела — и из этого самого рта на пол, на стоящие у кровати домашние туфельки хлынул поток отвратительно воняющей спиртом жидкости.
        О господи! Филипп схватил ее за плечо, чтобы не дергалась, положил руку на лоб, придерживая голову в нужном положении. Черт… ему на брюки тоже попало!
        Ну, что теперь с ней делать? Оставлять ее одну нельзя — это ясно!
        Словно подтверждая его мысли, Амелия опять начала давиться — на этот раз он был готов и сразу повернул ее так, чтобы лицо оказалось над полом, но похоже, в желудке у нее уже ничего не осталось.
        Первое короткое ощущение паники прошло, теперь Филипп был способен рассуждать и действовать хладнокровно. В свое время его обучали правилам первой помощи при ранениях, но никому бы, разумеется, и в голову не пришло включать в систему обучения рейнджеров раздел: «Как помочь упившейся и накачавшейся наркотиками баронессе» — оставалось призвать на помощь собственный жизненный опыт и здравый смысл…
        Для начала он прошелся по спальне и обнаружил дверь в ванную; подхватил Амелию за плечи и под коленки и понес туда. Про себя удивился: откуда только силы взялись?!  — дотащил, посадил на табуретку и начал раздевать.
        Баронесса сидела с полузакрытыми глазами. Сняв с нее жакет и топик-маечку, Филипп пустил в ванну воду — прохладную, чуть теплее комнатной; налил воды в стаканчик для полоскания зубов, поднес ей ко рту:
        — Пей!
        Она сделала несколько глотков — после чего он еле успел приподнять ее и наклонить над раковиной: выпитое сразу же попросилось обратно. Пока Амелия стояла, вцепившись обеими руками в края раковины и тупо уставившись в сливное отверстие, Филипп быстро стащил с нее юбку и колготки.
        — Давай-ка!  — посадил ее на край ванны, перекинул ноги внутрь; ухватив за плечи, приподнял и опустил в воду. Точнее, плюхнул, выплеснув на себя чуть ли не ведро воды.
        В горячке он и не заметил, как содрал с ладони повязку и подсохшую корочку над ожогом — руку теперь дергало и пекло. Но эту, физическую боль заглушала одна pi та же, крутившаяся в голове мысль: «Она могла умереть!»
        Если бы он не обернулся или ушел чуть раньше — или его вообще бы не было в доме — возможно, Амелия лежала бы сейчас мертвая. Вот эта здоровая и красивая женщина с белой кожей и золотыми волосами лежала бы бездыханная, захлебнувшись собственной рвотой.
        Какой бы она ни была, как бы ему ни хотелось порой ее придушить — он никому не пожелал бы подобной смерти!
        Он взглянул на Амелию — та вытянулась в ванне во весь рост; голова лежала на подголовнике, руки безвольно болтались в воде, будто вареные макаронины. Никаких сексуальных эмоций, несмотря на свою наготу, у Филиппа она сейчас не вызывала.
        Прямо над ней, на стене, красовалось большое керамическое панно: на голубом фоне — красные рыбки, причудливые раковины, крабы и зеленые водоросли. Неужели тоже она сама сделала?!
        Вообще у бабы, судя по дому и по одежке, вкус есть… ну чего же она при этом такая дура?!
        Не вставая, он отрегулировал душ на гибком шланге так, чтобы вода была не совсем ледяной, и направил струю Амелии в лицо. Это вызвало немедленное оживление: она начала морщиться и плеваться, попыталась отмахнуться; возмущенно бормоча: «Ты че?.. Ты че?!»
        — Да все уже, все!  — успокоил Филипп и выключил душ. Встал, наклонился над ней: — Давай-ка, обними меня за шею!
        Она послушалась, и он выволок ее на край ванны, не обращая внимания на мокрые губы, тычущиеся ему в лицо — похоже, слово «обними» подействовало на нее определенным образом. Обтер кое-как полотенцем и повел обратно в спальню.
        Теперь Амелия уже могла идти, пошатываясь, но «своим ходом». Дошла до постели и грохнулась туда; перевернулась и, глядя на него, заявила:
        — Мне холодно…  — На губах у нее образовалась кокетливая, по ее мнению, улыбка.
        Он вытащил из-под нее одеяло, набросил сверху — возможно, она имела в виду нечто другое, но ему общества баронессы фон Вальрехт хватило на сегодня с лихвой.
        — Все, спи!
        К счастью, возражать она не стала — закрыла глаза и повернулась набок.
        Филипп уже буквально валился с ног: под ложечкой сосало, ладонь пекло, голова гудела и сил оставалось только-только до своей комнаты добрести. Утешала его лишь одна злорадная мысль: к утру и сама Амелия наверняка будет чувствовать себя не лучше.

        Увы, он недооценил свою подопечную.
        Проснувшись часов в десять, Филипп позвонил на кухню, поинтересовался, завтракала ли уже госпожа баронесса (по его прикидкам, она должна была продрать глаза хорошо если к обеду), и не поверил своим ушам, услышав, что она позавтракала час назад — и сразу уехала.
        «Как уехала?! Куда?!» — чуть не спросил он, но понял, что фрау Зоннтаг не может об этом знать, и принялся лихорадочно набирать номер телефона в машине.
        Дитрих отозвался сразу; сообщил, что в данный момент он едет в мойку — госпожа баронесса высадилась у клуба верховой езды и велела ему вернуться к двум. После чего, не дожидаясь вполне естественного вопроса: какого черта он не позвонил?!  — объяснил, что баронесса приказала не беспокоить господина Берка, сказав, что он себя неважно чувствует…

        Часам к четырем Филипп окончательно понял, что сегодня «не его» день. Для начала он опоздал в Хольцкирхен: решил, что раньше двух ему там делать нечего, а посему можно спокойно позавтракать. Спустился на кухню, под безобидную болтовню фрау Зоннтаг съел белковый омлет с тостами, но совершенно не учел тот факт, что до Хольцкирхена, конечно, езды меньше часа — но не тогда, когда на шоссе образуется пробка.
        Около клуба верховой езды уже, естественно, никого не было. Филипп снова позвонил Дитриху. Трубку на сей раз взяла Амелия и с легким оттенком злорадного ехидства сообщила, что направляется в Тутзинг — у нее там деловая встреча на стекольной фабрике — после чего вернется в Мюнхен. Что будет делать дальше, еще не знает.
        Следующие три часа Филипп провел в кафе неподалеку от Мариенплац. Выпил несчетное количество чашечек «эспрессо», прочел от корки до корки случайно оказавшуюся среди газет «Бостон Глоб» — и каждые минут двадцать снова набирал номер.
        По телефону отвечал Дитрих. Именно от него Филипп узнал, что госпожа баронесса все еще на фабрике…
        …заехала на цветочный рынок в Старнберге…
        …остановилась попить кофе в придорожном кафе…
        …просила не звонить каждые пять минут и не беспокоить ее, а оставить свой номер телефона (на заднем плане был слышен вопль Амелии: «Не смей переиначивать мои слова — так и скажи: чтобы кончал плешь мне проедать! Я от него свихнусь скоро!»).
        Филипп дал Дитриху номер телефона кафе, заказал еще «эспрессо» и уставился в окно, размышляя: интересно, утреннее указание Амелии не беспокоить его — это забота о его персоне, или очередная попытка ему насолить?
        Первоначальное раздражение сменилось постепенно чувством, похожим на восхищение: вот чертова баба! Нормальный человек бы после вчерашнего в лежку лежал, а эта болтается по окрестностям, верхом ездит — и хоть бы что!

        Телефон зазвонил через час. Дитрих сообщил, что стоит у кинотеатра «Крокодил», а госпожа баронесса пошла на шестичасовой сеанс.
        Через полчаса Филипп был у кинотеатра. Из интереса глянул, что именно смотрит Амелия — оказалось, мексиканскую мелодраму, на афише была изображена умопомрачительная красавица в цветастой юбке и красавец в мундире с аксельбантами — и занял позицию у выхода.
        Амелия появилась одной из последних, в руке — бумажное ведерко с попкорном, вид мечтательный. Увидев его, сказала как ни в чем не бывало:
        — А-а, это ты… (Интересно, а кого она предполагала увидеть? Красавца с афиши?) Попкорна хочешь?  — качнула ведерком.
        — Нет.
        — Я еще на один фильм пойду сейчас, в другом зале.
        — Что за фильм-то хоть?
        Не дай бог, опять мелодрама…
        — Ужастик — говорят, очень страшный!

        Ничего особенно ужасного в фильме не было — все эти потоки крови и полуразложившиеся трупы, на взгляд Филиппа, могли вызвать лишь отвращение. Но Амелия вздрагивала, ахала, а в самом страшном месте судорожно вцепилась ему в руку и лишь потом, опомнившись, отпустила.

        Глава двенадцатая

        Пабло исчез внезапно. Забегавшись, Бруни не сразу вспомнила, что он уже неделю не звонил. Позвонила сама — в квартире никто не отвечал и автоответчик не работал. Странно… он что, опять уехал?!
        На всякий случай она позвонила ему на работу. Ответил незнакомый мужской голос, на ее просьбу позвать господина Фраго Нета сообщил:
        — Господин Фраго Нета отозван для консультаций. Сейчас я исполняю его обязанности.
        — А когда он вернется?  — нетерпеливо поинтересовалась Бруни.
        — Насколько я знаю, возвращение господина Фраго Нета в Мюнхен не планируется… чем я могу быть вам полезен?
        Отвечать Бруни не стала — положила трубку и растерянно уставилась в стену.
        Выходит, он насовсем уехал. Но как же так — не предупредил, не попрощался, даже сообщения на автоответчике не оставил! Просто взял и уехал…
        Почему-то вспомнились трусики — представилось, как они висят на оленьих рогах в пустой квартире. В той самой, где всего неделю назад они занимались любовью и смеялись, и пили вино…
        На глаза навернулись слезы — скорее, от внезапности, чем от обиды. Ну, уехал и уехал — в конце концов, мало ли в Бразилии донов Педро?!

        В тот же вечер, поддавшись приступу сентиментальности, Бруни устроила Пабло «заочные проводы»: отправилась в бар, где они обычно встречались, посидела у стойки, выпила пару коктейлей, повздыхала, повспоминала…
        Вздыхать и вспоминать получалось плохо — в голову лезли посторонние мысли: как сделать каркас для лозы разборным, и подарит или не подарит папочка на день рождения «Ягуар»? К самой же Бруни лезли посторонние мужики — решили, что раз сидит у стойки одна, так для этого и пришла.
        Начинали все с одного и того же: предлагали купить ей выпить. Возможно, если бы кто-то предложил сэндвич или шоколадку, то она бы согласилась — в награду за нестандартный подход — но шоколадку никто не предлагал.
        Потом она ушла в туалет и там, в одиночестве, выкурила сигарету с травкой — последнюю из тех, что прихватила в портсигаре Пабло неделю назад и спрятала тогда под подкладку сумки. Подумать только, что за времена пошли — в своей собственной сумке она должна прятать сигареты под подкладку!
        Бай-бай, Пабло! Больше никто не назовет ее «Белиссима»…
        Стоило ей вернуться к стойке, как белобрысый, который до того мирно сидел за столиком в углу, вдруг подкатился вплотную и выразительно повел носом. Спросил:
        — Опять? Мне что, и в туалет за тобой ходить надо?
        — Ты что — чокнулся?!  — возмутилась Бруни.  — С чего это?!
        — Что я по-твоему — запах не чувствую?
        Она сердито засопела — крыть было нечем. Филипп взгромоздился на соседний табурет, вздохнул и спросил — почти добродушно:
        — Ну что, сумку сама покажешь?
        — Да нет там ничего, нет!  — огрызнулась она.  — Последняя была!
        Проверять он не стал, поверил на слово.
        Бруни не стала ему говорить, чтобы убирался — при нем, по крайней мере, никто не станет ей выпить предлагать; заказала еще один «Манхеттен».
        — Слушай, а вообще сколько ты собираешься мне тут глаза мозолить? Надолго тебя папашка-то мой нанял?!  — не выдержав, спросила она.
        — На год,  — сознался белобрысый. Похоже, его эта мысль тоже не слишком радовала.
        На год?! Да что они все — с ума посходили?! Она же за это время засохнет… плесенью покроется!

        На следующий день все мысли о Пабло вылетели у Бруни из головы — ее настиг очередной «творческий запой».
        В мастерскую она спустилась, чтобы закончить наконец вазу для подставки с попугаем. Думала, что за полдня управится, а просидела до вечера.
        Дело в том, что сердцевинку цветка она первоначально планировала сделать желтой. Начала собирать — и поняла, что такой яркий тон не подходит, а вот бархатисто-белый — в самый раз.
        Пока грелась стекломасса, Бруни начала просматривать старые, давно валявшиеся в мастерской журналы по архитектуре и дизайну, увидела в одном из них фотографию Нотр-Дам-де-Роншан — и в тот же миг поняла, как можно использовать желтую серединку! Ее нужно поместить в цветок вроде каллы, и два таких цветка с бледно-зелеными листьями поставить в вазу модернистской формы, наподобие криво скрученного листа бумаги, вроде бы прозрачную, но на самом деле с серебряными искорками.
        Быстро, пока идея не «перегорела», Бруни начала делать наброски. Потом подобрала все нужные ингредиенты для стекла с блестками. Потом сделала еще пару желтых серединок, лепесток для каллы, несколько мелких лепесточков про запас…
        Спать она пошла поздно, жутко усталая. Не было сил ни поесть толком, ни поплавать в бассейне, но заснуть никак не удавалось: стоило закрыть глаза, и представлялись какие-то полуфантастические стеклянные конструкции. В конце концов она встала, выпила стакан горячего чая напополам с вермутом и после этого заснула уже как убитая.
        Наутро она спустилась в мастерскую ни свет ни заря, так не терпелось продолжить начатое…

        Лишь на исходе пятого дня Бруни поставила на стол, предназначенный для «готовой продукции», вазу с попугаем — и с некоторым удивлением поняла, что делать больше нечего.
        Ваза идеально вписалась в подставку, в голубой прозрачной воде «плавал» красный цветок с зелеными круглыми листьями — получалось, будто попугай с интересом разглядывает его. Бархатисто-белые каллы стояли в прозрачной вазе, отблескивающей серебряными искорками, а на столе лежали три красных цветка, похожих на орхидеи — теперь предстояло выбрать, который из них станет прототипом для будущего проекта «Лоза».
        Все было закончено, идей больше не осталось, и она чувствовала себя выдохшейся и вымотанной. И еще голодной — очень.
        Днем она хотела перекусить и позвонила на кухню. По телефону никто не отвечал, она было возмутилась — что за безобразие!  — и лишь потом вспомнила, что сегодня воскресенье и фрау Зоннтаг работает только до полудня.
        Тогда Бруни отмахнулась, подумав: «Ну и черт с ним!», но теперь под ложечкой сосало и организм настоятельно требовал, чтобы она немедленно отправилась на кухню и нашла что-нибудь поесть. Желательно побольше. Желательно повкуснее.

        Первым, что она обнаружила на кухне, был белобрысый. Он стоял у плиты и что-то жарил на большой сковороде; увидев Бруни, небрежно бросил: «Привет!» и снова занялся своим делом.
        Проходя мимо него к холодильнику, она незаметно взглянула на сковороду — что он там такое жарит?
        Оказалось — омлет. И не просто омлет, а огромный омлетище, на изготовление которого ушло никак не меньше полудюжины яиц, с сосисками, розовыми горбиками выпиравшими из желтоватой массы, с ломтиками помидоров — да еще посыпанный сверху зеленым луком!
        Омлета сразу захотелось. Захотелось настолько, что Бруни невольно сглотнула слюну и решительно открыла дверцу холодильника.
        Так, что у нас тут есть… два салата, рыба под соусом, пюре… Доносившийся со сковороды запах сводил с ума — хотелось не рыбы, хотелось именно вот того, пестрого, упоительно пахнущего…
        Словно подслушав ее мысли, Филипп внезапно спросил сзади:
        — Ну что — хочешь омлета?
        — Да!  — ответила Бруни, оборачиваясь.
        К делу он подошел обстоятельно и умело: снял сковороду с плиты, поставил на ее место тарелку — через полминуты снял ее с помощью тряпочки и поставил греться вторую. Разрезал омлет на две части, положил одну из них на подогретую тарелку, чуть подумал и добавил туда «довесок» с сосиской. Остатки омлета он ловко спихнул на вторую тарелку, переставил обе на стол и кивнул на ту, что была с довеском:
        — Прошу!
        — У меня салат есть — хочешь?  — решила Бруни внести свою лепту в трапезу.
        — Какой?
        — Грибы, маринованные.
        — Небось, специально для меня — поганки приготовила?  — приподняв бровь, усмехнулся Филипп.
        Бруни недоверчиво вгляделась — он что, никак, шутит?! Похоже на то… Небывалое событие — надо дату запомнить!
        — Если хочешь, я могу первая гриб съесть!  — Достала из холодильника плошку с салатом и, выкопав грибок побольше, демонстративно сунула его в рот.  — Вот!
        Не сводя с нее глаз, белобрысый тоже полез пальцами в плошку и выловил гриб. Пожевал, скривился.
        — Вроде, ничего…

        Ели они сосредоточенно, в полном молчании. К удивлению Бруни, белобрысый запивал еду молоком. Маринованные грибы — молоком! Бр-р-р!!! Сама она предпочла колу.
        — Может, ты еще чего-нибудь хочешь?  — спросила Бруни, с сожалением глядя на пустую тарелку — омлет, увы, кончился очень быстро. Вроде бы она и не чувствовала себя больше голодной, но чего-то все равно не хватало.  — Есть еще фруктовый салат.
        — Давай лучше сладкий пирог поедим.
        — Какой сладкий пирог?  — заинтересовалась она.
        — С творогом. Фрау Зоннтаг с утра сделала.
        — Тогда давай пирог.
        — Чай будешь?  — спросил Филипп, вставая.
        — Буду.
        Он достал из холодильника пирог, положил его в микроволновку, включил; поставил чайник; достал из шкафчика чайничек для заварки и чай. Бруни с интересом наблюдала за ним — похоже, парень чувствовал себя на кухне как рыба в воде.
        — У тебя рука все еще болит?  — спросила она, подумала, что он сейчас скажет какую-нибудь гадость, но белобрысый ответил вполне миролюбиво:
        — Да нет.  — Достал из звякнувшей микроволновки пирог и выложил на блюдо. Показал Бруни раскрытую ладонь.  — Вот, уже почти зажило.
        В середине ладони виднелось красное пятно молоденькой кожи.
        — Шрам теперь будет…  — подумала вслух Бруни.
        Филипп молча пожал плечами и снова направился к плите.
        — Ты извини меня за… тогда,  — сказала она ему в спину.
        — Да ладно.  — Он обернулся и неожиданно улыбнулся — по-человечески, а не своей обычной ухмылкой.  — Ничего, переживем…
        — Чего это ты сегодня такой добрый?  — не удержавшись, поинтересовалась она.
        — Ты сегодня тоже вроде на человека похожа,  — беззлобно схамил он.
        — А я вазу сделала. Хочешь посмотреть?  — предложила Бруни неожиданно для самой себя.
        — Можно,  — кивнул Филипп.

        В мастерскую свою она чужих пускала редко — да и зачем? Кому это интересно? Всяким Пабло-Педро? Кто-то из них однажды снисходительно заметил, что светской женщине заниматься подобными вещами «неженственно»… Только Гюнтер первое время после свадьбы иногда заходил в мастерскую и с интересом смотрел, как она работает. Но после ссоры — перестал, как отрезал. Вообще перестал ее замечать.
        Поэтому белобрысого она вела в мастерскую немного с опаской: сейчас ляпнет что-нибудь и настроение испортит! Но он при виде стола с вазами и цветами восхищенно присвистнул и спросил:
        — Это что — все ты сама сделала?
        — Да.
        — А наверху… там зеркала всякие — тоже ты?
        — Да,  — подтвердила Бруни.
        — И на стенке в ванной — рыбок этих?!
        — Ну да! Я с керамикой тоже работаю, просто стекло люблю больше.
        — Ну ты дае-ешь!  — медленно произнес белобрысый, удивленно и недоверчиво поглядывая то на нее, то на стол с вазами.  — Вот уж не думал, что ты на что-то путное способна!
        Она решила не обижаться — похоже, в его представлении это был комплимент…
        Филипп между тем подошел к стеллажу и извлек оттуда небольшую плоскую вазочку из мозаичного стекла — Бруни сделала ее в свое время в качестве «черновика» pi так и не нашла, куда приспособить.
        — А как ты эти цветные штучки внутрь туда запихала?
        Она с удовольствием прочла ему короткую лекцию о технике «миллефиори» и объяснила, что это делали еще в Венеции 15 века. Слушал парень вроде бы внимательно — по крайней мере, скучающего выражения на физиономии не появилось.
        — Хочешь, поставь ее у себя,  — великодушно предложила Бруни, кивнув на вазочку.  — Только окурки в нее не суй! Хотя ты же не куришь…
        — На самом деле курю,  — чуть усмехнулся Филипп,  — периодами. Бросаю, потом снова начинаю… А запонки сюда можно класть?
        — Запонки — можно,  — согласилась она.

        Они еще немного поболтали, потом поднялись наверх. Бруни всю дорогу смотрела, чтобы белобрысый не выронил вазочку, но он нес ее аккуратно.
        — Ты… это,  — захотелось напоследок сказать ему что-то приятное,  — если хочешь, можешь пользоваться спортзалом.  — Быстро добавила: — Когда меня там нет.
        Филипп ухмыльнулся, будто в ее словах было что-то смешное, но сказал только:
        — Спасибо,  — кивнул и пошел по коридору.
        Уже в спальне Бруни пожалела, что не пошла с ним… или не позвала его к себе. Теперь идти и стучаться в его дверь выглядело бы глупо.

        Глава тринадцатая

        В том, что отец должен скоро позвонить, Бруни не сомневалась — он всегда звонил в начале июня и сухо и коротко сообщал, когда именно ей надлежит прибыть на празднование его дня рождения (он вообще считал, что телефон предназначен для деловых разговоров; хочешь поговорить о чем-то личном — изволь лично и явиться).
        Это означало, что неделю, не меньше, ей придется провести «в кругу семьи» — никаких возражений, естественно, не принималось. Впрочем, она и не собиралась возражать — этот визит был отличным поводом поговорить о «Ягуаре» и о яхте. Они с Иви уже начали обсуждать, кого пригласить в круиз, а главный вопрос: даст или не даст папочка яхту — до сих пор оставался открытым!
        Но на сей раз известие о том, что в понедельник она должна вылететь в Бостон, принес белобрысый. Он же сообщил, что уже заказал билеты.
        — Надеюсь, в первом классе?  — обреченно вздохнула Бруни. День рождения у папаши был только в пятницу, и она рассчитывала лететь не раньше среды.
        — Да.
        — А ты тоже летишь?
        — Да.
        Ей показалось, что он непривычно возбужден, словно бы рад чему-то.

        По прибытии в Бостон Филипп отколол номер, которого Бруни никак от него не ожидала: довел ее до присланного за ней автомобиля, поздоровался со Стивом — папочкиным референтом — после чего повернулся к ней и заявил:
        — Ну все, пока, встретимся через неделю!  — подхватил чемодан и пошел.
        — Прошу вас, садитесь, мисс Трент!  — захлопотал вокруг нее Стив.
        Только тут она сообразила, что до сих пор стоит и тупо смотрит вслед белобрысому, и быстро юркнула в машину.
        Она чувствовала себя обманутой и обиженной. Когда они летели, ей казалось само собой разумеющимся, что всю эту неделю в поместье Филипп проведет с ней. Она собиралась поучить его ездить верхом — а он раз-два и смылся!
        Даже поругаться теперь будет не с кем!
        Хотя надо сказать, в последнее время ладить с ним стало легче. Поссорились они всего один раз — на приеме по поводу выхода на экраны нового фильма Бориса Ланга. Точнее, после приема.
        Фильмы Бориса, заумные и тяжеловесные, Бруни не нравились. Но пригласил — почему бы не пойти, тем более что сам Борис ей нравился: веселый, заводной, куда менее нудный, чем его «шедевры». У нее с ним был в свое время мимолетный роман, и отношения остались самые дружеские. Их не подпортило даже то, что она как-то вылила коктейль за шиворот одной из его пассий — наоборот, он дико хохотал, глядя, как та извивается и пытается вытряхнуть из бюстгальтера льдинки.
        Прием был как прием — ничего особенного. Сначала все смотрели фильм (как Бруни и предполагала, жуткую нудятину), потом аплодировали (неужели им действительно понравилось?!)  — и лишь потом началось настоящее веселье.
        Спиртного было — хоть залейся. Официанты разносили канапе и крошечные шашлычки на палочках, музыка грохотала так, что даже у Бруни засвербело в ушах, вокруг мелькали полузнакомые лица, а на лужайке перед виллой оплывала ледяная скульптура — разноцветное незнамо что, но очень экспрессивное!
        Мужики к ней клеились почти непрерывно, но все какие-то неказистые, так что она их быстро отшивала. Зато и наплясалась вволю, и выпила хорошо, и с самим Борисом славно поболтала — закатив глаза, врала ему напропалую, как ей понравился фильм, он млел, а его теперешняя пассия крутилась рядом и бросала на нее убийственные взоры.
        Словом, к концу вечеринки Бруни пребывала в отличном настроении. И, уже по дороге домой, сказала Дитриху:
        — Слушай, гони-ка побыстрее!  — Захотелось прокатиться с ветерком!
        — Но… госпожа баронесса…  — замямлил Дитрих,  — на этом шоссе нельзя быстрее восьмидесяти километров в час ехать…
        — Восемьдесят километров? Что за чепуха?! К тому же сейчас ночь, шоссе почти пустое!
        Бруни сказала, чтобы он перестал валять дурака, но шофер упорно талдычил свое. Тогда, рассвирепев, она приказала ему остановиться и поменяться с ней местами — она и сама умеет машину водить!
        И вот тут-то белобрысый вновь показал себя! Стоило ей сесть за руль, как он прикрыл ладонью ключ зажигания и сказал:
        — Поостынь-ка!
        — Чего?!  — не поняла она в горячке.
        — Я говорю — угомонись! Машину тебе вести нельзя.
        — Что значит — нельзя?!  — Бруни попыталась отпихнуть ладонь.  — Пусти!
        В ответ Филипп выдернул ключ из замка и, зажав его в кулаке, вылез из машины, бросив на ходу:
        — Я же сказал — поостынь! Машину ты не поведешь!
        Она выскочила следом — белобрысый отступил к багажнику, ухмыляясь и помахивая в воздухе ключом; зацепилась каблуком и чуть не грохнулась. Он еле успел подхватить ее, успокаивающе бормоча:
        — Полегче… полегче…
        Бруни попыталась стукнуть его, но он ловко развернул ее спиной к себе и притянул вплотную, зажав ей обе руки. Она лягнула его — он зашипел от боли и пнул ее коленом под зад.
        — Ну-ка, уймись!
        — Пусти, сволочь!
        — Не пущу. Дитрих, лови!  — Она увидела, как шофер поймал мелькнувший в воздухе ключ.  — Садись за руль. А ты — обратно на заднее сидение!
        — И не подумаю!
        За всем этим Бруни не сразу поняла, что он уже не просто держит ее, а прижимается к ней самым похабным образом, и что его тяжелое дыхание связано не только с тем, что он никак не может с ней справиться.
        А хуже всего было то, что, почувствовав это, она и сама завелась с полоборота — внутрь как будто кипятком плеснуло. Непроизвольно потерлась об него задом, дернулась от возмущения и что есть мочи заорала:
        — Пусти!
        Филипп отпустил ее так внезапно, что она чуть не рухнула и резко обернулась, опираясь о капот.
        — Что ты со мной делаешь?! Что ты делаешь… черт тебя побери?!
        — Поехали домой!  — голос у него был хриплым.
        — Да… Сядь со мной!
        Он молча мотнул головой, придержал ей дверь, а сам сел впереди; машина тронулась, за окном замелькали огни.
        Бруни было уже неважно, быстро или медленно они едут, хотелось одного — прикоснуться к нему, почувствовать под ладонью твердые упругие мышцы. Она положила руку ему на плечо — Филипп, не оборачиваясь, еле заметно качнул головой в сторону шофера.
        Казалось, прошел год, прежде чем они добрались до дома. Пару раз Бруни не выдерживала и снова клала ладонь белобрысому на плечо — даже сквозь пиджак чувствовалось, как он напряжен.
        Доехали, вылезли, молча пошли к дому. Только в коридоре она прижалась, чуть ли не повисла на нем — ноги уже не держали; потащила с него галстук, поцеловала в шею.
        Его спальня оказалась ближе.
        Так что, если честно говорить, под конец это вышла вовсе даже и не ссора…

        Кроме самой Бруни, в поместье собрались: мамаша со своим пятым мужем, папаша со своей новой фифочкой (интересно, женится он на ней?) и Эрни с мамочкой, экс-миссис Трент номер два — словом, дружная счастливая семья.
        Папаша работал у себя в кабинете — вообще-то он объявил эту неделю нерабочей, но, как всегда, находились неотложные дела; мамаша зыркала глазами на каждую особу женского рода, подходившую ближе чем на десять футов к ее красавцу-муженьку. Когда же ее ненаглядный Родди отправлялся отдохнуть, мамаша с Кларой организовывали «клуб бывших жен» и начинали взахлеб обсуждать фифочку, которая их в упор не замечала и задирала нос: они — «бывшие», а она — «будущая»!
        Словом, скукотища еще та! Но приходилось делать довольный вид: лапочка пообещал, что подумает насчет яхты. Развлекалась Бруни тем, что играла в теннис с фифочкой (звали ее Абигайль) или с Эрни, каталась верхом и разок съездила в Бостон, пробежалась по магазинам. Надолго уезжать из поместья было нельзя: отец требовал, чтобы за завтраком, обедом и ужином вся семья собиралась за столом.
        На третий день Бруни не выдержала, заявилась к нему в кабинет и попросила:
        — Папа, дай мне, пожалуйста, телефон Филиппа!
        — Зачем тебе?!  — поднял глаза от бумаг Майкл Э. Трент.
        Бруни с некоторым удивлением увидела у него на носу очки. Хотя… она все время забывала, что ему уже за пятьдесят.
        — Я хочу его пригласить к нам. Хочу поучить ездить верхом, и…
        — Слушай, дай человеку от тебя отдохнуть!  — даже не стал дослушивать отец.  — Представляю, как он с тобой там намаялся — ты ему и тут хочешь нервы трепать?!
        На этот счет у нее было свое мнение: вспомнить только и отобранные сигареты, и выходку на дискотеке, и вообще, то, как он себя с ней вел — так еще неизвестно, кто с кем намаялся! Но едва ли ее жалобы встретили бы у кого-то в этом доме понимание.
        — Ну па-апа!  — как маленькая, заныла Бруни — на него это иногда действовало.
        Отец внимательно взглянул на нее, усмехнулся и нажал кнопку интеркома:
        — Кристина, зайдите!
        Через секунду впорхнула секретарша.
        — Кристина,  — медленно начал папочка.  — Моя дочь может попросить у вас телефон Филиппа Берка. Так вот — не давайте ей его.  — Сделал короткий жест рукой — секретарша, как дрессированная собачка, мгновенно исчезла.
        Бруни от возмущения засопела. Не удержалась, спросила:
        — Он что, на меня жаловался?!
        — Нет. Я сам тебя хорошо знаю.
        Выходя, она хлопнула дверью — яхта яхтой, но надо же как-то показать свое недовольство!

        Попытка узнать телефон по справочной не удалась — очевидно, у Филиппа был «закрытый» номер. Черт побери, что он себе воображает?! Что он — знаменитость какая-то, что номер свой закрыл?!
        Так что пришлось до конца недели довольствоваться обществом Эрни. Но двенадцатилетний пацан — он и есть двенадцатилетний: с ним ни на дискотеку не выберешься, ни еще куда-то поразвлечься.
        В тот день, когда отец отказался дать ей телефон Филиппа, Бруни назло всем поехала в ночной клуб — музыку послушала, поплясала вволю, выпила… Ну и что в результате?! Пришлось потом красться по коридору без туфель, чтобы никто не проснулся, не выглянул и не поинтересовался, откуда это она возвращается в такое время.
        Так что последующие несколько дней, чтобы не вызвать папочкиного недовольства, Бруни предпочла торчать в поместье (при этом пообещав самой себе, что если после всех ее мучений папаша не даст ей яхту — вот тут она ему покажет!). Зато сделала ценное наблюдение: фифочке Абигайль титула миссис Трент номер четыре не видать как своих ушей. Во-первых, их с отцом связь длится уже полгода, а он человек решительный и если бы хотел жениться, то на пальце у нее уже давно красовалось бы колечко с бриллиантом. А во-вторых, посматривал он на нее… как-то не так.
        Празднество прошло по высшему разряду! Был и фейерверк, и толпа гостей, в том числе чуть ли не десяток голливудских знаменитостей, и море выпивки, музыка и репортеры.
        Ей, как дочери именинника, было велено играть роль хозяйки вечера: сначала стоять рядом с папочкой в голубом платье и бриллиантовой тиаре и приветствовать, гостей, а потом — развлекать их светской беседой и следить, чтобы никто не скучал.
        Справилась Бруни с блеском — недаром она провела почти четыре года в закрытой школе, где учили в том числе и всей этой светской хреновине! Мило всем улыбалась, потанцевала с престарелым сенатором — и даже отловила и отправила отдохнуть в гостевую спальню перебравшую девицу голливудского пошиба. Сама она за весь вечер выпила едва ли четыре бокала шампанского да пару коктейлей, так что у папаши едва ли могли быть к ней претензии.

        На следующий день Бруни с трепетом начала ждать вызова в кабинет. Гости разъехались, и теперь ничто не мешало отцу наконец ответить, даст он ей яхту или нет. Что она — зря старалась?!
        Время тянуть он не стал и позвал почти сразу. Начал по-деловому, без долгих предисловий:
        — Прежде всего — что касается каникул Эрни…
        Ах да, Эрни хотел приехать к ней в Мюнхен во время осенних каникул!..
        — …Думаю, Клара не будет возражать. Впрочем, к этому вопросу мы еще вернемся в сентябре — не хочу парню заранее ничего обещать. Теперь что касается яхты…
        Бруни напряглась, вперила в него взор и перестала дышать.
        — …В принципе, я не против. Три недели, с семнадцатого июля, тебя устроит?..
        Это было куда больше, чем она рассчитывала — просила, правда, месяц, но о том, что папаша расщедрится больше, чем на две недели, и не мечтала!
        — …Но с одним небольшим условием…
        Понятно, сейчас опять начнется: «Никаких наркотиков, никаких историй с прессой».
        — …На яхте не должно быть никаких наркотиков. И учти: если кто-то из твоих гостей нарушит этот запрет, он будет высажен в первом же порту!..
        Ну почему все мужчины, даже ее собственный отец, так предсказуемы?!
        — …И кроме того, командовать там будет Берк.
        — Что?!  — не сразу поняла Бруни.
        — Это значит, что капитан будет выполнять его распоряжения, и именно его слово будет законом на борту. Только так я могу быть уверен, что в плавании не произойдет никаких серьезных инцидентов.
        Она молчала потрясенная. Слов не было — было ощущение, что ее в последний момент безбожно и обидно обманули, выхватив из рук то, что она уже считала своим.
        — Если ты не согласна, скажи сразу.
        — Нет, папа, я согласна, спасибо!  — быстро сказала Бруни. Спорить с отцом было бесполезно, отказываться от яхты — глупо. Лучше попытаться как-то договориться с белобрысым — может, все не так уж и страшно?
        — Ну и хорошо, капитан получит соответствующие распоряжения,  — закрыл он тему.  — А теперь — еще один вопрос: какой подарок ты хочешь на день рождения?
        Она поговорила с ним о «Ягуаре», объяснила, какой хочет цвет, какую кожу в салоне — улыбалась, благодарила, хотя настроение было, прямо скажем, никакое.

        Филипп нашел ее в аэропорту, перед самым отлетом. Она сидела в баре и, честно говоря, уже слегка беспокоилась, когда он внезапно нарисовался рядом, в светлом блейзере и с сумкой через плечо.
        Она обрадовалась — он вроде бы не очень. Сказал: «Привет!», устроился на соседнем табурете и заказал мартини — неслыханное дело, Бруни никогда не видела, чтобы он пил что-то крепче вина. Никаких вопросов «как дела, как настроение» не последовало.
        Поэтому она спросила сама:
        — Ну, как ты отдохнул?
        На это последовал короткий и исчерпывающий ответ:
        — Нормально.
        Ей показалось, что он слегка осунулся и посмуглел, словно много времени провел на воздухе.
        — Отец с тобой говорил про яхту?  — поинтересовалась она, чтобы как-то завязать разговор.
        — Да. С семнадцатого июля, на три недели — я все знаю.  — В его словах ясно слышалось невысказанное вслух «Отстань, а?»
        Пришлось отстать, хотя ей не терпелось договориться, чтобы он не позорил ее перед гостями и согласился делать вид, что командует все-таки она!

        Глава четырнадцатая

        По прибытии в Мюнхен Бруни ждал неприятный сюрприз: Дитрих встречать ее в аэропорт не приехал. Пришлось добираться домой на такси.
        Еще более неприятный сюрприз ждал ее дома: письмо от вышеупомянутого Дитриха, в котором тот извинялся за внезапный отъезд и выражал надежду, что она поймет его. Долг перед престарелыми родителями требует, чтоб он перебрался в Штутгарт, поближе к ним. С нижайшим поклоном… и т. д.
        — Ты только посмотри, какое свинство!  — воскликнула Бруни, вкатываясь без стука в комнату к Филиппу и потрясая письмом.
        В комнате никого не было, но из ванной доносился плеск воды. Она прошла туда, увидела в душевой кабинке силуэт, распахнула настежь стеклянную дверь и повторила:
        — Нет, ты только посмотри, что за свинья!
        Несмотря на обуревавшие ее эмоции, подумала машинально: «Ну и задница!». При других обстоятельствах она, возможно, даже составила бы белобрысому компанию под душем, но сейчас была слишком возмущена.
        Филипп обернулся, закрыл перед ее носом дверь, после чего поинтересовался сквозь стекло:
        — Что случилось?!
        — Дитрих ушел, вот что случилось!
        — Этого следовало ожидать,  — донеслось из-за двери.
        — Что значит «следовало ожидать»?!  — возмутилась она.  — Что я теперь делать буду?!
        Из-за двери снова раздался плеск, но ответ был ясен — найти другого шофера. Это создавало массу проблем: после круиза Бруни собиралась провести пару недель на Лазурном берегу, и получалось, что с середины июля до конца августа шофер ей будет не нужен. А всего на месяц, до семнадцатого июля, мало кто согласится наняться…
        Она предпочла бы этот оставшийся месяц обходиться вообще без шофера, если бы не одно печальное обстоятельство: согласно приговору суда, ей запрещалось управлять любым транспортным средством до января будущего года. Так что шофера придется искать — и срочно.
        Впрочем, осенило ее, одна кандидатура уже есть!..
        Прошло минут пять, прежде чем дверь распахнулась, и Филипп появился из кабинки. Смерил ее взглядом, словно спрашивая: «Ты еще здесь?!», взял полотенце и начал вытирать голову.
        — Я тут подумала — а может, ты можешь…  — нерешительно начала Бруни.
        — Что я могу?  — Он отодвинул полотенце от лица и хмуро взглянул на нее.
        — Ну, машину водить… вместо Дитриха.  — Процесс вытирания возобновился.  — А когда мы вернемся из Франции, я сразу найму шофера,  — заторопилась она, чтобы он не успел возразить.  — Ты же все равно со мной всюду ездишь — так что тебе стоит заодно и машину вести?!
        — Ладно, повожу пока,  — перебил Филипп.  — Дай трусы, за твоей спиной висят.
        — До семнадцатого июля совсем немного осталось,  — подавая требуемое, добавила она еще один аргумент.  — Ты и не заметишь, как время пролетит!

        А время действительно летело незаметно. Ко всем прочим хлопотам Бруни добавилась еще одна: круиз.
        Куда плыть?! Хочется и в Марсель попасть, и в Гибралтар, и в Барселону — а в голове вертятся еще и еще заманчивые названия: Корфу, Неаполь, Мальта… Вот и выходит, что три недели — это совсем мало.
        А приглашать кого? Иви — это само собой, а еще кого? Хочется же, чтобы весело было и никто никому настроение не портил!
        На яхте четыре двухместных каюты и четыре одноместных (с широкими кроватями, так что и для парочки сгодится)  — значит, пригласить можно человек двенадцать-пятнадцать. Сама Бруни, по праву хозяйки, собиралась занять мастер-каюту — с широченной кроватью, окнами на обе стороны и джакузи.
        После того как список гостей был начерно составлен, выяснилось, что в своих расчетах она напрочь забыла о Филиппе, который тоже претендовал на одноместную каюту. На ее робкое замечание: почему бы ему не пожить, скажем, в одной каюте с капитаном, он, хмыкнув, заявил: «Еще не хватало!».
        Пришлось все переделывать…

        Эрика — та самая, из парижского журнала — оказалась человеком дела. Она позвонила в начале июля и напросилась в гости — ходила по дому, ахала и восхищалась. Спрашивала, откуда Бруни черпает идеи и не собирается ли предлагать свои изделия какой-нибудь галерее искусств или организовывать персональную выставку.
        Через несколько дней она снова приехала, на этот раз с фотографом. Тот сделал добрую сотню снимков — и интерьеров, и мастерской, и самой Бруни.
        Под конец Бруни показала им «выставку цветов». Так она называла несколько ящиков, разгороженных на ячейки, где на мягкой поролоновой подкладке лежали стеклянные цветы — большие и маленькие, простенькие и вычурные; как две капли воды похожие на настоящие — и фантастические, каких не встретишь в живой природе. Она делала их в разное время, и как наброски к будущим работам, и просто под настроение; некоторые потом превращала в брошки и заколки, или, прикрепив к стеблю, ставила в вазу — а некоторые так и лежали, дожидаясь своего часа.
        Эрика сказала, что перед публикацией пришлет окончательный вариант статьи вместе с фотографиями, получила в подарок стеклянную брошку — тигровую лилию — и с тем отбыла. Бруни же весь вечер просидела в мастерской с бутылкой вермута, нарушив свой собственный зарок: «В мастерской — никакой выпивки!» Один раз можно…
        Десять лет назад шофер Клары сделал для нее стеклянного лебедя — маленького, со спичечный коробок. Сделал прямо при ней, из осколка разбитой вазы солнечно-яркого желтого цвета. Сделал — и с тех пор Бруни на всю жизнь запомнила это ощущение восторга, когда прозрачное, вроде бы твердое стекло начало послушно гнуться и вытягиваться под руками.
        Он, тот шофер, и показал ей, как нужно нагревать стекло, как придерживать его, чтобы не обжечься, и как придавать ему нужную форму металлической палочкой.
        Ну да, она спала с ним — почему бы и нет?! Спала, пока его не выгнали: Клара застукала их вместе. Бедняга — он-то думал, что ей все восемнадцать!
        На самом деле Бруни не было тогда и пятнадцати, и ока жила в поместье, дожидаясь, пока папаша решит, как от нее избавиться: то ли отправить в исправительную школу для трудных подростков, то ли еще куда-то…
        В конце концов она попала в закрытую школу в Швейцарии и там продолжала понемножку работать со стеклом. Смешно вспомнить: из инструмента у нее поначалу были только свечка да маникюрный набор — но с их помощью она ухитрялась делать и брошки в виде листика или цветочка, и вазочки оригинального дизайна (сосуды из кабинета химии, обмотанные разноцветными стеклянными нитями). И даже не мечтала, что когда-нибудь будет показывать журналистке из Парижа свою мастерскую — а та, словно о само собой разумеющемся, спросит ее о персональной выставке…

        Сварочный аппарат ей наконец-то сделали. Бруни привезла его домой, опробовала и убедилась, что это именно то, что она хотела: компактный и нетяжелый, работать — одно удовольствие!
        И с каркасом удалось разобраться. Рей сказал, что придумал, как крепить — но возни там много и готово будет не раньше, чем через месяц. Бруни это вполне устраивало: заняться лозой она собиралась не раньше сентября, после возвращения со Средиземного моря.
        Неожиданно сам собой разрешился вопрос, покупать или не покупать лошадь. Как-то утром раздался звонок, и истерический женский голос начал лопотать из трубки что-то неразборчивое, через каждые три слова повторяя: «госпожа баронесса» и «Кемер». Бруни не сразу удалось понять, что это звонит Криста, девчонка-конюх из школы верховой езды, которая всегда седлала для нее чалого.
        Как выяснилось, у Кемера опять начались проблемы с сухожилием, и владельцы школы посчитали, что лечить его нерентабельно, выгоднее забить и получить страховку. Узнав об этом, девчонка, ухаживавшая за ним, проревела ревмя целый день, а потом вспомнила, что «госпожа баронесса» всегда любила ездить на Кемере — и позвонила, от отчаяния, не зная, к кому еще обратиться.
        — Вы скажите им, скажите! Пожалуйста, скажите! Его же можно вылечить!  — кричала она плачущим голосом.  — Они вас послушают! Он же такой добрый!
        Бруни бросила все дела и поехала в Хольцкирхен разбираться.
        Выяснилось, что все так, как рассказала Криста: Кемер охромел, лечение требуется длительное и дорогостоящее — а мерину уже больше десяти лет. Поэтому руководство школы сочло, что целесообразнее не мучать зря животное…
        Еще по дороге Бруни решила, что если иначе не получится, то она просто купит у школы Кемера, вылечит и будет сама на нем ездить. Предложила, даже чековую книжку достала и… получила категорический отказ. Как выяснилось, руководство школы по финансовым соображениям не было заинтересовано в продаже лошади.
        Насчет «финансовых соображений» она смекнула сразу: скорее всего, Кемера застраховали выше стоимости и сейчас забить его — значило получить неплохой куш. Но, господа, гуманность-то тоже должна быть!
        Чего она не могла понять — так это почему директриса школы, молодящаяся дамочка лет сорока, высокопарно именует себя «руководством школы»?! Ведь ясно же, что это все ее рук дело!
        Бруни требовала, уговаривала — директриса упорно повторяла: «К сожалению, ничем не могу помочь, руководство школы… и т. д.», хотя чувствовалось, что ей хочется послать незваную визитершу куда подальше.
        Филипп в своей обычной манере стоял у стены. Пару раз Бруни оглядывалась на него, надеясь получить моральную поддержку, но не видела на его физиономии ничего, кроме еле заметной иронической ухмылки, приводившей ее в еще большее бешенство.
        Разговор уже шел на повышенных тонах: Бруни как раз объясняла директрисе, что если ей не продадут Кемера, то она, баронесса фон Вальрехт, во-первых, сегодня же обзвонит всех своих знакомых и расскажет им об этом инциденте, порекомендовав никогда больше не посещать место, где так относятся к лошадям, во-вторых, обратится в ближайший филиал общества защиты животных, в-третьих, организует у ворот школы пикет из активистов этого общества и сама возглавит его, усевшись перед воротами с плакатом…
        Что именно будет написано на плакате, она придумать не успела — дверь распахнулась, и вбежала Криста с жалобным воплем:
        — Его уже увозят — вон, смотрите!
        Показала на окно — вдалеке из ворот конюшни выезжал фургон для перевозки лошадей.
        — Так это ты, Лаубе, воду мутишь?!  — рявкнула директриса, вмиг потеряв всю свою светскую сдержанность.  — Я так и думала! Выйди немедленно вон, с тобой я потом поговорю!  — Обернулась к Бруни и продолжила уже вежливее: — Вот видите, госпожа баронесса, разговаривать уже, собственно, не о чем!
        Фургон приближался, через минуту он должен был проехать мимо окон кабинета и выехать на улицу. Бруни, застыв, смотрела на него — сердце колотилось, и на глаза наворачивались слезы.
        Как же так?! Что теперь делать?! Может, поехать за фургоном и попытаться договориться там?! Но на это нужно время, а Кемера пока могут убить!
        И тут Филипп сделал то, чего она никак от него не ожидала. Бруни даже не заметила, когда он исчез из комнаты, но внезапно он появился перед окном — вышел на дорогу и встал, заложив руки за спину и глядя на приближающийся фургон.
        Фургон посигналил.
        — Ой…  — тихо сказала Криста.
        Бруни видела только спину белобрысого, но не сомневалась, что на лице у него застыло знакомое ей выражение, означающее: «Все равно будет по-моему!»
        Отчаянно гудя, фургон неумолимо надвигался. Филипп продолжал стоять как вкопанный.
        Фургон в последний раз бибикнул и начал сбавлять скорость, пока,  — наконец, не остановился, не доехав несколько футов до стоявшего на его пути человека.
        Бруни выдохнула, только сейчас сообразив, что не дышала.
        Из кабины высунулся шофер и что-то заорал. Слов было не слышно, но суть ясна: он требовал, чтобы Филипп убрался с дороги. «Ха, сначала бульдозером обзаведись, придурок!  — подумала она.  — Так ты с места его не сдвинешь!»
        Очевидно, белобрысый ответил нечто в этом же роде, потому что шофер выскочил из кабины и устремился к нему. Пробежал пару шагов… пошел медленнее — подошел вплотную к Филиппу и остановился.
        Они поговорили о чем-то, потом шофер достал из кармана пачку сигарет и протянул белобрысому. Оба прикурили, отошли к фургону и прислонились к капоту, продолжая мирно беседовать.
        — Уберите его,  — тихо и как-то неуверенно сказала директриса.
        — И не подумаю,  — почувствовав, что враг близок к капитуляции, отрезала Бруни.  — Продавайте лошадь.

        Часам к четырем все проблемы были решены: Кемер, перешедший в ее собственность, стоял теперь в небольшой частной конюшне недалеко от Грюнвальда. Бруни договорилась, что завтра с утра к нему пригласят ветеринара.
        Перед отъездом из конюшни она зашла посмотреть — выглядел конек вполне бодро, съел предложенное яблоко и потыкался ей в ладонь бархатной мордой, наверняка даже не предполагая, что был сегодня на волосок от смерти.
        Но истинным героем дня, по мнению Бруни, был Филипп.
        Она даже не успела толком поблагодарить его — кругом все время были люди. Даже из Хольцкирхена в Грюнвальд она ехала в обществе Кристы, которая заглядывала ей в глаза и твердила, какой Кемер хороший и что «госпожа баронесса не пожалеет — он будет ее хорошо катать, он умный, он все понимает!»
        Но теперь Криста осталась в конюшне (как Бруни подозревала, позондировать почву насчет приема на работу)  — и они с Филиппом, наконец, были одни.
        Поэтому в машину она села не сзади, а рядом с ним. Подождала, пока он выедет за ворота конюшни, и положила руку ему на запястье. Он коротко удивленно взглянул сначала на руку, потом на нее.
        — Я хотела тебе спасибо сказать,  — начала Бруни. Вспомнила, как он стоял перед надвигающимся фургоном, и даже вздрогнула.  — Честно говоря, я от тебя такого не ожидала…
        — Я сам не ожидал,  — усмехнулся Филипп.  — А тебе, моя милая, я вижу, не дают покоя лавры Бриджит Бардо[7 - Бриджит Бардо — французская актриса, известная в том числе своими выступлениями в защиту животных.]!
        Даже тут не удержался, чтобы не съязвить и не испортить всю торжественность момента! Упрямая и вредная мужская натура не позволила!

        Упрямый он был жутко, просто что-то невозможное. И при этом добро бы по делу — а то упирался ни с того ни с сего, из-за пустяков.
        Вечером того же дня Бруни решила, что не мешало бы отблагодарить его как-то посущественнее. Сунула в ведерко со льдом бутылку шампанского, надела обалденный пеньюар из черной полупрозрачной сеточки и позвонила этому упрямому ослу, сказала:
        — Хочешь — приходи, поболтаем!  — устроилась на постели и стала ждать.
        Прождала пять минут… десять… (да любой нормальный мужик бы уже прибежал, капая слюнями!)  — потом позвонила снова:
        — Чего ты не идешь?!
        — Извини, дорогая,  — послышался в трубке убийственно хамский ответ,  — я тебе не мальчик по вызову. Надо — придешь сама.
        И она пошла! Как загипнотизированная, как зомби какая-то — и даже ведерко с шампанским с собой прихватила! И не надела это ведерко ему на голову, когда он открыл дверь…
        Позже, когда они уже лежали в постели, Бруни все-таки спросила:
        — Слушай, Филипп, ну чего ты не пришел?! Чего ты такой упрямый?!
        — Такой уж уродился.
        — Урод уродился,  — бездумно сказала она.
        — Сам знаю, что не красавец,  — подтвердил белобрысый.
        — Да нет,  — решила Бруни восстановить справедливость.  — Ты ничего… Мужественный такой!
        — Брось ты,  — чуть поморщившись, усмехнулся он.

        «Надо — придешь сама!». Получив еще пару раз подобный ответ, она поняла, что это не случайность и что по каким-то своим причинам Филипп просто не хочет бывать в ее спальне. Были и еще странности — например, он не любил целоваться. Таких людей она еще не встречала. Встречала таких, которые целоваться не умели, но чтобы не любили — ни разу!
        Нет, то есть он целовал ее в грудь, в шею — но никогда в губы. Если же она сама целовала его — не отвечал, и губы были точно деревянные.
        И еще он не ревновал ее — абсолютно не ревновал! Это было просто уму непостижимо! Что бы он там ни заявлял, а мужикам свойственно ревновать, у них это в крови! И скрыть даже толком эту ревность они не могут, как ни пытаются.
        На очередной вечеринке у Иви Бруни специально решила подзавести его на ревность и начала чуть ли не в открытую флиртовать с Полом. Когда-то с этим парнем у нее случился скоротечный роман, потом они разбежались — но, видно, угли еще тлели, потому что не прошло и получаса, как он держал Бруни за руку и нашептывал ей на ухо, что был бы очень, очень не прочь «тряхнуть стариной» и подняться с ней наверх, в предназначенную для подобных случаев гостевую спальню.
        Наверх так наверх, почему бы и нет?!
        Уходя, она обернулась — Филипп стоял у стены, провожая ее взглядом.
        Когда спустя минут сорок Бруни вышла из спальни, он сидел на подоконнике недалеко от двери. Она подошла, он выпрямился, спросил:
        — Ну, ты уже?  — как мог бы, наверное, спросить, если бы она где-нибудь в универмаге забежала в туалет.
        Ей стало как-то не по себе, неприятно — тем более что и Пол в этот раз оказался не слишком на высоте. Наверное, если бы она затащила в эту спальню самого Филиппа, вышло бы намного интереснее.
        Хотя он, скорее всего, не пошел бы с ней туда…

        Он почти никогда не смеялся — да и улыбался редко, если не считать улыбкой порой мелькавшую на его губах еле заметную ухмылку. И не злился. Даже когда она пару раз попыталась врезать ему, не особенно разозлился — так, мимоходом, легкое раздражение.
        Замкнутый, бесстрастный… отстраненный. Все эти слова подходили — и не подходили, потому что на самом деле Филипп не был ни бесстрастным, ни отстраненным — выглядел, но не был, она чувствовала это.
        Порой Бруни бесило, что он живет в ее доме, она видится с ним каждый день, спит с ним — и при этом ничего о нем не знает! Филипп Берк, из Бостона — и все!
        Спрашивать было бесполезно — отвечал он или односложно-неопределенно, или просто мерил ее взглядом, в котором ясно читалось: «А тебе зачем?» Единственное, что удалось узнать — это что ему тридцать три года, что отец его был столяром и что когда-то он служил в армии. Больше ничего. Даже телефона не дал, когда она попросила его после возвращения из Бостона — сказал (на сей раз вслух): «А зачем тебе?». Объяснять Бруни не стала — было ясно, что все равно не даст.
        Телефон она попыталась раздобыть сама, после того как зашла в его комнату и случайно услышала обрывок разговора: «Эдна, ты уже по второму кругу идешь… Не знаю». В этот момент Филипп заметил, что он не один в комнате, сказал: «Мне надо идти, я потом позвоню» и повесил трубку.
        Надо ей было в тот момент, чтобы он побыстрее заводил машину, ехать в Инголштадт, на аукцион, про который она начисто забыла. Они тогда съездили и успели, и она даже купила себе шикарный комодик прошлого века, причем по дешевке, что прибавляло добыче ценности. Но мысль в голову запала: раз он звонит — значит, можно узнать, куда! И кто такая Эдна — его жена?
        Бруни готова была на что угодно спорить, что нет — не тянул он на женатика, хоть тресни! По поведению не тянул, по манерам, по привычкам… Да и на кухне он ловко управляется — явно не приучен, чтобы ему подогрели и перед носом поставили!
        Как бы то ни было, на следующий день она позвонила в телефонную компанию и потребовала распечатку всех международных разговоров в ее доме за последний месяц.
        Прежде всего, выяснилось, что белобрысый регулярно, раз в неделю, звонит ее папаше. Докладывает… Но кроме того, были и еще звонки — раз-два в неделю Филипп звонил по одному и тому же номеру, судя по коду, не в Бостоне, а где-то неподалеку. Возможно, это и есть загадочная Эдна? Долго Бруни гадать не стала — набрала номер и, когда ей ответил женский голос, спросила самым великосветским тоном:
        — Могу я поговорить с миссис Берк?
        Она понятия не имела, что скажет, если ей сейчас ответят: «Да, я слушаю!»
        — Мама умерла шесть лет назад,  — после короткой паузы отозвался голос.  — Теперь магазином управляю я. Могу я вам чем-нибудь помочь?
        Бруни промямлила нечто неразборчивое и повесила трубку.

        Она сама не понимала, почему пытается узнать о нем хоть что-то, почему вообще о нем думает — ведь, по большому счету, он ей даже не нравился!
        Разумеется, иногда ее влекло к нему то животное, мужское начало, которого в нем было предостаточно. Да и в постели он был уж точно не хуже, чем навсегда сгинувший в своей Бразилии Пабло.
        Но по большей части он просто раздражал ее. Иногда — приводил в бешенство своей невозмутимостью и насмешливо-хамскими репликами, и нежеланием идти навстречу даже в мелочах, но чаще именно раздражал, как раздражает все странное, не вписывающееся в привычные рамки.
        И, возможно, именно эта раздражающая непонятность и не давала ей перестать о нем думать — как невозможно не трогать то и дело языком больной зуб или не расчесывать комариный укус.

        Глава пятнадцатая

        Торжественное отплытие яхты «Эсперанца» в трехнедельный круиз состоялось семнадцатого июля в час дня, из гавани Триеста. При отплытии присутствовали несколько репортеров светской хроники, которые запечатлели хозяйку круиза — баронессу Амелию фон Вальрехт в «морском» костюме: синие расклешенные брюки и топ в сине-белую полоску.
        Не обошла вниманием пресса и сорокаметровую яхту, принадлежащую отцу баронессы — Майклу Э. Тренту, и гостей: Максимилиана Хартунга-младшего, сына известного медиамагната, его невесту Кристину Ланн, Эвелин Брейн — художницу-авангардистку — и прошлогоднюю чемпионку Германии в одиночном катании Марию Крановски. Остальные гости удостоились лишь краткого упоминания: «и др».
        И уж тем более не заинтересовал репортеров скромно державшийся в стороне телохранитель баронессы, хотя в этом круизе ему предстояло играть немаловажную роль.

        За месяц Амелия напилась всего дважды. Правда, Филипп подозревал, что еще пару раз она перехватила втихаря «колесико» (как школьница, в туалете — стыдно, госпожа баронесса, стыдно!)  — но подозрение к делу не пришьешь.
        Разумеется, это не значило, что она не пила в остальное время — любое посещение дискотеки, ночного клуба или вечеринки не обходилось без спиртного. Но напивалась до такого состояния, что её приходилось тащить домой чуть ли не на себе, только дважды.
        Одно утешение — в этом состоянии Амелия обычно была не строптива. Иногда, правда, бормотала какую-то чушь вроде «Иди сюда» или «Перепихнемся?», но в целом проблем не создавала.
        Выпить она, вообще-то, могла довольно много, при этом почти не пьянея. Но порой словно срабатывало какое-то реле, и после очередного глотка оживленная, искрящаяся весельем и энергией женщина превращалась в пошатывающуюся и мало что соображающую пьянчужку.
        В последний раз, увидев, что язык у нее начал заплетаться, а глаза остекленели, Филипп не стал церемониться — подошел, подхватил ее под руку и развернул в сторону выхода.
        — Поехали-ка домой!
        — Хчу ще веселиться!  — запротестовала Амелия, тем не менее послушно перебирая ногами в нужном направлении.
        — Там повеселимся.
        — Пер…пихнемся?!  — уточнила она.
        — Возможно.
        Баронесса почти дошла до выхода, но вдруг вновь остановилась.
        — Поп…прощаться!
        Очевидно, с пьяных глаз она вообразила, что это какой-то прием, а не заштатная дискотека.
        — Ты уже попрощалась!  — недолго думая, соврал Филипп.
        — Точн?!
        — Точно!
        Больше она не сопротивлялась: села в машину, пристегнулась и напевала что-то себе под нос, пока не задремала.

        Постепенно Филипп все больше приспосабливался к ритму жизни Амелии. Самым спокойным для него временем были те дни, которые она проводила в мастерской — спускалась туда утром и возвращалась лишь поздно вечером.
        Продолжалось это обычно дней пять, потом «творческий всплеск» иссякал, и баронесса начинала вести активную светскую жизнь: аукционы, верховая езда, покупки, теннис, вечеринки и дискотеки — вот тут надо было держать ухо востро! Хорошо еще, что она до сих пор не завела постоянного любовника взамен того бразильца — не дай Бог, мог попасться очередной любитель кокаина или таблеток.
        В подобных развлечениях проходила примерно неделя, после чего Амелия снова запиралась в мастерской, а Филипп имел возможность отдохнуть и выспаться.
        Но на время круиза с этим более-менее установившимся режимом приходилось распрощаться…

        Казалось бы, о таком можно только мечтать: трехнедельная прогулка по Средиземноморью на комфортабельнейшем судне! Но Филипп понимал, что лично ему отдых не светит: ведь придется присматривать не только за Амелией, но и, по мере возможности, за ее гостями — а к моменту отплытия он был уже уверен, что от этой компании не приходится ждать ничего хорошего.
        Для начала двое гостей опоздали, и разъяренная Амелия то носилась по верхней палубе и орала: «Хватит, отплываем, и черт с ними!», то говорила: «Нет, надо подождать, они вот-вот приедут!», то снова начинала ругаться.
        Но опоздавшие наконец приехали, яхта, погудев, отошла от причала — и начался круиз!

        Гостей было двенадцать. Филипп успел рассмотреть их, пока они поднимались на борт и расходились по каютам.
        Сам он жил в одноместной каюте, второй по правому борту. Его соседкой оказалась Иви — та самая рыжуха, которую ему когда-то пришлось отшить. Он подозревал, что Амелия поселила их рядом не случайно, а из садистского любопытства: как он выкрутится на этот раз?!
        Двухместную каюту рядом с ней занимали двое высоких, спортивных, очень похожих друг на друга темноволосых парней — Крис и Грег. И, наконец, в четвертой каюте обитала та самая пара, которая своим опозданием задержала отплытие: Макс — высокий длинношеий блондин, похожий на гусака — и Кристина, симпатичная брюнеточка.
        По левому борту жили: Мария, известная фигуристка — бесцветная, худая и жилистая — и ее подруга Грета — тоже блондинка, но невысокая, пухленькая и смешливая.
        Следующая каюта: Артур и Катарина — среднего роста носатый шатен и худощавая блондинка (сплошные блондинки!).
        Следующая, одноместная — Генрих и Мария. Мария приглашена не была, ее привез с собой Генрих. В компании она никого не знала и смотрелась «чужеродным телом»: маленькая, тощенькая, с пестрыми волосами.
        И наконец — Барбара, высокая, коротко стриженая шатенка в очках.

        Вскоре после отплытия на верхней палубе был устроен торжественный обед. Форма одежды — кто во что горазд, от бикини (естественно, сама Амелия) до какого-то подобия римской тоги (именно так вырядился Макс).
        Филипп надел легкий летний костюм, но уже через четверть часа после начала банкета понял, что и это многовато: по спине текли струйки пота, и от жары кусок не лез в горло. Он бы с удовольствием пообедал у себя в каюте, в тишине и прохладе, но было ясно, что с Амелии, особенно поначалу, нельзя спускать глаз.
        Пока что вела себя она вполне пристойно, болтала с гостями, шутила и смеялась, не забывая при этом поглощать крабовую котлету размером с тарелку и запивать ее «Мимозой». Филипп даже слегка ей завидовал: выглядела баронесса бодрой и свежей, на лице у нее не было ни капли пота.
        После обеда все разбрелись по каютам и вылезли оттуда лишь часов в семь — полюбоваться закатом и проплывающим вдалеке берегом Италии.
        Мини-лайнер был ярко освещен. Из динамиков неслась громкая музыка, в салоне стюард смешивал для желающих коктейли, со всех сторон были слышны голоса и смех — казалось, пассажиров не четырнадцать, а раза в два больше.
        После ужина гости похлопали Амелии, сообщившей, что завтра полдня они проведут на необитаемом острове, и спустились в кинозал — смотреть фильм, боевик с героем-суперменом, способным упасть с двенадцатого этажа, отряхнуться и продолжать крушить своих врагов.
        Для первого дня развлечений всем хватило. Всем — кроме самой баронессы.
        Телефон зазвонил, когда Филипп уже собирался ложиться.
        — Хочешь — приходи,  — заявил знакомый голос в трубке.
        Он пожал плечами, залез под одеяло и выключил свет.
        Больше звонков не последовало — очевидно, дожидаясь его, Амелия заснула.

        На следующий день действительно состоялась «дневка» на острове. Правда, остров был не слишком интересный: каменистый кусочек суши километра полтора в длину, покрытый полувысохшей травой — но пассажиров яхты это волновало мало. Они резвились в полосе прибоя, устроили на берегу пикник и бесконечное количество раз мотались на катере с берега на яхту и обратно.
        Филипп не стал сходить с яхты. Одевшись куда менее официально, чем вчера — в обрезанные джинсовые шорты, он устроился под тентом на верхней палубе и наблюдал оттуда за Амелией, которая с визгом и хохотом носилась вокруг яхты на гидроцикле, играя в салочки с Крисом, Грегом и Барбарой.
        Честно говоря, он и сам не отказался бы покататься на таком гидроцикле, но казалось неудобным резвиться подобно этим голозадым ребятишкам — тем более что он был все-таки «при исполнении»…

        — Этот твой… телохранитель — аппетитный, однако, мужик. Да еще сидит тут заголясь, все мускулы наружу. Так бы и изнасиловала!
        Филипп чуть не поперхнулся, услышав это, и лишь потом вспомнил, что о годах, проведенных в Париже, Амелии никогда не рассказывал, и Иви несомненно считает, что он не знает французского!
        — Ну расскажи хоть, как он в постели!  — продолжала та.  — Член у него стоящий?  — и заржала собственному каламбуру.
        Дело происходило на верхней палубе, куда вскоре после отплытия от острова явилась утомленная отдыхом Амелия, раскинулась в шезлонге футах в десяти от Филиппа — тут-то и настигла ее сексуально озабоченная рыжуха.
        — Да ну,  — отозвалась Амелия, тоже по-французски,  — по-моему, он женщинами мало интересуется. Вообще как робот какой-то.
        Вот так и узнаешь о себе много нового…
        — Голубенький, может?  — скривившись, протянула Иви, искоса меряя Филиппа взглядом.
        — Да нет, такого я ничего за ним не замечала.
        — Так ты не возражаешь, если я вечерком в его каюту постучу? Тем более мы соседи.
        — Только если ничего не выйдет, ты уж на меня не дуйся, как в прошлый раз!
        Филипп делал вид, что смотрит вдаль, на полоску берега; подумал — интересно, действительно, в представлении Амелии он «робот какой-то», или она сказала это только, чтобы отвадить подругу?
        Через пару минут она встала, проходя мимо него, бросила:
        — Пойдем, поговорить надо!  — и направилась в сторону лестницы.
        Догнал он ее уже у самой «мастер-каюты».
        — Что случилось?
        — Ничего.  — Амелия обернулась и взглянула на него с веселым удивлением.  — Чего ты такой деловой все время?!  — Зайдя в каюту и захлопнув дверь, внезапно качнулась назад, так что Филипп невольно подхватил ее, и привалилась к нему нагретой солнцем спиной.  — Какой ты прохла-адный! Как об тебя поохлаждаться приятно!
        Она выгибалась и терлась об него, как ласкающаяся кошка, и пахло от нее морем и солнцем. Филипп понимал, что наверняка она так разохотилась из-за слов Иви, и на его месте сейчас мог быть любой — те же Крис или Грег. Он все понимал, но руки уже сами легли ей на грудь, лаская и притягивая ближе, скользя по тронутой загаром нежной атласной коже…

        Глава шестнадцатая

        Вначале все шло гладко — даже слишком гладко. Гости и хозяйка резвились, как детишки: купались, загорали, ловили рыбу и ездили на гидроциклах, смотрели кино и играли в мяч. Самое большое ЧП — обгоревшая на солнце спина Греты; самый большой скандал — состоящий из крепких выражений монолог, высказанный Артуром в адрес тех идиотов, которые пронеслись мимо него на гидроцикле и спугнули клюющую рыбу.
        Иви осуществила свою угрозу «постучать к нему в дверь». Сказать откровенно, чего ей надо, постеснялась — кокетливо облизывала губы и поблескивала глазками, а под конец предложила выпить вместе по коктейлю. Филипп отказался, объяснив, что не пьет. На следующий день визит повторился — пришлось рявкнуть жестче, тогда она отстала.

        Первые неприятности начались после того как яхта обогнула «каблук» итальянского сапога Точнее, начались они раньше, в Бриндизи, где яхта должна была простоять четыре часа, а простояла восемь.
        Дело в том, что, пока яхта заправлялась, пассажиры сошли на берег, решив ознакомиться с местной ночной жизнью. В результате к полуночи — времени, назначенному для отплытия — на борт не вернулся ни один из них.
        Сама Амелия тоже опоздала: засиделась в ночном клубе, куда отправилась вместе с Крисом, Грегом и Иви. Случайно взглянув на часы, вскинулась, крикнула остальной компании: «Заплатите и догоняйте, мы уже опаздываем! Мне нельзя, я хозяйка!» — и сломя голову понеслась к выходу.
        Филипп, как обычно сидевший поодаль, устремился за ней. Заскочил следом в такси и тут же удостоился упрека: почему он ей не сказал, который час?! Он не стал спорить, лишь выразительно взглянул на ее руку, где красовались «Пиаже» с рубинами по ободку.
        На яхте они были уже минут через двадцать, и тут выяснилось, что вернулись они первыми! Все прочие пассажиры еще где-то развлекались. Вскоре подъехали Крис, Грег и Иви, но остальных по-прежнему не было видно.
        Остальные начали подъезжать только часов с двух. Они высаживались из такси, приветствовали вылетавшую им навстречу Амелию, с улыбкой извинялись за опоздание — и, узнав, что они еще не последние, с чистой совестью расходились по каютам.
        Последние: Генрих, Мария (с разноцветными волосами), еще одна Мария (фигуристка) и Грета появились лишь к четырем, веселые и возбужденные. Начали взахлеб рассказывать, как ходили на подпольный бокс, и это было страшно интересно, и еще там был тотализатор — и они ставили на боксеров, и даже выиграли несколько тысяч лир!
        Неизвестно, что больше взбесило Амелию — их вопиющее опоздание или то, что ей не довелось тоже посмотреть это зрелище — но на сей раз она не сдержалась и обрушилась на Генриха с упреками, причем по обоим пунктам. Тот добродушно отмахнулся:
        — Да будет тебе, Эйми! Следующий раз сходим все вместе, я в Марселе тоже одну такую дыру знаю!
        На том дело и закончилось.

        Признаки неладного Филипп почувствовал на следующий день. За обедом Катарина закатила скандал, набросившись на Барбару с обвинениями, что та пытается увести ее мужика. Артур пытался остановить свою подругу, перевести все в шутку — но блондинка разошлась всерьез и орала, не стесняясь в выражениях.
        Наконец она с громким плачем убежала в каюту, дав напоследок Артуру пощечину.
        До вечера на судне царила несколько натянутая обстановка — сцена произвела на всех тяжелое впечатление. Но Филиппу больше всего не понравилось другое: глаза Катарины, ярко блестевшие и бессмысленные. Впечатление было такое, что она не вполне соображает, что делает…
        Наркотики?!
        Перед ужином он отозвал Амелию в сторону и поделился с ней своими подозрениями. Та мгновенно ощетинилась:
        — Какие наркотики?! Ты что? Наверное, она на солнце перегрелась, вот и все!
        Филипп не сомневался, что точно так же она ответила, даже если бы знала, что ее подруга — заядлая наркоманка.
        К ужину Катарина не вышла. Артур объяснил это так же, как и Амелия: перегрелась на солнце, весь день мучалась от головной боли, а теперь спит.
        Утром, перед завтраком, Катарина извинилась перед всеми за вчерашнее, сказав, что была не в себе из-за жары.

        Через день все повторилось снова — на сей раз она обрушилась на Грету, случайно попавшую в нее мячом. Снова остекленевшие глаза, перекошенное от злости раскрасневшееся лицо, выражения, которые едва ли можно назвать «парламентскими»… и бурные слезы напоследок.
        На этот раз Филипп разговаривал с Амелией куда жестче. Она продолжала делать вид, что ничего особенного не произошло, тут же заявила:
        — Ты что, мне нарочно перед днем рождения настроение испортить хочешь?!
        — А если она в следующий раз кого-нибудь ударит?!  — поинтересовался Филипп.  — Или на этом самом твоем дне рождения скандал затеет?!
        — Так что ты предлагаешь? Высадить ее на Мальте? Только потому, что у нее глаза блестят и она с Гретой поругалась?!
        — А что ты предлагаешь?  — спросил он с нажимом.  — Это твои гости, ты их лучше знаешь, чем я!
        На Мальту они собирались прибыть завтра к утру и провести там весь день. Необходимо было запастись продуктами и винами, кроме того, в лучшем ресторане Ла-Валетты были заказаны изысканные яства для грандиозной вечеринки в честь дня рождения Амелии.
        — Ну ладно,  — неохотно буркнула она.  — Ладно, я поговорю с Артуром. Попробую узнать, что там на самом деле…
        Филиппа это вполне устраивало: если ей удастся убедить Катарину избавиться от запаса наркотиков (а в наличии такового он уже не сомневался), то проблема будет решена, и больше ничего предпринимать не потребуется.

        К ужину Катарина снова не вышла. Артур был мрачен, как туча.
        После ужина Амелия отозвала его в сторону. Они поговорили на нижней палубе, потом зашли в каюту баронессы. Вышел оттуда Артур минут через двадцать; Филипп дождался, пока тот отойдет подальше, постучал в мастер-каюту и, не дожидаясь ответа, вошел.
        Амелия сидела на кровати; с первого взгляда он понял, что она чем-то расстроена.
        — Ну что?  — спросил он.
        — У нее нет никаких наркотиков,  — резко ответила она.  — И у него нет, и ни у кого нет и не было!
        — Но ты мне можешь объяснить, что происходит?
        — Нет — не могу, не хочу и не буду! Тебе нужно знать, что на яхте нет наркотиков? Так вот — их нет! А все остальное тебя совершенно не касается!
        Она злилась, но непохоже было, что врет. И непохоже было, что удастся вытянуть из нее что-то еще.
        — Ладно,  — решил больше не давить Филипп,  — надеюсь, что ты права…
        Смерив его сердитым взглядом, Амелия встала и ушла в ванную. Щелкнула задвижка, послышался шум воды — это значило, что аудиенция окончена.

        Ночью она, как ни в чем не бывало, явилась к нему. Поскреблась в дверь, едва он открыл, скользнула внутрь, сбросила халатик и нырнула под одеяло.
        — Как у тебя тут тепло!
        Филипп лег рядом, потом вспомнил и отключил будильник. Теперь можно было не беспокоиться, что утром беспокойная подопечная вскочит ни свет ни заря и, не предупредив его, удерет в город.
        А она уже нетерпеливо терлась об него, гладила ножкой и мурлыкала:
        — С тобой спать уютно — ты большой, как медведь…
        В Ла-Валетту «Эсперанца» прибыла затемно, к тому времени, как пассажиры проснулись, яхта уже стояла у пристани. В салоне был накрыт легкий завтрак в буфетном стиле, чтобы перед тем, как сойти на берег, желающие могли перекусить.
        Филипп проснулся оттого, что Амелия попыталась перелезть через него и взглянуть на часы. Отпихнул ее — все-таки не эфирное создание!  — и посмотрел сам.
        — Семь часов.
        — Пора вставать! У меня сегодня дел полно!
        Она заерзала, словно собираясь вылезти из постели, но, когда Филипп сел, снова откинулась на подушку.
        — Хоть бы раз в жизни ты мне кофе в постель принес! Ну хоть по случаю дня рождения!
        Он молча натянул шорты и отправился в салон. Действительно, по случаю дня рождения… Налил две чашки кофе, в одну добавил сливки и сахар, как Амелия любила по утрам, положил на тарелку несколько пирожков и понес все это в каюту.
        Ему оставалось пройти еще несколько футов, когда дверь соседней каюты внезапно распахнулась. Оттуда выпорхнула Иви, быстро взглянула на него, на поднос — и, похоже, с одного взгляда оценила обстановку.
        — Доброе утро…  — томно протянула она.  — Ты не знаешь, Амелия уже встала?
        — Понятия не имею,  — отрезал Филипп.
        Баронесса, естественно, осталась недовольна.
        — Ты слишком мало сахару положил,  — сообщила она, отхлебнув кофе.  — И почему ты не прихватил вместо подноса столик? Там же стоят, в салоне — такие, специально на кровать ставить! Слушай, да ты вообще кому-нибудь приносил кофе в постель?!
        — Приносил,  — кивнул Филипп.  — Только мало и редко.
        Одним глотком выпил кофе и ушел в душ.
        Да, приносил. Мало и редко. Куда реже, чем мог бы.
        Приносил. Линнет. Когда не торопился на работу, и она не срывалась с места ни свет ни заря, подхваченная новой идеей.
        И во время медового месяца тоже…
        У них был медовый месяц в Париже. Они жили в небольшом отеле недалеко от Сорбонны, и по утрам он приносил ей завтрак в постель — именно на таком столике, о каком говорила Амелия. И это каждый раз было чудом — входить в комнату и видеть, как Линнет сидит на кровати и улыбается.
        Там была крутая лестница, и он носил ее на руках… он любил носить ее на руках и чувствовать, как ее сердце бьется совсем рядом — а она дышала ему в шею и спрашивала: «Тебе не тяжело?» Конечно, можно было ехать на лифте — но ему хотелось нести ее на руках, и ей тоже нравилось, когда он ее нес…
        И сейчас, когда Филипп вспомнил это, все окружавшее его — и роскошная яхта, и сногсшибательная блондинка, лежавшая в его постели — все внезапно показалось пошлым и мерзким, и таким невыносимо чуждым, что захотелось завыть от безысходности.
        Он прижался лбом к кафельной стенке и заговорил, быстро и тихо; слова вырывались сами собой, и боль внутри все росла, словно это были не слова, а струпья, отрывающиеся от невидимой раны:
        — Линнет… Я знаю, что виноват перед тобой, сам знаю. Ты не сердишься на меня, правда?.. Я очень хочу, чтобы ты снова была со мной. Врачи говорят, что надежды мало — но ведь сколько-то все же есть?! Позволь мне надеяться… Мне очень плохо без тебя, Линнет… вся жизнь — словно какая-то жуткая фантасмагория. Вернись, пожалуйста, вернись… я не могу без тебя. Линнет…
        — Филипп!  — раздался голос из-за перегородки.  — Где ты там застрял?! Давай быстрее, у меня много дел в городе!
        — Да, конечно,  — ответил он громко и спокойно.  — Я уже выхожу.

        На этот раз Амелия отправилась в город, настроенная явно по-деловому.
        Она шла по улице своей обычной стремительной походкой, высоко вскинув голову и посматривая по сторонам, будто королева, озирающая свои владения. Белое легкое платье оставляло открытыми руки и плечи; грива золотых волос развевалась и сверкала в лучах солнца.
        Филипп двигался в нескольких метрах позади и наблюдал, какое впечатление она производит на невысоких, смуглых и быстроглазых мальтийцев. Некоторые застывали на месте, словно не веря в реальность этого видения; один даже попытался к ней подкатиться, но после нескольких брошенных ею слов стушевался и остановился, провожая ее взглядом.
        Выяснилось, что Амелия неплохо знает итальянский — по крайней мере, в лавках, куда она заходила, ее не переспрашивали. В основном она интересовалась стеклом: вазами с серебряной и золотой инкрустацией, кубками и бокалами — крутила в руках, смотрела на свет, обсуждала что-то с продавцами.
        Купила она только пару кубков вычурной формы, причем немилосердно торговалась. Но хозяин лавки, пожилой турок в феске, явно был не в претензии и, когда Амелия вышла, выскочил на улицу, чтобы еще раз посмотреть ей вслед.
        Наконец, добравшись до многолюдной площади перед собором, она оглянулась и, увидев Филиппа, махнула ему рукой. Когда он подошел, сообщила:
        — Я иду в парикмахерскую! Это минимум на час, можешь пока тут погулять.  — Шагнула к распахнутой двери, около которой прямо на тротуаре стояла сушилка с полотенцами, а за соседствующей витриной виднелась комната с зеркалами и парикмахерскими креслами.
        Филипп знал непоседливый характер своей подопечной: вдруг ей что-то не понравится, сорвется с места — ищи ее потом! Поэтому он уселся в уличном кафе и заказал себе молочный коктейль.
        Он вообще любил молоко; в молодости скрывал столь «немужественное» пристрастие, а теперь перестал, хотя, бывало, и ловил на себе удивленные взгляды окружающих.
        Сквозь витрину было видно, как Амелия что-то обсуждает с парикмахершей — обе жестикулировали так, будто играли в «веревочку». Потом парикмахерша повела ее за перегородку и вскоре привела обратно с обмотанной полотенцем головой.
        Вот теперь действительно можно уходить: с мокрой головой она уже никуда не денется!
        Для начала Филипп заглянул в собор, но тут же вышел: непрерывно щелкающие вокруг фотоаппараты показались ему каким-то нелепым кощунством. Затем прошел через площадь и, чтобы укрыться от солнца, свернул в тихую и тенистую боковую улочку.
        Лавка букиниста попалась ему на глаза случайно — вывеска была на незнакомом языке, но выставленные в витрине старинные фолианты говорили сами за себя. Внутри оказалось прохладнее, чем на улице; продавщица — немолодая смуглая женщина, сидевшая у окна — на плохом английском спросила, чем может помочь ему. Услышав, что Филипп хочет посмотреть книги, махнула рукой в глубь магазина.
        — Пли-из!
        На стеллаж с книгами на английском он наткнулся почти сразу. Отобрал себе полдюжины детективов в мягких обложках, а потом начал наугад вытаскивать книги с полки, рассматривать и ставить на место.
        Книги были расставлены не по содержанию, а по размеру — научные труды стояли вперемешку со стихами, попадались даже школьные учебники. Увидев на корешке напечатанное золочеными буквами название «Искусство волшебного света», Филипп решил, что это сборник сказок, из любопытства взял с полки и с удивлением обнаружил, что держит в руках книгу, напечатанную к столетию со дня рождения Луиса Комфорта Тиффани[8 - Тиффани, Луис Комфорт (1848 —1933)  — знаменитый американский дизайнер. Много работал с декоративным стеклом, изобрел новый способ изготовления витражей.] — подарочное издание с цветным иллюстрациями.
        Может, купить для Амелии — на день рождения? Ей такое наверняка должно понравиться… Цена, правда, «кусалась» — восемьдесят местных лир, почти двести долларов — но и книга того стоила. Он еще раз нерешительно покрутил ее в руках.
        — Пли-из,  — откуда не возьмись, появилась рядом продавщица.  — Этот…  — Ткнула пальцем в книгу, достала из кармана блокнот, написала в нем «80», зачеркнула и написала «60».  — Да?
        — Да,  — кивнул Филипп.
        Она выхватила у него книгу и понесла к прилавку. Он пошел следом.
        Продавщица отлепила наклейку с ценой, упаковала книгу в цветную бумагу, положила в пластиковую сумку, туда же — детективы. Филипп уже собирался расплачиваться, когда она спросила:
        — Подарок? Женщине… смотреть!  — показала в сторону и щелкнула выключателем. В углу вспыхнул свет, и Филипп увидел, что по всей стене развешаны вышитые скатерти, яркие платки и шарфики — и кружева, от воротничков и крохотных салфеточек до огромных шалей.
        — Хочешь?! Подарок — жене?  — повторила продавщица.
        Подарок — жене…
        Он выбрал шарфик — шелковый, с зелеными и перламутровыми полосками. Линнет теперь нравилось все яркое и блестящее, к таким вещам она тянулась руками, гладила, прижимала к лицу… Заодно, поддавшись сентиментальному порыву, купил кружевную шаль для Эдны, дождался, пока продавщица все упакует, и торопливо пошел обратно к площади.
        Как выяснилось, спешить нужды не было. Добравшись до парикмахерской, Филипп увидел, что Амелия все еще сидит в кресле, а парикмахерша трудится над ее прической.
        Делать нечего — пришлось снова расположиться в том же кафе…
        Амелия вышла минут через пятнадцать. Обвела взглядом площадь, заметила его, подошла и села напротив.
        — Чего ты какой-то квелый?!
        Он пожал плечами.
        — Как тебе?!  — она покрутила головой, показывая новую прическу.
        — Тебе идет,  — кивнул Филипп, уклоняясь от честного ответа: особой разницы с тем, что было раньше, он не заметил.
        — А это у тебя что?!
        — Коктейль. Молочный, с вишенками.
        — Дай лизнуть!  — потребовала она; не дожидаясь разрешения, потянула к себе стакан и с хлюпаньем всосала через трубочку хороший глоток.  — Вкусно!
        Между домами виднелось море — сине-зеленое, блестящее и переливающееся в ярком солнечном свете. Блестящее, как шелковый шарфик…
        — Сейчас обратно на яхту?  — спросил Филипп.
        — Нет, сейчас я на фабрику хочу съездить — ту, где стекло делают! Так что нужно торопиться, у меня же сегодня еще вечеринка!

        Глава семнадцатая

        Вечеринка началась ровно в полночь. О начале ее возвестил импровизированный фейерверк — несколько разноцветных ракет, выпущенных из сигнальной пушки на носу. Дальше все пошло по обычному сценарию: поздравления, поцелуи, церемония дарения подарков и выражения именинницей подобающего восхищения.
        Филипп подобных выступлений на публику не любил, а потому решил подарить Амелии купленную книгу завтра, подобрав момент, когда они останутся тет-а-тет. Пока же она и так не могла пожаловаться на отсутствие внимания.
        Броская, яркая, в алом как лепесток мака платье, в эту ночь Амелия была поистине королевой бала. Глаза ее сияли, она смеялась, бросала окружающим озорные реплики, встречаемые смехом и аплодисментами, флиртовала со всеми мужчинами сразу и осушала один за другим бокалы с шампанским.
        Порой Филипп посматривал на Катарину, но та вела себя вполне нормально, разве что казалась чуть менее оживленной, чем обычно. На самом же деле, как потом выяснилось, смотреть нужно было совсем в другую сторону…

        Перед десертом пассажиры вышли на палубу — «протрястись». На корме была устроена импровизированная танцплощадка, обрамленная разноцветными мигающими лампочками. Танцевали, правда, только человек восемь — все прочие курили, наблюдали за танцующими, болтали или молча потягивали коктейли и вино, которое развозил на тележке стюард.
        Прислонившаяся к поручням неподалеку от Филиппа Иви явно злилась. Причина была ясна: с самого начала вечеринки Крис и Грег напропалую ухлестывали за Амелией, даже за стол сели по обе стороны от нее. Между самими парнями при этом никаких трений не возникало — похоже, им не впервой было делить на двоих одну девушку. Вот и теперь вся троица пошла танцевать, а Иви вынуждена была довольствоваться рюмкой вина, которую она сжимала с такой силой, словно ей хотелось кого-то придушить.
        Зато Амелия была в своей стихии. Вскидывая руки и извиваясь, как язык пламени, она танцевала, поворачиваясь от одного парня к другому, отступая и вновь приближаясь к ним вплотную, кокетливо наклоняя голову. Рассмеялась, чуть пошатнулась и, чтобы удержать равновесие, ухватилась за плечо Грега — тот обхватил ее за талию…
        И в этот момент Филипп вдруг понял, что с ней что-то не так. Даже не понял, почувствовал — уж слишком хорошо он ее знал. Не столько она еще выпила, чтобы шататься. А смех… кажется, или он действительно звучит громче и резче, чем обычно?..
        «Колесико, колесико — очень симпатичное колесико!» — вспомнилось вдруг. Но если так, то когда она успела?! В туалет не отходила, все время была на глазах. Выходит, она ухитрилась незаметно проглотить какую-то гадость — и, скорее всего, не принесла ее с собой, а получила от кого-то из присутствующих.
        Зазвучала медленная мелодия, Амелия вместе со своими кавалерами отошла к поручням. Грег обнял ее сзади, начал что-то нашептывать на ухо; его руки на фоне алого шелка платья казались неестественно-белыми. Потом эту картину заслонила спина Криса…
        Несколько секунд Филипп колебался, затем обогнул освещенный цветными лампочками пятачок и подошел к ним.
        — Госпожа баронесса, можно вас на минутку?
        — Чего тебе надо?!  — бросила Амелия с раздражением.  — Сейчас, мальчики, я вернусь.  — Отошла на несколько шагов и прислонилась к перилам.  — Ну?!
        — Что ты приняла?  — сразу взял он быка за рога.  — Опять наркоту какую-то?
        — Слушай, отстань от меня, у меня сегодня день рождения, дай мне спокойно повеселиться, что ты ко мне лезешь непрерывно?!  — с каждым словом она повышала голос.
        — Тише! Опять таблетки?
        — Я сказала — отстань! Что хочу, то и делаю!  — Амелия повернулась и направилась к смотревшим на нее парням.
        Филипп был уже совершенно уверен, что не ошибся. Но сделать он ничего не мог — только наблюдать.
        Она больше не обжималась с парнями, а, как и подобает хозяйке вечеринки, развлекала гостей. Поболтала с Марией и Гретой, влила в себя еще бокал шампанского — и снова пошла танцевать, на сей раз влившись в кружок, образованный Максом, Барбарой и Кристиной. Туда сразу подскочили Крис и Грег, но она со смехом увильнула от них, подбежала к Иви, потянула ее за руку — идем, мол, потанцуем.
        На Филиппа за все это время она ни разу не взглянула — словно его и не было. Он продолжал наблюдать.
        Пьет коктейль… Болтает с Максом — похоже, тот рассказал какой-то анекдот, и она хохочет, громко, на всю палубу… Подошла к Генриху, тянет его танцевать — он смеется и идет за ней.
        Странно, до сих пор этот плотный блондин с намечающейся лысиной вроде бы не слишком интересовал ее. Но сейчас они танцевали тесно обнявшись, потом остановились у перил на противоположной стороне палубы — так, что танцующие заслонили их от Филиппа…
        — Просим всех в салон!  — раздался голос стюарда.
        Едва публика успела усесться, как погас свет и в наступившей темноте по направлению к Амелии поплыл утыканный свечками именинный торт. Гости дружно запели: «Нарру birthday to you!» — свет снова вспыхнул, и именинница попыталась задуть свечки. С первого раза не вышло, дунула вторично. На этот раз все получилось как надо.
        Она подняла бокал и, пока стюарды обносили гостей тортом, начала:
        — Я хочу выпить за всех вас, моих друзей, и за то, что мы собрались здесь сегодня, в центре Средиземного моря…
        Тост длился долго — Амелия поминала поименно присутствующих, сбивалась с мысли и первая заливалась смехом, после чего возвращалась к «исходной теме».
        Наконец она поднесла к губам бокал — гости последовали ее примеру. И тут внезапно, не выпив еще ни глотка, Амелия взглянула на Филиппа и быстро — едва ли кто-нибудь, кроме него, заметил — показала ему язык. Левая рука ее метнулась к вырезу платья, поднялась к губам и на миг застыла — на тот самый миг, которого хватило ему, чтобы различить зажатую в пальцах таблетку.
        Еще секунда — и таблетка была ловко заброшена в рот, а баронесса пила шампанское. Левая рука ее, прижатая к бедру, была при этом сложена в кулак, средний палец оттопырен — Филипп прекрасно понимал смысл этого жеста, равно как и то, кому он адресован.

        Вечеринка закончилась часам к четырем. Правда, Амелия ушла раньше, пошатываясь, хихикая и опираясь на Криса и Грега, обнимавших ее с обеих сторон за талию. Филипп издали проследил, как они втроем зашли в ее каюту, после чего вернулся на корму.
        Там продолжалось веселье — звенели бокалы, перекрывая музыку, звучал громкий пьяноватый смех. Чувствовалось, что все уже устали и вот-вот начнут разбредаться по каютам, но пока на танцплощадке еще топтались три парочки.
        — Эй, пошли потанцуем!  — дернули его за локоть.
        Опять Иви! Явно «на взводе», но на ногах держится крепко и смотрит выжидательно. Филипп хотел, как всегда, отшить ее, но в последний момент передумал — что-то в глазах рыжухи напомнило ему бездомную собачонку, отчаянно ждущую ласки, но готовую в любой момент получить пинок. Сказал, как можно мягче:
        — Да я не танцую. Не люблю и не умею.
        — А чего там уметь?!  — удивилась Иви.  — Ну хоть… выпьем давай?  — махнула катившему мимо тележку с напитками стюарду — тот подъехал и остановился.
        — Мартини,  — попросил его Филипп.
        — Это ты из-за Эйми такой?  — спросила рыжуха, стоило стюарду отойти.  — Из-за этих мальчиков?
        — Какой — такой?
        — Да брось ты,  — пьяно мотнула она головой.  — Что я — не вижу? Или ты думаешь, что ты первый? Да если хочешь знать, она таких, как ты, разжевывает и. выплевывает, вы для нее не люди, а члены ходячие…
        — Я думал, вы с ней подруги,  — жестко напомнил он.
        — А она мне — подруга?!  — С каждой минутой Иви развозило все больше.  — Обоих мальчиков увела. Обоих!  — погрозила она непонятно кому пальцем.
        — Ладно… спокойной ночи.
        Прежде чем она успела опомниться, Филипп был уже в десятке метров от нее, направляясь к своей каюте. Услышал сзади: «Эй!», но не обернулся.
        Неужели даже этой щипаной пьяной рыжухе заметно, как скверно у него на душе?
        Скверно? Нет, это слово мало отражало переполнявшие сейчас Филиппа эмоции. Ему было дерьмово, гнусно, мерзко…
        Отвратительна была и Амелия, и эти парни — и он сам. Прежде всего — он сам, в первую очередь — он сам. Потому что всего только прошлой ночью он целовал ее живот, такой нежный, белый и гладкий, и ни о чем не думал, и ничего не соображал, переполненный даже не страстью — чувством еще более примитивным и первобытным — дикой, животной похотью. И потому что сейчас не мог не думать о том, что происходит в эту самую минуту в «мастер-каюте», не представлять себе это во всех подробностях…
        А думать надо было о другом — о том, что приняв у него на глазах наркотик, Амелия фактически бросила ему вызов, и нужно на него ответить, причем ответить так, чтобы у нее раз и навсегда отпала охота делать это.

        Заснуть не получалось — организм словно забыл, что такое сон. Голова была ясная, эмоции постепенно ушли, уступив место спокойному трезвому расчету. Филипп лежал, закинув руки за голову, еще и еще раз продумывая все, что предстояло сделать утром — каждое слово, каждое действие…
        Было часов шесть и жалюзи на окне уже обозначились светлыми полосками, когда в дверь постучали. Еще даже не открыв, по этому громкому бесцеремонному «Тр-р-р!» он уже знал, кто это.
        Веселая, с растрепанными волосами, в криво застегнутом коротеньком халатике, Амелия явно еще не совсем протрезвела.
        — Решила к тебе зайти — а то ты был такой гру-устный, когда я с этими ребятишками уходила!  — начала она с порога, проскальзывая внутрь каюты.  — Ну, не дуйся!  — попыталась взъерошить ему волосы.
        — Пошла вон!  — Филипп перехватил ее руку и оттолкнул.
        — Ты чего?!  — пьяно рассмеялась Амелия.  — Ревнуешь, что ли?
        На шее у нее виднелись следы помады — наверное, кто-то поцеловал ее сначала в губы, потом туда. И запах — смесь спиртного, духов и спермы, тошнотворный и омерзительный. Даже не помылась, черт бы ее побрал!
        — Меня от тебя тошнит!  — сказал он, на сей раз — абсолютную правду.
        — Че-его?!
        — А того!
        — Тоже мне, чистоплюй хренов!  — она презрительно скривилась.  — Я-то тебя, дурака, пожалеть решила!
        — Обойдусь!
        — Ну, как знаешь!  — снова рассмеялась она. Неожиданно качнулась вперед и, когда Филипп невольно подхватил ее, скользнула рукой между их телами.  — А ведь у тебя стои-ит на меня! И сейчас стоит, что бы ты там не выступлял!
        — Убирайся!  — он оторвал ее от себя и отступил на шаг.
        Амелия продолжала смеяться.
        — Уходи, слышишь!
        — У-уу!  — она сделала ему «козу».
        Пальцы ее левой руки тем временем потянулись к пуговкам халата — медленно, провоцируя и поддразнивая. Одна пуговка… вторая… и в этот момент Филипп схватил ее за плечи и развернул спиной к себе. Она успела лишь возмущенно взвизгнуть — он отворил дверь и выпихнул ее наружу, толкнув напоследок так, что она долетела до перил. Захлопнул дверь, прислонился к ней спиной.
        Из-за двери раздался новый взрыв смеха, и наступила тишина.
        Он взглянул сквозь жалюзи — у перил уже никого не было.

        Стук в дверь каюты, где жили Генрих и Мария, раздался в полдевятого. Время, конечно, не такое уж раннее, но если учесть, что спать Генрих лег часа в три, то шевелился он еще с трудом, а соображал — тем более.
        — Ну кто там еще?!  — сонным голосом рявкнул Генрих.
        — Господин Вайнтрауб, это стюард. Капитан яхты просил вас срочно зайти к нему.
        — Что случилось?
        — Он вам все сам объяснит.
        За столом в капитанской каюте сидели двое: сам капитан, невысокий худощавый баск по имени Джако Ампаро, и Филипп.
        — Садитесь пожалуйста, господин Вайнтрауб,  — указал на стул капитан.
        Генрих сел. На его физиономии было написано, что он заинтригован происходящим и с нетерпением ждет, что же будет дальше.
        — Господин Вайнтрауб,  — начал капитан.  — Не знаю, сообщила ли вам госпожа фон Вальрехт, что ее отец, мистер Трент, еще до начала плавания выдвинул одно категорическое условие: на борту «Эсперанцы» не должно быть никаких наркотиков.
        — А в чем, собственно, дело?  — Генрих насторожился.
        — По нашим данным, у вас имеется некоторое количество наркотических средств.
        — В чем дело?  — повторил Генрих с раздражением и оперся о стол, словно собираясь встать.  — Я гость Эйми фон Вальрехт, а не…
        — Сядьте, пожалуйста, господин Вайнтрауб!  — перебил его Филипп.  — Владельцем яхты является мистер Трент, и его распоряжения здесь должны выполняться неукоснительно.
        — А вы тут при чем? Вы же телохранитель Эйми!
        — Прежде всего, я работаю на мистера Трента.
        — Я не буду ни с кем говорить без моего адвоката!  — Генрих снова попытался встать.
        — Сядьте, господин Вайнтрауб, мы здесь не в полиции!  — резко ответил Филипп.
        Про полицию он упомянул не зря — год назад Генрих был задержан во время рейда, проведенного полицией в одном из ночных клубов, и, поскольку у него обнаружили психотропные средства в количестве, превышавшем допустимое для личного употребления, препровожден в участок. Прибывший туда адвокат Генриха назвал этот инцидент «печальным недоразумением», но штраф все же пришлось уплатить.
        Потому Филипп и заподозрил в первую очередь именно Генриха, но до сих пор у него нет-нет, да и мелькало сомнение: а вдруг он ошибся и таблетки Амелии дал кто-то другой?! Но теперь, увидев выступивший на лбу Вайнтрауба пот и услышав требование вызвать адвоката, больше не сомневался…
        Взглянув на Ампаро, он едва заметно кивнул — капитан понял, что слово за ним.
        — Мистер Трент распорядился каждого, кто пронесет на «Эсперанцу» наркотики, высаживать в ближайшем порту.
        — Но послушайте,  — с нервной улыбкой Генрих пожал плечами.  — Это какое-то недоразумение! Меня никто ни о чем не предупреждал! Ну да… я взял для себя немного таблеток,  — он растерянно рассмеялся,  — для себя, развлечься.
        — Для себя? И только?!  — снова вступил Филипп.
        — Но Эйми сама меня попросила! Мне неудобно ей было отказать!
        — Ближайший по курсу порт — Зарзир,  — вмешался капитан.  — Это в Тунисе. Небольшой городок — пара мечетей, отель… кажется, трехзвездочный…
        — Но послушайте!  — не выдержал Генрих.
        — Вы хотите высадиться там — или предпочтете отдать нам все имеющиеся у вас запасы наркотиков?
        — Какие запасы, у меня всего-то дюжина таблеток осталась! Да, я…
        — А Катарине тоже вы наркотики дали?  — быстро спросил Филипп.
        — Да при чем тут я?! Я к «ангельской пыли»[9 - «Ангельская пыль» — наркотик, препарат фенциклидина.] в жизни не прикасался!
        «Ангельская пыль»? Филипп надеялся, что Генрих скажет что-то еще, но в этот момент дверь распахнулась.
        — Что здесь происходит?!  — Амелия влетела в каюту и остановилась, обводя взглядом собравшихся. Ноздри ее раздувались, глаза горели яростным блеском.  — Что это вы тут за судилище устроили, я вас спрашиваю?!
        — Эйми, они…  — обрадованно повернулся к ней Генрих.
        — Мы с вами обо всем договорились,  — перебил его Филипп, встал и шагнул к баронессе. Сказал негромко:
        — Давай выйдем!
        — Никуда я отсюда не пойду!  — выкрикнула она.  — Пусти!  — попыталась оттолкнуть его в сторону.
        — Я сказал — давай выйдем,  — повторил он резче, хватая ее за плечо. Амелия замахнулась, целясь дать ему оплеуху, а когда он перехватил ее руку, ударила коленом, лишь на пару дюймов промахнувшись мимо чувствительного места.
        И тут у Филиппа словно что-то взорвалось внутри. Обхватив баронессу так, чтобы обуздать обе ее руки, он не то вынес, не то вытолкал ее из каюты.
        В первую секунду она не сопротивлялась — очевидно, от неожиданности, но потом начала остервенело брыкаться и выкручиваться. Не обращая на это внимания, Филипп протащил ее по палубе до своей каюты и с силой впихнул внутрь. Амелия отлетела в противоположный угол, не удержавшись на ногах, рухнула на кровать — и тут же сжалась, выставив перед собой руки, как обороняющаяся кошка, готовая ударить когтями.
        — Не тронь меня!
        — Очень надо!
        Дотянувшись до стула, Филипп переставил его на середину каюты и сел на него верхом, скрестив на спинке руки.
        — Чего тебе от меня надо?  — тяжело дыша и глядя на него с яростью, спросила она, тоже садясь.
        — Ничего. Чтобы ты не мешала мне делать мою работу.  — Он сумел уже нацепить на себя привычную невозмутимую маску, хотя внутри все кипело от злости.
        — Какую работу? Над людьми издеваться?!
        — Этот человек пронес на судно наркотики, и ты об этом прекрасно знала!
        — Подумаешь, несколько таблеток! Ты просто решил отомстить мне за вчерашнее — за парней за этих!
        — Не собирался!
        — Можно подумать!  — презрительно бросила Амелия.  — Да ты ночью от ревности совершенно озверевший был, что я — не видела?!
        Сучка! Самоуверенная сучка, уверенная, что она — пуп земли, и весь мир крутится вокруг нее. Что ж… скоро ока поймет, что ошибается!
        — Знаешь что, дорогая,  — начал Филипп обманчиво-мягким, почти ласковым голосом,  — меня совершенно не интересуют твои постельные дела.
        — Ври больше! Что я — не видела?!
        — Только учти, что я из твоего, так сказать, списка отныне выбыл!  — закончил он резко.
        — Из какого еще списка?  — она сдвинула брови.
        — Трахать я тебя больше не стану, вот что! Так что если у тебя снова засвербит — справляйся без меня! Думаю, ты найдешь, к кому обратиться!
        — Че-его?!  — неверяще уставилась на него Амелия.  — Ты что думаешь — ты мне хоть вот столечко нужен?!  — показала она сложенные щепоткой пальцы.
        — Да вот я сам удивляюсь, чего ты ко мне лезешь, будто я медом намазан?! И подруга эта твоя, Иви, тоже чуть ли не из трусов выпрыгивает!
        — Урод паршивый!
        — Так что ко мне ночью больше не являйся — выгоню к чертовой матери! Если я трахаю женщину, которая находится в, так сказать… публичном пользовании, то предпочитаю это делать тогда, когда мне самому хочется, а не тогда, когда ей вдруг приспичило!
        По сузившимся глазам Амелии он видел, что его слова попали в цель, и испытывал от этого злорадное удовлетворение — вот тебе, получай!
        — Позапрошлой ночью непохоже было, что тебе чего-то там не хотелось!
        — Ну, если баба сама в постель ко мне прыгает — чего ж не пожалеть!  — усмехнулся он.  — Но с меня этих забав довольно. От такой, как ты, что угодно подцепить можно, а мне потом не улыбается по врачам бегать!
        Если бы взгляд обладал способностью убивать, Филипп уже валялся бы на полу, скорчившийся и бездыханный.
        — Сволочь!  — Амелия сморщилась, затрясла головой, словно в попытке найти какое-то подходящее слово, но лишь повторила сдавленным голосом: — Сволочь ты поганая!
        На лице у нее появилось странное выражение — не обиды, даже не ненависти, скорее растерянности. Оно продержалось несколько секунд, но этого Филиппу хватило, чтобы опомниться.
        Господи, что он тут делает? Воюет с глупой девчонкой, пытаясь побольнее хлестнуть ее словом?!
        Злость исчезла, словно ее и не было. Смотреть на побледневшее ненавидящее лицо Амелии стало неприятно.
        — Ладно.  — Он встал. Вздохнул, хотел добавить что-то еще, но сказал только: — Поговорили…  — повернулся и вышел.

        То, как бесцеремонно Филипп выволок из капитанской каюты Амелию, произвело на Генриха впечатление. Больше качать права он не пытался — принес и отдал оставшиеся у него шесть таблеток амфетамина.
        Заодно Филипп спросил его о Катарине и «ангельской пыли». Генрих запираться не стал, решив, очевидно, что сказав «а», следует сказать и «б».
        Выяснилось, что в Бриндизи, в ночном клубе, Катарина с Артуром встретили знакомых, и те ее угостили сигаретой. Она думала, что там марихуана — а оказалось, что сигарета с «ангельской пылью».
        Дальше Филиппу можно было не объяснять. Перед отъездом из Штатов он проштудировал пару справочников по наркотикам и поэтому знал, что «ангельская пыль», в отличие от большинства наркотиков, выводится из организма очень долго — неделю, а то и больше. Причем все это время у человека возможны внезапные вспышки агрессивности, истерики и состояние, когда он, что называется, «себя не помнит».
        По словам Генриха, Артур в Валетте купил транквилизаторы, сейчас дает их своей подруге и надеется, что еще несколько дней — и все придет в норму.
        Что ж, оставалось только радоваться, что сигарета с «ангельской пылью» не попала к Амелии — трудно себе представить, что могла бы во время приступа натворить женщина с таким бешеным темпераментом, как у нее.

        Амелия, похоже, объявила ему бойкот — не заговаривала с ним и даже в его сторону старалась не смотреть.
        Из ее разговора с Иви Филипп узнал, что он наглый хам, которому она «ну да, разок кое-что позволила». После чего он, оказывается, «возомнил о себе невесть что и стал закатывать отвратные сцены ревности». В постели же он «ничего особенного — впрочем, что от такого типа ждать: горилла — он горилла и есть».
        Беседа проходила на французском языке; сам Филипп при этом сидел неподалеку от подруг и читал очередной детектив из купленных в Ла-Валетте. Головы от книги не поднимал, но краем глаза видел и то, с каким любопытством посматривает на него Иви, и сердитые взгляды, которые Амелия, не удержавшись, пару раз бросила в его сторону.

        Глава восемнадцатая

        Круиз продолжался своим чередом.
        Они посетили Зарзир, тот самый городок в Тунисе, которым капитан Ампаро припугнул Генриха, на самом деле — симпатичное курортное местечко с красивым пляжем. После этого «Эсперанца» пошла вдоль африканского побережья.
        К развлечениям пассажиров добавилось подводное плавание. Филипп тоже не удержался и пару раз поплавал с ластами и маской — впечатление осталось незабываемое: чистая, пронизанная солнцем вода, снующие у самого лица разноцветные рыбки и медленно колышущиеся у самого дна водоросли.
        Амелия купалась до посинения, с риском сломать ногу лазила по скалам на необитаемых островках и по-прежнему часами гоняла на гидроцикле, соревнуясь в скорости с Крисом и Грегом. Но, похоже, то, что произошло в ночь празднования ее дня рождения, осталось для нее лишь случайным эпизодом — «до тела» парни больше не допускались.

        Бизерта… Аннаба… Алжир… Оран… Гибралтар…
        Конечной точкой путешествия должна была стать Ницца. У Кристы, подружки Макса, была вилла неподалеку от Вильфранш-сюр-мер, и она пригласила всю компанию после окончания круиза пожить там несколько дней.
        Картахена… Барселона… Марсель.
        Генрих не забыл своего обещания относительно «дыры», где проводятся подпольные боксерские матчи, и утром того дня, когда «Эсперанца» должна была прибыть в Марсель, объявил, что созвонился с организаторами боев и заказал ложу. Выезд в семь вечера, просьба не опаздывать!
        Желающих оказалось столько, что они еле разместились в трех такси. Филиппу удалось сесть в ту же машину, в которую уже влезла Амелия. Увидев его рядом, она демонстративно отвернулась к окну.
        Место, куда их привезли, выглядело не слишком вдохновляюще: вдоль плохо освещенного проезда сплошной стеной тянулись невысокие строения, похожие на гаражи или склады. Но Генрих уверенно сказал:
        — Это здесь!  — подошел к металлической двери ближайшего строения и нажал кнопку звонка.
        Минуты через две раздался лязг засова. Генрих бросил в приоткрывшуюся дверь несколько слов, обернулся и махнул рукой:
        — Пойдемте!
        Вслед за встретившим их человеком они проследовали в большое помещение со сводчатым потолком, напоминавшее маленький цирк, только не круглый, а четырехугольный. Посредине находилась посыпанная опилками и обрамленная невысоким барьером площадка, с трех сторон ее окружали «трибуны» из расположенных ступенями длинных дощатых лавок.
        Четвертая сторона четырехугольника была отведена под так называемые «ложи» — на отгороженном перилами возвышении стояли столики, покрытые бумажными скатертями и окруженные черными пластиковыми креслами. Между собой ложи разделялись фанерными перегородками. Две были уже заняты, третья, слева, свободна. Именно туда и повел их сопровождающий.
        В затхлом воздухе отдавало кисловатым запахом дешевого вина и опилками. Трибуны были уже частично заполнены, в основном мужчинами, и появление стайки молодых, нарядно одетых женщин, не могло не вызвать интереса. С нескольких сторон засвистели, кто-то весело крикнул: «Эй, трясогузочка, обернись!»
        Амелия приняла выкрик на свой счет; не обернулась, конечно, но бедра ее качнулись еще соблазнительнее. Сегодня на ней был голубой комбинезон, расшитый блестящими стразами и оставлявший открытыми плечи — как раз подходящее зрелище для толпы скучающих в ожидании боксерского матча мужиков.
        Ждать пришлось недолго. Едва они успели разместиться в ложе, как на арену выбежал щуплый человечек в клоунском наряде, вскинул вверх руки и неожиданно зычным для его комплекции голосом возвестил:
        — Мы начинаем!!!
        Ничего нового в Последовавшем затем зрелище для Филиппа не было — ему приходилось видеть нечто подобное и раньше, в его бытность в Париже.
        Под истошные крики публики «Давай! Давай!» пары бойцов сходились в центре площадки и колотили друг друга; разрешались удары ногами и головой, никаких перчаток — лишь кисти рук у них были обмотаны бинтами. Трехминутные раунды продолжались до тех пор, пока один из дерущихся не «выпадал» в нокаут.
        Между скамьями, собирая ставки, сновали подростки в красных футболках. К ложам тоже был приставлен такой паренек, а в дополнение — девушка в красном открытом топике и мини-юбке, обеспечивавшая «элитных» посетителей вином и горячительными напитками.
        Рассчитана каждая ложа была человек на шесть-семь, а не на одиннадцать, как получилось в их случае — в результате кресла стояли почти впритык, и Филиппу пришлось сидеть у самой лестницы. Каждый раз, когда появлялась официантка с подносом, он вынужден был вставать, пропуская ее.
        Амелия и компания развлекались вовсю: то и дело подзывали официантку и заказывали новые порции спиртного; делали ставки, обсуждали достоинства бойцов, а во время схваток истошно орали «Давай!», добавляя крепкие выражения по меньшей мере на трех языках.
        После пяти поединков наступил короткий антракт, затем на арену снова выскочил клоун и гаркнул:
        — А теперь — внимание! Победителем следующего матча сможет стать любой из вас! А вот и приз!  — он поднял над головой пачку купюр.  — Для того чтобы получить его, надо победить нашего бойца — Малыша Леона!
        Малыш Леон — коротко стриженый молодой парень в тельняшке — появился из-за занавески и вскинул руки, приветствуя публику, после чего, поигрывая мышцами, обошел арену, пока клоун продолжал надрываться:
        — Ну, кто хочет сразиться с Малышом Леоном?! Смелее, смелее!
        С одной из трибун, подбадриваемый выкриками приятелей, начал спускаться высоченный небритый мужик лет сорока. С разных сторон послышалось «Давай!», и к тому моменту, как мужчина ступил на арену, отдельные выкрики превратились в дружное скандирование — симпатии публики были явно на его стороне.
        Увы, здоровяк не продержался и одного раунда. Ни рост, ни длина рук, которыми он безуспешно размахивал, не помогли ему избежать быстрых ударов левой — основного «оружия» Малыша Леона. Довершил дело сильный пинок ногой, после которого здоровяк припал на одно колено, попытался встать — но два мощных, последовавших почти без интервала удара отбросили его назад и повалили на спину. Больше вставать он не пытался, пока клоун, он же рефери, не объявил его побежденным, и лишь потом с трудом поднялся и пошел по лестнице к своему месту.
        А клоун уже вызывал следующего смельчака:
        — Что ж, этому приятелю не повезло, но приз остался!  — он махнул пачкой купюр,  — Теперь, чтобы получить его, нужно сразиться с Черным Джеком — поприветствуем Черного Джека!
        Черным Джеком оказался здоровенный негр — голый до пояса, в коротких белых штанах. Кожа его, очевидно чем-то намазанная, блестела в свете ярких ламп, подчеркивая могучую мускулатуру.
        — Ну, кто готов померяться с Джеком силой? Давайте, смелее, приз вас ждет!  — подначивал клоун.
        В этот момент Филиппа бесцеремонно похлопали по плечу:
        — Пропусти, мне в туалет надо!
        Он встал, отступил, чтобы Амелия могла пройти. Она протиснулась мимо, Филипп уже собирался сесть — и в этот момент толчок в спину заставил его качнуться вперед и пробежать несколько шагов вниз по лестнице.
        — Давай!  — заорала она вслед.
        Чудом не вылетев на арену, он все-таки сумел удержаться на ногах; затормозил, обернулся — смеясь, баронесса отсалютовала ему бокалом.
        — Давай!
        — Давай!!  — подхватили с трибун.
        Филипп замер в растерянности. Что теперь делать? Вернуться в ложу?
        Он представил себе, как сейчас скажет: «Извините, я просто споткнулся!» и пойдет обратно наверх. И свист, и взгляды, которых он не увидит, но от которых будет гореть спина…
        А драться — это именно то, чего она добивается.
        Что ж — он будет драться. Все лучше, чем чувствовать себя оплеванным!
        Он, не торопясь, снял пиджак, чуть подумав — рубашку, сложил это все на барьере. И взглянул на своего будущего противника. Тот улыбался — едва заметно, но в его улыбке так и читалось полупрезрительное: «Ну вот, еще один!»
        Кулаки Филиппа сами сжались от ярости, словно этот полуголый намасленный парень был специальным посланником Амелии, призванным, чтобы унизить его и втоптать в грязь. Словно перед ним стояла сама Амелия…
        Очевидно, эта ярость отразилась у него на лице — его противник перестал улыбаться и шагнул вперед.
        Пожимать друг другу руки тут было не принято. Они сошлись в центре площадки, рефери сделал отмашку и тут же отскочил. Черный Джек мгновенно бросился вперед. Филипп еле успел блокировать мощный удар правой, но при этом вынужден был отступить на пару шагов.
        Сука!
        Нет, больше он не отступит! Следующий удар Филипп уже встретил своим, не менее мощным, целясь в черное лоснящееся лицо, воплощавшее в себе сейчас все, что он ненавидел.
        Дальнейшее он помнил плохо. Ярость кипела в крови, в ушах шумело; выкрики с трибун, свист — это осталось где-то далеко, за гранью восприятия. Несколько раз он падал от ударов противника, но тут же вскакивал, подбрасываемый все той же заполонившей каждую клетку его тела исступленной животной яростью. Наверное, так чувствовали себя легендарные берсерки.
        В какой-то момент Филипп увидел, что его рука залита кровью. Его собственной? Противника? Неважно!
        Когда ненавистное лицо, маячившее перед глазами, вдруг исчезло, он даже не сразу понял, что произошло. Быстро повернул голову — где он, куда делся?!  — и только потом пришел в себя.
        Черный Джек лежал навзничь на краю площадки, и клоун, склонившись над ним, отсчитывал:
        — …Три… Четыре… Пять…
        На счет «Восемь» боец попытался привстать, но снова рухнул на опилки.
        — Девять… Аут!
        Все… Все кончено…
        Радости не было — лишь ощущение потери, словно исчезнувшая незаметно ярость оставила за собой не заполненную ничем пустоту. Накатила боль, которой Филипп до сих пор не чувствовал. Саднили костяшки пальцев — в отличие от бойцов, «смельчакам» из публики никто не обматывал кисти бинтом; голова гудела, левый глаз заплыл и почти ничего не видел.
        Во рту стоял вкус крови. Он провел рукой по губам, на пальцах остались алые мокрые следы. Майка тоже пестрела красными пятнами.
        Филипп обернулся. Амелия по-прежнему стояла на лестнице с бокалом в руке. На лице — восторг, почти экстаз; сверкающие глаза, торжествующая улыбка — ему хватило одного взгляда, чтобы увидеть все это.
        Он подошел к барьеру, взял пиджак и рубашку. Надевать их было нельзя, сначала надо смыть кровь.
        Клоун что-то крикнул, но Филипп, не обращая на него внимания, пошел к лестнице. С каждым шагом идти становилось все труднее, боль вспыхивала в новых и новых местах.
        По мере его приближения лицо Амелии вытягивалось. Улыбка исчезла, глаза стали испуганными. Он подошел вплотную и смерил ее взглядом; сказал тихо, чтобы слышать могла только она:
        — Сука!
        И пошел дальше, наверх, туда, где виднелся указатель туалета.

        Одного взгляда в зеркало Филиппу хватило, чтобы оценить и расквашенную губу, и распухшую побагровевшую скулу, и превратившийся в узкую щелочку левый глаз — удар правой у парня был просто убийственный! И кровь, продолжавшую стекать по подбородку и капать на майку…
        Сука! Одна улыбочка эта ее торжествующая чего стоила!
        Ладно, черт с ней — сейчас надо думать о том, как побыстрее кровь смыть. В таком виде его и в такси не возьмут.
        Но прежде всего он проковылял к писсуару — подпирало так, что не было никаких сил терпеть.
        Ффу-ух-х! Сразу стало полегче. Теперь уже можно жить…
        Услышал, как позади открылась дверь. Стук каблуков, знакомый запах духов… ну конечно, кто еще, кроме баронессы фон Вальрехт, способен бесцеремонно вкатиться в мужской туалет!
        Филипп обернулся.
        Амелия смотрела на него испуганными глазами, в руке ее по-прежнему был зажат наполненный бокал.
        — У тебя из носа кровь!  — растерянно сказала она.
        — Да, кровь… А ты чего хотела, когда меня подставляла?!  — Говорить было больно, слова из-за разбитой губы получались невнятно-шепелявыми.  — Стерва! Знала, что добром я драться не пойду, и решила по-своему сделать?!
        — У тебя кровь течет…  — повторила она жалобно, будто и не услышав того, что он сказал.
        — Знаю,  — огрызнулся Филипп.
        Провел рукой под носом — на ней остались красные полосы. Заодно задел губу, снова почувствовал во рту вкус железа и пошел к раковине.
        — Тебе надо к врачу — послышалось сзади.
        — Обойдусь!  — он включил воду на полную мощность и сунулся лицом под струю.
        Выпрямился, взглянул на себя в зеркало. Да, видок еще тот…
        Почувствовал неуверенное прикосновение к плечу и обернулся.
        — На, выпей!  — Амелия протянула ему бокал.
        Он взял его и демонстративно, тоненькой струйкой, вылил себе под ноги — так, что брызги плеснули ей на туфли. Тут же пожалел об этом — глоток чего-нибудь холодного сейчас бы не помешал — и со злостью спросил:
        — Интересно, что ты туда подсыпать успела, чтобы мне еще получше напакостить?
        — Я… ничего… это просто вино было…  — Филипп не ожидал, что она вдруг беспомощно всхлипнет.  — У тебя кровь,  — повторила она, уже в который раз.
        Ах, да — Трент же говорил, что она крови боится! Вот оно что! Поэтому она и белая вся, и вид такой, словно сейчас, прямо тут, на пол грохнется.
        — Ты только в обморок не падай, пожалуйста,  — быстро сказал он.
        — Нет… я… Не сердись, пожалуйста, я не думала, что так выйдет!  — тоненько и жалобно зачастила Амелия.  — Я думала, ты его легко победишь… Я не хотела, я не думала, что будет кровь!  — В голосе ее послышалось отчаяние — чуть ли не обида.  — Мы с тобой в ссоре были, и я подумала, что если ты приз выиграешь, то мы помиримся,  — она снова всхлипнула.  — Я не хотела ничего плохого, я просто хотела, чтобы мы помири-ились!
        — Господи, с кем я связался?!  — Филипп невольно рассмеялся.  — Тебе что — десять лет? Поссорились, помирились…
        — Пожалуйста, поехали к врачу!
        — Да не нужен мне никакой врач!
        Толком сердиться уже не получалось — нелепые объяснения Амелии заставили его в который раз осознать, что, несмотря на свой рост и вид, она совсем еще молоденькая девчонка, при этом, что называется, «без царя в голове», и нередко сначала делает что-то — а потом уже дает себе труд подумать.
        Почувствовав его слабину, баронесса прибодрилась, к ней стремительно начала возвращаться обычная самоуверенность.
        — Как это — не нужен?! У тебя кровь идет! Откинь голову — я в кино видела, так делали!  — Подойдя вплотную, попыталась запрокинуть ему голову назад.
        — Не лезь!  — Филипп отпихнул ее локтем.  — Не тронь меня!
        Отойдя к умывальнику, он еще раз сполоснул лицо; кое-как натянул рубашку — пиджак и галстук решил не надевать.
        — Ладно, пошли.

        Слава богу, в ложу Амелия возвращаться не собиралась, сразу повела его к выходу, болтая при этом без устали:
        — Я твой приз забрала, он у меня… И еще на тебя поставила, я тебе половину выигрыша отдам… Там много получается, почти тысяча долларов!
        Идти было трудно. Каждое неловкое движение вызывало вспышку боли под ложечкой, после которой приходилось дышать короткими неглубокими вдохами.
        — …Сейчас мы доберемся до врача — он тебе даст что-нибудь… У тебя очень болит? Как ты думаешь, ты послезавтра уже машину вести сможешь? А то послезавтра мы в Ниццу прибываем…
        — Слушай, заткнись, а?  — попросил Филипп.  — Мне говорить больно.
        Амелия тут же послушно замолчала и пошла рядом, испуганно-сочувственно поглядывая на него.
        На улице было тепло, веял легкий приятный ветерок и пахло бензином — после прокуренной духоты зала этот запах казался свежим и бодрящим. Вдалеке виднелось что-то похожее на шоссе — мелькали фары стремительно проносившихся машин, горели фонари.
        — А ты здорово дерешься!  — не выдержав молчания, снова прорезалась Амелия.  — Это ты в армии научился, да?
        — Да.
        — А…
        Он взглянул на нее — этого хватило, чтобы она снова заткнулась.
        В том, что первый попавшийся таксист согласится посадить к себе в машину подозрительного типа с разбитым лицом, Филипп сомневался и думал, что сейчас предстоит уговаривать, платить втридорога. Но он недооценил Амелию — едва завидев свободную машину, она, размахивая руками, ринулась под колеса. Он еле успел схватить ее и дернуть обратно.
        Таксист остановился и высунулся:
        — Мадемуазель, вам нужна помощь? Этот человек к вам пристает?
        — Нет! То есть… ну садись в машину, что ты стоишь?!  — подтолкнула она Филиппа и полезла следом.  — Нам нужно к врачу, видите, у него…
        — Не надо мне никакого врача, обойдусь!  — перебил он.  — Поехали на яхту!
        — Ты что?..  — начала она.
        — Хватит, ты свое дело уже сделала!  — бросил Филипп, в дополнение к словам ладонью припечатал ей рот и обернулся к водителю.  — К черту врача. Поехали в порт,  — сказал он на чистом французском языке и добавил, кивнув на безмолвно вылупившую на него глаза Амелию: — Бабы… Сначала сама меня в драку втянула — а когда мне из-за нее нос разбили, истерику закатывает. Крови она, видите ли, боится!
        Шофер понимающе кивнул и тронулся с места. Только теперь Филипп убрал руку со рта баронессы. Но та продолжала молчать, ошалело уставившись на него.
        — Ты что,  — наконец спросила она шепотом, уже по-английски — между собой они обычно общались на этом языке.  — Ты что — французский знаешь?!
        Он не счел нужным отвечать.

        — Ты что — действительно французский знаешь?  — спросила Амелия снова, когда они, высадившись из такси, шли по пирсу.
        — Да.
        — А…
        — А если тебя интересует, слышал ли я, что я хам и горилла и в постели ничего не стою — то да, слышал.
        — Не подслушивай — ничего неприятного о себе не услышишь, так всегда моя мама говорит,  — ничуть не смутилась она.
        — Я не подслушивал: Вы над самым ухом трындели,  — огрызнулся Филипп.
        — И потом, я не сказала «ничего не стоишь», я сказала «ничего особенного»…  — Они дошли до яхты, и Амелия сочла нужным замолчать.
        Матрос у трапа удивленно взглянул на них, но ничего не сказал.
        Филипп свернул в сторону своей каюты, она не отставала. Не подействовал даже выразительный взгляд — чего, мол, прешься?
        Он понимал, что, «расшифровавшись» с французским, открыл ящик Пандоры, и Амелия теперь не отвяжется с вопросами. И отмолчаться не удастся, будет настырно лезть. Но уж очень надоели эти детские игры с «непониманием»!
        — А откуда ты знаешь так хорошо французский?  — снова принялась она за свое, едва они зашли в каюту.
        — Я шесть лет прожил в Париже.
        Больше всего Филиппу сейчас хотелось остаться одному, раздеться и вытянуться на койке. Но баронесса явно не разделяла его планов — едва войдя в каюту, она скинула туфли, влезла с ногами на постель и устроилась в изголовье, подсунув себе под локоть подушку.
        — А что ты там делал — в Париже? Тебе выпить заказать?  — потянулась она к телефону.
        — Учился.  — Предвидя следующий вопрос, добавил: — В Сорбонне. Закончил. Диплом имею. Психолога. Что еще?!
        — А… Ты-ы?!!!
        — Я!
        Недоверие, прозвучавшее в ее вопросе, взбесило его. Ну да, конечно, он же «горилла»!
        Больше не обращая на нее внимания, Филипп начал раздеваться. Каждое движение давалось с трудом. Выяснилось, что брюки изнутри измазаны кровью — на правой ноге, ниже колена, имелась здоровенная ссадина.
        Достав чемодан, он поискал аспирин. Не нашел, со злостью вывалил все содержимое на кровать — аспирин тут же обнаружился на самом дне.
        — А чего ты никогда не говорил, что ты… это… в Сорбонне учился и все такое?  — родила очередной вопрос Амелия.
        — Ты не спрашивала.
        — Но тебя же что спрашивай, что не спрашивай, ты все равно не отвечаешь!  — обиженно воскликнула она.
        — Слушай, дорогая, я сейчас не расположен ни с кем разговаривать. Шла бы ты к себе, а?
        С этими словами Филипп направился в ванную, надеясь, что к тому времени, как он вернется, в каюте уже будет пусто.
        Увы, надежды не оправдались. Амелия встретила его словами:
        — Ты весь в синяках, просто жуть какая-то! Так тебе выпить заказать?
        — Закажи стакан холодного молока,  — со вздохом сказал он.
        — Молока? Зачем?!
        Не дождавшись ответа, она хмыкнула и дернула плечиком, но позвонила и молоко заказала. А себе, естественно, вермут, с лимоном и со льдом.
        Филипп слышал это краем уха — стоя перед зеркалом, он мазал наиболее «выдающиеся» синяки обезболивающей мазью.
        — А чего это такое?  — раздалось сзади.
        Он обернулся. Оказывается, Амелия успела углядеть среди вещей, вытряхнутых им из чемодана, большой пакет в яркой цветной бумаге, и теперь крутила его в руках.
        — Это я тебе подарок купил,  — вынужден был сказать Филипп.  — Потом мы с тобой поругались, и…
        — Мне?!  — переспросила она.
        — Да. С днем рождения тебя.
        Конечно, сегодня, после всего, что она натворила, не самый подходящий день, чтобы дарить ей подарки — ну да ладно, чего уж там!
        Острые коготки впились в бумагу, кромсая ее.
        Он снова отвернулся к зеркалу; чуть сдвинулся в сторону, чтобы видеть, что происходит у него за спиной. Амелия разглядывала книгу — медленно открыла ее… перелистывает… начала что-то разглядывать вблизи, поднеся к глазам, лицо удивленное…
        Ну что же она молчит? Восьмое чудо света — потерявшая дар речи баронесса фон Вальрехт!
        В дверь постучали. Филипп открыл, взял у стюарда поднос и, проходя мимо кровати, поставил на тумбочку вермут. Сам же подошел к столу, высыпал на ладонь полдюжины таблеток аспирина и запил молоком.
        Он не услышал движения сзади, лишь почувствовал внезапно прижавшееся к спине теплое тело и руки, обхватившие его за плечи.
        — Филипп, милый… спасибо!  — Амелия поцеловала его в шею.  — Никто мне ничего такого не подарил, чтобы именно для меня… вот такое — а ты подарил… Спасибо тебе, ты… ты очень хороший! И не сердись больше на меня, ладно?!
        Она потерлась лицом об его спину, снова поцеловала; руки ее блуждали по его плечам, по груди — гладили, ласкали. Почти невольно, не думая о том, что делает, Филипп наклонил голову и прижался щекой к одной из этих рук — та сразу замерла, хотя вторая продолжала поглаживать его по груди.
        Ему мучительно захотелось повернуться, обнять Амелию и прижаться к ней. Не потому, что она привлекала его сейчас как женщина, а потому же, почему прижимаются друг к другу животные: лошади кладут голову на спину соседки, сбиваются вместе, в одну пеструю кучу, котята или щенки — чтобы почувствовать, что ты не один, ощутить рядом чье-то живое тепло.
        Ее сердце билось совсем рядом, и ласковые руки лежали у него на плечах… Филипп усилием воли стряхнул с себя это наваждение и повернулся, поцеловал ее в щеку.
        — Ну все. А теперь иди спать.
        — Ты не хочешь, чтобы я осталась?  — она словно почувствовала то, другое, не сказанное вслух.
        — Иди спать!  — Врать ему не хотелось.  — У меня все тело болит, у этого парня кулаки как из чугуна.  — Легонько подтолкнул ее, отодвигая от себя.
        Амелия спорить не стала — подошла к кровати, взяла книгу и направилась к выходу. На пороге обернулась:
        — Но ты точно на меня уже не сердишься?
        — Да не сержусь, не сержусь,  — Филипп усмехнулся,  — невозможный ты человек!

        Глава девятнадцатая

        Невозможный человек? Нет, это он сам — невозможный человек!
        Когда они прибыли на виллу «Лесли» в Вильфранш-сюр-мер, Кристина, как подобает хозяйке, начала распределять всех по комнатам. И естественно, хотела поместить Филиппа во флигеле для слуг. Но Бруни отозвала ее в сторону и попросила устроить его где-нибудь поближе — так, мол, полагается, у телохранителей есть свои правила… Неизвестно, что себе подумала Кристина, но расстаралась и поселила их рядом, в соседних комнатах.
        Ну и кому это было нужно? Он что — оценил, что она о нем позаботилась, что у него и комната с видом на море, и бар тут же? Как же, можно подумать!
        Тем же вечером Бруни поскреблась к нему в дверь. Когда он открыл, вошла и попросила:
        — Расстегни мне молнию на платье, там чего-то замок заело! (Ну любому мужику все сразу станет ясно, правда?!)  — Повернулась к нему спиной, и аж холодок по телу пробежал от предвкушения.
        Ну да, она соскучилась по нему — по его сильным руками, по большому мускулистому телу, даже по его грубоватым манерам. И по всему остальному тоже. В постели он на самом деле был очень даже ничего (и сам, небось, это знал — потому и обиделся на то, что она Иви сказала.)
        Его пальцы скользнули по спине, молния расстегнулась, и… и ничего!
        Бруни нетерпеливо обернулась — ну где же он? Белобрысый стоял в паре шагов от нее и ухмылялся.
        — Молнию не заело. Ты просто, наверное, неудачно ткань защемила.
        Не спрашивать же было напрямую: «Ты что, больше не хочешь со мной спать?» Неужели он до сих пор злится на нее из-за того, что тогда, в ее день рождения, получилось? Сколько можно?!
        Так она и ушла, несолоно хлебавши…

        Но это было единственной «ложкой дегтя». А «бочка меда» — Лазурный берег, шикарная вилла, отличная погода и подходящая компания. Хотя развлекались они все в основном порознь — встречались за завтраком, а потом разъезжались кто куда.
        В первый же день Бруни взяла напрокат белый кабриолет «Феррари» — самый подходящий транспорт для здешних мест. Точнее, взял Филипп: ей бы, без прав — кто дал?!
        За несколько дней они объездили чуть ли не весь Лазурный берег. Особой, заранее намеченной цели у этих поездок не было, Бруни просто нравилось ехать куда глаза глядят, по пути останавливаясь в маленьких городках с понравившимися названиями.
        В некоторых отношениях Филипп был идеальным спутником. Он не задавал дурацких вопросов вроде «А зачем тебе туда?» и вообще по большей части молчал. Как правило, шел где-то сзади, но Бруни знала, что если понадобится — он сразу окажется рядом, как это произошло, когда она столкнулась с троицей нахальных юнцов на набережной в Сен-Тропез. Эти парни, сидевшие за соседним столиком в уличном кафе, сделали ей какой-то забавный комплимент. Она ответила, они перебросились еще парой-тройкой фраз; допив кофе, Бруни встала, собираясь идти дальше — но не тут-то было! Парни обступили ее и предложили поехать вместе развлекаться.
        Она отказалась. Тогда они со смехом схватили ее за руки и попытались затащить в стоявшую рядом машину. Сначала она тоже смеялась, но потом поняла, что дело заходит слишком далеко. Обернулась — Филипп стоял в нескольких шагах от нее, прислонившись к каменному парапету.
        Звать на помощь не хотелось, но хватило одного ее взгляда, чтобы он шагнул к ним и быстрым движением оторвал от ее запястья руку одного из парней, отпихнул второго — отодвинул Бруни себе за спину и обвел «шутников» взглядом. Несколько секунд все стояли не шевелясь; физиономии у парней были обескураженные. Потом Филипп взял ее под руку и повел вдоль набережной.
        Уже в машине она сказала «Спасибо» — он молча пожал плечами. Не стал попрекать, что сама, мол, во всем виновата, как это сделал бы на его месте любой другой.

        Поехать всей компанией в кабаре решили в пятницу. Кто-то завел об этом разговор за завтраком, и остальные согласились, что это было бы неплохо.
        Генрих сказал, что знает в Ницце одно шикарное место, называется «Устрица», с обалденным шоу и классными девочками. Вечером, когда все собрались на террасе, он дал адрес этого «шикарного места» и, встав с кресла, скомандовал:
        — Ну, двинулись! Кто доберется последним, тот «черепаха» и оплачивает сегодняшний ужин — согласны?!
        Не дожидаясь ответа, заспешил вниз по лестнице.
        Бруни добежала до «Феррари» и оглянулась — Филипп не торопясь шел сзади.
        — Да шевелись ты чуточку быстрее, в конце-то концов!  — рявкнула она.
        Главное, даже сесть за руль и сделать вид, что сейчас она уедет без него, не получалось — ключ был у него!
        — Фили-ипп!  — топнула она ногой: машина Генриха уже выезжала за ворота!
        Филипп наконец добрался до «Феррари» и открыл дверь — Бруни мгновенно скользнула на сидение.
        — Поехали!
        — Пристегнись!
        Убедился, что она действительно пристегнулась, и лишь после этого тронулся с места.
        — Давай, поезжай быстрее!  — от нетерпения Бруни подпрыгивала на сидении.  — Ты что, хочешь, чтобы мы были «черепахой»?!
        — По этой дороге ночью можно ехать со скоростью восемьдесят километров в час,  — объяснил он.  — Вот выедем на автостраду, там разрешено сто десять.
        Ей захотелось убить его. Чем попало, немедленно — и побольнее.
        Но вместо этого пришлось жалобно заныть — авось, проймет:
        — Ну Филипп, ну миленький, ну давай быстрее! Пожалуйста, я тебя очень прошу!
        — Я и так еду быстрее. Видишь, восемьдесят пять на спидометре.
        И кто после этого невозможный человек?!

        «Черепахами» стали Крис, Грег и Иви. Бедняга Грег, сидевший за рулем, послушался Иви, которая посоветовала ему «срезать дорогу» — в результате минут десять блуждал по каким-то проселкам, чуть не задавил козу и поругался с местным жителем, ее владельцем. Выйдя из машины, вся троица наперебой стала рассказывать о своих приключениях, но уговор есть уговор: именно им предстояло теперь оплачивать сегодняшний ужин.
        Бруни вместе со всеми подшучивала над опоздавшими, но в глубине души знала, что если бы не случайность (то есть не дурацкий совет Иви), то «черепахой» бы стала именно она. И именно ей предстояло бы сейчас отвечать на шуточки окружающих. Никому же не объяснишь, что ее якобы телохранитель в ответ на все просьбы ехать быстрее и не подумал прибавить газу, и что его упрямство ей давно уже стоит поперек горла!
        Она до сих пор была зла на него — так зла, что ни видеть, ни слышать его не хотела. Правда, он и не претендовал на ее внимание — устроился поодаль, за небольшим столиком в глубине зала. Бруни постаралась сесть к нему спиной.

        Непонятно, с чего это Генрих счел «Устрицу» шикарным местом?! Граппа у них была действительно великолепная, жареный ягненок тоже выше всяких похвал, но все остальное — вы уж извините!
        Уже к середине представления она пришла к выводу, что местечко это весьма заурядное, а шоу — ничего особенного. На эстраду, где танцовщицы в пышных юбках изображали подобие канкана, все поглядывали лишь мельком. Крис и Грег флиртовали с Барбарой; Макс рассказывал анекдоты, а Иви — та вообще уставилась куда-то в сторону.
        Бруни оглянулась, чтобы узнать, что так заинтересовало ее, и увидела, что Филипп за своим столиком сидит уже не один. Напротив сидела женщина; лица ее было не видно, только темные волосы и желтое платье. Она жестикулировала, что-то рассказывая; белобрысый — слушал.
        — Интересно, что это за девка?!  — озвучила Иви вопрос, который мгновенно возник и у самой Бруни.
        — Понятия не имею!  — Она продолжала всматриваться.
        Он смеялся! Смеялся и выглядел от этого каким-то совершенно непривычным, веселым и помолодевшим! Бруни считанные разы видела, как он смеется…
        Сидеть с вывернутой шеей было неудобно. Поэтому она повернулась к столу, выпила еще рюмку граппы, съела канапе — и лишь после этого спросила:
        — Ну что — сидят?!
        — Сидят,  — с удовольствием доложила Иви.  — И он ее за руку держит. И улыбается. И говорит чего-то.
        Да кто это такая?! С первой встречной он бы так не сидел!
        — Ты чего?!  — прервала ее размышления Иви. Оказывается, Бруни, сама того не заметив, налила себе граппы в фужер вместо рюмки.
        Ей страшно хотелось снова обернуться и посмотреть, что там происходит, но Филипп сидел к ней лицом и мог заметить. И тут, внезапно и весьма некстати, свет в зале померк, зазвучала медленная лирическая мелодия. Начиналось выступление фокусника.
        Выглядело это красиво: одетый в серебристый костюм артист выпускал из ладоней огромных разноцветных бабочек; они кружились под музыку у него над головой, садились на плечи, исчезали и вновь появлялись. В другое время Бруни посмотрела бы такой номер с удовольствием, но сейчас ей хотелось лишь одного: чтобы представление побыстрее закончилось. Куда больше любых бабочек ее интересовало то, что происходило за столиком в глубине зала.
        Наконец артист в последний раз подбросил вверх бабочек, и они одна за другой растворились в воздухе.
        — Ну что?  — нетерпеливо спросила Бруни, едва загорелся свет.
        — А там пусто,  — присмотревшись, удивленно сказала Иви.  — Они ушли.
        — Как это?  — Бруни не поверила и оглянулась.
        За столиком действительно никого не было…
        Все еще не веря, она растерянно обвела глазами зал — и тут вдруг увидела, как Филипп появился из-за боковой портьеры. Бруни поспешно отвернулась, но успела заметить, что вид у него на редкость довольный.
        «Он что — пока все тут на бабочек смотрели, успел трахнуть ту девицу?!  — подумала она.  — Да нет, ну как же…»
        Ей самой, разумеется, случалось наскоро перепихнуться с понравившимся парнем где-нибудь в темном закутке — в ночном клубе или на дискотеке, но представить себе, чтобы Филипп — Филипп, весь из себя такой правильный!  — сделал нечто подобное, было просто невозможно.
        Или возможно?!
        Она снова оглянулась — «весь из себя правильный» как ни в чем не бывало усаживался за свой столик.
        Куда он ходил?!

        К тому времени, как принесли десерт, настроение у Бруни было начисто испорчено. Возможно, поэтому мороженое с ликером показалось ей тошнотворно-приторным — пришлось запить его парой бокалов шампанского.
        А тут еще это шоу дурацкое!
        На эстраду выскочила очередная порция тощих, как селедки, девиц — на сей раз топлесс, но с плюмажами на головах. Правда, с тем же успехом они могли быть и не топлесс — прикрывать им было все равно нечего.
        Неужели Генрих всерьез называл это «классными девочками»?! И где мужики? Почему только девки полуголые?! В общем, не кабаре, а какой-то паршивый кабак!
        Все это Бруни высказала вслух, не стесняясь в выражениях. К ее удивлению, никто из компании ее не поддержал, лишь Генрих хмуро взглянул на нее (самому, небось, стыдно, что в такую дыру их затащил) и попросил:
        — Иви, передай мне, пожалуйста, траппу!
        Иви с готовностью выхватила из-под носа у Бруни бутылку и протянула ему. Интересно, зачем Генриху пустая бутылка?! Тоже фокус хочет показать?!
        Но Генрих только покачал бутылкой, заглянул зачем-то внутрь и поставил ее рядом с собой.
        Девки-селедки с дурацкими плюмажами продолжали танцевать, но дальше, похоже, раздеваться не собирались. Это что — по ихнему, стриптиз?!
        И тут у Бруни возникла гениальная идея: она им сейчас покажет, что такое настоящий стриптиз! Что она — хуже этих худосочных девок?
        Только не хватает какой-нибудь «артистической» детали… А, вот это подойдет! Не долго думая, она стащила с плеч Иви шарф из золотистого шифона, которым та прикрывала свои тощие ключицы, и, помахивая им, двинулась к эстраде. Влезла по боковой лесенке наверх и встала на краю сцены, повернувшись лицом к залу; девицы с плюмажами сгрудились где-то сзади. Растянув над головой шарф, она взмахнула им и торжественно провозгласила:
        — Орр-ригинальный номер! Стр-рипти-из!!!
        В зале послышался удивленный гул.
        И в этот момент ее чувствительно ухватили за коленку. Бруни опустила глаза — ну так и есть, белобрысый!
        — Ну-ка, слазь немедленно!  — без всяких церемоний заявил он.
        — И не подумаю!
        — Слазь, говорю!  — повторил он угрожающе.
        Вместо ответа Бруни пнула его носком туфли. Одновременно одной рукой она помахала над головой шарфом, а другой — попыталась расстегнуть застежку на воротнике-«ошейнике».
        Получилось! Верхняя часть платья соскользнула до талии, но Бруни тут же кокетливо прикрыла грудь шарфиком и одной ногой изобразила танцевальное па — вторую мертвой хваткой держал за коленку Филипп.
        Ах, так?! Свободным кончиком шарфа она подразнила его как кота: пусть дернет — это тоже в номер впишется! Но вместо этого он схватил ее за руку и рванул к себе — так неожиданно, что она потеряла равновесие и рухнула прямо на него.
        От внезапного удара животом обо что-то твердое у Бруни вышибло дух. Лишь через пару секунд она пришла в себя и осознала, что болтается вниз головой на плече у белобрысого и что он с бешеной скоростью тащит ее куда-то.
        Держал он ее под колени, руки оставались свободны — ими она и замолотила что есть силы, извиваясь и пытаясь стукнуть обидчика. Но ударить удалось лишь пару раз — он перехватил ее левую руку и сжал.
        Сдаваться Бруни не собиралась, оставшейся на свободе рукой она вцепилась когтями ему в зад. Он крякнул и отпустил левую руку, но кара последовала немедленно: у нее аж в голове зазвенело от увесистого шлепка по прикрытым лишь легкими трусиками ягодицам. От неожиданности Бруни взвизгнула.
        — Вот так тебя!  — рявкнул Филипп, и последовал еще один удар.  — Получай!  — Еще удар.
        Она орала, извивалась, колотила его кулаками — все напрасно. Белобрысый держал ее мертвой хваткой, шлепки продолжали сыпаться, и она чувствовала себя абсолютно беспомощной.
        Внезапно удары прекратились, она грохнулась куда-то и в следующий миг поняла, что сидит в машине; руки зажаты — не шевельнуть, а белобрысый, навалившись на нее всем весом и сопя, что-то делает в районе ее живота. Недолго думая, Бруни изо всех сил вцепилась зубами ему в плечо. Вышло противно, полный рот тряпки, да и не помогло — он выпрямился, оставив пиджак висеть у нее в зубах.
        — Вот так. Сиди смирно!
        Она с трудом отплевалась от пиджака и только теперь поняла, что руки ее просунуты под натуго затянутый ремень безопасности, так что шевелить она может только пальцами.
        Белобрысый тем временем обошел машину и сел за руль.
        — Сволочь, гад, пусти — сидеть больно!  — проинформировала его Бруни.
        Сидеть было действительно больно — как в тот раз, когда она, чтобы позлить папочку, загорала нагишом на лужайке перед домом и слегка перележала кверху задом.
        — Сама виновата!  — огрызнулся Филипп, выезжая со стоянки.
        — Пусти-и!!!
        Он даже не взглянул на нее.

        Дурнота накатила волной. Еще секунду назад Бруни перечисляла все кары, которые ждут белобрысого, стоит ей только освободиться — и вдруг почувствовала, что желудок подступает к горлу. Щеки словно закололо маленькими ледяными иголочками.
        — Останови…  — с трудом вымолвила она и потянулась к дверце, пытаясь высунуть голову наружу, но он резко дернул ее обратно.
        — Сиди смирно!
        Сил сдерживаться уже не осталось, она успела лишь нагнуться вперед, насколько позволял ремень.
        — …твою мать!  — зарычал Филипп.  — Ты что?!
        Наконец рвота прекратилась, но Бруни сидела, по-прежнему наклонившись вперед. Навалилась дикая слабость, не было сил даже держать глаза открытыми.

        Остальное вспоминалось короткими разрозненными отрывками, похожими на кадры из фильма. Вот они стоят в каком-то туалете, вокруг белый кафель с голубыми полосками, и Филипп моет ей лицо ладонью. На ладони заусеница, царапает лицо, и Бруни пытается оттолкнуть ее, но руки не слушаются.
        А вот они где-то на заправке, свет режет глаза, и Бруни закрывает их. Потом открывает и это уже не заправка, вокруг темно. Филипп тормошит ее, говорит: «Вставай!», а сверху капает дождик… хорошо, прохладно! Она пытается сказать: «Не надо, оставь!», но он словно не слышит и тянет ее куда-то…

        Глава двадцатая

        Первое, что Бруни поняла, проснувшись — что они не на вилле: незнакомая тумбочка перед носом… и потолки невысокие…
        Огляделась — в окно пробивался свет, а на соседней подушке виднелся знакомый белобрысый затылок. Выходит, ей все-таки удалось затащить его в постель?! Обидно: она ничегошеньки не помнила! И вообще, из того, что происходило вчера вечером, четко помнилось лишь, как они ехали в Ниццу, и она просила его ехать быстрее. А что было дальше?
        Ладно, потом выяснить можно! А что плохо помнятся подробности соблазнения белобрысого — так это дело поправимое: что может быть лучше, чем начать день с хорошего секса!
        Она потерлась носом об его затылок и погладила ногой по бедру.
        — Му-рр…
        Виду Филиппа, когда он повернулся, был сонный и не слишком любезный.
        — А, очухалась уже…
        — Му-рр!  — подтвердила Бруни и поцеловала его в плечо.
        К ее удивлению, он откатился от нее, а потом и вовсе полез из-под одеяла.
        — Ты чего?!  — возмущенно спросила она, прежде чем вспомнила, что по утрам его всегда тянет на хамство.
        Вместо ответа белобрысый молча прошлепал в ванну.
        Бруни села и огляделась, пытаясь обнаружить свою одежду. На тумбочке лежал кулон, внизу, у кровати, стояли босоножки… а платье где?!
        Этим вопросом она и встретила вернувшегося Филиппа.
        Тут же вспомнила и добавила:
        — И вообще — где мы?!
        — Мы в мотеле. Километров пятнадцать до Вильфранш.  — Он сел на кровать, собираясь надеть носки, но вздрогнул и застыл, когда Бруни подползла к нему и обняла сзади, прижавшись щекой к его уху.  — Ты вчера была в таком состоянии, что я решил тебя на виллу не везти.
        О каком состоянии шла речь, было ясно: вчера она, похоже, здорово перебрала. Под ложечкой сосало, во рту было противно и кисло, и хотелось побыстрее позавтракать, чтобы отбить этот вкус.
        Но даже завтрак мог подождать, потому что Филипп сидел рядом с ней на постели. Не оборачивался, не пытался обнять ее — но и не уходил. И было приятно гладить его мускулистые плечи и прижиматься к нему, такому большому и теплому — признаться, она здорово соскучилась по этому ощущению.
        Встал он так внезапно, что Бруни чуть не упала. Потянулся к рубашке, спросил, не оборачиваясь:
        — Я за кофе иду. Тебе принести?
        Она вздохнула.
        — Принеси. И завтрак какой-нибудь.

        Когда он ушел, Бруни вылезла из-под одеяла, умылась и причесалась, потом поискала трусики и платье — тщетно. Странно — не нагишом же она сюда приехала, в самом деле?!
        Впрочем, может, оно и к лучшему, что одежды нет…
        Когда белобрысый вернулся с нагруженным подносом, Бруни встретила его, стоя перед зеркалом в одних босоножках, и томно попросила:
        — Филипп, посмотри, что у меня там? Что-то сидеть больно…  — помяла и пощупала себя в нужном месте, заставив его невольно взглянуть туда.  — И, кстати, где моя одежда? Не могу же я в таком виде на улицу выйти!  — Провела ладонями по телу и качнула бедрами: тоже пусть полюбуется, не абы что ему предлагают!
        В зеркале она видела, что Филипп замер и смотрит на нее, но стоило ей обернуться, как он мгновенно отвел глаза и начал выставлять на стол содержимое подноса.
        — Кушать подано,  — усмехнулся, но словно бы не ей, а собственным мыслям,  — госпожа баронесса.
        Ну что ж… Посмотрим, сколько он продержится! Бруни танцующей походкой подошла к столу, словно ненароком задев белобрысого грудью, и мурлыкнула:
        — А что ты мне принес?
        — Яичницу, сосиски и пиццу,  — взгляд его упорно не опускался ниже ее шеи.  — Еще булочки и творожный торт с фруктами. В общем, все, что в буфете было. Ты что из этого будешь?
        — Все!
        При виде еды в животе у нее забурчало, рот наполнился слюной и показалось, что кто-то мнет ее желудок в кулаке. Теперь, даже если бы Филипп внезапно проявил какие-то сексуальные устремления, ему пришлось бы с ними подождать до конца завтрака.
        Она села за стол и, больше не обращая внимания, смотрит он на нее, не смотрит, как именно смотрит — потянула к себе тарелку с яичницей. И была слегка разочарована, когда выяснилось, что вторая яичница предназначена не ей, а самому Филиппу. Он уселся напротив, перевалил на свою тарелку пару сосисок и тоже начал есть.
        К тому времени, как Бруни расправилась с тортом и второй чашкой кофе, она была почти сыта. «Почти» могло бы превратиться в «совсем», если бы второй кусок торта тоже достался ей.
        — Фили-ипп!  — нежным голосом позвала она.  — А можно я возьму этот тортик?
        — Вот еще!  — возмутился он.  — Я тоже творожный торт люблю!
        — Ты мужчина, тебе вообще сладкое не положено любить!  — Она потянулась к куску.
        — Брысь, обжора!  — белобрысый хлопнул ее по руке.  — Ну ладно, вот тебе еще кусочек…  — Отломил ей вилочкой треть.
        — И вон ту ягодку большую дай!  — потребовала Бруни.
        — На, жадина!  — рассмеялся он, перекладывая на выделенную ей часть торта блестящую от желе клубничину.
        — Филипп, ну что я все-таки натворила, чего ты меня сюда притащил?!
        Ясно было, что раз он в хорошем настроении и шутит — значит, ничего особо страшного не случилось.
        — Для начала ты выпила бутылку граппы, а потом…
        — Ну что потом?!  — с нетерпением спросила она — вместо того чтобы продолжить фразу, белобрысый подвинул к себе торт.
        — А потом тебе не понравилось представление в кабаре, и ты решила показать им свое,  — вздохнул он. Провыл противным тонким голосом: — Стррриптииз! Оррригинальный номеррр!
        — И показала?  — заинтересовалось Бруни.
        — Угу.  — Филипп сунул в рот кусочек торта, прожевал и, ухмыльнувшись, добавил: — Наполовину.
        — Что значит — наполовину?!
        — На верхнюю,  — пояснил он все с той же ухмылкой.  — Платье расстегнула, и грудь вся наружу. Тут я тебя в охапку схватил, вытащил из кабаре и в машину запихнул. А там тебя, не к столу будь сказано, травить начало… А ты что — вообще ничего не помнишь?
        — Мало что помню,  — созналась Бруни.  — Вот как лицо мне мыл — помню. У тебя ладонь царапалась…
        Филипп удивленно взглянул на свою ладонь, не обнаружил там ничего подозрительного и пожал плечами.
        — Это на заправке было, я туда заехал тебя в порядок немного привести и спросить, где тут мотель есть поблизости. Дальше я тебя везти не мог — стоило с места тронуться, как тебя снова тошнить начинало. Сейчас мы доедим, я поеду и куплю тебе что-нибудь из одежды. Платье твое я выбросил…
        — Ты что — с ума сошел?! Это же Баленсиага!  — возмутилась Бруни.
        — То, что мне пришлось заодно выбросить и собственный пиджак, как я понимаю, тебя абсолютно не волнует?!  — сердито заметил белобрысый.

        Оставшись одна, она полежала немного на кровати, пытаясь вспомнить подробности вчерашнего вечера. Сначала вспоминалась разная чушь: Генрих с его «черепахой»… анекдоты Макса… какие-то бабочки, мельтешащие на черном фоне — откуда там могли быть бабочки?
        Фокусник! Да, вот что это было — фокусник!
        А Иви… Иви сидела рядом и спросила: «Что это за девка?»
        Последнюю фразу Бруни, сама того не заметив, произнесла вслух — и, словно звук собственного голоса послужил ей ключом к запертой до сих пор дверце, вдруг вспомнила, о чем шла речь.
        И остальное тоже вспомнила… В том числе — самое ужасное и унизительное: как она висела вниз головой, а белобрысый, с садистской усмешкой приговаривая: «Вот тебе, вот тебе!», что есть мочи лупил ее по беззащитному заду.
        Гад! Так вот почему у него такое настроение хорошее — обрадовался, небось, что она не помнит ничего?! Что ж, когда он вернется, его ждет не слишком приятный сюрприз!

        Едва заслышав шаги у двери и скрежет ключа в замке, Бруни соскочила с кровати и гневно выпрямилась, уперев руки в поясницу.
        — Ты что такая грозная?  — входя, с порога оценил зрелище белобрысый.
        — Ты меня ударил!
        — Чего?!
        — Теперь я вспомнила, как ты меня вчера… Как ты меня нес и бил!
        — Не бил, а шлепнул пару раз, чтобы не брыкалась,  — спокойно уточнил он.  — На вот, можешь одеться,  — кинул на кровать набитый пластиковый пакет.
        — Какое ты имел право меня бить?! И еще с девкой какой-то любезничал — Иви даже заметила!
        — А ты что, ревнуешь?!  — ухмыльнулся Филипп.
        — Я?!  — от возмущения Бруни на миг потеряла дар речи.
        — Ты закончила?  — он по-прежнему ухмылялся, спрятав левую руку за спину.  — А то я тебе тут еще кое-что принес…
        — Мне от тебя ничего не нужно!
        — А ты посмотри — здесь про тебя написано!  — рука вынырнула из-за спины — в ней оказался журнал, бросилось в глаза название: «Светская жизнь».
        Ну и что? Про нее часто в светской хронике пишут. Задобрить думает?!
        — Да смотри ты внимательно!  — нетерпеливо шевельнул журналом белобрысый.  — Внизу!
        Бруни снова взглянула на обложку и в первый миг не поверила собственным глазам: внизу справа виднелся подзаголовок — большими красными буквами, три слова: «Стеклянные цветы баронессы»…
        Что?! Она выхватила из рук Филиппа журнал и стала лихорадочно перелистывать.
        — Восемьдесят третья страница,  — подсказал он.
        Пальцы путались в страницах, никак было не найти нужную. Семьдесят девятая… восемьдесят третья!
        Первое, что она увидела, это тигровую лилию — огромную, на полстраницы. И поверх оранжевых с черным лепестков — та же надпись: «Стеклянные цветы баронессы».
        Дальше, внизу — текст. Глаз выхватил лишь несколько слов «дом в Мюнхене… поразительное зрелище»; дальше читать некогда — потом, потом — пальцы уже нетерпеливо перелистывали страницу.
        Ее собственная фотография в рабочем комбинезоне, в руках — ваза; зеркало с тюльпанами; свет, пробивающийся сквозь витраж — как удачно получилось! Черная ваза с мамбрециями на мраморном столике… Все эти вещи Бруни сделала сама — но сейчас, изображенные на глянцевой странице журнала, они казались чужими, непривычными, словно в первый раз увиденными.
        Она растерянно подняла глаза на белобрысого.
        — Ты всего один такой журнал купил?!
        — Да.
        — А еще… там еще были?!
        — Да…
        — Пойди купи скорей!
        Он удивленно взглянул на нее. Бруни вцепилась ему в рукав, разворачивая к двери:
        — Давай, ну иди! Купи пять… восемь — сколько будет!
        Ну как он не понимает — побольше, чтобы держать в руках и, может быть, показать кому-то, подарить, похвастаться… Белобрысый пожал плечами и двинулся наконец к выходу.
        — Ну иди же, иди!  — Бруни буквально вытолкнула его за порог.
        Ей казалось, что если он еще немного промедлит, то журналы в киоске кончатся, их раскупят, и этот, который у нее в руках, останется единственным.
        Услышав наконец удаляющиеся шаги за дверью, она плюхнулась на кровать и начала читать все сначала, теперь уже подробно, смакуя выражения вроде «волшебная феерия красок», «неожиданное дизайнерское решение» и «гармония и изысканность».

        На этот раз Филипп вернулся быстро. Не прошло и четверти часа, как он появился на пороге с пачкой журналов.
        — Вот, еще шесть купил!  — Кинул их на кровать, новенькие, запаянные в полиэтилен. Сам присел рядом, положил руку ей на плечо: — Ну что — довольна?
        Бруни извернулась, перекатываясь к нему вплотную; обхватила обеими руками за талию и ткнулась лицом ему в бок. Почувствовала, как Филипп гладит ее по спине, услышала:
        — Амелия-Амелия… смешная ты зверушка…
        Она подтянулась еще ближе к нему, подняла голову — он улыбался. Потом, словно опомнившись, встал и сделал пару шагов к окну.
        — Ну что — можно уже ехать, наверное? Ты одежду так и не примерила?
        Бруни вскочила и рванулась следом, обхватила его за плечи.
        — Филипп, ну не надо, не будь ты сейчас таким! Все же хорошо… ну пожалуйста!  — Привстала на цыпочки и потянулась к нему, целуя куда попало — в скулу, в шею, в подбородок — и напоминая себе: «Только не в губы… Он не любит в губы».
        Он стоял неподвижно, но не пытался оттолкнуть ее, и его тело под ее руками было жестким и напряженным. Бруни слишком хорошо знала мужчин, чтобы не видеть, каких усилий ему стоит эта каменная неподвижность.
        — Филипп, милый, ну пожалуйста!..  — Обычно она не тратила на своих любовников каких-то ласковых слов и вообще предпочитала побыстрее переходить от болтовни к делу, но тут вырвалось само.
        Почувствовала его руки у себя на спине и рассмеялась — так это было хорошо. И потерлась об него всем телом, как кошка.
        Больше уговаривать не пришлось — застывший каменный истукан превратился наконец в живого человека. Он нетерпеливо подтолкнул Бруни к постели и рухнул туда вместе с ней.

        «Как часто вы бываете счастливы?  — такой вопрос попался ей как-то в журнале.  — Раз в неделю? В месяц?» А что значит «счастлива»?  — подумала она тогда. Но сейчас ее состояние можно было назвать именно этим словом.
        Тело, расслабившееся в мягкой истоме, слегка ныло — так сладко, что не хотелось шевелиться, чтобы не спугнуть это ощущение. Сквозь прикрытые ресницы радужными бликами пробивалось солнце. Мысли — ленивые, несвязные — приходили и уходили.
        Но одно было совершенно ясно: никакие Крисы и Греги не стоят такого великолепного секса. И, конечно, она обета верности давать не собирается — но если на Филиппа так действуют ее мелкие шалости, то лучше постараться, чтобы он о них поменьше знал. Только как от него что-либо скрыть, если он все время рядом?!
        За эти две недели он, похоже, здорово соскучился. Даже под конец не отстранился, не откатился, как обычно, на другой край постели, а уткнулся лицом ей под мышку и так и лежал теперь, легонько поглаживая кончиками пальцев ее грудь.
        Бруни провела пальцами по широкой спине, поерошила короткие волоски на затылке — он недовольно дернул плечом. Но теперь, когда отношения были налажены, ей не терпелось спросить самое главное:
        — Слушай, а кто это вчера была такая?
        — Где?  — лениво осведомился он.
        — Ну в кабаре, ты что, не помнишь? Ты ее еще за руку держал…
        — А-а, это… Одна моя знакомая, еще по Парижу.
        — Может, еще скажешь — бывшая любовница?
        — Если тебе это так надо — скажу.
        — Что скажешь?!
        — Любовница… бывшая…
        — Нет, ну правда?!  — Бруни шлепнула его по заду.
        — Эй!  — дернулся он и вскинул голову.  — Больно же!
        — Подумаешь, неженка!
        — Между прочим, ты мне там синяк присадила! Пальчики у тебя — как клещи.
        Бруни приподнялась и посмотрела — на ягодице у него действительно виднелся здоровенный кровоподтек.
        — Хочешь — поцелую, быстрей пройдет?!  — щедро предложила она.
        — А ну тебя!
        Она все-таки поцеловала его туда, а потом, когда он перевернулся на спину, в пожелтевший, но еще заметный синяк на нижнем ребре — тоже, в общем-то, ее «заслугу». Затем принялась за живот — поцеловала каждый квадратик мышц в отдельности.
        — Думаешь, меня еще на что-то хватит?  — рассмеялся Филипп, запустив руку ей в волосы и задирая ей голову.  — Кошка ты ненасытная!
        — Му-рр!..  — подтвердила Бруни и потерлась об него щекой. Вообще-то она целовала его просто так, но и отказываться, раз он был не прочь, тоже не собиралась.

        Когда на следующее утро они вернулись на виллу, никого из компании там не было — все уехали на пляж. Бруни оставила Кристине короткую записку — поблагодарила за гостеприимство и сообщила, что уезжает домой; собрала вещи и спустилась к машине.
        Самолетом до Мюнхена можно было бы долететь за несколько часов, но Бруни решила ехать на машине. Ее мучало двойственное чувство: с одной стороны, не терпелось снова оказаться в мастерской — новые идеи роились в голове, и хотелось быстрее, пока она ничего не забыла, сделать наброски. С другой… После их примирения в мотеле Филипп не скрылся в скорлупу своей обычной замкнутости. Он разговаривал с ней, и не только по делу; рассказал, например, как в Париже его поначалу все принимали за немца — по внешности и по твердому эльзасскому акценту. И про то, как учился «экстремальному вождению», рассказал, и улыбался, даже шутил…
        Но Бруни не оставляло ощущение, что стоит им добраться до Мюнхена — и он снова станет нелюдимым и отстраненным. Поэтому она не торопилась домой, вместо этого останавливалась в небольших городках и гуляла по улице, заходя в каждую лавчонку; пила кофе в придорожных кафе — а стоило стемнеть, заявляла: «Вон, смотри, там мотель подходящий!»
        Дорога заняла почти три дня. Три дня и две ночи…

        После месяца отсутствия дом показался Бруни каким-то гулким и пустым.
        Первым делом она спустилась в мастерскую, положила на полку журналы. Огляделась и сказала вслух, то ли самой себе — то ли всему, что окружало ее:
        — Ну вот я и дома!
        Поднялась к себе в спальню и начала заново обживаться: с наслаждением полежала в горячей ванне, потом натянула халат, плюхнулась на кровать и стала просматривать накопившуюся за месяц почту.
        Реклама — к черту, в корзину. Счета, распечатки из банка — завтра, на свежую голову, разбираться. Приглашения… Борис Ланг женится! Неужели на той самой стервочке, которая на вечеринке смотрела на нее волком?
        Все, теперь — автоответчик…
        Сообщений было немного, в основном поздравления с днем рождения. По делу позвонил только Рей — сказал, что начал делать каркас для лозы, и хорошо бы она заехала посмотреть, что получается.
        Бруни подумала, не перезвонить ли ему, но решила, что не стоит. Завтра, все завтра. А сейчас лучше пойти на кухню и посмотреть, что там с ужином.

        Фрау Зоннтаг расстаралась — прикрытые фольгой пышки на столе были еще теплыми! Бруни ухватила одну, откусила чуть ли не половину и полезла в холодильник за чем-нибудь посущественнее.
        Из «посущественнее» обнаружились два салата, ризотто с грибами и шницель из сома. Она вытащила все на стол, чуть подумала и позвонила Филиппу: пусть тоже приходит.
        К ее удивлению, телефон был занят. Сунув ризотто в микроволновку, она позвонила снова — опять занято. Да что там, трубка плохо повешена, что ли?! Вздохнула и — делать нечего — пошла сама.
        Первое, что она заметила, войдя в комнату, это то, что трубка действительно плохо повешена. Точнее, вообще не повешена лежит на столе. Филипп сидел в кресле спиной к двери, наклонившись вперед и опустив голову. При ее появлении он даже не шевельнулся.
        — Эй, ты чего трубку не кладешь?!  — спросила Бруни, подходя и пристраивая трубку на место.  — Я тебе звоню-звоню…
        Обернулась и увидела, что он поднял голову и смотрит на нее — странно смотрит, будто силится понять, кто она такая. И лицо странное — застывшее, без выражения, как у манекена.
        — Ты чего?  — неуверенно спросила она.  — Пошли есть!
        — Линнет… умерла…  — с расстановкой произнес Филипп два слова — каждое вроде бы само по себе, а не вместе.
        — Что?  — не поняла Бруни.  — Какая Линнет?
        Он сдвинул брови, сказал, так же разделяя слова:
        — Моя… жена… Линнет…
        Бруни подумала, совсем некстати: «Я никогда не замечала, какого цвета у него глаза. А они серые…  — И только потом: — Он женат? То есть — был женат, раз она умерла?!»
        Внезапно в лице Филиппа что-то изменилось, будто он пришел в себя. Встал, сказал деловым тоном:
        — Мне нужно лететь в Штаты. Сегодня же.
        Повернулся и пошел в спальню.
        Бруни поплелась за ним, сама не зная зачем. Филипп достал из шкафа чемодан, положил на кровать и раскрыл. Только тут она сообразила, что нужно сказать что-то приличествующее случаю — подошла, дотронулась до его спины.
        Он отскочил, как ужаленный, и обернулся. Бруни непроизвольно отшатнулась — так жутко исказилось его лицо.
        — Что тебе от меня нужно?
        — Я… ничего, я хотела…  — растерянно начала она.
        — Что ты хотела? Опять трахнуться? Это тебе сейчас надо? Тебя боль чужая возбуждает, да?  — он уже не говорил — кричал, задыхаясь от ненависти.  — Убирайся… стервятница!
        Не дожидаясь, пока Бруни сдвинется с места, схватил ее за плечо, протащил к двери и вытолкнул наружу.
        Уехал Филипп через два часа. Попрощаться не зашел — Бруни услышала его шаги в коридоре и через минуту увидела, как он идет к калитке.

        Глава двадцать первая

        Папаша пребывал в Вашингтоне, на каком-то заседании, но к вечеру должен был прилететь. Встретившая Бруни экономка сказала удивленно:
        — Меня не предупреждали о вашем приезде!
        На это Бруни пожала плечами (поймала себя на том, что собезьянничала жест Филиппа) и попросила, чтобы кто-нибудь отнес ее багаж в комнату.
        Предупредить экономку никто не мог — о своем приезде Бруни отцу не сообщила и теперь надеялась, что он не очень обозлится на нее за это. Хотя, конечно, он не любил сюрпризов, но не выкинет же он за дверь родную дочь?!
        Дело в том, что звонить и предупреждать значило бы объяснять ему причину приезда, а что сказать, она и сама не знала. Ну не говорить же правду: что после отъезда Филиппа ей стало невыносимо пусто и тоскливо и что, проворочавшись полночи в постели, она встала, заказала билет на ближайший рейс до Бостона и начала собираться в дорогу.
        Теперь, для отца, нужно придумать какой-то благовидный предлог. Только какой?..
        Оказавшись в комнате, первым делом Бруни позвонила на кухню и попросила принести ей кофе с булочками. В самолете кофе был жуткий, до сих пор на языке противный вкус остался, хотя она и перебила его порцией джина. Больше пить не рискнула — папаша мог учуять запах и обозлиться окончательно.
        Потом легла на кровать и принялась придумывать «повод для визита»…

        Проснулась она, когда за окном уже смеркалось. Вскочила, приоткрыла дверь и прислушалась. Судя по царившей в доме тишине, отец еще не приехал.
        Рядом с кроватью, на тумбочке, стоял поднос с остывшим кофе. Бруни выпила его одним глотком и побежала приводить себя в порядок: папаша не терпел никакой небрежности, в том числе и в одежде.
        Успела она как раз вовремя: приняла душ, причесалась, надела голубую блузку и джинсовую юбку с запахом, застегивающуюся на декоративную медную булавку — и, увидев подъезжающую к дому машину, побежала вниз, чтобы встретить его в холле.
        Удивился он здорово — это было видно сразу. Когда она подлетела к нему и с радостным «Здравствуй, папа!» поцеловала в щеку, замер на месте и быстро спросил:
        — Что ты здесь делаешь? Что-нибудь случилось?
        — Нет, папа, я просто…  — вдохновенно начала Бруни, еще не зная, что сказать.
        Он оборвал ее, махнув рукой:
        — Ладно, после ужина поговорим. Как ты долетела? Проводи меня до комнаты.
        Широким шагом направился к лестнице. Бруни послушной собачонкой затрусила рядом, докладывая:
        — Долетела я нормально… Здесь уже, в Бостоне, таксист начал требовать двойную оплату — без этого отказывался везти так далеко. А я хотела быстрее домой попасть…
        В слове «домой» был тонкий политический расчет: напомнить отцу, что он сам не раз заявлял: это поместье — ее дом. Тогда вопрос, зачем она приехала, вообще неуместен: человек домой вернулся, что в этом особенного?!
        — Ладно,  — добравшись до второго этажа, отец жестом отпустил ее и добавил вслед: — Ужин через двадцать минут, не опаздывай!

        За ужином, кроме них с отцом, присутствовала Кристина и еще парочка «людей свиты»: Стив и какой-то незнакомый бойкий парень лет тридцати. При других обстоятельствах она непременно пококетничала бы с ним, но сейчас выходить из образа «папиной пай-девочки» не хотелось.
        Разговор велся на самые общие темы: о погоде, о футболе; Бруни внесла свою лепту, рассказав об антикварном столике, который купила на провинциальном аукционе. Отец категорически запрещал за столом деловые разговоры, считая, что они вредят пищеварению.
        Доев десерт, он сделал знак горничной:
        — Кофе я попью в библиотеке, а Мелли за мной поухаживает.  — Встал, положил салфетку.  — Пошли!
        Последнее было адресовано ей. Бруни вскочила и устремилась за ним.
        Отлично, отец решил разговаривать с ней в библиотеке! Значит, настроен мирно — ругаться он всегда предпочитал в кабинете.
        — Ну, так чему я обязан этим визитом?  — поинтересовался он, усаживаясь в кресло.
        — Понимаешь, папа, я вчера как раз вернулась из круиза — кстати, спасибо тебе огромное, все прошло очень хорошо… и я потом еще в Ницце побывала…  — Бруни ждала какой-то ответной реплики, чтобы подхватить ее и увести разговор в сторону, но отец лишь кивал, издавая неопределенное хмыканье, похожее на «Угу».  — И вот я решила — дай, думаю, приеду…
        Папаша в очередной раз хмыкнул и вздохнул.
        — Слушай, Мелли, сколько лет я тебя уже знаю?
        — Двадцать пять,  — честно сказала Бруни.
        — Ну так, может, хватит? Зачем ты приехала?
        Она тоже вздохнула, набирая воздух.
        — Ты знаешь, что у Филиппа умерла жена?
        — Да, я уже послал венок. Не повезло парню.
        — А от чего она умерла? Автомобильная катастрофа?
        Отец как-то странно посмотрел на нее.
        — Сомневаюсь.
        — Ну вот, я подумала, что он со мной все-таки работает… может, мне тоже стоит на похороны пойти, а то неудобно… я с ним общаюсь много… и…
        Бруни понимала, что пора кончать нести чепуху — все равно отец не верит ни единому ее слову — и испытала даже какое-то облегчение, когда он, вклинившись в ее мямленье, спокойно спросил:
        — Он что — твой любовник, что ты за ним так бегаешь?
        Сначала она хотела возмутиться, начать все отрицать, но потом подумала — зачем? Он все равно не поверит. Лучше сказать правду…
        — Нет… не любовник, я бы это так не назвала. Но он… не выставляет меня за дверь, если я прихожу к нему ночью. А днем ведет себя так, будто ничего и не было. Прихожу — прихожу, а нет, так и не надо…  — Она замотала головой, сморгнула слезу и удивилась — чего вдруг слезы выступили?
        Отец поморщился — то ли заметил слезы, то ли ему просто не по душе была подобная откровенность. Но сам же спросил!
        — Ты знала, что он женат?
        «А если бы и знала — ну и что, в конце концов?!» — мысленно огрызнулась Бруни, а вслух ответила:
        — Нет. Он вообще почти ничего о себе не говорил.  — Тут же добавила, чтобы восстановить справедливость: — Но я и не спрашивала… А кто была его жена?
        — Художница.
        — Художница?!
        В первый момент она подумала, что ослышалась — настолько это слово не вязалось с Филиппом… хотя в свое время для нее было неожиданностью и то, что он закончил Сорбонну.
        — Да, художница. Линнет Дейн. Говорят, талантливая — во всяком случае, картины ее пользовались успехом, было даже несколько выставок. Но после этого несчастья ни о каких картинах и выставках, конечно, речи уже не шло.
        — Какого несчастья?!
        — У нее было кровоизлияние в мозг. И она… в общем, никого с тех пор не узнавала, говорить не могла. Последние два года она в психиатрической клинике лежала.
        — Господи… Господи, он мне никогда ничего об этом не говорил!
        — Да, он парень не из болтливых.
        — У него и дети есть?
        — Дочка. Маленькая совсем, года два. У жены его это как раз во время родов произошло.
        — Господи…  — Больше Бруни ничего выдавить из себя не смогла.
        — Тебя, наверное, беспокоит, вернется он после похорон в Мюнхен или нет?  — продолжал между тем отец.  — Я пока не могу тебе на этот вопрос ответить. Дай ему придти в себя, потом можно будет об этом разговаривать.
        До сих пор эта мысль как-то не приходила ей в голову. Казалось само собой разумеющимся, что Филипп побудет здесь немного, а потом они вместе полетят обратно в Мюнхен. Но сейчас она поняла: он действительно может не вернуться…
        Внутри все оборвалось. Как же так?!
        Ведь она так привыкла к нему! К тому, что он всегда где-то рядом, и можно в любой момент пойти и спросить у него что-то, посоветоваться — да и просто поговорить! И кто теперь будет водить машину? И…
        Возможно, отец что-то прочитал на ее лице, потому что сказал:
        — Слушай, держись от него подальше сейчас. И не ходи ни на какие похороны — ты у нас никогда особым тактом не отличалась, а ему и без того плохо.
        — Да я… (Он что, считает, что она вообще идиотка ненормальная и пойдет на кладбище, чтобы сцены там Филиппу закатывать?!) Да, папа.
        Отец кивнул, словно подводя итог, и заговорил о другом:
        — Видел журнал. Поздравляю. Действительно рад. Вот уж не думал, что из твоих этих штучек что-нибудь дельное получится. Но могу только поздравить!
        В другое время Бруни, наверное, обрадовалась бы (и тут же разозлилась бы на подобный «комплимент»), но теперь лишь вяло улыбнулась и кивнула:
        — Спасибо, папа.
        Она была уже у двери, когда услышала сказанное вслед:
        — Мелли, я тебя прошу… Не лезь сейчас к нему и не трогай его.
        Бруни знала, что отец не поймет. Он никогда ее не понимал.

        Звуки траурного марша она услышала еще от входа на кладбище. Сначала дрожью в воздухе, слабым отзвуком, до нее донеслись мерные удары барабана, и лишь потом она уловила доносящуюся откуда-то издалека музыку.
        Узнать, где и когда будут хоронить художницу Линнет Дейн, оказалось нетрудно — на следующее утро, проглядев раздел траурных объявлений «Бостон глоб», Бруни сразу наткнулась на нужное ей объявление.
        Что бы там ни говорил отец, она не хотела, чтобы Филипп заметил ее — поэтому надела черное платье, черную шляпку с закрывающей лицо вуалью и туфли на низком каблуке; собрала волосы в пучок и спрятала под шляпку. Подъехала к боковому входу на кладбище, отпустила такси и пошла на звуки духового оркестра, надеясь, что они приведут ее туда, куда надо.
        Вскоре оркестр замолчал, но к этому времени Бруни уже заметила вдалеке небольшую толпу — человек, наверное, пятьдесят; пошла медленнее и, приблизившись, увидела блестящий гроб темно-вишневого цвета и застывшего перед ним священника.
        Священник что-то монотонно говорил, но слов было не разобрать.
        Она подошла еще ближе, обошла массивное, заслонившее от нее на пару секунд всю сцену надгробие — и внезапно увидела Филиппа. Он стоял у самого гроба, вполоборота к ней, и Бруни поспешно отступила назад.
        Рядом с ним стаяли пожилые мужчина и женщина — наверное, родители Линнет Женщина машинальным повторяющимся жестом то и дело подносила к глазам платок, мужчина придерживал ее за локоть и что-то ей говорил.
        А Филипп стоял один. Именно такое было ощущение, несмотря на собравшуюся вокруг толпу. Они все вместе, а он — один. Словно на другой грани, в другой плоскости происходящего. И Бруни могла вообще не маскироваться и не прятаться — он бы все равно ее сейчас не заметил. Он не смотрел по сторонам, только на гроб, и шептал что-то беззвучно.
        Это был ее любовник, человек, которого она, как ей казалось, знала едва ли не лучше, чем саму себя. Человек, которого она, выходит, вовсе и не знала. Неподвижный, как тяжелая каменная глыба. И странным образом — беспомощный… Почему-то пришло в голову именно это слово, и она подумала вдруг: «Это несправедливо. Нельзя, чтобы кого-то хоронили в такой ясный солнечный день, когда хочется только радоваться!»
        Внезапно в монотонный бубнеж священника вклинился другой звук — высокий и жалобный. С каждой секундой звук становился все громче, заглушая слова проповеди, и Бруни не сразу поняла, что это плачет ребенок.
        Филипп повернул голову и нетерпеливо махнул рукой — к нему, отделившись от толпы, подошла невысокая женщина в черном. За руку она вела девочку.
        Едва увидев эту кроху, такую маленькую и трогательную, в черном траурном платьице, с черными бантиками в коротеньких косичках, Бруни больше не могла оторвать от нее глаз. Ей захотелось броситься к ней, обнять, взять на руки, успокоить, чтобы малышка перестала так отчаянно плакать и не закрывала больше ладошкой заплаканное личико…
        Филипп нагнулся и поднял дочь. Девочка замолчала, обхватила его за шею и уткнулась ему в щеку, но он уже не обращал на нее внимания, снова глядя перед собой, на гроб.
        Наконец священник смолк. Вновь заиграл оркестр, и гроб медленно начал опускаться в могилу, пока полностью не скрылся с глаз.
        Люди один за другим стали приближаться к могиле — бросали туда цветы, говорили что-то сначала Филиппу, потом родителям Линнет и уходили в сторону аллеи, ведущей к выходу с кладбища.
        Наконец у могилы остались стоять только Филипп, по-прежнему с девочкой на руках, родители Линнет и женщина в черном, которая привела ему ребенка — наверное, та самая Эдна. Затем и они двинулись к выходу.
        Но пройдя шагов десять, Филипп повернулся к сестре, передал ей девочку, а сам вновь вернулся к могиле. Остановился, губы его снова зашевелились. Потом сунул руку в карман и протянул ее над ямой. Оттуда упало вниз что-то легкое, зеленовато-пестрое. Платок? Просто кусочек легкой ткани?
        Он уже шел к выходу, а Бруни все не могла сдвинуться с места. Ее трясло от слез, слезы заливали глаза, и бесполезно было их вытирать — они тут же появлялись снова.
        Она и сама не знала, по кому плачет — по женщине, которую только что похоронили на ее глазах, или по крохотной девочке в траурном платьице. Или по тому человеку, ради которого пришла сюда, и который так и не заметил, что она здесь; и хорошо, что не заметил, но все равно — не заметил…
        Или по себе самой…

        Часть вторая

        Глава первая

        Открыл Филипп не сразу. Бруни пришлось провести на площадке несколько неприятных минут, представляя себе всякие ужасы вроде свежеповесившегося трупа (иначе почему он не открывает?!)  — только после этого она услышала за дверью тяжелые шаги.
        Казалось, он постарел лет на десять. И похудел.
        И совсем не удивился, увидев ее. Сказал безразлично:
        — А-а, это ты… Чего надо?
        — Я могу войти?
        — Входи,  — он отступил от двери, повел, чуть пошатнувшись, рукой.
        Лишь теперь Бруни поняла, что он пьян — еле на ногах держится. Когда он успел?! Два часа назад, на кладбище, он выглядел совершенно трезвым…
        Филипп смерил ее взглядом, заметил черное платье.
        — Что, сочувствие выразить пришла?
        — Да… я…
        — Выразила — и убирайся. Ты ее не знала, ни к чему тебе тут быть сейчас.
        — А какой она была, Филипп?  — спросила Бруни первое, что пришло в голову.
        — Была?  — Он улыбнулся странной — растерянной и какой-то полудетской улыбкой, на его лице показавшейся жуткой.  — Да, она была… Это самое страшное, что она — была. Что ее нет и больше не будет. Я даже проститься не успел.  — Похоже было, что он говорит уже не с ней, а сам с собой.  — Не успел…  — повторил Филипп, вздохнул и побрел прочь тяжелой походкой. Выходя из холла, обернулся:
        — Пойдем!
        Бруни чуть ли не бегом бросилась за ним.
        Далеко идти не пришлось. Вдоль стены гостиной тянулась вверх неширокая лестница с резными перилами — туда и свернул Филипп.

        Наверное, когда-то в этом помещении со стеклянной крышей находился зимний сад. Но теперь здесь была мастерская — на стенах были прикреплены наброски, стол завален инструментами и тюбиками с краской, сбоку, у стены, стояли готовые холсты, а посреди комнаты возвышался мольберт с картиной.
        Вот к этому мольберту и направился Филипп. Кивнул на картину:
        — Вот… подожди, сейчас…  — отошел в сторону, включил свет.
        На картине была изображена женщина с темными волосами, облачком вьющимися вокруг лица, и веселыми зелеными глазами. Одетая в светлый балахон, кое-где заляпанный краской; в одной руке — кисть, в другой — бокал с вином, она смотрела на Бруни и улыбалась радостной открытой улыбкой, словно говорила: «Я счастлива и хочу, чтобы все вокруг тоже не грустили!»
        Филипп подошел, стал рядом. Бруни успела заметить скользнувшую по его губам улыбку — тень улыбки, словно отражение той, с картины.
        — Вот такой она была.
        Бруни понимала, что сейчас положено сказать что-то, но слова не шли с языка. Ощущение было такое, будто в этой комнате их трое. Точнее, двое: Филипп и женщина на картине; они — вместе, связаны между собой какой-то незримой нитью и отлично друг друга понимают. А она, Бруни, тут лишняя…
        Молчание длилось довольно долго. Она даже успела украдкой оглядеться, попыталась рассмотреть наброски на стенах — в основном, пейзажи, но были и портреты, и изображения каких-то мифических животных.
        Наконец, ни слова не сказав, Филипп повернулся и пошел к лестнице. Бруни не удержалась: ей очень хотелось разглядеть картину, висевшую в углу; подошла, посмотрела — оказался городской пейзаж: деревья, дорожка, вдалеке крыши домов, чугунная решетка сбоку… Почему-то сразу, без слов, стало ясно, что это Париж.

        Когда она спустилась вниз, Филипп сидел на диване, откинувшись на спинку. Перед ним на журнальном столике стояли стакан и бутылка.
        — Зачем ты приехала?  — даже не взглянув на нее, спросил он.  — Случилось что-то?
        — Может, мне тоже выпить предложишь?
        — Тут уже пусто. Хочешь — там,  — он мотнул головой влево.
        Она пошла в ту сторону и обнаружила бар. Засмотрелась на висящую над ним картину — на ней были изображены танцующие в воздухе драконы с развевающимися гривами, настолько реальные, что, казалось, художница сама их видела.
        Вермута в баре не оказалось, только бренди, джин и несколько бутылок вина. Бруни выбрала джин, взяла стакан и вернулась к дивану.
        — Я даже не знаю, мучалась ли она,  — сказал неожиданно Филипп.  — Может быть, ей было больно, плохо…
        — А отчего она умерла?  — спросила Бруни.
        — От аппендицита… Представляешь, глупость какая?! В наше время… Говорят, сердце, во время операции…
        Он налил себе полный стакан и залпом выпил. Бруни смотрела на него во все глаза — от выпивки она и сама обычно не отказывалась, но не представляла себе, что кто-то может вот так, не поморщившись, сглотнуть одним махом стакан джина. Кто-то — а тем более Филипп.
        — Ты видела, какая она была… Красивая, талантливая! И так глупо!..
        Он налил еще, поднес к губам — но не выпил, а поставил обратно на стол; наклонился вперед, обхватил руками голову. Сказал — глухо, в пол:
        — Я изменял ей. Понимаешь? Она была здесь, живая — а я изменял ей! Когда она была здоровой, у меня даже и в мыслях этого не было!  — Все-таки выпил — жадно, словно это была вода, а он никак не мог напиться. Поморщился, замотал головой.  — Но я не должен был, все равно не должен! Я любил… если бы ты знала, как я любил ее! Она… она была как… как солнышко.
        Откинулся обратно на спинку, добавил безнадежно:
        — А теперь все…
        — У тебя дочка есть,  — сказала Бруни. Она сидела перед наполненным стаканом, до сих пор не отпив ни капли. Хорошо было бы этот джин чем-то разбавить или хоть льда туда кинуть, но просить сейчас у Филиппа лед было неудобно.
        — Ты можешь меня кем угодно считать — но я ее видеть сейчас не могу!
        — Потому что она… похожа, да?
        — И это… да, тоже…  — Он закрыл глаза, кивнул несколько раз, как китайский болванчик. И вдруг, на середине кивка, отключился, свесив голову на грудь и приоткрыв рот.
        Громко тикали часы, и от этого обстановка казалась еще более гнетущей.
        Ну и что теперь?
        Она ехала за ним от самого кладбища — прыгнула в подвернувшееся такси и сказала: «Следуйте вон за той машиной». А потом больше часа просидела в сквере напротив подъезда, не решаясь войти. Было не по себе от мысли, что Филипп может снова начать ругаться, и в то же время, вопреки всякой логике, казалось, что стоит им только встретиться — и все снова станет так же просто и легко, как было еще несколько дней назад.
        Но они встретились, и проще не стало. Он был осунувшимся, чужим и непонятным, и при этом жалко было его до слез.
        Она вспомнила про лед и, чуть поколебавшись, встала. Кресло скрипнуло. Бруни испуганно взглянула на Филиппа — он всхрапнул и запрокинул голову, но не проснулся — и, сняв туфли, на цыпочках проследовала на кухню.
        Лед нашелся сразу. Собственно, в холодильнике, кроме него, ничего и не было. То есть совсем ничего — внутренность сияла белизной, словно он был только что из магазина.
        Так что же, выходит, Филипп очнется, и ему поесть даже нечего будет? Нет, это не дело — по собственному опыту Бруни знала, что после выпивки есть хочется зверски! Все так же на цыпочках она прошла в холл и, найдя в справочнике телефон ближайшего итальянского ресторана, набрала номер.

        Следующие полчаса она провела в холле, прислушиваясь к шагам на лестнице. Она, конечно, строго-настрого наказала посыльному не звонить, а тихонько поскрестись — но кто их знает!
        Наконец посыльный появился. Встретив его на пороге, Бруни забрала сумки с едой и, закрыв за ним дверь, снова двинулась на кухню.
        Выставила на стол пластиковые коробочки с едой, попутно снимая крышки и проверяя содержимое. Не удержалась — утащила эскалоп, съела и облизала пальцы, такой соус вкусный оказался; поставила в холодильник бутылку с молоком и сама себя похвалила: умница, вовремя вспомнила, что Филипп им все запивать любит!
        Натюрморт получился весьма живописный, самой даже есть захотелось. Бруни сунула в рот кусок хлеба и вышла в гостиную.
        Филипп по-прежнему спал.
        Ну и что дальше? Конечно, проснуться он может не скоро, а отец рассердится, если она к ужину не явится… Ну да ладно, врать ей не привыкать — скажет, что ходила в кино, а потом такси в пробку попало… И вообще, нельзя же оставлять спящего человека одного в незапертой квартире!
        Повеселев от принятого решения, Бруни направилась к лестнице, ведущей в мастерскую: пока он спит, можно с удовольствием, не торопясь, посмотреть картины!

        Не зря отец говорил, что Линнет Дейн была очень талантлива. Никакого сравнения с мрачной пачкотней Иви (она, конечно, подруга — но истина дороже)!
        Среди прикрепленных на стене набросков Бруни обнаружила несколько портретов Филиппа и не сразу узнала его, настолько он был не похож здесь на человека, которого она привыкла видеть изо дня в день. Ни полупрезрительной усмешки, ни застывшего бесстрастного лица — веселый, улыбающийся, он казался даже красивым.
        Затем очередь дошла до больших картин, стоявших у стены. Их лучше было смотреть издали, поэтому Бруни поставила одну на свободный мольберт, повернула так, чтобы картина была как следует освещена, и отошла в угол. И в этот момент услышала топот на лестнице.
        «Ага, проснулся!» — подумала она и обернулась.
        Филипп выскочил снизу, замер и мгновение смотрел на нее широко открытыми ошеломленными глазами. Внезапно лицо его исказилось бешеной яростью.
        — Ты что здесь делаешь?
        Прежде чем Бруни сообразила, что ответить, он подскочил к ней, схватил за плечо и встряхнул.
        — Ты что здесь делаешь, черт тебя подери?!
        — Я… ну…
        — Не смей тут ничего трогать!  — рявкнул он и толкнул ее к лестнице.  — Убирайся!
        Она испуганно отступила, запнулась за что-то каблуком, и в этот момент Филипп снова толкнул ее, грубо и сильно — так, что отлетев к самой лестнице, она беспомощно взмахнула руками и, не удержавшись на ногах, грохнулась на пол.
        Филипп шагнул к ней. Бруни показалось, что сейчас он ударит ее, она попыталась заслонить лицо локтем — но он, похоже, уже пришел в себя.
        — Вставай,  — нагнулся, протянул руку.
        Поднялась она с трудом, чуть не охнув — так болело бедро, на которое пришелся основной удар при падении. И локоть тоже болел, и плечо…
        — Прости,  — сказал он тускло.  — Я услышал наверху шаги и подумал…  — Похлопал ее по плечу — то ли в качестве примирительного жеста, то ли просто стряхивая пыль.  — Извини.
        — Я тебе еду заказала,  — некстати вспомнила она.
        Ей хотелось, чтобы он обнял ее, прижал к себе и немножко поутешал и пожалел: бедро действительно очень болело. Но Филипп только повторил:
        — Извини… пойдем вниз.
        Не дожидаясь ответа, двинулся к лестнице. Бруни поплелась следом, внизу сказала снова:
        — Тебе поесть надо. Я еду заказала. И молока купила — ты ведь любишь…
        Странный звук, вырвавшийся у Филиппа, был похож скорее на рыдание, чем на безрадостный смех.
        — Амелия, не нужно этого всего, ладно? Ты… Я хочу тебе сразу сказать — я больше не вернусь в Мюнхен.
        Внутри у Бруни все оборвалось.
        — Почему?  — жалобно спросила она.
        — Потому что я никак не могу перестать думать о том, что я спал там с тобой — а она здесь в это время… умирала.
        Он прошел к дивану, снова сел, оперся локтями о колени и уставился в пол.
        — Но никто ведь не знал, что так получится!  — тихо и нерешительно сказала Бруни, подходя.  — И ты все равно ничего не смог бы сделать…
        — Но был бы рядом,  — так же тихо ответил Филипп.
        — Ты же не виноват…
        — Я?!  — Он вскинул голову.  — Да я еще в первый раз после того, как с тобой переспал, должен был уехать обратно! Так, собственно, и хотел… потом уговорил себя, что это не помешает мне выполнять мою работу. Мне очень нужны были деньги — для нее,  — на губах у него снова появилась болезненная улыбка.  — И в результате я получал от твоего отца зарплату — и при этом спал с тобой… когда тебе этого хотелось… Будто какой-то поганый жиголо!
        — Но ты вроде не возражал,  — сказала Бруни растерянно.
        — Да, в самом деле… Если бы ты знала, какой сволочью я себя чувствовал, просыпаясь утром рядом с тобой!
        — Ты потому по утрам всегда был такой злой?
        — Да?  — то ли подтвердил, то ли спросил он.
        И в этот момент, будто подводя черту под их разговором, зазвонил телефон.
        — Да,  — схватив трубку, бросил Филипп.  — Да, она здесь.  — Протянул трубку Бруни: — Это твой отец.
        — Я тебе сказал — не лезть сейчас к нему?!  — без долгих предисловий начал любящий папочка.  — Немедленно марш домой!
        — Но па-апа!  — попыталась заспорить Бруни, но тут же вспомнила, что ссориться с отцом сейчас нельзя — если кто-то и может уговорить Филиппа вернуться в Мюнхен, так это только он. Сникла и торопливо ответила:
        — Хорошо, я сейчас приеду.
        Отец молча повесил трубку.
        — Вот,  — подняла она глаза на Филиппа,  — мне пора ехать.
        — Ну, счастливо. Удачи тебе и…  — он пожал плечами, не найдя нужных слов,  — удачи…

        Глава вторая

        Трент позвонил на третий день после похорон. Точнее, позвонила секретарша и сообщила, что он ждет Филиппа у себя в резиденции к шести часам.
        Приглашение было кстати: Филипп и сам собирался в ближайшие дни предупредить его, что по семейным обстоятельствам не сможет вернуться в Мюнхен. Он надеялся, что встреча будет короткой и деловой. Чем меньше он пробудет в резиденции, тем меньше вероятность столкнуться там с Амелией. А встречаться с ней не хотелось, тем более после того, как он безобразно сорвался, когда она явилась к нему в день похорон…
        Но кому сейчас объяснишь, что он услышал шаги над головой — и на секунду вдруг показалось, что наверху, в мастерской — Линнет. И что и «Форрест Вью», и похороны — всего лишь дурной сон; сейчас он поднимется к ней и скажет: «Послушай, какой мне только что кошмар приснился!» Или нет, ничего не скажет, просто увидит ее… живую…
        Еще ничего не соображая, он взлетел по лестнице и увидел, что в мастерской, как у себя дома, болтается эта желтоволосая избалованная кукла. Захотелось убить ее — растерзать, уничтожить… какое право она имеет тут находиться?! И тошно было вспоминать, как она потом, лежа на полу, смотрела на него испуганными глазами…
        А еще тошнее стало, когда после ее ухода он обнаружил, что вся кухня уставлена снедью. Позаботиться о нем эта дурища решила, понимаете ли!
        Филипп чуть не выкинул все к черту. Но не выкинул — понял вдруг, что очень хочет есть, мельком удивился, что способен думать о еде — а потом, стоя у кухонного стола, прямо руками хватал из пластиковых коробочек мясо, куски картошки и помидоры, и совал все это в рот, и глотал, едва прожевав.
        Он не помнил, ел ли что-нибудь с момента приезда. Может, и ел — но запомнился лишь суп…

        Прямо с самолета Филипп приехал к Эдне. Она открыла ему — простоволосая, в халате поверх ночной рубашки — и заплакала, впервые за много лет обняла его, уткнувшись лицом ему в грудь. Отвела его на кухню, налила тарелку супа и села напротив.
        Он ел суп, а она рассказывала, как полночи пыталась до него дозвониться, рассказать, что Линнет увезли в больницу. Но к телефону никто не подходил, и она оставляла на автоответчике сообщение за сообщением.
        А утром оставила последнее сообщение — что Линнет умерла…
        Она плакала и рассказывала всё это, а Филипп слушал и ел суп. Наверное, он теперь на всю жизнь запомнит пресный вкус кукурузного супа и его цвет — желтый цвет предательства.
        Потому что как раз тогда, когда Линнет умирала в больнице, а Эдна тщетно пыталась до него дозвониться, они с Амелией остановились в небольшом отеле в Австрии и до полуночи сидели в ресторане, пили вино и болтали неизвестно о чем. А потом, в номере, трахались друг с другом — до изнеможения, до того, что еле могли шевелиться… ее волосы, разметавшиеся по подушке, в пробивавшемся с улицы свете фонаря отблескивали желтым цветом, точь-в-точь как этот кукурузный суп…

        Словом, причин не хотеть встречаться с баронессой фон Вальрехт у Филиппа было достаточно. И, конечно, она оказалась первой, на кого он наткнулся, войдя в дом.
        С улыбкой, чуть ли не вприпрыжку, она сбежала по лестнице и сказала:
        — Привет! Ты ужинать останешься?!
        — Здравствуй. Я к твоему отцу, по делу приехал.
        — Пойдем, я провожу!
        Филипп и сам знал, где кабинет Трента, но не говорить же ей «Шла бы ты!» Поэтому они чинно, рядышком, проследовали наверх. Амелия вякала что-то про верховую езду — он слушал вполуха и только в коридоре перед входом в кабинет, решив, что нельзя быть совсем уж свиньей, выдавил из себя:
        — Спасибо тебе за… еду за ту.
        — Пожалуйста,  — улыбнулась Амелия. Добавила, понизив голос и воровато покосившись на дверь отцовского кабинета: — После выпивки всегда есть хочется, по себе знаю!
        Было странно видеть, что она такая же беспечная, как раньше — будто ничего не произошло, и можно жить, улыбаться, радоваться…
        Филипп сухо кивнул и, прежде чем она успела еще что-то сказать, шагнул к двери кабинета.

        Когда он вошел, Трент разговаривал по телефону. Махнул рукой:
        — Присаживайтесь!  — Разъединился, нажал кнопку интеркома: — Кристина, коньяк!  — Поднял глаза на Филиппа: — Кофе?
        Филипп покачал головой.
        Секретарша принесла коньяк и посыпанный сахарной пудрой наструганный лимон и, повинуясь жесту своего босса, оставила их вдвоем.
        Когда Филипп позвонил из Мюнхена и сообщил, что вынужден из-за смерти жены вернуться в Штаты, Трент ответил: «Мне очень жаль!». И теперь он снова сказал:
        — Мне очень жаль… Если вам потребуется что-то — буду рад помочь.
        — Спасибо,  — кивнул Филипп. Сейчас был подходящий момент поставить Трента в известность, что он не сможет вернуться в Мюнхен.
        Он уже собирался произнести заготовленную фразу, но миллионер заговорил первым:
        — Контракт у нас был на год, но, учитывая ваши… форс-мажорные обстоятельства, я, разумеется, не могу настаивать, чтобы вы возвращались в Мюнхен. Хотя, не буду скрывать, мне бы этого хотелось. В последнее время поведение Мелли изменилось в лучшую сторону, и, думаю, ваше присутствие сыграло тут определенную роль.  — Трент пристально взглянул на Филиппа, словно ожидая ответной реплики, но отвечать было нечего, не говорить же: «Да, конечно, это моя заслуга!».
        На самом деле Филиппа больше интересовало другое: знает или нет Трент об его отношениях с Амелией — тех, которые не предусматривались его, так сказать, «должностными обязанностями»? Впрочем, и это сейчас волновало его лишь постольку поскольку. Эмоций почти не осталось, лишь какие-то отголоски их еле пробивались сквозь толстую скорлупу безразличия — казалось, прикоснись он к собственной коже, и нащупает пальцами твердую бугристую поверхность.
        Сейчас он терпеливо ждал, пока Трент договорит, и можно будет наконец ответить: «Да, вы правы, я не могу сейчас ехать в Мюнхен, мне нужно…».
        Нужно брать на себя заботу о Линни — а значит, искать кого-то, кто будет присматривать за ней, пока он на работе. Конечно, Эдна, хоть и ворчит про «безответственность», на самом деле была бы только рада, если бы девочка и дальше жила с ней — но не превратится ли в результате Линни в её маленькую копию, такую же брюзгливую и несносную? Нет, нужно самому учиться быть отцом.
        Нужно решать что-то с квартирой: продавать ее или нет — и покупать жилье где-нибудь в пригороде, там чище воздух и Линни будет где гулять…
        — Когда мы с вами разговаривали впервые, я сказал, что если вы успешно справитесь с работой, то сможете рассчитывать на повышение.  — Похоже, Трент решил пустить в ход дополнительное средство убеждения.  — Но должность, которую я хотел вам предложить, появится не раньше весны. Так что, если вы не вернетесь в Мюнхен, некоторое время вам придется поработать на прежнем месте.
        …И нужно будет, пока он не купит или не снимет подходящее жилье в пригороде, каждый день после работы возвращаться в пустую квартиру. Возвращаться, зная, что Линнет уже никогда больше не войдет в эту дверь, не улыбнется, не скажет: «Я сейчас, сейчас!»…
        Трент наконец замолчал. Вот теперь было самое время ответить. Ответить и идти домой. А завтра нужно съездить и забрать из «Форрест Вью» вещи Линнет — платья, туфли… и тот светлый сарафан с открытыми плечами, в котором он видел ее в последний раз…
        Слова не шли с языка, будто что-то сжало горло, не давая вымолвить ни звука. Потому что сейчас он скажет их — и останется наедине с этими бесконечными «Нужно… Нужно…».
        Словно почувствовав его настроение, Трент сказал:
        — Лучше не отвечайте сейчас, позвоните мне в понедельник. Теперь вот что я хотел спросить — что вы думаете относительно увлечения Мелли всеми этими стеклянными штуками?..  — Достал из под бумаг и продемонстрировал журнал со знакомой обложкой с красными буквами…

        В машине, по дороге в Бостон, Филипп вспоминал и добавлял к списку новые и новые «нужно».
        Нужно что-то делать с картинами, не могут же они до бесконечности пылиться в мастерской! Может, передать их какому-то музею — с сохранением, разумеется, за собой права собственности — а себе оставить только самые любимые? Наверное, и родители Линнет тоже захотят взять что-то на память…
        Нужно разобрать шкаф — вещи, которые она носила… или так и не успела поносить. Там, на полках, между стопками свитеров и пакетами с бельем лежат деревянные шарики, пахнущие ландышем — Линнет покупала их, она любила этот запах.
        Покупала… любила…
        Линнет… О господи, Линнет — ну почему все так?!
        Впереди на шоссе образовалась пробка — машины двигались еле-еле. Справа высветился указатель: через полмили — поворот на запад. Филипп включил поворотник и начал перестраиваться в правый ряд. Через четверть часа он уже мчался в сторону Спрингфилда.

        Эдна, разумеется, буркнула, что вежливые люди не являются по ночам без предупреждения (было всего девять вечера). Филипп не стал спорить — молча прошел на кухню.
        — Ужинать будешь?  — спросила она.
        — Не хочется мне супа.
        — Есть тушеные овощи и пюре. Линни его любит на завтрак есть.
        Это тоже нужно будет выучить — что она любит, что не любит…
        — Я поднимусь к ней, ладно?
        — Мне только ее удалось угомонить!  — сердито мотнула головой Эдна — Но ты же все равно по-своему сделаешь! Долго у нее не засиживайся — я не могу ее потом полночи успокаивать, мне завтра рано вставать.
        «Между строк» так и слышалось: «Я даже не буду говорить, почему мне завтра рано вставать — тебе, разумеется, мои дела до лампочки!»
        — Почему тебе завтра рано вставать?  — терпеливо спросил Филипп.
        — У меня одна из продавщиц взяла свободный день, мне придется самой магазин открывать. Руки помой!  — велела она, увидев, что он встал.  — И не гаси ей ночник — она боится в темноте спать.
        И это нужно знать…

        Линни не спала — обрадовалась, протянула ручки.
        — Папа!
        Филипп подошел, перегнулся через сетку и дал обнять себя за шею. Девочка мокро поцеловала его в щеку и повторила:
        — Папа…
        — Давай, ложись, а я тебя по спинке поглажу.
        — А ты не уйдешь?
        — А я тебя по спинке поглажу…  — повторил Филипп.
        Девочка послушно перевернулась на живот и зажмурилась. Он знал, что Линни любит, когда ее гладят по спинке, и от этих монотонных движений быстро засыпает. Действительно, не прошло и минуты, как она начала ровно посапывать.
        Филипп продолжал гладить ее, пытаясь вызвать в себе то же чувство нежности, которое возникало, когда он прикасался к Линнет — но в душе не было ничего, кроме тоски и усталости. Нет, он ни в чем не имел права винить девочку, но не мог отрешиться от мысли, что если бы ее не было, вся его жизнь… их с Линнет жизнь сложилась бы иначе.

        Линнет хотела ребенка — хотела куда больше, чем сам Филипп. Говорила: «Хочу, чтобы у нас был мальчик — такой же, как ты, упрямый и со светленькими волосами!» Он обычно отвечал: «А если будет девочка — такая, как я?» Для мужчины такая внешность, как у него, еще куда ни шло, а для девушки…
        Филипп до сих пор до мельчайших подробностей помнил то утро, когда она позвонила ему на работу и сказала: «Приезжай, мне, кажется, уже пора». Он примчался, Линнет встретила его бледная от боли — и радостная. Потом она сидела на стуле, а он стоял на коленях, застегивал ей сапожки и повторял: «Ты потерпи, я сейчас!» — молнию заело, и ему было не по себе от того, что из-за его неуклюжести ей приходится ждать.
        Но она смеялась, хоть ей и было больно, говорила: «Все хорошо, не бойся!», хотя это он должен был ее утешать.
        Потом он, поддерживая под локоть, помог ей спуститься по лестнице, готовый снести ее на руках — она была такая легонькая! Линнет села в машину… и больше домой уже не вернулась.
        Она так и не узнала, что родилась все-таки девочка. Очень похожая на нее: с такими же волосами, глазами, улыбкой… Порой, когда Линни улыбалась, Филиппу становилось жутковато видеть на ее лице эту до боли знакомую улыбку.
        Он медленно убрал руку, встал. Посмотрел на спящую девочку, вздохнул и пошел вниз. Разговор с Эдной обещал быть весьма нелегким.

        Глава третья

        Бруни догадывалась, что тем, что Филипп возвращается в Мюнхен, она обязана папаше. Как он этого добился, она не знала — он просто вызвал ее в кабинет и сообщил:
        — Берк едет с тобой в Мюнхен. На когда вам заказать билеты?
        Говорить «Ах, папочка, неужели я тебе уже надоела?!» Бруни не собиралась — ей и самой осточертело по расписанию являться к ужину и вести трезвый и скучный образ жизни.
        — На среду.
        — Хорошо. Теперь насчет Эрни. Думаю, что с его каникулами вопрос решен, но хочу тебя предупредить — не забудь, что ему всего двенадцать лет…
        Ясно — сейчас начнет нудно требовать, чтобы она вела себя как примерная старшая сестра, не подавала парню дурной пример и так далее… Можно подумать, что она собирается при ребенке оргии устраивать!
        — И в город он один выходить не должен — только с тобой или с Берком. Впрочем, я его уже обо всем предупредил.
        К удивлению Бруни, приготовившейся с умным видом внимать поучениям, про «дурной пример» он не сказал ни слова и никаких моралей читать не стал.

        Филипп, как к в прошлый раз, появился в аэропорту за полчаса до посадки — мрачный и хмурый. Она все же попыталась завязать разговор:
        — Ну, как дела?
        — Нормально.
        — Как дочка?
        На этот раз он взглянул на нее с чем-то вроде легкого удивления. Вздохнул и сказал чуть помягче:
        — Нормально…
        Только теперь Бруни заметила, что глаза у него совершенно измученные, будто он несколько дней не спал.

        Она думала, что в самолете Филипп сразу заснет, но он сидел, отрешенно уставившись на спинку переднего сидения. Даже когда стюардесса начала развозить выпивку, не обратил на это внимания — той пришлось переспросить его, прежде чем он очнулся и пробормотал:
        — Нет, спасибо, ничего не надо.
        Когда начали показывать фильм — ужастик про инопланетян, и в какой-то момент Бруни, забывшись, схватила его за руку, он дернулся и взглянул на нее так, словно она совершила нечто недопустимое.
        Она решила больше не делать попыток к общению, если он сам к ней не обратится. Но за двенадцать часов полета он так и не заговорил с ней, если не считать за разговор просьбу подвинуться, когда ему потребовалось выйти в туалет.
        До самого дома они едва ли обменялись несколькими репликами. Дотащив до спальни ее чемоданы, Филипп хмуро спросил:
        — Ты сегодня куда-нибудь выезжать собираешься?
        — Не знаю…  — Бруни даже растерялась: ну в самом деле — сейчас два часа дня, откуда она знает, что будет вечером?!
        Он угрюмо взглянул на нее и пошел к себе.

        Кризис разразился вечером, когда, разобравшись с письмами и автоответчиком, поработав несколько часов в мастерской, Бруни спустилась на кухню и позвонила Филиппу, чтобы пригласить его вместе поужинать.
        И тут он показал себя во всей красе.
        Нет, он не отказался, соизволил придти. Но соизволил вовсе не для того чтобы мирно разъесть вместе с ней пирог с почками и салат, как предполагалось. Вместо этого, заявившись на кухню с каменным лицом, с порога сообщил неприятным голосом:
        — Знаете что, госпожа баронесса, давайте-ка расставим точки над Я — ваш телохранитель, вы — дочь моего работодателя. Никаких других отношений между нами… в общем, больше не будет.
        — Ты чего?!  — опешила она.  — Мы же с тобой вроде как друзья…
        — Вот именно, «вроде как»!  — сухо подтвердил Филипп.  — Так что не надо никаких этих,  — он кивнул на стол,  — совместных ужинов. И ночью ко мне тоже больше не приходи.
        Смерил ее взглядом, словно убеждаясь, что до нее дошло сказанное, повернулся и пошел в сторону лестницы.
        Первым желанием Бруни было запустить ему вслед пирогом. Но удалось сдержаться, помогла мстительная мысль: что ж — он хочет официальных отношений, он их получит!
        — Филипп!  — громко и четко позвала она.
        Он обернулся с недовольным видом.
        — Через полчаса я хочу поехать в город,  — распорядилась Бруни и, повернувшись к нему спиной, принялась резать пирог. Не хочет есть с ней вместе — пусть остается голодным! Ей же самой как раз хватит получаса, чтобы поесть и переодеться для дискотеки.

        Проснулась Бруни в собственной постели, одна, раздетая и укрытая одеялом. Как она сюда попала, скрывалось в тумане забвения.
        Последнее, что запомнилось — это как она танцевала с каким-то парнем, которого пару раз до того видела, но по имени не помнила. Он прижимался к ней и словно невзначай «выруливал» в сторону туалета (имея целью, судя по всему, не просматривающийся из зала тупичок у пожарного выхода).
        Но развлечься удалось классно! И наплясалась вволю, и «Манхеттенов» выпила без счета — и даже перехватила у знакомой девчонки косячок и тут же, в туалете, выкурила. Словом, после десяти дней тоскливой жизни у папаши — самое то!
        Наверное, это Филипп притащил ее домой и уложил спать. Он тоже там, на дискотеке, присутствовал — стоял у стойки, прилизанный и мрачный, в костюме и при галстуке. И выглядел среди общего веселья как белая ворона.
        Вчерашняя обида не проходила — наоборот, стала еще сильнее. Какое он имел право вести себя так, будто она в чем-то перед ним виновата?!
        Конечно, у него умерла жена, и ему положено сочувствовать, но и он тоже должен себя как человек вести! И вообще — она ведь тоже меньше года назад овдовела, но не кидается по этому поводу на людей! Правда, отношения с Гюнтером у нее были, мягко говоря, не безоблачные — но все-таки… Все-таки он был ее мужем, и она даже плакала на его похоронах…
        А уж не сказать ей, что у него есть жена и ребенок — это со стороны Филиппа было и вовсе хамством. Не то чтобы она имела на него какие-то виды, но все равно должен был сказать, хотя бы для приличия!
        Нет, она определенно имела полное право чувствовать себя обиженной и не собиралась делать никаких шагов к примирению.

        Погода стояла скверная, почти непрерывно моросил мелкий противный дождик. Таким же унылым было настроение самой Бруни; даже в мастерской работать не хотелось — не было, что называется, «куражу».
        Единственное, что хорошо получилось, это темно-багровый, почти черный махровый ирис. Но цветок этот, при том что смотрелся очень красиво, никуда не подходил — слишком доминировал над любой вазой и композицией. А кроме того, при взгляде на него почему-то сразу вспоминались похороны: звуки духового оркестра, бормотание священника — и Филипп, молча стоящий около вишневого гроба…
        Она с тоской вспоминала о тех нескольких днях, когда они возвращались из Ниццы, и он смеялся, разговаривал — словом, был похож на человека. Увы, эти дни канули в Лету — он снова стал таким же бесстрастным и отчужденным, каким был, когда только приехал в Мюнхен. Хотя нет — пожалуй, еще хуже… В те времена на губах его нет-нет, да и мелькала еле заметная усмешка — теперь же лицо было застывшим и неподвижным, как у робота.
        Порой при виде его мрачной физиономии Бруни охватывало острое чувство жалости — а иногда наоборот, тянуло треснуть его чем попало по башке и заорать во весь голос: «Да приди ты наконец в себя — сколько ж можно?!»
        Но не может же он навсегда остаться таким!  — утешала она себя порой. Ведь он нормальный здоровый мужик, надо дать ему время, рано или поздно он станет прежним…
        За эти дни было только одно приятное событие: белый «Ягуар». Она начисто забыла про папин подарок, а ведь сама цвет выбирала!
        На следующий день после приезда из Бостона Филипп позвонил ей и сообщил, что в гараже стоит какая-то незнакомая машина. Бруни не сразу сообразила, в чем дело, и, бросив недоеденный завтрак, помчалась смотреть.
        Оказывается, отец решил сделать ей сюрприз: «Ягуар» поставили прямо к ней в гараж, с большим алым бантом, привязанным к рулевому колесу, и подсунутой под него карточкой с надписью «От папы».
        Он был великолепен: белоснежный, сверкающий, с кожаными вкусно пахнущими сидениями — мечта, а не машина! У Бруни аж в животе все свело — так захотелось сесть за руль и прокатиться с ветерком. Но при нудном характере Филиппа о подобной поблажке, разумеется, и просить было бесполезно!
        Она чуть не сказала ему: «Поедем, покатаемся!» — раз самой за руль нельзя, так хоть рядом посидеть. Но потом посмотрела на хмурящееся низкими тучами небо и передумала. Поездкой на такой машине нужно наслаждаться в хорошую погоду, а не когда по ветровому стеклу шлепают капли.

        Знакомые начали потихоньку возвращаться в Мюнхен после летнего отдыха, и каждый считал своим долгом устроить вечеринку по случаю возвращения. Но вечеринки получались все как на подбор, безликие и неинтересные.
        А может, на нее так влияло еще и присутствие Филиппа. В самый разгар вечеринки на глаза случайно попадалась его физиономия с безразличным отсутствующим взглядом, и настроение резко портилось.
        Правда, взгляд у него был не совсем отсутствующий. Стоило ей на вечеринке у Бориса Ланга закурить заряженную травкой сигарету (больше для проверки, обратит ли он внимание)  — как тут же, буквально затылком, она почувствовала: смотрит! Обернулась — так и есть, Филипп уже двигался к ней. Бруни сделала вид, что закашлялась, и выкинула косячок.
        Сигареткой угостил ее сам Борис, при этом взахлеб расписывал, какой «прилив вдохновения» подарил ему медовый месяц, проведенный на Гавайях, какие там краски, какие закаты! Его молодая жена стояла рядом, обняв мужа за талию и томно склонив ему на плечо голову, и метала на Бруни ревнивые взгляды из-под накладных ресниц.

        Несколько раз Бруни звонила Иви, но та, судя по всему, до сих пор не вернулась из Ниццы. Если бы приехала, наверняка организовала бы что-нибудь веселенькое — хоть душу отвести можно было бы в хорошей компании.
        К себе она никого не приглашала, кроме Гарольда — после очередного теннисного матча он намекнул, что не прочь взглянуть на то, что так красочно описано в журнале. Он явился нарядный, как жених, с букетом красно-белых лилий. Бруни думала, что визит его продлится час-полтора, но получилось так, что засиделся он у нее чуть ли не до ночи.
        Сначала они прошли по всем комнатам — он восхищался, разглядывал интерьеры, задавал вопросы и снова восхищался. Потом спустились в мастерскую — там тоже было на что посмотреть. А потом сидели в гостиной, пили коктейли и болтали — в основном, об искусстве.
        Бруни, словно в шутку, рассказала о замечании Эрики насчет выставки — ей было интересно, как отреагирует Гарольд. Ничего смешного он в этом не нашел — наоборот, спросил, не собирается ли журнал «Светская жизнь» стать одним из спонсоров.
        Потом они опять спустились в мастерскую — Гарольду захотелось взглянуть на новый сварочный аппарат (известно, что мужчины любят всякие механические приспособления).
        Аппарат тоже получил свою долю восхищения: Гарольд осмотрел его, включил и обжег себе палец, так что остался совершенно доволен. Бруни же, глядя на него, вдруг вспомнила, как когда-то водила по мастерской Филиппа, а потом подарила ему вазочку «миллефиори». Может быть, именно это воспоминание и заставило ее презентовать гостю небольшую посудинку переливчато-бирюзового цвета с ромашками по ободку. Подумала, что Гарольд не курит и, значит, окурки в ней гасить не будет.
        Кажется, он здорово растрогался.

        Глава четвертая

        В Вену Амелия сорвалась внезапно. В одно прекрасное утро позвала его в кабинет и сообщила:
        — Послезавтра я еду в Австрию.  — Поморщившись, снизошла до объяснения: — В субботу начнется Октоберфест[10 - Октоберфест — ежегодный пивной фестиваль в Мюнхене.] — весь город провоняет пивом, и туристы наедут, не протолкнуться будет. Так что я собираюсь отсюда слинять.
        — На машине поедем?  — спросил Филипп.
        — На «Ягуаре», конечно! Будет прекрасный случай его обновить! Да, и вот еще что — я в Вене обычно в «Стайле» останавливаюсь. Могу заказать нам люкс на двоих, или, если ты предпочитаешь жить отдельно, закажи себе сам что хочешь.
        Он уже собирался сказать, что закажет себе отдельный номер, и вдруг подумал — ой-ой, а может, именно этого Амелия и ждет?! На миг представилась жуткая картина: пока он спокойно спит в своем номере, госпожа баронесса втихаря смывается из отеля, возвращается заполночь, пьяная и обкурившаяся, и устраивает стрр-риптиз в вестибюле.
        — Заказывай люкс.
        — Тогда расходы пополам,  — быстро сказала Амелия, глаза ее блеснули знакомым ехидно-победным блеском.
        Похоже, она готовит какой-то подвох, подумал Филипп — придется держать ухо востро!
        Само по себе желание баронессы уехать из Мюнхена его не удивило — после возвращения из Бостона она вообще как с цепи сорвалась! Что ни вечер — какие-то сомнительные дискотеки, тусовки и компании! Пару раз ей даже удалось, вопреки его усилиям, добыть где-то (и сразу, понятное дело, употребить) дозу марихуаны.
        Остались в прошлом «творческие всплески», когда Амелия дни напролет просиживала в мастерской. Теперь она забегала туда лишь на час-полтора, а потом звонила и говорила: «Филипп, я уже опаздываю! Через пять минут надо выезжать!» И снова магазины, аукционы, бары и вечеринки, выставки всего чего попало и — ах да, разумеется — еще спортклуб!
        От постоянного недосыпа у него уже частенько болела голова. По вечерам не было сил ни почитать, ни посмотреть телевизор; он валился в койку и засыпал мертвым сном, зная, что в семь часов зазвонит будильник и снова нужно будет вскакивать и ехать неведомо куда.
        Впрочем, может, это было и к лучшему — меньше времени оставалось на мысли…

        Почему у Амелии так подозрительно поблескивали глаза, Филипп понял, едва они зашли в номер — средних размеров люкс с «гостиной» и «спальной» зонами. Именно зонами, разделяла их широкая арка без малейших признаков двери.
        Пока Филипп оглядывался, баронесса прошла в «спальню» и плюхнулась навзничь на кровать.
        — Фу-ух! Хорошо, мягко! Проходи, чего ты там стоишь?!
        — Это что — по-твоему, люкс?!  — вместо ответа спросил он.
        — Да, а что?
        — Я рассчитывал на две спальни с гостиной.
        — Ну я же тебе сказала, что привыкла останавливаться в «Стайле»! Тут именно такие номера, других нет!  — Амелия пожала плечами.  — Зато тут вид из окна шикарный, сам посмотри!
        Филипп не стал смотреть вид, вместо этого сунул в карман ключ и пошел к администратору.
        Выяснилось, что Амелия не обманула — апартаментов с двумя спальнями в отеле не было. Администратор предложил другой номер, этажом ниже, отличающийся от теперешнего наличием двери между гостиной и спальней, но Филипп отказался — в любом случае максимум удобств, которые ему светили, это либо кровать рядом с кроватью Амелии, либо диван в гостиной.

        Вернувшись в номер, он с порога был встречен воплем:
        — Это ты?!
        Вопль доносился из ванной.
        — Я,  — ответил Филипп.
        — Занеси мои чемоданы в спальню… и посмотри, там в баре шипучка апельсиновая есть?
        Он отнес в спальню пару здоровенных чемоданов, вернулся в гостиную и, стащив с себя пиджак, кинул на диван.
        — Филипп, ну куда ты делся?! Там есть шипучка?!  — подстегнул его очередной нетерпеливый вопль.
        Заскрежетав зубами, он налил в стакан «Фанты», кинул пару кубиков льда и понес все это в ванную.
        Амелия лежала в облаке пены, томная и порозовевшая. Над слоем пены торчала лишь голова и верхушки грудей. Филипп подавил в себе импульсивное желание плеснуть на них толику ледяной шипучки и посмотреть, как она с визгом подскочит.
        — Спасибо, ты просто лапочка!  — сказала она, протягивая руку за стаканом.  — И дай мне еще полотенце маленькое, вон то,  — высунула из пены длинную, розовую, блестевшую от воды ногу и дрыгнула ею в сторону висевшего на трубе полотенца.
        — Слушай, может ты дашь мне отдохнуть хоть немного?  — не выдержал Филипп.  — На вот тебе полотенце и вытряхивайся побыстрее из ванной, я тоже хочу душ принять.
        — Душевая кабинка свободна, можешь мыться. Или ты что — стесняешься?!  — Амелия ехидно наморщила свой аристократический носик.  — Думаешь, у тебя есть что-то, чего я никогда не видела?
        — Сомневаюсь!  — огрызнулся он, ушел в гостиную и включил телевизор.
        Баронесса появилась через минуту — прошлепала нагишом через гостиную, оставляя на ковре мокрые следы, и поставила на столик стакан. Смерила Филиппа взглядом, скривилась, словно ее затошнило, выбросила из себя короткое презрительное: «Ха!» — и с тем вернулась в спальню.
        Он с трудом удержался от ухмылки, злость сменилась чем-то вроде восхищения: вот чертова баба неуемная!
        В первый же вечер Амелию сняли в баре отеля. Хотя, если уж говорить начистоту, сняла себе парня она.
        Стоило баронессе войти в бар, как головы всех присутствующих мужчин повернулись к ней. Еще бы — в обтягивающем шелковом жакете, с бесконечно-длинными ногами, которые подчеркивала мини-юбка цвета слоновой кости, в босоножках на высоченном каблуке она выглядела совершенно неотразимой.
        Танцующей походкой она проследовала к стойке и пристроилась на высоком стуле, изящно заложив ногу за ногу. От нее исходили такие мощные волны чувственности, что воздух вокруг, казалось, мгновенно наэлектризовался — даже Филипп, уж на что он хорошо ее знал, и то ощутил это.
        Сам он вошел следом и скромно занял место у стойки сбоку.
        — Вермут…  — хрипловато мурлыкнула Амелия бармену, который, вытянув шею, как сомнамбула уставился в вырез ее жакета.
        — А… да-да,  — тот вздрогнул и судорожным неловким движением потянулся к бутылке.
        Филипп заказал пачку сигарет и двойной «эспрессо» — спать ему, похоже, предстояло не скоро.
        Из расположенного над его головой динамика зазвучала музыка. Стало труднее разобрать, что именно говорили за стойкой — впрочем, и без слов все было ясно…
        Первым к Амелии подсел плотный мужчина лет сорока, начал что-то говорить — она бросила в ответ короткую реплику и отвернулась с надменно-презрительным видом. Следующего «претендента» постигла та же участь, к этому времени баронесса уже расправилась с первой рюмкой вермута и заказала вторую.
        Счастливцем оказался третий — высоченный блондин, судя по нескольким донесшимся до Филиппа обрывкам фраз, австралиец. Подошел, сел рядом, заговорил — не прошло и минуты, как он уже, оживленно жестикулируя и то и дело прикасаясь к локтю Амелии, рассказывал нечто, судя по ее улыбке, очень забавное. Через четверть часа они перебрались за столик, еще минут через двадцать встали и направились к лифту.
        Филипп зашел в кабину вслед за ними. Амелия сделала вид, что в упор его не видит, австралиец же был настолько увлечен ею, что едва ли заметил бы, даже если бы в лифт сейчас вошел римский воин в полном вооружении.
        Лифт доехал до пятого этажа, парочка вошла в номер, и дверь захлопнулась. Филипп уселся на диванчике в холле и приготовился к длительному ожиданию. Купленные сигареты оказались кстати — когда человек сидит и курит, никто уже не поинтересуется: а что это он, собственно, тут делает?

        «Безответственный эгоист», так назвала его Эдна, когда узнала, что он намерен вернуться в Мюнхен. Возможно, она права. Возможно…
        Но мысль о том, что нужно что-то думать и решать, и разбираться со всеми разом навалившимися проблемами — была в тот момент невыносима. И по сравнению с ней привычная жизнь в Мюнхене казалась куда более приемлемой альтернативой.
        Несколько месяцев — до мая, как хочет Трент. В мае вернуться и тогда уже заняться делами.
        Объяснять все это Эдне Филипп даже не пытался, просто сказал, что если сейчас разорвет контракт, то сильно потеряет в деньгах. Выслушал изрядную порцию попреков, за оставшиеся до отъезда дни собрал для Линни кроватку «на вырост»; сколотил песочницу и покрасил ее голубой краской. И уехал.
        И теперь уже не был уверен, что поступил правильно.
        Потому что, стремясь оказаться подальше от Бостона, где каждый камень и каждая витрина напоминали ему о Линнет, где каждый встреченный знакомый считал нужным сделать сочувствующее лицо — желая уехать от всего этого, Филипп оказался в месте, где жизнь текла так, будто ничего и не произошло.
        Все та же Амелия с ее фокусами, пышки на завтрак и болтовня фрау Зоннтаг про ее племянницу… И нужно попросить горничную отдать в чистку брюки, и какого черта Амелия орет под руку «Поворачивай!», когда тут нет поворота!
        И как-то само собой получалось, что за всеми этими привычными бытовыми мелочами он порой забывался, даже улыбался и лишь потом останавливался, ошеломленный: как же так, ведь Линнет больше нет… Ее — нет, а он продолжает жить, дышать, говорить! И боль наваливалась с новой силой, и Филипп удивлялся, как мог забыть об этом, и чувствовал себя предателем…
        На часах было почти три, когда дверь номера австралийца приоткрылась и оттуда выскользнула Амелия — босиком, с зажатыми в руке босоножками.
        Огляделась, заметила Филиппа — подошла и сказала:
        — Чего ты тут сидишь?
        Он молча пожал плечами и выпрямился. Она стояла совсем близко, так что он чувствовал ее запах — смесь вермута, духов и секса; глаза казались в полутьме холла почти черными.
        — Фу, как от тебя табачищем несет,  — поморщилась она. Повернулась, пошла к лестнице и, когда Филипп догнал ее, спросила раздраженно: — Слушай, неужели ты не можешь хоть раз в жизни не караулить меня, а пойти спать?!
        У него не было сил сейчас ни спорить с ней, ни вообще разговаривать. Единственное, что хотелось — это добраться до постели и отключиться.
        — Не могу.
        — Нет, ну это невозможно,  — прорвало вдруг ее.  — Весь кайф ломается, когда я знаю, что ты где-то под дверью торчишь!
        Остаток пути до номера они проделали молча. Войдя, Филипп сразу отправился в спальню, забрал с одной из кроватей подушку и одеяло, вернулся в гостиную и кинул их на диван.
        Краем глаза он видел, что баронесса стоит у двери с недовольным видом, но старался не смотреть на нее — авось, отвяжется.
        Снял пиджак, повесил на спинку стула…
        — Что ты молчишь, ну что ты все молчишь?!!!  — заорала Амелия вдруг так, что он вздрогнул.  — Сдохнуть от тебя можно! Ну скажи, скажи… Обзови меня как-нибудь, у тебя это хорошо получается — давай, чего ты?!
        — Слушай, чего тебе надо?  — обернулся он.  — Если этот тип тебя недотрахал, я-то в чем виноват?! И сделай милость, не вопи — соседей разбудишь.
        — Что хочу, то и делаю! А он, по крайней мере, разговаривать по-человечески умеет и не молчит все время, как какой-то придурочный зомби!
        — Да уж,  — не удержался и съязвил Филипп,  — удивляюсь, как у тебя уши от его болтовни в трубочку не свернулись.
        Повернулся к дивану, чтобы постелить.
        Даже не шорох сзади — какое-то шестое чувство помогло ему увернуться, и нацеленный в спину кулак просвистел мимо цели. Он перехватил Амелию за запястье, развернул к себе.
        — Ты что — чокнулась?!
        Вместо ответа она стукнула его свободной рукой по боку — он ухватил и эту.
        — Не смей!  — она отчаянно извивалась и выкручивалась.  — Не смей отворачиваться… гад… когда я с тобой разговариваю!  — Лягнула его в голень.
        — Ах ты…  — увернувшись от удара коленом, Филипп притиснул ее спиной к стене, прижал брыкающиеся ноги.  — Дура ненормальная!
        Ну и что теперь с ней делать — сунуть под холодный душ? Или просто подержать чуток — авось, поостынет и опомнится?
        Не был он готов лишь к одному: к тому, что Амелия внезапно перестанет вырываться — стремительно потянется к нему и проведет влажным кончиком языка по его нижней губе.
        Не ожидал Филипп и того, что сделал с ним этот жест — банальное выражение «закипела кровь» подходило лучше всего: его тело, все, до последней клетки, в один миг превратилось в комок первобытной, неконтролируемой похоти.
        Амелия изогнулась и потерлась об него бедрами, рассмеялась коротким чувственным смешком. Все поняла, разумеется, все уже поняла, еще бы ей было не понять!
        Нет! Ни за что, сука проклятая!
        Он рывком оттолкнулся от нее и отступил на шаг, оставив ее стоять у стенки. Отступил еще, пытаясь восстановить дыхание, и наконец сказал, сам зная, что голос его звучит хрипло:
        — Не смей меня трогать!
        Губы Амелии растянулись в вызывающей усмешке.
        — А если все-таки тро-ону?  — произнесла она нараспев и сделала маленький шажок в его сторону.  — Что — взорвешься, да?!
        — Если ты посмеешь снова на меня с кулаками лезть,  — он сделал вид, что не понял намека,  — то я просто сниму ремень и тебя выдеру так, что ты потом неделю сидеть не сможешь!
        — Тебя, похоже, совсем спермотоксикоз замучал, что ты такой озверевший!  — с губ Амелии не исчезала усмешка.
        Филипп смерил ее взглядом.
        — Удивляюсь я,  — медленно начал он,  — как это ты, с твоими мозгами в передке — и такое умное слово выучить сумела?!
        Повернулся к дивану и начал остервенело раздеваться. В конце концов, с какой стати он должен стесняться особы, которая позволяет себе фланировать перед ним нагишом? Краем глаза Филипп видел, что Амелия стоит и смотрит на него зло набычившись.
        Раздевшись до трусов, он прошел мимо нее в ванную и едва ступил под душ, как в дверь грохнуло — похоже, били ногой.
        — Сам дурак! Урод чертов недоделанный!..  — донеслось до него сквозь шум воды.
        Филипп покачал головой и включил воду посильнее, чтобы заглушить продолжение монолога.

        Следующие несколько дней Амелия, если не считать коротких распоряжений вроде: «Поверни налево» и «Здесь останови», вела себя так, будто Филиппа вообще не существует. Хотя сделать это, проживая в двух соседних комнатах, было сложно, но она как-то ухитрялась.
        Завтрак госпожа баронесса заказывала только для себя, Филиппу приходилось перезванивать после нее и заказывать себе отдельно (привозил потом все один и тот же официант на одном и том же сервировочном столике); не пыталась больше заговаривать с ним на посторонние темы и даже не совала ему пакеты с покупками в магазине — словом, демонстративно его не замечала.
        Филиппа это вполне устраивало.

        История с австралийцем продолжения не получила, и не по вине самого парня.
        В воскресенье, вскоре после того как баронесса вернулась днем в номер, чтобы привести себя в порядок после верховой прогулки по Венскому лесу, в дверь постучали. Открыв, Филипп обнаружил в коридоре австралийца.
        Бедняга не ожидал, что ему откроет мужчина — улыбка на его лице сменилась столь откровенной растерянностью, что Филиппу стало его даже жалко.
        — Я… кажется…  — начал он.
        — Ждите,  — сказал Филипп и захлопнул дверь, отправился в спальню и сообщил:
        — Там пришел этот… австралиец с пятого этажа.
        — Скажи, что меня нету,  — распорядилась Амелия, сидевшая в расстегнутом халатике на постели и подкрашивавшая розовым лаком ноготки на ногах.
        — И не подумаю,  — ответил Филипп.  — Отшивать твоих любовников в мои обязанности не входит.
        Вернулся в гостиную, сел на диван и включил телевизор.
        Амелия пронеслась к двери минуты через три, одетая уже более-менее прилично; впустила австралийца, провела его за собой в спальню, говоря на ходу:
        — Извини, что заставила тебя ждать. А, не обращай внимания — это мой телохранитель. Предан, как пес, но манер, конечно, никаких…
        Показалось — или на последних словах она слегка повысила голос?
        Филипп сделал телевизор погромче, но краем уха продолжал слышать доносившиеся из спальни фразы в духе сентиментальных романов: «Это был минутный порыв… Ты должен понять… Мой муж…».
        «Еще и покойника-мужа приплела!» — не смог сдержать он усмешку.
        Через четверть часа австралиец вымелся с кислым видом. Вечером он прислал цветы — нежно-розовые розы. Амелия аккуратно поставила их в вазу.

        Глава пятая

        В Вене Амелия была явно не в первый раз и вела себя не как туристка. Разве что посетила представление в Испанской школе верховой езды, в остальном же ее времяпрепровождение не намного отличалось от обычной жизни в Мюнхене: все те же бесконечные бутики, аукционы, бары и дискотеки.
        Правда, нужно отдать баронессе должное: вела она себя вполне прилично и ни разу не напилась так, чтобы пришлось волочить ее домой. Да и «минутных порывов», подобных истории с австралийцем, больше не наблюдалось. Разумеется, в какой бы бар или ночной клуб она ни пришла, мужчины немедленно и весьма активно пытались составить ей компанию: как же, такая красотка — и одна! Но Амелия, если и не отшивала кавалера сразу, то все ограничивалось лишь дозволением угостить даму коктейлем или разок-другой пригласить потанцевать.

        Пошла вторая неделя их пребывания в Австрии.
        Едва Филипп успел припарковаться на стоянке возле очередного ночного клуба, как Амелия, даже не взглянув на него, выскользнула из машины и устремилась ко входу. Он запер машину и неторопливо двинулся следом.
        От ближайшего будущего он не ждал ничего нового: сейчас она выберет себе столик поближе к эстраде, он же, скорее всего, устроится у стойки. Амелия выпьет коктейль или два, потом пойдет танцевать… Уйдут отсюда они часа в два ночи, потом, если ей еще что-нибудь не взбредет в голову, можно будет поехать в отель и поспать. И надо не забыть, вернувшись, позвонить Эдне — в Бостоне к тому времени уже будет вечер.
        Золотистая грива Амелии маячила в нескольких шагах впереди. Упустить ее из виду Филипп не боялся — на своих пятидюймовых каблуках баронесса едва ли могла бы затеряться в самой густой толпе.
        Войдя в вестибюль, она остановилась у зеркала, поправила волосы…
        — Мелли!  — раздался вдруг удивленный возглас совсем рядом.
        Что это обращаются к Амелии, Филипп понял лишь, когда она резко обернулась. У соседнего зеркала, пристально глядя на нее, стояла молодая шатенка в синем открытом платье.
        — Мелли?  — прищурившись, словно не веря собственным глазам, повторила она.  — Я глазам своим просто не верю! Вот уж не думала, что тебя здесь встречу!
        — Я…  — Амелия запнулась.  — Я… — оглянулась, встретилась глазами с Филиппом и сделала то, чего он меньше всего ожидал — шагнула к нему и схватила его за руку.
        Губы шатенки скривились в странной улыбке — будто она услышала веселую, но не слишком приличную шутку.
        — Ну, познакомь же нас! Кто это? Твой…
        — Это мой жених!  — решительно сказала Амелия.
        — Но имя-то у него, наверное, есть?  — рассмеялась женщина.  — Или ты еще не успела…
        — Филипп, познакомься, это Катрин Данхем,  — баронесса небрежно повела подбородком.  — Мы с ней вместе в школе учились. Катрин — это Филипп Берк.
        — Здравствуйте, Фили-ипп,  — мурлыкнула Катрин, смерив его цепким взглядом.  — Только я уже давно не Данхем, а Робинсон — разве ты этого не знала, Мелли?! Впрочем, чего мы тут стоим? Пойдемте за наш столик! Филипп, надеюсь, вы не против?
        Он неопределенно пожал плечами. На самом деле, если бы от него действительно что-то зависело, он предпочел бы побыстрее увести свою «невесту» из этого ночного клуба — настолько ему не нравилось ее непонятное поведение.
        — Представляю, как Брайан удивится!  — продолжала Катрин.  — Ты помнишь Брайана? Впрочем, как ты могла запомнить, ведь в нашем выпускном классе было… восемнадцать, кажется, мальчиков?
        — Так он что — тоже здесь?  — переспросила Амелия. Кому-то ее улыбка и могла бы показаться дружелюбной, но Филиппу она напомнила ту, с которой баронесса когда-то всадила ему в ладонь горящую сигарету.  — Как интересно! Ну пойдем, показывай, где ваш столик!  — Она стремительной походкой направилась в зал.
        После секундного замешательства Катрин догнала ее.
        — Вон, справа, у колонны!
        Из-за столика навстречу им привстал высокий мужчина. Его можно было бы назвать привлекательным, если бы не чересчур полные, какие-то телячьи губы. В первый момент он не узнал Амелию и улыбнулся ей так, как улыбаются красивым женщинам. И лишь потом улыбка сползла с его губ, на лице проступило удивление; глаза метнулись в сторону жены.
        — Брайан, посмотри!  — воскликнула Катрин.  — Это же Мелли. Да… то есть Каланча Мелли! Надеюсь, ты не обижаешься на это детское прозвище, Мелли? Тебя ведь тогда так все называли… Садись вот здесь!
        — Здравствуй, Брайан!  — рассмеялась Амелия. Шагнула к мужчине, прикоснулась губами к его щеке и, весело и чуть снисходительно улыбнувшись, обернулась к шатенке: — Надеюсь, ты не возражаешь, Катрин? Мы ведь с твоим мужем старые друзья…

        Ситуация была чревата скандалом. Причем скандалом публичным, с воплями и битьем посуды.
        Обе женщины терпеть друг друга не могли — это было очевидно. За один столик они, похоже, сели лишь для того чтобы с удобством наговорить друг другу гадостей, и теперь, маскируя ненависть за сладкими улыбочками, вели светскую беседу, напоминающую поединок рапиристов: укол… еще укол… уход в оборону — и снова укол.
        Но внешне разговор выглядел вполне мирно:
        — Мы с Брайаном решили отпраздновать здесь, в Европе, девятую годовщину нашей свадьбы,  — соловьем заливалась Катрин.  — Две недели в Вене и две в Париже. Вы бывали в Париже, Филипп?
        — Да,  — коротко ответил он.
        — Филипп учился в Сорбонне,  — не преминула сообщить баронесса.
        — Правда?!  — шатенка сделала большие глаза.  — А я думала, что он какой-нибудь спортсмен! Не обижайтесь, Филипп, обернулась она с любезной улыбкой.  — Дело в том, что Мелли в школе очень интересовалась спортом, даже в группе поддержки школьной футбольной команды состояла. Туда только с шестнадцати лет брали, но для нее сделали исключение — так за нее все ребята просили!
        «Оружием» Катрин были намеки (а в том, что большинство этих милых воспоминаний суть намеки, Филипп не сомневался) на какие-то эпизоды из школьного прошлого Амелии. Баронесса же «побивала» соперницу рассказами о том, чего она достигла за эти годы.
        Едва Амелия заявила, что по поводу встречи хорошо бы выпить шампанского, как Катрин немедленно воскликнула:
        — Мелли, ты же раньше предпочитала джин! Помнишь, в баре на перекрестке…
        — Сомневаюсь, что в этом клубе можно найти настоящий «Бомбей Сапфир»!  — парировала удар баронесса.  — Я его обычно заказываю у поставщика бельгийской королевы.
        Стоило Катрин пуститься в воспоминания о каком-то «соревновании», как Амелия ловко перевела разговор на круиз, который совершила этим летом на своей яхте. Туда же ухитрилась приплести и упоминание о покойном муже-бароне: «Я разве не говорила, что я теперь баронесса фон Вальрехт?!» Сообщение же о том, что Брайан стал партнером в риэлторской фирме, вызвало у нее томный вздох: «Ах, эти риэлторы! Когда я строила виллу, они полгода не могли подобрать участок, который бы меня устроил!»
        Брайан явно чувствовал себя не в своей тарелке и мрачно смотрел на свой бокал. Похоже, он боялся, что заговорив с Амелией или слишком пристально на нее взглянув, может поиметь крупный семейный скандал.
        Филиппу вся эта беседа напоминала разговор двух дошколят: «А я всем расскажу, что ты вчера неприличное слово сказала!» — «А у меня Барби в невестинском платье есть, а у тебя нет!» — «А у меня куличики лучше твоих получаются!» — «А спорим, что мой брат твоего брата одной левой побьет!»
        Не укладывалось в голове только одно: в те далекие времена, которые то и дело поминала Катрин, Амелии было от силы лет четырнадцать. Что же она могла натворить в столь нежном возрасте?! И кроме того, он не мог забыть выражение ее глаз в первый момент — испуг, растерянность… И как она схватила его за руку, словно ища защиты.
        Пока что Амелия побивала «противника» по всем статьям. В самом деле — что могут значить какие-то подростковые грешки в сравнении с титулом баронессы, собственной яхтой и «поставщиком двора бельгийской королевы»?!
        Но, оказывается, в запасе у Катрин была еще «тяжелая артиллерия». Внезапно она, кокетливо наклонив голову, положила руку ему на запястье.
        — Позвольте пригласить вас, Филипп? Это моя любимая мелодия!
        Амелия, сдвинув брови, быстро взглянула на него. Казалось, она хочет ему что-то сказать… предостеречь…
        Что ж, догадаться было нетрудно. Наверняка эта стерва хочет, воспользовавшись интимной обстановкой танца, поведать ему кое-что о школьных годах Каланчи Мелли — раскрыть, так сказать, глаза. Непонятно только, чего Амелия вдруг забеспокоилась?! Ничего особо нового он все равно не узнает — а если и узнает, так что? Он же ей не жених, в самом деле!
        — Да, разумеется,  — вежливо улыбнулся Филипп.  — Но вам придется меня извинить, я не слишком хороший танцор.
        «Раскрывание глаз» началось, едва они успели отойти от столика.
        — Филипп, вы работаете у отца Мелли, да?  — невинным тоном поинтересовалась Катрин.
        — Почему вы так решили?!  — демонстративно удивился он.
        — Ну-у… позвольте говорить откровенно — для того чтобы хотеть жениться на такой женщине, как Мелли, мужчина должен быть или очень самоуверенным, или очень глупым. Или по какой-то причине очень заинтересованным в этом браке.
        Он молча пожал плечами.
        — Филипп, ну вы же понимаете, о чем я говорю!  — Катрин поморщилась.  — Едва ли такая женщина, как Мелли, способна хранить верность одному мужчине!.. Или вы сторонник так называемого «открытого брака»?
        Сейчас, если бы речь действительно шла о его невесте, любой уважающий себя мужчина должен был бы прервать разговор. Но Филипп лишь вежливо улыбнулся.
        — Но, Катрин,  — нерешительно, словно сомневаясь, начал он,  — почему вы так считаете? Ведь в последний раз вы виделись с Амелией… сколько — десять, одиннадцать лет назад? Ей тогда было от силы лет четырнадцать!
        Он не сомневался, что эта реплика послужит спусковым крючком для целого ушата грязи. Расчет оказался верен:
        — Ну и что?!  — злобно выпалила Катрин.  — Она уже тогда была готова одарить своей благосклонностью любого, кто пожелает! Я недаром упомянула о выпускном классе — насколько я знаю, ни один парень оттуда не избежал ее, так сказать, внимания!
        — И Брайан?
        Лицо шатенки на миг исказилось, глаза сверкнули такой ненавистью, что Филиппу сразу все стало ясно.
        — Брайан был самым красивым парнем в нашем классе — естественно, она не давала ему проходу! Я сначала пыталась с ней поговорить, образумить… тем более что к тому времени мы с ним были практически помолвлены.
        Краем глаза он видел Амелию. Брайан, сидевший напротив нее, ей что-то настойчиво говорил. Взял за руку… кажется, пригласил танцевать. Баронесса улыбнулась скучающей улыбкой и встала.
        — Но неужели никого не остановило то, что она была намного младше их?!  — спросил Филипп.
        — Ну, все же знали, что она… доступна! И кроме того, Мелли в свои четырнадцать выглядела лет на восемнадцать, не меньше. Очень странно было видеть среди девятиклассников такую дылду. Правда, она с ними не очень-то и водилась. Они дразнилку про нее сочинили: «Мелли-Давалка, не может жить без палки!» — она ее когда слышала, прямо чуть с ума от злости не сходила! Ну а что она хотела, все же знали, что Мелли Трент любому готова услужить, только свистни!..
        Мелодия закончилась неожиданно. Правда, началась другая, но с Филиппа было уже достаточно этих «танцев с разоблачениями», поэтому он повел Катрин к столику.
        Она вздрогнула, увидев, что там никого нет. Оглянулась на танцпол, презрительно передернула плечиками и сказала:
        — Вот видите — она и сейчас на него вешается!
        Филипп тоже оглянулся. На танцполе кружились десятка два пар, но Амелию он увидел сразу — закинув руки на шею Брайана, она смеялась. Вместе они смотрелись на редкость красивой парой.
        — А вы говорите, она с тех пор изменилась! Ничего не изменилась — какая была, такая и осталась!  — подытожила Катрин.  — Что я — не помню все ее выходки?! И эти поездки с футбольной командой, и попойки… Ведь стоило собраться какой-то компании парней.  — Мелли там непременно оказывалась и, говорили, любого могла перепить!
        Она уже не пыталась придать своему монологу характер светской беседы, стремясь до прихода Амелии выложить как можно больше грязных подробностей:
        — Вот то соревнование, о котором я тут упоминала — знаете, что на самом деле имелось в виду?! Наша Мелли поспорила, что она успеет за перемену так сказать… удовлетворить орально дюжину парней. Двенадцать человек! Прямо в школьном туалете!
        Филипп никогда не считал себя ханжой и думал, что у него достаточно крепкий желудок. Но когда он представил себе четырнадцатилетнюю девочку, стоящую на коленях среди толпы гогочущих подростков с расстегнутыми ширинками, ему стало элементарно нехорошо.
        — …Кончилось для малышки Мелли это все, конечно, печально,  — вопреки смыслу произносимых слов, сочувствия в голосе Катрин не было ни на цент.  — Как-то, в феврале, кажется, она прямо на уроке в обморок упала, ее на «Скорой» увезли, и больше мы ее не видели. Ходили слухи, что она аборт неудачно сделала. Скандал, конечно, получился жуткий. Отец ее приезжал, мистера Рейнольдса, директора нашего, через месяц уволили. Ну он-то чем был виноват, если Мелли…
        За ее спиной Филипп видел идущих к столику Амелию и Брайана, но Катрин не замечала ничего. На лице ее было написано злобное наслаждение — видимо, она полагала, что сейчас разрушает для ненавистной соперницы надежду на счастливую семейную жизнь.
        Очевидно, именно это опьянение собственными разоблачениями и подтолкнуло ее, пренебрегая элементарным чувством самосохранения, встретить Амелию словами:
        — А ты, похоже, еще больше выросла за эти годы? Зачем же ты носишь туфли на высоком каблуке?  — И, не замечая раздувшихся ноздрей баронессы, с упоением продолжить: — И, дорогая, ты, оказывается, ничего не рассказывала Филиппу о своих школьных годах! Некоторые подробности были для него просто откровением!
        Филипп был уверен, что, не перехвати он руку Амелии, потянувшуюся к стакану с коктейлем — и через секунду изрядная порция спиртного вместе со спиралькой из лимонной кожуры оказалась бы выплеснута в лицо шатенке.
        Продолжая удерживать рвущуюся к стакану руку, он заметил самым великосветским тоном:
        — Амелия не слишком любит упоминать о том времени, и теперь я ее понимаю. Она говорила, что ей какое-то время пришлось учиться среди «белого отребья» — но я и не подозревал, что это было настолько ужасно!  — Он намерено выделил голосом оскорбительный термин, который был в ходу у южан.
        Ему показалось, что даже музыка словно запнулась и сделалась почти неслышной — так тихо вдруг стало за столиком.
        Зажатая в его ладони рука прекратила сопротивление и замерла. Краем глаза он увидел приоткрытый рот Амелии, ее глаза — чистейшее, неподдельное удивление — и, продолжая, наращивая натиск, спросил:
        — Катрин, неужели вы до сих пор ей завидуете — столько лет уже прошло!
        — Чему мне ей завидовать?  — гневно вскинулась шатенка.
        — Красоте, обаянию… Тому, как она нравится мужчинам. Или все дело в той давней истории с Брайаном?! Неужели вы до сих пор не можете забыть это подростковое соперничество и подростковые переживания?
        Брайан, словно разбуженная сова, молча хлопал тяжелыми веками — похоже, он еще не осознал, насколько их с женой сейчас оскорбили.
        — Пойдем, дорогая, мне что-то не хочется здесь больше находиться!  — Филипп потянул Амелию за руку. Он боялся, что, не успев растратить боевой пыл, она заартачится и захочет добавить к его словам какой-нибудь «красочный штрих», но она молча встала и пошла к выходу. Лишь отойдя от столика метров на пять, оглянулась — он мог только предполагать, какую она скорчила Катрин рожу.

        Глава шестая

        До самой машины она молча цокала каблучками рядом. Филипп даже подумал, что какая-то она уж слишком послушная и тихая, отпустил ее руку, собираясь открыть дверцу — и тут Амелия внезапно схватила его за плечи и развернула к себе, прижав спиной к машине.
        — Ты меня защитил, да?! Защи-итил!  — Она кивала в такт своим словам и прерывисто дышала; лоб наморщился, словно ей было больно.  — Зачем?! Меня никто никогда в жизни не защищал — а ты полез защищать?!
        Ему показалось, что сейчас она ударит его, но у самых губ вдруг оказалась нежная, пахнущая духами щека.
        — Филипп…  — Руки больше не держали его за плечи, а обвились вокруг шеи.  — Филипп, милый!  — Амелия потерлась об него лицом, поцеловала в скулу…
        — Чего ты, чего,  — от неожиданности глупо пробормотал он.
        Она отстранилась, глядя на него ошалелыми, полными слез глазами.
        — Ты чего?!  — повторил Филипп.
        — Знаешь, мой папаша, когда в больницу приехал — я его так ждала, а он только на меня наорал,  — непонятно сообщила она.  — А ты вот, ты!..  — снова поцеловала его в висок.
        Со стороны они, наверное, выглядели как влюбленная парочка, но Филипп не чувствовал в ее поведении ни малейшего сексуального подтекста — Амелия скорее напоминала перевозбудившегося ребенка, готового в любую секунду разразиться слезами или смехом.
        — Да ну,  — он погладил ее по голове.  — Сама же говорила — мы с тобой вроде как друзья.
        — А ты сразу понял, что она стерва, да?!
        — Еще бы не понять — ты так ее испугалась!
        — Ничего я не испугалась!  — она возмущенно сверкнула глазами.  — И не думала даже! Наоборот, когда ее увидела, первым желанием у меня было прическу ей попортить!
        Зная характер баронессы, в это нетрудно было поверить. Но Филипп помнил тот, первый, испуганный и беспомощный взгляд и влажную руку, вцепившуюся ему в ладонь.
        — Ну ты и без меня ей здорово выдал!  — рассмеялась она.

        Всю дорогу Амелия трещала без умолку:
        — Думаешь, чего я за ее столик пошла?! Я ей хотела свинью подложить — Брайана увести, Думаешь, не смогла бы?! Ха, еще как! Он, когда танцевать со мной пошел, все говорил «Давай завтра встретимся!». Если бы я ему сказала, что поехали прямо сейчас — он бы на все плюнул и поехал, можешь не сомневаться! А она бы пусть бегала, нас искала! Тоже мне, красавицей себя считает — а сама на морду коза козой!
        — И что — передумала?!  — спросил Филипп.
        — Да э-э,  — она сделала ртом такое движение, словно ее вот-вот стошнит,  — перехотелось. Противно стало. Ну и кроме того, подумала, что ты рассердишься, если я смоюсь, пока ты с этой сукой танцуешь,  — добавила она и снова залилась смехом: — А во был бы финт — представляешь?! Завезти его в какой-нибудь мотель в пригороде и удрать!

        К тому времени, как они добрались до «Стайла», Амелия разговаривала уже нормально, без нервного смеха и излишней жестикуляции, и ни о Катрин, ни о Брайане больше не упоминала. Сразу ложиться спать она, разумеется, не собиралась: одиннадцать часов — «время детское!». Вместо этого позвонила и заказала кофе, включила телевизор, сделала себе коктейль и принялась бродить по комнате со стаканом. Предложила коктейль и Филиппу — он отмахнулся и ушел в ванную.
        Стоя под душем, он подумал вдруг, что их сосуществование странным образом напоминает семейную жизнь — со ссорами и примирениями, с тем, что он уже привык, что Амелия болтается перед ним чуть ли не нагишом, и сам спокойно раздевается при ней. И вещи их в одном шкафу висят… Но главное — что они оба наедине не пытаются «держать фасон», незачем: слишком хорошо они друг друга знают…

        Спать они легли поздно — Амелии непременно хотелось досмотреть шоу.
        Филипп уже выключил свет и вытянулся под одеялом, как вдруг вспомнил, что не позвонил Эдне. Чуть поколебался и решил не вставать: завтра, все завтра… с этой мыслью он и провалился в сон.
        Вырвал его из забытья странный звук. Первое, что подумалось — Амелия пытается сбежать! Но в следующий момент он понял, что звук, разбудивший его, похож, скорее, на какое-то мяуканье или плач и доносится он из спальни.
        Филипп нашарил выключатель, включил свет — все затихло. Полминуты… минута… из спальни вновь раздался долгий отчетливо различимый всхлип. Делать нечего — он встал и как был, босиком, в одних трусах, пошел в спальню.
        Амелия лежала, укрывшись одеялом с головой.
        — Эй,  — он нащупал место, где по идее должно было находиться плечо, и слегка потряс.  — Эй!
        — Уйди-и,  — донеслось из-под одеяла.
        Он сел на кровать, включил свет над изголовьем и снова потряс за плечо.
        На этот раз Амелия гневно, рывком высунулась наружу.
        — Иди отсюда!  — рявкнула она плачущим голосом.  — Когда нужен, не дозовешься, а когда не нужен — тут же являешься!
        Филипп слегка опешил — настолько непохожа она была сейчас на ту женщину, которую он привык видеть каждый день: лицо, покрытое розовыми пятнами, распухший шмыгающий нос, кривящийся рот с дрожащими губами…
        — Нечего пялиться, пошел вон!  — она отвернулась.
        — Ты же знаешь, что не могу.  — Он снова, мягко, но настойчиво, повернул ее к себе. Сначала Амелия вяло отпихивала его, потом обхватила обеими руками, уткнулась лицом ему в бок и заревела в голос.
        Что делать дальше, Филипп плохо себе представлял, поэтому для начала сказал вполне естественное:
        — Ну что ты, что ты, не надо…
        Ответом был новый взрыв рыданий.
        Он подумал, что надо бы принести ей стакан воды, но стоило шевельнуться, как Амелия замотала головой и вцепилась в него мертвой хваткой.
        — Успокойся, маленькая, успокойся.  — Слово «маленькая» в данном случае подходило плохо, но придумать что-то другое с налету было трудно.  — Ну успокойся, не надо… Все уже кончилось, десять лет прошло!
        Амелия подняла залитое слезами лицо, спросила хриплым басом:
        — Она тебе много чего про меня порассказала?
        Филипп предпочел вместо ответа пожать плечами — про такие вещи, как «соревнование», он не хотел не только говорить, но даже вспоминать.
        — Ты что, не можешь раз в жизни ответить по-человечески?  — она всхлипнула и стукнула его по бедру.
        Воспользовавшись тем, что она отцепилась, он сходил в ванную и принес полотенце. Амелия начала вытирать лицо, но потом вылезла из-под одеяла.
        — Пойду умоюсь.
        Он потянул к себе лежащие на тумбочке часики — полтретьего…

        Вернулась она из ванной не скоро — он успел даже задремать, сидя на кровати; плюхнулась на кровать и снова залезла под одеяло. Вид у нее был уже более-менее нормальный, только глаза и нос оставались красными и распухшими.
        — Там, в холодильнике, шипучка апельсиновая есть?  — в голосе ее все еще чувствовалась легкая хрипотца.
        Филипп со вздохом встал, сходил и принес ей шипучку. Собирался уже идти спать, когда Амелия попросила — очень жалобно:
        — Посиди со мной еще немножко.
        Делать нечего, он снова сел на кровать и откинулся на подушку. Амелия придвинулась поближе, взяла его за руку.
        — Знаешь, я когда-то была в него влюблена очень сильно.
        Спрашивать, о ком идет речь, нужды не было — ясно, что о Брайане.
        — Он у нас самым красивым парнем в школе считался! И он меня тоже любил. Я ведь тогда была очень хорошенькая, знаешь…
        — Ты и сейчас еще ничего.
        — …А сегодня смотрела на него — та-акой дурак!
        Больше она не сказала ничего — держала его за руку и шмыгала носом. Через пару минут Филипп попытался осторожно высвободиться — Амелия вскинулась.
        — Не уходи!
        — Я спать хочу.
        — Ляг ко мне.
        — Иди к черту!  — он начал вставать.
        — Ну хоть поверх одеяла,  — не отпуская его руку, попросила она с каким-то отчаянием.  — Пожалуйста!
        Чуть поколебавшись, он лег. Амелия положила голову ему на плечо, обхватила рукой и уткнулась лбом ему в щеку. За последнее время Филипп успел забыть это ощущение — щекотные, пахнущие розами волосы на плече…
        — Спасибо тебе,  — пробормотала она.  — Я имею в виду — что не выдал, когда я про жениха сказала… и вообще поддержал.
        — Брось ты. Свои же люди — хоть ты и бываешь порой изрядной стервой.
        — Ну, ты, положим, тоже не ангел,  — беззлобно огрызнулась Амелия.

        Филипп давно уже не видел снов. Ложился и словно проваливался в черноту, где не было ни времени, ни мыслей. А тут — увидел. Даже не помнил толком, что снилось, но помнил, что во сне была Линнет — долю секунды, словно вспышка, поворот головы и взгляд — живой, тревожный. Не такой, каким она смотрела на него в «Форрест Вью».
        Может быть, он бы еще что-то запомнил и понял — хотя бы почему она встревожена — но не успел, проснулся, внезапно и мучительно, готовый крикнуть: не хочу, не надо, зачем! И тут же, не успев еще открыть глаза, осознал, что разбудила его Амелия — что прижавшись к нему, она целует его в шею, а пальцы ее уже пробрались к нему под резинку трусов и ласкают его так, что он вот-вот кончит.
        В следующий миг он рванулся в сторону, чуть не упал с кровати, но вскочил и удержался на ногах. Подавил желание прикрыть рукой пах со вздыбившимся, болезненно пульсирующим членом — баронессе не хватило лишь самой малости времени и усилий.
        Она смотрела на него с удивленной веселой улыбкой.
        — Ты…  — с трудом, задыхаясь, выдавил из себя Филипп — хотелось сказать что-то такое, чтобы эта проклятая улыбка сползла с ее губ, чтобы ей стало так же мерзко, как ему сейчас. Но что тут было говорить…
        Он повернулся и пошел в ванную. И там, презирая себя за то, что получил от этого хоть мимолетное, но удовольствие, довершил то, что начала Амелия своими умелыми цепкими пальчиками.

        Выбрался Филипп из ванной минут через десять. Молча, не взглянув в сторону кровати, прошел в гостиную и лег на диван. Взглянул на будильник — скоро семь. Поспали…
        Он очень надеялся, что Амелия не придет, просто сделает вид, будто ничего и не было. Но еле различимые шаги босых ног раздались почти сразу.
        Подошла, присела рядом на диван.
        На ней был легкий, застегнутый на пару пуговиц халатик — больше ничего. И волосы уже успела расчесать и разбросать по плечам в живописном беспорядке.
        — Филипп…
        Что ей так неймется — он же не какой-то секс-символ, черт возьми! Или ей, как упрямому подростку, важно получить именно то, что не дают?
        Она положила ему на плечи руки, побарабанила пальчиками.
        — Ну ты что, сердишься?! Я же тебе хотела приятное сделать!
        Интересно, когда собака лезет на диван грязными лапами — понимает она, за что ее ругают и прогоняют?..
        Филипп взглянул на нее в упор — в голубых глазах не проглядывало ни малейшего раскаяния, только веселое любопытство: чего это он завелся?!
        — Спасибо тебе, конечно, но… не надо.  — Он взял ее за запястья и отодвинул от себя.
        — Но почему?  — в ее тоне слышалось чуть ли не детское удивление.
        — Я не хочу.
        Губы Амелии выразительно скривились.
        — Постарайся ты хоть раз в жизни понять,  — ответил он на буквально написанное на ее лице «Ври больше!»,  — что кроме того, что хочет тело, у человека есть еще что-то в голове! Да, ты очень красивая, да, ты мне нравишься — но я не хочу больше с тобой спать! Не хочу, понимаешь?!
        Наверное, если бы она знала, насколько, вопреки его собственным словам, ему хотелось сейчас отшвырнуть в сторону разделяющие их тряпки и прижать к себе ее упругое, пахнущее розами тело, то не отстранилась бы с недовольной гримаской.
        Но она отстранилась, пожала плечами и встала. Сказала, глядя на него сверху вниз:
        — Глупо ты себя ведешь!
        — Может, и глупо.
        — Тебе завтрак заказать?
        Ах да, они же «помирились», и можно больше не смешить официантов двумя отдельными заказами, которые потом привезут на одном столике.
        — Закажи.
        — Омлет?
        — Лучше яичницу с беконом.
        Амелия ушла в спальню, и через несколько секунд Филипп услышал, как она объясняет по телефону, что глазунью любит с укропом, и обязательно к ней чтобы были тосты из ржаного хлеба.

        Глава седьмая

        Если бы у Бруни кто-то спросил, она бы не постеснялась сказать, что у нее есть свое мнение насчет поведения Филиппа. Когда была жива его жена — то понятно, что если он спал с другой женщиной, потом его мучала совесть. Но теперь-то что?!
        Но ее никто не спрашивал…
        Вел себя с ней он теперь как добрый дядюшка. Ну, может, и не очень добрый — но так бы мог вести себя старший брат, если бы таковой у Бруни был. Без возражений вез, куда надо; больше не отмалчивался с каменно-неподвижным лицом — разговаривал понемножку и на вопросы отвечал вполне цивилизованно, без хамских «А тебе зачем?!»
        В первый же вечер после их примирения, приехав в «72»[11 - «72» — ночной клуб в Веке.], Бруни решительно взяла его под руку, сказала:
        — Давай вместе сядем!
        В самом деле — это лучше, чем сидеть одной и служить приманкой для подкатывающихся придурков. А сцен ревности, если ей вдруг захочется с кем-то потанцевать. Филипп, понятное дело, закатывать не будет.
        Но вышло так, что в тот вечер она почти не танцевала. Вместо этого они разговаривали. О чем попало: о Вене, об архитектуре, о кино, о собаках и кошках — темы как-то незаметно сменяли одна другую. Похоже, Филипп тоже соскучился по возможности нормально поговорить с кем-то, потому что и слушал, и сам рассказывал — даже пару раз улыбнулся.
        Время летело незаметно, когда Бруни взглянула на часы, оказалось, что уже почти два.
        — Может, потанцуем?  — предложила она.
        — Ты же знаешь, я не танцую,  — отмахнулся Филипп.
        — А с Катрин танцевал!  — напомнила Бруни.
        — Думаешь, мне это доставило удовольствие?!  — ухмыльнулся он.
        С тех пор так и повелось: если она говорила «Давай сядем вместе» — Филипп садился с ней, если нет — сам инициативы не проявлял.
        Словом, вел он себя теперь почти идеально (порой ее это даже слегка огорчало — не на кого было огрызнуться.) Почти — то есть идеально во всем, кроме одного: он начисто отвергал саму мысль о сексе.
        Бруни не могла забыть, как он шарахнулся от нее в то утро — чуть с постели не грохнулся! Разумеется, она больше не предлагала ему ничего подобного, кому же охота, чтобы тебя снова отшили!
        А ведь как было раньше весело: попозже ночью постучаться к нему в дверь — можно даже не разговаривать, просто пробежать через комнату, скинуть халатик и плюхнуться в теплую, нагретую его телом постель! И — ждать, пока он не ляжет рядом.
        Даже сердце замирало от нетерпения: вот сейчас, сейчас!
        От него буквально исходило ощущение силы, и когда он, наконец, обнимал ее, в его руках она чувствовала себя маленькой и беспомощной — ах-х, какое же это было сладкое чувство!
        Неужели ему это все вдруг стало начисто не нужно?!
        Но сердиться на него толком не получалось. Потому что сразу вспоминалось, как она плакала — и Филипп проснулся и пришел. И обнимал, и держал за руку, и по голове гладил, и бормотал какие-то глупости… И еще он вступился за неё во время встречи с Катрин. Сразу, безоговорочно — просто потому, что они друзья. И это несмотря на то, что Катрин ему рассказала про нее — можно не сомневаться, ведь для того и танцевать потащила!
        А этой сучке и вправду было что рассказать. Все те полгода, что Бруни провела в недоброй памяти Визель-Кампе, именно Катрин любыми способами старалась превратить ее жизнь в ад.
        Если говорить по правде (а себе-то самой зачем врать?)  — в первый момент, увидев ее, Бруни действительно испугалась. На какую-то долю секунды показалось, что все прошедшие с тех пор годы, люди и события ей только приснились, и ей снова четырнадцать лет…
        В закрытую школу Визель-Камп Бруни отправила мамаша, когда собралась в третий раз выходить замуж. Ни ей, ни ее жениху — напыщенному молодому финансисту — не нужен был в любовном гнездышке «третий лишний». Поэтому Бруни для начала поехала на лето к отцу, а потом прямо оттуда должна была отправиться в школу.
        Именно этим летом и произошло нечто, определившее всю дальнейшую ее жизнь — нечто вроде бы вполне естественное для подростка. Она выросла.
        Выросла катастрофически и неправдоподобно, к концу августа достигнув шестифутовой отметки. И грудь появилась, и бедра округлились — не сильно, но заметно, так, что купленные в мае джинсы в июле уже было не натянуть.
        Отец посмеивался и говорил: «Вся в меня, я тоже в четырнадцать в рост пошел!», мать, приехавшая на пару дней навестить ее, всерьез рассуждала о карьере модели: на подиуме такой рост — в самый раз!
        Бруни же воспринимала тогда свой рост как нечто ужасное, казалась самой себе высоченной и неуклюжей. Ей хотелось выглядеть поменьше, поэтому туфли она носила только без каблуков и слегка сутулилась при ходьбе.
        В их девятом классе она оказалась выше всех, в том числе и мальчишек, и с первого дня одноклассники стали называть ее — сначала за глаза, а потом и в глаза — Мелли-Каланчой. Особенно после того как одна из учительниц, глядя на нее снизу вверх, спросила, что она делает в девятом классе и почему не идет в свой, ведь уже, кажется, был звонок? Бруни пришлось под общее хихиканье объяснять, что это как раз и есть ее класс.
        Не прошло и двух недель ее пребывания в Визель-Кампе, как из свадебного путешествия вернулась мать. Навестить дочь у нее времени не нашлось, но купленные в Париже подарки она прислала — с запиской: «Для будущей модели!».
        Увы, там не было кожаной куртки с заклепками, о которой Бруни тогда мечтала и собиралась купить после поступления на счет очередной порции карманных денег, но зато были блузки и юбки, и две сумочки, и набор косметики, и сидящие «в облипочку» джинсы из мягкой замши, и платья, в том числе одно — самое красивое, какое у нее было в жизни: серебристое, блестящее и переливающееся.
        Еще в чемодане было несколько пар туфель и босоножек — безумно красивых, но… на высоком каблуке. Она даже подумала — может, отнести их в мастерскую и попросить укоротить каблук? Но тут же поняла, что туфли сразу перестанут смотреться.
        Что же делать?
        А в субботу на дискотеке танцы… И будет играть рок-ансамбль-девчонки из старших классов говорили, что классный! Вот бы здорово было надеть все новое и пойти туда — ее наверняка никто не узнает, подумают, что она из соседнего городка! Да еще прическу сделать как в журнале, и ведь совсем просто: нужно только немного мусса для волос да щеткой поработать.
        И Бруни надела эти туфли и это серебристое платье и пошла на дискотеку…
        Брайан запал на нее сразу — теперь-то она понимала, что была очень хорошенькой, но тогда то, что самый красивый парень в школе пригласил ее танцевать, повергло ее в шок. Она уставилась на него, не понимая: он что, шутит?! Но Брайан стоял и ждал, и на лице его постепенно проступало удивление: что это она не шевелится?
        Бруни привычно ссутулилась, шагнула к нему — но потом выпрямилась: он ведь был на целый дюйм выше ее даже на этих каблуках!
        Они танцевали весь вечер, а в промежутках разговаривали — Брайан хвастался своей новой тачкой и тем, как он здорово провел лето на пляже для серфингистов, рассказывал, как благодаря ему в прошлом году школьная футбольная команда выигрывала матч за матчем.
        Он казался Бруни настоящим героем любовного романа: высокий, красивый — и взрослый, восхитительно взрослый, не то что ее прыщавые одноклассники с едва пробивающимися усиками и полудетскими голосами. Поэтому, когда он предложил ей прокатиться, она согласилась, едва помня себя от счастья. И когда завез в укромный уголок в парке и начал целовать — не стала сопротивляться.
        Самое забавное, что секс ей поначалу не особо и понравился, «распробовала» она его только с третьего или четвертого раза. Но зато нравилось ощущение собственной значимости, то, что она уже сопричастна взрослому таинству, о котором ее ровесники еще только шушукаются тайком.
        Они с Брайаном виделись каждый вечер. И каждый вечер он возил ее в укромные уголки парка и целовал, и говорил, что никогда не видел девушки красивее. И конечно, они занимались любовью.
        Неделю — именно столько продлился их роман.
        В субботу они договорились снова встретиться на дискотеке. Бруни пришла первой; стоя у колонны, заметила, как в дверях мелькнул Брайан, обрадованно махнула рукой — но тут шедший впереди него парень отошел, и она увидела, что Брайан обнимает за плечи невысокую худенькую шатенку с модной стрижкой.
        Они прошли совсем близко. Брайан даже головы не повернул, зато его спутница смерила ее коротким недобрым взглядом.
        Судорожно сжимая в руках сумочку, Бруни смотрела, как они танцуют, как Брайан разговаривает, улыбается… Злость и обида душили ее; она сама не знала, чего ей хочется больше — разреветься или огреть его по голове, желательно чем-нибудь тяжелым.
        — Потанцуем?!  — предложил, вывернувшись из-за колонны, Ролли — один из приятелей Брайана.
        Именно Ролли и поведал ей, что это Катрин — давно уже, чуть ли не с девятого класса, постоянная девушка Брайана. Оказывается, она была с родителями на Гавайях и приехала только сегодня. Как выразился Ролли с убийственной откровенностью: «У нее характер крутой, так что Браю теперь волей-неволей придется всех остальных побоку!». Потом он предложил ей поехать в кино — там и зал игровых автоматов, и фильм классный сегодня крутят…
        Уходя с ним, она оглянулась — может, все не так, может, Брайан сейчас догонит ее, объяснит, извинится… Но он танцевал с Катрин.

        В «крутизне» характера Катрин Бруни убедилась буквально через день.
        После урока физкультуры она отправилась в душ. Вымылась, вышла из кабинки, и в этот момент в лицо ей плеснули мыльной водой.
        Бруни инстинктивно зажмурилась. Кто-то подсек ее сзади под ноги, и когда она упала, со всех сторон на нее посыпались пинки и хлесткие удары. Глаза так щипало, что не было сил оторвать от них руки, и она не могла даже отбиться — только сжималась в комок и перекатывалась на скользком полу.
        Потом удары прекратились, раздался насмешливый голос: «Посмеешь снова подойти к Брайану — еще не то будет… Каланча малолетняя!» Хихиканье, звук шлепающих по мраморному полу босых ног — и тишина. Только теперь Бруни удалось встать и на ощупь подобраться к раковине, чтобы промыть глаза от мыла.
        Она наклонилась, взглянула на себя поближе в зеркало — нет, на лице синяков не было. И выпрямилась — бледная, с горящими глазами; не испуганная, а донельзя взбешенная.
        Через час, переодевшись в самую открытую из имеющихся блузок, она дождалась, пока Брайан выйдет на перемену, и с улыбкой подошла к нему.
        — Ну что, встречаемся в восемь?!
        — А…  — Брайан, казалось, потерял дар речи; глаза его воровато метнулись в сторону Катрин.
        — Чего ты на нее смотришь — она тут при чем?  — ухмыльнулась Бруни.
        Лицо Катрин вытянулось, она явно не ожидала подобной наглости. Только теперь Бруни заметила, как она на самом деле похожа на козу — длинномордую и с большим тонкогубым ртом.
        Неожиданно Брайан, ни слова не сказав, повернулся и устремился в класс, из которого только что вышел, с таким видом, будто забыл там что-то важное. Катрин бросилась за ним.
        Бруни захохотала им вслед, хотя ей очень хотелось заплакать.

        Через два месяца она стала притчей во языцех всей школы — и непременной участницей любого мальчишника.
        Одноклассники смотрели на нее с боязливым любопытством, а кое-кто, как ей казалось, и с толикой зависти. Старшеклассницы же, возглавляемые Катрин, отравляли ей жизнь, как только могли.
        В ход шло все — записки вроде: «Делаю минет — недорого и с гарантией», которые ей приклеивали незаметно на спину; презервативы — их подбрасывали ей в сумку или вкладывали между страницами учебника. И конечно, придуманная Катрин дразнилка про Мелли-Давалку…
        Хуже всего Бруни приходилось после уроков физкультуры. И потому, что зайти в душевую значило рискнуть попасть под новое избиение, и потому, что ее одежда, лежавшая в шкафчике, за время урока зачастую оказывалась испачканной, порванной или разрезанной на ленточки. Но к этому она быстро приспособилась — после урока бежала в свою комнату в жилом корпусе и там спокойно мылась и переодевалась.
        Назло им всем, Бруни стремилась выглядеть и вести себя как можно более круто. Ходила она теперь только на каблуках, с высоко поднятой головой; на переменах болтала и курила на крыльце со старшеклассниками, особенно привечая тех, у кого были «подружки» из числа ее недоброжелательниц.
        Как относились к ней парни, она тогда не задумывалась. Главное, что ее, единственную, приглашали принять участие в «мужских» вечеринках; танцевали с ней, говорили комплименты, покупали ей выпивку и мороженое, обнимали, целовали…
        И трахали, разумеется — Бруни никому не отказывала. «Правила игры» были понятны: если она начнет отказываться, ее перестанут приглашать, и она останется совсем одна.
        Иногда на мальчишниках оказывался и Брайан — если ему удавалось улизнуть из-под бдительного ока Катрин. Ну да, она спала и с ним тоже, почему бы и нет, но ничем не показывала, что он для нее значит больше, чем остальные — хотя, когда смотрела на него, в душе что-то еще вздрагивало.
        Как ни странно, администрация школы смотрела на все ее выходки сквозь пальцы. Лишь несколько раз, застав после десяти часов вечера в парке, старшая по общежитию запрещала ей на неделю выходить с территории кампуса — но плевала Бруни на все эти запреты! Уже на следующий день она, как ни в чем не бывало, отправлялась с ребятами в бар на перекрестке и возвращалась оттуда заполночь.
        Теперь она понимала, что тут была замешана «большая политика»: Майкл Э. Трент был особо важной персоной, и то, что его дочь училась в Визель-Кампе, прибавляло школе дивидендов. Правда, однажды мистер Робинсон, директор школы, все-таки вызвал ее к себе и сказал, что если она немедленно не изменит свое поведение, он не только позвонит ее отцу, но может даже поставить вопрос об исключении.
        Бруни в ответ ухмыльнулась ему в лицо и, поигрывая пуговкой на блузке, поинтересовалась:
        — Да?! А если я сейчас эту блузочку расстегну?.. И выскочу отсюда в слезах, и начну всем жаловаться, что ты меня исключить хочешь, потому что я с тобой спать отказалась? Что тогда?! Ну-ка!
        Наступила короткая пауза. Бруни ждала, что директор сейчас закричит, стукнет кулаком по столу… Но он, неожиданно для нее… стушевался. В глазах его промелькнуло нечто похожее на испуг, он уставился в лежащие на столе бумаги и, не глядя на нее, сказал:
        — Ладно… Иди и больше так не делай!  — при этом не уточнив, что именно она должна не делать — может, блузки другие носить?
        На самом деле Бруни была бы только рада, если бы Робинсон исключил ее или хотя бы позвонил отцу. И чтобы отец приехал. А когда он приедет, то разберется — и поможет, и спасет, и заберет ее отсюда!
        Он, действительно, приехал, но тогда, когда все стало уже совсем плохо… и слишком поздно.

        Глава восьмая

        Из Вены они уехали через несколько дней. Бруни никому бы в жизни не сказала, что одной из причин было то, что ей очень не хотелось снова где-нибудь столкнуться с Катрин. Понятно, конечно, что в миллионном городе шансы ничтожны, но одна мысль о том, что эта стерва где-то здесь, в Вене, портила настроение.
        Но если бы дело было только в этом, она бы не уехала — назло самой себе осталась. Была и еще одна причина: впервые после долгого перерыва ее тянуло в мастерскую — не терпелось начать делать лозу. В один прекрасный день, открыв утром глаза, Бруни словно воочию увидела ее перед собой: с темно-зелеными резными листьями, с розовыми цветами — не отдельными цветками, а гроздьями по три-четыре штуки — и коричневым стволиком.
        Так что приехав, она не стала даже никому звонить, чтобы не отвлекали. Вместо этого на неделю заперлась в мастерской и выползала оттуда только вечером, чувствуя себя какой-то фабрикой по производству листьев — их предстояло сделать чуть ли не тысячу — и малиново-розовых цветов с белыми серединками.
        Сил еле хватало на то, чтобы поужинать, а потом поплескаться в бассейне и залечь на тахте перед телевизором. Даже сообщения на автоответчике слушать было лень.
        Чем занимался целый день Филипп, Бруни понятия не имела. Но когда вечером она звонила ему и приглашала вместе поужинать, больше не выпендривался — приходил, грел еду и раскладывал на две тарелки. Кивал, когда она что-то говорила, иногда хмыкал — казалось, слушает вполуха, но Бруни уже убедилась, что все, что надо, он прекрасно слышит. И даже не отказывался после ужина поплавать с ней в бассейне, делая вид, будто его не колышет, когда она разгуливает перед ним в чем мать родила. Колышет, еще как колышет!
        В понедельник вечером Бруни обозрела разложенные на столе листья и цветы, убедилась, что все, что сделано, сделано хорошо — и решила устроить себе выходной. Посему во вторник с утра она занялась автоответчиком.
        Как выяснилось, там накопилось полно сообщений.
        И от мамаши — ей хотелось знать, приедет ли Бруни к отцу на Рождество, и от Рея — он доделал каркас лозы, и от Гарольда — судя по трем сообщениям, ему явно не хватало «вторничного тенниса». Была и приятная новость: ветеринару удалось вылечить сухожилие Кемера. Владелец конюшни предлагал Бруни заехать и поговорить о «перспективах» — наверное, хотел содрать дополнительные деньги за тренировки.
        И кроме того, самое главное — вернулась Иви! Оказывается, она задержалась на Лазурном берегу из-за того, что отравилась креветками и неделю провела в госпитале, а потом из-за бурного романа с красавцем-врачом из этого самого госпиталя.
        Разумеется, первое, что она сделала — это затеяла вечеринку по поводу своего возвращения. И, разумеется, жаждала видеть там Бруни — жаждала настолько, что оказалась рекордсменкой по количеству сообщений, оставив их ни много ни мало девять штук.
        Вечеринка была назначена на среду. Бруни вздохнула: придется бедняге Гарольду подождать с теннисом, завтра ей предстояло посещение салона красоты и парикмахера.

        На сей раз вечеринка была организована в «готическом» стиле. Это значило преобладание в убранстве дома мрачных тонов — темно-пурпурного, лилового и черного.
        Оказывается, Иви запланировала еще и «вернисаж» — в зале на стенах были развешаны написанные ею за последний год картины. Вот они точно подходили к стилю: на всех на них было изображено нечто неразборчиво-мрачное, напомнившее Бруни вид на помойку с высоты птичьего полета, причем поздним вечером. Зеленоватые потеки на черном фоне с вкраплениями мрачного пурпура и с чем-то похожим на призрачные человеческие фигуры на заднем плане, мертвенно-желтые огоньки, «смелое» (а на самом деле режущее глаз) сочетание алых и зеленых клякс… Бр-рр!
        Бруни обошла весь зал — может, что-то все же удастся похвалить, не слишком лицемеря? Искоса взглянула на стоявшего у окна Филиппа — он поймал ее взгляд и на миг скривился.
        Ей вдруг вспомнились танцующие в воздухе драконы над баром у него в квартире — чистые радостные цвета и ощущение легкости, которое рождала эта картина. Да, после такого «живопись» Иви едва ли могла ему глянуться…

        Похвалить картины пришлось — неудобно, все-таки Иви хозяйка дома и притом подруга. Когда она, со своим любимым мундштуком-«фаллосом» и вставленной туда длинной черной сигаретой, подкатилась к Бруни, та выдала несколько заготовленных заранее фраз, включающих такие умные слова, как «композиция» и «колористика». Иви расплылась в улыбке и, рассказав для начала про то, как ей промывали желудок и про Клода (так звали красавца-врача), села на своего любимого конька:
        — А этот твой… телохранитель — я вижу, до сих пор при тебе. Как он тебя тогда, в кабаре, поволок, прямо пещерный человек. Зрелище было!.. Ты от него еще не устала — а то, может, уступишь на недельку, по-дружески?!
        Бруни чуть не ляпнула: «Да оставь ты его в покое! У него жена умерла, ему сейчас не до чего!» — но сдержалась, поняв, что это вызовет массу вопросов; отшутилась и постаралась перевести разговор на другую тему.
        Иви поведала еще парочку свежих сплетен из жизни общих знакомых и умчалась развлекать следующего гостя историей о промывании желудка и Клоде. А Бруни вдруг поймала себя на том, что прикидывает, во сколько это мероприятие может закончиться. И удивилась — обычно на вечеринках она не смотрела на часы.
        Скучно? Как же скучно — ведь и музыка играет, и знакомых вокруг полно, и бокалы с коктейлями разносят… Да что с ней такое?! Ведь весело же, весело!

        Еда на блюдах в фуршетном зале была выдержана в том же «готическом» стиле: тартинки с черной икрой, черные трюфели в коричневом желе, канапе с какой-то лиловатой массой, суши с каракатицей — и, в качестве десерта, торт «Черный лес», шоколадный мусс и корзиночки с черносливом.
        Бруни выпила пару бокалов вермута, попробовала закуски (лиловая масса оказалась вполне вкусным паштетом) и подошла к Филиппу.
        — Съешь хоть что-нибудь — что ты стоишь голодный!
        — Кто-то из нас двоих должен остаться в живых, чтобы отвезти другого на промывание желудка,  — с бесстрастной физиономией съязвил он.  — Что-то эта фиолетовая пакость у меня доверия не вызывает.
        — Да нет, вкусно!  — запротестовала Бруни.
        Ответом он ее не удостоил — молча пожал плечами. Это значило: «Остаюсь при своем мнении».
        Вернувшись к столу, она назло упрямцу — пусть смотрит и завидует!  — взяла себе порцию мрачно-лилового мороженого, лизнула с ложечки и аж зажмурилась от удовольствия, таким оно оказалось холодным и кисленьким.
        — Интересно, каким образом достигнут этот цвет?  — спросил кто-то рядом по-немецки, но с таким сильным американским — точнее, техасским — акцентом, что, казалось, его можно резать ломтями.
        — Смородина,  — коротко ответила Бруни на своем родном языке. Обернулась и смерила взглядом говорившего: высокий, чернявый, лет тридцать пять, волосы вьющиеся, нос с горбинкой — все вместе смотрится вполне ничего.
        — О, так вы моя соотечественица?!  — обрадовался он.  — А я уверен был, что вы немка, и не знал, как к вам подкатиться — думал, вас насмешит мой немецкий!
        Он слегка напомнил ей Пабло. Только тот был попроще, а под хищной улыбкой этого чувствовалось, что мужик себе на уме. Бруни улыбнулась, давая понять, что попытка «подката» принята благосклонно.

        Уже через десять минут она знала о Мартине Латтере, так отрекомендовался брюнет, все. То есть все, что стоило знать: тридцать семь лет, инженер из Техаса, приехал в Мюнхен на неделю, консультантом по какому-то судебному процессу. Пришел сюда с приятелем, который работает в представительстве их фирмы.
        И по взгляду, и по улыбке, и по манере держаться чувствовалось, что ходок он изрядный и времени терять не любит. Едва она успела доесть мороженое — пригласил танцевать.
        — Только… ваш спутник — он не будет в претензии?  — повел глазами в сторону Филиппа.
        — Не обращайте внимания, это мой телохранитель!  — привычно отмахнулась Бруни.
        Она все больше склонялась к мысли перепихнуться с этим типом. Правда, улыбка у него какая-то неприятная — но, может, удастся таким образом перешибить накатившее на нее ни с того ни с сего упадническое настроение? Симпатичный мужик, что еще надо! К тому же скоро уедет, а значит, не станет претендовать на продолжение знакомства; похоже, ему нужно то же, что и ей — приятно провести часок-другой.
        Во время следующего танца Мартин пощекотал ей ухо языком и намекнул на наличие удобного местечка для «более тесного знакомства» — гостевой спальни на втором этаже. Бруни смеялась и отнекивалась, хотя уже решила согласиться. Они выпили еще по коктейлю, прихватили с собой бутылку шампанского и направились к лестнице.
        На ступеньках что-то заставило ее обернуться и посмотреть на Филиппа. В его взгляде не было ни грамма ревности — лишь легкая насмешка, да и то заметная, наверное, только ей. Но Бруни показалось, что он видит ее насквозь и понимает, зачем она это делает.

        На следующий день плохого настроения словно и не было — возможно, «лекарство» и впрямь помогло.
        С утра она поехала в конюшню. Выяснилось, что насчет тренировок она попала в точку, разговор зашел именно об этом. Что ж — Бруни с самого начала знала, что содержание лошади обойдется недешево.
        Очевидно, чтобы «подсластить пилюлю», ей показали Кемера — довольный и ухоженный, он стоял в деннике. Не менее довольная Криста, к приезду хозяйки начесавшая своему любимцу шерсть на крупе красивыми разводами, стояла рядом в фирменном комбинезоне с логотипом конюшни и такой же бейсболке.
        Мерин Бруни узнал — покивал, потянулся к ней, настойчиво толкал мягким бархатным носом, пока она не вспомнила, чего он хочет. Выскочила из конюшни и, увидев Филиппа, потребовала, чтобы тот сходил и принес яблок.
        Он молча встал и пошел. Бруни ностальгически подумала, что в прежние времена он наверняка бы отказался, да еще нахамил или посмотрел на нее так, что захотелось бы огреть по башке чем попало. А тут просто встал и пошел…

        В конце октября приехал Эрни.
        Из-за этого пришлось приостановить работу над лозой, от привычного образа жизни тоже на время пришлось отказаться. Не брать же пацана с собой в ночной клуб! Не говоря уж о том, что Клара чуть ли не через день звонила, чтобы напомнить, что «мальчик в десять, и ни минутой позже, должен быть в постели!» Ну, в десять — это уж слишком, Бруни быстро пришла с братом к соглашению: она разрешит ему ложиться спать в двенадцать и смотреть боевики и ужастики — а он поклянется, что никому потом об этом не скажет!
        В остальном же она тщательно поддерживала свой имидж умной и положительной старшей сестры: водила его в музеи, показывала достопримечательности Мюнхена — даже сходила в цирк, получив при этом не меньше удовольствия, чем сам Эрни.
        Филипп при нем снова стал держаться официально — ни совместных ужинов на кухне, ни разговоров на посторонние темы. Бруни и не ждала ничего другого — иначе ей пришлось бы объяснять брату, какие на самом деле отношения связывают ее с так называемым «телохранителем».
        Нет, Эрни ни к чему было все это знать…

        Глава девятая

        Телефон зазвонил во втором часу ночи.
        — Да?  — сонно отозвался Филипп.
        — Одевайся быстрее — нужно ехать!  — рявкнула Амелия и бросила трубку.
        Филипп успел только натянуть брюки, когда раздался знакомый частый стук в дверь. Едва он открыл, как баронесса ворвалась в комнату.
        — Ты еще не готов?! Давай скорее, что ты копаешься!
        — Что случилось? С Эрни что-то?
        — Да при чем тут Эрни?! Нужно быстро ехать Рене из Штутгарта забрать!
        — Кто такой Рене?
        Амелия гневно сверкнула глазами.
        — Ты что, не можешь раз в жизни обойтись без дурацких вопросов?! Нарочно копаешься — хочешь, чтобы я на такси поехала?!
        — В Штутгарт?  — усомнился Филипп.
        — Да хоть в Париж!  — огрызнулась она.
        — Объясни толком, что случилось?
        — Рене — моя подруга. Она в Штутгарте. Нужно поехать и забрать ее оттуда. Все, допрос окончен, теперь можно ехать?
        — Да.
        К этому времени он действительно был полностью одет.
        — Давай — быстрей, быстрей!  — подгоняла баронесса.  — Ты можешь не как черепаха двигаться?! Она там ждет, а ты тут еле тащишься!

        — Рене — моя подруга, мы вместе в школе учились,  — уже в машине снизошла Амелия до более подробного объяснения.  — Она мне целых полгода не звонила, а сейчас вдруг позвонила и сказала, что ушла от мужа. И у нее ни денег, ни документов — ничего нет.
        — В школе? Это что — в той же, где Катрин была?  — решил уточнить Филипп. Уж не ждет ли их в Штутгарте еще одна стерва с новой порцией «милых школьных воспоминаний».
        — Да ну при чем тут Катрин?! В Швейцарии, в закрытой школе мы вместе учились. Она и сама из Швейцарии, это Рене Перро.  — Амелия выжидательно уставилась на него, будто эта фамилия должна была что-то для него значить.  — Ну Перро, Перро, ты что, фирму «Солариум» не знаешь?  — Внезапно она схватила его за рукав.  — Езжай быстрее — не видишь, сейчас светофор переключится!
        Отпихнув ее локтем, он проскочил перекресток на желтый свет и зарычал:
        — Ты что — с ума сошла, хочешь, чтобы мы куда-нибудь врезались?!
        — Ну миленький, ну потом на меня посердишься, а сейчас давай скорей!  — жалобно заныла провинившаяся баронесса.  — Я больше не буду — видишь, вот: сижу смирно и руки на коленях, только поехали быстрей! Будь ты раз в жизни человеком — пойми, она там ждет, одна. Дождь на улице, и ей холодно!
        Бесполезно было объяснять, что если их прихватит полиция за превышение скорости, на это будет потрачено куда больше времени, чем на нормальную, с соблюдением всех правил, езду. Поэтому Филипп просто немного прибавил газу.
        Лишь выехав на автобан, он смог дать полную скорость.
        Отвлекаться от дороги нельзя было ни на миг, и стрекотание Амелии он слушал вполуха. Она же, вдохновленная тем, что вот-вот увидит подругу, не закрывала рта. По ее словам получалось, что эта самая Рене — средоточие всех добродетелей, нечто вроде Софии Кюри и матери Терезы в одном флаконе.
        — …Я сначала терпеть ее не могла — тихоня, и вся такая правильная, вроде тебя! А потом поняла, что она вовсе не выделывается — она просто такой родилась и по-другому не может. А вообще она очень надежная и верная. И настоящий друг…
        …Знаешь, сколько раз она меня выручала?! Когда я чуть флигель не подожгла, думала все, конец, сейчас меня из школы к черту выпрут — а она быстренько у себя все мои причиндалы спрятала. Они ко мне в комнату тырк!  — а у меня чисто, только занавеска вся обгорелая и потолок закопчен. Я сказала, что свечку хотела зажечь и спичкой неудачно чиркнула. А на самом деле это я пыталась сделать состав такой, который при горении дает температуру повыше — чтобы стекло хорошо плавилось. И ведь сделала все как в книге, а оно вместо того чтобы гореть — рвануло!..
        …Я у нее парней уводила, а она со мной все равно дружила, представляешь?! А они, сволочи, бывало, нарочно с ней знакомились, чтобы ко мне подобраться! Но она ведь такая — о людях никогда плохо не думает…

        На въезде в город Филипп спросил:
        — Теперь куда?
        — К ратуше. Мы перед ратушей договорились встретиться.  — Амелия нервно рассмеялась.  — Рене в Штутгарте никогда не была, я тоже — но должна же где-то здесь быть ратуша!
        Она больше не пыталась подгонять его, только болезненно морщилась, когда он притормаживал, чтобы прочесть указатель.
        На площади перед ратушей не было ни души. Стоило Филиппу затормозить, как баронесса выскочила из машины и тревожно огляделась; несмотря на продолжавший сыпаться с неба дождик, откинула капюшон. Обернулась — и вдруг всплеснула руками и рванулась вперед.
        Через площадь к ним бежала… нет, не девочка, хотя в первую минуту Филиппу показалось, что это подросток — молодая женщина в джинсах и свитере, с темными растрепанными волосами.
        Добежала, бросилась Амелии на шею. Сквозь то и дело покрывающееся каплями ветровое стекло трудно было различить лицо баронессы — только руки, материнским жестом обнимающие спину подруги. В сравнении с Амелией та действительно выглядела подростком и была ниже ее чуть ли не на голову.
        Потом они отступили друг от друга и оживленно заговорили; Амелия стащила с себя куртку, накинула на плечи Рене. Филипп подумал, что лучше было бы сначала переодеть ее во что-нибудь сухое — она же наверняка вымокла до нитки.
        Почему они снаружи стоят, не идут в машину?!
        Он вылез, успел услышать обрывок фразы: «…может убить…». Услышав, как хлопнула дверца, Рене обернулась, увидела его — и отшатнулась. На ее лице появилось паническое выражение.
        — Не бойся,  — быстро сказала Амелия.  — Это Филипп. Он мой телохранитель, папа прислал его из Штатов. И кроме того, он… он мой друг.
        Филипп удивленно взглянул на нее — до сих пор для всех ее знакомых он оставался не более чем телохранителем, бессловесным и «преданным как пес».
        — Здравствуйте, Филипп,  — женщина протянула ему руку и улыбнулась милой, застенчивой и немного виноватой улыбкой.
        Вблизи стало видно, какая она худенькая и бледная; ее застывшие пальцы, казалось, вот-вот растают в его ладони, будто сосульки. Он продержал их несколько секунд, неосознанно пытаясь согреть, потом опомнился, отпустил и сказал:
        — Вы, наверное, совсем замерзли — вам лучше пойти в машину.
        — Рене, господи, Рене! В самом деле, скорей полезай внутрь!  — тут же всполошилась баронесса и, когда та послушно пошла к машине, двинулась следом.
        Филипп придержал ее за плечо:
        — Ей бы переодеться надо во что-то сухое. Видишь — она синяя совсем.
        — Знаю, только во что? Посмотри, нет ли чего-нибудь подходящего в багажнике.
        В багажнике не оказалось ничего, кроме запаски. Но едва Филипп приоткрыл дверцу машины, его встретил вопль:
        — Закрой дверь! Побудь снаружи!
        Стоять под дождем пришлось недолго. Уже минуты через три Амелия постучала изнутри по стеклу и ткнула пальцем в сторону водительского сидения. Оказывается, она решила вопрос с переодеванием просто: разделась, оставшись в маечке и трусиках, а джинсы и свитер отдала подруге.
        Стоило Филиппу сесть за руль, как тут же посыпались распоряжения:
        — Можно уже ехать. Если увидишь открытое кафе, притормози — Рене нужно чего-нибудь горячего выпить. Ноги задери на сидение и закутай в куртку!  — Он не сразу понял, что последняя фраза обращена не к нему.  — Ты кофе будешь… ах да, тебе лучше какао! Значит, принесешь Рене какао, а мне кофе. Ты есть хочешь?
        Голоса Рене Филипп почти не слышал, лишь неразборчивое бормотание. Он доехал до ближайшей заправки, где обнаружилось крохотное подобие кафе, и купил шоколадный напиток для Рене и кофе для Амелии. Потом принес кофе и плюшку с изюмом себе — очень захотелось вдруг есть.
        С заднего сидения немедленно донеслось:
        — Дай маленький кусочек пожевать! Больше, больше ломай — не жадничай!
        Пришлось отломить ей добрую треть.

        На обратном пути Амелия уже не зудела: «Давай быстрее!» С заднего сидения доносились приглушенные голоса; разобрать удавалось только: «Вот гад!» и «Да ты что?!» Филипп не особо вслушивался — и так было ясно, что Рене жалуется на неудавшуюся семейную жизнь, а Амелия слушает и сочувствует.
        К дому они подъехали, когда еще не было шести.
        — Сейчас я тебя отведу в гостевую спальню — устроишься, как следует выспишься!  — снова захлопотала баронесса.  — А потом подумаем, что делать.
        — Только никто не должен знать, что я у тебя!  — сказала Рене.
        — Неужели ты думаешь,  — Амелия воинственно вскинула голову,  — что этот гад посмеет явиться ко мне в дом? Да он у меня кубарем через порог вылетит!
        — Бруни, нельзя, чтобы кто-то знал,  — повторила Рене.  — Я тебе сказала, если он меня найдет… в общем, нельзя.
        — Да не беспокойся ты, в любом случае в доме посторонних почти не бывает. Только Эрни — но он никому не скажет, к потом он сегодня вечером уезжает.
        — Есть еще фрау Зоннтаг, Анна и Фрида,  — напомнил Филипп.
        — Но…  — баронесса замолчала и растерянно уставилась на него. Кажется, до нее только теперь дошло, что горничные — это не глухонемое приложение к тряпке, и что если муж Рене пустит по следу жены частных детективов, то те именно от прислуги смогут узнать, что в доме баронессы фон Вальрехт поселилась какая-то гостья.
        Сдвинула брови, сказала неуверенно:
        — Может, тогда в мастерскую?
        — В мастерской спать негде. Наверное, лучше ко мне, у меня сегодня горничные убирать не будут.
        — Почему это?!  — удивилась Амелия.  — У меня они каждый день убирают!
        Филипп счел недипломатичным при посторонних говорить: «Я не раскидываю белье по всей комнате и не ем Чипсов перед телевизором», ограничился нейтральным:
        — У меня убирают по вторникам и пятницам. Так что если… мадемуазель Перро побудет в моей комнате, никто не узнает, что она в доме.
        Со стороны эта парочка выглядела весьма колоритно: Амелия в черных кружевных трусиках, шелковой маечке и остроносых сапожках — и Рене, худенькая и хрупкая, в подвернутых джинсах, мешковатом свитере и незашнурованных хлюпающих кроссовках на босу ногу. Филипп шел сзади и нес мокрую одежду гостьи.
        — Тащи это все в мою спальню,  — дойдя до его комнаты, распорядилась баронесса.
        — Спасибо, Филипп,  — прошелестела сбоку Рене.

        Амелия появилась в своей спальне минуты через три.
        — Муж ее бил… сволочь такая!  — с порога начала она.  — А теперь прямо в дом шлюху какую-то привез под видом компаньонки матери — да еще с ребенком, с его ребенком, представляешь?! А Рене собирался в санаторий отправить. Ха — в санаторий! В психушку!
        — А кто ее муж?  — поинтересовался Филипп.
        — Никто! Шишка на ровном месте! Альфонс сраный!  — стоя к нему спиной, баронесса нервными движениями перебирала вещи в стенном шкафу, выхватывала то одно, то другое и швыряла на постель.  — Попробовал бы он на меня руками помахать! Одного раза бы хватило, чтоб разучился!  — Схватила образовавшуюся на кровати кучу вещей и устремилась к двери.
        Спать хотелось зверски. Развалившись в кресле, Филипп закрыл глаза, надеясь хоть немного подремать, тюка баронесса нянчится с подругой. Но не прошло и четверти часа, как она появилась на пороге с подносом в руках. Подошла, поставила свою ношу на столик — на подносе оказались две чашки, кофейник и тарелка с бутербродами.
        — Можешь поесть!
        Смотри-ка, это что-то новенькое! До сих пор бутербродами из собственных белых ручек, да еще «с доставкой», госпожа фон Вальрехт его не потчевала — наоборот, предпочитала, чтобы он приносил ей то бутерброд, то кофе, то шипучку.
        Заблуждение Филиппа было быстро развеяно.
        — Я Рене поесть несла,  — кивнула Амелия на поднос.  — Но пришла, а она уже спит. Так что угощайся!  — Взяла с тарелки бутерброд, села рядом на пуфик.  — Я оставила записку фрау Зоннтаг, чтобы она сегодня смёргасборд сделала.
        — А это что?  — Филипп считал, что хорошо знает немецкий, но слово было ему незнакомо.
        — Это бутерброды всякие разные — с селедкой, с ветчиной на ржаном хлебе, с солониной… Нам их в школе иногда к завтраку давали, там кухарка шведка была. Рене они очень нравились.
        — А что она теперь делать собирается?
        — Не знаю,  — невнятно выговорила с набитым ртом Амелия.  — То есть будет разводиться, но как и что конкретно — не знаю. Она сказала, что должен приехать какой-то человек, и вроде она надеется, что он сможет ей помочь. Не представляю, кто это может быть. У нее в Англии есть троюродный брат — но с ним она на ножах.
        — Может, любовник?
        — Что — у Рене?!  — переспросила она, глядя на Филиппа так, будто он сказал неслыханную чушь.  — Ладно, потом, когда она проснется, я попробую что-то поподробнее узнать, мне неудобно было спрашивать, когда она с ног буквально уже валилась.
        — Я так понимаю, что ты никуда в ближайшее время ехать не собираешься?  — поинтересовался он.  — Тогда я пойду пару часов посплю.
        — Там же Рене!  — возмущенно напомнила баронесса.
        — Я в гараже посплю, в машине,  — терпеливо объяснил Филипп. Понятно, что пристроиться где-нибудь на диване в гостиной не выйдет — если горничные найдут его там, то будут судачить об этом несколько дней.
        — Да чего ты — спи здесь!  — предложила Амелия, кивая на свое серебристо-розовое ложе.  — Места хватит. Я тоже, кстати, часика три подремать не прочь.
        С одной стороны, на кровати спать, конечно, удобнее, чем в машине, с другой…
        — Не бойся, я на тебя кидаться не собираюсь!  — заметив его колебания, ехидно сморщила нос Амелия.  — Хотя…  — Скорчила рожу, оскалилась и щелкнула зубами, подняв к плечам руки и подрыгав полусогнутыми пальцами — все это, очевидно, означало готовую наброситься кошку.  — Р-рр! Вот сейчас кушу!
        — А ну тебя!  — невольно рассмеялся Филипп и встал.
        Поворачиваться боком к расшалившейся баронессе, как выяснилось, не следовало.
        — Р-рр!  — Неожиданно она налетела на него, пихнула так, что, не удержав равновесия, он плюхнулся на постель.  — Р-рр!!!  — Амелия одним прыжком оказалась рядом и, стоя на коленях, торжествующе потрясла над его головой растопыренными «когтями».  — Сдавайся!
        — Ах, вот как?!
        Оба ее запястья мгновенно оказались зажаты в его руке, еще секунда — и баронесса рухнула ничком на кровать, а Филипп навалился сверху, полный намерения шлепнуть ее пару раз по заду — несильно, лишь для острастки…
        И тут она перестала вывертываться, так внезапно, что уже занесенная над ее попкой ладонь застыла в воздухе. Потом все-таки опустилась — но не шлепнула, а погладила.
        От растрепанной светлой гривы, в которую он уткнулся лицом, пахло розами.
        «Что я делаю?!» — пронеслось в голове.
        Какая-то неведомая сила помогла ему рывком оказаться на ногах. Когда Амелия повернула голову, он встретил ее взгляд с усмешкой.
        — Учти, станешь еще задираться — отшлепаю и не посмотрю, что баронесса!
        — Подумаешь!  — протянула она, поднимаясь.  — С маленькой справился!
        — Это ты-то — маленькая?! Ладно, надеюсь, у тебя одеяло еще одно найдется?  — Он снял пиджак и пристроил его на спинке кресла.
        Сердце колотилось, и запах роз все еще стоял в ноздрях.
        — Можешь взять плед на кресле.
        Амелия стянула лифчик и отбросила в сторону. Через секунду туда же полетели трусики, а сама она направилась в сторону ванной.

        Филипп уже успел задремать, когда кровать содрогнулась от плюхнувшегося на нее увесистого тела.
        — Эй, пусти, ты на одеяле лежишь!
        Он приподнялся, одеяло выскользнуло; баронесса повозилась, устраиваясь за его спиной, и прислонилась к нему теплым боком.
        — Интересно, что это все-таки за мужик?!  — полусонный Филипп не сразу понял, что она снова говорит о подруге.  — Я ее спрашиваю: «А если он не приедет?!» Плечами пожимает, отвечает: «Не знаю». На самом деле наверняка знает, просто говорить не хочет. Она вообще такая, вроде тихая и мягкая — но если в голову что-то вбила, переубедить ее невозможно.
        — Вы с ней очень разные.
        — Ты неправ,  — Амелия, как обычно, поняла все по-своему.  — Рене очень хорошенькая — просто подать себя не умеет. Я ей сто раз об этом говорила.
        — Ладно, давай спать, а?
        Баронесса недовольно хмыкнула, но заснула быстро, как зверек — не прошло и минуты, как из-за спины Филиппа донеслось равномерное еле слышное посапывание.
        Он не стал объяснять ей, что имел в виду другое — то, о чем невольно подумал, когда Рене поздоровалась с ним и улыбнулась посиневшими дрожащими губами: интересно, сколько поколений аристократов должно было родиться и умереть, чтобы промокшая, перепуганная и еле держащаяся на ногах женщина могла так улыбнуться — и так протянуть руку…

        Глава десятая

        В полдень, едва ушли горничные, Бруни побежала проверять, не проснулась ли Рене.
        Как выяснилось, проснулась. Лежала, читала детектив и чувствовала себя вполне нормально. Так что Бруни быстренько приволокла ей завтрак, сама перекусила за компанию — и повела показывать дом. Ока еще с ночи предвкушала это удовольствие!
        За эти годы она не раз приглашала Рене в гости, но та каждый раз говорила, что приедет позже, сейчас неудобно… теперь понятно, почему! Этот гад Виктор, оказывается, ее не отпускал. Причем добро бы ревновал — так нет, просто из вредности не разрешал никуда одной ездить!
        Зато теперь Рене ахала, восхищалась, задирала голову, разглядывая витражи, и трогала лепестки стоявших в вазах цветов. Чувствовалось, что ей все тут страшно нравится.
        Под конец Бруни повела ее в мастерскую, показала свое оборудование и «выставку цветов».
        — Ты можешь мне цветочек какой-нибудь дать… на счастье?  — попросила вдруг Рене.  — Как тогда, помнишь — перед экзаменом!
        Еще бы не помнить! В школе Рене перед экзаменами всегда страшно мандражировала, даже есть толком не могла. И в один прекрасный день Бруни. не зная, чем еще помочь, подарила ей «талисман» — зеленый листик, сделанный из бутылочного осколка. Сказала: «Приколи к воротнику, на счастье!». Рене так и сделала — и сдала на шестерку, и потом на все экзамены приходила с этим листиком, приколотым на лацкане форменного жакета.
        На этот раз Бруни выбрала в качестве талисмана цветок — анютины глазки — фиолетово-бархатистый, с переходом к голубому на концах лепестков и с золотыми бусинками вместо тычинок. Включила горелку, приделала застежку, чтобы получилась брошка, и посоветовала Рене купить при случае к этой брошке серый костюм, желательно светлый, жемчужного оттенка — получится очень красиво.
        Потом они еще немного посидели в спальне и поболтали; Бруни рассказала про Кемера и статьей в журнале, конечно, похвасталась. Хотела сбегать в кабинет, принести журнал и показать, но решила, что можно и потом… вот уж воистину — никогда ничего не стоит на потом откладывать!
        Стоило ей упомянуть бассейн, как у Рене аж глаза загорелись — оказывается, по милости мужа и этого удовольствия она тоже последние несколько месяцев была лишена. Поэтому Бруни немедленно подобрала ей купальник и повела плавать.
        Почти сразу туда же прибежал и Эрни. Они втроем поиграли в мяч и только по настоящему разыгрались, как в дверном проеме обрисовался Филипп. Выразительно мотнул головой — мол, иди сюда, дело есть.
        Рене тоже заметила его, глаза ее стали тревожными.
        Бруни беззаботно улыбнулась:
        — Это меня к телефону. Наверняка Клара звонит — Эрни сегодня уезжать, а она, небось, номер рейса забыла!
        — Мама вечно все забывает и теряет,  — вовремя встрял Эрни.  — Недавно поставила машину на стоянке — и забыла, на каком этаже! Пять этажей обегала, пока нашла!
        — Играйте без меня, я через минуту вернусь,  — Бруни отпасовала Рене мяч и скользнула к лесенке.

        Филипп ждал в коридоре. Доложил, что несколько минут назад в калитку позвонил человек, подходящий под описание, которое Рене дала своему таинственному другу: выше среднего роста, худощавый, с темными волосами. На вопрос, кто он такой, мужчина ответил, что приехал к мадемуазель Рене. Филипп провел его в гостиную второго этажа, сейчас этот тип сидит там и ждет. Судя по выговору, он француз — скорее всего, парижанин.
        Бруни наскоро причесалась, набросила халат (застегивать не стала — ясно же, что когда у мужика отвисает челюсть, то и язык легче развяжется) и побежала смотреть, кто это такой.
        Мужик действительно пребывал в гостиной — долговязый и длинноносый, с усиками, волосы с проседью. Стоя у стены, он с интересом разглядывал цветочную композицию на мраморном столике, собирался даже потрогать, но при появлении Бруни отдернул руку.
        Они пару минут поговорили — мужчина утверждал, что Рене звонила ему этой ночью и просила приехать. Так что, делать нечего — пришлось вести его в бассейн, на «опознание». Филипп шел следом, при малейших признаках испуга со стороны Рене готовый прихватить гостя и увести обратно в гостиную, а там пригрозить полицией и выяснить, кто он.
        Но едва увидев незнакомца, Рене метнулась к нему через весь бассейн, попыталась вскарабкаться наверх, хотя лестница была в нескольких шагах. Мужчина подхватил ее и вытащил наружу. Держась за руки, они заговорили разом. Стало ясно — это именно тот, кого она ждала.
        Бруни все-таки подошла, спросила на всякий случай. Рене посмотрела на нее ошалело, ответила «Да, да!» и, не обращая внимания на капающую с купальника воду, почти бегом устремилась к выходу. Незнакомец двинулся за ней.

        Вернулась Рене минут через сорок. Увидев ее, Бруни выскочила из воды.
        — Ну что?!
        — Я уезжаю.
        — С ним?
        Рене кивнула и улыбнулась так умиротворенно и уверенно, что стало ясно — переубедить ее не удастся. Единственное, что Бруни могла сделать — это снабдить подругу самым необходимым на первое время. Не ехать же ей неизвестно куда в мятых джинсах и невысохшем свитере!
        Поэтому прежде всего она отправила Филиппа накрыть в столовой смёргасборд и кофе: pi Рене не мешает поесть перед дорогой, и мужик этот спокойнее будет ждать, если заткнуть ему рот бутербродом.
        Затем позвонила в галантерейный магазин и потребовала, чтобы ей немедленно доставили полдюжины комплектов белья; нашла подходящую сумку, напихала туда всякой косметики. И — пошла грабить Эрни. Ее собственная одежда Рене, понятное дело, была бы велика, а вот его новые джинсы, пара футболок и свитер оказались в самый раз. И куртка с капюшоном в стиле унисекс, на теплой подстежке, тоже.
        Пока Рене ела, Бруни попыталась выспросить у ее друга, кто он такой и куда они направляются. Но в умении отвечать уклончиво этот тип дал бы сто очков вперед даже Филиппу — так ничего конкретного не сказал.

        Уехали они часов в пять. В последний момент Бруни спохватилась, вытрясла все имеющиеся в доме наличные, сунула Рене в сумку. Поцеловала подругу на прощание, шепнула:
        — Позвони, как только сможешь!
        Рене кивнула:
        — Обязательно!
        И лишь когда две фигуры — одна повыше, другая пониже — вышли из калитки и свернули за угол, Бруни вдруг ощутила острое чувство потери: как же так, они ведь даже толком пообщаться не смогли! И про круиз она не рассказала, и про выставку не посоветовалась, и про Филиппа ничего не сказала.
        А ей хотелось — очень хотелось рассказать и про их непростые отношения, и вообще про все, что произошло за последние полгода! Рене не стала бы ни иронизировать, ни сплетничать потом на эту тему со всеми знакомыми.
        Но теперь — все, и неизвестно, когда они увидятся вновь…

        Вечером улетел и Эрни. По дороге в аэропорт Бруни заехала в магазин и купила ему новые джинсы, свитер и куртку взамен тех, что отдала Рене — чтобы Клара не начала кричать, что она обобрала бедного мальчика.
        Попросила его не особенно распространяться насчет Рене.
        — Ясно. Развод — дело житейское!  — ответил Эрни с видом умудренного опытом старца.
        Когда он ступил на ленту эскалатора, обернулся и помахал рукой, Бруни стало ужасно тоскливо — что же это за день прощаний такой сегодня! Она молча доплелась до машины, села на заднее сидение. Филипп, не дожидаясь указаний, тронулся с места.
        Нужно было срочно как-то «перешибить» эту хандру. Разумеется, помог бы косячок: пара затяжек — и сразу жизнь веселее смотрится! Но разве у этого формалиста допросишься?!
        Бруни неприязненно взглянула на возвышавшийся над спинкой переднего сидения белобрысый затылок, потом посмотрела сквозь ветровое стекло — а куда, собственно, они едут? И с некоторым негодованием обнаружила, что машина мчится по объездному шоссе.
        Он что — домой направляется? С ума сошел, время-то детское!
        Не-ет! Дудки! Развлекаться — и на всю катушку!
        — Эй, на перекрестке направо сверни — поедем в «Дискобол»!  — потеребила она Филиппа за плечо.
        А что, самое то: музыку послушать, поплясать, выпить пару-тройку коктейлей. Может, и сигаретку «заряженную» удастся добыть!
        Спорить Филипп не стал, начал перестраиваться в правый ряд.
        — Слушай,  — снова подергала Бруни его за плечо,  — как ты думаешь, этот мужик не староват для нее?
        — Мы с ним примерно ровесники,  — объяснил Филипп, сразу поняв, о ком она спрашивает.  — А если ты его волосы в виду имеешь, так это парик.
        — Чего?
        — Он загримирован. На самом деле он и моложе, и седины никакой… усы, похоже, тоже ненастоящие.
        — А ты откуда знаешь?!  — не поверила Бруни.
        — Ты забываешь, что я телохранителем работал и такие вещи просто обязан замечать. Кстати, ты можешь мне объяснить, чего твоя подруга так боится? Кто ее муж — мафиози, что ли?!
        — Да нет, какой мафиози! Обыкновенная сволочь! Но он сейчас президент фирмы, а если Рене его пошлет подальше — снова никем станет, фирма-то ее! Так что он будет носом землю рыть, чтобы не допустить этого, вплоть до того, что может объявить ее сумасшедшей, врачей подкупить. Поэтому она и хочет где-то отсидеться пару недель, пока документы для развода подготовит.
        Разговаривать с затылком было неудобно. Бруни жалела, что не села на переднее сидение, и то и дело поглядывала в зеркальце, чтобы убедиться, что Филипп слушает.
        К тому времени, как они доехали до «Дискобола», она успела рассказать и про замужество Рене (ведь говорила она ей, говорила: не надо за Виктора выходить!), и — как-то само собой получилось — про то, как училась кататься на лыжах. Дело в том, что в школе зимой их по уик-эндам возили на лыжную базу, и когда повезли в первый раз, то оказалось, что все девчонки на лыжах стоять хоть как-то умели — а Бруни нет. Что поделать, если она с десяти лет жила в Калифорнии и снег видела только по телевизору!
        Учиться прилюдно, чтобы все над ней смеялись, ей категорически не хотелось. Поэтому она тренировалась по ночам — когда все засыпали, тихонько вставала и шла на склон. Поначалу падала, вся в синяках была — но через месяц уже лихо скатывалась с окрестных склонов.
        Закончив повествование на этой оптимистичной ноте, Бруни потребовала:
        — Теперь ты расскажи чего-нибудь — а то все я да я!
        Филипп пожал плечами. Это означало: «Ну что я могу тебе рассказать?!»
        — Ну вот ты на лыжах кататься умеешь?
        — Не очень. То есть, конечно, нас этому в армии учили, но настоящим горнолыжником меня не назовешь.
        — А ты вообще каким-нибудь спортом занимался?
        — Да нет…
        О чем бы его еще спросить — поинтереснее…
        — Слушай, Филипп, а… а сколько тебе было лет, когда ты впервые трахнулся?
        В зеркальце отразилась иронически приподнятая бровь. «Так я тебе и сказал!» — «перевела» Бруни.
        — Приехали!  — в голосе тоже чувствовалась ирония. Машина плавно сбавила ход.  — Прошу вас, госпожа баронесса!
        Бруни оглянулась — в десятке метров от них на стене переливался сине-зелеными огнями неоновый силуэт дискобола.
        Филипп отдал ключи пареньку-парковщику, подошел, взял ее под руку.
        Проходя через вестибюль, Бруни взглянула на себя в зеркало и лишний раз убедилась, что выглядит превосходно. И блузка-пончо ей к лицу — а она еще сомневалась, покупать или нет. Филипп тоже смотрелся вполне «комильфо»: темно-серый костюм, галстук в голубую полоску… нет, что ни говори, а чувство стиля у мужика есть!
        — А сколько тебе все-таки тогда было лет?  — спросила она снова, едва они сели за столик.
        В ответном взгляде так и читалось: «Ну чего пристала, липучка?!»
        — Ну расскажи-и!  — заныла Бруни. Она давно поняла, что не такой уж он непробиваемый: если долго нудиться, то хоть на часть вопросов, да ответит.
        — Семнадцать,  — неохотно буркнул Филипп.
        — А ей?
        — Тридцать восемь.
        — Чего ты такую старую выбрал?!  — возмутилась Бруни.
        — Да ну тебя!  — неожиданно рассмеялся он.  — Это она меня выбрала, а не я ее. И я ей за это до сих пор благодарен, если хочешь знать!
        — Почему?!
        — Потому что за те полгода, что продолжались наши отношения, она меня много чему научила. Я благодаря ей потом уже никогда себя с женщинами неуверенно не чувствовал. А то при моей внешности, да если бы я еще неумелым любовником был, то вообще…  — он усмехнулся и махнул рукой.
        — А что — внешность как внешность! Мне ты, например, нравишься! А кто она была?
        — Вот это тебя совершенно не касается.  — Ну Фили-ипп! Учительница в школе, да?!
        — Нет, не учительница. И не родственница. И не суй свой любопытный нос, куда не надо!  — Внезапно, коротким мгновенным жестом, он щелкнул ее по носу — настолько быстро, что она не успела увернуться.
        Бруни уже давно не видела его таким веселым — пожалуй, с самого августа.
        — Ну чего ты?!  — запоздало хлопнула она его по руке.  — Вот уйду сейчас танцевать — будешь сидеть один и скучать!
        — Иди — иди! Отдохну хоть от тебя!  — ухмыльнулся он.
        — Ну и пойду!  — Бруни встала.
        Сначала она танцевала одна, но почти сразу ее обступили пятеро парней. Обменявшись с ними несколькими репликами, Бруни узнала, что это студенты из Упсалы — приехали в Мюнхен развлечься на уик-энд.
        Порой она посматривала на Филиппа. Удрученным одиночеством он не выглядел: сидел, прихлебывал вино, грыз хлебную соломку.
        Она с удовольствием потанцевала в кругу шведских ребятишек, перебрасываясь с ними шуточками. Но когда они начали намекать на возможность продолжения вечеринки где-нибудь, где потише, огорчила их, заявив:
        — Ох! Я с вами так долго танцую — на меня уже муж нехорошо смотрит! Чао, мальчики!  — Полюбовалась на их вытянувшиеся рожи и свернула в сторону туалета.
        Там ее подстерегало искушение. Выглядело оно вполне невинно: пара тощеньких сильно накрашенных девчонок, стоя в углу, болтали неизвестно о чем. Но Бруни была в «Дискоболе» не первый раз и знала, что на самом деле это добрые самаритянки, готовые обеспечить любого желающего (небезвозмездно, конечно) всем, чего душа пожелает: сигаретами с марихуаной, таблетками, ЛСД — короче, самыми разными средствами для поднятия настроения.
        Но… увы, существовало и «но»: если купить и выкурить прямо сейчас косячок, то Филипп уже, конечно, ничего сделать не сможет. Проблема лишь в том, что нюх у него не хуже, чем у полицейской собаки. Учует запах — до конца вечера будет сидеть мрачный и смотреть на нее, как на описавшуюся кошку.
        В конце концов Бруни пошла на компромисс: купила пару сигарет «с начинкой» и пропихнула их в дырочку в подкладке сумки — если что, всегда можно соврать, будто они случайно, еще с прошлого года там завалялись.
        Подобное благонравие, пусть даже Филиппу о нем знать было и ни к чему, заслуживало немедленной награды. Поэтому, вернувшись к столику, Бруни глотнула вермута и похлопала своего визави по руке:
        — Ну что — пойдем потанцуем?!
        — Ну ты же знаешь…  — с кислым видом начал он.
        — Знаю, знаю! Так пошли?!
        — Что ты сегодня настырная такая — то тебе расскажи, то спляши…
        Похоже, он не прочь был сдаться, но хотел, чтобы его поуговаривали.
        — Пойдем-пойдем!  — Бруни кончиками пальцев погладила его по тыльной стороне кисти.  — Смотри — вот и мелодия медленная, там вообще ничего уметь не надо, только меня обнимать и ногами перебирать!
        Филипп вздохнул:
        — Ну что с тобой сделаешь…  — встал и протянул ей руку.

        Танцевал он действительно не бог весть как, но во всяком случае на ноги не наступал. Молчал, смотрел не на нее, а куда-то мимо.
        Хуже было другое — то, чего Бруни не ожидала. Стоило ей ощутить его ручищи на своей талии, и, словно «химия» какая-то, ее сразу, мгновенно потянуло к нему — настолько, что буквально ноги ослабели. Внутри, в животе, стало стремительно разливаться тепло.
        Если бы это был не он, а кто-то другой, она бы со смехом: ну и мужик попался, с одного прикосновения заводит!  — предложила ему поехать куда-то, где есть постель и все условия. Но Филиппу — именно ему, после того как он столько раз говорил, что не хочет с ней спать — показывать, что с ней творится, категорически не хотелось. Зачем лишний раз выставлять себя дурой?!
        Поэтому она спросила первое попавшееся, просто чтобы отвлечься:
        — О чем ты сейчас думаешь?
        Он посмотрел на нее с легкой растерянностью, сказал, чуть пожав плечами:
        — Что когда ты без каблуков, то ниже меня. А на каблуках получается, что сверху вниз смотришь.
        — Тебе это мешает?
        — Нет.  — Он покачал головой, улыбнулся — но в глазах, в самой глубине, на миг плеснулось что-то… словом, если бы на нее так посмотрел любой другой мужчина, после этого взгляда у них была бы прямая дорога в постель.
        Или показалось?!
        Маленький персональный пожарник внутри не унимался. По спине бегали мурашки, и очень, ужасно просто, хотелось, чтобы он сильнее прижал ее к себе. Но не просить же его об этом, в самом деле!
        — Бруни…  — неожиданно сказал Филипп и на ее удивленный взгляд пояснил: — Тебя так Рене называла.
        — А, это от Брунгильды сокращение, так меня в школе звали,  — усмехнулась Бруни.  — Кто-то из девчонок увидел иллюстрацию к «Нибелунгам» и сказал, что она на меня похожа… то есть я на нее.
        — Царила королева на острове морском, была она прекрасна и телом, и лицом…
        — Что?!
        — Это из «Песни о Нибелунгах»,  — меланхолично объяснил он.
        Черт возьми, ей было сейчас совершенно не до литературных изысков!
        Мелодия закончилась на пронзительном скрипичном соло. Филипп развернул Бруни к столику и повел, придерживая за локоть.
        — Махни официанту, чтобы мне выпить принес,  — попросила она, садясь.
        Хоть как-то залить этот пожар внутри!
        — Может, домой поедем?  — каким-то странным, безразличным и в то же время неуверенным тоном сказал вдруг Филипп.
        Сердце забилось, как после быстрого бега. Он никогда раньше ничего подобного не предлагал — сидел, сколько надо было… А может, это намек на то, что он не против, наконец, покончить со своим дурацким «обетом воздержания»?!.
        — Да, давай поедем.  — Она погладила его по запястью, скользнула пальцами в рукав пиджака и ощутила сквозь тонкую ткань рубашки напрягшиеся мышцы.  — Поедем, конечно.
        Всю дорогу, до самого дома, Филипп молчал и не глядел в ее сторону, словно боясь встретиться с ней взглядом. От этого Бруни было не по себе. А что если она приняла желаемое за действительность, и он сейчас, как ни в чем не бывало, бросит на ходу «Спокойной ночи» и уйдет? Возьмет и уйдет к себе в комнату — с него станется!
        Если ой посмеет так сделать, она завоет от разочарования… или расколотит что-нибудь… окно разобьет, напьется… черт бы его побрал!
        Заехали в гараж. Филипп, по-прежнему не глядя на нее, вылез из машины, щелкнул выключателем и уставился на плавно опускающуюся дверь отсека.
        Бруни тоже вылезла и подошла к нему, положила руку на плечо.
        — Слушай, ну что с тобой?!
        Он вздрогнул и замер — казалось, даже дышать перестал. Она не выдержала, обняла его сзади и прильнула грудью к обтянутой пиджаком широченной спине.
        — Филипп…
        Он не шевелился.
        — Филипп!
        Зарылась лицом в коротко стриженые волосы на затылке, погладила его по груди, и тут — в первый момент Бруни подумала, что ей почудилось — он едва заметно наклонил голову, прижимаясь щекой к ее запястью.
        Нет, не почудилось, поняла она, когда Филипп, будто ласкающийся кот, потерся лицом об ее руку. Не почудилось! Он извернулся и, оказавшись к ней лицом, обнял ее — Бруни почувствовала, что его буквально трясет.
        Она прижмурилась, подставляя губы, но он поцеловал в шею, грубо и жадно. Оторвался, взглянул на нее голодными глазами, словно прикидывая, с чего начать «пиршество».
        «С самого начала, милый,  — посоветовала она про себя.  — Времени хватит на все!»

        Она думала, что после такого большого перерыва Филипп набросится на нее, как неандерталец. Но если не считать безумного первого раза, когда они оба лихорадочно расстегивали и стягивали друг с друга все, что мешало, а потом он опрокинул ее на еще теплый капот и, подхватив под ягодицы, тут же, без всяких прелюдий, овладел ею — он был на удивление нежен.
        Впрочем, и этот первый раз был великолепен — внутри у нее будто фейерверк взорвался.
        Потом они поднялись наверх, в его спальню. И тут Филипп удивил ее. Не то чтобы она являлась сторонницей исключительно жесткого и быстрого секса, но ей всегда нравилась его грубоватая властная напористость. А в этот раз он двигался томительно неспешно, порой притормаживал, ласкал ее чуткими пальцами, прочерчивал языком влажные дорожки по коже… Долгое — восхитительно долгое освобождение наступило внезапно. Еще плавая в полузабытьи, не видя и не чувствуя ничего, кроме волн удовольствия, которые, постепенно затихая, пробегали по телу, Бруни подумала, что этой женщине, о которой он рассказывал, надо бы памятник при жизни поставить!
        Туман перед глазами постепенно рассеялся, и она повернула голову. Филипп лежал рядом и улыбался — без своей всегдашней иронии, довольной ленивой улыбкой.
        Не удержалась, спросила:
        — Чего это ты сегодня ласковый такой… непривычно даже, будто и не ты.
        — Слушай, сделай милость, если ничего умного сказать не можешь, лучше заткнись!  — посоветовал он, притянул ее ближе и вдавил лицом себе в грудь.
        Бруни вывернулась, пихнула его в бок — еще чего, рот он ей затыкать будет!  — и устроилась удобно, на плече.
        Филипп зарылся пятерней ей в волосы, потрепал, как собачонку.
        — Устала?
        — Вот еще!
        Если он думал услышать «Ах, милый, ты меня утомил, хватит!» — так не на ту напал!

        Глава одиннадцатая

        На следующий день все утренние газеты пестрели сообщениями о таинственном исчезновении Рене Торрини, владелицы фирмы «Солариум». Высказывались разные предположения — от похищения до самоубийства в припадке безумия. Лишь одна, вполне резонная мысль не пришла в голову никому из журналистов: что Рене просто решила уйти от мужа.
        В новостях показывали Виктора — Бруни тошнило смотреть на его холеную рожу. Он тявкал что-то об «эмоциональной нестабильности» жены.
        Ничего, скоро этого гада ждет весьма неприятный сюрприз!

        Вечером, когда они ехали домой, Бруни обратила внимание, что Филипп то и дело поглядывает в зеркальце заднего вида.
        — Чего ты смотришь?  — спросила она.
        — Да нет, ничего, показалось.
        Что именно ему «показалось», она узнала утром. Позвонила, хотела пригласить его завтракать — по телефону никто не ответил. Позвонила на кухню — фрау Зоннтаг бодро отрапортовала, что господин Берк пошел погулять.
        — Гулять?!  — растерянно переспросила Бруни.
        — Да, госпожа баронесса.
        Появился он минут через двадцать. Вошел и сказал без всяких предисловий:
        — За нами следят. Я еще вчера заметил, что за нами машина какая-то шла — не хотел говорить, пока все не проверю. А сейчас убедился. Пойдем, покажу!
        Они поднялись на третий этаж, и Филипп показал на стоявшую на противоположной стороне улицы бежевую «Мазду»:
        — Видишь? Так вот — там, внутри, сидит человек и наблюдает за домом.
        — А почему ты думаешь, что он за домом следит?  — Бруни подошла вплотную к окну, вглядываясь в подозрительную машину.
        Филипп дернул ее назад.
        — Осторожнее, у него бинокль.
        — Откуда ты знаешь?
        — Смотри внимательно — видишь, окно у машины приоткрыто, сверху щель?
        Бруни уставилась на щель. Секунда… другая — и вдруг там блеснули два огонька, будто мигнули глаза какого-то зверя.
        — Ой!  — она даже вздрогнула от неожиданности, странным образом смешанной с чувством острого веселого восторга.  — Подожди, я сейчас!
        Вихрем понеслась в кабинет, выхватила из ящика стола бинокль, который ее первый муж когда-то использовал на скачках — единственную, если не считать еле заметного шрама на ухе, память о нем — и бегом вернулась обратно.
        Запыхавшись, приложила его к глазам, покрутила колесико и отшатнулась — так вдруг близко оказалась «Мазда». Больше рассмотреть ничего не удалось, Филипп снова потянул ее от окна.
        — Ты что, не понимаешь, что если ты можешь его бинокль видеть, то и он тебя по блеску стекол заметит?!  — Добавил полувопросительно: — Наверное, стоит позвонить в полицию?
        — Я позвоню!  — Бруни хотела извлечь из ситуации максимум удовольствия.
        Она спустилась в кабинет, набрала номер полицейского участка и надменно сообщила, что говорит баронесса фон Вальрехт, и что ей срочно необходимо переговорить с комиссаром.
        Едва комиссар взял трубку, тон Бруни изменился — теперь это была испуганная женщина, умолявшая о помощи. Она трепещущим голосом поведала, как еще вчера ее телохранитель заметил слежку, а сегодня выяснилось, что напротив ее виллы стоит машина, и оттуда — о ужас!  — за ней наблюдают в бинокль. Может, это какой-то маньяк… или грабитель?! Или ее хотят похитить?! В любом случае, она просит полицию приехать и разобраться — эта машина и сейчас тут, так что страшно даже из дома выйти.
        Не прошло и получаса, как к дому подъехали две полицейские машины. Они с двух сторон заблокировали подозрительную «Мазду», один из полицейских вышел и проверил у водителя документы. Затем все три машины снялись с места и убрались восвояси.
        Комиссар позвонил через два часа. Заверил Бруни, что тот, кто следил за домом, всего лишь частный детектив, и он уже строго предупрежден, что если осмелится вновь побеспокоить госпожу баронессу, то потеряет лицензию.
        Она еще немного развлеклась, несколько раз переспросив: «Так вы уверены, что это не бандит?! А то я боюсь!», потом мурлыкнула «Вы очень любезны!» и повесила трубку.
        — Ну и что ты об этом думаешь?  — спросил Филипп, когда она пересказала ему содержание разговора.
        — Как что? Виктор, конечно, его работа!
        Для Бруни это было совершенно очевидно. Оно и понятно — людей, к которым могла бы поехать Рене, не так много, а этот гад хочет как можно быстрее ее найти. Нет, правильно она сделала, что уехала с человеком, связь которого с ней проследить невозможно — одно слово, умница!
        А этот частный сыщик будет знать, как работать на всякую сволочь! Жаль, что его еще не оштрафовали как следует!

        Увы — упомянутому сыщику урок не пошел впрок.
        На следующий день Филипп случайно заметил, как одна из горничных, опасливо оглядываясь, выходит из мастерской. Спросил, что она там делала — девушка начала мекать: «Да я… так, посмотреть…».
        Он отвел ее к Бруни, а сам с угрожающим видом стал у двери.
        Сначала горничная заявила, что просто хотела посмотреть «стеклянные штучки» (вид при этом имела виноватый и неубедительный), но потом расплакалась и созналась, что получила двести марок от незнакомого мужчины за то, что ответила на несколько безобидных вопросов. И он обещал дать еще пятьсот, если девушка осмотрит все помещения в доме — не обнаружится ли там какая-то незнакомая женщина.
        Это значило, что дом по-прежнему, как выражаются герои боевиков, «под колпаком». Да еще Филипп добавил масла в огонь, заявив:
        — Ты поосторожнее разговаривай по телефону. Его могут прослушивать.
        — Ты что, не можешь это проверить?!  — возмутилась Бруни.  — А еще профессионал, называется! Я читала, что есть всякие приспособления!
        — Могу,  — кивнул он.  — Но даже если я все проверю, это еще не гарантия, что через час или через день никто не подключится к линии. Так что лучше просто пока что не говорить по телефону ничего лишнего.
        Этот совет Бруни вспомнила через неделю, когда раздался звонок и голос в трубке произнес:
        — Госпожа баронесса? Надеюсь, вы помните меня…
        Она узнала его сразу — тот самый таинственный друг Рене. Что делать?! А если телефон прослушивается?!
        Нужно чтобы он перезвонил кому-то, у кого телефон в порядке — а она съездит и поговорит с ним там!
        — …на прошлой неделе я был в восторге от ваших стеклянных цветов…  — продолжал мужчина.
        Кого же попросить? Иви? Она, конечно, пустит, но потом вопросами плешь проест да еще разболтает «по секрету» всем знакомым.
        Решение пришло мгновенно: Гарольд — вот кто ей нужен! Он по утрам работает дома, и его всегда можно застать. Не откажет же он ей в пустяковой просьбе!
        — …особенно мне понравились синие анютины глазки…
        — Мне сейчас некогда,  — перебила Бруни.  — Перезвоните через полчаса по другому телефону…
        Какой у него телефон?! Лихорадочно путаясь в страницах, начала листать ежедневник.
        Ага, вот, нашелся! Продиктовала номер, повесила трубку и тут же схватила ее снова:
        — Филипп, спускайся в гараж, нам нужно ехать! Срочно!
        Успела она вовремя. Едва Гарольд открыл дверь, и они обменялись несколькими словами, как в глубине его квартиры раздался звонок.
        — Это мне, мне звонят!  — завопила Бруни, отпихнула хозяина и понеслась на звук.
        Звонили и правда ей.
        Разговор длился недолго, чувствовалось, что человек на другом конце провода тоже опасается прослушки. Бруни рассказала ему про частного детектива и слежку. Он ответил, что через пару недель все «станет на место» — имя Рене при этом не назвал, но ясно было, о чем идет речь.
        Гарольд был весьма тактичен и вопросов задавать не стал, но Бруни сама чувствовала, что нужно как-то объясниться, поэтому рассказала полуправду: романтическую историю о подруге, которая ушла от жестокого мужа к красавцу-любовнику. О том, что эту подругу в настоящее время разыскивает не только муж, но и полиция всей Европы, предпочла умолчать.

        А между тем, несмотря на историю со слежкой, жизнь шла своим чередом.
        Пришло приглашение от Иви — она затевала бал-маскарад по случаю своего дня рождения.
        Позвонила Эрика из «Светской жизни» — сказала, что через две недели будет в Мюнхене, и хотела бы встретиться. Бруни обрадованно согласилась: а вдруг про нее еще что-нибудь в журнале напечатают?!
        Но главное, после долгого перерыва ее захватил очередной «творческий порыв». Возможно, секс и в самом деле стимулирует творческое начало в человеке, во всяком случае, через день после их с Филиппом «воссоединения» Бруни как магнитом потянуло в мастерскую — недоконченная лоза так и стояла перед глазами.
        Предстояло самое интересное: сборка.
        Полдня Бруни провела в мастерской, покрыв дюжину листов разноцветными закорючками и дугами, обозначающими, какая деталь куда должна идти. Затем опробовала в деле сварочный аппарат, приделав к стволику три листочка. Наконец — позвонила Филиппу, и когда тот явился в мастерскую, величественно повела рукой:
        — Вот это все нужно отнести на третий этаж, в ту комнату, где голая белая стенка. Да смотри не урони!
        «Это все» включало в себя три ящика с деталями каркаса, дрель, сварочный аппарат, несколько листов асбокартона и чемодан с дюбелями, шурупами и инструментами.
        Работа шла небыстро. Сначала Бруни собирала в мастерской фрагмент — кусок ствола с пятью-шестью листьями и гроздью из нескольких цветков. Потом несла наверх и, надев на каркас, приваривала его к предыдущему участку, стараясь как можно тщательнее загладить шов.
        Казалось бы, не так уж сложно, но к вечеру она чувствовала себя так, будто ее прокрутили через стиральную машину. Даже не было сил смотреть телевизор — на фоне кривляющихся артистов перед глазами продолжали проплывать стволики, листья и цветы.
        Конечно, никто не заставлял ее так торопиться, но уж очень хотелось закончить все до приезда Эрики, чтобы было что показать!

        Прошли две недели — от Рене по-прежнему не было никаких известий.
        По утрам Бруни нетерпеливо включала телевизор, просматривала газеты: ну где же, где?! Ведь стоит Рене подать на развод, и репортеры ее просто живьем сожрут: еще бы, такая сенсация!
        Почему она медлит — неужели Виктор все-таки до нее добрался?!
        Лишь в субботу, развернув «Зюддойче цайтунг», она наконец вздохнула с облегчением: на первой странице красовался анонс: «Рене Торрини — в Париже! Читайте сообщение нашего специального корреспондента!», и под ним фотография: Рене — нарядная, улыбающаяся; по бокам — два здоровенных мужика, явные телохранители, и чуть сбоку третий. Присмотревшись, Бруни узнала его, хотя без усиков и с другой прической он выглядел куда моложе.

        Глава двенадцатая

        Выставка, выставка, выставка!
        С тех пор, как в субботу Амелия ворвалась в его комнату с горящими глазами и выпалила: «Филипп, они мне выставку предлагают! Слышишь, выставку, персональную, в Париже!!!», больше ни о чем думать и говорить она не могла.
        Даже явившись к нему как-то ночью, она плюхнулась в постель, замурлыкала, когда он ее обнял — и вдруг отстранилась и деловито изрекла:
        — Нет, нужно новую делать…
        Как выяснилось, речь шла о стеклянной лозе. Ту, которую Амелия недавно закончила монтировать на третьем этаже, теперь отсоединить от стенки и перевезти было уже невозможно.

        Во вторник утром позвонил Майкл Э. Трент — ему хотелось услышать мнение Филиппа: не пытается ли Мелли вытянуть из него деньги на какую-нибудь очередную глупость. Дело в том, что журнал «Светская жизнь» готов был спонсировать выставку лишь частично, изрядную сумму на организационные расходы должна была выложить и сама Амелия. Или кто-то еще. И этот «кто-то», естественно, хотел быть уверен, что деньги не будут выкинуты на ветер.
        Филипп сказал, что, по его мнению, все выглядит вполне серьезно.
        Пикантность ситуации заключалась в том, что с соседней подушки на него, прислушиваясь к разговору, таращилась «заинтересованная сторона», и он боялся, что она сейчас ляпнет что-нибудь не к месту или завопит: «Дай мне поговорить!»
        Но градом вопросов Амелия разразилась, лишь когда он повесил трубку: «Это что — это отец был, да? Он про выставку спрашивал? Ну как, он даст деньги?!»
        Сам Филипп воспринимал эту «выставочную лихорадку» как несомненное благо: в результате нее Амелия начисто покончила со всеми дискотеками и вечеринками — ей просто было не до того. Большую часть времени она проводила в мастерской либо бродила по дому, составляя список «экспонатов». Иногда заявлялась к Филиппу и спрашивала:
        — А как ты считаешь, то зеркало с вьюнками на выставку взять или нет?
        Ночевать к нему она приходила чуть ли не через день, нетерпеливо барабанила в дверь и врывалась, часто с каким-нибудь угощением — бутылкой вина, тарелкой с виноградом либо коробочкой конфет с ликером.
        Но главным «угощением» была она сама — золотоволосая, смеющаяся, с нежной белой кожей…
        Если бы кто-то спросил Филиппа, почему он, столько раз повторив: «Нет, больше этого не будет!», тем не менее снова оказался с ней в постели — он бы, наверное, ответил просто: «Надоело бороться с неизбежным».
        Она его хотела и не скрывала этого, не требуя взамен никаких любовных признаний, никакой лжи — радость за радость, и ничего больше. А главное, у нее был очень сильный союзник: он сам, точнее, та часть его, которая, вопреки всему, упорно тянулась к ней, к ее словно выточенному из теплого розоватого мрамора телу. И в какой-то момент Филипп понял, что ни к чему бороться с самим собой и отказываться от того, что все равно рано или поздно случится…

        Про день рождения Иви Амелия вспомнила в последний момент, за день до вечеринки.
        Сделать маскарадный костюм на заказ было, естественно, уже невозможно, пришлось довольствоваться тем, что имелось в магазине. Провозившись чуть ли не час и прикинув с десяток вариантов, она решила нарядиться женщиной-кошкой из «Бэтмана», то есть в обтягивающий комбинезон с большим декольте, шапочку с острыми стоячими ушами, маску с раскосыми прорезями для глаз и перчатки до локтя — все из искусственной кожи, черное и блестящее.
        Что ж, наряд ей вполне подходил. Хуже было другое — примерив выбранный костюм и удовлетворенно кивнув своему отражению в зеркале, Амелия сказала продавцу:
        — Теперь вот этот покажите… и вон тот, и инопланетянина тоже.  — Обернулась.  — Филипп, пойди сюда! Какой тебе больше нравится?
        — Что?!  — переспросил Филипп, хотя уже понял, на что она нацелилась.
        — Ты тоже должен выглядеть как все!
        — Я тебя снаружи подожду,  — он развернулся и направился к выходу.
        Вскоре баронесса вышла из магазина, сунула ему в руки пакет:
        — На, неси,  — и пошла по улице, не оглядываясь и всем своим видом демонстрируя недовольство.
        Филипп спокойно двинулся следом.
        Молчаливого недовольства хватило ненадолго.
        — Что тебе, трудно как человеку одеться и меня не позорить?!  — разразилась гневной тирадой Амелия.  — Ведь все знают, что ты со мной — а ты будешь там в обычном костюме торчать, как белая ворона!
        Спустя минут пять в ход была пущена грубая лесть: «Ты в маскарадном костюме просто великолепно смотреться будешь!», а затем уговоры: «Ну что тебе стоит?!»
        В конце концов он предложил компромиссный вариант: Амелия от него немедленно отстанет со своим нытьем — а он вместо костюма наденет на вечеринку джинсы и кожаную куртку с заклепками.
        — И широкополую шляпу, и черную маску!  — воспряла духом баронесса.
        — Нет.
        — Ну хоть темные очки!
        На это Филипп, так и быть, согласился.

        Иви всегда устраивала вечеринки с размахом, но на сей раз превзошла саму себя. Весь дом был затянут вишневым бархатом и уставлен белыми каллами. На этом фоне огненно-алый костюм самой хозяйки резал глаз так, что хотелось зажмуриться. Присмотревшись, Филипп понял, что Иви изображает черта — имелись даже маленькие вилы, которыми она в знак расположения подкалывала гостей.
        Народу собралось человек сорок, но из-за вычурных разноцветных костюмов казалось, что их вдвое больше. Повсюду сновали официанты, наряженные в древних египтян (короткая юбочка, сандалии и темный грим), так же был одет и бармен.
        Появление Филиппа интереса не вызвало. Зато Амелия, расцеловавшись с хозяйкой, вручила ей подарок — серебряный кальян — и закружила по залу, приветствуя знакомых.
        Веселая, бойкая, оживленная — тут она была в своей стихии. Ее задорно торчащие черные ушки мелькали повсюду. Вот присела с кем-то на диванчик — но через минуту обнаружилась уже у фуршетного стола; схватила с подноса проходившего мимо официанта бокал, подлетела к Филиппу:
        — Там такие длинные штучки сбоку на подносике лежат — это с миногами! Вку-усно!  — и, заметив еще кого-то из знакомых, устремилась в ту сторону.
        Публика вокруг выглядела весьма колоритно: шестифутовый пушистый «заяц» шел под ручку с «ведьмой» в мини-лохмотьях, «клоун» обнимал «пирата» (было непонятно, кто из них какого пола), неподалеку болтали, сбившись в кружок, «фея», «лиса» и «робот». Некоторые маски Филиппу разгадать не удалось — например, он так и не понял, кого изображает девушка, с ног до головы туго затянутая в блестящий розовый шелк — сосиску, что ли?
        Довольно быстро рядом с Амелией нарисовался «ковбой» в широкополой шляпе, в маске на пол-лица и с лассо у пояса. Несмотря на маску, Филипп узнал его сразу — это был тот самый тип, который в прошлом месяце на такой же вечеринке увел Амелию наверх, в спальню.
        Она немного поболтала со своим новоявленным кавалером — смеялась, кокетливо наклоняла голову, потом сделала ему прощальный жест ручкой и снова подбежала к Филиппу.
        — Слушай, ты не помнишь, что это за хмырь?!  — мотнула головой в сторону стоявшего у стола с закусками «ковбоя».  — А то он говорит, что меня знает, а я в упор не помню!
        — Ты с ним в прошлом месяце познакомилась.  — Хорошее воспитание не позволило Филиппу добавить «и переспала», но Амелия вспомнила и сама:
        — А-а, этот… из Техаса!  — скривилась, будто ее сейчас стошнит.  — Мерси!  — и убежала обратно.
        Вопреки этой гримаске, танцевать она с ковбоем все-таки пошла.
        Переместившись вслед за парочкой в зал со «звездным небом» из разноцветных лампочек и грохочущей изо всех углов музыкой, Филипп продолжал меланхолично наблюдать.
        Ближайшее будущее было для него вполне ясно: сейчас баронесса еще выпьет, потанцует… снова выпьет — но почти наверняка рано или поздно отправится с этим парнем наверх, в одну из гостевых спален. А ему останется только сидеть где-нибудь на подоконнике и ждать. Ждать, пока она выйдет оттуда, растрепанная и пахнущая чужим мужчиной…

        Следующие полтора часа «ковбой» не отставал от Амелии ни на шаг: приносил ей выпивку, рассказывал что-то, от чего она заливалась смехом, обнимал за талию и порой шутливо, словно мимоходом, целовал в шею или в плечо, на что баронесса так же шутливо отмахивалась. На предложение продолжить общение в более интимной обстановке (взгляд, брошенный техасцем в сторону лестницы, был весьма красноречив) она лишь рассмеялась, мотнула головой и снова пошла танцевать.
        Если отказ и разочаровал «ковбоя», то окончательно надежды не лишил — тем более что, словно вознаграждая себя за трезвую и праведную жизнь, которую она вела последние недели, Амелия пила стакан за стаканом; смех ее становился все громче, жесты — все размашистее и небрежнее.
        Было ясно, что вот-вот она опьянеет окончательно. Тогда техасец, скорее всего, и предпримет вторую попытку. И наверняка на этот раз удачную.
        Филипп понимал, что за то время, что он знаком с Амелией, у нее перебывало таких «однодневных», или точнее, «одночасных» любовников с дюжину, не меньше. Но почему-то именно сегодня при мысли о том, что она, пьяная и ничего не соображающая, потащится наверх трахаться с этим мужиком, становилось тошно.
        И еще тошнее было думать, что через день-другой она снова, как ни в чем не бывало, побарабанит к нему в дверь…
        Баронесса рассмеялась громким пьяным смехом. Повиснув на руке «ковбоя», она пыталась поймать ртом тоненькую струйку коктейля, которую тот лил из поднятого над головой стакана.
        Да, уже готова…
        Техасец обнял ее за талию и подтолкнул к лестнице. Амелия послушно пошла мелкими шажочками, чуть пошатываясь… Хоть бы она сейчас споткнулась и грохнулась, что ли!  — тоскливо подумал Филипп.
        Сдвинулся с места он еще до того, как понял, что сейчас сделает — что-то будто толкнуло его изнутри. Стараясь не слишком торопиться, чтобы не обратить на себя внимание, он пересек зал, взбежал по лестнице и догнал парочку уже на площадке.
        Схватил Амелию за плечо, резко развернул к себе:
        — Хватит. Домой пора ехать!
        — Эй, мужик, ты что?!  — оторопел «ковбой».
        — Домой!  — не обращая на него внимания, внушительно повторил Филипп.  — Домой пошли!
        — До-мой,  — повторила Амелия, глядя на него остекленевшими глазами, и застыла с полуоткрытым ртом, словно пытаясь вспомнить, что значит это слово.
        — Ты что — свихнулся, что ли?!  — от волнения «ковбой» перешел на свой родной язык.
        — Нет. Я нанят, чтобы обеспечивать ее безопасность,  — на том же языке сухо объяснил Филипп.
        — Ну, ей вроде как ничего особо опасного и не грозит!  — усмехнулся техасец, прозрачно намекая на необходимость проявить «мужское взаимопонимание».
        — Она в таком состоянии за себя не отвечает. Поэтому сейчас поедет домой.
        — Никуда она не поедет! Мы с ней шли наверх, и ты в эти дела не лезь!  — потянув Амелию к себе, техасец попытался спихнуть руку, которой Филипп придерживал ее за плечо. В ответ Филипп ухватил его за запястье, резко вывернул кисть и толкнул, заставив отступить на шаг и отпустить талию баронессы.
        Изнутри поднималось непривычное чувство легкости и бесшабашности.
        Драка? Отлично. Хочет — так получит! Но Амелия этому мужику не достанется, пусть он хоть что тут делает!
        И тут виновница происходящего наконец вышла из ступора.
        — Пшли они…  — отмахнулась она от своего экс-кавалера, при этом мимоходом съездив ему по носу.  — Ты лучче!  — С идиотской улыбкой качнулась к Филиппу, намереваясь повиснуть у него на шее.
        — Стой спокойно!  — тряхнул он ее за плечо.
        — Что случилось?!
        А-а, вот и Иви подоспела!
        — Он…  — начал «ковбой» и запнулся, сообразив, что жаловаться в этой ситуации просто глупо.
        — Ничего,  — любезно сообщил Филипп.  — Мы уже уходим.
        — А попр…щаться?!  — вмешалась Амелия.
        — Правильно. Скажи всем «До свидания».
        — Пока!  — сияя до ушей, баронесса махнула рукой, обернулась к Филиппу и непонятно к чему добавила: — А все ж таки ты сволочь!

        К тому времени, как они доехали до дома, она уже крепко спала, свернувшись на заднем сидении. Филипп опасался, что, проспавшись, она разозлится — что это он вмешивается в ее личную жизнь! Или, еще того хуже, начнет ехидничать: «А-а, ревнуешь, ревнуешь!». Но с утра Амелия как ни в чем не бывало позвонила: «Приходи кофе пить!» и говорила исключительно о намеченной на следующую неделю поездке в Париж.

        Глава тринадцатая

        Поездка тоже была связана с выставкой: она хотела сама осмотреть помещение галереи, кроме того, ей предстояло сняться для рекламных буклетов. Ну и, разумеется, ей не терпелось увидеться с Рене — та по-прежнему обреталась в Париже и вовсю занималась разводом.
        На этот раз Амелия не спрашивала, предпочитает ли он жить отдельно, просто заказала номер на двоих в «Хилтоне».

        Филипп едва узнал Рене, настолько она изменилась и похорошела. И дело было не только в короткой светлой стрижке, необычайно ее красившей — изменилось что-то внутри. Оживленная, с сияющими глазами, Рене выглядела элегантной и уверенной в себе, ее худоба и бледность смотрелись теперь как аристократическая утонченность.
        У ног ее крутилась черная собачонка, которая вызвала у Амелии радостный вопль:
        — Тэвиш?! Собаченька моя, иди сюда!
        Баронесса присела на корточки, собачка встала на задние лапы, и они облобызали друг друга.
        — Это ж надо — через столько лет тебя узнал!  — заулыбалась Рене.
        — Ха, еще бы он меня не узнал!  — ухмыльнулась Амелия.  — Кто бы, кроме меня, догадался его на день рождения ликером угостить!
        И они обе рассмеялись.

        Она была похожа на Линнет.
        Филипп понял это не сразу, Линнет была куда красивее и ярче. Но чем-то неуловимым — то ли хрупким изяществом, то ли изогнутыми ровной дужкой, как у Мадонны на старинной иконе, бровями, Рене напоминала ее.
        В холле «королевских апартаментов», где она жила, дежурили двое телохранителей. Филипп было подумал тоже остаться с ними, но потом прошел вместе с Амелией в гостиную и устроился на диване у окна.
        И вот тут-то, взглянув в очередной раз на Рене, он и заметил это сходство. И удивился, что раньше его не замечал.

        Долговязого приятеля Рене звали Тед — это странное для француза имя досталось ему от отца-американца. Он был частным детективом и, как выразилась Рене, «специалистом по особым поручениям». Похоже, специалистом неплохим, судя по тому, как ловко сумел организовать ее переезд через границу и найти для нее адвоката, одного из лучших в Париже. Даже любимую собаку, которую Виктор забрал у Рене и увез неведомо куда, Тед и то сумел разыскать и вернуть хозяйке.
        Сейчас он уехал в Швейцарию, по каким-то делам, связанным с Виктором, и должен был вернуться через несколько дней.
        То, что для Рене он не просто друг, было ясно без слов и объяснений. И без слов, по сияющим глазам и по тому, как она, забывшись, пару раз ласково назвала его «Теди», было ясно, как много он для нее значит.
        Амелия с настырностью бульдога и любопытством мартышки пыталась выспросить все подробности, но Рене сделала большие глаза и едва заметно кивнула в сторону Филиппа.

        «Не бог весть что, но жить можно»,  — именно так госпожа фон Вальрехт охарактеризовала галерею, в которой должна была проходить выставка — анфиладу из пяти просторных комнат с высокими потолками и паркетным полом. На лице у нее при этом застыла снисходительная гримаска, и выглядела она как королева, удостоившая своим посещением крестьянскую лачугу.
        Этот мини-спектакль был предназначен для представителя рекламного отдела «Светской жизни», сопровождавшего ее во время осмотра галереи. Амелия смотрела на него сверху вниз и в переносном, и в прямом смысле слова — он едва достигал ее плеча. Потребовала план помещения, обратила внимание на плохо помытое окно и между делом поинтересовалась, нельзя ли к февралю заменить полы на мраморные;
        Лишь когда они с Филиппом вышли на улицу и сели в такси, она разразилась торжествующим смехом:
        — Видал, как я его?! Видал?!  — сделала несколько размашистых жестов, словно лупила невидимого противника кулаками.  — Он аж онемел, когда я про мрамор сказала! Так их всех! А видел, какие там потолки высоченные?! И вообще, галерея — просто блеск!
        — Ну и зачем это?!  — поинтересовался Филипп.  — Про мрамор?
        — Цену себе набивала!  — беззастенчиво призналась баронесса.
        Всю дорогу до «Хилтона» она от восторга чуть ли не подпрыгивала на сидении, вспоминая галерею и находя в ней все новые достоинства: комнаты достаточно большие, чтобы хорошо смотрелись витражи, а люстра в центральной комнате будет прекрасно гармонировать с двумя бра в виде пионов, которые можно симметрично повесить у входа.
        Едва войдя в номер, заявила:
        — Есть хочу, есть хочу! Закажи обед, а я пока пойду в душ! И вермута бутылку, и лимончик!
        Филипп скинул пиджак и сел звонить — в перевозбужденном состоянии, в котором пребывала сейчас Амелия, каждая минута задержки была чревата скандалом. Но, как выяснилось, у нее были свои идеи о том, как провести оставшееся до обеда время: не успел он повесить трубку и встать, как она налетела на него сзади — мокрая, горячая, голая.
        — Фили-ипп!  — обняла и принялась щекотать под ребрами.  — Ну развеселись ты наконец — так здорово все получается! Вот тебе, чтобы не был такой мрачный!  — Приподнялась на цыпочки и поцеловала в шею.
        — Ну тебя, всю рубашку промочила!  — он попытался вывернуться.
        — Не нудись, пошли лучше в душ! Будешь хорошо себя вести — я тебе спинку потру!
        Не дожидаясь согласия, принялась расстегивать на нем рубашку.
        — Вот так… еще пуговка… вот так… Не дергайся! Ух ты-ы!..  — Это она уже добралась до самого низа.

        Они все еще были в душе, когда раздался стук в дверь. Амелия чертыхнулась, схватила полотенце и кое-как обмоталась им.
        — Пойду открою сама, а то там может попасться… хи-хи, нервная официантка — еще в обморок упадет…
        К тому времени, как он вышел из ванной, баронесса фон Вальрехт сидела по-турецки на кровати и с увлечением обгладывала жареные куриные крылышки. Ее единственную одежду составляло все то же полотенце, намотанное теперь вокруг головы.
        Она приглашающе махнула рукой, указывая на стоявший возле кровати сервировочный столик.
        — Смотри, сколько всякой вкуснятины!
        Филипп сел рядом, по ее примеру взял крылышко и макнул в соус, отломил кусок булки. Есть хотелось зверски.
        Баронесса облизала пальцы и пошарила глазами по столу.
        — Попробуй мясное желе — смотри, какое красивенькое!  — Кубики мясного желе и впрямь сверкали на блюде, будто осколки темного хрусталя.  — На вот!  — Подцепила пальцами кубик, потянулась к Филиппу — желе выскользнуло и шлепнулось ему на грудь, развалившись на обломки.
        — Ты что делаешь!..  — дернулся он.
        На лице у Амелии расплылась довольная улыбка.
        — Ничего, ща-ас ты у меня будешь чистенький!  — она со смехом толкнула Филиппа в плечи, опрокидывая его на спину.  — Вот здесь у нас кусочек застрял…  — Горячий быстрый язык пробежал по груди, оставив влажную дорожку; острые зубки мимоходом царапнули сосок.  — И здесь… Мурр!..

        Отрубился он мгновенно, окончательно и бесповоротно, словно рухнул в какой-то колодец или в яму с дегтем — и вынырнул, понятия не имея, сколько проспал, и в первый момент даже не понимая, где находится.
        За окном было темно, в комнате тоже. Лишь из приоткрытой двери ванной пробивался узким лучиком свет.
        По мере того как прояснялось в голове, недавнее прошлое все четче вставало в памяти. Они с Амелией занимались любовью, потом поели, пили вино — прямо из горлышка, лень было идти в гостиную за бокалами; она смеялась и говорила, что так даже вкуснее. Потом снова оказались в постели…
        Интересно, где она? В ванной — непохоже, ни плеска воды, ни шороха… Ушла куда-то?!
        Он рывком вскочил и распахнул дверь в гостиную.
        Баронесса сидела в кресле и что-то увлеченно рисовала в блокноте. Рядом с ней стояла бутылка от вермута и тарелка с ошметками лимона.
        — Ну что — проснулся?!  — подняла она голову. Ехидно фыркнула: — Ну и видок у тебя!
        Холодный, больно исхлеставший кожу душ привел его в норму. Собрав валявшееся на полу белье, Филипп сложил его в корзину и полез в шкаф за новым; на минуту задумался, что лучше надеть, костюм — или, для разнообразия, слаксы с джемпером (вот Амелия удивится!)
        Заговори о черте… в данном случае хватило и подумать — она тут же, словно ее звали, появилась на пороге.
        — Слышь, поехали танцевать!
        — Че-его?!
        — Танцевать! Ты в Париже все знаешь — где тут самое крутое место, чтобы поплясать можно было? Или прямо в «Локомотив» двинем?
        Несмотря на выпитую бутылку вермута, на ногах она держалась крепко, настроение у нее было преотличное.
        — Тебе же завтра на буклет сниматься — к половине девятого у стилиста нужно быть,  — напомнил Филипп.
        — Ну и что?! Еще только полдесятого — время детское! О, и давай Рене возьмем, что ей одной в номере сидеть?!

        Рене была в номере не одна — нежданно-негаданно, на пару дней раньше, чем обещал, вернулся Тед. Узнав, что Амелия приглашает их в «Локомотив», он сразу загорелся этой идеей.
        — Наконец-то мы сможем по-настоящему познакомиться,  — заявила ему баронесса,  — Рене мне про тебя все уши прожужжала.  — Обернулась к подруге: — Ну давай одевайся! Не наряжайся особо, надень свитер и брюки, в самый раз будет!
        Хотя Рене улыбалась, но Филиппу показалось, что она чем-то расстроена, да и ехать ей не слишком хочется. Тем не менее она послушно ушла и минут через пятнадцать появилась в серых брюках и сиреневом жакете поверх белой водолазки.
        Все это время баронесса рассказывала Теду про свою будущую выставку. Стоило ему ненадолго уйти в спальню — залезла в бар, налила себе порцию джина и выпила.

        В «Локомотив» они поехали вчетвером — телохранитель Рене остался в номере. Как заявила Амелия:
        — На что он вам? Пусть сидит, собаку стережет! Двое мужчин — неужели вы нас не защитите в случае чего?!  — Последняя фраза, как и кокетливая улыбка, предназначались Теду.
        Филипп знал, что флиртовать с любым более-менее приемлемым мужчиной для Амелии так же естественно, как дышать, не предполагал только, что «мишенью» для подобного флирта может стать и Тед. Но Рене, очевидно, знала подругу лучше — теперь было понятно и ее плохое настроение, и нежелание ехать на дискотеку.
        В такси Тед сидел между двумя женщинами; обнимал за плечи Рене, но голова его была повернута к Амелии. Баронесса со смехом выспрашивала, каково это быть частным детективом, и упрашивала рассказать что-нибудь «интересненькое».
        Сидя рядом с водителем, Филипп то и дело поглядывал в зеркальце. Не на нее — на Рене. Та сидела очень пряменько, улыбалась скупой вежливой улыбкой, но если бы это была Линнет, он бы при первой возможности отозвал ее в сторону и спросил, почему у нее такие несчастные глаза.
        Если бы это была Линнет… да он бы и не взглянул в сторону другой женщины — сидел бы, держал ее за руку и нашептывал ей на ухо все те ласковые слова, которые ему так давно уже некому было сказать.
        Линнет… имя твое — как перестук капель весеннего дождя. Линнет…
        «Локомотив» встретил их обычным шумом, пестро разодетой публикой и вспышками разноцветных огней. Филипп бывал здесь всего несколько раз и ориентировался не слишком хорошо, но Тед уверенно кивнул на боковую лестницу:
        — Пошли туда. Я тот зал больше всего люблю.
        Лестница привела их на балкон. Вдоль стены тянулась стойка бара, а через перила открывался вид на расположенную ниже танцплощадку. Звучала медленная мелодия, и публика, раскачивающаяся в такт музыке, показалась Филиппу похожей на пестрое варево, которое кто-то помешивает гигантской поварешкой.
        Заметив несколько свободных табуретов у стойки, он подтолкнул баронессу туда. Садиться она не стала — прислонилась к стойке и махнула бармену:
        — «Водка-Мартини»!
        Медленная музыка сменилась быстрой и ритмичной.
        — Ну что,  — сказал Тед,  — встречаемся здесь, в баре?  — Протянул Рене руку: — Пойдем?!  — Но та испуганно отступила:
        — Нет, я… не умею…
        Амелия, которая нетерпеливо отбивала ритм носком сапожка, тут же схватила его за руку.
        — Пошли, пошли!  — потянула за собой в сторону лестницы.  — Она действительно не умеет, не мучай зря человека. Я еще со школы…  — Последние слова прозвучали неразборчиво.
        Рене проводила их взглядом и залезла на табурет. Почувствовала, что Филипп на нее смотрит, подняла голову и улыбнулась, вежливо и дружелюбно.
        — Увы, я действительно плохо танцую.
        — Я тоже,  — улыбнулся в ответ Филипп.  — Вам заказать коктейль?
        — Да.
        — Какой?
        — Не знаю…
        Он заказал «Шампань-коблер» — Рене кивком поблагодарила.
        Внизу, на площадке, было почти темно — лишь с потолка серебристыми конусами били лучи прожекторов, блуждая по пляшущей толпе. Различить в таком освещении Амелию или Теда было невозможно.
        Одна мелодия сменялась другой, серебристые конусы уступили место разноцветным вспышкам, но они все не возвращались. Рене вздыхала и чем дальше тем чаще украдкой поглядывала через перила.
        Появились они внезапно. Филипп услышал возглас:
        — Ух, давно так хорошо не плясал!
        Тед вывернулся откуда-то сбоку; проходя мимо Рене, легонько потрепал ее по затылку свободной рукой — за вторую руку держалась Амелия, довольная и раскрасневшаяся.
        — Здорово ты танцевать умеешь!  — весело воскликнула она.
        — Ну а ты думала!  — обернулся к ней Тед.  — Я сюда лет с пятнадцати через черный ход бегал!  — Присев на табурет рядом с Рене, глотнул из ее стакана.
        Только теперь Амелия отцепилась от него, но вместо того чтобы тоже сесть, снова прислонилась к стойке, втиснувшись между ним и Рене.
        Что ж ты творишь, стерва?! Сначала ради подруги готова через всю страну мчаться, одежду буквально с себя снимаешь — а потом вдруг берешь и вот так, в наглую, парня у нее уводишь?! Причем парня, к которому та явно неровно дышит!
        Филипп сжал зубы, так ему хотелось сейчас взять баронессу за шкирку и встряхнуть ее, чтобы опомнилась. Но вместо этого он заказал ей «Манхеттен» — и заодно себе, нарушив зарок не пить на работе ничего крепче сухого вина.
        — Скучаешь?  — улыбнулся Тед, дотронувшись до плеча Рене.  — Ничего, как только заиграют что-нибудь помедленнее, мы с тобой тоже потанцуем!
        — А почему через черный ход?!  — перебила Амелия, не дав подруге ответить.
        — Чтобы за вход не платить!  — рассмеялся он.
        Бармен принес коктейли. Баронесса выпила залпом и кивнула Теду:
        — Пошли?!
        Он сполз с табурета и послушно двинулся за ней.
        Рене смотрела им вслед. Филипп не видел ее лица, только очень прямую закаменевшую спину и руку, судорожно вцепившуюся в край стойки.
        И снова музыка, музыка — утомительно похожие одна на другую ритмичные мелодии. Рене, уже не таясь, все чаще и чаще поглядывала вниз, на площадку.
        Может, потанцевать ее пригласить?  — подумал Филипп. Пусть хоть немного отвлечется, чем так сидеть! Танцор он, конечно, никакой — но если медленная мелодия…
        Словно угадав его мысли, Рене подняла голову и беспомощно взглянула на него. Он улыбнулся, пытаясь хоть как-то ее подбодрить — она заморгала, быстро отвела глаза, сказала:
        — Ладно… я, пожалуй, пойду,  — сорвалась с табурета и почти бегом устремилась к выходу.
        Филипп промедлил лишь несколько секунд, прежде чем броситься за ней. Он сам не очень понимал, что собирается делать — но было ясно одно: отпускать ее одну в таком состоянии просто нельзя.
        Тем более на бульваре Клиши, в полночь… район уж больно нехороший! А у нее на руке бриллиантовые часики, которые стоят больше, чем многие из местных завсегдатаев зарабатывают за год…
        Нет, нужно убедиться, что она нормально села в такси, тогда он с чистой совестью вернется обратно, чтобы препроводить Амелию до отеля. Кстати, что делать, если эта сучка потащит Теда в номер — в холле ночевать?!
        Мимо проехало свободное такси. Рене не попыталась его остановить — вместо этого вдруг повернулась и решительно направилась к подземному переходу.
        Куда это она, неужели на метро?  — удивился Филипп. Ноги тем временем сами понесли его вслед за ней.

        Глава четырнадцатая

        Раз-два, раз-два — стук каблучков Рене далеко разносился по пустынной ночной улице. Он шел сзади, метрах в пятнадцати, стараясь ступать как можно более бесшумно. Не надо, чтобы она слышала его шаги за спиной, но если понадобится, он за несколько секунд окажется рядом.
        Мимо входа в метро она прошла, не взглянув туда; поднялась по эскалатору, огляделась — и уверенно зашагала в сторону вокзала Сен-Лазар. Филипп немного замешкался, хотя в глубине души понимал, что выбора нет: если он сейчас вернется в «Локомотив», а с ней что-нибудь случится, он никогда себе этого не простит. А Амелия… в конце концов, обойдется она без него один раз!
        Отбросив последние сомнения, он двинулся вслед за удалявшейся худенькой светлой фигуркой.
        Довольно скоро он догадался, что Рене идет в направлении «Хилтона». Но почему пешком, почему такси не взяла?!
        Наверное, Амелия давно вернулась в бар и сейчас удивляется, куда он делся. Или, не дай бог, уже напиться успела…
        Нет, о ней сейчас думать не стоит. Думать надо о Рене.
        Может, догнать ее, заговорить?

        Очередная улица вывела их на берег Сены — отсюда до «Хилтона» было уже рукой подать. Только тут Рене впервые замедлила ход — перешла улицу, спустилась по пандусу к самой воде и села на большой гранитный шар, выступающий из мощеной булыжником набережной.
        Филипп пристроился «этажом выше» — на парапете набережной.
        К ночи сильно похолодало. Пока он шел, этого не чувствовалось, но стоило присесть, и даже сквозь пиджак, надетый поверх джемпера, холод начал пробирать до костей.
        Рене сидела неподвижно, смотрела то ли на Сену, то ли на переливающуюся золотистыми огнями Эйфелеву башню на противоположном берегу. Дыхание белыми облачками вырывалось у нее изо рта.
        Еще досидится, дурочка, до воспаления легких, мрачно подумал Филипп. Если он, здоровый мужик, зубами стучит, то что же должна чувствовать такая худышка, да притом в легком жакете?!
        Наконец, не выдержав, он слез с парапета и нерешительно (еще за грабителя примет!) подошел к ней, позвал негромко:
        — Рене!
        Она медленно подняла голову.
        — Вставай! Не надо тебе здесь сидеть, простудишься!
        — Я не хочу идти в отель,  — сказала она жалобно, как обиженный ребенок.
        Филипп присел на корточки, взял лежавшую на коленях худенькую руку. Пальцы оказались такими же ледяными, как в ночь их знакомства.
        — За мостом есть бар, пойдем туда. Там горячий пунш подают в глиняных кружках — выпьешь, согреешься.  — Рене молча смотрела на него, и неясно было, доходят ли до нее его слова. Выпрямляясь, он подхватил ее за плечи и поставил на ноги.  — Пойдем!

        Бар оказался на прежнем месте. И бармен был тот же самый — невысокий носатый канадец с печальными черными глазами, он даже кивнул Филиппу, как старому знакомому, хотя они не виделись уже лет шесть.
        Когда-то Филипп по дороге с работы частенько заскакивал в этот бар. Ел «дежурное блюдо», пил вино или пунш, сидел, расслаблялся и вполуха прислушивался к болтовне пожилых завсегдатаев — собравшись тесной группкой за столиком в углу, они обычно спорили о политике. Порой он уходил уже заполночь, а они все сидели — иной раз у него даже мелькала нелепая мысль: а не ночуют ли они здесь?!
        За прошедшие годы в баре, казалось, ничего не изменилось — даже несколько стариков, которые сидели за угловым столиком, были те же. Или очень похожие на тех.
        Он усадил Рене за столик, подальше от двери, подошел к стойке:
        — Две кружки пунша, пожалуйста!
        — И ужин?  — уточнил бармен.
        До тех пор Филипп не помышлял о еде, но на эти слова его желудок отреагировал мгновенно — сжался чуть ли не до боли.
        — Сегодня рыба с пюре запеченная,  — добавил бармен.  — А пунша советую взять кувшин — туда четыре кружки влезает, а стоит ненамного дороже.
        — Хорошо, пусть будет ужин и кувшин пунша.
        — Ужин — один?
        — Пока один.
        Рене безучастно сидела за столиком.
        — Согреваешься?  — спросил он, садясь напротив.
        Почему он еще на набережной вдруг заговорил с ней на «ты», Филипп и сам не знал: малознакомая женщина, да и по положению намного выше его, что уже не предполагает особой фамильярности… Но Рене не возражала и сейчас лишь улыбнулась вежливой тоскливой улыбкой.
        — Да. Спасибо, Филипп.
        — Скоро будет пунш.
        Она кивнула.

        Кувшин с пуншем оказался выполнен в виде сидящей на задних лапах таксы. На передних, приподнятых вверх лапках висели две керамические кружки.
        Глиняная собачка вызвала на губах Рене слабое подобие улыбки — настоящей, а не заученно-вежливой, как до того. Ах да, она же любит собак!
        — На вот!  — Филипп налил полную кружку, поставил перед ней.  — Пей мелкими глоточками, смотри не обожгись.
        Пунш был самый простой — подогретое красное вино с небольшой добавкой коньяка, пряностей и сахара. Но согревал этот состав очень здорово — буквально через пару минут щеки Рене порозовели.
        — Может, поесть хочешь?  — Сам Филипп рыбу смел в момент и теперь подумывал, не заказать ли еще одну порцию.
        Девушка молча покачала головой. Она сидела, держа обеими руками кружку, и изредка делала из нее глоток-другой.
        — Я ведь не хотела их знакомить. Знала, что так может получиться,  — сказала она вдруг, глядя не на него, а на какую-то точку на пластиковой поверхности столика. Лоб был наморщен, чувствовалось, что ей неприятно об этом говорить — но и сил молчать тоже нет.
        — Брось ты! Ну потанцевали они — не придавай значения.
        — Да нет, я же видела, как он на нее смотрел — и в Мюнхене, и здесь тоже. Конечно, Бруни меня намного красивее, тут уж ничего не поделаешь.  — Рене вздохнула.  — Еще в школе, если какому-то парню я… вроде как нравилась, и мы с ним на танцы приходили — Бруни подбегала, веселая, красивая! И танцует она здорово, а я ведь танцевать почти не умею. Ну и…  — она криво улыбнулась, пожала плечами,  — я уж потом, если видела, что парень на меня больше не смотрит, сама начала уходить, пораньше. Иначе очень обидно получается — стоять и ждать неизвестно чего.
        Было видно, что ей очень хочется плакать, но не позволяет воспитание.
        — Ну что ты!  — ответил Филипп, не зная, что еще сказать.  — Вы уже не в школе, и Тед — взрослый человек, и…
        Скорее всего, у парня действительно поначалу не было никаких намерений в адрес баронессы. И никак он «особенно» на нее не смотрел… Но если такая красотка вдруг сама предложит — не всякий мужчина устоит.
        А у нее ведь не залежится — предложить! Особенно если еще выпьет.
        — Чепуха это все!  — решительно закончил он.
        — Спасибо, Филипп.  — Нагретые кружкой тонкие пальцы коснулись его запястья.  — Но… не надо. Я все понимаю, Бруни мне рассказывала… Вам, наверное, сейчас тоже неприятно, да?
        Неприятно?! Не то слово! Он был в бешенстве. Мало всего прочего — так она, оказывается, уже успела натрепать Рене об их отношениях! Какого черта?!
        Филипп не знал, задело бы это его так, если бы эта девочка не была похожа на Линнет. Но она была похожа…
        Очевидно, Рене прочла что-то на его лице.
        — Не сердитесь на нее. Она хорошая, добрая, и… и друг она хороший! На нее просто… ну, находит что-то иногда.
        Находит на нее, на стерву… находит!!
        Попытка Рене оправдать в его глазах подругу возымела обратное действие: злость вспыхнула с новой силой.
        Кукла, самодовольная кукла! Оказывается, она и раньше такие же номера проделывала! И, главное, зачем?! Ведь Рене ее искренне любит — зачем же было ей гадить в душу?!
        — Неудачно так получилось,  — повторила Рене,  — Тед просто приехал слишком рано. Иначе вы бы уже уехать успели, и все бы и дальше было хорошо…  — Она помолчала несколько секунд, потом вдруг наморщила лоб и спросила быстро, почти шепотом: — Филипп, а где тут… дамская комната?
        — Слева от стойки дверь,  — объяснил он.
        Отсутствовала Рене довольно долго. За это время Филипп успел придти к выводу, что пора бы уже двигаться в сторону «Хилтона». Наверняка ее все обыскались — хорошо, если в полицию еще не позвонили.
        Вернулась она с покрасневшими глазами — похоже, плакала. Села за столик и пробормотала воспитанной скороговоркой:
        — Можно мне еще этого… пунша, пожалуйста?
        Филипп вылил ей все, что оставалось в кувшине, чуть больше половины кружки.
        — Сейчас допьешь — и давай уже поедем в отель.
        — Не хочу.  — Рене сделала пару больших глотков и поморщилась.  — Не хочу в отель! Они сейчас там… трахаются! Тра-ха-ют-ся!  — Повторила она по слогам так отчетливо и громко, что даже бармен от стойки взглянул на них, и жалко усмехнулась: — Видишь, я могу это сказать, а Теди все время смеется, что не могу, что я в закрытой школе училась, и не умею… А я умею, да, умею!  — почти выкрикнула она плачущим голосом.
        Только теперь Филипп понял, что он болван; идиот, клинический и несомненный! Для Амелии такой кувшин был бы пшик!  — выпила и пошла танцевать. А тут — хрупкая девчушка, весом чуть ли не вполовину меньше баронессы, наверняка непьющая, да еще с холоду, натощак — разве ей можно было столько пунша давать?! Немудрено, что ее повело уже!
        — Ну успокойся, успокойся, тише!  — похлопал он ее по руке.
        Что делать в такой ситуации с Амелией, Филипп хорошо знал — невзирая на возражения, везти домой. А вот какова во хмелю мадемуазель Перро, даже представить себе было трудно, настолько это с ней не вязалось.
        — Конечно, разве можно нас сравнивать,  — все тем же плачущим голосом продолжала Рене.  — Еще В…виктор говорил, что у меня ни морды, ни задницы, и ни один мужик на меня не польстится! А Теди сказал, что все у меня в порядке — врал, жалел, наверное…
        — Ну что ты — ты очень хорошенькая!
        — И ты тоже в…врешь! Не хочу!  — отбросила она его руку.  — И будет медленная мелодия, сказал, мы с тобой потанцуем — а так и не пришел…
        Та-ак! Срочно, срочно везти домой!
        — Посиди, сейчас я приду.  — Он быстро встал, подошел к стойке.  — Как бы мне такси вызвать?
        Бармен вытащил из-под прилавка телефон, кивнул:
        — Звони!
        Филипп начал набирать номер, стоя вполоборота к Рене, и напрягся, когда она встала: еще выскочит за дверь, лови ее! Но мадемуазель Перро пошатывающейся походкой подошла к нему:
        — Что, расплатиться надо? Давай, я заплачу! Я за все могу заплатить.  — Обернулась к бармену.  — Только какой смысл, если главное — не я, а деньги? Если всем только это и интересно. Деньги! Я сама знаю, сама знаю… Вот!  — Сняла свои бриллиантовые часики, кинула на стойку. Филипп тут же перехватил их и сунул в карман, обнял ее за плечи:
        — Стой спокойно!
        В таксопарке наконец ответили — пообещали прислать машину через пять минут. Рене пошатнулась и привалилась к нему, сказала тихо и испуганно:
        — Мне, кажется, сейчас будет нехорошо…
        — Черт!  — он бросил трубку и взглянул на ее покрывшееся испариной лицо.  — Пошли!  — Полуповел, полупонес ее в «дамскую комнату» — небольшой закуток с раковиной размером с книгу и отгороженным фанерной дверью туалетом.
        На секунду Филипп заколебался: не возмутится ли она его бесцеремонностью — но потом распахнул дверь и нагнул Рене над унитазом. Дождавшись, пока утихнет последний спазм, развернул ее, поставил перед раковиной:
        — Стой здесь! Лицо пока умой!
        Выскочил к бармену:
        — Стакан воды можно?! И… вот!  — вытащил из бумажника пару купюр, положил на стойку.  — Сдачи не надо!  — Заметил, что стариков-завсегдатаев в зале не было — выходит, хоть раз в жизни, а пересидел он их!

        Окончательно отключилась Рене уже в «Хилтоне».
        Филипп попросил водителя остановиться у служебного входа — в вестибюле могли оказаться репортеры, которые потом бы красочно расписали, в каком состоянии вернулась мадемуазель Перро — вытащил Рене из такси, обхватил за талию и повел. Она спотыкалась и еле двигала ногами.
        Все ходы и выходы «Хилтона» он знал еще с тех пор, как работал в охранном агентстве — многие их клиенты останавливались в этом отеле. Поэтому он уверенно подошел к неприметной двери и нажал кнопку звонка, открывшему дверь охраннику показал карточку отеля, сунул сотню франков — парень отступил, открывая им дорогу к служебному лифту.
        И тут, в лифте,  — Рене вдруг обмякла, тяжело повиснув у Филиппа на руке.
        — Ты чего?!  — Он слегка тряхнул ее — никакой реакции, глаза закрыты…
        Что ж, может, это и к лучшему. Если Тед сейчас действительно где-то с Амелией — лучше, чтобы Рене об этом не знала. Пока она проспится, он наверняка успеет вернуться. Хватит же у парня соображения не докладывать ей потом о своих «подвигах»!
        Но Тед открыл сам, взъерошенный и встревоженный, и оцепенел при виде безвольно запрокинувшей голову девушки.
        — Что с ней?!
        — Ничего,  — Филипп подхватил Рене на руки.  — Выпила. Вырубилась. Куда ее?
        — Давай в спальню.
        В чем он не был уверен, так это что Тед знает, как обращаться с пьяными женщинами. Поэтому, уложив Рене на кровать, он сам повернул ее на бок, снял туфли. Повернулся, спросил:
        — Моя в номере?
        — Да, спит. Вот.  — Тед протянул ключ.
        — Много еще пила?
        — Стакан джина.
        Да, стакан джина — это именно то, чего ей не хватало впридачу к бутылке вермута и паре коктейлей!
        — Кофе выпьешь?  — спросил Тед.
        После секундного колебания Филипп кивнул:
        — Сейчас вернусь.

        Баронесса фон Вальрехт сладко почивала на полу в обнимку с подушкой, одетая в один сапог, джинсы и лифчик. Спиртным от нее несло так, словно кто-то разбил в номере бутылку джина.
        Проходя мимо, Филипп с трудом поборол в себе искушение дать ей пинка. Раздевать ее и укладывать на постель не стал — обойдется, вместо этого взял в баре бутылку коньяка и вышел из номера. Опрокинуть пару стаканчиков в мужской компании стало для него в последнее время недостижимым удовольствием, и предложение Теда пришлось весьма кстати.

        Глава пятнадцатая

        Когда на следующий день после похода в «Локомотив» Бруни заметила, что Филипп не в настроении, то про себя хихикнула. Как он ни напускает на себя непрошибаемый вид, но ревнует, несомненно и бесспорно!
        Но решила ничего не говорить и не портить отношения. Наоборот, заскочив к Рене, чтобы пригласить ее в ночной клуб, потихоньку спросила у Теда, перепихнулись они вчера или нет (ну что поделаешь, если она почти ничего из того, что было после выхода из «Локомотива», не помнит!)
        Выяснилось, что нет. Если честно, у нее отлегло от сердца — не из-за Филиппа, из-за Рене. Конечно, та тоже неправа, что ни с того ни с сего ушла, но все равно, не хотелось ее обижать.
        Выйдя из номера Рене, она решила тут же успокоить Филиппа:
        — Зря дуешься. Ничего у меня с ним не было!
        Он иронически приподнял бровь.
        — Я его спросила,  — честно объяснила Бруни.
        Филипп безразлично пожал плечами.
        — Ну что ты злишься — я же тебе говорю!
        — Я не злюсь.
        — Злишься, я вижу!
        — Нет. Это все равно, что сердиться на корову за то, что у нее на попе хвост растет.
        Сравнение Бруни не понравилось.
        — Если уж о хвосте говорить, так ты, между прочим, первым за Рене, задрав хвост, поскакал!  — напомнила она.  — И меня одну бросил.
        Филипп сердито засопел, всем своим видом показывая, что продолжать разговор не собирается.
        Увы, эта история, которая выеденного яйца не стоила, имела далеко идущие последствия.
        Прошел день, два… неделя — Филипп продолжал пребывать «не в настроении». У него снова появилась манера не отвечать на вопросы. Точнее, отвечать неопределенной иронической ухмылкой и пожатием плечами.
        Объясняться с ним Бруни не хотела, надеялась, что он постепенно сам вернется в норму — не впервой, слава богу! Хотя, когда она после возвращения в Мюнхен постучалась к нему, сердце слегка екнуло: а ну как не впустит, скажет через дверь какую-нибудь гадость?! Но нет — открыл и даже принес два стакана, когда она помахала прихваченным с собой шейкером с мартини.
        Но вне постели… если раньше их отношения можно было назвать дружески-официальными, то теперь первая часть этого определения почти сошла на нет.

        Впрочем, Бруни было не до того, чтобы обращать внимание на настроения всяких зануд. До выставки оставалось не так уж много времени, а ей хотелось, помимо изготовления уже запланированных «экспонатов», освоить новую технику: византийскую мозаику, и, если получится, сделать в ней несколько вещиц.
        В мастерской она торчала теперь с утра до вечера, еле хватало времени и сил перед ужином немного поплавать, а после ужина — прослушать автоответчик и ответить на срочные звонки.
        Рождество подступило внезапно. Она даже слегка опешила, когда из автоответчика раздался голос отца: «Мелли, срочно сообщи мне, что ты собираешься дарить маме на праздник!»
        Рождество было одним из тех праздников, которые, по мнению отца, требовали присутствия всей семьи и соблюдения всех традиций — от непременного капустного супа и домашней колбасы до подарков, разложенных под елкой. И вот с этими подарками в прошлом году произошел небольшой казус.
        Мамаша обожала драконов. Это был ее талисман — так она, во всяком случае, говорила. Поэтому, увидев в каталоге шикарный кофейный сервиз с драконами, Бруни, ничтоже сумняшеся, заказала его в качестве рождественского подарка матери. Увы — отцу пришла в голову та же «светлая» идея.
        Вроде бы ничего особенного, мамаша посмеялась над совпадением — но отец, с его привычкой к перфекционизму, был недоволен и в этом году решил, очевидно, принять меры, чтобы такое не повторилось. Что ж — хорошо, что позвонил. А то с этой выставкой и Рождество, и подарки совсем из головы вылетели…

        Покупка рождественских подарков для Бруни всегда была делом серьезным. Так что на следующий день, вздохнув при мысли о мастерской, где только-только что-то начало получаться, она поехала по магазинам.
        С подарком мамаше удалось разобраться быстро. На этот раз Бруни решила обойтись без драконов и купила ей антикварный бронзовый подсвечник с купидонами.
        Тяжелый. Поэтому тут же подозвала Филиппа, похвасталась:
        — Во — правда уродство?! Мамаше подарю на Рождество. Отнеси быстренько в машину!
        Он смерил ее взглядом, от которого у неподготовленного человека наверняка возникло бы желание огреть его чем-нибудь потяжелее, но послушно унес подсвечник и через пять минут вернулся с пустыми руками.
        Покупки заняли весь день — помимо подарков родственникам и знакомым, не грех было и себя побаловать. Она долго облизывалась, разглядывая супермодный комбинезон из белого шелка с вышивкой: было ясно, что он просто создан для нее — как и то, что на Рождественскую вечеринку в доме у отца это надевать не стоит. У папаши в отношении женских нарядов вкус был, увы, весьма консервативный.
        Комбинезон она все же купила — не смогла удержаться.
        Что больше всего ее удивляло — это то, что Филипп к покупке рождественских подарков не проявил ни малейшего интереса. Она выбирала, сравнивала, советовалась с продавцами — он со скучающим видом стоял где-то сбоку.
        Свое удивление Бруни «озвучила», когда они, чтобы перевести дух, зашли в кафе.
        — А ты что — никому ничего на Рождество покупать не собираешься?!
        — Нет.
        — Почему?!
        Он пожал плечами, словно не считая нужным отвечать на глупые вопросы. Но, по мнению Бруни, вопрос был вовсе не глупый и не праздный.
        — У тебя же ребенок! Сколько ей уже?
        — Два… с половиной.
        — И ты что — не собираешься ей ничего на Рождество подарить?!
        — Дам сестре денег, она что-нибудь купит,  — неохотно объяснил Филипп.
        — Нет, но ты же отец!  — возмутилась Бруни.  — А что она любит?
        — В каком смысле? Ну… на качелях качаться…
        — Игрушки она какие любит? Кукол, или там… роботов — хотя нет, она же девочка. Как ее зовут?
        — Линни,  — хмуро сказал он. Чуть подумал, вздохнул и встал.  — Ладно, посиди тут — я скоро приду.
        Вернувшись, он сообщил:
        — Она любит всяких плюшевых зверюшек. Только не собак, их у нее уже две, и не тигра.
        Через полчаса, перебрав десятка два мягких игрушек, Бруни представила на суд Филиппа самую симпатичную: ярко-желтого кенгуру с умильными глазами и с карманом на животе, куда можно было прятать всякие мелочи.
        — Вот! Как тебе?
        Он пожал плечами.
        — Вроде ничего.
        — Тогда я сейчас попрошу, чтобы завернули покрасивее, и еще в карман какой-нибудь маленький сюрприз положим.
        — Спасибо,  — кивнул Филипп, но особой благодарности на его лице Бруни не заметила. Казалось, не она ему, а он ей сделал одолжение тем, что позволил выбрать для его дочки подарок.

        Из-за сильного снегопада вылет дважды откладывали, так что прибыли они в Бостон глубокой ночью. На лице у Стива, встречавшего их в аэропорту, было написано облегчение: ну наконец-то!
        На этот раз Бруни была готова к маневру Филиппа, и когда он сказал:
        — Ну все, встретимся восьмого… С праздником тебя,  — она вежливо попросила:
        — Дай мне, пожалуйста, свой номер телефона.
        Он со вздохом остановился, достал из кармана первую попавшуюся бумажку — карточку таксопарка в Париже — и написал на обороте несколько цифр.
        — Вот.
        Протянул ей, подхватил чемодан и ушел.

        Встреча Рождества прошла весьма нудно: традиционная молитва, красное вино, бесконечные тосты и, под конец — подарки, которые всем полагалось доставать из-под елки, тут же разворачивать и восхищаться.
        Народу собралось человек двадцать. Что Бруни сразу отметила — это то, что фифочки Абигайль на вечеринке не было. Похоже, ее звезда закатилась.
        Бруни была почти уверена, что немалую роль в этом сыграла Кристина — вот она-то как раз на вечеринке присутствовала. Конечно, ей вроде бы и положено — доверенная секретарша отца — но Бруни буквально нутром чуяла, что, помимо деловых отношений, Кристину связывает с отцом кое-что еще.
        Главным предметом застольной беседы на вечеринке стала ее будущая выставка. А заодно и статья в журнале — оказывается, мамаша в августе купила десять номеров «Светской жизни» и разослала знакомым: пусть завидуют!
        Не то чтобы Бруни это было неприятно. Но — непривычно. До сих пор ее работа со стеклом удостаивалась лишь коротких полуиронических вопросов матери: «Ну что, ты все еще возишься со своими стекляшками?» Но — о чудо!  — хватило одной журнальной статьи, чтобы эти «стекляшки» стали предметом материнской гордости.

        Филиппу она позвонила через два дня после Рождества — узнать, понравился ли его дочке кенгуру. А на самом деле просто соскучилась до чертиков.
        Позвонила и… наткнулась на бесконечную череду длинных гудков. Еще раз позвонила на следующий день — снова длинные гудки.
        Где же он шляется?! А может, специально дал неверный номер, чтобы отвязаться (она сама иногда делала так с особо назойливыми кавалерами)? И тут Бруни осенило: наверное, он тоже встречал Рождество в семейном кругу — то есть у сестры. И, вполне возможно, до сих пор пребывает там.
        Проблема состояла в том, что телефон цветочного магазина, где работала его сестра, был записан в ежедневнике, который остался в Мюнхене. Конечно, и номер телефона, и все данные сестры Филиппа имелись у Кристины, но без разрешения отца она ничего не скажет — и просить бесполезно…

        Всю рождественскую неделю папаша, как и полагается добропорядочному американцу, не работал. То есть не ездил в офис — вместо этого целыми днями торчал в кабинете, решая всякие неотложные вопросы. Бруни знала, что если он в самом деле хотел отдохнуть, то улетал в Орегон, на ранчо — вот там никаким «неотложным вопросам» места не было.
        В кабинет она вошла через боковую дверь. Увидев ее, отец приглашающе махнул рукой и снова уставился в лежавшие на столе бумаги; лишь когда Бруни подошла и села, он оторвался от них и взглянул на нее сквозь очки.
        — Папа, я хочу, чтобы ты пригласил на новогоднюю вечеринку Филиппа!  — решила она сразу взять быка за рога.
        — Пожалуйста, приглашай!  — отец снова уткнулся в свои бумаги.
        — Нет, лучше, если ты пригласишь!
        Ну как ему объяснить, что если пригласит она, Филипп запросто может не придти — скажет, что занят, или просто откажется без объяснения причин!
        — Так-так-та-ак!  — отец поднял голову, снял очки и пристально взглянул на нее.  — Нужно так понимать, что ты по-прежнему за ним бегаешь?
        — Ничего я не бегаю!  — возмутилась Бруни.  — Просто…
        — А он, как ты в свое время выразилась, «не выставляет тебя за дверь»?  — не дал ей продолжить свою мысль отец.
        — Н-ну да… Нет, ты не думай, у нас с ним хорошие отношения, дружеские…
        — Дружеские?!  — Сарказм, прозвучавший в этом слове, Бруни не понравился.
        — Да, дружеские!  — рассердилась она.  — Конечно, мы с ним и ссоримся иногда, но… но ему есть до меня дело — вот это главное. Никому нет — а ему есть. И это не потому, что ты ему деньги за это платишь, а просто… вот он такой.
        Вспомнилось вдруг ясно-ясно, как Филипп защищал ее от Катрин, а потом обнимал и утешал, и как он сказал: «Мы же друзья!»
        — Что значит — никому до тебя нет дела?! Я что, мало для тебя делаю?
        — Ты… да, ты делаешь. Только вот мы с тобой о серьезных вещах сейчас говорим — а ты все равно одним глазом в бумаги косишься. И для тебя эти бумаги важнее, чем я.
        Папаша вроде бы даже слегка смутился (редкое зрелище!). Закрыл папку, отложил в сторону.
        — Ну, я тебя слушаю.
        — Да нет, я только хотела, чтобы ты пригласил Филиппа на вечеринку,  — промямлила Бруни, подостыв и понимая, что замечание про бумаги было совершенно лишним: если хочешь что-то получить от человека, к нему стоит подлизнуться, а не тыкать его носом в его недостатки.
        — Можно, я тогда тебя кое о чем спрошу?
        Она пожала плечами: все равно же спросит — к чему эти заходы?!
        — Ты собираешься за него замуж?!
        — Что?!  — Бруни аж подскочила.
        — Я просто лелею надежду хоть раз, для разнообразия, узнать о твоем замужестве не постфактум,  — съехидничал папаша.
        — Ну почему же, когда я за Гюнтера выходила, я тебе сообщила заранее!  — машинально огрызнулась она.
        Замуж — за Филиппа?! Да нет, что за чушь! Отцу в этом случае явно изменила его обычная проницательность, которой он так гордится!
        — О да — меньше чем за сутки,  — напомнил он.
        Гюнтер тогда ей плешь проел, что не предупредить отца — это неприлично, пришлось позвонить и сказать.
        — Ты никогда моих советов не слушаешь,  — кажется, папаша решил, что теперь его очередь говорить нелицеприятные истины,  — но я все же скажу тебе кое-что — а уж твое дело, принять ли это к сведению…
        Бруни вздохнула, сложила руки на коленях и приготовилась слушать нравоучения.
        — …Конечно, Берк был бы для тебя неплохим вариантом. Боюсь, ты даже не в состоянии понять, насколько неплохим. Но он не из тех людей, которые комфортно чувствуют себя с рогами. Иными словами, он, в отличие от твоих предыдущих мужей, не станет терпеть твои измены…
        — Да вовсе я не собираюсь выходить за Филиппа замуж, с чего ты взял?!  — не выдержала она.  — Я просто хочу, чтобы он пришел на вечеринку!
        Пару секунд отец смотрел на нее, сердито поджав губы, потом кивнул:
        — Хорошо, я скажу Кристине, чтобы она включила Берка в список приглашенных и позвонила ему. Тебя это устраивает?
        — Да, папа.
        — Но я прошу тебя не забывать, что на новогодней вечеринке ты будешь хозяйкой и не сможешь заниматься одним гостем в ущерб остальным.
        — Да, папа,  — покорно сказала Бруни.
        Отец надел очки и потянулся к папке — это значило, что разговор окончен.

        Глава шестнадцатая

        «Тирли-линь — пинь — пинь — ти-ти-ти!».
        Кенгуру понравился Линни чрезвычайно. Она всюду таскала его с собой, отказывалась без него ложиться спать. Даже когда Филипп повез ее в кондитерскую, кенгуру поехал с ними.
        Хуже было другое. Амелия предупредила, что положила в карман кенгуру некий сюрприз. Не предполагал Филипп только, что сюрпризом окажется «музыкальная черепашка», и не мог понять, что это: результат недомыслия — или сознательный и утонченный садизм.
        «Пир-линь — брям-брям — пи-пи — тирли-линь!»
        Панцирь черепашки состоял из четырех разноцветных частей-клавиш. Стоило нажать на любую из них, как черепашка вызванивала простенькую мелодию. Если нажать на две клавиши сразу, черепашка играла одновременно две разные мелодии. Линни ухитрялась иногда давить сразу на четыре и с упоением слушала получившуюся какофонию.
        Но чаще она нажимала на какую-нибудь одну. Примерно раз двадцать в час. За едой, за игрой, во дворе, на кухне, в кроватке, в коридоре и на лестнице. С семи утра и до девяти вечера, с перерывом на дневной сон.
        Попытка отобрать у нее черепашку привела к такому отчаянному реву, что Филипп пожалел, что родился на свет. Пришлось вернуть. Линни схватила ее, прижала к груди, еще раз запоздало всхлипнула — и унесла в коридор, откуда тут же донеслось: «Брям-брям — ти-ти-ти — брям-брям-брям — у-уу!»
        Провалилась и попытка забрать игрушку ночью, пока девочка спит. С раннего утра, прямо в пижамке, Линни принялась бегать по дому, заглядывая под все шкафы — и наконец снова разразилась рыданиями. Филипп продержался минут пятнадцать, после чего «нашел» черепашку под лестницей.
        Эдна, очевидно из чувства противоречия, приняла сторону Линни, заявив:
        — Хватит издеваться над ребенком! С самого начала не надо было эту штуку привозить, а теперь уж терпи! И вообще, она вся в тебя! Когда тебе два года было, ты тоже всех своим барабаном доставал!
        — Что еще за барабан?!  — удивился Филипп.
        — Жестяной. Красный с золотом, до сих пор помню. Ты в него с утра до вечера барабанил — удивляюсь, как тебя тогда никто не пристукнул!
        Он не помнил никакого барабана. Наверняка просто так сказала, чтобы повоспитывать!

        Его не раз подмывало бросить все и уехать в Бостон. Но поступить так было бы малодушием: ведь он решил эти две недели провести у Эдны, чтобы узнать, как нужно кормить Линни и как ее положено укладывать спать, какие мультфильмы она любит, чего боится… Короче — чтобы учиться быть отцом.
        До сих пор он считал Линни покладистой девочкой — но, как выяснилось, она могла быть очень упрямой. Не любила зеленый горошек, зато помидоры утаскивала прямо из кулька — поэтому их надо было, принеся из магазина, сразу обдавать горячей водой. Не хотела мыться, если на бортике ванны не стояли два разноцветных утенка. И засыпала не сразу — звала, просила попить или заявляла, что под кроватью скребется медведь…
        Да еще Эдна… Вот когда она вовсю развернулась с попреками! Хорошо хоть при ребенке затыкалась — не хотела подрывать «авторитет отца».
        Так что, когда позвонила секретарша Трента и пригласила его на вечеринку, Филипп обрадовался возможности немного отдохнуть и от Эдны, и от бесконечного «Тирли-линь — пинь — пинь-ти-ти-ти!»

        Вечеринка была организована с присущим Тренту размахом.
        На въезде в поместье стояли два «Санта Клауса» в красных костюмах. Подъехав, Филипп назвал свою фамилию и получил золоченую карточку с номером столика, за которым ему предстояло сидеть.
        Деревья вдоль подъездной аллеи были густо увиты гирляндами цветных лампочек, а на лужайке перед входом в дом стояла «рождественская композиция» — упряжка северных оленей раза в полтора больше настоящих. Олени мотали головами, их шкуры искрились голубыми огоньками, а глаза и носы вспыхивали красным.
        Едва он остановился, к машине подскочил паренек-парковщик, наряженный гномом, сказал: «Вам сюда, сэ-эр!» и указал на ведущую ко входу красно-желтую ковровую дорожку, похожую на обрывок штанов гигантского Арлекина.
        Амелию Филипп увидел сразу, едва вошел в холл. В тот же миг и она заметила его и понеслась к нему с таким сияющим видом, словно он ее любимый родственник.
        — Приветик!  — протянула руку, будто для поцелуя.
        — Здравствуй.  — Руку он пожал, целовать не стал.
        На ней было золотое платье — длинное, облегающее от подмышек до щиколоток и оставляющее открытыми плечи; на шее — ожерелье из блестящих висюлек, похожее на сосновую ветку с золотой хвоей. Филипп и прежде обращал внимание, что она не обвешивает себя сверх меры украшениями, серьги же вообще никогда не носит.
        — А я все гадала, удастся Кристине до тебя добраться, придешь ты или нет! Ты по телефону не отвечал.
        — Эти дни я у сестры был, в Спрингфилде.
        — Дай потом номер! Я по тебе здорово соскучилась,  — Амелия хихикнула.  — Даже поругаться не с кем было! Манри, как я рада вас видеть!  — она сорвалась с места и устремилась к вошедшей в холл новой паре гостей.

        Вокруг мелькали веселые незнакомые лица. Это Филиппа вполне устраивало — болтать «ни о чем» не хотелось, выслушивать от кого-нибудь запоздалые соболезнования по поводу Линнет тем более.
        Он прошелся по обвешанным гирляндами комнатам, полюбовался на огромную елку, украшенную гранеными хрустальными колокольчиками и шарами; попросил в баре белое вино и вышел с бокалом на балкон. Отсюда просматривалась подъездная дорожка и голубые олени перед входом. Было тихо, как бывает лишь зимой, когда свежевыпавший снег словно поглощает звуки. Лишь порой снизу слышался приглушенный шелест шин, хлопок двери машины и повторяющиеся «Сюда, сэр!» или «Прошу вас, мэм!».
        Амелия выскользнула на балкон, веселая и разрумянившаяся, тоже с бокалом в руке.
        — Ах, вот ты где! Ты за каким столом сидишь — за восьмым?! А я за первым, с папой. После ужина ты должен со мной потанцевать!
        — Ты же знаешь…
        — Ты что, забыл — хозяйке дома отказывать не положено!
        — Иди в дом, простудишься! Ты же сверху вся голая!
        — Снизу тоже!  — беззастенчиво хихикнула она.  — Под это платье белье не полагается надевать, только чулки на подвязках. Вот пообещаешь, что потанцуешь — сразу уйду!
        — Потанцую.
        — Три раза!
        — Ладно, три, вымогательница!  — рассмеялся Филипп.
        — То-то же!  — хихикнула она, убегая.

        Следующий раз Амелия объявилась в конце ужина. Филипп как раз думал, не взять ли к кофе кусочек орехового безе, когда она побарабанила его пальцами по плечу.
        — Тук-тук! Ну ты что — еще не кончил?! Мы же танцевать собирались!
        Не просить же прилюдно хозяйку дома, чтобы она пошла прогуляться и дала ему спокойно допить кофе! Поэтому он сделал последний глоток и встал.
        — Ладно, пойдем.
        Баронесса тут же ухватила его под руку.
        — Только учти — весь вечер я с тобой танцевать не смогу!  — сообщила она уже в бальном зале. Филипп проглотил вертевшийся на языке ответ: что вообще-то никто ее об этом и не просил.
        Фейерверк был великолепный: переливающиеся огненные струи, разноцветные вспышки, похожие на диковинные астры, и под конец — золотой дракон с развевающейся алой гривой. Увидев его, высыпавшие на балкон гости вначале онемели и лишь затем разразились восторженными криками.
        Филипп представил себе, как визжала бы от счастья Линни, если бы увидела такое зрелище. И Линнет… Искра боли внезапно кольнула сердце, пробежала по спине мурашками, так что он невольно вцепился пальцами в холодные чугунные перила балкона. Вспомнилась последняя новогодняя вечеринка, на которой они были вместе: в полночь вдали загрохотало, кто-то крикнул: «Фейерверк!» — и все выбежали на крыльцо. Чтобы Линнет было лучше видно, он поднял ее и посадил себе на плечо. Она смотрела в расцветающее яркими вспышками небо, смеялась и то и дело спрашивала: «Тебе видно? А тебе не тяжело?».
        Смеялась… смотрела… держала за руку…  — все в прошедшем времени. Больше ее не будет никогда. Никогда…

        В соседней с бальным залом комнате Филипп обнаружил небольшой бар. Присел у стойки, попросил рюмку арманьяка, потом — кофе и снова арманьяк.
        Ароматная янтарная жидкость пощипывала язык и не то чтобы пьянила, а просто постепенно возникло ощущение, что нет ни прошлого, ни будущего, только этот бар, деревянная полированная стойка, легкий запах сигаретного дыма — маленький островок реальности в пустоте.
        Из «безвременья» его бесцеремонно вырвала возникшая перед носом баронесса:
        — Правда, шикарный фейерверк получился?! Пошли потанцуем еще!
        Обещанные три танца она уже получила, поэтому он смог с чистой совестью сказать:
        — Не хочу.
        — Ты что — пьяный?!
        Филипп покачал головой. Он не был пьян — во всяком случае не настолько, чтобы не смог вести машину. Вопрос только, куда вести? В Спрингфилд, чтобы с утра пораньше выслушивать очередные попреки Эдны, что он полночи топал и не давал спать? Или, может, домой, в Бостон?
        — Что ты пьешь? Дай лизнуть!  — она выхватила у него из-под руки рюмку с арманьяком, глотнула и скривилась.  — Б-рр! Нет, вермут лучше. Слушай, а кенгуру твоей дочке понравился?
        — Да,  — сам того не желая, усмехнулся Филипп,  — она его всюду с собой таскает. А твоя черепашка (зорко взглянул в глаза — не промелькнет ли там скрытое ехидство?)… твоя черепашка ее просто очаровала!
        — Правда?  — По лицу баронессы расплылась неподдельная широкая улыбка.
        Он надеялся, что она вот-вот отстанет, упорхнет куда-нибудь по своим делам. Но Амелия вместо этого присела на соседний табурет.
        — Чего ты такой квелый?
        — Я не квелый. Просто помолчать хочется.
        — Слушай, а может, махнем куда-нибудь?!
        — Че-его?! Куда еще?
        — Здесь все уже скоро расходиться начнут, а я даже толком не потанцевала. Можно в какой-нибудь ночной клуб поехать!
        Филипп скривился, показывая, что даже обсуждать эту бредовую идею не собирается. Но сам подумал — а может, действительно, несколько часов пересидеть в ночном клубе или в каком-нибудь баре? Пока туда-сюда — как раз получится, что в Спрингфилд он попадет к завтраку.
        Только, разумеется, одному, без Амелии. До восьмого он выходной, пусть ищет себе чичисбея в другом месте (словечко-то какое поганенькое незнамо откуда выплыло: чичисбей…)
        Он решительно кивнул собственным мыслям — и тут обнаружил, что табурет напротив пуст. Убежала… ну и хорошо, не придется нудно спорить и объяснять, почему он не хочет с ней никуда ехать.
        — Двойной эспрессо, пожалуйста,  — попросил он бармена.
        — И?..  — выразительно взглянул тот на опустевшую рюмку.
        — Нет, спасибо. Может, у вас найдется стакан холодного молока?
        Бармен без малейшего удивления кивнул:
        — Да, сэр, сейчас я узнаю.
        Подошел к прикрепленной на стенке коробочке переговорника, неразборчиво произнес несколько слов. Не прошло и трех минут, как официант в темно-красном смокинге принес на подносе высокий запотевший стакан.
        Несколько глотков ледяного молока очистили голову от хмельного ступора так, как не удалось бы никакому кофе. Филипп пожалел, что не попросил сразу два стакана.
        Ладно, хорошего понемножку! Теперь можно двигаться…
        Амелия появилась из-за угла, будто специально дожидалась этого момента; поверх платья на ней была пелерина из белоснежного меха. Подошла и покрутилась, будто манекенщица.
        — Красиво, правда? Это мне папа на Рождество подарил. Ну, пошли?!
        — Куда?
        — В ночной клуб! Да, вот возьми.  — Выпростала из-под пелерины руку — в ней была пластиковая сумочка, голубая с белыми снежинками.  — Это тебе.
        — Когда это я тебе сказал, что поеду с тобой в ночной клуб?  — перебил он.
        — Филипп?!  — глаза ее от удивления, казалось, стали еще больше.  — Ты что, совсем пьяный, не помнишь ничего? Мы с тобой здесь сидели, я тебе сказала: «Поехали в ночной клуб!» — ты немного подумал, кивнул, и я пошла одеваться!
        За последние месяцы Филипп научился более-менее различать, когда Амелия блефует, а когда говорит правду. Сейчас на вранье было не похоже.
        — Я и папе уже сказала, что с тобой еду!  — обиженно добавила она.  — И… это тебе подарок к Рождеству!  — потрясла сумочкой со снежинками.  — Чего ты?!
        Конечно, можно сказать ей, что он никуда не поедет, а Тренту, если спросит, объяснить, что они с Амелией друг друга просто не поняли. Но объясняться будет очень неприятно. Да еще этот чертов подарок…
        — Да нет, ничего. Ладно, поехали!  — Взял у нее из руки сумочку, выдавил из себя улыбку.  — Спасибо.
        — Сейчас, в машине посмотришь!  — просияла баронесса.  — И для твоей девочки там тоже кое-что есть!

        Глава семнадцатая

        Рождественским подарком для него оказались запонки из гематита, прямоугольные, с узенькой полоской крохотных рубинов, пересекающей наискосок серую блестящую поверхность. И такая же булавка для галстука.
        Наверное, Филипп сумел бы лучше оценить подарок, будь у него другое настроение, но сейчас вид этих элегантных, неброских и сделанных со вкусом вещиц вызвал у него лишь глухое раздражение: еще благодарить теперь придется…
        — Спасибо. Очень красиво.
        — Тебе правда понравилось?!  — Амелия наклонила голову, вглядываясь ему в глаза.
        — Да,  — он сумел улыбнуться — не слишком весело, но достаточно, чтобы удовлетворить ее испытующий взор.
        — А это для Линни!  — достала она яркую коробочку с пышным бантом сверху.  — Я сейчас бантик аккуратно сдвину, тебе покажу, а потом все обратно так же упакую, чтобы ей было интересно самой развязывать…
        Машина стояла на полузанесенном снегом асфальтовом пятачке невдалеке от ворот поместья — Амелии не терпелось ознакомить его с содержимым сумочки. Пытаясь острыми ноготками сдвинуть бант, она весело рассказывала:
        — …Увидела и чуть не обалдела! У меня в детстве точно такой был! Сразу подумала — куплю!
        О чем именно шла речь, Филипп узнал через секунду, когда она наконец справилась с лентой. В коробочке лежал стеклянный шарик «со снегом».
        Такие шарики — с домиками, с зайчиками и медвежатами, со статуей Свободы или с елочками — были неотъемлемой частью праздника, и перед Рождеством их продавали во всех магазинах. Но внутри этого действительно было нечто непривычное, а именно всадница.
        Светловолосая, в синем платье с блестками, она рукой в белой перчатке держала поводья. Серый конь выгнул шею и приподнял ногу, словно собираясь шагнуть вперед.
        — Правда, красиво?!  — сказала Амелия и встряхнула шарик — внутри поднялась «снежная буря».  — Вот! Он небьющийся, так что даже если Линни уронит, ничего страшного не будет!
        Снежинки опустились, и стало видно, что конь по-прежнему шагает по снегу, а всадница все так же высоко несет голову, увенчанную крохотной золотой короной.
        — Ну что?  — улыбнулась Амелия.  — Угодила?
        — Спасибо!  — Филипп притянул ее к себе и поцеловал в щеку. Отпустил, но баронесса придвинулась еще ближе и потерлась губами об его шею.
        — Мурр!
        От волос ее знакомо пахнуло розами — тело Филиппа, против его воли, отозвалось коротким толчком желания. Рассердившись на самого себя, он решительно повернул ключ зажигания.
        — Ну, поехали?
        — Ты, действительно, хочешь в ночной клуб?  — прищурившись, поинтересовалась Амелия.
        — А что?
        — Ну-у… мы могли бы поехать в мотель и неплохо провести время там.  — Пальцы ее игриво пробежались по его бедру.
        — Нет,  — вырвалось у Филиппа прежде, чем он сообразил облечь отказ в более вежливую форму.  — Не надо… не сегодня!
        — Да что с тобой?!  — она настолько удивилась, что даже не обиделась.
        — Поедем лучше в ночной клуб.
        — С каких это пор тебя в ночной клуб тянет?!
        Объяснять ничего не хотелось — да она ничего бы наверняка и не поняла.
        На этом месте, рядом с ним, должна была сидеть Линнет. И говорить о подарке для Линни, и покупать этот самый подарок — тоже Линнет.
        Линнет, а не эта — светловолосая, красивая и беззаботная…
        Но сидела она. Улыбалась, зазывно поблескивала глазами, будто пыталась отвлечь его, заставить забыть о том, о чем он не хотел забывать.
        Да, конечно, не ее вина, что у него так тяжело на душе, и надо быть последней свиньей, чтобы испортить настроение еще и ей. Но разговаривать с ней не хотелось и тем более не хотелось ехать с ней в какой-то мотель — казалось почему-то, что, поехав сейчас туда, он снова, в очередной раз предал бы Линнет.
        Поэтому Филипп просто сказал:
        — Ну или не в ночной клуб — в бар какой-нибудь можно…
        — Хорошо,  — ответила Амелия чуть раздраженно.  — Будет ответвление на Личфорд — сверни, там есть одно неплохое местечко.

        «Местечко» оказалось действительно неплохое — не слишком шумное и без гремящей в уши рок-музыки. Вместо этого там играли кантри.
        Пела женщина — не первой молодости, но с выразительным голосом и, судя по тому, как ей аплодировали, любимая публикой. Голос ее Филипп оценил с порога — от этого хрипловатого тембра внутри у него что-то сжалось и по спине пробежали мурашки.
        В баре собралось человек семьдесят — скорее всего, завсегдатаев, одетых в основном в джинсы и ковбойки. Амелия в ее золотом платье и белой пелерине на их фоне смотрелась яркой экзотической птицей, когда она вошла, кто-то даже присвистнул.
        Она прошествовала к столику у стены, за которым пили пиво двое парней, кончиками пальцев потеребила одного по плечу:
        — Мальчики, уступите место! А я с вами за это потом потанцую!
        Второй парень хотел что-то сказать, но первый пнул его ногой, пробормотал: «Да-да, конечно!» — оба взяли стаканы и поплелись к стойке.
        Баронесса грациозно опустилась на сидение.
        — Закажи мне джин. И учти: белое вино здесь, конечно, есть, но я тебе его пить не советую! Гадость жуткая!
        Подошла официантка, Филипп сделал заказ. Себе, памятуя предупреждение Амелии, взял бренди.
        Певица начала новую песню, что-то про несчастную любовь. Он прикрыл глаза, расслабляясь, уплывая на волне этих звуков…
        — Фили-ипп,  — по тыльной стороне запястья побарабанили острые ноготки.  — Я все хотела спросить, почему ты так странно ведешь себя в последнее время? Неужели до сих пор не можешь забыть ту историю в Париже?
        — Да при чем тут это…  — не открывая глаз, отозвался он.
        — Но я же вижу! Ты с тех самых пор мрачный ходишь. Ну поверь ты, наконец, что у меня с Тедом ничего не было! Даже Рене на меня не обиделась, поняла, что это просто недоразумение вышло.
        Пришлось все-таки открыть глаза.
        — Рене, по-моему, тебе все прощает, что бы ты ни делала. Но мне смотреть, как ты чуть ли не в открытую ее мужика охмуряешь, было действительно неприятно.
        — Да никого я не охмуряла!  — вспылила Амелия.  — Мы с ним просто танцевали! Ты что, считаешь, что если я с этими ребятами сейчас пойду потанцую,  — кивнула она в сторону стойки,  — то получится, что я тоже кого-то охмуряю?!
        — Слушай, ну ты же знаешь, о чем я говорю! Ведь если бы Тед там, в «Локомотиве», предложил тебе поехать с ним в отель — ты бы прекрасным образом поехала, и на Рене тебе было бы совершенно наплевать! Другое дело, что он никогда бы так не сделал, потому что он ее любит.
        Певица закончила очередную песню, раскланялась с публикой и ушла в боковую дверь. Музыканты заиграли бойкую танцевальную мелодию.
        — Филипп, ну что ты, в самом деле!  — с примирительным смешком сказала баронесса.  — Я в тот день так набралась, что вообще ничего не помню.
        — За тобой кавалеры идут!  — перебил Филипп. Двое парней, бывшие владельцы столика, двигались в их сторону.
        Амелия оглянулась, наморщила носик в быстрой недовольной гримаске. Но когда они подошли, с улыбкой встала и направилась к свободному пятачку перед эстрадой, над которым крутился, разбрасывая во все стороны яркие блики, зеркальный шар.
        Парни, чуть не сшибая стулья, устремились за ней. Филипп махнул официантке и, когда она подошла, спросил, нет ли у них мороженого.
        — А как же!  — заулыбалась та.  — Хотите фирменное, называется «Солнышко» — с цукатами и апельсиновым сиропом?
        — Две порции.
        Если Амелия откажется, то вторую он съест сам. Хотя наверняка не откажется, глаза у нее завидущие.
        Пока же она танцевала, сначала с одним парнем, потом с другим — а потом с обоими вместе, поворачиваясь лицом то к одному, то к другому. Золотые волосы, золотое платье, зажигательная улыбка — тут она была в своей стихии…
        Филипп вздохнул с облегчением: кажется, неприятный разговор закончен. Лучше было его и не начинать, тем более — бесполезно, все равно, что объяснять глухому, что такое музыка.
        Но, как выяснилось, баронесса разговор законченным не считала.
        Музыка продолжала играть, а она, оставив у эстрады своих кавалеров, уже шла к столику. Села и с места в карьер выпалила:
        — Так ты что, считаешь, если кто-то кого-то любит — он уже и на сторону поглядеть не может? Иногда, просто для разнообразия, для развлечения!
        — Я считаю, что нет.
        — И ты сам что — ни разу жене не изменял? Я имею в виду…  — она запнулась,  — до того, как ко мне в Мюнхен приехал?!
        Вообще-то это было не ее дело, но Филипп подумал, что проще ответить, чем отмалчиваться и терпеть нудное канюченье «Ну чего ты-ы!».
        — Пока она была здорова — нет, конечно. А потом — да, бывало. С проститутками.
        — Ты меня потому никогда в губы не целуешь?
        Чисто женский, нелогичный — ну при чем тут одно к другому?  — вопрос.
        — Слушай, хватит, а? Я не хочу больше на эту тему разговаривать!
        — Но это же глупость!  — не услышав (или не захотев услышать) его слова, сказала Амелия удивленно, будто объясняла неразумному ребенку нечто очевидное.  — Вот я, например, тебя люблю. И если я даже с кем-то перепихнусь, какое это имеет значение?! Люблю-то я все равно тебя!
        Филипп был готов ко всему, но не к этим, походя брошенным словам.
        — Ты…  — начал он.  — Ну что ты говоришь, зачем?!
        — Что люблю тебя. И что тут такого?
        За ее спиной он с облегчением увидел приближающуюся официантку — хоть минута передышки. А что сказать потом?
        Название «фирменного» десерта объяснялось просто: поверх полушария мороженого был налит ярко-оранжевый сироп, который стекал во все стороны потеками-лучиками. Выставив на стол вазочки, официантка пожелала приятного аппетита и отошла к соседнему столику.
        — Ты… я тебе мороженое взял.
        — Спасибо.  — Амелия уже набрала полную ложку, отправила в рот. Он тоже зачерпнул, проглотил.
        Певица вернулась на эстраду, запела трогательную ирландскую балладу — как назло, опять о несчастной любви.
        Филипп понимал, что сделать вид, будто ничего не произошло, не удастся, придется что-то ответить. Но не сейчас, не здесь, не в толпе… Встретился с Амелией глазами и не выдержал:
        — Слушай, давай уедем отсюда!
        — Куда?
        — Я отвезу тебя домой и поеду к себе. Честное слово, мне на сегодня уже этого веселья хватит.  — Не дожидаясь ответа, поднялся.  — Поехали!

        Первые несколько миль они ехали молча — он, как мог, оттягивал неизбежный разговор, Амелия тоже не подавала голоса. Наконец, свернув на шоссе, ведущее к поместью Трента, Филипп съехал на обочину и затормозил.
        Сказал, не глядя в ее сторону:
        — Зря ты это сказала…
        — Почему?  — она не стала делать вид, будто не понимает, о чем он.
        — Неужели ты сама не понимаешь, что это осложнит наши отношения?
        — Но я…
        — Ты очень хорошая… красивая. И ты мне, в общем-то, нравишься. Но я не люблю тебя. Я Линнет любил — очень сильно. И мне теперь нечем любить, ничего не осталось — пусто внутри. Не нужно это тебе, ни к чему… я ведь тебе ничем ответить не могу. Так что не надо. Я в апреле уеду, а ты найдешь себе… хорошего какого-нибудь человека…
        Филипп знал, что говорит не то и не так, но что он еще мог сказать? Что теперь он будет чувствовать себя окончательным мерзавцем, потому что одно дело — спать с ней, когда для них обоих это лишь развлечение, и совсем другое — знать, что она влюблена в него, а он с ней только потому, что ему нужны деньги и хорошая работа, обещанная Трентом.
        — Так ты что, вообще один всю жизнь собираешься оставаться?
        — Не знаю. Рано или поздно жениться, наверное, придется — когда девочка растет, лучше, чтобы рядом была какая-то женщина…
        — А я в качестве жены тебе, конечно, не подойду?
        Филиппу показалось, что в голосе Амелии прозвучали насмешливые нотки.
        — Нет,  — коротко ответил он и потянулся к ключу зажигания.
        Его пальцы наткнулись на теплую живую преграду.
        — Ты считаешь, что я не смогла бы стать хорошей матерью для Линни?
        — А как ты сама считаешь?!
        Впервые за время разговора он повернулся и взглянул на Амелию в упор. Она сидела лицом к нему; глаза терялись в тени, и в слабом свете видна была лишь усмешка, странная, немного кривая. И почему-то именно эта усмешка, как ничто другое, вывела его из себя.
        — Сама ты как считаешь?!  — повторил он, зная, что потом пожалеет о сказанном, но сейчас это лишь усилило его злость.  — Вот ты скажи, если бы у тебя был ребенок, хотела бы ты, чтобы рядом с ним жил человек, от которого каждый вечер несет вермутом?! Человек, для которого напиться до такого состояния, что он ничего не помнит и не соображает — обычное дело, который может по пьяни или просто под настроение переспать с кем попало?! Для своего ребенка ты бы хотела такого… папу?!
        Несколько секунд они молча смотрели друг на друга, потом Филипп отвернулся и рванул машину с места.

        Снег сыпал крупными хлопьями. Дорога впереди была совсем белой — казалось, машина плывет в сплошном белом мареве.
        Порой Филипп осторожно поглядывал вправо. Амелия сидела, уставившись прямо перед собой, напряженная, с сердито сжатыми губами.
        Злости больше не осталось. Точнее, если и осталась, то на самого себя.
        Какого черта нужно было говорить ей все это? Даже если это правда, то зачем?! Тем более в Новый год. Она ему — подарок, а он ей…
        Тем более после ее слов. Особенно после ее слов!
        Он снова покосился вправо. Амелия упорно смотрела в ветровое стекло.
        Сумасбродная, взбалмошная и инфантильная, с нелогичными, чисто женскими вопросами… Не пройдет и двух недель, как она снова нетерпеливо и весело забарабанит в его дверь. И он откроет…

        До дома Трента они доехали быстро.
        Филипп затормозил у крыльца и, когда Амелия, не сказав ни слова, потянулась к двери, придержал ее за укутанное мехом плечо.
        — Погоди!  — На секунду прикрыл глаза, вздохнул.  — Я тебе сейчас липшего наговорил — прости, пожалуйста!
        Она взглянула на его руку, потом в лицо.
        Он ожидал любой резкости, даже удара — но не внезапного смеха. Настолько внезапного, что в первый момент он показался издевательским.
        — Филипп, миленький, не парься!  — она легонько похлопала его по руке.  — Я тогда, в баре, это просто так сказала — сама не знаю, зачем!  — Глаза ее весело блестели, и улыбка выглядела вполне искренней.  — А потом разговор уж больно в интересную сторону свернул. И было любопытно узнать, что ты обо мне думаешь, особенно после… ладно, неважно!  — Сделала короткий пренебрежительный жест.  — Так что ты на меня тоже не сердись.
        — Ну, значит… друзья?  — спросил он, постарался, как мог, улыбнуться.
        — Друзья,  — кивнула она.  — И не дуйся на меня!
        Он вытерпел прощальный поцелуй в щеку — с холодным носом, влажными губами и запахом духов. Амелия вылезла из машины, пошла наверх по заснеженным ступенькам. У двери обернулась, махнула рукой — и вдруг, сквозь продолжавшие падать снежные хлопья, показалась Филиппу странно, разительно похожей на гордую всадницу из подаренного ею шарика.

        Глава восемнадцатая

        Непонятно почему, но все выбранные Амелией игрушки Линни принимала на «ура». Что кенгуру, что (чтоб ее!) черепашку — что теперь шарик со всадницей. Он сразу вошел в число самых что ни на есть «драгоценностей».
        Этому способствовала и Эдна, которая поставила шарик на каминную полку и разрешала девочке играть с ним лишь в качестве награды за примерное поведение.
        Когда Филипп посмел возразить, Эдна безапелляционно заявила: «Зато она теперь без споров пьет морковный сок!».
        Игра с шариком превратилась в целый ритуал. Перед ней полагалось тщательно помыть руки, и лишь потом шарик торжественно вручался девочке, каждый раз с одним и тем же наказом: «Смотри не разбей!». Как подозревал Филипп, Эдна не случайно подгадывала один из «сеансов» шарика к семи часам вечера-то есть к просмотру своего любимого телесериала.
        Линни сидела на ковре и трясла его, снова и снова с восторгом наблюдая, как оседают белые хлопья и королева (так девочка называла всадницу) появляется из-за снежного покрова; рассматривала шарик с разных сторон, ухитрилась даже разглядеть золотые перстни на руке у королевы и синенькие камешки в ее короне.
        Что ж — в отличие от черепашки, королева, по крайней мере, молчала.
        Зато сама Линни теперь каждый вечер, когда укладывалась спать, требовала, чтобы Филипп рассказал ей что-нибудь «про королеву». Не дожидаясь, пока он придумает, спрашивала сама:
        — Папа, а куда она едет?
        — Не знаю, наверное, домой,  — послушно отвечал Филипп.
        — А где она живет?
        — В замке.
        — А что такое замок?
        — Это такой большой каменный дом. У него высокий забор с зубчиками.
        — А зачем он с… с зубками?!
        — Для красоты, наверное.
        Ну как еще объяснить ребенку, которому недавно исполнилось два с половиной года, что такое «замок»?
        Слава богу, хватало пяти-шести вопросов, чтобы Линни начинала задремывать. Тут полагалось перевернуть ее на животик, проверить, чтобы одеяло было подоткнуто и нигде не дуло, выслушать последнее сонное: «Папа, а он кусается?», сказать: «Нет, он добрый» (лишь потом сообразив, что речь идет о замке)  — и можно было идти вниз.
        Следующим вечером следовала новая серия вопросов:
        — А у королевы дома есть собачка?
        — Нет.
        — А кошечка есть?
        — Нет.
        — Папа, а ты мне привезешь котенка?
        — Да, если будешь себя хорошо вести.
        Наутро Филипп получил нагоняй от Эдны, которая заявила, что не стоит обещать ребенку то, чего потом не дашь. А против кошки она будет возражать категорически: от кошек одни хлопоты, антисанитария и котята.
        Заскрежетав зубами, он мысленно пообещал себе, что как только поселится вместе с Линни, непременно купит ей котенка. Или щенка.
        За оставшуюся до его отъезда в Мюнхен неделю девочке так и не наскучила любимая тема. В последний вечер Филипп снова услышал привычное:
        — Папа, про королеву!
        — Ну, и что же тебе рассказать?  — терпеливо спросил он.
        — А у нее в зам…ке,  — с запинкой выговорила Линни непривычное слово,  — есть игрушки?
        — Есть.
        — Какие?
        — У нее есть кенгуру и автомобильчик,  — Филипп надеялся, что от монотонного перечисления дочка быстрее задремлет,  — и черепашка…
        — Как у меня?
        — Да, как у тебя. И…  — он пошарил взглядом вокруг — что бы еще сказать?!  — и тигр, и собачка плюшевая. И еще у нее есть,  — внезапно осенило его,  — еще у нее есть стеклянные цветы!
        — Какие цветы?  — полусонная уже Линни широко раскрыла глаза.
        — Стеклянные, очень красивые. Закрой глазки, а я тебе расскажу.
        Девочка с готовностью зажмурилась.
        — Они стеклянные и такие хрупкие, что их нужно брать очень осторожно, чтобы они не разбились,  — начал Филипп.  — У королевы их много, самых разных — есть и красные, и синие с желтыми сердцевинками, и белые, и розовые. Они стоят в каждой комнате в больших вазах, и вьются по стене, как вьюнки у нас на крыльце, и тихонько позванивают, будто маленькие колокольчики…
        То, что стеклянные цветы позванивают, он выдумал сам, для большей «сказочности». Впрочем, в этом не было нужды — Линни уже спала и ничего не слышала.

        В кожаных джинсах и в свитере, с рюкзачком у ног, Амелия выглядела как студентка — разительный контраст с той дивой в вечернем платье, которую Филипп лицезрел прошлый раз. Нашел он ее, как обычно, в баре. Она сидела за стойкой и перехихикивалась с каким-то парнем, игриво хлопая его по руке всякий раз, когда тот пытался глотнуть из ее бокала.
        Честно говоря, Филипп немного опасался, как они встретятся после оставившего неприятный осадок «послесловия» к новогодней вечеринке. Хотя расстались они тогда вроде бы вполне нормально, но не сочтет ли Амелия, поразмыслив, себя все же обиженной и не начнет ли по этому поводу очередную «войнушку»? Да еще телефон свой за всеми этими разговорами он забыл ей дать…
        Он подошел и скромно пристроился сбоку стойки. Баронесса тут же встрепенулась, соскочила с табуретки и подлетела к нему.
        — Привет! Ты чего так долго?
        С некоторым удивлением он обнаружил, что соскучился по ней. После занудной физиономии Эдны и ее попреков задорная улыбка Амелии подействовала на него как глоток свежего воздуха.
        — Привет!
        — Ну, пойдем в самолет уже?! Сейчас ка-ак залягу — и до самого Мюнхена без просыпу!  — сообщила баронесса.
        Намерение свое она выполнила в точности. Благо самолет был полупустой, расположилась на трех сидениях, собрав в кучу все имевшиеся там подушки, и не проснулась даже на обед.

        Мюнхен встретил их дождем, холодным и неприятным. За то время, что они спускались по трапу и шли к автобусу, волосы Филиппа промокли насквозь. Одно утешение — машина ждала их на крытой стоянке, так что больше мокнуть не пришлось. Пока он загружал в багажник чемоданы, Амелия стояла рядом и ухмылялась во весь рот, едва захлопнул крышку — протянула руку и потребовала:
        — Дай ключи!
        Филипп взглянул на нее с легким удивлением.
        В ответ она, радостно заверещав: «Дай ключи — дай ключи, дай-дай-дай ключи-ии!», сплясала какое-то подобие индейского боевого танца, развернулась к нему спиной, громко хлопнула себя по обтянутому кожей заду, снова повернулась лицом, показала язык — и лишь потом соизволила объяснить смысл сей пантомимы:
        — Имею право — имею право — имею право! Ты что, забыл — январь же уже! Давай сюда ключи!
        Ах, да, в самом деле — в январе истек срок приговора, согласно которому баронессе фон Вальрехт запрещалось управлять любым транспортным средством. Чуть поколебавшись, Филипп вынул ключи из кармана и протянул ей. Амелия величественно повела рукой.
        — А ты можешь сесть сзади!
        Водила она не то чтобы очень и недостаточно притормаживала на поворотах. Но — дело ее. И машина тоже ее.
        В первый вечер после возвращения Филипп долго не ложился спать. Сам себя убеждал, что Амелия не придет, что она все же обиделась за тот неловкий и неприятный для них обоих разговор в новогоднюю ночь. Не придет — и слава богу, это именно то, чего он хотел: покончить с двусмысленным положением. Между ними деловые отношения — и только…
        И все же невольно прислушивался.
        Шагов он не услышал, сразу — веселый перестук, кажется, Амелия выстукивала какую-то мелодию. Едва открыл, как она влетела — в своем любимом «суперсексуальном» черном пеньюаре, смеющаяся, с шейкером в руке; бросилась ему на шею, потерлась носом о подбородок.
        — Я по тебе жутко соскучилась!  — Тут же беззастенчиво уточнила: — У меня там, небось, уже все паутиной заросло!

        То, что Амелия сама захотела вести машину из аэропорта, было скорее «демонстрацией возможностей». Уже на следующий день, отправляясь в мастерскую к Рею, она привычно уселась на пассажирское сидение.
        Да, в общем-то, она особо никуда и не выезжала — все ее мысли и действия были посвящены теперь приближающейся выставке. С утра, наспех позавтракав, она спускалась в мастерскую и оставалась там до позднего вечера; если и ехала куда-то, то либо заказывать стекло, каркасы и всякие аксессуары вроде серебряных нитей, золотых шариков и зеркал причудливой формы, либо получать заказанное.
        В начале февраля по всему дому запахло древесиной — в холле первого этажа выстроился штабель разнокалиберных ящиков. В мастерской Амелия их ставить не захотела — там, по ее словам, было «не повернуться», поэтому упаковывала будущие экспонаты прямо в холле. Заворачивала в мягкую бумагу, укладывала на ложе из пенопластовой крошки и писала на боку ящика номер. Филиппу было доверено заколачивать ящики и переносить их в угол, выстраивая там новый штабель, уже «готовой продукции».

        Про день всех влюбленных Амелия вспомнила в последний момент. Точнее, про вечеринку у Иви, на которую была приглашена.
        Вечеринки эти Филипп не любил. Не нравилась ему ни царившая там истерически-веселая обстановка, ни чересчур громкая музыка. Ни то, что для баронессы естественным продолжением «программы вечера» зачастую становилось посещение одной из спален наверху — естественно, в компании какого-то мужчины.
        Вот и от этой вечеринки он не ждал ничего нового и ничего хорошего. Удивило лишь то, что перед выездом, уже возле машины, Амелия вдруг сказала:
        — Поменяй галстук!
        — Что?
        — Твой галстук к моему платью не подходит. У тебя есть с бордовыми полосками — вот его и надень.
        Он вернулся в спальню и сменил галстук; не торопясь, вывязал перед зеркалом узел, хотя прекрасно знал, что Амелия в гараже от нетерпения уже пристукивает носком туфли.
        Лишь после приезда к Иви, да и то не сразу, Филипп понял, в чем была закавыка: на сей раз баронесса фон Вальрехт пришла на вечеринку не одна. Она пришла с кавалером — с ним, с Филиппом Берком, самочинно и не спросясь возведя его в этот статус.
        Поначалу все шло как обычно. Он занял привычное место в углу; Амелия поболтала с Иви, покрутилась среди гостей, улыбаясь, кивая и отвечая на приветствия; потом, с бокалом в руке, вновь подошла к Иви…
        Филипп рассеянно оглядывал затянутый бледно-розовыми шелковыми драпировками и увешанный гирляндами из алых роз зал — все вместе очень напоминало огромную бонбоньерку. Порой он находил глазами Амелию и присматривался: не появится ли в ее руках «косячок». Правда, в последнее время госпожа баронесса редко себе позволяла подобные выходки, но чем черт не шутит…
        Не прошло и четверти часа, как она подлетела к нему и выпалила:
        — Это правда, что ты прошлый раз из-за меня чуть не подрался?
        — Ну…  — сказал Филипп, мысленно проклиная длинный язык хозяйки дома.
        — Иви сказала, что еще секунда — и вы бы с этим техасцем сцепились!
        — Иви может говорить все, что угодно.
        — Нет, ну правда?!  — расплылась до ушей Амелия.
        — А ты что — не помнишь?
        — Не-ет!  — проблеяла она тоненьким радостным голосом.  — Расскажи!
        — А ну тебя! Филиппу стало смешно, такое простодушное детское любопытство было написано на ее лице.  — Не расскажу!
        — Ха!  — Баронесса скорчила рожицу, быстро показала ему язык и опять упорхнула к Иви.
        Самого разговора он не слышал, но, судя по тому, как оживленно болтали подружки и как они порой поглядывали на него, вся эта история была пересказана Амелии с подробностями. И, похоже, привела ее в полный восторг.
        Во всяком случае, когда она снова прибежала к нему, иначе чем восторженным вид ее трудно было назвать.
        — Пошли танцевать!
        — Не хочу, ты что, не знаешь?!
        — Пошли-пошли! И поедим сначала, и коктейльчика еще попьем!
        — Я, между прочим, за рулем.
        — Ну Фили-ипп,  — наморщила носик баронесса,  — ну я же знаю, что на самом деле ты хороший, а вовсе не зануда противная! Не будь букой!  — обняла его за шею, потерлась носом об щеку.
        — Перестань!  — он дернулся в сторону.  — Ты что делаешь?!
        — Ну и что?!  — хихикнула Амелия.
        Обычно подобных фамильярностей она себе не позволяла, но тут расшалилась не на шутку: схватила его под руку и попыталась увлечь за собой. Сопротивлялся Филипп лишь пару секунд, после чего понял, как они сейчас по-идиотски выглядят. Если бы они были одни, то он бы, конечно, отбился, а тут… В самом деле — не бороться же с ней прилюдно!
        Поэтому он проследовал вслед за баронессой к фуршетному столу и набрал себе на тарелку шашлычков из гусиной печенки и канапе в виде сердечек нежно-розового цвета — как выяснилось, вполне вкусных, несмотря на их непотребный вид.
        Амелия ела с аппетитом молодого зверька; капризным тоном потребовала, чтобы он принес ей «Манхеттен», и, хихикая, со словами «Чужое вкуснее!» утащила у него с тарелки шашлычок. Филипп стерпел и это, и любопытные взгляды окружающих, лишь когда она вновь заявила:
        — А сейчас мы все-таки пойдем танцевать!  — он не выдержал:
        — Слушай, ну ты же знаешь, я не люблю танцевать!
        — На вечеринке у папы ты прекрасным образом танцевал!  — напомнила баронесса.  — И сегодня, между прочим, день всех влюбленных,  — пустила она в ход «убийственный» аргумент,  — а ты мне настроение хочешь испортить!
        Сердиться на нее сил не было, почему-то все ее выходки сегодня не злили, а забавляли.
        С танцами она отвязалась от него довольно быстро — потанцевала разок и умчалась прыгать под музыку одна. Филипп вздохнул с облегчением: ну все, кажется, прошел бзик. Но не тут-то было! Амелия, правда, плясала без устали то с какими-то кавалерами, то сама по себе, но каждые минут десять подбегала к нему, клала лапку на плечо.
        — Ну как ты тут — еще не скучаешь?!
        Ухмылялась на его «ничуть» и снова неслась танцевать.
        Наконец прибежала окончательно — веселая, разгоряченная, схватила за руку.
        — Пошли мороженое есть! И кофе-гляссе хочу! Хочу — хочу — хочу!
        Одно хорошо — за всем этим ей было не до того, чтобы, по своему обыкновению, вливать в себя стакан за стаканом джин вперемешку с вермутом. Так что к концу вечеринки Амелия вполне устойчиво держалась на ногах и глаза были ясные. Правда, в машине на обратном пути она, казалось, ненадолго впала в полудрему, но потом вдруг вскинулась и нетерпеливо полезла в бардачок — нашла какую-то бумажку и, положив ее на приборную панель, принялась сосредоточенно чиркать по ней карандашом.
        Притормозив у светофора, Филипп из любопытства подглядел. Нарисовано там было нечто вроде розы на длинном стебле и написано «стебель бронзовый, стекло — лунный камень»…
        В Париж они собирались выехать за четыре дня до выставки. Большая часть экспонатов была к этому времени уже отправлена, и Амелия судорожно доделывала, просиживая в мастерской по шестнадцать часов в сутки, то, что они собирались привезти с собой. Ходила нервная, порой требовала, чтобы он распаковывал уже заколоченные ящики, вынимала что-то из содержимого и клала взамен что-то другое — не иначе как предвыставочный мандраж начался.
        Утром в день отъезда Филипп проснулся от грохота. Спросонья не понял, что случилось, и лишь через несколько секунд сообразил, что это колотят в дверь. Вскочил, открыл — Амелия влетела в комнату, взъерошенная, в криво застегнутом халате.
        — Представляешь — этот подлец ее бросил!  — выкрикнула она со слезами в голосе.
        — Кто бросил? Кого?
        — Рене! Этот ее… Теди!
        — Тед?!  — Филипп вспомнил худого долговязого парня, с которым они как-то ночью пили коньяк в номере «Хилтона». Когда Тед между делом упомянул о своей подруге, в его голосе звучала такая нежность…
        — Я же тебе говорю!  — сердито подтвердила Амелия.
        — А что случилось? Они что, поссорились?
        — Если бы!  — Она плюхнулась в кресло, стукнула кулаком по подлокотнику.  — Просто взял и уехал — сказал, что она слишком богатая для него, и что он не хочет чувствовать себя альфонсом. Представляешь?! О том, что она чувствует, он ни на минуточку не подумал! Все они такие! Я ей пыталась сказать, что не надо переживать — бросил, сволочь, и черт с ним. А она еще за него заступается, говорит, что он не сволочь! Да кто же он после этого?!
        Ему нечасто приходилось видеть Амелию такой расстроенной, чуть ли не плачущей.
        — Гад какой? Нет, ты подумай, какой гад!  — несколько раз повторила она. Взглянула на него сердито — вспомнила, наверное, что перед ней один из «них», то есть мужчин.  — Скажи, вот ты бы бросил любимую женщину только потому, что она тебя богаче?
        — Я… нет, наверное,  — начал Филипп.  — Но бывают разные обстоятельства…
        — Да какие там обстоятельства?! Сволочь он, сволочь, и все!  — Сердито засопела и встала.  — Ладно. Я иду собираться. Ты тоже не копайся — позавтракаем и сразу надо ехать!
        Дошла до двери и вдруг обернулась.
        — А из-за чего бы ты бросил?
        — Что?
        — Из-за чего бы ты мог бросить любимую женщину?  — нетерпеливо пояснила Амелия.
        — Не знаю…  — Он даже растерялся.  — Из чувства долга, может быть… Но не из-за денег.
        Она презрительно хмыкнула, смерила его взглядом и вышла.

        Не из-за денег — а из-за чего?
        Шаги Амелии в коридоре давно затихли, но Филипп не двигался с места. Понимал, что она вот-вот позвонит, начнет возмущаться, почему он еще не готов — но продолжал сидеть, глядя перед собой.
        Лучше бы она не спрашивала…
        Потому что не сделал ли он в свое время именно это — не уехал ли от любимой женщины из-за денег? Конечно, из-за денег, нужных, в первую очередь, для нее самой… но все же из-за денег.
        А может, дело было вовсе не в деньгах? Может, он на самом деле хотел уехать и ухватился за первую же возможность, убедив себя самого, что это единственный выход? Хотел, потому что не мог больше выдержать выходных в «Форрест Вью» и ощущения беспросветности, которое потом преследовало его всю неделю?
        Эта поездка — какая гротескная, нелепая ситуация! Линнет мечтала о новой выставке, строила планы, прикидывала, какие картины взять… А сейчас он едет на другую выставку, с другой женщиной, словно то, о чем они с Линнет когда-то мечтали, сбылось — насмешкой над тем, что могло бы быть…

        Глава девятнадцатая

        Выставка, выставка, выставка!..
        Когда прошлым летом Эрика впервые произнесла это слово, для Бруни оно прозвучало примерно как «Святой Грааль» — нечто прекрасное, желанное, но недостижимое. И даже теперь, когда мечта стала реальностью, все еще не верилось до конца, исподволь пробивался иррациональный страх: а вдруг в последнюю минуту что-то сорвется?
        Еще месяц назад Бруни думала, что когда она наконец приедет в Париж на свою выставку, то будет испытывать такое же великолепное, ни с чем не сравнимое ощущение триумфа, какое почувствовала в тот миг, когда раскрыла журнал и увидела заголовок «Стеклянные цветы баронессы».
        Но триумфа не получалось. Все время что-то мешало, беспокоило и отвлекало — то одно, то другое, то третье…

        Где что должно стоять и висеть, в какой витрине будет «выставка цветов», а в какой — набор крошечных вазочек и флакончиков — все это было обговорено и утверждено заранее. Оставалось только расставить, развесить и разложить вещи по местам, и этого Бруни не собиралась передоверять никому, попросила лишь найти ей пару помощников — аккуратных и ответственных людей.
        Когда на следующий день после приезда она пришла в галерею, работники ее уже ждали: двое парней — худосочных коротышек и девица — вертлявая брюнеточка в джинсах.
        Того из парней, что повыше, именовали Арман, второго, светловолосого — Жери. Девушку звали Белль. Все трое были студентами Сорбонны и уже не первый год подрабатывали в этой галерее, когда нужно было что-то распаковать и расставить. По словам владельца галереи — «настоящие профи».
        Бруни отнеслась к его словам скептически, особенно после того как один из «профи», вставая, запнулся о стул и чуть не упал. Но выбора особого не было, да и расставлять все по местам она собиралась сама, от помощников же требовалось в основном ввинчивать в нужных местах крюки и убирать пенопластовую крошку.
        И кроме того, был еще Филипп. Ему она доверяла куда больше, чем всем троим студентам вместе взятым — в том числе и потому, что за все время их знакомства он ни разу ничего не уронил и не разбил. Ему даже не потребовалось говорить, что нужно делать — сам снял пиджак, закатал рукава и принялся, ловко орудуя топориком, распаковывать ящики.
        Единственное, что Бруни крайне не понравилось — это то, как Белль уставилась на его руки. Понятно, поглядеть там было на что: его предплечья, мощные и загорелые, были толще, чем бицепсы у иных задохликов — но не ее это дело!
        Скоро стало ясно, что одним взглядом дело не ограничилось. Студенточка явно принадлежала к числу женщин, которым нравились мужчины, по выражению Иви, «похожие на шкаф», и не привыкла тратить зря время. Атака проводилась почти в лоб: Белль то подзывала Филиппа помочь переставить ящик, то просила, чтобы он передвинул ей стремянку, то у нее якобы переставал работать пылесос. При этом она мило улыбалась, томно поглядывала и при любой возможности терлась об него, как кошка.
        Филипп, правда, на ее намеки не обращал ни малейшего внимания. Он вообще с самого отъезда из Мюнхена пребывал в меланхолическом настроении — вроде делал все, что нужно, но мыслями витал где-то далеко.
        Зато Бруни все эти ухаживания не только бесили, но и не давали нормально сосредоточиться. В результате она поручила Арману ввернуть три крюка на левой стене вместо правой — хорошо, спохватилась прежде, чем парень начал сверлить не там, где надо, дырки!
        В конце концов она поручила Белль работу, где помощь Филиппа явно не требовалась: разобрать три ящика флакончиков и вазочек; каждый предмет отряхнуть, протереть тряпочкой, чтобы ни в какой выемке не осталось пенопластовой крошки, и аккуратно поставить в витрину.

        Вечером дня, предшествующего официальному открытию выставки, должна была состояться презентация для особо именитых гостей. К этому времени, естественно, все должно было быть готово — включая и саму Бруни. Ведь перед гостями нельзя предстать в том же виде, в котором она распаковывала ящики и расставляла экспонаты — нужно и прическу сделать, и руки в порядок привести, и вообще — выглядеть так, будто все, что находится в этих залах, не стоило ей ожогов, царапин, сил и нервов.
        Отец позвонил, сказал, что не приедет. Объяснил, что дел много, добавил, словно оправдываясь:
        — Да и зачем я сейчас там нужен? Это твое шоу, детка. Удачи тебе!
        Если честно — Бруни не знала, огорчаться этому или радоваться. Ведь понятно, что если он приедет, то для всех это сразу станет «выставкой дочери Майкла Трента». А ей не хотелось, чтобы ее запомнили как «дочь Трента», хотелось быть самой собой, Амелией фон Вальрехт.
        И Рене сказала, что не приедет — вот это было действительно жаль. Бруни, посылая ей приглашение, предвкушала, как будет водить ее по выставке, все ей показывать — и как они вместе похихикают, вспоминая школу, те свечки, которыми она чуть не сожгла спальню, и вазочки из украденных в кабинете химии колб…
        Ну и кроме того, если совсем уж честно говорить, то имя Рене Перро в гостевой книге выглядело бы как вишенка на торте. Репортеры светской хроники непременно это бы отметили.
        Хотя Рене, конечно, тоже понять можно — после того, что сделал Тед, ей о Париже думать тошно!
        Ох, как жалко, что ее не будет…
        Зато мамаша обещала, что приедет всенепременно.

        Утром в день презентации в галерею приехала бренд-менеджер «Светской жизни» Тесса Мадзелли — пожилая тощая грымза с волосами мышиного цвета и брюзгливо поджатыми губами, зато имеющая «вес» в мире искусства — хозяин галереи выскочил ей навстречу, как капитанишка при виде генерала.
        Она молча прошлась по залам. Все, включая Бруни и студентов, почтительно следовали за ней.
        — Что ж, неплохо,  — вынесла она наконец вердикт.  — Только столик для гостевой книги поставьте справа от входа. А вы, моя милая,  — обернулась к Бруни,  — на презентацию оденьтесь поярче и поэлегантнее, а завтра, на открытие — в деловом стиле и желательно в желто-коричневой гамме.
        Бруни покорно кивнула, хотя снисходительное «моя милая» взбесило ее с полоборота.
        Сморщенные губы Тессы скривились в подобии благосклонной улыбки.
        — Фотограф сегодня приедет на час раньше — поснимать, пока народ не мельтешит. Вы тоже приезжайте, сделаем пару фотографий на фоне витражей.

        С тем, чтобы сделать прическу и маникюр, в «Хилтоне» проблем не было. Оставался главный вопрос: что надеть на презентацию: алое шелковое платье с глубоким вырезом или длинное золотистое, оставлявшее открытым одно плечо и с разрезом от бедра.
        Надев алое, Бруни покрутилась перед зеркалом, потом переоделась в золотистое, примерила, как с ним будет смотреться браслет из опалового стекла — и в конце концов позвала Филиппа советоваться.
        — А это ты сама решай,  — ухмыльнулся он.  — Хочешь, чтобы на тебя все глазели — тогда красное надевай, с вырезом этим… до пупа. А если хочешь, чтобы все-таки иногда и по сторонам смотрели, тогда лучше что-то поскромнее.
        Слава богу, в последнее время он вроде бы пришел в норму, улыбаться понемногу начал. Впрочем, Бруни было не до того, чтобы особо раздумывать над его настроениями, и так хлопот хватало.

        На презентацию Бруни в конечном счете пошла вообще не в платье, вместо этого надела тот самый белый комбинезон, который купила перед Новым годом. В меру экстравагантно — и вполне элегантно, и стеклянная голубая лилия с золотистым напылением смотрелась в вырезе так, будто специально к этому комбинезону была сделана.
        Приехала она заранее, как велели.
        На входе стояла служительница, но больше в зале не было ни души. Все выглядело идеально — просто идеально. Даже не верилось, что это по-настоящему, что это — ее. Ее выставка…
        Тесса сидела в кабинете владельца галереи. При виде Бруни кивнула.
        — Да, белое — это именно то, что надо! Теперь идите фотографироваться, пока народ не набежал. Фотограф где-то в зале, поищите.
        Фотограф обнаружился в предпоследней комнате и тут же принялся за дело — поставил Бруни перед витражом, потом рядом с букетом гладиолусов, потом велел взять в руки вазу и встать у окна…
        Она терпеливо выполняла команды: «Голову вверх… подбородок ниже… Улыбнитесь… станьте боком…»,  — и то и дело украдкой поглядывала на часы. Осталось всего десять минут до начала… пять… а вдруг никто не придет?! Почти никто, мысленно поправилась она, услышав вдалеке шаги и голоса.

        Пригласительных билетов было разослано всего пятьдесят, каждый на две персоны, но Бруни от волнения казалось, что народу пришло куда больше.
        Тесса держалась неподалеку, знакомила ее то с одним человеком, то с другим. Бруни улыбалась, кивала, что-то говорила… хватала с подноса проходившего мимо официанта бокал с шампанским, делала глоток пересохшим ртом — и снова говорила и улыбалась.
        Порой она находила глазами Филиппа. Он стоял у окна, вроде бы ничего не делая — но само его присутствие почему-то внушало ей уверенность в себе.
        Потом Тесса куда-то исчезла, и Бруни понемногу начала приходить в себя. В конце концов что особенного — это же вечеринка, обычная вечеринка, на каких она бывала сотни раз! Неужели эта старая грымза действует на нее так угнетающе?!
        Она перешла в другую комнату, прислушиваясь, что люди говорят. Удалось уловить несколько восхищенных «ахов» и даже одно «Ой, какая прелесть! Ты мне это купишь?».
        В толпе мелькали полузнакомые лица — вроде бы где-то и видела, но непонятно, где и когда. Появился Гарольд — вот кого она действительно была рада видеть! Они немного поболтали, прошлись по залам; Бруни показала самое удачное, что сделала за последний месяц: розовые цикламены в черно-зеленой керамической подставке-вазе и зеленовато-опаловую вазу классической формы — там «играл» сам материал.
        Хотела показать еще византийскую мозаику, но тут появилась Тесса и, бесцеремонно прервав их разговор, снова повела ее с кем-то знакомиться, еще нашипела по дороге:
        — Я же просила вас не отходить далеко от входа!

        Уже под самый занавес, когда гости начали расходиться, приехала Иви — не одна, с компанией. Всего их было восемь человек, включая Макса с Кристиной и Грега. Пригласительный билет у них был один на всех, и Бруни пришлось вмешаться, чтобы их пропустили. Они обступили ее, начали болтать наперебой — выяснилось, что отец Макса одолжил сыну на уикэнд свой самолет, вот они и решили слетать в Париж, а заодно и к ней на выставку зайти.
        Иви отпустила несколько реплик по поводу выставки — вроде бы и похвалила, но слова «прикладное искусство» произнесла таким тоном, что ни у кого из присутствующих не осталось сомнений: по ее мнению, это все же нельзя сравнивать с «настоящим» искусством — то есть с живописью.
        «Зелен виноград, милочка — сначала пусть тебе кто-нибудь выставку в Париже предложит, а потом говори!» — ехидно подумала Бруни и назло ей сделала глазки Грегу.
        — Мы собираемся сейчас в «Гараж» закатиться — ты как, с нами?  — спросил Макс.
        Ехать ей, честно говоря, никуда не хотелось. Но отговориться тем, что она не может уйти с презентации, было нельзя — гости уже тянулись к выходу, мероприятие вот-вот должно было закончиться. Напрямую отказаться тем более было нельзя — еще подумают, что зазналась. Поэтому, незаметно вздохнув, она кивнула:
        — Да, конечно.

        Следующие два с лишним часа Бруни провела скучно и бездарно;
        Больше всего ей хотелось оказаться в номере «Хилтона», упасть на кровать, закрыть глаза и мысленно еще раз пережить все, с самого начала. Просмаковать как следует и восхищенные взгляды, и вкус шампанского, и волнение, и слова, подслушанные украдкой: «Вот здорово, а! Прямо как настоящие, ты можешь в это поверить?!» — и даже шипение Тессы.
        Но вместо этого приходилось слушать скучную болтовню ни о чем, не менее скучные шутки Макса, терпеть скучные ухаживания Грега — даже пойти с ним танцевать, чтобы позлить Иви.
        Единственный за весь вечер светлый момент — это когда Иви вдруг вытаращилась на Филиппа так, будто у него на лбу вырос третий глаз. Бруни присмотрелась — вроде ничего особенного он не делает, с официантом разговаривает, объясняет что-то про вино… Лишь через несколько секунд до нее дошло, и она чуть вслух не хихикнула: Иви ведь до сих пор не знала, что Филипп говорит по-французски! Наверняка решила, что тогда, на яхте, ей этого нарочно никто не сказал, чтобы поставить ее в идиотское положение!

        Мамаша не обманула — приехала на открытие. Ахала, бурно восхищалась, явно стремясь привлечь к себе побольше внимания — и через полчаса умчалась.
        Перед этим отозвала Бруни в сторону, попросила:
        — Если Родди спросит, ты меня прикрой, скажи, что мы с тобой всю неделю вместе были.
        Бруни хихикнула, мысленно посочувствовав Родди — похоже, бедняге светила участь рогоносца. Но, как выяснилось, сочувствовала зря: оказывается, мать собиралась втайне от мужа провести неделю в косметической клинике под Дижоном и «кое-что подправить на лице» — нетрудно было догадаться, что речь идет об очередной подтяжке.
        Вскоре ушла и Тесса. Перед этим подозвала к себе Бруни, сухо пошутила:
        — Ну вот, праздники закончились, теперь предстоят будни.  — Поджав губы, добавила: — Вы, моя милая, тоже, пожалуйста, не крутитесь здесь все время. Для публики в личности художника должен быть некий элемент сакральности.
        С чего это вдруг?! Бруни как раз наоборот, хотелось побыть еще — послушать, что говорят люди, как смотрят, как реагируют… Она уже открыла рот, чтобы огрызнуться… и, сама не зная почему, смолчала. Все-таки, что ни говори, а присутствие Тессы действовало на нее угнетающе.
        Про себя решила, что будет крутиться на выставке столько, сколько хочется — и плевать ей на сакральность! В конце концов, как правильно сказал отец, это «ее шоу»!

        Все вещи на выставке делились на три группы: то, что Бруни привезла только показать; то, что должно было стать предметом торга на аукционе, и то, что посетители могли купить — разумеется, забрать свое приобретение они могли лишь по окончании выставки. В этом случае рядом с экспонатом стоял ценник.
        Когда в первый день выставки, вернувшись после обеда, Бруни увидела, что возле небольшого зеркала в овальной рамке из голубых лилий висит табличка «Продано», то сначала даже не поняла, что это. Потом — удивление, восторг: «Купили! Все-таки купили, понравилось!» Подозвала Филиппа, кивнула:
        — Смотри! Смотри, купили!
        — Ну что ж — поздравляю!  — улыбнулся он — по-доброму, без своей всегдашней иронии.  — С почином тебя!
        А ведь действительно — впервые в жизни кто-то захотел заплатить деньги за то, что она делает…

        Отзывов в прессе было немного — три небольшие заметки. Но зато все в хвалебном тоне. В одном месте ее назвали «талантливым дизайнером», еще в одной заметке хоть и упомянули папашу, но зато назвали выставку «сказочной феерией».
        Табличек «Продано» рядом с экспонатами с каждым днем становилось все больше. Бруни попробовала посчитать, сколько же денег она получит, если так пойдет и дальше — выходила более чем солидная сумма.
        С несколькими покупателями ей довелось пообщаться лично — они захотели выразить восхищение художнику. В одном случае пришлось потом долго отнекиваться от настойчивого приглашения вместе поужинать.

        За два дня до аукциона позвонила Тесса, сказала деловито-кислым тоном:
        — Я вам весь вечер дозваниваюсь.
        Наступившая пауза явно подразумевала, что в ответ ее собеседница должна рассыпаться в извинениях. Но, возможно потому, что на расстоянии гнетущее воздействие Тессы ослабело, вместо этого Бруни разозлилась. Какого черта, она что здесь — под домашним арестом?! Или должна о каждом своем шаге кому-то докладывать?!
        На самом деле они с Филиппом ходили в кино, а потом ужинали в каком-то кабачке, где подавали восхитительные мидии в сметане — но кому какое дело, хоть бы они даже на оргии были!
        Так и не дождавшись ответа, Тесса продолжила:
        — Я тут разговаривала с аукционистом, и он хочет включить в аукцион несколько дополнительных лотов. Для публики это будет приятным сюрпризом.
        — Что именно?  — спросила Бруни.
        — Там есть такие оранжевые цветочки в черной вазе — он хотел бы их, потом еще зеркало с тюльпанами, чашу с попугаем на ветке…
        Мамбреции? Попугая? Того самого, которого она купила в антикварном магазине? Да, у этого аукциониста губа не дура!
        — …и еще розовые цветочки в керамической подставке и два медальона из византийской мозаики.
        Еще и цикламены?! Да что они, с ума сошли — самые лучшие вещи забрать хотят!
        — Ну, так вы согласны?  — нетерпеливо спросила Тесса.  — Мне нужно звонить в типографию, чтобы они срочно напечатали буклеты с описаниями новых лотов, мы их вложим в каталог аукциона.
        — Зеркало, пожалуй, я согласна продать, медальоны тоже.  — Как ни хотелось сказать «нет», в том числе и назло старой грымзе, но здравый смысл требовал пойти на компромисс.  — Но об остальном не может быть и речи.
        — Мне долго вам объяснять,  — Тесса сделала короткую паузу, и Бруни как наяву увидела ее поджатые сморщенные губы,  — но, поверьте мне, у аукциониста есть определенные причины предлагать именно эти вещи.
        «Да, разумеется — то, что у него хороший вкус»,  — мысленно прокомментировала Бруни, вслух же сказала:
        — Повторяю — об этом и речи быть не может!
        Из ванной выглянул Филипп. Она скорчила ему скукоженную брезгливую мину, чтобы объяснить, с кем разговаривает.
        — Моя милая, вы, кажется, не понимаете ситуацию…  — начала Тесса с легким раздражением в голосе.
        Фамильярное обращение взбесило Бруни окончательно. Да кто такая вообще эта Тесса, чтобы подобным образом разговаривать с ней? Подумаешь — служащая какого-то там журнала!
        — Мисс Мадзелли,  — перебила она ледяным тоном, каким ставила на место нерадивую прислугу,  — список вещей, которые должны быть проданы с аукциона, был утвержден заранее. Но, поскольку вы просите,  — постаралась, как могла, голосом выделить это слово,  — то я согласна выставить на аукцион еще зеркало с тюльпанами и медальоны. Больше ничего.
        — Что ж, если…  — сердито сказала Тесса и запнулась.
        «Давай, давай!  — мысленно подзуживала ее Бруни.  — Ну что ты мне сделаешь? Выставку закроешь, аукцион отменишь?!»
        Конечно, ссориться с аукционистом не хотелось, она не раз слышала, что выручка от аукциона в немалой степени зависит и от него. Но жертвовать любимыми вещами тоже была не согласна. В конце концов, деньги — не самое главное в жизни!
        Кроме того, она вовсе не была уверена, что предложение исходило от аукциониста, а не от самой Тессы. Возможно, кому-то из знакомых грымзы приглянулись именно эти вещи — вот она и старается!
        — …Если вы измените свое решение, то позвоните мне завтра утром,  — продолжила Тесса куда более нейтрально-деловым, почти примирительным тоном.  — В противном случае ограничимся зеркалом и медальонами.
        Трубку Бруни вешала с ощущением победы. И черта с два она позвонит!

        Идти или не идти на аукцион? Вопрос этот мучал ее чуть ли не с самого начала. С одной стороны, пойти очень хотелось. С другой — это будет выглядеть нелепо, словно она собралась покупать свои собственные вещи.
        В конце концов Бруни все же решила пойти, но одеться понезаметнее, сесть сзади, чтобы особо не бросаться в глаза — ведь интересно посмотреть, как люди будут торговаться, и какие предметы вызовут наибольший интерес, а какие «уйдут» почти без торга.
        Замаскировалась она основательно: надела джинсы и невзрачную накидку-пончо, туфли без каблуков, чтобы казаться ниже ростом. Когда же завязала волосы банданой в черно-золотую полоску, нацепила темные очки и взглянула в зеркало, то сама себя не узнала, Филиппу велела сесть отдельно — его ничем не замаскируешь, таких здоровенных мужиков в Париже нечасто можно встретить.

        Казалось бы — обычный аукцион, на каких она бывала сотни раз. Тут и там перешушукиваются, кто-то засмеялся; аукционист выкрикивает привычное: «Номер двенадцать плюс пятьдесят… двадцать восьмой две тысячи…». Но у нее то и дело возникало ощущение, что все это словно бы немного и во сне — потому что на столике перед аукционистом стояли ее стеклянные цветы…
        И только теперь, внезапно для самой себя, Бруни до конца осознала, что каждое новое «Продано» означает, что еще одна вещь, сделанная ее руками, знакомая до каждого изгиба и каждого лепесточка, отныне становится не ее. Не ее — чужой. Что вещь эта действительно продана, и продана навсегда… А будут ли с ней хорошо обращаться в чужом доме, не уронят ли, не разобьют? Поймут ли, как лучше поставить, чтобы смотрелось красиво? Будут ли ее любить?!
        «Продано… Продано…» — никто бы, наверное, не понял ее сейчас, но ей невыносимо вдруг стало слышать это слово.
        Очередным лотом оказался букет из четырех разноцветных георгинов в пузатой вазе. Она делала их в последний момент, но получилось здорово! Какого черта себе их не оставила?! Захотелось зажмуриться, чтобы не смотреть, как их уносят — уносят навсегда, больше она их уже не увидит…
        Наверное, это было неправильно — чувствовать себя так, полагалось радоваться, что людям нравится то, что она делает, что они хотят платить за это деньги, и немалые. Но ей все равно было не по себе.
        Хорошо хоть мамбреции она не позволила на аукцион выставить, как ни уговаривала Тесса. Их место дома, на мраморном столике — и точка!

        На следующее утро Бруни проснулась со странным чувством: ничего не хотелось, на душе было пусто и тоскливо.
        Она повернула голову. Филипп мирно посапывал рядом.
        Осторожно, стараясь его не разбудить, она вылезла из-под одеяла, прошлепала в гостиную и позвонила, чтобы принесли завтрак — может, хоть от кофе полегчает? Взяла в руки валявшийся на столике журнал, февральский номер «Светской жизни» с анонсом предстоящей выставки. С анонсом… а теперь все уже позади — так быстро, что, казалось, даже не начиналось…
        После выставки она собиралась провести еще недельку в Париже: поболтаться по ночным клубам, накупить себе шикарных модных тряпок — Париж все-таки!  — словом, развлечься на всю катушку. Но сейчас при мысли о людях, людях, людях вокруг, шуме, запахе сигарет Бруни стало вдруг чуть ли не физически тошно.
        После завтрака нужно было идти в галерею — присмотреть за тем, как упаковывают вещи. Белль эта опять начнет вокруг Филиппа крутиться, будто ей больше делать нечего!
        Словно подслушав ее мысли, он вылез из спальни — взъерошенный, полусонный, в одних трусах.
        — Чего ты тут сидишь?
        — Ничего!  — огрызнулась она, благо теперь было на кого.
        Случайно взгляд ее упал на журнал, который она продолжала держать в руках — на рекламу на обложке: снежные горы, синее-синее небо и надпись «Хотите отдохнуть от всех проблем и забот? Хотите побывать там, где нет ни телефона, ни городской суеты? Хотите почувствовать себя Робинзоном?»
        «Хочу!» — подумала Бруни.

        Глава двадцатая

        Непонятно, каким образом такая любительница дискотек веселых компаний, как Амелия, внезапно загорелась этой идеей отдыха «по-робинзоньи» — вдали от всех благ цивилизации, в единственном, наверное, месте во всей Швейцарии, где не имелось даже телефона.
        До «Хижины Робинзона» их довезли на джипе по извилистой горной дороге. Водитель — невысокий крепко сбитый парень по имени Макс одновременно выполнял роль гида: рассказывал о местах, которые они проезжали, порой останавливал машину и предлагал полюбоваться открывшимся видом. Поведал также, что услугами их фирмы часто пользуются кинозвезды — уединение гарантировано, ни фанаты, ни папарацци побеспокоить гостей не смогут.
        Адресовался он в основном к Филиппу. Дело в том, что Амелия, непонятно к чему, решила продемонстрировать перед ним «баронесский гонор» и сидела с надменным видом: уголки рта опущены, нос задран. Но и она не смогла сдержать восхищенного вздоха, когда Макс в очередной раз остановил машину и повел рукой.
        — Вот!
        Открывшаяся впереди картина напоминала открытку «Привет из Швейцарии»: сверкающий снег, серые с белыми пятнами скалы, зеленый ельник, а в центре композиции маленькое, кажущееся издали игрушечным шале — заснеженная покатая крыша, дымок из трубы, желтые стены и темно-красное крыльцо. И над всем этим — неправдоподобно яркое голубое небо.

        Шале и правду оказалось совсем маленьким: прихожая, кухня и гостиная на первом этаже, две спальни и ванная — на втором.
        В гостиной приятно пахло смолистым дымком, угли в камине еще мерцали кое-где язычками пламени. Ковер на полу, бар, телевизор, пара кресел у камина, диван; лишь одна деталь отличала эту комнату от гостиной в люксе фешенебельного отеля — рация на столике рядом с баром.
        Макс включил ее и сказал в микрофон:
        — Центр, говорит «Робинзон-четыре». Гости в доме. Прием.
        — «Робинзон-четыре», это центр,  — отозвалась рация женским голосом.  — Понятно, гости в доме.
        — Конец связи,  — сказал Макс, щелкнул выключателем и обернулся к Филиппу.  — Ваши позывные «Робинзон-четыре». Диспетчер в центре дежурит круглосуточно. Если позволите, я вам покажу все остальное.
        «Все остальное» включало в себя расположенные позади дома дровяной сарай и пристройку, где находился электрогенератор и запас топлива для него.

        Амелия смотреть сарай не пошла и к тому времени, как мужчины вернулись в дом, сидела в кресле со стаканом апельсиновой шипучки в руке.
        — В баре нет вермута!  — сказала она Максу. Прозвучало это так, словно она обвиняла его в убийстве.
        — Какой именно сорт вы предпочитаете?  — швейцарец достал из кармана блокнот.
        — Итальянский, белый. Не «Экстра драй»,  — отчеканила баронесса.
        — Нет проблем, через час вам его доставят…  — Макс шагнул к рации.
        — Сегодня уже не надо,  — величественно отмахнулась Амелия.  — Пусть привезет горничная, когда убирать приедет.
        — Горничная, если вы не против, будет приезжать по вторникам и пятницам, к десяти утра,  — сообщил Макс.  — Она же будет привозить свежий хлеб, молоко и яйца, а также деликатесы, газеты, книги, видеофильмы, словом, все, что душа пожелает — достаточно лишь заказать это у диспетчера…  — Чувствовалось, что речь эту он говорит даже не в десятый — в сотый раз, настолько гладко и заученно она звучала.
        — А лавины здесь бывают?  — внезапно перебила его Амелия.
        — Лавины?  — переспросил Макс.
        — Ну да, лавины, лавины!  — Она посмотрела на него как на недоумка и сделала рукой волнообразное движение наискосок сверху вниз, изображая лавину.  — Из снега которые!
        — А-а, лавины! Нет, в отношении лавин это место вполне безопасно. Разве только дорогу, по которой мы сюда добирались, иногда засыпает снегом — но и тогда самое страшное, что вам грозит, это задержка с булочками к завтраку,  — улыбнулся швейцарец и вновь свернул на накатанные рельсы: — Хотя телевизор принимает всего три программы, но в нашей видеотеке имеются…
        — Телевизор мне и дома надоел!  — отрезала Амелия.
        После этого Макс решил не тратить зря время — пожелал счастливого отдыха, сел в джип и отбыл.
        — Убрался, наконец!  — выйдя на крыльцо, баронесса проводила взглядом машину.
        — Чего ты так на парня взъелась?  — поинтересовался Филипп.
        — Зануда и кривляка!  — припечатала она.  — А ну его! Давай отдыхать!  — с хищным весельем глянула на Филиппа, набрала с перил пригоршню снега и принялась лепить снежок.

        Владения их состояли из небольшой, километра два длиной, долины, зажатой между двумя хребтами, Один конец ее заканчивался пологим спуском, густо заросшим молодым ельником — при взгляде сверху видна была лишь сплошная масса слегка присыпанных снегом темно-зеленых веток. С другой стороны долины либо по лестнице, либо с помощью подъемника можно было подняться на плато со смотровой площадкой, откуда видны были живописные горы вдали, крутые, заросшие редкими елями склоны по сторонам, долина и шале внизу. Спуститься обратно можно было на лыжах или на скейтборде; склон — гладкий, без единого деревца — подходил для этого идеально.
        Филипп был совершенно уверен, что этот «робинзоний» отдых — не более чем блажь, и что вдали от цивилизации Амелия уже через несколько дней начнет со скуки лезть на стенки и злиться на весь мир. Даже заключил пари с самим собой, когда именно это произойдет: первые симптомы — на третий-четвертый день, отъезд — примерно через неделю. Но прошла неделя, а она, если не считать состоявшейся в первый же вечер небольшой свары по поводу того, кому положено мыть посуду, была резва и весела, как птичка.
        Она гуляла, рисовала что-то в блокноте, фотографировала горы, долину, Филиппа и саму себя; по тридцать раз в день поднималась вверх на подъемнике и съезжала «своим ходом». Смешнее всего, что, хотя у нее было с собой две пары лыж, чаще всего она применяла для спуска найденный в дровяном сарае лист пластика — плюхалась на него задом или животом и летела вниз по склону. Похоже, так же кто-то использовал этот лист и до нее — с одного края в нем были пробиты две дырочки и продета веревка, превращавшая его в импровизированные санки.
        Посуду все же был вынужден мыть Филипп. Амелия заявила, что лично она скорее сдохнет, и вообще — вполне можно подождать приезда горничной. Если же некоторым (руки в боки и выразительный взгляд на Филиппа) так претит вид немытой посуды, то могут и сами помыть, не развалятся.
        Чувствовалось, что она готова идти «на принцип», поэтому он решил не спорить — тем более что при наличии посудомоечной машины занятие это было и впрямь необременительное.

        Поссорились они только один раз, причем Филипп даже не понял, из-за чего, собственно, разгорелся сыр-бор.
        В тот день, после завтрака, он собирался помыть посуду, а потом пройтись на лыжах, когда услышал топот на крыльце, и через секунду Амелия ворвалась на кухню.
        — Пошли со мной, я тебе кое-что покажу!  — глаза ее весело блестели.  — Не одевайся — тепло, в свитере сойдет! Пойдем, пойдем быстрее!
        Ему стало интересно, что она там нашла — лисью нору, что ли? Вышел вслед за ней на крыльцо — Амелия обернулась, словно подгоняя взглядом: «Пошли быстрее!»
        Идти было легко, снег, по весеннему плотный и слежавшийся, почти не подавался под ногой. Она уверенно повела его к вздымающемуся ввысь каменному откосу; подошла и гордо повела рукой.
        — Вот!
        Вдоль подножия скалы тянулась проталина — неширокая полоска черной земли с пробивающимися кое-где ростками зеленой травки. И еще на ней росли цветы невысокие и хрупкие, с узкими светло-зелеными листьями и белыми чашечками-колокольчиками.
        — Смотри, чудо какое!  — обернулась Амелия.  — Это же подснежники!
        Присела на корточки и дотронулась пальцем до нежной полупрозрачной чашечки.
        — Правда, здорово?!
        — Рановато они выросли,  — вздохнул Филипп.  — Через несколько дней снегопад обещали…
        — А ну тебя!  — она выпрямилась.  — Что значит — рановато? Это же цветы, настоящие, живые! Они уже выросли, для них уже весна! Это… это как любовь, понимаешь?! Про нее тоже никто не спрашивает — вовремя, не вовремя… Она просто приходит, и ничего ты с ней не сделаешь.
        Филипп даже опешил — чего это она вдруг разошлась?!
        Амелия повернулась и, не оглядываясь, сердито затопала к дому. Он догнал ее, пошел рядом. Сказал примирительно:
        — Я просто пожалел, что они померзнуть могут!
        — Они не замерзнут!  — огрызнулась Амелия.  — Это ты, как робот какой-то, только и делаешь, что прикидываешь: «а что будет, если… а что будет, если…». Неужели ты не умеешь просто жить? Обрадоваться, расслабиться, посмеяться?
        Проходя мимо стоявшего напротив дома огромного снеговика, кивнула в его сторону.
        — Вон — вылитый ты! Такой же холодный и бесчувственный!
        Взбежала на крыльцо, свернула на кухню — через секунду появилась оттуда, вооруженная табуреткой и столовым ножом, и с воинственным видом направилась к снеговику.
        На протяжении последующего часа Филипп поглядывал в окно и ухмылялся: баронесса фон Вальрехт, балансируя на табуретке, вдохновенно делала снеговику «лицо». Наконец она вернулась, грохнула табуретку об пол и ткнула пальцем в сторону окна.
        — Пойди посмотри — теперь он совсем на тебя похож!
        Получившееся изображение: нависшие, как у неандертальца, надбровные дуги, рот — узкой щелью, тяжелый квадратный подбородок — действительно имело с ним отдаленное карикатурное сходство. Но от того, чтобы прилепить снеговику большие уши наподобие ослиных, Амелия все же не удержалась.
        — Ослоухий болван!  — подтвердила она и, гордо выпрямив спину и задрав нос, двинулась к тропинке, ведущей к подъемнику.
        — Эй, подожди!  — догнал, обнял сзади за плечи, уткнулся лицом в пахнущую снегом и свежестью золотую гриву.
        — Пусти!  — Амелия задергала плечами — не сильно, лишь обозначая, что сопротивляется.
        — Чего ты завелась, в самом деле! Ну… ну хочешь, пойдем вместе покатаемся!  — Обычно он не баловал ее подобными предложениями.
        — Ладно, пошли,  — буркнула она все еще недовольным тоном. Чувствуя себя (не понятно, с чего) «обиженной стороной», тут же добавила: — На санках покатаемся, там места на двоих хватит!
        О своем предложении Филипп пожалел, едва съехал пару раз вниз — Амелия, сидя в обнимку с ним на пластике, визжала так, что можно было оглохнуть.

        Она была неправа — он тоже расслабился и отдыхал.
        Впервые за многие месяцы Филиппа не грызло чувство вины. В этом сверкающем белизной и солнцем беззаботном уголке, казалось, созданном для того, чтобы забыть обо всех проблемах, оно как-то незаметно, постепенно растаяло. Он отдавал себе отчет, что оно еще вернется, и не раз, но пока просто бездумно расслабился и наслаждался каждой минутой.
        Сад Эдема… Снег, солнце, никого вокруг — казалось, они не в центре Европы, а где-то на Аляске; жаркий огонь камина по вечерам, жаркая постель ночью. Мужчина и женщина…

        Глава двадцать первая

        Неприятности начались на десятый день. Начались с мелочи: в пятницу вечером пошел снег. Наутро выяснилось, что произошло именно то, о чем говорил Макс: ночью сошла небольшая лавина и завалила единственную ведущую в долину дорогу.
        Диспетчер заверила, что ко вторнику дорога будет расчищена, и горничная приедет как обычно.
        — Все, теперь мы совсем уже на необитаемом острове!  — весело заявила Амелия.  — Если ко вторнику дорогу не раскопают — займусь людоедством! У-уу!  — скорчила зверскую рожу и щелкнула на Филиппа зубами.
        Вечером он хотел принести охапку дров для камина — она выбежала на улицу за ним следом, без куртки, в одном легком свитерке, и затеяла игру в снежки: Выскакивала из-за угла дома, кидала несколько снежков и со смехом улепетывала, пока в конце концов он не бросил дрова и не погнался за ней.
        Не догнал, зато удачно попал снежком по затылку — так что она аж взвизгнула. Но когда он вернулся за дровами, Амелия откуда ни возьмись налетела сзади, ловко поддала под коленки — и они оба покатились по снегу.
        Филипп уже собирался навалиться на нее и сунуть за шиворот комок снега, когда она вдруг показала вверх.
        — Смотри, какие звезды!
        Он невольно взглянул в небо и на миг потерял бдительность. В результате снежок в рот достался ему, а Амелия вскочила и, хохоча, понеслась к дому.

        Наутро Филипп, как всегда, встал первым; выглянул в окно — солнца не было, ночью снова пошел снег и продолжался до сих пор.
        Поскольку завтрак предстояло готовить ему, то и ванну он имел право занять первым, баронесса же пока могла еще минут двадцать понежиться под теплым одеялом.
        Нет, делать завтрак она не отказывалась, могла разогреть в микроволновке булочки, приготовить кофе. Но поручать ей приготовить что-то посущественнее — скажем, пожарить бекон или омлет — было напрасной тратой времени и продуктов. Со сковородкой баронесса была не в ладу: Филипп и нарочно не сумел бы довести яичницу до подошвенной твердости, она же это делала шутя.
        Он оделся и спустился вниз, поставил кофейник — и тут Амелия, в спортивном костюме и шерстяных носках, бесшумно нарисовалась в дверях.
        — Тебе бекон или сосиски?  — спросил Филипп.
        Он ждал обычного: «И то, и другое!» — но она вдруг сказала:
        — Ничего не надо, я только кофе попью. У меня живот болит — наверное, съела что-то не то.
        — Сильно болит?  — сочувственно спросил он.
        — Да чепуха!  — отмахнулась она.  — Я в таких случаях полдня ничего не ем, и само проходит.
        Попила кофе — молча, без обычной болтовни и смешков. Вторую чашку пить не стала — ушла наверх, в спальню; через пару минут за окном мелькнула красная куртка.

        Вернулась она не скоро. Филипп успел пробежаться на лыжах, натаскал на вечер дров и как раз включил телевизор, когда услышал, как хлопнула входная дверь, и через секунду Амелия появилась в гостиной.
        Молча, не взглянув на него, протопала наверх. Даже по походке было понятно, что настроение у нее ниже среднего.
        Подождав несколько минут, он тоже поднялся в спальню. Она лежала на кровати на боку, поджав ноги.
        — По-прежнему болит?
        — Да…  — взглянула на него сердито, будто он был в этом виноват.
        Филипп не стал напоминать, что вчера, сидя перед телевизором, она умяла фунтовую коробку орехов в шоколаде — вот оно, обжорство-то, и аукнулось!
        — Я аспирин сейчас приняла и тайленола пару таблеток,  — сказала Амелия.  — Попробую подремать, чтобы быстрее прошло.
        Он спустился вниз и устроился с книжкой на диване.
        Читать, правда, получалось не очень — на душе было неспокойно. Понятно, что ситуация житейская: съела что-то не то, с кем не бывает — но применительно к ней… Она же никогда не болела, даже ожоги, полученные в мастерской, на ней заживали, казалось, вдвое быстрее, чем у любого другого человека!

        Начало уже смеркаться, когда он не выдержал и снова поднялся в спальню. Щелкнул выключателем — Амелия прикрыла глаза рукой.
        — Ну, как ты?  — он присел на край кровати, отвел руку от лица.
        Она болезненно зажмурилась.
        — Никак.
        — По-прежнему болит?
        — Да. Принеси мне еще тайленола.
        — Сильно болит?
        Она молча покивала, лишь потом открыла глаза — жалобные и беспомощные, как у заболевшего зверька.
        — Хуже, чем утром было?
        Амелия снова кивнула.
        — Принеси тайленол.
        Он уже встал и сделал несколько шагов к ванной, когда она пожаловалась вслед:
        — Раньше посредине болело, а теперь сбоку печет так, что сил нет.
        Филипп застыл на месте. Показалось, что виски сжала холодная рука, по затылку побежали мурашки.
        — Где?!  — Он обернулся.  — Покажи, где!
        — Вот тут,  — она поморщилась,  — сбоку.  — Ладонь ее легла на живот — справа, сантиметров на десять ниже пояса.
        Вернувшись к кровати, он присел и осторожно положил свою ладонь поверх ее.
        — Если надавить — больно?
        — Да… только не дави!
        — Не бойся, не буду. Сейчас я принесу тайленол,  — кивнул Филипп.
        Зашел в ванную и присел на край ванны. Его трясло — не просто трясло, колотило.
        Боль справа…
        «Соберись!  — приказал он самому себе.  — Соберись, придурок, психопат, параноик — соберись! Еще ничего не случилось!».
        Встал, достал из аптечки бутылочку с тайленолом, высыпал на ладонь две штуки. Налил в стакан воды — немного, только чтобы запиты и понес все это в спальню.
        — На вот тебе!
        Амелия взяла таблетки с ладони прямо губами, пересохшими и шершавыми. Запила, взглянула недовольно.
        — Воды пожалел! Принеси еще попить!
        Снова откинулась на подушку и даже от этого легкого движения поморщилась. Филипп положил ей руку на лоб — если и есть температура, то совсем небольшая. Погладил по голове, Амелия взглянула удивленно.
        — Я скоро приду — ты полежи пока.
        Спустился, прошел через гостиную, сел перед рацией и включил ее.
        — Центр, говорит Робинзон-четыре.
        — Слушаю вас, Робинзон-четыре,  — ответил женский голос из рации.
        — У нас аварийная ситуация. Срочно нужен врач. Острая боль в животе, есть подозрение на аппендицит. Возможно, потребуется госпитализация.
        — А… поняла вас, Робинзон-четыре,  — после короткой паузы отозвался голос.  — Сейчас я вызову врача, он подъедет сюда, и вы с ним сможете поговорить.
        — Повторяю — возможно… даже скорее всего, потребуется госпитализация.
        — Чего?! Какая еще госпитализация?!  — раздался позади голос Амелии.
        Филипп обернулся — она стояла на нижней ступеньке лестницы.
        — Какого черта?! Ты что — свихнулся?!  — Гневно шагнула к нему. Филиппу показалось на миг, что она в полном порядке, подумал: «Разыгрывала?!» Но в этот момент ее лицо исказилось, она судорожно схватилась за живот и согнулась вперед…
        Он рванулся к ней и схватил за плечи — показалось, что сейчас она упадет.
        — Что ты несешь?!  — повторила Амелия севшим голосом. Выпрямилась — с трудом, болезненно сморщившись.  — Я отлежусь, завтра все уже пройдет… Скажи им, что все в порядке, не надо… не надо никакого врача!  — Тяжело дыша, кивнула на болтавшийся на проводе микрофон.  — Скажи!
        — Робинзон-четыре, вы меня слышите?!  — надрывалась рация.  — Робинзон-четыре…
        — Амелия, миленькая, хорошенькая,  — Филипп притянул ее к себе, прижался лбом ко лбу,  — пожалуйста… пожалуйста, если выяснится, что я ошибся — ругай меня потом как угодно, хоть бей, я слова не скажу. Но сейчас дай мне делать то, что я считаю нужным. Потому что если есть хоть малейший шанс, что я прав… Словом, иди ляг и не мешай.
        Возможно, Амелия опешила от непривычного тока и слов, но молча, без сопротивления позволила подвести себя к дивану и села.
        — Это Робинзон-четыре,  — Филипп подхватил микрофон.
        — Что у вас случилось?  — отозвался взволнованный голос из рации.
        — Все в порядке. То есть… понял вас, жду врача.
        — Как только он приедет, я свяжусь с вами.
        — Хорошо, я жду. Конец связи.
        Обернулся к Амелии — она лежала вытянувшись на диване, рука была прижата к животу. Сказала сердито:
        — Не нужен мне никакой врач. Я к завтрашнему дню уже здоровая буду, а ты панику на пустом месте устраиваешь! Дай мне попить, у меня во рту от таблеток противно!
        — Потерпи немного, скоро приедет врач. Но пока не выяснится, что с тобой, тебе лучше не пить. Возможно, у тебя аппендицит.
        — Да ты что, какой аппендицит?!  — вскинулась она — и со странным полустоном-полусвистом рухнула обратно. Зажмурилась, медленно глубоко задышала, пережидая боль.
        — Пожалуйста, лежи спокойно.  — Он присел на корточки рядом с диваном, подсунул ладонь ей под голову.
        Амелия внезапно вцепилась ему в плечо, потянула ближе и уткнулась лицом в грудь.
        — Нет у меня никакого аппендицита!  — сказала она обиженно и хрипло.  — Нету! И врача мне не надо!
        — Амелия…
        — Ты все это из-за Линнет выдумал, потому что она от аппендицита умерла!
        Филипп не стал отвечать, лишь неловко обнял ее, стараясь не сделать еще больнее; поцеловал в висок.
        Из-за Линнет… Да, из-за Линнет.
        В первые дни после ее смерти он с каким-то мазохистским чувством перелистывал медицинские справочники, мучаясь виной, пытаясь представить себе, понять и прочувствовать то, что чувствовала она в свои последние часы. И эту боль справа — тупую, ноющую, постепенно усиливающуюся, пока не появится ощущение, будто где-то в кишках тлеет раскаленный уголь — Филипп знал теперь так, будто пережил ее сам…
        — Что ты все серые свитера носишь — ты в них никакой!  — плачущим голосом вдруг заявила Амелия.  — Тебе голубой пойдет! Я тебе куплю, когда мы домой вернемся.
        — Ладно.
        — И ты его будешь носить!  — почувствовав «слабину» (с больными не спорят!) добавила она.
        — Буду.  — Черт с ней, он будет носить и голубой, и какой угодно свитер — лишь бы она, живая и невредимая, вернулась домой…  — Но пить я тебе пока не дам. Подождем, что скажет врач.

        Лампочка вызова на рации загорелась через двадцать минут. Врач — немолодой вежливый голос, представившийся как доктор Ланг — спросил, кто болен, и может ли больной говорить.
        Дальнейший разговор шел между ним и Амелией, с Филиппом в качестве передаточного звена. Сдвинуть рацию было нельзя, диван же стоял слишком далеко, чтобы она могла дотянуться до микрофона. Поэтому врач спрашивал, Амелия отвечала, а Филипп повторял в микрофон ее слова, опуская неуместные, по его мнению, замечания и выражения.
        Нет, у нее нет никаких хронических заболеваний.
        Нет, вчера не болело. Заболело только под утро. Болит справа, выше тазовой кости, сильная боль приступами, между приступами тоже больно, шевелиться больно, прикасаться к животу больно. А до того болело посередине, но не так сильно.
        Нет, ничего острого вчера она не ела и никакими гинекологическими заболеваниями не страдает. (В подлиннике это звучало: «Пусть отвяжется — не его собачье дело! Нет у меня ничего такого!»).
        После всех расспросов врач вынес вердикт: да это весьма похоже на аппендицит. Впрочем, с тем же успехом это может быть и аднексит — воспаление придатков, иногда симптомы очень схожи. В любом случае, пока что нельзя ни есть, ни пить, ни — ни в коем случае!  — прикладывать к больному месту грелку. Можно прикладывать что-то холодное, например, завернутый в полотенце лед. И, разумеется, желательно как можно быстрее доставить больную в стационар.
        — Спасибо. Понял вас,  — сказал Филипп.  — Как скоро нам ждать машины?
        — В пределах получаса с вами свяжутся,  — отозвалась рация голосом диспетчера.  — Конец связи.
        Филипп положил микрофон и обернулся к Амелии.
        — Сейчас я тебе принесу холодное. Может, меньше болеть будет.
        Она молча кивнула.

        Снова рация ожила лишь через сорок минут.
        — Робинзон-четыре, вы меня слышите?!
        — Слышу вас, центр!  — отозвался Филипп.
        — Здравствуйте, мистер Берк,  — сказал незнакомый мужской голос.  — Говорит Мартин Цолль, руководитель спасательной службы района Зеебер. Каково состояние вашей спутницы?
        — Примерно на том же уровне.
        Амелия молчала. Только попросила включить телевизор и теперь лежала и смотрела, не на экран — куда-то мимо.
        Ей было больно, Филипп видел это и по тому, как она порой сдвигала брови, и по дыханию — медленному и неглубокому, словно вдохнуть сильнее тоже было чревато приступом боли.
        — На дороге уже работает бригада — думаю, что часа через два снегоход сможет до вас добраться,  — сказал Цолль.  — Пока что доктор Ланг будет находиться здесь, в диспетчерской, и в любой момент вы сможете с ним проконсультироваться.
        — Спасибо.
        — Конец связи.
        — Ну вот — ты слышала?  — Филипп обернулся.  — Часа через два уже приедут.
        — Я не хочу в больницу!  — сказала Амелия сердито и беспомощно.
        — Ну, а что делать?
        — Чего ты так далеко сидишь?!
        Он подтащил кресло к ней поближе. Потом отодвинул его и сел прямо на пол, прислонившись к дивану; вытянул руку и сжал ее пальцы, холодные и влажные.
        — Теперь нам остается только ждать…

        Глава двадцать вторая

        Ждать…
        Два часа. Сто двадцать минут. Сто двадцать оборотов секундной стрелки. Казалось, она еле двигалась, и в каждом тике часов слышалось: «Ждать… ждать…».
        Амелии становилось все хуже. Она не жаловалась, ничего не просила, но на лбу у нее выступила испарина, дыхание порой становилось неровным, и Филипп знал, что это очередной приступ боли, который она терпит, стараясь не застонать.
        Он ничего не мог сделать — ничего. Разве что сменить холодный компресс. Каждые двадцать минут вставал, шел на улицу, набирал в полиэтиленовый пакет очередную порцию снега; возвращался, заворачивал в полотенце и прикладывал взамен прежнего, который еще не успел толком растаять.
        Тик-так. Тик-так. Тик-так.
        Ждать. Ждать. Ждать.
        В очередной раз вернувшись с холодным свертком, он увидел, что Амелия, прикусив губу и зажмурившись, пытается встать.
        — Не вставай — скажи, что тебе надо, я принесу,  — предложил он.
        — Уборную ты мне принесешь?  — огрызнулась она плачущим голосом.
        Филипп мысленно обозвал себя кретином, помог ей подняться и повел, придерживая за талию. Шла ока куда тяжелее и неувереннее, чем пару часов назад; на каждый шаг следовал болезненный выдох, почти стон.
        Он довел ее до туалета, подождал у двери и отвел обратно.
        Амелия медленно, закряхтев как старуха, села на диван и сказала:
        — Дай хоть тайленола!
        — Сейчас я узнаю, можно ли.  — Взял микрофон, попросил у диспетчера позвать доктора Ланга и спросил его, можно ли дать больной тайленол.
        — Да, можно, каждые четыре часа по две таблетки,  — отозвался врач,  — только не давайте ей при этом много пить.
        Слово «каждые» ударило Филиппа, будто молотком по голове. Они что — считают, что через четыре часа Амелия все еще будет здесь?
        Она проглотила таблетки и снова вытянулась на диване.
        Ждать… ждать… ждать…
        Уж лучше бы она ругалась, требовала чего-то, обвиняла его… Но она молчала, лишь иногда постанывала, совсем тихонько. Это было непривычно и непохоже на нее — и оттого еще больше усиливало ощущение беды.
        «А Линнет тоже перед смертью молчала — или плакала, не в силах объяснить окружающим, как ей больно и плохо?» — подумал Филипп и усилием воли заставил себя отбросить, прогнать эту мысль. Нет «тоже», не может быть никакого «тоже»! Осталось продержаться меньше часа, потом за ними приедут.
        — Черт побери, не знаю, что бы я сейчас за косячок не отдал!  — сказал он как можно бодрее, просто чтобы разрушить давящее молчание.
        — Че-его?  — в глазах Амелии промелькнуло удивление.
        — Ну, с марихуаной сигарету.
        — На хрена?
        — Я читал, что ее индейцы использовали как обезболивающее. Ну, да что сейчас говорить…
        Она подавилась коротким смешком, сморщилась от боли, но, едва продышавшись, снова скривила губы в слабом подобии своей обычной задорной улыбки.
        — Вообще-то в спальне, в бежевой косметичке, под подкладкой заначка есть.
        — Ну ты даешь!  — усмехнулся Филипп.  — Хочешь — попробуем?
        — Только не рви подкладку! Там сбоку дырочка есть.
        Поднимаясь по лестнице, он все еще невольно усмехался — хоть и понимал, что сейчас не до смеха, но не в силах сдержаться. Вот чертова девка!
        Под подкладкой бежевой косметички, изящной штучки из тисненой кожи, которую Амелия обычно брала с собой во все путешествия, действительно прощупывалось нечто твердое. Шелковая подкладка сбоку была подпорота.
        С трудом просунув в дырку пальцы, Филипп извлек на свет плоскую серебряную визитницу. В ней и обнаружилась «заначка» — четыре черных тонких сигареты с характерным запахом.
        Спустившись вниз, он взял на кухне спички и вернулся к Амелии. Сунул ей в рот сигарету, поднес огонька; попросил в полушутку:
        — Только отцу своему не говори!
        Она затянулась, закрыла глаза; выдохнула дым и снова затянулась — глубоко, от души. Вынула из рта сигарету, держа ее странно — не между указательным и средним пальцем, а между средним и безымянным.
        — Вот уж не думала, что доживу до такого,  — усмехнулась она и скривилась, забыв, что смеяться больно.  — Чтобы ты мне своей рукой травку поднес да еще прикурить дал!  — Снова затянулась.
        Филипп принес с журнального столика пепельницу, поискал глазами, куда бы поставить. Потом сел в кресло и угнездил ее у себя на коленях.
        — Не боись, папашке я не скажу!  — пообещала Амелия.  — Хотя что особенного на самом деле — это ж травка, я ее лет с двенадцати у мамаши таскала… А она даже и внимания не обращала, ей не до меня было. Да и вообще, в Калифорнии ее разве что грудные младенцы не пробовали… Но папаша мой не понимает — «наркотики… наркотики!»,  — передразнила она дурацким голосом.  — Он из Новой Англии, как ты, такой же весь из себя правильный. Наверное, поэтому вы так быстро спелись.  — Махнула рукой, стряхнув пепел мимо пепельницы.
        — Ну что, полегче тебе?
        — Черта с два! Болит как не знаю что! Только знаешь — будто…
        — Робинзон-четыре, мистер Берк, ответьте! Прием!  — ожила рация голосом Цолля. Филипп рванулся к ней, нажал кнопку.
        — Это Берк. Слушаю вас.  — Подумал: «Наверное, спасатели уже пробились!»
        — Как состояние госпожи фон Вальрехт?
        — Не очень хорошо. Скоро уже прибудут спасатели?
        — М-мм… у меня для вас не слишком хорошие новости. Дело в том, что полчаса назад сошла еще одна лавина. Как раз туда, где работали наши люди. Расчищенное место снова завалено, вся техника…
        Сердце Филиппа колотилось так, будто хотело проломить ребра. Только сердце и холодные колкие мурашки по спине, все остальное застыло в каком-то ступоре, не было сил ни шевельнуться, ни выговорить хоть слово.
        — …Там ведутся поисковые работы,  — продолжал Цолль,  — двое спасателей остались где-то под снегом. В общем… вам придется еще немного подождать.
        — Сколько?
        — Не знаю. Сейчас мы ищем какие-то альтернативные способы эвакуировать вашу спутницу.
        — Но можно же, наверное, вертолетом нас забрать! Или хотя бы ее.
        — В таких метеоусловиях вертолет не может лететь, тем более ночью. Когда рассветет, можно будет попробовать.
        — Но до рассвета еще девять часов! Поймите, ей все хуже и хуже становится!  — Он не мог сказать напрямую при Амелии то, что крутилось в голове: «Она может просто не дожить до утра!»
        — Повторяю — мы сейчас ищем другие способы ее эвакуации. Я скоро свяжусь с вами. Конец связи!
        Щелчок — и хриплый смех, раздавшийся сзади, так неожиданно, что Филипп вздрогнул.
        — Похоже, суждено мне в этой дыре загнуться. А… ч-черт!
        Он обернулся — Амелия кривилась, держась за живот.
        — Интересно, а папашка, когда я помру, на похороны приедет, приличия соблюдет? Хотя, наверное, он меня на семейном кладбище захочет упокоить…
        Кажется, марихуана наконец подействовала.
        Подумав несколько секунд, Филипп снова нажал кнопку «Передача».
        — Это Робинзон-четыре, центр, ответьте!
        — …Упокоить — и одной заботой меньше!  — продолжала вещать Амелия.  — Ему всегда на меня наплевать было…
        — Слушаю вас, мистер Берк,  — отозвалась диспетчер.
        — Я хочу, чтобы вы немедленно связались с отцом госпожи фон Вальрехт.
        А что может сделать Трент, когда счет идет на часы? Но, может, что-то и сможет… Он продиктовал телефон, который помнил наизусть, потом еще один, краем уха слушая излияния Амелии:
        — …Они когда развелись, и мы с мамашей в Калифорнию уехали, я ей там была тысячу лет не нужна. И я все мечтала — может, он меня обратно к себе возьмет?! Не-ет, куда там!..
        — Хорошо, мистер Берк, я сейчас этим займусь.
        — …У меня в поместье пони остался…
        — Конец связи.
        — Классно ты это придумал — с косячком!  — сообщила Амелия, когда он подошел к дивану.
        — Что — меньше болит?
        — Боли-ит! Только мне на эту боль насрать стало. И на все насрать. И подохну — тоже насрать. Дай еще косячок!
        На ее заострившемся бледном лице повисла странная гримаса, похожая на веселую улыбку, если бы не глаза. Несчастные, жалкие, испуганные, они, казалось, кричали: «Ну сделай же что-нибудь!»
        Филипп надеялся, что она не видит, что ему тоже страшно. Не просто страшно — он был в панике.
        — Не дам. И хватит этих глупых разговоров, от тебя уже уши вянут!
        — Робинзон-четыре, прием!  — позвала диспетчер из рации. Голос у нее был совсем молодой, чуть ли не как у подростка, и Филиппу почему-то на миг представилась худенькая девушка-старшеклассница.
        — Слушаю вас, центр!
        — Я сейчас звонила мистеру Тренту. Но там никто не отвечает. А по другому телефону ответила секретарша, сказала, что он перезвонит часа через три.
        — Я же говорю, ему насрать! И так мне и надо!  — громогласно выдала Амелия новое «откровение».
        — Вы объяснили, что это насчет его дочери?
        — Да, я все объяснила. Герр Цолль хочет с вами поговорить.
        — Мистер Берк?  — перехватил микрофон Цолль.
        — Да, я слушаю,  — отозвался Филипп.
        — Мы вызвали из соседнего района группу спасателей. Они поднимутся к вам по склону. В составе группы будет врач, он сможет оказать госпоже фон Вальрехт первую помощь. Потом они попытаются переправить ее вниз, на шоссе.
        — Вы имеете в виду склон в восточной части долины?
        — Да. Его внизу пересекает двадцать девятое шоссе — оттуда они и пойдут.
        — Сколько времени это займет?
        — Группа будет на месте часа через полтора. Сам подъем займет около двух часов — там около пяти километров, вверх, по глубокому снегу.
        Филипп мгновенно прикинул: полтора часа, пока группа окажется на шоссе… подъем… Спуск — правда, вниз, но с грузом — тоже часа два, не меньше, да и не смогут спасатели сразу же обратно идти, им надо хоть немного передохнуть.
        — Получается, что в больницу она попадет не раньше чем через семь часов.
        — Да. К сожалению, больше ничего другого я вам предложить не могу.
        — Я понял. Конец связи.
        Он отошел к дивану, присел на корточки.
        — Ну что — все слышала?
        — Все,  — мрачно подтвердила Амелия.  — Жила глупо — и подохну глупо… Все один к одному, блин!  — Голос ее на последнем слове сорвался, словно она еле сдержалась, чтобы не всхлипнуть.
        — Ну… ну чего ты,  — Филипп погладил ее по лицу.  — Все будет в порядке.
        Она повернула голову, зажмурилась и привалилась к его ладони погорячевшей щекой. Сказала, не открывая глаз:
        — Да перестань… Ты же сам понимаешь…
        Наступило молчание. Оно давило со всех сторон, забиралось комком в горло, не давая нормально вдохнуть, звенело в ушах…
        Семь часов — она не выдержит столько! Семь часов медленной агонии, боли и страха — и медленно дергающейся по кругу стрелки, которая будет неумолимо отстукивать свое «Ждать… ждать…»
        — Филипп…  — Амелия с трудом разлепила спекшиеся губы,  — а ты меня будешь вспоминать… хоть иногда?
        И даже не от этих слов — от ее безнадежного подрагивающего голоса что-то будто взорвалось у него внутри.
        — Ну, хватит!  — Он решительно встал.  — Хватит с меня этих глупых разговоров! Я не позволю тебе умереть — ясно?!
        — Но…  — начала она.
        — Я тебя хоть раз в жизни обманул?
        — Нет.
        — Так вот, ты не умрешь — я тебе это обещаю!  — повторил Филипп и улыбнулся, как можно более уверенно, стараясь передать эту уверенность и ей.  — Сейчас я помогу тебе одеться, и мы спустимся вниз, к дороге.
        То, что он задумал, смахивало на самоубийство. Точнее, на убийство — ведь если от движения, от толчков и тряски у Амелии что-нибудь там, внутри, порвется, и начнется кровотечение, то получится, что он сам, своими руками отнял у нее те несколько часов, которых, возможно, хватило бы до прибытия спасателей! Но теперь отступать было уже нельзя — в несчастных, наполненных болью глазах вспыхнуло что-то похожее на надежду.
        — Да, сейчас мы соберемся и спустимся вниз!  — еще увереннее повторил он. Нагнулся, поцеловал ее в щеку.  — Выше нос! У нас все получится, вот увидишь!

        — Центр, говорит Робинзон-четыре!  — В который раз уже за этот бесконечный вечер…  — Герр Цолль там, у вас?
        — Нет, его сейчас нет. Он вернется через полчаса.
        Что ж — пожалуй, оно и к лучшему, одним неприятным разговором меньше.
        — Девушка, как вас зовут?
        — Что?  — неуверенно сказала диспетчер.  — Э-э… Фредерика.
        — Фредерика, мне нужна ваша помощь.
        — Да… да, конечно, мистер Берк — все, что я могу…
        — У вас есть там под рукой карта этой долины, где мы находимся, и близлежащих окрестностей?
        — Д…да, конечно.
        — Вы умеете ее читать? Или есть рядом кто-нибудь, кто умеет?
        — Да нет, я умею. Я здесь уже пять лет работаю.  — Она все еще не понимала, чего он от нее хочет.
        — Тогда откройте ее, пожалуйста, и ответьте мне на один вопрос: если я начну спускаться по склону, то какой стороны мне следует придерживаться, чтобы попасть на двадцать девятое шоссе?
        — Что?
        — Предположим, я выхожу из дома,  — терпеливо объяснил Филипп,  — и иду к склону в восточной части долины…
        — Да нет, я поняла,  — перебила Фредерика,  — но вы что, действительно собираетесь сами там спускаться?
        — Да.
        — Но… герр Цолль уже вызвал спасателей!
        Внезапный шум заставил Филиппа повернуть голову. Амелия, кривясь и гримасничая, пыталась подняться; наконец с трудом села и откинулась назад, держась за живот.
        — Чего ты?!  — прикрыв рукой микрофон, быстро спросил он.  — Фредерика,  — обратился уже к диспетчеру,  — спасатели начнут подниматься через полтора часа — за это время я уже успею пройти полпути, если не больше. Вы же не хотите, чтобы я промахнулся мимо шоссе, так что, пожалуйста, помогите мне, скажите, как нужно идти.
        — Мне иначе тебя не видно,  — обиженно сказала Амелия.
        — Если вы пойдете вниз по склону, то непременно упретесь в шоссе,  — наконец-то ответила девушка.  — Оно огибает гору, и вы его не пропустите никак.
        — Хорошо, спасибо. И еще одна просьба — вы можете сделать так, чтобы там нас ждала машина скорой помощи? А еще лучше — ездила взад-вперед, я не знаю, в какой именно точке я выйду.
        — Да… это, конечно, можно,  — сказала Фредерика,  — но…
        — Тогда у меня все. Конец связи!
        До подъемника, возле которого Амелия обычно оставляла «санки», Филипп почти бежал, но, завидев впереди знакомую ажурную конструкцию, замедлил шаг. Потом и вовсе остановился.
        Вокруг царила тишина. И белизна: белый снег под ногами, белый склон впереди, белые шапки на опорах подъемника. С темного неба падали крупные редкие снежинки, невесомо касаясь лица и оставляя на нем капельки влаги. Тихо, спокойно… мирно…
        Теперь, оставшись один, он мог уже не притворяться решительным и уверенным. Что он делает? Точнее, что собирается сделать?! Три мили — в темноте, между деревьями, по глубокому снегу… А если лыжа сломается или этот чертов пластик? Или Амелии станет хуже оттого, что он, не зная дороги, потащил ее неизвестно куда?
        А что делать — сидеть и смотреть, как она корчится от боли? И слушать мерное тиканье часов, и тупо повторять: «Нет-нет, все будет хорошо!» — хотя им обоим ясно, что ничего хорошего не будет?
        Нет, нужно идти вниз. И молиться, чтобы все прошло удачно. А для начала — отбросить в сторону все ненужные мысли и заняться делом.
        Он огляделся — пластиковый лист был всунут между балками опоры. Вытащил его, проверил веревку — обтрепалась, надо бы сменить…

        — Рация, пока тебя не было, на разные голоса верещала так, что я думала — лопнет,  — мрачно сообщила Амелия, едва он вошел в гостиную.
        Она сидела на диване, обеими руками держась за живот.
        — Чего ты не лежишь?  — Филипп сунул ей пакет со снегом.  — На вот, поменяй!
        — В могиле належусь,  — «порадовала» она.  — Ты чего так долго?
        — Робинзон-четыре, ответьте, пожалуйста,  — позвала Фредерика из рации.
        — Опять начали!  — кивнула Амелия, заворачивая снежный компресс в полотенце.
        «Может, Трент наконец отозвался?!» — подумал Филипп, нажимая кнопку.
        — Робинзон-четыре.
        — Ой, мистер Берк! Я думала, вы уже ушли!  — в голосе девушки послышалось облегчение.  — Герр Цолль тут хочет…
        Цолль перехватил у нее микрофон.
        — Фредерика мне сказала, что вы собрались самостоятельно идти вниз.
        — Да.
        — Вы ни в коем случае не должны этого делать!
        Филиппу с самого начала было ясно, что Цолль любыми способами попытается отговорить его: если делом занимаются профессионалы, то дилетанты должны не проявлять ненужную инициативу, а терпеливо сидеть и ждать.
        — Мистер Берк, вы меня слышите?!  — не услышав ответа, поинтересовался Цолль.
        — Слышу.
        — Группа будет на шоссе уже через час и сразу же начнет подъем.
        — За это время я успею пройти полпути вниз.
        — Вы что, готовы взять на себя такую ответственность — тащить больную беспомощную женщину в одиночку по снегу? А если вы заблудитесь, и нам придется выручать еще и вас?
        — А если эти несколько часов, когда мы будем тут сидеть и ждать, окажутся для нее критическими? Вы готовы взять на себя такую ответственность?  — огрызнулся Филипп.
        — Доктор Ланг считает, что даже если ее госпитализируют утром, то никакой опасности нет.
        — Доктор Ланг там, а я здесь, и я лучше вижу, что происходит. Ее нужно срочно доставить в больницу — понимаете, срочно! Поэтому я и просил Фредерику, чтобы на шоссе нас ждала машина скорой помощи.
        — Да, она мне сказала. Но, мистер Берк, я все же прошу вас не совершать опрометчивых действий.
        — Герр Цолль, я понимаю всю ответственность, которую беру на себя этим поступком.  — Филипп глубоко решительно вздохнул.  — Конец связи.
        Обернулся к Амелии.
        — Ну, а ты что скажешь?
        — Пойдем уже, а?  — в хмуром голосе послышались жалобные нотки.  — Сил больше нет…

        Возможно, ока боялась, что если его снова начнут отговаривать, то в конце концов убедят, поэтому хотела побыстрее убраться из дома. Молча, без возражений, дала себя одеть, даже, как могла, помогала. Чувствовалось, что каждое движение отдается ей болью, но она упорно старалась не стонать, хотя дыхание то и дело сбивалось, и губы сжимались в «ниточку».
        Нормальных теплых штанов у нее не нашлось — все какие-то несерьезные, поэтому пришлось замотать ее дополнительно от подмышек до ботинок в одеяло и закрепить его несколькими булавками.
        — Ну на черта это?!  — впервые попыталась выступить Амелия.  — Мне и так жарко, а тут еще…
        — Тебе ближайшие два часа лежать чуть ли не прямо на снегу придется,  — пресек возражения Филипп.  — Застудишь себе все,  — на миг замялся,  — по женской части, потом рожать трудно будет.
        Присел, застегивая последнюю булавку в районе колен, и взглянул снизу вверх — она молчала, только смотрела хмуро.
        — Ну вот, теперь посиди,  — помог ей снова сесть на диван,  — мне тоже нужно собраться. Скажи-ка,  — он заколебался, нащупывая в кармане визитницу,  — тебе марихуана помогла хоть немного?
        — Не знаю… Неподвижно сижу, так вроде чуть-чуть полегче, а шевельнусь — внутри как огнем жжет.
        — Ладно,  — вздохнул он,  — вот тебе еще сигарета.
        Подумал, что хуже ей не будет — по крайней мере, не от этой сигареты.

        Напоследок он все же решил связаться с центром. Нажал на кнопку и внезапно поймал взгляд Амелии — напряженный, словно она хотела что-то спросить и не решалась.
        — Центр, это Робинзон-четыре.
        — Слушаю вас,  — откликнулся Цолль.
        — Я выхожу Вы не забыли мою просьбу насчет «Скорой помощи»?
        — Значит, вы все-таки решили идти.
        — Да.
        — Ну что же…  — Больше спасатель переубеждать его не пытался — заговорил по-деловому: — Если вы не выйдете на шоссе через три часа, начиная с этого момента, спасатели начнут подниматься по склону вам навстречу. Если застрянете где-нибудь в снегу, постарайтесь подать им сигнал, фонариком или — еще лучше — разожгите костер, среди ельника попадается много сухостоя. Спускаясь, держитесь середины склона, не отклоняясь ни вправо, ни влево — так им будет легче вас обнаружить.
        — Спасибо. Я понял.  — Филипп помедлил немного, но все же спросил: — Мистер Трент не звонил?
        — Нет.
        — Бла-бла-бла — свихнуться от тебя можно,  — прокомментировала сбоку Амелия — похоже, очередная выкуренная сигарета уже сказалась.  — И на хрена тебе папашка мой сдался? Я ж тебе говорю, плевать ему…
        — Конец связи!  — быстро сказал он и нажал кнопку — не хотелось, чтобы Цолль слышал это.
        — …на меня с высокой горы!
        — Не бурчи. Сейчас еще спички и фонарик возьму, и пойдем.
        Напоследок он надел на нее куртку с капюшоном. Амелия послушно (лишь разок чертыхнувшись при неловком движении) просунула руки в рукава. Застегнул, окинул ее взглядом.
        Бледная, всего за несколько часов осунувшаяся почти до неузнаваемости; тонкие сосульки волос прилипли ко вспотевшему лбу. И взгляд — лихорадочный, больной…
        Три мили — по снегу, в темноте, без дороги…
        Сейчас еще не поздно все отменить, сказать ей, что он передумал, что надо ждать, как велел Цолль!
        Отменить, и этим, быть может, лишить ее последней надежды…
        А если она умрет оттого, что он решился на эту авантюру?!
        Еще несколько секунд, всего несколько секунд перед тем, как сдвинуться с места…
        — Ну, сможешь дойти или мне тебя отнести?  — улыбнулся Филипп; легонько провел пальцами по бледному лбу, убирая с него пропотевшие прядки.
        — Хе!  — вяло скривилась она.  — Я семьдесят три кило вешу — даже такой бугай, как ты, меня особо не поднимет!
        Он не стал напоминать, что поднимать ее ему уже приходилось не раз; обнял и повел, стараясь не стискивать зубы из-за тихой монотонной ругани, перемежаемой болезненными вздохами. Наверняка это не худшее, что им предстоит сегодня вытерпеть…

        Укладываясь на пластиковый лист, Амелия чуть не упала; издала сдавленный звук, словно поперхнулась криком, но потом стиснула зубы и молча растянулась во весь рост.
        Филипп привязал ее к «санкам» веревкой; присел, поправил капюшон, задержал руку у нее на щеке.
        — Ну, как ты?
        — Ничего, вроде как даже меньше больно,  — усмехнулась невесело.  — Перед смертью хоть на звезды посмотрю.
        — Нет никаких звезд, снег идет!  — (Что она каркает, черт бы ее побрал!)
        — Ну, на елочки…

        Глава двадцать третья

        До склона они добрались быстро, Филипп счел это добрым предзнаменованием. Он старался двигаться как можно плавнее, без толчков; «санки» с негромким шелестом скользили позади, приминая мягкий снег — настолько легко, что веревка, перекинутая через грудь, почти не чувствовалась.
        Проблемы начались на склоне, как раз из-за тех самых елочек, которые в недобрый час помянула Амелия. Над снегом они торчали всего на три-четыре фута, но росли настолько густо, что на лыжах идти было неудобно, куда больше подошли бы снегоступы. Еще хуже было другое — как он ни старался, везти «санки» плавно больше не получалось. Пластиковый лист цеплялся за ветки, дергался то вправо то влево, проскальзывал вперед на пару футов и вновь застревал, словно двигался по ухабистой дороге.
        Филипп не сразу заметил, что к скрежету пластика, скользящего по веткам, примешивается еще какой-то звук; удивился — откуда здесь собака?  — и лишь потом понял, что это еле слышно, тоненько и жалобно поскуливает Амелия.
        Остановился, обернулся. Скулеж мгновенно затих.
        — Эй, ты как там?
        Показалось — или она всхлипнула в ответ?
        Развернуться не дали лыжи, зацепившись за очередные елки. Он расстегнул крепления, вылез из них, сделал пару шагов — и понял, что почти не проваливается. Под пушистым, по щиколотку, ковриком свежевыпавшего снега скрывалась плотная корка, которая спокойно выдерживала его вес.
        Подошел к Амелии, присел, достал фонарик. Когда свет ударил в глаза, она зажмурилась, но Филипп сразу увидел, что лицо все мокрое.
        — Как ты?
        — Двигайся!  — сказала она с рыданием в голосе.  — Шевелись… черт тебя подери!
        — Очень больно?
        — Неважно… давай, пошли!
        Филипп отвел фонарик в сторону.
        — Хорошо, сейчас пойдем. Дай я тебе капюшоном лицо прикрою, а то веткой хлеснуть может.
        — Нет… не хочу лежать тут как в саване!
        Он все-таки надвинул ей капюшон поглубже — почти до самых глаз.

        Едва пластик снова заскрежетал о ветки, как вновь послышалось поскуливание, но Филипп шел, не останавливаясь и не оглядываясь, стараясь отключиться, не замечать этого звука, будто его и нет.
        Зато когда спустя минут десять сзади раздалось негромкое: «Филипп!» — услышал сразу; затормозил, освободился от лыж и подошел к «санкам».
        — Что?
        — Подожди немного. Дай передохнуть — трясет очень, больно от каждого толчка.
        Подтянув под себя полы куртки, он сел, поймал протянувшуюся к нему холодную влажную руку и зажал в ладони.
        — Мы много уже прошли?  — спросила Амелия после паузы.
        — Километра полтора.
        — Филипп…
        — Да?
        — Спасибо тебе… я очень боялась, что ты передумаешь и не пойдешь.
        — Все в порядке.  — Едва ли ей сейчас стоило знать, что решение его было продиктовано не уверенностью в своих силах, а просто отчаянием.
        — Филипп,  — снова позвала она.
        — Ты лучше помолчи, не трать силы.
        Амелия шевельнула рукой, словно отмахиваясь.
        — Ты тут сказал… а я думала, ты знаешь… У меня не может быть детей.
        — Почему?  — вырвалось у Филиппа прежде, чем он сообразил, что ответ напрашивался сам, достаточно было вспомнить рассказ Катрин. Следующие слова подтвердили его догадку:
        — Я сделала аборт, в школе еще. Не в больнице, у одной женщины, которая этим занималась — я не хотела, чтобы кто-нибудь знал. А потом меня на «Скорой» прямо из школы в больницу увезли. Очнулась — вокруг все белое, в животе ноет… я еще подумала — так мне, дуре, и надо… Папаша потом приехал, наорал…
        Еще во время встречи в венском ночном клубе у него возникло чувство, противоположное тому, на которое рассчитывала Катрин — не отвращение к Амелии, а острая жалость к одинокой и стремившейся любой ценой обратить на себя внимание девчонке, какой она была когда-то. Но теперь Филипп понимал, что рана была куда глубже, чем он мог предполагать.
        — …Когда я уже за Гюнтером замужем была, я к врачу ходила. Он и сказал, что у меня детей не будет — вот из-за этого самого. Папаша потом сказал, что да, его врачи еще тогда предупреждали. Я — почему ты, мол, мне об этом не говорил никогда?!  — а он заявил, что ему было неприлично с ребенком о таких вещах говорить. А Гюнтер так и не поверил, сказал, что я с самого начала все знала и его нарочно обманула. А я не знала. Не знала!  — повторила она жалобно, словно пытаясь убедить его.
        — Я понимаю.
        — Не понимаешь ты ничего! Он так красиво ухаживал, цветы дарил, кольцо шикарное на помолвку… Ласковый, внимательный… Я думала, он меня любит. А он потом сказал, что в жизни не женился бы, если бы знал, что я пустышкой окажусь. Так и. сказал — «пустышкой», представляешь?!  — она всхлипнула и замолкла.
        Филипп тоже молчал — да и что тут было говорить?
        — Ты… прости меня,  — плачущим голосом сказала вдруг Амелия, потянула к себе его руку и прижалась к ладони шершавыми горячими губами,  — за сигарету за ту… я не хотела — просто нашло что-то… прости…
        — Брось ты, я об этом уже забыл давно!  — Он и правда не сразу вспомнил, о чем идет речь.
        — Прости… я не хотела… ты меня сейчас тащишь… а я…
        — Перестань! Рано тебе каяться да прощения просить, ты еще лет семьдесят проживешь, не меньше!
        — Филипп…
        Если бы она была здорова, ее можно было бы встряхнуть, еще как-то привести в чувство, но сейчас рука не поднималась.
        — Не плачь, перестань… все в порядке.  — Снял с ветки комок снега, обтер ей залитое слезами лицо.  — Вот так… Сейчас пойдем уже. Все будет хорошо, вот увидишь.
        Амелия вздохнула со всхлипом и кивнула.
        Возвращаясь к лыжам, Филипп топнул ногой. Снежная корка держала. Для проверки топнул сильнее — корка подалась. Но если не топать… он сделал еще несколько шагов — да, вполне можно идти.
        Поставил лыжи вертикально, прислонив их к елке повыше — просто отбросить в сторону не позволила врожденная привычка к порядку.
        Следующий участок пути дался легче — в ельнике стали попадаться большие проплешины. «Санки» по ним двигались почти без толчков, да и идти без лыж действительно оказалось удобнее.
        Когда ельник снова стал гуще и Амелия несколько раз подряд всхлипнула, Филипп остановился сам, не дожидаясь, пока она позовет.
        — Болит сильно?
        — В животе… будто стекло расплавленное…
        — Сейчас мы с тобой еще немного пройдем, потом передохнем. Потерпи, пожалуйста.
        — Ладно,  — почти неслышно сказала она.  — Ладно…
        Наверное, стоило уже дать ей очередную сигарету с марихуаной, чтобы хоть немного приглушить боль, но его сдерживало одно обстоятельство: сигарет оставалось всего две, а склон становился все круче и круче. Возможно, наступит момент, когда везти по нему Амелию будет уже нельзя.
        Вот тогда ей потребуются все силы, вся выдержка… и все сигареты тоже, если они хоть немного помогают.
        Снова остановился Филипп метров через восемьсот. Подошел к Амелии, присел рядом.
        — Сейчас отдохнем. И сигарету заодно выкуришь.
        — Давай…
        Расстегнул куртку — там, во внутреннем кармане, лежала серебряная визитница и коробок спичек. Заодно взглянул на часы — оказывается, прошло полтора часа с тех пор, как они пустились в путь.
        Достал сигарету, хотел прикурить. Амелия тем временем сгребла полную пригоршню снега и, до того как он понял, что она собирается делать, сунула ее в рот.
        — Не смей, простудишься!  — вырвалось у него прежде, чем он понял, что это звучит сейчас глупо, и поправился: — Тебе же нельзя пить.
        — Во рту сухо… мерзко… Все равно помирать — так чего?..
        — Перестань!  — оборвал ее Филипп.  — Какого черта я тебя тащу, если ты помирать собираешься?!
        — Не сердись.
        — Да я не сержусь. Не говори только больше так. На вот тебе сигарету.
        — Ты никогда не спрашивал, почему я за Понтера вышла,  — пару раз глубоко затянувшись, сказала Амелия,  — небось думаешь — деньги, титул…
        Филипп пожал плечами. Он уже давно понял, что хотя именоваться «госпожой баронессой» ей действительно нравилось, но титул в этом браке был для нее не главным. На самом деле ей в то время очень нужен был заботливый и любящий отец, и именно его она, наверняка сама того не сознавая, хотела получить, выходя замуж за человека намного старше себя.
        — …Да какие деньги, у папашки моего этих денег куры не клюют! Уж чего-чего, а денег он мне не жалел, ему всегда проще было чек выписать, чем поговорить со мной лишний раз… Дом этот… знаешь, как я о нем мечтала? Увидела — и сразу влюбилась!..
        На этот раз сигарета подействовала сразу — Амелия то и дело сбивалась с мысли, не всегда можно было понять, о муже она говорит, об отце или еще о ком-то.
        — …Я ему предложила — давай разведемся, в чем проблема-то?! А он не-ет, у него, мол, традиции семейные… католик хренов! Меня не замечал, будто меня и нет, мимо проходил, не здоровался… Ну, я ему, гаду, тоже…
        Филипп отвлекся от ее монолога, прикидывая, сколько еще осталось — выходило никак не меньше километра. Прошло несколько секунд, прежде чем он заметил, что стало тихо — совсем тихо, ни ветерка, ни шороха. Почему-то в голове мелькнуло: «Как в могиле».
        — Эй! Ну как тебе — полегче?  — позвал он, дотронулся до холодной руки.
        Ответа не было…
        — Амелия!  — схватил за плечо, встряхнул, судорожно нашаривая в кармане фонарик.
        Но тут она шевельнулась.
        — Чего ты?
        — Ты не отвечала!
        — Я… отключилась, наверное… Меньше болит… я отключилась… Что, опять… ехать, да?
        — Еще нет.
        — Печет все, жарко…  — Она попыталась расстегнуть куртку. Филипп отвел ее руку, потрогал лоб — температура явно поползла вверх.
        — Послушай меня внимательно. Как следует соберись и послушай.
        — Да,  — ответила Амелия немного более трезвым голосом.
        — Так вот, склон стал круче, и… в общем, на этом пластиковом листе у меня больше не получится тебя везти.  — Филипп набрал побольше воздуха и решительно закончил: — Поэтому дальше я тебя понесу.
        — Как?!
        — На спине. Точнее, на закорках,  — объяснил он, хотя с ее стороны это был скорее возглас удивления, чем вопрос.
        — Ты что, свихнулся?  — спросила Амелия после короткой паузы.  — Думаешь, я такая легонькая?
        — Я справлюсь.  — Он похлопал ее по руке, легонько сжал. Бодро улыбаться нужды не было, в темноте выражения лица все равно не разобрать, поэтому он просто повторил: — Я справлюсь. Дело в другом. Сама понимаешь, на спине ехать — это не на санках, наверняка получится больнее.
        — Да куда уж больнее…  — скорее констатируя факт, чем жалуясь, сказала она.
        — Если почувствуешь, что больше не можешь — скажи мне. Тогда мы остановимся, я зажгу костер, и будем ждать, пока появятся спасатели.
        — В любом случае мне на этом склоне, похоже, подыхать.
        Филипп решил больше не обращать внимания на подобные реплики.
        — Слушай внимательно. Ты должна крепко держаться за меня и говорить. Говори не переставая, все равно, что — плачь, ругайся — не молчи только! Мне нужно знать, что ты не отключилась и не упадешь внезапно. Ты меня поняла?
        — Да.
        Веревку, которой Амелия была привязана к «санкам», пришлось разрезать, распутывать в темноте узлы не было сил. Филипп помог ей встать, чуть поколебался, но, делать нечего, снял одеяло. Повернулся к ней спиной и присел. Почувствовал, как на спину навалилась тяжесть, руки обхватили его за шею — подхватил Амелию под коленки и выпрямился. Короткий сдавленный стон — но она тут же обняла его еще крепче.
        — Ну что — пошли?

        Иногда Филиппу казалось, что этот склон с его тусклой призрачной белизной есть некий прообраз ада — бесконечный, находящийся вне мира обычных людей; что он будет идти по нему вечно и вечно будет чувствовать на спине пригибающую к земле тяжесть и слышать запинающийся, порой всхлипывающий голос.
        — …Серьги мои проиграл… Я не давала, так он мне ухо порвал… Представляешь — ухо порвал, кровищи было… Я ему тоже врезала…
        Он ни в коем случае не мог позволить себе устать настолько, чтобы потерять равновесие хоть на миг. Поэтому две сотни шагов, не больше, потом — передышка.
        — …Я как раз школу закончила… мне жутко не хотелось возвращаться к папаше в поместье. Родители его в шоке были — ему же тогда едва девятнадцать…
        Девяносто восемь… девяносто девять… у той елочки нужно взять правее, лучше, чем через ветки продираться. Сто два…
        — …Он из-за карт с ума сходил. Играл… во что попало играл, а из-за карт вообще сумасшедший делался…
        Сто девяносто… сто девяносто один…
        Ну вот, передышка. Нужно опустить Амелию на снег… осторожно, медленно, стараясь не встряхнуть лишний раз. И все равно она стонет… Расцепила руки, теперь можно лечь на спину, стереть комком снега пот с лица и обернуться к ней.
        — Ну, как ты?
        Вопрос риторический — и так ясно, что плохо…

        Снежная корка выдерживала его одного, семидесятикилограммовая «добавка» на его спине была ей уже не под силу. То одна, то другая нога проваливалась по колено, каждый шаг приходилось рассчитывать, стараясь ступать медленно, всей стопой.
        — …Я все думала, что он меня любит… что поймет, узнает, как мне плохо — и приедет, и меня заберет… А он так и не приехал. А потом приехал и ничего не стал слушать, только кричал, что я ему сплошные проблемы создаю…
        Девяносто семь… девяносто восемь… Пот катился по лицу градом, щипал глаза. Филипп с удовольствием бы избавился от куртки, но этого делать было нельзя — если склон снова станет пологим, она сыграет роль волокуши.
        — …Он поначалу хотел виновного найти… чтобы его, так сказать, справедливому суду предать… Ха! Виновного!.. Да кому я только не давала!.. Выпить, побалдеть, потрахаться… А если я не даю — так на хрен я им нужна?.. Брайан… сволочь, тоже…
        Фразы доносились до него обрывками, словно сквозь слой ваты. В ушах шумело, и все силы уходили на то, чтобы держаться на ногах и делать шаг за шагом. Сто семьдесят три… сто семьдесят четыре…
        Передышка.
        — Ты же понимаешь, что мы не дойдем.
        — Дойдем, обязательно дойдем.  — Некий вид первобытного колдовства: как я скажу, так и будет, так и должно быть.
        — Ты сам не веришь в то, что говоришь.
        — Нам осталось меньше километра.
        — Оставь меня, иди один…
        А может, так и сделать? Без нее он спустится сравнительно быстро, найдет спасателей, поднимется вместе с ними. И найдет ее… вот только живую или мертвую? Одна, на этом белом склоне…
        — Не неси чепухи! Из какого романа ты эту фразу выкопала?
        — Мы не дойдем вместе.
        — Дойдем.

        То ли от боли, то ли от марихуаны мысли Амелии все больше путались; она начинала о чем-то говорить, сбивалась и продолжала уже о другом. Не всегда даже было понятно, о чем речь.
        — …Но я же, правда, не знала!  — Всхлипнула, шмыгнула носом.  — Он так ухаживал красиво, и верхом мы вместе ездили, и цветы дарил…
        Тридцать восемь… Если под снегом окажется какая-то валежина, и он упадет… нет, об этом лучше не думать!
        — …Плавленым стеклом попало… больно очень… Он говорил — финтифлюшки… ему, оказывается, главное — наследник был нужен…
        А если она умрет? Он донесет — а она все равно умрет…

        Следующая остановка…
        — Смотри звезды.
        Ветер разогнал облака, и в просветах виднелось небо. И звезды — большие, неправдоподобно яркие. Казалось, протяни руку — и мохнатый светящийся шарик ляжет на ладонь.
        — Звезды,  — повторила Амелия,  — красиво… А ты говорил, я их больше не увижу.
        — Я этого не говорил.
        — Ты сейчас тоже красивый… Прямо как ангел…
        — Опять бредишь! Сама же не раз уродом называла!
        — Как ангел…  — упрямо покачала она головой. В свете звезд ее бледное лицо казалось неестественно-голубоватым.
        Прикрыла глаза, замолчала. Дышит?! Дышит… тихо, ровно… Кажется, отключилась.
        Ничего, пусть хоть немного отдохнет от боли, скоро идти дальше.

        — …Ты свою девочку не любишь… Она же такая хорошая, и тебя любит… Да если бы у меня такая девочка была — неужели ты думаешь, что я б ее не любила… что бы она ни сделала?!.
        Зачем, почему она вдруг об этом заговорила?! И какое она имеет право вообще говорить об этом — тем более сейчас, когда даже оборвать ее нельзя!
        — …Она не виновата… Постарайся полюбить… пожалуйста. А то с ней может быть, как со мной… Это плохо, когда человека никто не любит…
        Сто пять… Черт возьми, ну, может, она наконец сменит тему?!
        Ноги от непривычной нагрузки болели чем дальше, тем больше, перед глазами то и дело начинали плыть светлые пятна — приходилось притормаживать и, зажмурившись, ждать, пока зрение восстановится.
        Тонкий плачущий голос продолжал ввинчиваться в уши:
        — …Да если бы у меня девочка такая была… Господи, неужели ты думаешь, я такой бы стала?!.. Я бы ее любила!.. И она бы меня любила… Ты не должен так говорить и не должен так… ты же видишь, вот со мной как вышло…
        Бесконечный, бесконечный склон… А может, он уже незаметно проскочил засыпанное снегом шоссе и сейчас идет дальше вниз, неведомо куда?
        — …Я бы ей шарики на елку сделала, каких ни у кого нет… песенки бы ей пела… каждый вечер…
        Пусть говорит, пусть что угодно говорит — лишь бы живой ее дотянуть! Только бы она выдержала!
        Перед глазами снова поплыли пятна — Филипп остановился, закрыл глаза. Ничего, сейчас пройдет. Еще двадцать шагов осталось, потом передышка…
        Открыл — пятна исчезли, лишь одно все еще продолжало неторопливо плыть слева направо.
        Пятно? Свет? Действительно свет? Свет?!
        — …Шарики бы сделала… и ночничок красивый… с рыбками, чтобы ей не страшно спать…  — продолжала свою горестную литанию Амелия.
        — Да подожди ты!  — крикнул он.  — Видишь?!
        — Что?..
        — Свет! Свет внизу, ты видишь?! Движется, вон он! Или мне кажется?!
        — Свет… да…  — Амелия чуть шевельнулась и продолжила уже другим тоном, словно очнувшись от забытья: — Да, вижу! Вижу свет!
        — Это дорога, по ней машина едет! Осталось всего метров двести — видишь?!

        До дороги они добрались на последнем издыхании. Филипп шел без передышек, уже не стараясь беречь силы. Почувствовав под ногами ровную поверхность и увидев следы от шин, он опустил Амелию наземь и рухнул ничком с ней рядом.
        Дошел… Все, дошел!
        Прошло несколько минут, прежде чем он смог шевельнуться. Приподнялся, повернул голову — Амелия смотрела на него в упор.
        — Ну, как ты?
        — Добрались…  — сказала она, вроде бы даже с легким удивлением.
        Филипп медленно сел, огляделся. Никого… Ни света, ни звука мотора. Но он просил, чтобы «Скорая помощь» ездила взад-вперед по дороге — возможно, именно эту машину они и заметили сверху. Значит, скоро должна снова проехать.
        Стащил с себя куртку.
        — Давай-ка, я под тебя подсуну.
        Амелия шевельнулась, пытаясь тоже сесть — он обнял ее, помог.
        — Знаешь, а меньше болит.  — Она замерла, словно прислушиваясь к собственным ощущениям.  — Да, меньше.
        Он надеялся, что не вздрогнул при этих словах; в памяти промелькнули строчки из энциклопедии: «Стихание болей нередко отмечается при переходе болезни в самую тяжелую стадию»…
        — Поцелуй меня,  — сказала она вдруг.
        — Что?  — Филипп не сразу понял, о чем она говорит.
        — Поцелуй меня. Ну один разок — пожалуйста!
        Он откинул ей капюшон, прикоснулся ладонью к щеке. Амелия молча смотрела на него, глаза казались на осунувшемся лице огромными.
        Медленно потянулся к ней, поцеловал — и сам удивился нежности, охватившей его в этот момент. Отстранился, взглянул на нее и снова поцеловал, пытаясь вложить в этот поцелуй все то, что не мог сказать вслух: «Живи! Пожалуйста, выживи, прошу тебя!»
        — Значит, я точно умру,  — жалобно улыбнулась она.  — Ты меня никогда раньше в губы не целовал…
        — Перестань!  — Филипп тоже сумел улыбнуться.  — Ты же видишь, мы уже дошли. А по-настоящему я тебя еще поцелую, когда мы выберемся из всей этой истории.
        И тут, словно в ответ на его слова, вдали мелькнул слабый отблеск.
        — Подожди! Вон… машина!  — Он вскочил — непонятно, откуда взялись силы.
        Машина появилась из-за поворота и начала стремительно приближаться. Филипп сделал несколько шагов, встал посреди дороги и зажмурился от бьющего в глаза света.
        Ближе… ближе… скрип тормозов — и свет, наконец, погас.
        Он открыл глаза — перед ним, метрах в восьми, стоял большой оранжевый грузовик; светились подфарники, сквозь ветровое стекло смутно виднелось лицо водителя. Помахав ему рукой, Филипп медленно пошел к кабине.
        Открылась дверь, мужской голос спросил по-немецки с итальянским акцентом:
        — Эй, что случилось?
        — Там,  — голос сел, едва удавалось говорить громко,  — там женщина, ее нужно в больницу, срочно.
        Водитель спрыгнул вниз — щуплый, невысокий, чуть ли не на голову ниже Филиппа. Спросил деловито:
        — Что, автомобильная катастрофа?  — Оглянулся, ища глазами разбитую машину.
        — Нет, аппендицит. Мы сверху спустились, с горы. Здесь где-то должны спасатели ждать и «Скорая помощь»…

        «Скорую помощь» они увидели километрах в полутора. Машина мирно стояла на обочине рядом с микроавтобусом, возле которого виднелись люди в одинаковых ярко-оранжевых куртках.
        Итальянец притормозил, высунулся из окна и выдал тираду, смысл которой сводился к тому, что больная женщина, из-за которой весь сыр-бор, у него в кабине — и может, кто-нибудь сообразит наконец, вместо того чтобы глаза на него пялить, дорогу к больнице показать?!
        Через полминуты «Скорая помощь», мигая маячком, уже мчалась впереди грузовика, а забравшийся в кабину парамедик колдовал над Амелией — смерил ей пульс, давление, сделал укол в вену.
        Лицо медика было бесстрастно-профессиональным, и Филипп не мог понять, что тот думает об ее состоянии. Да он и не всматривался — смотрел больше на нее, держал за руку и повторял: «Ничего, скоро уже доедем, потерпи!», пока не понял, что она его уже не слышит…

        Глава двадцать четвертая

        Больше Амелия до самой больницы так и не пришла в себя.
        Двое санитаров положили ее на каталку и увезли. А Филипп остался в приемном покое. Ответил на несколько вопросов медсестры, сидевшей за стойкой: полное имя, возраст, нет ли каких-то хронических заболеваний или аллергии, адрес…
        — Она что — правда баронесса?!  — спросил итальянец-водитель грузовика. Филипп и не заметил, что он до сих пор стоит рядом.
        — Да.
        — Дочь барона?!
        — Нет, жена. То есть вдова, барон умер в позапрошлом году.
        — Пройдите в комнату для ожидающих,  — вмешалась сестра за стойкой.  — По коридору прямо, потом на первом повороте налево до конца.
        — Пошли!  — водитель дернул его за рукав.
        — Сейчас, я должен позвонить ее отцу.
        — Ладно, я там пока посижу. Кстати, меня Джино зовут.
        — Филипп.

        По телефону Трента ответил незнакомый женский голос. Филипп удивленно переспросил:
        — Кристина?!  — Обычно трубку брал если не сам миллионер, то его секретарша.
        — Это кабинет мистера Трента. Кто его спрашивает?  — Нет, голос был определенно незнакомый.
        — Филипп Берк.
        — Оставьте, пожалуйста, ваш номер — с вами свяжутся.
        Номер был выгравирован на стенке кабины. Филипп подумал, что хорошо бы еще у кого-нибудь спросить, в каком он городе находится, когда его собеседница вдруг словно поперхнулась и быстро сказала:
        — Подождите минуточку… сейчас…  — И тут же, практически без паузы, заговорил сам Трент: — Слушаю, Берк.
        — Здравствуйте, мистер Трент. Вы получили мое предыдущее сообщение?
        — Да, я только что прилетел с Западного побережья, и мне передали, чтобы я позвонил в Швейцарию насчет дочери. Что с Мелли, что она там опять натворила?!
        — Она в больнице. Скорее всего, аппендицит.
        — А, ч-черт, вот оно что! Кристы нет — я без нее, как без рук. Она бы меня уже давно разыскала, а эта, новенькая… черт…  — Впервые за время их знакомства Трент позволил себе выругаться.  — Как ее состояние? Оперировали уже?
        — Мы недавно совсем добрались до больницы. Дорога была завалена…
        Филипп коротко рассказал о происшедшем — только факты, в том числе и объяснявшие, почему, вопреки мнению Цолля, он все же решился идти к шоссе, не дожидаясь спасателей. В какой-то момент, увидев проходившую мимо женщину, бросил в трубку:
        — Минутку!  — и обратился к ней: — Мадам, простите, как называется это место?
        — Вад-Лоссенская городская больница,  — без малейшего удивления ответила она. Он повторил Тренту название.
        После первой вспышки эмоций миллионер заговорил в своей обычной манере — лаконично и деловито. Сказал под конец:
        — Спасибо. Держите меня в курсе и позвоните, когда закончится операция.

        — Никаких новостей нет,  — доложил Джино, едва Филипп вошел в комнату для ожидающих.
        Он кивнул, сел рядом.
        — Да не волнуйтесь, все будет хорошо,  — сочувственно сказал итальянец.  — Хотя представляю, что бы я чувствовал, если бы моя жена сейчас в таком положении была. Мы год как поженились. Она у меня очень хорошенькая, волосы такие же светлые, как у вас. Хотите кофе? Тут, за углом, автомат есть.
        Джино было двадцать семь лет. Жил он в небольшом городке рядом с Миланом, они с женой купили там квартиру. Взяли ссуду, да и помимо этого влезли в долги, зато квартира была куплена большая — что называется, «на вырост», и с красивым видом из окна.
        «Вырост» — то есть прибавление семейства должно было наступить через месяц. Поскольку Аурелия, жена Джино, плохо переносила беременность, она полгода назад ушла с работы, и теперь семья жила на зарплату Джино, пусть и неплохую, но с учетом ссуды и долгов ее хватало едва-едва. Работал он в мебельной фирме — развозил продукцию по всей Европе, даже в Швеции и Англии довелось побывать. Правда, ничего толком там увидеть не успел: приехал, сгрузился и сразу обратно.
        Все это Джино поведал Филиппу, решив, очевидно, скрасить беседой бесконечно тянущееся время. Говорил он по-немецки, с сильным акцентом; рассказывал со всеми подробностями — даже изобразил в лицах разговор с директором банка, у которого сумел выпросить ссуду на выгодных условиях. Все-таки сходил и принес кофе, возмущенно замахал руками, когда Филипп полез за бумажником.
        Филипп был благодарен ему и за эту болтовню, и за кофе — не потому, что ему так уж хотелось этого кофе, а потому что рядом был человек, которому тоже было не все равно, останется Амелия жива или умрет.
        Он слушал, кивал, даже порой о чем-то спрашивал, поддерживая беседу, но мыслями был далеко от итальянца и от его проблем. Он думал об Амелии, которая где-то в этом же здании, совсем недалеко, сейчас лежала на операционном столе. И немецко-итальянский говорок Джино не мог заглушить сверлившую изнутри голову мысль: «А если она умрет?».

        Она была веселой. И ласковой, и жизнерадостной, и жизнелюбивой.
        И красивой…
        И при этом в глубине души во многом все еще оставалась ребенком — одиноким и мучительно жаждущим внимания к себе; ребенком, которого при желании так просто было разглядеть под высоким ростом и ослепительной внешностью раскованной и бесшабашной баронессы фон Вальрехт.
        Именно что при желании… которого у него не нашлось.
        Все это время она дарила, дарила, дарила ему себя — дарила, ничего не требуя взамен. А он брал предложенное и ее же за это презирал, и обвинял в собственных грехах — что, мол, это она виновата в том, что он изменил Линнет; спал с ней — и при этом ханжески, мерзко смел разыгрывать из себя великого моралиста; нарочно был груб с ней, чтобы больше не приходила — а сам по вечерам прислушивался: не раздадутся ли шаги за дверью.
        А она терпела — и радовалась, и смеялась… И приходила снова и снова, в своем любимом голубом халатике, отсвечивающем серебристыми искорками.
        Почему он все время думает о ней в прошедшем времени?! Ведь она жива, жива! Жива…
        А если она умрет?.. Появится сейчас медсестра, подойдет и скажет: «К сожалению…».
        И не останется ничего — ни их с Амелией споров, ни ссор, ни смеха, ни ощущения раскованности и легкости, которое охватывало Филиппа, когда он обнимал ее; ничего, кроме осиротевшего пустого дома в Мюнхене, полного стеклянных цветов.
        Только вчера вечером она со смехом закидывала его снежками, веселая, как щенок, возилась в снегу и, пригибаясь, убегала от ответного «залпа». Чуть больше суток прошло, а кажется — в другой жизни…
        Все это время, все эти месяцы она давала ему куда больше, чем он в состоянии был понять. Бесила его — и заставляла улыбнуться, огрызалась и смешила — и, возможно, сама не понимая этого, тащила, тащила, тащила обратно в жизнь из той черной тоски, в которую он постепенно погружался.
        А он злился на нее — но даже эта злость на самом деле была выходом из одиночества и тоски, потому что заставляла его почувствовать себя живым.
        И никогда не интересовался тем, что творится на душе у нее самой.
        «Подопечная» — так он ее про себя называл. Не человек со своими сложностями, проблемами, притаившейся в душе болью — подопечная. Как она плакала тогда, ночью в Вене, единственный раз дав этой боли выплеснуться наружу!
        Несколько часов назад, на склоне, Филипп думал лишь об одном: «Дойти! Во что бы то ни стало — дойти…» — и из всего, что говорила Амелия, запомнились лишь отдельные обрывки фраз. Но теперь, задним числом, он понимал, что она рассказывала ему то, что обычно скрывала от всех; рассказывала, пытаясь оправдаться и объяснить, как бы подводя итоги собственной жизни — потому что боялась, что этого так никто никогда и не узнает.
        И торопилась сказать нечто очень важное для нее: чтобы он постарался полюбить малышку Линни, которая ни в чем не виновата…

        Джино поведал о каком-то совершенно особенном соусе для эскалопов, рецепт которого в семье Аурелии передается от матери к дочери, после чего сходил и вновь принес кофе и две упаковки сэндвичей с ветчиной.
        Филиппу есть не хотелось совершенно, даже слегка подташнивало. Сэндвичи казались безвкусными, как мокрый картон, но он продолжал жевать — выбрасывать было неудобно.
        — Может, стоит пойти спросить,  — Джино взглянул на часы,  — вдруг что-то новое скажут?
        То, что прошло больше двух часов, Филипп знал и без него. Если бы все было в порядке, то операция бы, наверное, уже закончилась. Значит, не все в порядке, значит…
        — Да нет, зачем,  — покачал он головой.  — Кончится операция — придут, скажут.
        Итальянец пристально взглянул на него, утешающим тоном заметил:
        — У Аурелии аппендицит вырезали в шестом классе, так у нее теперь даже шрама почти не видно.
        «Неужели со стороны заметно, как мне страшно?» — подумал Филипп.
        Ему действительно было страшно идти куда-то и что-то выяснять… Казалось, пока он сидит здесь, вся жизнь вокруг замерла, но стоит сдвинуться с места, встать — в коридоре раздадутся шаги и медсестра скажет: «К сожалению…»
        «Плохо, когда человека никто не любит. Плохо, плохо…» — тонкий звенящий голос, казалось, до сих пор еле слышно звучал где-то неподалеку.
        Плохо…
        «Поцелуй меня»,  — попросила Амелия там, на дороге. И он поцеловал — может быть, в последний раз в жизни. И в первый… если бы она только знала, как ему хотелось этого порой! Но он упорно отворачивался, когда она тянулась к нему губами, словно поцеловать — значило бы признать, что в их отношениях присутствует что-то, кроме бессмысленной животной похоти.
        И смел упрекать ее, что она была бы плохой матерью! Уж наверное, мать из нее получилась бы куда лучше, чем из него — отец, если даже рождественский подарок дочери он купил лишь после того как она напомнила ему об этом!
        А теперь поздно — поздно что-либо говорить, поздно просить прощения…
        «Ты должен ее любить… пожалуйста…» — наверное, если бы Линнет могла ему сказать что-то, сказала бы то же самое. Разве девочка виновата, что у нее зеленые глаза и материнская улыбка, и порой, когда он на нее смотрит, сжимается сердце? Ведь она действительно часть Линнет, оставленная ему как прощальный подарок!
        Линнет…
        Она и Амелия — полные противоположности. Лишь одно роднит их: любовь к жизни, умение видеть красоту в простом цветке, в летящей птице, в снежинках, в облаках и капельках воды на листе. Видеть — и радоваться этой красоте. И творить красоту.
        Стеклянные цветы, прекрасные и хрупкие, которые могут вечно радовать глаз — а могут разбиться в одно мгновение…
        Неужели это все пропадет, неужели Амелия больше никогда не придет, не скажет: «А я новую вазу сделала. Пошли, посмотришь?!»
        Господи, ну не может же быть так, чтобы одна и та же болезнь отняла у него и вторую любимую женщину!
        Любимую женщину?! Филипп поразился, как легко и естественно вдруг подумались эти слова, будто нечто само собой разумеющееся. Любимую женщину? Амелию?
        Возможно, удивление промелькнуло и на его лице — Джино прервался на середине фразы и спросил:
        — Что?
        Словно в ответ, в коридоре послышались тяжелые шаги — ближе, ближе…
        Из-за угла вывернулся пожилой полусонный санитар с пачкой белья в руках. Филипп перевел дыхание, только сейчас поняв, что на несколько секунд забыл, что нужно дышать.
        И тут дверь, напротив которой они сидели, отворилась, и вышел мужчина средних лет в хирургическом костюме и очках. Взглянул на них с Джино, сказал полувопросительно:
        — Госпожа фон Вальрехт…

        Глава двадцать пятая

        — Да,  — будто подхваченный ветром, Филипп сорвался с места.  — Да, что с ней?!
        — Операция закончилась. Госпожа фон…  — мужчина сделал короткую, буквально секундную паузу, но показалось, что за эту секунду прошла целая жизнь,  — Вальрехт сейчас находится в палате пробуждения, чуть позже ее переведут в хирургическое отделение…
        Умом Филипп понимал, что да, действительно, перед ним стоит врач и говорит, что Амелия жива, что операция прошла успешно. Понимал и не понимал; слишком долго он готовился к самому худшему и теперь не мог отрешиться от нахлынувшего ощущения нереальности происходящего. В ушах шумело, казалось, врач медленно, как при съемке рапидом, открывает рот и издает непонятные звуки: «Оо-оаее-ееиюу-уу…».
        Он сморгнул и мотнул головой, стряхивая морок. Жизнь вокруг снова потекла в обычном темпе.
        — Еще час-полтора, и последствия могли бы быть куда тяжелее,  — продолжал врач.  — Но в данном случае образовавшийся аппендикулярный абсцесс не успел прорваться в брюшную полость.
        Она жива! Жива и будет жить… жива… и будет жить!
        Наверное, надо было улыбаться, но почему-то хотелось плакать…
        — Я могу ее увидеть?
        — Приходите часов в десять утра, к тому времени госпожа фон Вальрехт уже придет в себя и, я полагаю, будет в состоянии принимать посетителей. В пяти минутах езды отсюда есть отель, можете попросить сестру в приемном покое позвонить и заказать вам комнату.
        Он говорил, а Филиппу до сих пор не верилось, что все позади.
        Так просто — приходите в десять, к тому времени она уже проснется. И будет жить, разговаривать, улыбаться. Наверняка поднимет шум из-за перчаток — в кармане его куртки, куда он их сунул, почему-то осталась только одна.
        — Очевидно, ей придется по крайней мере неделю пробыть в больнице,  — закончил медик.  — Но об этом вам лучше завтра поговорить с ее лечащим врачом.
        — Спасибо,  — кивнул Филипп, пожал ему руку.  — Спасибо.  — Обернулся к Джино.  — Пошли?
        — Пойдем, я тебя до отеля подброшу.
        — Ты что — не останешься ночевать?!
        — Да… мне ехать надо,  — на секунду замялся итальянец, с улыбкой махнул рукой.  — Ничего.
        Филипп сразу догадался, в чем дело: если бы не история с Амелией, Джино к рассвету был бы уже в Милане. Внеплановая же ночевка в отеле — это еще одна дыра в их с Аурелией семейном бюджете.
        — Да ты что, куда ты не выспавшись поедешь?! Я так и так комнату буду брать, поехали, у меня переночуешь,  — предложил он.  — И, если честно, мне сейчас одному оставаться не хочется. Выпьем по стаканчику, наверняка там и поесть что-нибудь найдется… ты есть хочешь?
        — Не отказался бы,  — усмехнулся Джино.  — У меня, кстати, в машине тоже найдется кое-что.

        В машине у итальянца нашлась большая булка и фунта полтора ветчины. К этому добавился так называемый «холодный ужин на двоих» — целый поднос закусок в расписных керамических плошечках, единственное, чем отель мог порадовать своих постояльцев в столь поздний час. Точнее, в столь ранний — к тому времени, как они с Джино прибыли туда, было уже почти пять утра.
        Гостиница оказалась неплохая, в уютном старомодно-фольклорном стиле — с вышитыми покрывалами на кроватях, пейзажами на стенах и целым набором разнокалиберных керамических колокольчиков на полке над телевизором. Объявление рядом гласило, что постоялец может забрать с собой, оплатив у портье, любой из этих колокольчиков.
        Но Филиппу было сейчас не до колокольчиков. То ли оттого, что он почти сутки не ел, то ли на нервной почве — но на него накатил вдруг жуткий аппетит.
        Он даже вкуса почти не чувствовал — просто жевал и глотал, стремясь заполнить сосущую пустоту внутри. В мини-баре нашлось несколько бутылочек спиртного и пара банок пива, они тоже пошли в ход.
        Джино явно был голоден не меньше, не чинился и не отставал.
        Они ели и ели: прикончили булку, затем принялись за крекеры из мини-бара. То и дело перезаряжали кофеварку, наливая кофе не в маленькие чашечки, стоявшие рядом с ней, а в стаканы из ванной.
        Порой в памяти Филиппа всплывали странные, вроде бы даже не им произнесенные, а подслушанные где-то слова «любимую женщину» — и каждый раз вместе с ними приходило удивление. Но он упорно повторял самому себе: «Потом! Не сейчас — потом!» А сейчас — очередная бутылочка из минк-бара, ломоть ростбифа с крекером, и можно наконец ни о чем не думать, просто ни о чем…
        Сытость наступила внезапно; еще секунду назад он прикидывал, что съесть прежде — остатки картофельного салата или крекер с сыром — и вдруг почувствовал, что не в состоянии больше проглотить и крошки. Взглянул на Джино — тот сидел, откинувшись в кресле, смотрел полусонными глазами.
        — Вот теперь, пожалуй, и поспать можно!  — усмехнулся Филипп.
        — Аурелия меня убьет,  — лениво пожаловался итальянец.  — Я ей обещал утром приехать, а получается, едва ли к обеду домой попаду.
        — А ты позвони, чтобы она тебя не ждала с утра.
        — Тоже верно.
        Разговаривал Джино долго — объяснял что-то, смеялся. Потом вдруг, ухмыльнувшись, протянул Филиппу трубку:
        — Скажи ей, что ты мужчина.
        — Здравствуйте, Аурелия. Я совершенно точно мужчина,  — подтвердил Филипп, вернул трубку и ушел в спальню.
        Сел на постель, начал раздеваться. Подумал, что надо бы в душ пойти, но сил не было. Сил не было даже на то, чтобы залезть под одеяло.
        Он растянулся поверх покрывала, закрыл глаза. Услышал шаги, голос Джино:
        — Ревнует, дурочка! Считает, что раз она…
        Что именно считает Аурелия, Филипп так и не узнал — внезапно, окончательно и бесповоротно провалился в сон.

        Уехал Джино утром.
        Проснувшись, Филипп обнаружил, что соседняя кровать пуста, осталась лишь записка, в которой итальянец благодарил его за ночлег и желал Амелии скорейшего выздоровления.
        На часах было почти десять.
        Но ведь в десять он, по идее, должен уже быть у Амелии! Вместе с этой мыслью снова накатил страх: вот он придет сейчас в больницу, и ему скажут… скажут, например, что возникло осложнение или еще что-то в этом роде…
        Попытка вскочить не удалась — казалось, в теле не осталось ни одной мышцы, которая бы не ныла. Особенно болели бедра, давал о себе знать вчерашний «кросс» по склону. Медленно, покряхтывая и держась за спинку кровати, Филипп встал, попытался взять себя в руки: хватит паниковать, ведь сказали же ясно, что операция прошла успешно. Все в порядке, через полчаса он уже будет в больнице, позавтракать можно и потом. Разве что кофе сейчас глотнуть.
        Подойдя к кофеварке, он обнаружил, что в стоявшей рядом с ней корзинке не осталось ни одной «подушечки» с кофе. Ладно, кофе тоже можно попить потом…

        В вестибюль больницы он чуть ли не вбежал, но поймав на себе чей-то удивленный взгляд, притормозил и к окошечку с надписью «Справочная» подошел уже нормальным шагом. Сидевшая за стеклянной перегородкой девушка вопросительно взглянула на него.
        — Слушаю вас.
        — Амелия фон Вальрехт,  — сказал Филипп.  — Ночью привезли, с аппендицитом.
        Несколько секунд, пока она смотрела список — несколько ударов сердца…
        — Состояние средней тяжести. Хирургия, второй этаж, двадцать шестая палата,  — оттараторила девушка.
        Значит, все в порядке… он перевел дыхание, улыбнулся.
        — Спасибо.
        Наверное, она прочла на его лице гложущее беспокойство, от которого он никак не мог избавиться, и улыбнулась в ответ.
        — Пожалуйста. Удачи вам!
        Лестница, коридор… Филипп заставлял себя идти нормально, не торопиться. Таблички на дверях: 22… 24… 26!
        Дверь была приоткрыта, и он вошел.
        Кровать стояла почему-то не у стенки, а посреди палаты; Амелия лежала на спине — бледная, с закрытыми глазами.
        «Как в гробу»,  — подумал Филипп и постарался быстрее отогнать эту мысль; подошел ближе.
        Что теперь — разбудить? А может, нельзя?
        Но в этот момент она открыла глаза и хриплым еле слышным голосом сказала:
        — Приветик!
        — Здравствуй.
        В горле почему-то возник комок — ни проглотить, ни слова сказать.
        — Ну, как ты… как себя чувствуешь?
        — Пить очень хочется…
        — Сейчас!  — он выскочил из палаты, быстро, оглядываясь, пошел по коридору.
        За углом обнаружилась стойка, за ней — женщина в белом халате.
        — Двадцать шестая палата, Амелия фон Вальрехт просит попить,  — подойдя, на одном дыхании выпалил Филипп.
        — Ей нельзя пока ни есть, ни пить,  — едва взглянув на него, равнодушно объяснила медсестра.  — Можно только лед сосать понемногу. Подождите.  — Встала, вышла в соседнюю комнату и вернулась с пластиковым стаканчиком, протянула его Филиппу — там лежала круглая плоская ледышка размером с конфету.  — Вот, следующую только через час.

        — Ну куда ты так надолго исчез?!  — Наверное, Амелия хотела сказать это сердито, но получилось жалобное нытье.
        — Пить тебе нельзя — вот, можешь пососать ледышку.
        — Дай!  — Она приоткрыла рот, и Филипп осторожно положил туда льдинку.
        — Не глотай все сразу. Следующую только через час дадут.
        Слышно было, как ледышка постукивает по зубам, пока Амелия сосредоточенно сосет ее. Филипп тем временем подтащил к кровати стул и сел.
        — Ну, как ты все-таки? Болит сильно?
        — Да нет, не очень. Не как вчера,  — скривилась она.  — Вчера я думала, что вообще сдохну. Чего ты так долго не шел? Я с утра здесь лежу, жду, жду, не понимаю, куда ты делся… даже не знаю, сколько сейчас времени.
        — Одиннадцать.  — Он снял часы, положил на тумбочку.  — Вот, пусть у тебя пока побудут. Потом я твои принесу.
        Взял Амелию за руку, она вздохнула и закрыла глаза.
        Любимая женщина… Любимая женщина — это взбалмошное капризное создание? Филипп снова мысленно произнес эти слова и не почувствовал ни отторжения, ни даже удивления.
        — У тебя в стакане больше ничего нет?  — Амелия открыла глаза.
        Он влил ей в рот оставшиеся в стаканчике полчайной ложки жидкости. Она снова успокоенно зажмурилась, но стоило отпустить ее руку, как тут же встрепенулась.
        — Ты что, уже уходишь?!
        — Да не ухожу, не ухожу я! Просто хочу сходить поговорить с твоим врачом, узнать у него, что и как. Потом, после обеда, собираюсь взять напрокат машину и съездить за нашими вещами — может, дорогу уже расчистили.
        — Тогда привези мне мою розовую пижаму!  — Амелия слегка оживилась.  — И китайский халат, мне сказали, что завтра уже вставать разрешат.
        — Привезу.
        — И еще косметичку… и ночной крем с тумбочки! И щетку! У меня волосы жутко спутались, я, наверное, выгляжу, как Чу-чундра!
        Раз она уже об этом думает — значит, дело пошло на поправку, про себя усмехался Филипп.

        Глава двадцать шестая

        Папаша приехал через два дня. Вкатился в палату, даже не постучав — как к себе домой.
        Понятно, что Филипп ему звонил и доложил о происшедшем, но максимум, что Бруни ждала от отца — это какую-нибудь корзину с цветами, из тех, что положено дарить болящим. А он — смотри-ка ты!  — сам, лично явился.
        Честно говоря, она меньше всего ожидала его здесь увидеть — поглядывала на часы и думала, что вот-вот придет Филипп. Но он опаздывал, и Бруни догадывалась, почему: через «не могу» выполнял ее поручение.
        Она попросила его купить ей, в общем-то, всего ничего: парочку любовных романов и шесть пар трусиков. Написала, какую фирму предпочитает, и размер дала — казалось бы, задача пустяковая, но до сих пор было смешно вспомнить, какое кислое лицо у него сделалось.
        Почему-то для мужчин покупка женского белья — задача непосильная и крайне стеснительная. А на самом деле — что тут такого?! Вот она, если бы понадобилось, спокойно бы мужские трусы купила.
        Когда в коридоре послышались тяжелые мужские шаги, она обрадовалась: наконец-то! Но вместо этого на пороге обрисовался папаша — в расстегнутом пальто, с шикарным букетом красно-белых махровых тюльпанов. (Медсестры, небось, будут потом говорить ей: «Ах, какой у вас импозантный отец!»).
        Ухмыльнулся, заметив ее удивление, подошел, поцеловал в щеку.
        — Здравствуй, доченька!
        — Здра… здравствуй!
        Бруни захотелось зажмуриться — авось галлюцинация исчезнет! «Доченькой» папаша называл ее редко и обычно предварял этим обращением какую-то уж очень вопиющую гадость, например: «Доченька, за ворота поместья ты до конца каникул не выйдешь, я уже отдал охране соответствующее распоряжение».
        Но сейчас он выглядел вполне благодушным, даже цветы принес!
        — А где Берк?  — отец огляделся с таким видом, будто ожидал, что Филипп вылезет из шкафа.
        — Скоро придет, наверное.
        — Ну, как ты себя чувствуешь?
        Чувствовала Бруни себя, можно сказать, даже неплохо. Конечно, шов побаливал, вставать и ходить было еще тяжело, смеяться тоже, но до туалета она уже спокойно добиралась без посторонней помощи, а сегодня с утра даже по коридору прошлась. Когда пришел папаша, она как раз обдумывала, как бы уговорить Филиппа свозить ее завтра днем в парикмахерскую.
        Про парикмахерскую она, разумеется, говорить не стала, зато рассказала, что сегодня ей уже разрешили есть твердую пищу, с утра дали кашу со сливками, а на ужин обещали мясное суфле.
        — А когда тебя выпишут?  — поинтересовался он.
        — В понедельник или во вторник. У тебя что — в Швейцарии какие-то дела, что ты решил ко мне заехать?
        — Да нет,  — отец даже вроде как обиделся.  — Я к тебе приехал. Но дела… они, сама знаешь, везде найдутся.
        В детстве Бруни мечтала, чтобы отец хоть немного посидел с ней — не поглядывал на часы, никуда не торопился, сидел и разговаривал о чем-нибудь. А сейчас выходило как-то странно и глупо: было непонятно, о чем говорить.
        Похоже, и он маялся, не зная, что бы еще такое спросить.
        — Как там Кристина поживает?!  — решила она протянуть ему спасительную соломинку.
        — Э-э… хорошо, спасибо…  — Он чуть помедлил.  — А ты что — догадалась?
        — Папа, сколько лет я тебя знаю?  — ухмыльнулась Бруни, повторяя его собственную любимую фразу.  — И что, ты собираешься жениться на ней?
        — Еще не решил,  — папаша тоже усмехнулся.  — Если женюсь — придется искать новую секретаршу, а с Кристой я уже сработался. Сейчас она на две недели в отпуск ушла, так я с дурой этой временной замучался — ничего не знает, ничего найти не может, даже кофе такой, как я люблю, и то сделать не умеет. Да и сама Криста… конечно, я напрямую ей не предлагал — так, намекнул. И почувствовал, что она не очень-то хочет…
        — Что не хочет? Замуж за тебя?  — от удивления у Бруни глаза вылезли на лоб.  — Почему?!
        — Она сказала, что чем скучать дома, пока ее муж трахает очередную секретаршу, лучше быть этой секретаршей,  — смущенно объяснил отец.
        Бруни задохнулась от смеха и тут же, схватившись за живот, Скорчилась от боли. На глазах выступили слезы.
        — Ты что?!  — испугался папаша.  — Болит что-то?!
        — Ни-ичего…  — проскулила она.  — Мне смеяться нельзя…  — Снова хихикнула, не в силах удержаться.
        Ну и Кристина! Сказать такое всемогущему Майклу Э. Тренту! Ее рейтинг в глазах Бруни сразу вырос чуть ли не вдвое.
        — Так и нечего смеяться,  — буркнул отец, но тут же сам рассмеялся.
        В этот момент дверь открылась, и на пороге появился Филипп.
        Лишь на миг на лице его промелькнуло удивление, в следующую секунду оно стало официально-деловитым.
        — Здравствуйте, мистер Трент.
        — Здравствуйте, Берк,  — отец встал ему навстречу, пожал руку.  — Я вижу, вы хорошо заботитесь о моей дочери!  — с улыбкой кивнул на яркий пакет, который Филипп держал в другой руке.
        — Да это… мне не трудно…
        Бруни про себя хихикнула — ей-то он не далее как вчера заявил, что она его совсем загоняла и что такой несносной капризули он в жизни не видел!
        Филипп поставил пакет у изголовья кровати.
        — Ладно, не буду вам мешать…
        Да что же это такое — она его ждала-ждала, а он едва пришел и сразу удрать намылился?! Папаша вот-вот уйдет, и ей потом одной сидеть, скучать?
        Сказать что-либо по этому поводу Бруни не успела — отец опередил.
        — Да нет, мне уже пора ехать.  — Нагнулся к ней, поцеловал.  — Ладно, выздоравливай! Я, наверное, послезавтра еще заеду.
        Она едва успела выговорить «До свидания, папа», как он уже шагнул к двери; выходя, оглянулся.
        — Берк, можно вас на минутку?
        Филипп послушно двинулся следом.
        Остановились они где-то недалеко от двери. Говорили тихо, так что голоса еще можно было кое-как различить, но слова сливались в некое «Бу-бубу-бу».
        «Минутка» длилась довольно долго. Прошло пять минут… семь, Бруни успела подумать и про то, что, похоже, Кристине все-таки не миновать быть миссис Трент номер четыре, и о том, что в субботу приедет Рене (Говорить ей что-то про Теда или лучше не стоит?), а «Бу-бу-бу-бу» за дверью не утихало.
        Наконец не выдержала — встала, взяла щетку и подковыляла к зеркалу, висевшему у двери: и причесаться не помешает, и, авось, заодно удастся услышать, о чем они там говорят. Но различить смогла лишь обрывок фразы: «…май в вашем распоряжении, а с первого июня приступите к работе».
        Сказал это отец. Бруни напряглась и прислушалась, пытаясь разобрать, что ответит Филипп, и тут, словно по закону подлости, папаша заявил: «Пойдемте, проводите меня», и за дверью послышались удаляющиеся шаги.
        Она с досады хлопнула ладонью по стене — да что же это за невезуха!  — и поплелась обратно к кровати.

        Филипп не возвращался долго. Бруни проглядела покупки, которые он принес — трусики он купил такие, как надо, и книги оказались удачные. В другое время она бы обрадовалась, но сейчас ей было не до того.
        Сказанная отцом фраза гвоздем засела в голове. О чем он говорил, догадаться было нетрудно — о новой работе для Филиппа, в Бостоне… или еще где-то. О работе, к которой он должен приступить с первого июня.
        Ну да, все правильно, приехал он в конце апреля — Бруни когда-то обвела этот день в календаре черной рамочкой, пририсовала сбоку морду гориллы и написала «Конец свободе!». Тогда казалось, что год — это очень-очень долго, а сейчас…
        Она представила себе, как Филипп соберет чемодан, выйдет из дома и пойдет по дорожке, потом выйдет за ограду. И она будет знать, что на этот раз он уже не вернется.
        Или ей придется отвезти его в аэропорт? Что ж — оказать ему напоследок такую любезность вполне естественно. Отвезти, проводить, помахать рукой — а потом вернуться домой одной.
        Может, они еще созвонятся и встретятся, когда она прилетит на день рождения отца. А может, и нет…

        Пришел Филипп только через час. Достал из пластиковой сумочки ярко разрисованный бумажный стакан.
        — На вот! Врач сказал, что тебе уже можно.
        Бруни сняла со стакана крышечку и невольно облизнулась — взбитые сливки, да еще с вареньем!
        — Хочешь, я тебе оставлю на донышке?  — великодушно предложила она.
        — Я уже одну порцию съел,  — отмахнулся Филипп.  — Мы с твоим отцом обедали в ресторане, это я оттуда тебе принес.
        Пока она, не торопясь, смакуя каждую ложечку, ела сливки, он устроился на стуле и принялся рассеянно перебирать им же принесенные книги. Чувствовалось, что мысли его блуждают где-то далеко от похождений графинь девятнадцатого века.
        Бруни искоса поглядывала на него: стоит или не стоит спросить про разговор с отцом? Вроде и так все ясно, зачем себе настроение лишний раз портить… Или спросить?
        В последний раз облизав ложку, она поставила стакан на тумбочку и побарабанила Филиппа пальцами по колену.
        — Ау-у!
        Он поднял голову.
        — Я слышала твой разговор с отцом,  — решилась Бруни.  — С первого июня — это у тебя новая работа, да?
        Лицо его сразу стало замкнутым; жесткий, почти сердитый взгляд — всего на миг, потом он отвел глаза.
        — Да.
        — В Бостоне?
        — Да.
        — Значит, ты уедешь?
        — Да,  — на этот раз Филипп чуть промедлил с ответом.  — Мы с твоим отцом в свое время договаривались, что я год… здесь пробуду.
        Все как она и думала…
        — Филипп,  — она дотронулась до его руки,  — ляг ко мне, а?
        — Чего?
        — Ляг ко мне. Просто… ну, поверх одеяла, я тебя почувствовать хочу!
        Все-таки она сумела хоть немного, да перевоспитать его! Полгода назад он сразу бы отказался, еще, небось, ухмыльнулся бы: «Ишь, чего захотела!». А тут только сказал с сомнением:
        — Если кто увидит…
        — А ты дверь запри!
        Колебался он лишь несколько секунд, потом встал, подошел к двери и щелкнул замком. Вернулся и присел на кровать, расшнуровывая ботинки.
        Бруни подвинулась, чтобы ему было побольше места; незаметно перевела дыхание от боли: опять забыла про шов. Филипп растянулся рядом, обнял ее и притянул к себе.
        — Ну что?  — взглянул глаза в глаза.  — Ты ведь всегда своего добиваешься, да?  — словно насмехаясь, только непонятно, над ней или над самим собой, сказал он.  — Вот так!
        И поцеловал.
        Тогда, на дороге, Бруни почти ничего не почувствовала — только что губы у него холодные и шершавые; было слишком больно, чтобы думать о чем-то еще.
        А сейчас, этот его поцелуй она прочувствовала не только губами, каждой жилочкой — и сердцем, сразу заколотившимся где-то в ушах. Господи! Она уже почти год с ним, и до сих пор, стоит почувствовать на спине его большущие руки, кости будто в желе растекаются!
        — У тебя губы от этих сливок сладкие,  — оторвавшись от нее, беззвучно рассмеялся Филипп.
        — Ты хорошо целуешься.
        — Ну, должен же я уметь хоть что-то, если внешность…
        — Не говори так!  — она легонько прижала ему пальцами рот.  — Просто поцелуй еще.
        Следующие несколько минут Бруни сто, тысячу раз пожалела, что она после операции — точнее, именно после такой операции, ведь если бы была сломана рука или даже нога, то можно было бы, наверное, как-то приспособиться. А тут даже попытка прижаться к Филиппу плотнее — и то сразу отозвалась болью, о чем-то большем и мечтать не приходилось.
        И все равно он целовался здорово! Сам, чувствуется, тоже завелся — но потом отстранился, тяжело дыша.
        — Нет, хватит, хватит!  — Придержал ее, не давая придвинуться ближе, и усмехнулся.  — Хорошего понемножку.
        Снова обнял — мягко и ласково, словно утешая. Бруни со вздохом положила голову ему на плечо.
        — Знаешь, я тебя вначале ужасно ненавидела! Мечтала поплыть куда-нибудь на яхте, и чтоб тебя акула сожрала,  — сказала она, сама не зная, зачем, и хихикнула — настолько глупо это прозвучало.
        — Подавилась бы,  — со смешком отозвался Филипп. Провел пальцами по ее щеке, подбородку, словно очерчивая лицо.  — Я тоже помню, как тебя впервые встретил. Ты была взъерошенная вся, платье мятое… и все равно красивая!
        Это было похоже на объяснение в любви. А еще больше — на прощание…
        — А ты можешь не уезжать?  — спросила Бруни безнадежно, заранее зная ответ.
        — Нет,  — он качнул головой.  — Линни скоро три года, ей нужен отец. Понимаешь?
        — Понимаю…
        Филипп шевельнулся, чуть отодвинулся. Она испугалась, что он сейчас встанет и уйдет, как часто делал, когда разговор касался темы, которую ему обсуждать не хотелось, и поспешила сказать первое, что пришло в голову:
        — У меня шрам теперь на животе будет уродский!
        — Наплевать!
        — Я сделаю пластическую операцию.
        Он усмехнулся.
        — На животе, что ли?
        — Да, мне сказали, что это можно будет сделать. Месяца через два, когда все окончательно заживет.
        Ей показалось, что Филипп подумал о том же, о чем и она — что к тому времени он уже будет в Бостоне, но вслух сказал:
        — Я же говорю — наплевать! Главное, что ты жива осталась!
        Поцеловал в висок, в щеку, потерся губами и снова поцеловал. Вот уж действительно, стоило заболеть, чтобы узнать, каким он умеет быть ласковым!
        — Знаешь, я ведь там, на склоне, уверена была, что умру,  — сказала Бруни.  — Сейчас как-то глупо даже об этом вспоминать, но мне тогда очень страшно было… и очень больно. Ты говорил, что все в порядке будет, а я не верила, думала, врешь, чтобы подбодрить.
        Филипп нагнулся ближе, Бруни подумала, что он хочет снова ее поцеловать, но вместо этого он шепнул:
        — Я врал.
        — Что?!  — она не поверила своим ушам.
        — Врал,  — повторил он.  — Я просто не мог больше оставаться в этом доме и смотреть, как ты умираешь от боли.
        — Но ты же…
        — На самом деле я и сам жутко боялся, что ты умрешь на этом склоне. Он вздохнул и пожал плечами, как бы извиняясь за свои слова.  — Но я хотел, чтобы ты верила, что мы дойдем, чтобы у тебя оставалась хоть какая-то надежда.
        — Филипп, ты меня любишь?  — еще секунду назад она ни в коем случае не собиралась это спрашивать — само вырвалось. Тут же опомнилась и пожалела — с него ведь и схамить в ответ станется!
        Но он молчал, и взгляд у него был какой-то напряженный, удивленный… даже вроде бы виноватый. Бруни уже хотела сказать что-нибудь, все равно что, лишь бы «заболтать» этот ненужный вопрос — и тут Филипп вдруг едва заметно кивнул.
        — Да… Да. Хотя этого, наверное, не следовало делать…
        — Чего?  — удивилась она.
        — Ну, любить… и вообще…  — он криво улыбнулся.
        — Потому что ты уедешь?
        — В том числе.
        Пройдет по дорожке, выйдет за ограду, и в доме станет пусто — окончательно и беспросветно пусто…
        Горло перехватило, она вжалась лбом ему в грудь, замотала головой.
        — Я не хочу! Не хочу, не хочу, чтобы ты уезжал!
        Почувствовала на затылке его ладонь — теплую, большую.
        — В жизни, к сожалению, не все бывает так, как хочешь…
        Нудная правильность этого высказывания показалась ей чуть ли не кощунственной.
        — Филипп, ну нельзя же так!  — Она отчаянно вскинула голову.  — Нельзя, это неправильно, несправедливо! Ты меня любишь, и я тоже тебя люблю. Это же так редко бывает, чтобы люди любили друг друга, и что — просто взять и расстаться, будто ничего и не было, и отказаться от всего, что еще может у нас получиться?! Ведь ты же сам этого не хочешь на самом деле — я знаю, что не хочешь!..
        Филипп молча смотрел на нее, и Бруни, как ни пыталась, ничего не могла прочесть по его лицу, заметила лишь, как дрогнули губы, словно он собирался что-то сказать, но в последний момент передумал.
        — Мы должны быть вместе, обязательно! Мы можем жить в Германии — ты, я и Линни, или в Бостоне… или на Западном побережье, во Франции… да где угодно, главное — вместе!  — Она говорила все быстрее и быстрее, боясь, что вот-вот он перебьет ее, скажет «нет», и потом уговаривать будет уже бессмысленно.  — Я понимаю, что я не такая… какой должна быть мать для Линни,  — сглотнула и зажмурилась, чтобы не увидеть в его глазах все то же «нет»,  — но я научусь. Я же еще молодая, я все сумею, у меня все получится! Ведь главное — хотеть, понимаешь?! А я очень хочу!
        Слова кончились как-то внезапно — Бруни набрала воздуха и вдруг поняла, что не знает, что еще можно сказать. Подумала, что сейчас он уже точно что-то возразит, начнет объяснять, почему все не так и в чем она не права.
        Но Филипп по-прежнему молчал. И не убирал теплую ладонь из-под ее головы.
        И тогда, чуть приободрившись, она осторожно открыла глаза и добавила:
        — Только если ты вдруг соберешься на мне жениться — то лучше не сразу, ладно? Мне хочется еще немножечко побыть баронессой.

        Эпилог

        — Привет! Ты королева?  — девочка смотрела на Бруни снизу вверх огромными зелеными глазами — маленькая, в джинсовом комбинезончике с яркой вышивкой и розовой футболочке.
        Вначале, едва завидев Филиппа, она выскочила из песочницы и кинулась к нему, но после того как, подхватив дочку на руки и получив свою порцию объятий и поцелуев, он вновь поставил ее на землю и сказал стесненно: «Ну вот… познакомьтесь…», обратила внимание и на Бруни.
        И задала этот странный вопрос.
        — Ты королева?  — снова спросила девочка.
        — Нет, я баронесса,  — выпалила Бруни первое, что пришло в голову, подумала, что едва ли трехлетний ребенок знает, что такое баронесса — наверное, нужно объяснить… Панически взглянула на Филиппа — он пожал плечами и (показалось, что ли?) едва заметно усмехнулся.
        Но девочку ответ, кажется, удовлетворил — она кивнула, словно решив что-то для себя, и спросила еще:
        — А у тебя корона есть?
        — Нету!  — созналась Бруни.  — Но у меня есть диадема… с бриллиантами.
        Девочка шагнула ближе и улыбнулась очаровательной косенькой улыбкой — правый уголок рта чуть выше левого.
        — А почему ты такая большая?
        — Такая выросла,  — Бруни рассмеялась, но на глазах почему-то выступили слезы. Нагнулась, подхватила девочку на руки.  — Ничего не поделаешь — такая выросла!

        ВНИМАНИЕ!
        ТЕКСТ ПРЕДНАЗНАЧЕН ТОЛЬКО ДЛЯ ПРЕДВАРИТЕЛЬНОГО ОЗНАКОМИТЕЛЬНОГО ЧТЕНИЯ.
        ПОСЛЕ ОЗНАКОМЛЕНИЯ С СОДЕРЖАНИЕМ ДАННОЙ КНИГИ ВАМ СЛЕДУЕТ НЕЗАМЕДЛИТЕЛЬНО ЕЕ УДАЛИТЬ. СОХРАНЯЯ ДАННЫЙ ТЕКСТ ВЫ НЕСЕТЕ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ В СООТВЕТСТВИИ С ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВОМ. ЛЮБОЕ КОММЕРЧЕСКОЕ И ИНОЕ ИСПОЛЬЗОВАНИЕ КРОМЕ ПРЕДВАРИТЕЛЬНОГО ОЗНАКОМЛЕНИЯ ЗАПРЕЩЕНО. ПУБЛИКАЦИЯ ДАННЫХ МАТЕРИАЛОВ НЕ ПРЕСЛЕДУЕТ ЗА СОБОЙ НИКАКОЙ КОММЕРЧЕСКОЙ ВЫГОДЫ. ЭТА КНИГА СПОСОБСТВУЕТ ПРОФЕССИОНАЛЬНОМУ РОСТУ ЧИТАТЕЛЕЙ И ЯВЛЯЕТСЯ РЕКЛАМОЙ БУМАЖНЫХ ИЗДАНИЙ.
        ВСЕ ПРАВА НА ИСХОДНЫЕ МАТЕРИАЛЫ ПРИНАДЛЕЖАТ СООТВЕТСТВУЮЩИМ ОРГАНИЗАЦИЯМ И ЧАСТНЫМ ЛИЦАМ.

        notes

        1

        Linnet (англ.)  — коноплянка.

        2

        Шеллингштрассе — улица в Мюнхене, где расположено много бутиков и антикварных магазинов.

        3

        Травка (жарг.)  — марихуана.

        4

        Тонтон-макуты — тайная полиция гаитянского диктатора Дювалье. Ходили, как правило, в черной одежде и темных очках.

        5

        Belissima (ит.)  — самая красивая, прекраснейшая.

        6

        Колеса (жарг.)  — наркотик в виде таблеток.

        7

        Бриджит Бардо — французская актриса, известная в том числе своими выступлениями в защиту животных.

        8

        Тиффани, Луис Комфорт (1848 —1933)  — знаменитый американский дизайнер. Много работал с декоративным стеклом, изобрел новый способ изготовления витражей.

        9

        «Ангельская пыль» — наркотик, препарат фенциклидина.

        10

        Октоберфест — ежегодный пивной фестиваль в Мюнхене.

        11

        «72» — ночной клуб в Веке.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к