Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Любовные Романы / ДЕЖЗИК / Картленд Барбара: " Голубой Вереск " - читать онлайн

Сохранить .
Голубой вереск Барбара Картленд

        Умный, смелый Иэн Маккрэгган выполнил на своем веку немало секретных дипломатических и шпионских миссий — и даже не подозревал, что сложнейшим из его дел окажется нелепая, запутанная история о редких цветах, украденных у его кузена-садовода!
        Найти таинственного вора не представляется возможным — и помочь Иэну, похоже, может лишь прелестная Мойда Макдональд, девушка, словно бы посланная Судьбой в ответ на его молитвы. Однако, помогая Иэну отыскать похищенное, Мойда, сама того не замечая, похищает у него нечто более ценное — ЕГО СЕРДЦЕ!..

        Барбара Картленд
        Голубой вереск

        Глава 1

        Машина обогнула поворот, и взгляду предстала линия побережья, сливавшаяся вдали с серым горизонтом. На фоне сине-изумрудных морских волн пустынные пески, казалось, отливали золотом. По контрасту с ними вздымавшиеся под облачным небом скалы застыли в фиолетовом величии, суровые и неприступные.
        Пейзаж был настолько прекрасен, что у Иэна перехватило дыхание. Он уже забыл, как красивы шотландские высокогорья в августе, когда над вересковыми пустошами низко летают куропатки.
        Пятнадцать лет он не был в этих краях и вот теперь, возвращаясь домой, ощущал в груди радостное волнение. Он машинально нажал на газ, лишь бы побыстрее добраться до места назначения. Пятнадцать лет — долгий срок, ему в ту пору как раз и было всего пятнадцать.
        Иэн вспомнил, как когда-то по этой же дороге он ехал в Скейг вместе с матерью. Вспомнил и то, как на обратном пути мать своим высоким, резким голосом не переставала повторять, что их оскорбили. Ребенком Иэн побаивался своего двоюродного деда. Что ж, Дункана Маккрэггана и вправду можно было испугаться. Но Иэн не обижался на резкости старика и, как ни старался, не мог посочувствовать матери в ее — как она считала, обоснованном — возмущении.
        Ему стало грустно оттого, что он больше не увидит деда Дункана. Седой, с крупным, похожим на клюв носом и резкими чертами лица, старик производил впечатление патриарха. Иэну было трудно разговаривать с ним и еще труднее отвечать на его отрывистые, заданные, что называется, в лоб, вопросы, но в то же время он искренне восхищался своим родственником. Двоюродный дед Дункан был именно таков, как и полагается шотландскому лэрду,  — глава клана, обитающий за мощными стенами полуразрушенного фамильного замка.
        А вот теперь этот замок принадлежит ему! Впервые с тех пор, как Иэн узнал о смерти деда, он почувствовал некую ответственность. Печальное известие пришло к нему, когда он был на Малайях. Письмо опоздало на три недели, и Иэн был бессилен что-либо поделать.
        Пока еще Иэн не успел осознать, что значила смерть деда лично для него. В последние годы он был настолько поглощен своими делами, что почти забыл о деде Дункане, что подобно одинокому орлу на скалистой вершине обитал в своем горном гнезде. Лишь спустя несколько месяцев мать в своем письме сообщила ему то, что, по идее, Иэн должен был помнить сам.
        «Несколько дней назад в Хэрродсе[1 - Знаменитый лондонский универмаг.  — Примеч. пер.] я случайно встретила твою кузину Изабель, — говорилось в письме.  — Она стала еще больше похожа на чокнутую наседку. Без умолку болтала о тебе, говорила, как замечательно, что теперь ты у нас глава клана, и я тотчас вспомнила, что для тебя есть письмо о замке Скейг. Думаю, тебе придется съездить туда и посмотреть, что еще, кроме развалин, оставил тебе в наследство твой дед».
        Тогда это письмо вызвало у Иэна улыбку. Он догадывался, что за простыми фразами скрывались оскорбленные чувства, которыми его мать по-прежнему была переполнена по отношению к деду Дункану.
        Прошли годы, дед отошел в мир иной, но Беатрис Маккрэгган не из тех людей, кто прощает или забывает обиды.
        С детства Беатрис привыкла к тому, что ей всегда и во всем потакали. Едва дочь американского железнодорожного магната появилась на свет, как добрые феи расстелили перед ней красный ковер, и если про некоторых говорят «родился в рубашке», то у Беатрис в наличии имелся полный гардероб — в прямом и в переносном смысле. Она была красива, умна и настолько богата, что Иэн давно оставил попытки подсчитать состояние матери.
        Куда бы ни ехала Беатрис, она брала с собой целую армию секретарей, адвокатов и верной прислуги самых разных мастей, которые денно и нощно пеклись о ней и о ее делах. Матери следует отдать должное — она мастерски умела держать в подчинении свою вышколенную личную «свиту». Так что Иэну незачем забивать себе голову всякими пустяками, пусть он лучше думает о карьере!
        Знай Беатрис о сокровенных мыслях сына, она бы одобрила их. Это был нормальный, здравый смысл, который мать теоретически поощряла в сыне, но который в жизни ее только раздражал. Конечно же, намерения Иэна вряд ли удивили бы ее, потому что Беатрис уже давно перестала удивляться мыслям и поступкам сына. За всю свою жизнь она проиграла одно-единственное сражение: Беатрис не позволили дать ее единственному ребенку то воспитание, которое она считала разумным и современным.
        Отец Иэна, мягкий, простой в общении человек, безумно любивший свою красавицу жену, уступал ей во всех вопросах, кроме этого. Сын, сказал он, должен получить традиционное английское образование, и он не допустит, чтобы Иэну забивали голову американскими идеями. Беатрис пыталась было спорить с мужем, но с таким же успехом она могла убеждать Сфинкса. В конце концов у нее хватило ума — и женской интуиции — принять неизбежное.
        В восемь лет мальчика отправили в начальную школу, а затем, незадолго до того, как ему исполнилась четырнадцать,  — в Итон, где в свое время учился его отец. Мать периодически уезжала в Америку, но Иэн никогда не сопровождал ее в путешествиях. Вместо этого он проводил каникулы в сельской части Англии, катаясь верхом, охотясь и рыбача с отцом. Правда, в столь юном возрасте он едва ли осознавал, что его беззаботная жизнь оплачена американскими долларами.
        И только повзрослев, он понял, как тяжело переживала мать эту его независимость от нее, но было уже поздно. Иэн уже решил, как хотел бы прожить свою жизнь, и тот факт, что у него много денег, особенно не влиял на его планы.
        Последние военные годы дали ему возможность показать свой интеллект и храбрость, и по окончании войны он уже имел репутацию необычайно умного молодого человека. В последующие годы он путешествовал по всему миру с конференции на конференцию, по горячим точкам, давая консультации, и к его мнению прислушивались люди гораздо старше его и часто намного более опытные. Официально Иэн числился в военном министерстве, но его полномочия распространялись далеко за пределы его звания.
        В Мэйфэре ходили слухи, что он работает в самой секретной части Секретной службы. Его имя нередко упоминалось в министерстве иностранных дел, когда требовалось разрешить некоторые дипломатические затруднения. Неудивительно, что через несколько недель после своего тридцатилетия Иэн Маккрэгган внезапно почувствовал усталость.
        Ему беспрестанно приходилось перемещаться из одного полушария в другое на специальных самолетах, поездах, кораблях и бронированных машинах. Однажды ему за день пришлось говорить на шести языках. Дело кончилось тем, что он был вынужден три часа объясняться с переводчиками, которые неизменно раздражали его своей непонятливостью и некомпетентностью.
        Но даже и тогда он не стал бы просить об отпуске, если бы не простая и чрезвычайно глупая ошибка в рапорте о его последней миссии. Его шеф обратил на это внимание и рассмеялся, а вот Иэну было не до смеха.
        — О боже, сэр! Неужели я мог такое написать?  — спросил он.
        — Да не переживай ты,  — ответил шеф.  — Ничего страшного не произошло.
        — Мог случиться международный скандал,  — сказал Иэн.
        Шеф задумчиво посмотрел на своего подчиненного.
        — Когда ты в последний раз был в отпуске?  — поинтересовался он.  — Нет, не говори ничего. Я знаю ответ. Тебе уже давно пора отдохнуть. Мне известно, что тебя хотят отправить в Японию, но с этим можно подождать. Возьми отпуск на месяц, а лучше на два. Не забывай, что ты молод. Напейся, можешь жениться, делай все, что хочется, черт возьми! И относись к жизни проще.
        Иэн подумал, что его шеф немного выпил, но, придя домой и усевшись в кресло, понял, что и впрямь чертовски устал. За последние недели, месяцы — а может, годы?  — у него не было ни единой свободной минуты, чтобы расслабиться, подумать о себе, попредаваться радостям жизни.
        Иэн попытался вспомнить, когда он в последний раз ходил в ресторан с девушкой, но, так и не вспомнив, рассмеялся и решил позвонить матери.
        Они уже давно договорились, что будут жить отдельно, но близко друг к другу. Беатрис приобрела две роскошные квартиры на Гровнэр-сквер, в одном и том же доме, но на разных этажах.
        Они могли видеться так часто, как им хотелось, но в своих домашних делах они не пересекались.
        Все началось с разговора Иэна и Беатрис. Он сообщил матери, что взял отпуск, и та восторженно воскликнула:
        — Замечательно, дорогой! Это как раз вовремя. Сейчас самый веселый сезон за все послевоенные годы!
        — Какой еще сезон?  — спросил Иэн.
        — Не говори глупостей. Ты же отлично понимаешь, что я имею в виду.
        — Надеюсь, ты имеешь в виду не долги, а также не Итон с Хэрроу и не Хенли[2 - Знаменитая регата на р. Темзе.  — Примеч. пер.]?  — с опаской поинтересовался Иэн.
        Мать рассмеялась:
        — Приходи на обед, и я тебе обо всем расскажу.
        Иэн принял приглашение и встретил там Линетт. У матери собралось и множество других гостей. Беатрис обожала устраивать грандиозные вечеринки, но запомнилась ему только Линетт, ее большие голубые глаза и мягкие пепельно-русые волосы, обрамлявшие ее милое лицо.
        — Я уже начала думать, что ты существуешь только в сказках,  — тихо произнесла она, и голос ее слегка дрогнул. Эта манера придавала глубину и серьезность всему, что она говорила.
        — Почему?  — спросил он.
        — Потому что о тебе столько говорят, но никто тебя не видел. Твоя мать устраивает такие замечательные вечеринки, приглашает столько гостей. А ты никогда не приходишь.
        — Но сегодня я пришел,  — напомнил он.
        — Да-да, я знаю.
        Она как-то странно посмотрела на него. В своей жизни Иэн смотрел в глаза многих женщин — обычно на то имелся иной повод, помимо того, что перед ним была женщина. Иэн давно понял, что тайны чужой страны могут быть раскрыты нежным шепотом или когда две головы лежат на одной подушке. В жизни Иэна были женщины — много женщин,  — но сейчас он мог подумать только о себе, а не о том, что еще способна предложить ему женщина помимо приглашения алых губ.
        — Давай сходим куда-нибудь потанцевать,  — предложил он Линетт и сам себе удивился — он ведь настолько устал, что, казалось, единственным его желанием было поскорее лечь спать.
        — А твоя мать не будет против?  — спросила Линетт. Это был чисто формальный вопрос. Они оба знали, что могут делать все, что им захочется, и в то же время было нечто волнующее в мысли о тайном «побеге». Для человека, чья жизнь в последние пять лет была сплошным отчаянным приключением, раствориться в теплой летней ночи, поймать такси и отправиться в ночной клуб — это уже сродни авантюре.
        За столиком, па котором горела лампа в розовом абажуре, Иэн положил свою руку на руку Линетт.
        — Расскажи что-нибудь о себе,  — попросил он и вдруг почувствовал, что слова не нужны.
        Глаза Линетт сказали больше, чем можно было выразить словами, а ее полные алые губы, казалось, жаждали поцелуя.
        Ему хотелось поцеловать ее без дальнейших предисловий. Ему хотелось заключить в объятия ее мягкое, женственное тело.
        — Я так давно мечтала познакомиться с тобой,  — прошептала Линетт.
        — Ну, вот ты и…
        Он ждал ее ответа.
        — Я рада… а ты?
        Он ответил не сразу, и она опустила взгляд.
        — Я даже боюсь сказать, как я рад.
        — Боишься?  — Это слово удивило ее.
        — Боюсь, что скажу слишком много и ты испугаешься… или, что еще хуже, разозлишься!
        Линетт глубоко вздохнула:
        — Не думаю, что я… разозлюсь.
        Оркестр играл в унисон с их зарождавшимся чувством. В танце прижимая к себе Линетт, Иэн вдыхал нежный аромат ее волос. Это был сказочный, волшебный вечер.

        Ведя машину по прибрежной дороге на севере графства Сазэрленд, Иэн досадовал, что рядом с ним нет возлюбленной. Как он мечтал показать Линетт эту часть страны. Он бы сделал это с гордостью человека, который демонстрирует любимой свои владения.
        Здесь были его корни, это земля его предков. Забавно, подумал он,  — за столько лет он почти не вспоминал замок Скейг или своего двоюродного деда, но вот сейчас он чувствовал, что возвращается домой. Домой.
        Будь с ним сейчас Линетт, размышлял Иэн, он сообщил бы ей названия гор, что возвышались вдали над пустошью.
        Он пересек серый каменный мост через реку Брора; еще несколько миль, и он увидит, как в море, журча, впадают серебристые воды Скейг.
        Замок Скейг стоял в верхнем конце ущелья. Предки Иэна возвели его в стратегическом месте, на берегу озера, откуда легко было заметить приближение врага. Здесь клан Маккрэгганов, некогда сильный и могущественный, в течение столетий защищал свои владения, вызывая зависть и ненависть своих менее удачливых соседей.
        В шестнадцатом веке Маккрэгганы потерпели поражение из-за коварного предательства, и сейчас представителей клана можно было пересчитать по пальцам. Но Маккрэгганы внесли достойную лепту в историю Шотландии, и потому Иэн был невероятно горд тем, что ему выпала честь стать главой клана.
        Да, жаль, что он не взял с собой Линетт. Они бы вместе подъехали к замку, и она разделила бы с ним его гордость: «Это мое, моя собственность по традиции и по праву».
        Как гордился бы его отец, добавил он про себя. Иэн отлично понимал, какие преимущества давало ему состояние матери, и все же, как истинный шотландец, был рад, что своим шотландским наследством он обязан исключительно отцу.
        Как часто он ощущал, что за природной сдержанностью отца кроется ущемленная гордость или даже неловкость, что ему приходится жить на деньги жены. У отца был небольшой собственный доход, но, как однажды в гневе заявила Беатрис, этих денег не хватит ему даже на сигареты.
        Юэн Маккрэгган не имел привычки жаловаться. Он женился на Беатрис Стивенсон по любви и никогда об этом не пожалел. Однако Иэн знал это унизительное чувство зависимости и радовался, что Скейг — наследство именно по отцовской линии.
        Тем не менее он ничуть не удивился, когда его мать обнаружила, что в придачу к титулу лэрда полагается еще и баронство.
        После смерти деда Дункана она вытащила фамильные документы, которые отец Иэна не трогал и хранил в коробке. Беатрис выяснила, что геральдические знаки не регистрировались в течение двух столетий, но баронство еще можно вернуть, если подать прошение в соответствующие инстанции.
        — Дорогой, Линетт хотелось бы иметь титул,  — заметила Беатрис, и Иэн не мог удержаться от ответной колкости:
        — И тебе тоже!
        — Ну почему я не знала об этом, когда был жив твой отец!  — вздохнула Беатрис.  — Но какая мне была бы от этого польза, все равно ведь он предназначался твоему двоюродному деду как главе семьи. Будь он женат и имей детей, тебе ничего не досталось бы!
        — А я и так еще не получил его,  — напомнил Иэн.  — На это нужно время. Кстати, возможно, будет еще немало затруднений, о которых мы даже не подозреваем.
        — Баронство определенно есть в генеалогическом древе и в фамильных документах,  — с уверенностью произнесла Беатрис.  — Я узнала, что прошение следует подавать лорду Лайону из Геральдической комиссии в Эдинбурге. Мы заедем к нему посоветоваться по дороге в Скейг.
        Когда Беатрис намеревалась что-либо сделать, спорить с ней было бесполезно, и потому Иэн, поглощенный мыслями о Линетт, решил предоставить матери возможность действовать по своему усмотрению. Они втроем поехали в Эдинбург, где Иэн оставил их, а сам отправился в замок, чтобы сделать необходимые приготовления к их приезду.
        — Я хочу, чтобы ты полюбила Скейг, дорогая,  — сказал он Линетт перед отъездом.
        — Уверена, что полюблю его не меньше, чем ты,  — ответила она, но Иэну показалось, что голос прозвучал чересчур игриво и легкомысленно.
        Даже самому себе он боялся признаться в своем опасении: вдруг Линетт не понравится Шотландия и она предпочтет жить исключительно в Лондоне.
        — Я сделаю так, что ты полюбишь Скейг,  — решительно произнес Иэн. Линетт удивленно взглянула на него, но ее возражения были бессильны против его настойчивых губ. Он поцеловал ее с чувством человека, вознамерившегося быть хозяином.
        — Иэн! Прекрати, дорогой!
        Линетт попыталась оттолкнуть его, но Иэн только рассмеялся.
        — Я заставлю тебя делать то, что я хочу,  — подразнил он ее, и Линетт поняла, что сопротивление бесполезно.

        Иэн уже доехал до того места, где дорога сворачивала от берега к долине Скейг, и лишь потом вспомнил, что, возможно, подобраться к замку будет трудно.
        — Даже не представляю себе, что там могло произойти за это время,  — как-то сказала ему мать.  — Мое последнее письмо к агенту по недвижимости, мистеру Скотту, вернулось ко мне с пометкой «Адресат выбыл».
        — Кто такой мистер Скотт? Я его знаю?  — поинтересовался Иэн.
        — Это он сообщил нам о смерти твоего деда,  — ответила Беатрис.  — По крайней мере он написал тебе, а твой секретарь принес то письмо мне, поскольку ты был на Востоке, но никто не знал, где именно. Конечно же, я послала венок, а затем написала мистеру Скотту, попросив его сообщить нам, что там решили насчет замка. Я объяснила ему, что тебя некоторое время не будет, и поинтересовалась, есть ли там слуги, которым нужно платить, и какая на это нужна сумма.
        — Всем этим, конечно же, занимались адвокаты деда Дункана?  — спросил Иэн.
        — Нет, адвокатом твоего деда был квалифицированный юрист, отец мистера Скотта. Когда он умер, агентом по недвижимости стал Скотт-младший. Других адвокатов не было.
        — Значит, все дела сосредоточены в руках этого Скотта?
        — Полагаю, что так. Это меня и беспокоит. Он прислал мне письмо с просьбой о деньгах, чтобы заплатить смотрителям. Я послала ему тысячу фунтов. У меня было подтверждение, но никакой другой информации. Через два месяца я написала снова, но мое письмо вернулось с пометкой «Адресат выбыл».
        — Но хоть кто-нибудь смотрит за замком?  — спросил Иэн.
        — Понятия не имею,  — пожала плечами мать.  — Я решила подождать, пока ты приедешь и сам все выяснишь. Тем более что у меня была уйма других дел. Не могла же я решать еще и эту проблему.
        — Конечно, нет,  — ответил Иэн.
        Будь он в тот момент в Англии, он бы обязательно приехал на похороны деда. И не его вина, что он не смог там присутствовать. Иэна беспокоил вопрос о том, что же произошло с замком за те семь месяцев, что прошли после смерти деда в январе.
        Дорога к долине была извилистой и неровной, и ему пришлось сбавить скорость. Иэн заметил, что вода в реке была высокой — на удивление высокой для этого времени года. Здесь должен хорошо ловиться лосось, подумалось Иэну. Он вспомнил, с каким упрямством дед запрещал рыбачить в реке Скейг, даже когда стал слишком стар, чтобы самому ходить на рыбалку.
        Властный и упрямый как осел, когда это требовалось, Дункан Маккрэгган клялся, что никогда не позволит, чтобы эти чертовы Зассенахи[3 - Имеется в виду королевская династия.  — Примеч. пер.] ловили рыбу в его реке. И даже если найдутся шотландцы достаточно богатые, чтобы платить ему за такое право, будь он проклят, если он захочет иметь с ними дело. И поэтому лэрд Скейга один ловил рыбу в своей собственной реке или со своими друзьями. Наверное, в последние месяцы браконьерам здесь было полное раздолье, решил Иэн, вспомнив газетные статьи о браконьерстве в горах на севере Шотландии. Этот вопрос даже не раз поднимался в парламенте.
        Сегодня на берегах реки рыбаков не было видно; дорога, извиваясь, поднималась все выше в горы, и наконец взгляду Иэна предстал замок. Неухоженный и почерневший от времени, он стоял на берегу горного озера. За ним простирались болота, а небольшой еловый лес защищал его от северных ветров. С дороги были видны только развалины. Часть замка была отстроена заново в конце восемнадцатого века, но ее отсюда не было видно.
        У подножия длинного крутого спуска, по которому можно было подъехать к замку, приютились несколько домов, составляющих деревушку Скейг — три лавчонки, домик приходского священника, школа, десяток уродливых домишек из серого камня и аляповатый особнячок, в котором, насколько помнил Иэн, обитал местный лекарь. Иэн заметил и несколько новых домов — они были построены за время его отсутствия, но в остальном ничего особенно не изменилось.
        На какое-то мгновение он подумал, что не лучше ли ему остановиться и спросить, есть ли кто-нибудь в замке и что случилось с мистером Скоттом, но затем передумал. Вначале лучше проверить в замок самому.
        Им овладело желание вновь увидеть эти старые стены. В детстве замок казался ему таким прекрасным и загадочным, что Иэн опасался, как бы Скейг не утратил в его глазах свое былое очарование!
        Вода в озере была необычайно синей, и по контрасту замок выглядел темным и пугающим. Железные ворота заржавели и явно нуждались в покраске; одна их часть была сорвана с петель, а каменный столб валялся на земле, разбитый вдребезги.
        Иэн подъехал к воротам и увидел нечто, что заставило его нажать на газ. Объявление — аккуратно написанное от руки крупными печатными буквами красным карандашом на листе белой бумаги. Оно было прикреплено к доске, веревкой привязанной к железным воротам.
        «Замок Скейг — открыт для посетителей ежедневно с 14.00 до 18.00. Плата за вход — 6 пенсов»,  — гласило оно. Несколько секунд Иэн растерянно смотрел на лист бумаги, внимательно читая, как будто это была депеша военного министерства, Нахмурившись, он повел машину по ухабистой дороге к развалинам замка. Въехав в широкий двор перед входной готической аркой, Иэн увидел, что там припаркованы три машины.
        Он нарочно поставил свою собственную на противоположной стороне, словно подчеркивая, что он здесь один, и, выйдя наружу, осмотрелся по сторонам. Что же стало с обитателями замка? Иэн хорошо помнил, что жилое крыло располагалось с западной стороны, но три пустых машины были припаркованы возле развалин. В них, он был уверен, приехали туристы, заплатившие шесть пенсов за экскурсию по его владениям.
        Иэн закурил сигарету, как будто для того, чтобы дать себе время немного поразмышлять, а затем, направился к зданию. Неожиданно он увидел в дверном проеме стол, а рядом с ним — невысокую фигурку. Ему пришлось сделать еще несколько шагов, чтобы отчетливо разглядеть: стол был поставлен под аркой, защищавшей от резкого ветра, что дул с озера.
        Теперь Иэн понял, что это прилавок. На белой скатерти были аккуратно разложены пучки салата, два огурца и несколько зеленых, неспелых яблок. Рядом лежало полдюжины связанных лентой пучков белого вереска, а впереди, на большой белой тарелке,  — лосось. Рыба была аккуратно разрезана на небольшие кусочки, а на клочке бумаги значилось «Свежий лосось, пять шиллингов за фунт».
        Иэн озадаченно рассматривал содержимое прилавка, но в следующий момент раздались голоса, и из двери вышли трое или четверо женщин.
        — Белый вереск!  — воскликнула одна из них.  — Надо купить: он приносит удачу.
        — Думаешь, он поможет мне выиграть в лотерею?  — спросила другая.
        — Не говори глупостей, Элис! Я собираюсь купить немного лосося для матери. Она любит к чаю бутерброд с лососиной.
        — Пять шиллингов!  — всплеснула руками третья.  — Дороговато, не правда ли? Но я куплю кусочек для тети Доры. Интересно, не будет ли дешевле, если купить два фунта?
        С этими словами она повернулась к маленькой фигурке за прилавком, и теперь Иэн разглядел, что это маленький мальчик — рыжеволосый, веснушчатый, в линялом килте и зеленом свитере.
        — Если берете два фунта, тогда девять с половиной шиллингов,  — медленно ответил он.
        — Получается, что скидка всего лишь в шесть пенсов,  — сказала одна из женщин.
        — Такого лосося вы ни в одном магазине не купите,  — ответил мальчик.  — Он совсем свежий, утром поймали.
        — Сегодня утром?  — переспросила женщина.
        — Да. Он весил шесть фунтов.
        — На вид хорош,  — признала покупательница.  — Давай, Глэдис, выкладывай свои шиллинги, и я тоже. Мы возьмем два фунта. Мальчик, можешь завернуть все вместе.
        Из-за своего стула мальчик достал газету, ловко завернул рыбу и, взяв у женщин деньги, внимательно пересчитал.
        — Хорошо,  — улыбнувшись, произнес он.  — А не желаете купить белого вереска?
        — Какой опытный маленький продавец!  — рассмеялась одна из женщин.  — Да, я куплю немного.
        Мальчик вручил ей пучок, взял шестипенсовик и положил все деньги в старую коробку из-под сигарет. После того, как женщины ушли, он взглянул на стоявшего неподалеку Иэна.
        — Хотите пройти в замок?  — спросил он.
        — Насколько я понимаю, за эту привилегию нужно заплатить шесть пенсов.
        — Верно,  — ответил мальчик.  — Вы можете заплатить мне.
        — Кто-нибудь покажет мне замок?
        — Моя… моя… там есть экскурсовод,  — сказал мальчик.
        У нее там сейчас две группы, но она покажет вам все, что вы пропустили.
        — Спасибо,  — ответил Иэн.
        Он заплатил шесть пенсов и прошел в замок.
        Крыша отсутствовала, но все четыре стены были на месте. Было нетрудно заметить, где когда-то был настелен пол, а в одном месте в углу виднелись останки винтовой лестницы, а также то, что осталось от почерневшего камина, и множество пустых окон и дверей, свидетельствовавших о том, что когда-то это было внушительных размеров здание.
        Иэн посмотрел в дальний угол комнаты. Пол под ногами растрескался и порос травой. Иэн заметил группу людей — двух курящих трубки мужчин в твидовых кепках, четырех женщин и нескольких детей, сосущих конфеты или жующих жвачки. Один ребенок уронил яркий леденец на палочке и громко расплакался. Мать подняла его, вытерла перчаткой и вновь засунула малышу в рот.
        Все они кругом обступили и внимательно слушали какую-то девушку — наверняка ту самую, которую мальчик назвал экскурсоводом, решил Иэн. Он подошел поближе, чтобы лучше ее рассмотреть. Она была невысокая и темноволосая, а ее голос, заметил он, был непривычно низким и глубоким для женщины. В нем чувствовалась легкая усмешка, и хотя внутри него все кипело от негодования, Иэн начал слушать ее рассказ.
        — В 1437 году именно из этой комнаты Малкольм Маккрэгган, глава клана Маккрэгганов, заметил приближение викингов,  — рассказывала она.  — Они переплыли Северное море на своих резных раскрашенных кораблях, чтобы разграбить страну, увезти с собой молодых женщин и уничтожить все, что они не могли захватить.
        Малкольм Маккрэгган вознамерился дать им отпор. Он созвал весь свой клан — всех, кого мог вместить замок. Они привели с собой коров и овец, забаррикадировали двери и держались до последнего. Маккрэгганы отстреливались со стен, и после осады, которая длилась месяц, когда викинги трижды поджигали замок, Малкольм Маккрэгган победил. Викинги вернулись в свою страну, захватив скот и молодых женщин из многих других кланов, но у Маккрэгганов они не смогли взять ничего.
        — Подумать только!  — воскликнул один из слушателей.
        — Против такой орды им пригодилась бы атомная бомба,  — шутливо заметил другой.
        Все дружно засмеялись.
        — Думаю, вы уже все осмотрели,  — сказала темноволосая девушка.  — Надеюсь, вам здесь понравилось и вы приедете сюда снова или посоветуете посетить этот замок своим друзьям.
        — Непременно,  — сказала одна из женщин и направилась к машинам.
        Экскурсовод на минуту остановилась, глядя вслед расходящейся группе, а затем, заметив, что на нее смотрит Иэн, направилась к нему. Она красива, решил он, рассматривая девушку; у нее была очень светлая кожа, золотисто-карие глаза и высокие скулы. Гордая осанка свидетельствовала о благородном происхождении.
        Да, она хорошенькая, подумал Иэн. Интересно, кто же она такая. Девушка была одета в клетчатую юбку, белую блузку и зеленый кардиган. Немного старомодно, и тем не менее эта ее одежда удивительно гармонировала с серыми стенами, поросшими травой камнями и плывущими в голубом небе белыми облаками. Эта девушка была частью Шотландии, частью самого Скейга, и все же она не имела права находиться здесь. Ее внешность на мгновение смягчила сердце Иэна, но он вновь почувствовал приступ гнева. Однако подождал, пока она не подойдет поближе.
        — Хотите осмотреть замок?
        — Нет!
        Услышав его односложный, резкий ответ, девушка удивлено подняла брови. Она ничего не сказала, лишь вопросительно заглянула в его глаза.
        — Мое имя Иэн Маккрэгган,  — сказал он.
        Он увидел, как глаза девушки широко раскрылись от удивления, а лицо залила краска.
        — Иэн Маккрэгган!  — повторила она.
        — Из замка Скэйг,  — добавил он.
        На мгновение он решил, что сейчас она все ему объяснит; девушка собралась было что-то сказать, но затем резко передумала.
        — Уже шесть,  — произнесла она, взглянув на наручные часы.  — Сейчас я закрою замок, и затем мы поговорим.
        — Неплохая идея,  — мрачно заметил Иэн.
        Она повернулась и позвала:
        — Кэти! Кэти!
        К ней, пританцовывая на бегу, подбежала маленькая девочка с ярко-рыжими волосами. Лет шести, предположил Иэн.
        — Скажи Хэмишу повесить объявление «Закрыто»,  — попросила девушка.
        — Уже пора?  — спросила Кэти.
        — Да, уже шесть часов.
        — Сейчас пойду и скажу Хэмишу.
        Она побежала к прилавку. Девушка взглянула на Иэна.
        — Пройдемте сюда,  — сказала она.
        Иэн знал, куда она его ведет.
        — В замок?  — спросил он.
        — Мы сможем там поговорить,  — ответила девушка.
        — Значит, у вас есть ключи,  — заметил Иэн.
        — Да, у меня есть ключи.
        Девушка шла на несколько шагов впереди. Она отличалась хрупким телосложением. Иэн заметил, какие изящные у нее руки и лодыжки. Нет, это, должно быть, истинная леди, но кто она такая? Как она здесь оказалась? Он размышлял над этими вопросами, следуя за ней через развалины к проезду рядом с озером.
        Замок был аккуратно пристроен к развалинам; для этого использовали одну стену старого здания, и новый замок выглядел в своем роде не менее загадочно. Там были башни и узкие окна; с одной стороны располагалась большая башня с часами, а в центре — широкие ступени, ведущие к огромной, обитой железом входной двери. Замок выглядел внушительно. Иэн вспомнил, что в детстве Скейг соответствовал его представлениям о шотландском фамильном замке.
        Перед замком располагалось несколько клумб, которые уже давно не пропалывались. Верхние окна заросли плющом, а нижний этаж обвили ползучие растения.
        Они шагали молча; ветер разметал темные волосы девушки по ее бледным щекам. В небе кружили чайки, а на дальнем берегу озера Иэн заметил стайку гусей, отправлявшихся в свой вечерний полет. Внезапно ему захотелось громко закричать, что здесь все принадлежит ему — этот замок, его дом, и сюда он будет всегда возвращаться отовсюду, куда бы ни занесла его жизнь.
        Девушка зашагала вверх по ступеням, Иэн последовал за ней. Она открыла незапертую дверь и прошла в большой квадратный зал. На стенах висели оленьи головы; стояло чучело барсука, замершего на задних лапах с пепельницей в руках. На полу лежали ковры из шкур диких животных. Иэн заметил, что в помещении царила чистота, и решил, что девушка и дети до его прибытия выполняли обязанности смотрителей замка. Наверное, их нанял Скотт, и ему не раздражаться следует, а чувствовать благодарность.
        Возможно, им не платили, и поэтому они пытались заработать хоть немного денег, показывая замок туристам. Повернувшись к Иэну, девушка заметила на его лице улыбку. Она собралась было что-то сказать, но Иэн заговорил первым:
        — Прежде всего, не будете ли так любезны представиться? Я же назвал вам свое имя.
        — Вряд ли в этом есть необходимость,  — ответила она. Но так и быть. Я — Мойда Макдональд.
        — Ну конечно! Это же тартан Макдональдов!  — воскликнул Иэн.  — А я-то ломал голову, удивляясь!
        — Боюсь, что вас тут многое удивит, бригадир Маккрэгган,  — тихо произнесла Мойда.
        — Вот как?  — спросил Иэн.  — Ну хорошо, наверное, мне в первую очередь следует задать самый очевидный вопрос: что вы здесь делаете?
        На мгновение она заколебалась, а затем тихо ответила:
        — Мы сквоттеры.

        Глава 2

        Казалось, даже оленьи головы на стенах в изумлении раскрыли рты. Какое-то время Иэн смотрел на девушку, не в силах произнести ни слова. С удивлением он заметил враждебное выражение на ее лице. Иэн не привык к тому, чтобы молодые женщины смотрели на него с ненавистью. И тем не менее эта девушка, гордо глядящая ему в глаза, несомненно считала его своим врагом, хотя Иэн понятия не имел, что же тому причиной.
        — Сквоттеры?  — наконец пробормотал он.  — Что вы хотите этим сказать?
        — Так называют людей, у которых нет собственного дома, и они вынуждены вселиться в бесхозное здание,  — негромко произнесла Мойда.
        — Но этот дом не бесхозный. По крайней мере у него был хозяин и будет снова,  — ответил Иэн.  — И что, здесь нет ни слуг, ни смотрителей?
        — Есть старуха Маккэй,  — сказала девушка,  — и ее муж. Они жили здесь в течение шестидесяти лет, и хотя им не платят, они остались здесь из уважения к памяти покойного министра Маккрэггана.
        — Не платят!  — воскликнул Иэн, вспоминая сумму, которую его мать оправила агенту недвижимости.  — Я должен это выяснить… Вы сказали, что вселились сюда, потому что вам негде жить. Никогда ранее не слышал о чем-либо подобном.
        — Я предполагала, что вы именно так и подумаете,  — с горечью в голосе произнесла Мойда, подчеркнув слово «вы».
        — Наверное, будет лучше, если вы подробно объясните мне, что к чему,  — предложил Иэн.  — Может, присядем?
        Почти примирительный тон его голоса — хотя Мойда вряд ли восприняла это как дипломатический шаг — застал ее врасплох. На мгновение она задумалась, и, казалось, ее враждебность немного пошла на убыль.
        — Я, пожалуй, постою,  — быстро ответила она.
        — Как хотите,  — сказал Иэн.  — А теперь расскажите все с самого начала.
        Теперь замешательство Мойды было очевидным. Немного подождав, она сказала:
        — Примерно через месяц после смерти вашего деда моя сестра и ее муж погибли в автокатастрофе. В этой деревне у них был маленький домик, где они жили со своими двумя детьми. Я приехала сюда, чтобы присматривать за Хэмишем и Кэти, а через неделю ваш агент, даже не поставив нас в известность, продал дом и приказал нам убираться отсюда.
        — Полагаю, это был мистер Скотт?  — спросил Иэн.
        — Верно, мистер Скотт,  — ответила Мойда.  — Он сказал, что исполняет ваши указания.
        — Надо же! А почему вы послушались?
        — У нас не было выбора. Приехали люди, которые купили дом. Они уже заплатили за него и ожидали, что к их приезду он будет пуст.
        На мгновение полные губы девушки сжались. Иэн догадался, что ситуация была пренеприятнейшая.
        — И поэтому вы решили жить здесь,  — сказал он.
        — Это справедливо,  — парировала Мойда. Куда только подевались ее скованность и растерянность. Ее золотистые глаза сверкали. Иэн с улыбкой заметил, что она была похожа на борца за справедливость, одержавшего победу.
        — И слуги вас пустили?  — поинтересовался он.
        — Там никого не было,  — ответила Мойда.  — Сиделки, ухаживавшие за мистером Маккрэгганом в последние дни, вернулись в Инвернесс; служанки были из местных, повару и дворецкому платили раз в неделю, и когда они не получили в срок свое жалованье, тоже покинули замок.
        — Значит, вы со своими племянниками беспрепятственно обосновались в замке?  — спросил Иэн.
        — Верно. Вы прогнали нас из родного дома, и мы решили, что именно вы должны подыскать нам новое жилище.
        — Положим, я скажу, что это не мое дело?
        Мойда пожала плечами:
        — Я предполагала, что именно так вы и скажете. Мы останемся здесь, пока вы не выселите нас силой.
        От ее тона Иэну стало не по себе, и он внезапно почувствовал раздражение.
        — А теперь послушайте,  — сказал он.  — Я понимаю, что после смерти деда возникло немало проблем, и ваши переживания, несомненно, можно понять. Более того, вашей ситуацией следует заняться, но все же я попрошу вас тихо покинуть это место и найти себе другое жилище. Скоро сюда приедет моя мать и ее гости. Вы не можете больше оставаться в замке.
        — Это вы так считаете,  — резко возразила Мойда.  — Я же уже сказала: нам некуда уйти. Вы лишили этих детей крыши над головой, и вы должны обеспечить их новым домом.
        — Разве в деревне или в поместье нет пустых домов?  — поинтересовался Иэн.
        — Конечно, нет,  — ответила Мойда.  — В Шотландии, как и везде, недостаток жилья.
        — Так что конкретно вы от меня хотите?  — спросил Иэн.
        — Найдите нам дом,  — попросила Мойда.  — А пока мы останемся здесь.
        — Это невозможно, и вы это знаете,  — возразил Иэн.  — И кстати, по какому праву вы эксплуатируете мою собственность? Полагаю, вам вздумалось открыть замок для посетителей и брать по шесть пенсов за вход?
        — Нужно же нам на что-то жить,  — ответила Мойда.
        — А как же вы жили, прежде чем переехали сюда?  — парировал Иэн.
        На ее лице появилась легкая торжествующая улыбка, как будто она ожидала этого вопроса и знала, что ответ выбьет у него почву из-под ног.
        — Муж моей сестры много лет получал кое-какие проценты. Они перестали идти незадолго до его смерти, но он немного подрабатывал, продавая то, что выращивал в своем саду. Он с женой усердно трудились, выращивая овощи. Здесь — возможно, вы этого не знаете,  — овощи не так-то легко достать, и поэтому торговля шла бойко. Еще у них была теплица — они построили ее собственными руками. Когда нас вышвырнули из дому, мы не получили и пенса компенсации.
        — Вижу, что проблема и впрямь непроста,  — сказал Иэн,  — но я ничем не могу помочь, пока не найду мистера Скотта. Мне надо спросить его, с какой стати он продал ваш дом.
        Мойда рассмеялась.
        — Если вы хотите найти его, вам придется проделать долгий путь,  — сказала она.  — Он уехал в Австралию.
        — В Австралию!  — изумленно воскликнул Иэн.  — Но зачем?
        — В деревне имеются различные предположения на этот счет,  — ответила девушка,  — но все склоняются к тому, что в его распоряжении была немалая сумма — достаточная, чтобы совершить такое путешествие. Кстати, с ним сбежала дочь школьного учителя. Ее муж сейчас служит в армии на Малайях, но ни у кого не хватает смелости написать ему письмо и обо всем рассказать.
        — Вы хотите сказать, что Скотт сбежал с украденными деньгами?
        — Так думает большинство местных жителей,  — ответила Мойда.  — Может, он и оставил вам деньги, вырученные за наш дом и от разных других сделок. Вы можете пойти в его офис и сами посмотреть. С тех пор, как он уехал, там никого нет.
        — Боже! Ну и дела!  — воскликнул Иэн.
        Кусочки мозаики начинали складываться в ясную и полную картину. Иэн вспомнил слова своей матери: «Я послала ему тысячу фунтов и попросила уладить все дела». Это так на нее похоже, подумал он,  — его мать была женщиной импульсивной и чересчур щедрой. Она даже не поинтересовалась, что за человек этот Скотт, а просто послала ему чек на крупную сумму.
        Она всегда была такой. В детстве Иэна часто смущало то, что ее покупки исчислялись дюжинами, в то время как другие люди размышляли, хватит ли у них средств на что-то одно.
        Всемогущий Доллар! В школе он часто испытывал смущение, когда одноклассники дразнили его из-за экстравагантных поступков его матери. Его посылки с едой всегда были в четыре раза больше, чем у остальных. Иэн никогда не признавался Беатрис в том, что часто прятал посланные ею подарки — ручки с золотыми перьями, платиновые наручные часы или запонки с бриллиантами. Он хранил их в коробке из-под леденцов, а сам, чтобы не отличаться от других мальчиков, покупал себе дешевые вещицы.
        Да, именно эта чрезмерная щедрость со стороны Беатрис, несомненно, способствовала превращению Скотта в воришку. И все же даже этот случай, как, впрочем, и множество ему подобных, никогда не убедят ее в том, что деньги приносят не только радость, но и неприятности.
        Но чья бы вина в том ни была, никак нельзя допустить, чтобы, приехав сюда, мать и Линетт обнаружили замок в распоряжении Мойды и ее племянников. С этим нужно что-то делать, но что именно?
        — Кто отвечает за поместье?
        — Никто.
        — Но должен же быть хоть кто-то,  — сказал Иэн.  — Например, смотрители, они все еще там?
        — Они живут на своих хуторах,  — ответила Мойда.  — Но им полгода не платили, так что они вряд ли считают себя вашими работниками.
        — Если вы так много знаете о поместье и его жителях,  — саркастически заметил Иэн,  — может, вы подскажете, к кому я могу обратиться и обговорить эти вопросы?
        — Если вы хотите знать, кто несет ответственность за поместье, говорю вам: таких людей нет,  — ответила Мойда.  — В коттедже главного смотрителя живет Монро, но он уже совсем дряхлый старик, и с ним невозможно разговаривать. Разве что о прошлом. Сомневаюсь, чтобы он понимал, что здесь сейчас происходит.
        — Ну и делишки!  — воскликнул Иэн.  — Думаю, можно не спрашивать о том, кто ловит рыбу в реке?
        Мойда не ответила, но он заметил на ее лице легкую улыбку и не удержался от колкости:
        — Наверняка это моего лосося вы продавали по пять шиллингов за фунт?
        — Лосось пойман в Скейге,  — ответила Мойда.
        — Фрукты и овощи тоже мои?
        — Мы сажали салат,  — сказала Мойда.  — Садовника нет здесь вот уже четыре месяца. Алекс Тэвиш получил должность в садах герцога.
        — Аркрэ! Вот кого мне нужно увидеть!  — воскликнул Иэн.  — Кстати, будьте так добры, снимите с ворот вашу табличку и уберите прилавок. В Скейге больше не будет туристов.
        — Боюсь, что в таком случае вам придется кормить нас,  — сказала Мойда.
        — Я позабочусь о вас и детях,  — пообещал Иэн.
        — Спасибо,  — ответила Мойда,  — но вы же понимаете, бригадир, что нам требуется не просто какое-нибудь жилище, но равноценное тому, что мы потеряли.
        В ее голосе слышались стальные нотки, и Иэн понял, что эта девушка из тех, чьей решительности невозможно противостоять. И все же она была такой маленькой и хрупкой. Ее голова едва достигала его плеча. Нет, с ней просто смешно вступать в спор!
        Иэн на мгновение уставился на свою собеседницу. Юная женщина, и притом хорошенькая; обычно ему удавалось легко находить общий язык с женщинами, как с красавицами, так и с дурнушками. Но Мойда Макдональд обладала внутренней силой и мужеством, чего Иэн не ожидал от столь хрупкого создания.
        В любой ситуации Иэн привык ощущать себя хозяином положения, но сейчас он испытывал замешательство. Интересно, усмехнулся он, что, если он ее поцелует и попросит не строить их себя глупенькую девочку. Много раз ему приходилось решать проблемы именно таким образом, а поцеловать Мойду было бы очень даже приятно.
        Ее губы были красиво очерчены — да, она хороша, ничего не скажешь, подумал Иэн. Ее природная красота, без какого-либо намека на макияж, отчасти была сродни красоте Линетт. При этой мысли он почувствовал укол совести — как вообще можно сравнивать эту самонадеянную особу с милой и нежной Линетт?
        — Я собираюсь съездить к герцогу Аркрэ,  — сказал Иэн.  — Утром мы решим вопрос о вашем переезде. Кстати, разрешите поинтересоваться, какую часть замка вы заняли?
        — Мы на третьем этаже,  — ответила Мойда.  — Я попрошу миссис Маккэй приготовить для вас спальню.
        — Благодарю вас,  — сказал Иэн,  — но в моем собственном доме я предпочитаю отдавать распоряжения сам.
        Это был резкий ответ, и причем заслуженный. Иэн увидел, как румянец вновь залил лицо Мойды, а затем, пока он размышлял, не слишком ли грубо обошелся с ней, девушка пересекла холл и начала подниматься по широким дубовым ступеням. Он не знал, что еще ей сказать.
        Постояв с минуту в растерянности, Иэн направился на поиски старухи Маккэй. Нашел он ее в большой, с высоким потолком кухне, куда в детстве он ходил за белыми, обсыпанными мукой плюшками, горячими, прямо из печи, и золотистыми блинами, только-только с раскаленной сковородки.
        Миссис Маккэй было около восьмидесяти лет. Ее морщинистое лицо напоминало печеное яблоко. Иэн представился, и она внимательно посмотрела на него через очки. Несколько минут она вспоминала, кто он такой и что он здесь делает, а затем, узнав, радостно раскудахталась:
        — Надо же, мастер Иэн! Я все думала, когда же вы появитесь. Вы теперь лэрд, но мы уже и надежду потеряли увидеть вас. Мой старик Маккэй твердил, что вы обязательно приедете на похороны деда, но нам сказали, что вы в далекой стране и не можете вернуться.
        — Я был на Малайях,  — ответил Иэн,  — и узнал о смерти деда только через три недели.
        — Жаль, что вы его не видели,  — сказала миссис Маккэй.  — В гробу старый лэрд выглядел как картинка. Ах, как давно вас здесь не было. Последний раз мы видели вас маленьким мальчиком.
        — Да, столько времени прошло,  — согласился Иэн.  — Но вот я вернулся, миссис Маккэй, и мне нужна ваша помощь. Через два или три дня сюда приедет моя мать. Она привезет из Лондона нескольких своих слуг, но нам понадобится приходящая прислуга, чтобы навести здесь порядок. Не могли бы вы позаботиться обо мне в это время?
        — С радостью, мастер Иэн,  — правда, сейчас мне, наверное, не следует называть вас так. Я слышала, что у вас есть военное звание.
        — Забудьте о нем, пока я здесь,  — улыбнулся Иэн.
        — Боже, сразу виден истинный джентльмен!  — воскликнула старушка.
        — Спасибо, миссис Маккэй. Тут столько нужно сделать. Не могли бы вы обратиться за помощью к деревенским девушкам?
        — Да, конечно,  — ответила она.  — Я попрошу мисс Мойду поговорить с моей кузиной. Она знает, кого можно позвать.
        — Мисс Макдональд покидает замок,  — сухо произнес Иэн.
        — Правда? А куда же вы поселите ее и двоих маленьких детишек?
        — Я что-нибудь придумаю,  — сказал он ей с напускной уверенностью.
        Он заметил выражение любопытства на лице миссис Маккэй, но решил не поддаваться.
        — Я буду очень благодарен, если вы покормите меня,  — сказал Иэн.  — Полагаю, здесь можно найти лосося.
        По выражению лица старушки Иэн догадался, кто поймал лосося для Мойды. Старик Уилли Маккэй всегда был завзятым браконьером. Иэн вспомнил случай, когда он в детстве гостил в Скейге — за год до того, как мать обиделась и больше никогда не приезжала в замок,  — Уилли Маккэй, рыбачивший поздно ночью с серебряной блесной на леске, был пойман одним из речных смотрителей.
        Иэн был с дедом, когда тому донесли на Маккэя. Речной смотритель тогда кипел от негодования:
        — Он заметил меня, сэр, и бросил удочку, а пойманного лосося засунул себе в штаны. Пытался убежать, но я догнал его и заставил объяснить, почему у него такая странная походка.
        Дед Дункан громко расхохотался.
        — Вы накажете его, сэр?  — поинтересовался смотритель.
        — Он уже и без того наказан,  — ответил Дункан.  — Мокрый лосось в штанах — наказание для любого уважающего себя мужчины.
        Этот случай шестнадцатилетней давности до сих пор вызывал у Иэна улыбку.
        — Передайте Уилли, что я всегда считал его превосходным знатоком рыбы,  — сказал Иэн, выходя из кухни. Посмеиваясь, Иэн прошел по длинному, темному коридору в главный зал.
        От него не скрылось, что здание запущено и уже давно нуждается в ремонте. Обои отстали от стен, краска потрескалась и облупилась. Интересно, что подумает о замке Линетт? Когда он в последний раз гостил у деда, здесь была только одна ванная комната со старомодной ванной, облицованной красным деревом и двумя ступеньками, чтобы залезть в нее. Дед наотрез отказывался поставить телефон, а вместо электричества замок освещался свечами.
        Но Линетт не сможет долго выносить такие условия. Беатрис не терпелось обустроить замок. Иэн признал, что у нее это отлично получится. Мать обладала тонким вкусом, и ее представления о комфорте значительно облегчали ей жизнь.
        И в то же время Иэну было бы жаль что-то менять здесь. По меньшей мере полтора века замок оставался неизменным, только количество оленьих голов в холле постоянно увеличивалось, а в библиотеке прибавлялись чучела орлов, тетеревов и рябчиков. Мебель была в свое время приобретена Маккрэгганом, который в конце восемнадцатого века пристроил к замку новое крыло.
        «Мой прапрапрадед»,  — подумал Иэн. Внезапно он ощутил свое родство со всеми предками, что жили до него в Скейге, глядя из окон через голубую озерную гладь на поросшие вереском холмы на другом берегу.
        Выйдя из замка через главную дверь, Иэн направился к машине. Автомобилей приезжих туристов уже не было. Зато он увидел двух ребятишек — Хэмиша и Кэти. Они шли по дороге, неся ту самую вывеску, которую Иэн видел на воротах замка. Дети уставились на Иэна широко раскрытыми глазами. Кэти улыбнулась. Какой милый ребенок, подумал Иэн.
        — Тетя Мойда сказала, что ты лэрд,  — заметила девочка.
        — Верно.
        — Мы думали, что ты старый.
        — Извините, если разочаровал вас,  — улыбнулся Иэн.
        Кэти наклонила набок голову и внимательно посмотрела на Иэна. Своей милой непосредственностью девчушка напомнила ему птичку. Как и у брата, у нее были ярко-рыжие волосы, но в отличие от него веснушки отсутствовали.
        — Тетя Мойда сказала, что ты рассердишься на нас, когда придешь,  — сказала девочка.  — Так ты сердишься?
        Этот вопрос немного озадачил Иэна, и пока он пытался придумать ответ, Хэмиш серьезным тоном произнес:
        — Он наш враг, Кэти. Нам не следует с ним разговаривать.
        — Ваша тетя и вправду сказала, что я ваш враг?  — поинтересовался Иэн.
        Хэмиш утвердительно кивнул.
        — Мы собираемся воевать с тобой,  — заявил мальчик.  — Ты будешь пытаться прогнать нас, но мы не уйдем. Это наше место.
        — И мое тоже,  — сказал Иэн.  — Это мой дом, и мне не очень-то хочется с кем-то его делить. Вам не хотелось бы делить ваш дом со мной, так ведь?
        Дети молчали.
        — Мы не стали вы возражать, если бы тебе захотелось пожить у нас,  — наконец произнесла Кэти.
        Она кокетливо взглянула на Иэна, и тот, сраженный ее непосредственностью, откинул голову назад и рассмеялся.
        — Благодарю, Кэти,  — сказал он.  — Никогда не забуду твою доброту. А с тобой, Хэмиш,  — война до последней капли крови.
        Иэн зашагал прочь и сел в машину. Заводя мотор, он увидел, что Кэти машет ему рукой. Он поехал прочь, сердитый на то, что эти дети, в отличие от него самого, чувствовали себя в замке как дома.
        Тоже мне, «враг»! Как посмела эта дурочка забивать детям головы такой чепухой! Иэн почувствовал, что в этой ситуации он совершенно беспомощен. Может, ему и удавалось разрешать международные конфликты, но с такой, казалось бы, простой проблемой справиться не мог.
        Да, Скотт поступил гадко и подло, но Иэн не сомневался — хотя бы что-то еще можно исправить. Наверняка его кузен Аркрэ поможет ему найти выход. В конце концов, герцог живет здесь постоянно и постарается сделать так, чтобы не вызвать злословия местного населения.
        Но в данный момент Иэну меньше всего хотелось обращаться к кому-либо за помощью или советом. Весь день он провел в дороге, а вечер намеревался посвятить осмотру замка. Ему не терпелось поскорее изучить свое наследство. Но вместо этого ему пришлось вновь сесть за руль и ехать к родственнику, которого в глубине души он всегда считал недалеким человеком.
        Замок Аркрэ стоял на высокой скале приблизительно в двадцати милях дальше по побережью. Как и Скейг, он был построен в средние века, но время от времени перестраивался, до тех пор, пока от первоначальных стен мало что осталось.
        Псевдоготический стиль нового здания впечатлял; он наверняка вызвал бы восхищение пуристов, но Иэна сейчас волновала не архитектура, а его личные заботы.
        Дородный краснощекий дворецкий, от которого сильно пахло спиртным, провел его по вымощенному мрамором полу в неуютную, неубранную библиотеку, где из окна открывался изумительный вид на море.
        — Ваша светлость, к вам бригадир Маккрэгган.  — Из-за письменного стола поднялся герцог, одетый в линялый килт и твидовый пиджак с костяными пуговицами. Он подошел к Иэну и протянул ладонь для рукопожатия.
        Герцог был невысокого роста, с водянистыми голубыми глазами, седоватыми, начинающими редеть волосами и светлыми длинными усами. Речь его звучала отрывисто, резко контрастируя с его неброской внешностью и мягкими манерами.
        — Иэн! Подумать только! Даже не знал, что ты здесь, на севере, или вообще где-то в Англии. Можно ли поохотиться в Скейге? Говорят, дичь там просто отменная!
        — Я пришел за советом, Арчи,  — сказал Иэн.
        — Буду рад помочь, старина. Выпьешь чего-нибудь?
        — Не откажусь,  — ответил Иэн, чувствуя, что стакан крепкого виски будет очень даже кстати.
        Герцог позвонил в колокольчик и отдал распоряжение дворецкому, который, очевидно, сам дегустировал виски на нижних этажах замка и не слишком торопился расставаться с графином. Затем герцог сел рядом с Иэном в одно из потрепанных кожаных кресел.
        — Хорошо, что ты приехал в Скэйг,  — сказал он.  — Скучаю по старику.
        — Я думал, вы не разговаривали друг с другом,  — заметил Иэн.
        — Никто не разговаривал с Дунканом Маккрэгганом больше нескольких дней,  — заметил герцог.  — Но все равно я по нему скучаю. Он из той же породы, что и мы. Таких уже почти не осталось. Охотничьи домики на болотах сейчас заняли эти выскочки — фабриканты и американцы.
        Тут герцог вспомнил, что мать Иэна — американка, и смущенно кашлянул, отчего его глаза сделались еще более водянистыми.
        — Слушай, Арчи, в Скейге сейчас такое творится,  — начал Иэн.
        — Это плохо,  — сказал герцог.  — Весной там полным-полно куропаток… Видел собственными глазами. Конечно же, егеря уже не те. Вредителей развелось много, но выводок неплохой…
        — Я не о птицах,  — перебил его Иэн.
        — Тогда о чем?  — поинтересовался герцог.
        Иэн вкратце поведал о том, что увидел в замке. Рассказал, что письмо Скотту вернулось с пометкой «Адресат выбыл», и о том, как этот подлец выгнал Мойду и ее племянников, прикарманил деньги от продажи их дома, а заодно и чек Беатрис.
        — Сквоттеры в Скейге!  — воскликнул герцог, выслушав рассказ Иэна.  — Боже, никогда не слышал о чем-то подобном! Сейчас даже наши замки нам не принадлежат. Бог весть кто занимает наши комнаты. Во всем должен быть свой предел. А еще и шпионят! Никакой личной жизни, никакого покоя! Черт возьми, если они хотят вселиться в твой дом, нужно что-то срочно предпринимать.
        — Думаю, это не слишком простой случай,  — сказал Иэн.  — Та девушка — настоящая леди. Я думаю, что она свои действия рассматривает не более чем праведное возмездие.
        — Черт побери, не в этом дело!  — выпалил герцог.  — Скажи, Скейг ведь принадлежит тебе? Если да, то по какому праву туда вселяются посторонние люди? Подумать только, спят в лучших спальнях.
        — Они заняли третий этаж,  — сказал Иэн.
        — Твой дед, наверное, в гробу ворочается.
        — Арчи, проблема в том, что я не знаю, что мне делать. Как мне найти дом для этой девушки? Конечно, я могу брать с нее номинальную плату.
        — Это невозможно!  — ответил герцог.  — Хутора и так перенаселены. На прошлой неделе я говорил об этом с агентом по продаже недвижимости. «Это противоречит санитарным нормам!» Знаешь, что мне ответил этот подлец?
        — Понятия не имею,  — признался Иэн.
        — Он сказал: «А что вы предлагаете, ваша светлость?» Он прекрасно знал, что у меня не больше возможностей построить еще один дом, чем купить Кох-и-Hyp?
        — Значит, свободных домов нет,  — сказал Иэн.  — Да они никуда и не уйдут, а в полицию обращаться как-то неудобно.
        — В полицию!  — презрительно усмехнулся герцог.  — От нее вообще никакой пользы. Только и делают, что гоняют по дороге туда-сюда. Браконьерство — это просто позор! Туристы творят все, что им вздумается! Один из них даже осмелился зайти в теплицу, где я провожу эксперименты с голубым вереском. Оставил дверь открытой и чуть было не погубил мои растения. Я обратился в полицию, а там сказали, что ничем не могут помочь. Полиция! Что обращайся, что не обращайся.
        — Как там у тебя обстоят дела с голубым вереском?  — поинтересовался Иэн.
        Он знал, что голубой вереск — хобби герцога. Несколько лет он пытается вывести сорт ярко-голубого цвета. В ответ на вопрос Иэна герцог оглянулся через плечо, как будто кто-то стоял у него за спиной, и понизил голос до шипящего шепота:
        — Я получил его, старина!
        — Именно голубой?
        — Тс-с! Это секрет! В последнее время здесь вертится много подозрительных личностей. Не доверяю им. В Глазго есть одна фирма, они там занимаются тем же самым, и Америка заинтересовалась.
        — Ты скоро разбогатеешь, Арчи!
        Герцог покачал головой:
        — Деньги для меня не главное, хотя и они не помешают. Главное — стать первым в этой области. Не хочу, чтобы меня опередили эти чертовы янки. Голубой вереск должен принадлежать Шотландии, и никому больше.
        — А что там за фирма в Глазго?  — спросил Иэн.
        — Они еще не добились результата! Черт возьми, это в первую очередь моя идея. Если бы не все эти разговоры, никто не знал бы о моих намерениях до тех пор, пока я не осуществлю задуманное. Примерно через неделю будет видно, достиг ли я успеха. Только никому ни слова, ладно?
        — Конечно, Арчи! Это великое достижение!
        — Вот и я так думаю,  — согласился Арчи, и его бледные губы сложились в блаженную улыбку.
        — А теперь давай вернемся к моим проблемам,  — напомнил Иэн.  — Пока что ты не слишком мне помог.
        — Даже не знаю, что сказать,  — ответил герцог.  — Слышал, что этот Скотт сбежал с дочерью учителя. Когда-то я знавал его отца. Одно время даже обращался к нему, пока не нашел адвокатов в Инвернессе. Старик Скотт был хороший человек, чего никак не скажешь о его сыне. Избегал смотреть людям в глаза. Терпеть не могу таких типов! Предупреждал же Дункана, что нельзя ему доверять. Но он меня и слушать не хотел.
        — Мне придется навести кое-какие справки,  — сказал Иэн,  — но в основном и так все ясно. Скотт-младший сбежал, прихватил с собой все деньги до последнего пенни.
        — Вот беда!  — пробормотал герцог.  — Советую обратиться к моим людям — в контору Андерсон, Андерсон и Андерсон. Вот уж кому можно доверять. Правда, я с трудом помню, кто из них кто. Всегда обращаюсь к тому, у которого на носу бородавки.
        — Постараюсь запомнить,  — серьезно произнес Иэн.  — Полагаю, если пока я ничего не могу сделать, то должен хотя бы переселить мисс Макдональд и детей в гостиницу.
        — Вот чего бы я тебе не советовал,  — быстро возразил герцог.  — Это было бы большой ошибкой с твоей стороны, старина. Стоит взять на себя ответственность, обязательства,  — и не знаешь, чем дело закончится.
        — Сомневаюсь, что эти сквоттеры куда-то уйдут,  — сказал Иэн.  — Они ждут, чтобы я нашел для них дом.
        — Вот и построй,  — посоветовал герцог.  — Уж ты-то можешь себе это позволить.
        В его голосе слышалась обида, и Иэн почувствовал неловкость.
        — Но на это уйдут месяцы,  — торопливо возразил он.  — Ты хочешь сказать, что до тех пор им придется жить в замке?
        — Там хватит места для всех,  — заметил герцог.  — Конечно, это попахивает коммунизмом! Лично я вряд ли я стал бы с этим мириться. Но похоже, у тебя нет другого выхода.
        — По-твоему, моя мать согласится с таким положением дел?  — спросил Иэн.  — Кроме того, она собирается привезти с собой уйму гостей.
        — Извини, ничем не могу помочь,  — ответил герцог.  — Буду рад, если пригласишь меня поохотиться. Мне всегда нравился Скейг.
        — Конечно, приезжай,  — сказал Иэн.  — Я хочу, чтобы ты познакомился с Линетт Трент.
        При упоминании имени своей невесты голос Иэна стал мягким и глубоким. Говоря о Линетт, он живо представил ее — голубые глаза, золотисто-пепельные волосы, обрамлявшие прелестное лицо. «Линетт! Линетт!» — взывал к ней голос его сердца — или это его тело тосковало по ее ласкам?
        Герцог наморщил лоб, как будто пытаясь что-то вспомнить.
        — Боже! Как же я мог забыть?  — наконец проговорил он.  — Три дня назад получил письмо от Седрика. Он встретил в Лондоне твою мать, она и рассказала ему о вашей помолвке. Поздравляю, старина!
        — Спасибо,  — сказал Иэн.  — Она просто прелесть.
        — Надеюсь, ей понравится Скейг. Хотелось бы, чтобы вы там обосновались,  — произнес герцог.  — Землевладельцев становится все меньше.
        — Сомневаюсь, что мы надолго задержимся в Скейге. Мне там, конечно, нравится, но Линетт предпочитает Лондон.
        — Жаль,  — заметил герцог.  — Хотя, кто знает, возможно, после замужества она изменит свое мнение. Ты уж извини, ничем не могу помочь насчет сквоттеров, старина. Если не можешь выставить их, запри их в подземельях. Наши предки наверняка именно так и поступили бы. Боже, разве те времени сравнить с нашими!
        Обменявшись несколькими любезностями с кузеном, Иэн попрощался и покинул замок. Ведя машину обратно в Скейг, он подумал, что герцог никогда не отличался умом. Иэн любил своего родственника, как любят всякого, кого знаешь с детства, но было просто смешно предполагать, что Арчи поможет ему решить проблемы. Аркрэ интересовали лишь две вещи: охота на куропаток и голубой вереск. Во всех остальных вопросах герцога отличали доходящие до абсурда невежественность и безразличие.
        По дороге домой Иэн решил, что завтра утром нужно позвонить в Инвернесс и попросить адвокатов герцога прислать кого-нибудь для решения проблем в поместье. Но даже хваленые Андерсон, Андерсон и Андерсон вряд ли придумают, что делать с Мойдой Макдональд, Хэмишем и Кэти.
        Им нужен дом, но, как сказал герцог, свободных нет ни одного.
        В подавленном настроении Иэн ехал по прибрежной дороге, затем повернул к долине Скейг. Лучи заходящего солнца освещали пустошь, в реке отражалось золотистое небо. Пейзаж поражал своей красотой и умиротворенностью.
        Впереди показались крыши и трубы деревенских домов, а над ними возвышался замок, суровый и серый. Пустые окна, казалось, на мгновение наполнились светом — в них отразились отблески золотисто-красного неба. Иэн внезапно воспрянул духом. Пусть впереди его и поджидают неприятности, но здесь его дом, родина его предков.
        Машина свернула за поворот. Иэн продумал о том, что ему еще предстоит столкнуться с тысячей проблем. Он решил снова поговорить с Мойдой Макдональд и попытаться воззвать к ее здравому смыслу. Противоречить ей бесполезно, решил он. Если он хочет, чтобы она покинула дом до приезда Беатрис, ему следует вести себя очень осторожно.
        Объехав развалины, Иэн заметил рядом с входной дверью огромный лимузин. Единственный взгляд на серебристо-голубой автомобиль, его блестящие хромированные фары и груду багажа — и Иэн понял, что строить дипломатические планы уже поздно.
        Резко нажав на тормоза, он остановил машину. По лестнице вверх и вниз сновали слуги. Через открытую дверь слышались голоса. Да, слишком поздно — Беатрис и Линетт уже прибыли, хотя Иэн никак не мог понять, к чему такая спешка.
        Внезапно он понял: нужно выяснить, что произошло. И, желая поскорее убедиться, что никакой катастрофы пока не случилось, Иэн выскочил из машины и побежал в дом.
        В большом холле было полно людей. Все они столпились вокруг невысокой женщины в соболиной шубе и с бриллиантовыми серьгами в ушах.
        Увидев Иэна, она с радостным возгласом кинулась к нему с распростертыми объятиями. Такое выражение чувств могло показаться театральным жестом, но у Беатрис это было частью ее импульсивного характера.
        — Иэн, дорогой мой!  — воскликнула она.  — Мы не могли быстро добраться сюда и поэтому не застали тебя. Случилось нечто ужасное!

        Глава 3

        Линетт оплатила чек и попросила, чтобы купленные ею перчатки были доставлены ей в гостиницу. Она написала свое имя, и продавщица окинула ее быстрым взглядом. По выражению лица девушки Линетт поняла: ее узнали.
        Разумеется, ей стало от этого очень даже приятно, хотя ситуация была самая заурядная. Именно женщины обычно узнавали ее. В театре ли, в залитом ли яркими огнями холле дорогого отеля или делая покупки в магазине, она всегда слышала шепот: «Это Линетт Трент», или встречала взволнованный взгляд какой-нибудь узнавшей ее женщины.
        Это было не просто приятно; это была дань слухам и газетам, которые умели творить звезд высшего света так же легко, как кино и телевидение способствовали популярности актеров.
        После ее дебюта в свете голубые глаза и утонченные черты лица Линетт стали неделя за неделей демонстрироваться публике. Редкий выпуск глянцевого журнала обходился без ее фотографии. Если ее фото не украшало собой обложку, значит, его надо было искать где-нибудь в середине номера, где говорилось о том, что Линетт была приглашена на бракосочетание кого-то из знаменитостей, танцевала на благотворительном балу, посещала бега или смотрела балет.
        Линетт всегда находилась в центре светского общества; будучи в высшей степени фотогенична, она была вожделенным объектом для многих фотографов. Ни один светский раут не обходился без нее. Каждый месяц ее фото появлялись в «Вог» или «Харперс базар», где она демонстрировала последние творения Бальмэна или Диора, с украшениями от Картье или Лаклоша, либо позировала на фоне модного интерьера.
        Она была красива и шикарна. Ее фигуре могли позавидовать профессиональные манекенщицы, и она имела положение в обществе. О чем же еще может мечтать девушка? И все же у Линетт были амбиции. С тех пор как в семнадцать лет она произвела неизгладимое впечатление на светское общество, ее главной мечтой было удачно выйти замуж. Сейчас, в двадцать три, она все еще не рассталась с этой своей мечтой.
        Но увы, неожиданно Линетт сделала для себя неприятное открытие — оказывается, ей пора опасаться молодых соперниц, а их с каждый сезоном становилось все больше и больше. Своим ровесницам она уже дарила подарки на крестины детей и нередко задумывалась, не начали ли они называть ее между собой старой девой. Не то чтобы никто не делал ей предложения. Нет, она получала их десятками, но, как и большинство других женщин до нее, мечтала выйти замуж за принца.
        Мать вбила в голову Линетт мысль о том, что помимо всего прочего нужно иметь титул. Уж у нее-то было достаточно опыта, чтобы так утверждать. Мать четыре раза выходила замуж и успела побывать миссис Трент, леди Уилсон-Джонс, миссис Бэнгор, а в данный момент гордо называлась графиней Бэкенхем.
        — Дорогая моя, бедность — это просто ужасно,  — сотни раз говорила она дочери,  — но в тысячу раз хуже быть бедным и к тому же еще простолюдином. В современном мире титул значит даже больше, чем раньше, уж поверь мне.
        Линетт поверила, и не только потому, что считала иметь титул большим шиком, но и потому, что и сама знала, что значит бедность. Сколько она помнила, их семья всегда была бедна — бедна по сравнению с их друзьями. Они всегда старались не отставать от других людей, хотя им и не хватало денег платить за машины, дома и бриллианты — то есть все, что в их кругах считалось абсолютной необходимостью.
        Линетт приходилось покупать одежду у богатых подруг или даже выпрашивать у тех, кто был великодушно готов подарить ей свои вещи. Наконец, она начала задумываться, а есть ли у нее собственное мнение, или, подобно гардеробу, оно состояло из убеждений, заимствованных у других людей. Даже когда по какому-нибудь особому случаю Линетт одевалась у известного кутюрье — для которого она служила отличной рекламой,  — ей никогда не позволялось самостоятельно выбирать наряд. Ей приходилось всякий раз надевать то, что уже выбрано для нее кем-то другим.
        Иногда она мечтала о том, чтобы накупить вещей на тысячи фунтов — только потому, что ей так хотелось,  — заплатив за них из неисчерпаемого кошелька, количество денег в котором никогда бы не уменьшалось. Но это только мечты, а в реальности все было совсем иначе. Дома же она слышала постоянные рассуждения матери и очередного отчима о том, как подешевле добраться в Монте-Карло или попросить друзей, отправлявшихся в Довиль на машине или на самолете, заодно подбросить и их.
        Любой человек, даже не такой наблюдательный, как Линетт, заметил бы, что подобные уловки удавались гораздо легче тогда, когда к ее матери с уважением обращались «миледи». Титул — непременно, сказала себе Линетт, но и деньги тоже.
        Но почему-то достигнутый ею успех — как на страницах газет, так и среди важных персон — так и не принес ей титулованного супруга, о котором она так мечтала. Ей попадались знатные джентльмены, но у каждого имелись свои недостатки. Один страдал эпилепсией, другой — был дряхлый старик, чьи внуки были старше Линетт, третий — банкрот, который сам видел в лице Линетт богатую невесту до тех пор, пока она не разочаровала его.
        Были и другие мужчины — обычные, но обаятельные и хорошо воспитанные; с такими девушки обычно знакомятся на благопристойных балах. Но в них всегда было нечто такое, что не позволяло им занять в сердце Линетт то особое место, которое она берегла исключительно для будущего мужа.
        Титул и деньги! Эти два понятия казались неотделимы друг от друга. Линетт уже несколько раз доводилось влюбляться, но разум управлял ее сердцем, и она не позволяла себе больше, чем несколько счастливых вечеров, прежде чем у нее хватало мужества окончательно разорвать отношения. Она знала, они ни в коем случае не должны значить для нее больше, чем значат теперь.
        — Так значит, тебе безразлично, что я тебя люблю?  — однажды спросил ее небогатый молодой человек.
        Затем он заключил ее в объятия и жадно, отчаянно поцеловал. Линетт ощутила дрожь во всем теле. Ей казалось, что где-то в глубине ее естества разгорается пламя.
        Линетт еще никогда не доводилось испытывать ничего подобного, и ей хотелось сдаться нахлынувшим чувствам. Она ослабела в его объятиях, сердце ее бешено забилось, руки потянулись было обнять его… но вдруг она вспомнила!
        Вспомнила холодные, пустые спальни своего детства, невкусные обеды, нерадивых слуг. Она вспомнила подобострастную улыбку матери, когда та заискивала перед своей богатой подругой; в ее ушах вновь прозвучали проклятия отчима, когда почтальон приносил ему пачку счетов.
        Линетт отчаянно вырвалась из объятий своего кавалера.
        — Мы больше никогда не увидимся,  — выдохнула она и выбежала прочь из комнаты, пока ее тело не успело взбунтоваться против приказа рассудка.
        Было бы неправдой утверждать, что Линетт уже отчаялась выйти замуж. Но ей было все труднее радостно улыбаться в ответ на вопрос друзей матери: «Когда ты пригласишь нас на свою свадьбу?» — заданный таким коварным тоном, что Линетт понимала: она слишком долго засиделась в девушках.
        Получив приглашение на обед к Беатрис Маккрэгган, она приняла его в основном потому, что на тот вечер других приглашений у нее не было. Ей доводилось слышать об Иэне Маккрэггане, но она его ни разу не видела. Когда она сказала Иэну: «Я думала, ты существуешь только в сказке»,  — это была чистая правда. Но она даже не ожидала, что он окажется необычайно привлекательным. Когда Иэн предложил ей сходить в ночной клуб, она почувствовала приятное возбуждение. Уже давно Линетт не ощущала такого волнения, как в тот момент, когда он взял ее за руку, помогая сесть в такси; позже, когда она танцевала с ним в обволакивающей музыкальной темноте ночного клуба «400», она пыталась притворяться, что решила выйти за него замуж, не успев осознать, насколько он богат.
        Ее мать часто говорила: «Незачем спрашивать себя, любишь ли ты мужчину, у которого нет титула или денег. Эти две вещи — его неотъемлемая часть, и это все равно что любить человека без носа или без ушей».
        В сознании Линетт Иэн и деньги были неотделимы друг от друга, и она любила его, потому что до этого не позволяла себе никого любить. Он казался таким опытным. Ей нравилась его серьезность, нравились его волосы, зачесанные назад с высокого лба, легкая усталость в его глазах и сильные пальцы.
        — Я вышла бы за него, даже если бы он был нищим,  — говорила она своим подругам, зная, что это неправда. Когда он заходил в комнату, ее сердце начинало биться чаще. После того, как он сделал ей предложение, Линетт три дня не могла есть, что пошло на пользу ее фигуре. А также было верным признаком того, что ее чувства затронуты.
        — Я люблю тебя, я люблю тебя,  — прошептал Иэн после того, как впервые поцеловал ее.
        — Я тоже люблю тебя,  — ответила Линетт. Это было так легко сказать, потому что это было правдой.
        «Я люблю тебя! Я люблю тебя!» — эти слова были похожи на припев песни. Они витали в воздухе, в улыбке Иэна, а его глазах, на его губах.
        «Я влюблена»,  — говорила себе Линетт тысячу раз на день и чувствовала невыразимое облегчение, что ей впервые больше не нужно противиться зову своего сердца. У Иэна было все, кроме титула. Любовь и деньги! Ей так повезло, и она была счастлива! О, как легко было любить Иэна!
        Все вышло просто отлично, и Беатрис была в восторге. Она хотела немедленно поместить объявление о помолвке в «Таймс», но Линетт вначале нужно было поставить в известность свою мать. Леди Бекенхэм с мужем находилась в Кении, пытаясь решить, могут ли они со своими скромными средствами произвести там большее впечатление, чем это получилось бы у них в Англии.
        — Ты должна немедленно написать ей — конечно же, авиапочтой,  — сказала Беатрис.
        Линетт охотно согласилась. Она была охвачена нетерпением не меньше, чем Беатрис. Если бы существовал более оперативный способ передачи новостей, они бы непременно прибегли к нему. Сначала они задумали позвонить по телефону, но поскольку единственным известным Линетт адресом был адрес банка, то решили, что это чересчур сложно.
        — У мамы в Кении очень много друзей,  — сказала Линетт.  — Она могла остановиться у кого угодно.
        — Попроси ее телеграфировать в знак согласия,  — посоветовала Беатрис.  — Как только мы получим ее ответ, сразу поместим в «Таймс» объявление о помолвке.
        Уже после того, как Линетт приняла предложение Иэна, она узнала, что у него, возможно, появится и титул. Казалось, это еще больше украсило их помолвку. Шотландский титул — это нечто романтическое, и клан, главой которого будет Иэн, станет отличным источником новостей для колонок сплетен в глянцевых журналах.
        Линетт представляла себя в тартановой юбке на играх Брэмар, она уже обдумывала фасон белого платья, которое наденет с лентой расцветки тартана Маккрэгганов на Каледонском балу. Она поможет Иэну занять свое место в качестве главы клана, но старинный титул, как только он подтвердится, станет новостью номер один на первых страницах журналов и газет.
        Линетт блаженно вздохнула, вспомнив взгляд Иэна в тот момент, когда он сделал ей предложение. Они были знакомы совсем недолго, но этого было достаточно, чтобы каждый из них понял, чего же им хочется. Они вместе ужинали, когда Иэн взглянул на нее и спросил:
        — Линетт! Ты счастлива?
        Она посмотрела ему в глаза, зная, что в мягком свете лампы на столе ее восхитительная кожа и золотистые локоны казались еще красивее.
        — Очень, очень счастлива,  — ответила она,  — а ты?
        Он протянул руку, и она подала ему свою, с ярко-красными ногтями.
        — Я счастливей, чем когда-либо мог себе представить, и, думаю, ты знаешь почему.
        — Да?
        Вопрос был излишним. Он сжал ее ладонь:
        — Я люблю тебя, Линетт. Ты уже знаешь об этом. Ты выйдешь за меня замуж?
        Какое-то мгновение она молчала, ощущая радость и волнение от происходящего. Пальцы Иэна крепко сжимали ей мягкую ладонь; Линетт опустила глаза, зная, однако, что он пожирает взглядом ее приоткрытые губы.
        — Линетт!  — Его голос был хриплым от нетерпения.
        — Дорогой, ты же знаешь, что я согласна,  — прошептала она, но он услышал, и знал, что ждал именно этого ответа.
        Он поднес ее пальцы к своим губам. Они были обручены.

        На Принсесс-стрит ярко светило солнце. Линетт вышла из магазина и медленно зашагала по улице — кто-то однажды назвал эту улицу самой красивой в мире. Линетт была рада, что ее узнала продавщица, чувствовала, что сегодня для нее это счастливое место.
        Замок, суровый и мрачный, как и вся история Шотландии, возвышался над садами. Черная скала, на которой он покоился, была вся изрезана расщелинами и поросла мхом.
        Внизу располагались аккуратно подстриженные газоны, игрушечные эстрады и клумбы, которые являли резкий контраст с унылыми стенами.
        На другой стороне улицы витрины магазинов пестрели тартанами и твидовыми жакетами.
        Линетт чувствовала себя на седьмом небе от счастья. Ей понравилась поездка на север страны с Иэном и Беатрис. Ей понравилась большая роскошная машина, мягкие меховые коврики, укутывающие колени, внимание, которое им оказывали во время каждой остановки, обеды, заранее заказанные расторопными секретарями Беатрис, большие, утопающие в цветах комнаты отелей. Все это было такое удобное, и главное — никаких вопросов о том, хватит ли денег оплатить счет.
        Линетт хорошо помнила гостиницы, где они с матерью останавливались много лет назад, споры из-за каждого пенни, бывшие неотъемлемой частью их путешествий. Споры о якобы не оказанных услугах, когда они получали счет, вечная экономия на всех мелочах, о которых приходилось постоянно помнить — один завтрак на двоих, о кофе не может быть и речи. Мать настаивала на том, чтобы не включать отопление в ее комнате, как бы холодно там ни было, потому что это лишний шиллинг.
        Она погрузилась в воспоминания о тех раздражающих, то и дело чреватых конфузами поездках. А вот Беатрис всегда заказывала все, что хотела, даже не задумываясь о деньгах. Теперь у Линетт была комната с отдельной ванной, окна выходили на самую тихую и самую солнечную сторону отеля, гостиная уставлена вазами с цветами, каждый день в номер приносили свежие газеты и журналы, коробки конфет и даже книги, если вдруг у нее найдется время почитать.
        Это прямо как у королевской семьи, подумала Линетт и усмехнулась, потому что у Беатрис, с ее трансатлантической энергией и бьющей через край жизнерадостностью, которая утомляла ее ближайшее окружение, не было ничего королевского. Она требовала самое лучшее и проверяла, чтобы ничего не было упущено. Создавалось впечатление, что Беатрис Маккрэгган не знает отдыха, за исключением тех редких моментов, когда она могла позволить себе ничего не делать, зная, что это все равно каким-то образом окупится.
        Беатрис была на сто процентов деловита, на сто процентов умна. Она была удивительной личностью. Линетт нравилась ее будущая свекровь. Такая щедрая душа просто не может не нравиться.
        Она дарила избраннице сына наряды, драгоценности и произведения искусства, на которые девушка положила глаз в магазинах. Как-то раз Линетт долго раздумывала над тем, какой из трех джемперов разной расцветки выбрать, и стала обладательницей всех трех.
        — Прошу вас! Вы чересчур добры ко мне!  — воскликнула Линетт, смущенная такой щедростью.
        Беатрис только отмахнулась от ее благодарности.
        — Если мне что-то нужно, я этого обязательно добьюсь,  — сказала она.  — Это хороший девиз для любой женщины. Возьми его себе на заметку.
        Линетт едва удержалась от замечания, что Беатрис всегда могла позволить себе все, что хотела. Она искренне надеялась, что после того, как они с Иэном поженятся, он будет таким же щедрым, как и его мать.
        Приготовления Беатрис к поездке напоминали тщательно разработанную кампанию. Иэн назвал это «Операция Скейг». Приехав в Эдинбург, они переночевали в самой комфортабельной и роскошной гостинице, а затем Беатрис сказала Иэну, что следующим утром он должен отправиться в замок.
        — На то, чтобы уладить все вопросы с лордом Лайоном, наверняка уйдет два или три дня,  — решила она.  — А затем мы приедем в замок. Прислуга выезжает из Лондона завтра вечером. Договорись, чтобы их встретили в Броре. Я беру с собой Альфонса, хотя он терпеть не может Шотландию и старомодные кухни, но если мы будем принимать гостей, без него не обойтись.
        — Может, лучше немного подождать и посмотреть, что представляет собой замок, прежде чем приглашать столько гостей?  — осторожно поинтересовался Иэн.
        — Дорогой, охотничий сезон сейчас в самом разгаре,  — ответила мать.  — Я знаю, тебе хочется побывать в Скейге, поэтому нам с Линетт нужно привести замок в порядок. На следующий год я собираюсь изменить его до неузнаваемости.
        — Вот этого-то я и боюсь,  — сказал Иэн.
        — Ну, дорогой, твой дед Дункан был самым старомодным, самым упрямым занудой во всем мире. Помню, однажды я попросила его выделить несколько дополнительных свечей для моей спальни. Он ответил, что его матери всегда хватало двух. Две свечи! Это же надо!
        — И что же вы сделали?  — осведомилась Линетт.
        — Я отправила свою горничную в деревню и попросила ее купить двенадцать дюжин. Она расставила их по всей комнате в блюдцах и сказала, что это точь-в-точь похоже на освещенный для танцев сад. Но сколько бы свечей я ни зажигала, потолок все равно оставался в темноте. Мне казалось, что я нахожусь в какой-то подземной пещере.
        — Мама, ты преувеличиваешь,  — сказал Иэн.  — Пусть в замке и нет современных удобств, но ты же знаешь, это прекрасный образец георгианской архитектуры. Насколько я помню, кровати там удобные.
        — Я не собираюсь рисковать,  — ответила Беатрис.  — Я, как всегда, беру с собой свои матрасы и подушки. Если вам с Линетт будет жестко, я не виновата.
        Линетт немного встревожилась из-за того, что могло их ожидать, но, после отъезда Иэна, Беатрис с улыбкой сказала ей, что собирается все уладить.
        — Пусть Иэн думает, что он улаживает дела для нас. Моя экономка отправила нам из Лондона целую кучу вещей: постельной белье, одеяла, перины. Я заказала много еды в ресторанах Фортнум и Мэйсон, а мой шеф-повар Альфонс изумительно готовит дичь. В любом случае я думаю, что несколько недель мы поживем вполне комфортно, хотя, насколько я помню, со стиркой в Скейге дела обстоят весьма примитивно.
        В десять часов утра Беатрис отправилась на встречу с лордом Лайоном, а Линетт решила походить по магазинам. У нее было очень мало собственных денег. Ее мать время от времени посылала ей чеки, а незадолго до помолвки с Иэном девушка немного заработала, рекламируя модели одежды на осенний сезон. Она собиралась благоразумно придержать эти деньги, стараясь тратить по возможности меньше, находясь в обществе Беатрис и Иэна; но магазины на Принсесс-стрит как магнитом притягивали Линетт, и не успела она опомниться, как пустила на ветер внушительную сумму.
        Она говорила себе, что не будет швыряться деньгами, пока не выйдет замуж. Нужно купить приданое, и хотя Линетт уже решила, что все приобретет в кредит и оплатит счета уже после замужества, все равно каждый день случались непредвиденные расходы. Ее мать ничем не могла помочь, потому что числилась в черных списках по многих магазинах Лондона; она только и делала, что выплачивала небольшой процент от долгов, накопленных за годы расточительной жизни.
        В отношении наличных денег отчим Линетт, лорд Бекенхэм, был не лучше. Заядлый игрок, он делал ставки на все, что привлекало его внимание. Однажды он поставил тысячу фунтов, что его такси быстрее других объедет вокруг Гайд-парка. В результате его жене пришлось заложить все свои меха и драгоценности, включая обручальное кольцо, чтобы заплатить победителю.
        Это было унизительное, жалкое существование — постоянно находиться в долгах и вечно слышать назойливые напоминания кредиторов о суммах, которые негде взять. Линетт решила, что, выйдя замуж за Иэна, она ни за что не позволит себе влезать в долги.
        Интересно, знают ли ее друзья, насколько он богат? Конечно, она не сможет сказать им, сколько именно у него денег, но будет приятно намекнуть, что он определенно миллионер. Иэн Маккрэгган — чудесное имя. Также она надеялась, что Беатрис вскоре докажет его право на баронство.
        «Леди Маккрэгган»,  — повторяла про себя Линетт, поднимаясь по ступенькам лестницы, где они с Беатрис остановились. Лифт доставил ее на четвертый этаж. Открыв дверь гостиной, Линетт ощутила головокружительный аромат тепличных гвоздик и роз на длинных стеблях. На столе лежала груда посылок. Линетт заметила, что некоторые из них были для нее, но большинство адресованы Беатрис. Очевидно, ее будущая свекровь снова делала покупки — в Эдинбурге она уже истратила несколько тысяч фунтов.
        Линетт увидела свежий номер «Татлера» и бесцельно пролистала его. Как она и предполагала, там было две ее фотографии: одна в Гудвуде среди именитых завсегдатаев скачек, вторая на крестинах. Она была крестной матерью первенца одной из своих подруг.
        Линетт поморщилась, вспомнив, что счастливая мать младенца на полтора года моложе ее. В последний раз под фотографиями стоит подпись «Мисс Линетт Трент», подумала она. В следующий раз это будет «Ослепительная леди Маккрэгган».
        Линетт улыбнулась своему отражению в зеркале над каминной полкой. В том, что она красавица, нет никаких сомнений. Пусть ей и двадцать три, но девушки помладше и в подметки ей не годятся.
        Она представила, как под руку с Иэном идет по проходу собора Святой Маргариты, представила полные зависти взгляды подруг, восхищенные возгласы ждущей снаружи толпы. А Иэн? Он будет смотреть на нее взглядом, от которого у нее всегда замирала сердце. В нем было нечто властное, нечто такое, от чего она чувствовала себя слабой и беззащитной, и тысячу раз на день благодарила судьбу за то, что могла беспрепятственно любить его. А если бы он был беден? От одной только этой мысли девушку бросало в дрожь. Но он обладал всем, чего можно было только пожелать, и она любила его, да, любила!
        — Леди Маккрэгган,  — прошептала она, и в этот момент дверь распахнулась.
        В комнату вихрем влетела Беатрис. Одного лишь беглого взгляда на нее было достаточно, чтобы понять: что-то не так.
        — Это ужасно,  — запричитала она,  — просто ужасно, что мне не сообщили об этом раньше. Я ему сказала: «Ведь должны же были поставить в известность меня или моего сына?» — а он ответил, что это не обязательно. Дорогая моя, я так рассердилась, что просто не знала, что сказать.
        — Так что же произошло?  — недоуменно поинтересовалась Линетт.
        — Я же тебе говорю,  — ответила Беатрис.  — Как только я пришла туда, сразу почувствовала подвох. Он как-то странно поздоровался со мной.
        — Кто? Лорд Лайон?  — спросила Линетт.
        Беатрис утвердительно кивнула:
        — А затем он сказал мне, что есть еще один претендент, который подал прошение два месяца назад — только подумай, два месяца, и за это время ничего не было сделано.
        — Еще один претендент на что?  — осведомилась девушка, уже заранее зная ответ.
        — На титул, на что же еще,  — ответила Беатрис.
        — Не на баронство?
        — Вероятно, они об этом ничего не знают, но баронство наверняка причитается главе клана.
        — Ничего не понимаю,  — пробормотала Линетт.  — Разве Иэн не наследник?
        — Конечно же, наследник,  — яростно произнесла Беатрис.  — Все это просто смешно. Просто неслыханная наглость. Я найму лучших в Шотландии адвокатов, чтобы они во всем разобрались. Нельзя терять время. Иэн должен подать свое прошение, и тогда у тех самозванцев ничего не выйдет.
        С этими словами Беатрис нетерпеливо позвонила в колокольчик.
        — Что вы собираетесь сделать?  — спросила Линетт.
        — Сделать? А ты как думаешь, что я собираюсь сделать?  — съязвила Беатрис.  — Мы немедленно выезжаем к Иэну в Скейг, чтобы выяснить, в чем дело.
        Линетт не понравилась дорога из Эдинбурга в Скейг. Беатрис приказала шоферу ехать как можно быстрее, и тот вел машину на полной скорости, что Линетт сочла весьма опасным делом. Ей было страшно, а Беатрис попросту утомила ее своими жалобами и возмущенными возгласами.
        Впервые она увидела свою будущую свекровь совершенно иной. До этого момента Беатрис была щедрой, гостеприимной хозяйкой, но сейчас на ее месте появилась испуганная женщина, которая не получила того, что хотела, и отказывалась поверить, что не может получить этого прямо сейчас просто потому, что ей так хочется.
        Беатрис в гневе и Беатрис спокойная были как два разных человека. Казалось, ее красота, изящество и даже женственность исчезали, а вместо этого появлялся квадратный подбородок, решительно сжатые губы и упрямое выражение лица, которое сделало ее отца, Зигмунда Б. Стивенсона, крупным железнодорожным магнатом во времена, когда при неэффективности остальных методов устранения конкурентов приходилось прибегать к пистолету.
        — Это же надо, «еще один претендент»!  — твердила Беатрис по дороге в Скейг.  — Кроме кучи двоюродных сестер, других родственников нет. В предыдущем поколении было лишь два брата: недавно умерший дядя Дункан и дед Иэна, который умер в 1916 году. У него был единственный сын — мой покойный муж Юэн, так откуда взяться другим претендентам?
        — Дункан никогда не был женат?  — поинтересовалась Линетт.
        — Конечно, нет. Если можно так выразиться, он был прирожденным холостяком. Ни одна женщина не вытерпела бы этого старого брюзгливого зануду.
        — Наверное, каждый может подать прошение, и оно будет рассматриваться,  — попыталась было утешить Беатрис девушка.
        — Скорее всего, если уж на то пошло, во всем мире бог знает сколько Маккрэгганов, и каждый может захотеть стать главой клана.
        — Замок отходит главе клана?  — спросила Линетт.
        — Не знаю. Это и нужно выяснить,  — сказала Беатрис.  — Лорд Лайон говорил о странной формулировке завещания Дункана Маккрэггана. Он был не слишком многословен, я же слишком разозлилась, чтобы задавать много вопросов. Когда пришло завещание, я просмотрела его, но недостаточно внимательно. Оно у Иэна. Когда он отправился в Скейг, оно было среди его бумаг.
        — Мы все узнаем, как только приедем на место,  — сказала Линетт.
        Беатрис это не успокоило, и она всю дорогу не переставала возмущаться. Наконец, с облегчением вздохнув, Линетт увидела, что они почти приехали. Дорожный знак гласил, что нужно свернуть к прибрежной дороге, и вот они уже мчались по узкой горной долине.
        Линетт вдруг охватило непреодолимое желание увидеть Иэна. Она чувствовала, что он сможет не только успокоить мать, но и найти выход из этой затруднительной ситуации. С ним ощущаешь себя в безопасности, подумала она. Он всегда так уверен в себе, такой сдержанный и наделен чувством собственного достоинства. Его никогда не выводят из себя мелкие неприятности. Он обязательно справится и с этой проблемой, решила Линетт. Возможно, это просто полнейшая чушь.
        Она будет очень нежна с Иэном, и он поймет, что в трудной ситуации она всегда проявляет понимание. Она позволит ему целовать себя столько, сколько он пожелает! Линетт глубоко вздохнула. Но она должна быть осторожна, чтобы не позволить эмоциям взять над ней верх. Как часто мать предупреждала ее, что нельзя слишком легко сдаваться.
        — Мужчины не бегут за автобусом, который уже поймали,  — однажды сказала ей мать с циничной улыбкой.
        Вступление в брак — самый важный момент в жизни девушки; только дуры этого не понимают. «Не выходи замуж ради денег, но влюбись в того, у кого они есть!» — как часто она смеялась над этой старой шуткой. Но как это было верно, и Линетт не собиралась потерять Иэна, потеряв голову.
        «Будь для него загадкой» — вот какого правила следует придерживаться до тех пор, пока на пальце не засверкает обручальное кольцо.
        Когда взору Линетт предстал замок, его красота на фоне темнеющего неба не произвела на нее никакого впечатления. Потенциальная леди Маккрэгган ощущала лишь смертельную усталость. Путь из Эдинбурга был долгим.
        Машина подъехала к замку. Линетт вышла наружу; у нее кружилась голова, а ноги онемели, но она сгорала от нетерпения увидеть Иэна. Войдя в холл и не обнаружив его там, она испытала сильное разочарование.
        Шофер и горничная Беатрис носили коробки с багажом; по прибытии дверь в холл оказалась незапертой, и они смогли беспрепятственно войти. Беатрис позвонила в колокольчик, но никто не ответил.
        — Здесь ничего не изменилось,  — сказала она.  — Терпеть не могу эти оленьи головы.
        Линетт ничего не ответила. Она надеялась, что сейчас по лестнице спустится Иэн или откроется одна из многочисленных дверей и он выйдет в холл. Она быстро повернула голову на звук чьих-то шагов. К своему разочарованию, она увидела, что это оказались лишь морщинистая старуха и две коренастые девушки в фартуках.
        — Где бригадир Маккрэгган?  — хозяйским тоном осведомилась Беатрис.
        Старая женщина собралась было ответить, но в этот момент послышался звук подъезжающей машины и таскавший чемоданы шофер воскликнул:
        — А вот и он, мадам!
        Иэн быстро поднялся по ступеням, и Линетт увидела, как Беатрис бросилась к нему и в своей обычной импульсивной манере принялась рассказывать о возникших проблемах. Внезапно Линетт почувствовала невероятное облегчение от того, что Иэн здесь, рядом. Она видела его утром, а казалось, будто с тех пор прошла целая вечность. Ей тоже хотелось подбежать к нему, взять его за руку, обнять за плечи и сказать, как она рада его видеть.
        Но она не сделала ничего подобного, а подождала, пока он не повернулся к ней с приветственной улыбкой. Она улыбнулась в ответ в своей манере, выработанной постоянной практикой — медленно, загадочно и соблазнительно. Линетт инстинктивно понимала — Иэн не хочет, чтобы она оказалась втянута в бурные излияния его матери. Наоборот, должна оставаться спокойной и сдержанной, и Линетт играла свою роль с легкостью, которой позавидовала бы опытная актриса.
        — Не ожидал, что вы так быстро приедете. Боюсь, что здесь ничего не готово. Но ничего страшного, вы уже здесь. Чуть позже я все объясню,  — сказал Иэн. Он повернулся к пожилой женщине, стоявшей в дверях на кухню.  — Миссис Маккэй, это моя мать. Я вам говорил, что ожидал ее прибытия только через несколько дней. Но все же я уверен, что сможем создать ей максимум удобств. Вижу, вы уже нашли себе помощников,  — добавил он, улыбнувшись девушкам.
        — Джоан и Бесси Росс работают в Абердине,  — объяснила миссис Маккэй.  — Но сейчас у них отпуск, и они приехали домой. Они согласились помочь мне.
        — Очень любезно с вашей стороны,  — сказал Иэн сестрам Росс.  — Будьте добры, приготовьте спальни для моей матери и для мисс Трент.
        — И не только,  — вмешалась Беатрис.  — Мисс Уотсон и мисс Мюррей должны вот-вот подъехать. Им тоже нужны комнаты, а также для прочих моих людей, которые прибудут завтра днем.
        — Скоро подъедут две секретарши моей матери,  — объяснил Иэн миссис Маккэй.
        — На втором этаже можно использовать не более четырех комнат,  — сказала старушка.  — Мистер Маккрэгган приказал убрать мебель из спален в задней части дома. Он говорил, что у него норовят погостить слишком много народу. «Если в комнатах нет кроватей, миссис Маккэй,  — часто говорил он мне,  — никто не захочет там спать».
        Мнение Беатрис по поводу эксцентричности деда Дункана можно было прочесть на ее лице столь же явственно, как если бы она выразила его словами.
        — Если есть четыре комнаты на втором этаже, значит, должно быть столько же и на третьем,  — решила Беатрис.  — В них есть мебель?
        Миссис Маккэй взглянула на Иэна, и тот, собравшись с духом, произнес:
        — Тут небольшое затруднение, мама. Видишь ли, прибыв сюда сегодня днем, я обнаружил, что когда здесь никого не было, в замок вселились люди!
        — Вселились в замок!  — почти механически повторила Беатрис.
        — Да, они называют себя сквоттерами,  — сказал Иэн.
        — Никогда не слышала ни о чем подобном! Прикажи им немедленно убраться отсюда! Нам нужны, просто необходимы эти комнаты. И что вообще это значит — «сквоттеры»?
        — Это долгая история,  — сказал Иэн.  — И по крайней мере какое-то время им придется остаться здесь.
        — Но я запрещаю. Это же абсурд,  — возмутилась Беатрис.  — Нам нужны комнаты, а ты говоришь мне, что какие-то посторонние люди заняли их без разрешения. Это… это же противозаконно!
        — Мы ничего не убирали из комнат прислуги на верхнем этаже,  — вмешалась в разговор миссис Маккэй.  — Там хватит места для целой армии. Во многих постелях уже давно не спали, но пока эти дамы не прибудут, мы можем прогреть матрасы у камина.
        — С какой стати мои секретари должны спать в комнатах для прислуги, если третий этаж занят какими-то сквоттерами?  — возмутилась Беатрис.  — Кстати, кто они, как их зовут?
        Этот вопрос был адресован миссис Маккэй.
        — Это мисс Мойда Макдональд, мадам, и двое маленьких ребятишек, ее племянник и племянница, Хэмиш и Кэти Хольм.
        И тут, ко всеобщему удивлению, Беатрис пронзительно взвизгнула.
        — Мойда Макдональд! Хольм!  — восклицала она.  — Это же их имена, имена претендентов! Они не имеют права находиться здесь, прогони их отсюда, немедленно прогони!
        — Мама, о чем ты говоришь?  — в недоумении спросил Иэн.
        — Они и есть эти претенденты. Это они подали прошение. Вот оно, это имя,  — Хэмиш Хольм, а прошение подала Мойда Макдональд от его имени.

        Глава 4

        Иэн постучал в одну из дверей на третьем этаже. Какое-то мгновение никто не отвечал. Затем тоненький голосок произнес:
        — Войдите.
        Войдя в комнату, Иэн увидел Кэти. Девочка сидела за столом возле окна, перед ней стоял кувшин молока и тарелка с хлебом.
        Иэн хорошо помнил эту комнату. Именно ее, к его негодованию, выделили ему, когда он в последний раз останавливался в замке. Три больших окна выходили на юг; из них открывался вид на озеро и горы, на вершинах которых снег не таял даже в самое жаркое лето.
        В детской ничего не изменилось, и хотя ее обитатели становились старыми и седыми, комната переходила к их детям и внукам. Там была покрытая картинками и рождественскими открытками ширма, которая защищала от сквозняка многих нянь и их подопечных, когда они сидели на высоких детских стульчиках перед зарешеченным очагом.
        Иэн узнал старую лошадку-качалку, у которой не было хвоста и одного глаза, но она по-прежнему оставалась блестящей, серой в яблоках, с насупленными красными ноздрями. В одном углу стоял старый Ноев ковчег; у большинства животных облупилась краска, а многие за годы лишились конечностей.
        Ковер был вытоптанным, кресла убогими, а рисунок на обоях давно вылинял, превратившись в размытые пятна. Но атмосфера покоя и счастья осталась прежней, и на мгновение Иэн подумал, как хорошо вписывался в эту обстановку ребенок, сидящий за массивным квадратным столом, и перед ним, вероятно, находились те же ложка, чашка и блюдце, из которых он в раннем детстве ел хлеб с медом.
        — Тетя Мойда купает Хэмиша,  — сообщила Кэти.  — А я уже помылась.
        Иэн заметил, что девочка уже готова ко сну: на ней была ночная рубашка из красивой материи в цветочек и синий фланелевый халат, из которого она давно выросла.
        — Как ты думаешь, они скоро придут?  — спросил Иэн, усаживаясь за стол напротив Кэти.
        — У Хэмиша сегодня очень грязные коленки,  — ответила девочка.  — Их придется долго отмывать.
        — Как же он умудрился их так испачкать?  — поинтересовался Иэн. Ему хотелось поддержать разговор.
        — Он лазил в башню, чтобы поискать там лук и стрелы,  — объяснила девочка.  — Тетя Мойда не разрешает ему иметь ружье, поэтому он решил, что, может быть, найдет там лук и стрелу.
        — Вполне возможно,  — сказал Иэн, вспомнив, сколько разного мусора валялось в башнях и на верхних этажах замка, причем год от года его становилось все больше.
        Дункан Маккрэгган был ужасный скопидом. Он не разрешал ничего выбрасывать. Не подлежащая ремонту мебель, потрескавшаяся посуда, старые матрасы, фотографии, поблекшие до такой степени, что от них оставалась одна только рамка — все это складывалось в бесчисленные кладовки. Иэн помнил, какое волнение, какое предвкушение возможных находок охватывало его всякий раз, когда он играл там.
        — Тетя Мойда очень рассердилась на Хэмиша,  — сказала Кэти, а затем с чувством праведницы добавила: — Я не захотела идти с ним.
        — Почему?  — спросил Иэн.
        — Потому что он мог сделать тебе больно.
        Иэн удивленно уставился на девочку, затем понял, в чем дело.
        — Хэмиш хотел выстрелить в меня из лука?
        — Точно. Тетя Мойда запретила ему брать ружье.
        — Это правильно,  — сухо сказал Иэн.  — Думаю, что кровожадные наклонности Хэмиша нужно как-то обуздать.
        — Я не позволю ему обидеть тебя,  — заявила Кэти, бросив на него хитрый взгляд из-под своих длинных ресниц. Иэн улыбнулся. В этот момент дверь открылась, и в комнату вошли Хэмиш и Мойда. Хэмиш, вымытый и немного притихший, выглядел несчастным, несомненно, после того, как его изо всех сил терли мочалкой. Но, увидев Иэна, на его лице появилось выражение свирепой враждебности. Мойда, державшая в руке зажженную масляную лампу, также недобро взглянула в его сторону.
        Рукава зеленого свитера были закатаны до локтей, щеки разрумянились, влажные от банного пара темные мягкие локоны прилипли ко лбу. Вокруг талии вместо фартука обмотано, сколотое сзади булавкой, полотенце.
        Иэн поднялся из-за стола, но все молчали.
        — Я хотел поговорить с вами,  — наконец обратился он к Мойде.
        — Вначале мне нужно уложить детей спать,  — ответила она.
        В ее голосе слышались ледяные нотки. Не взглянув на Иэна, девушка прошла в другой конец комнаты и поставила лампу. Затем взяла еще одну тарелку с хлебом и кружку молока и поставила их на столе перед Хэмишем. Достав из комода чистую салфетку, Мойда завязала ее вокруг шеи мальчика.
        — Ешь аккуратно,  — приказала она.
        — Она отмыла тебе коленки?  — поинтересовалась Кэти у брата.
        — Было не очень больно,  — гордо ответил Хэмиш, подразумевая, что оттирание коленок было не слишком приятной процедурой.
        Мойда повернулась к Иэну.
        — Они улягутся не раньше, чем минут через двадцать,  — сказала она.
        Иэн посмотрел ей в глаза.
        — Я подожду,  — любезно произнес он.
        Это было столкновение характеров. Иэн прекрасно понимал: Мойда хочет, чтобы он ушел и вернулся позже, когда она обретет самообладание и будет готова к «столкновению» с ним. Но он не был намерен сдаваться. Через пару секунд она отвела взгляд и отвернулась, слегка тряхнув головой.
        — Вы тут неплохо устроились,  — сказал Иэн.
        Он посмотрел на огонь в камине, на вазу с цветами на маленьком столике, где также стояла тарелка с яблоками. Внезапно ему захотелось рассмеяться над подобным самоуправством.
        С гордым видом, который, однако, так и не скрыл ее замешательства, Мойда принялась собирать детскую одежду, разбросанную по полу и лежащую на кресле. Дети, очевидно, переодевались и играли здесь же, в этой комнате. Иэн заметил волынки в яркой клетчатой материи — тартане Маккрэгганов,  — они лежали на старом ковре из медвежьей шкуры перед очагом.
        Мойда подобрала их и прижала к груди, как будто они придали ей мужества. Иэн прислонился к креслу и посмотрел на нее сверху вниз.
        — Это было мое,  — тихо произнес он.
        Мойда посмотрела на него; краска на мгновение залила ее лицо. Какое-то время они молчали, а затем напряженную атмосферу разрядил высокий, чистый голосок Кэти:
        — Я сказала лэрду, что ты собирался найти лук, чтобы стрелять в него,  — сказала она брату. Предполагалось, что кроме него никто не должен был услышать ее слова.
        — Я не нашел лук,  — мрачно ответил Хэмиш, а затем добавил: — Я ударю его холодным оружием.
        С этими словами он положил на стол нож в ножнах, какой все шотландцы носят на поясе. Мойда поднялась, подошла к столу и взяла нож.
        — Хватит, Хэмиш,  — быстро проговорила она.  — Доедай свой ужин. Тебе уже давно пора ложиться спать.
        — Обо мне не беспокойтесь,  — сказал Иэн.  — Кэти обещала меня защищать, правда, Кэти?
        Он знал, что намеренно побуждал девочку принять его сторону и что Мойда отлично поняла его намерение.
        — Дети, хватит болтать чепуху!  — сказала она.  — Пойдем, Кэти, ты уже поела. Пора читать вечернюю молитву.
        Девочка зажмурилась, сложила ладони и пробормотала несколько слов, затем открыла глаза.
        — Я собираюсь прочитать мои молитвы лэрду.
        — Нет уж,  — возразила Мойда.  — Как обычно, ты будешь читать молитвы мне.
        — Я с радостью послушаю молитву Кэти,  — ответил Иэн.  — Пошли, Кэти, ты будешь читать их здесь или в спальне?
        — В спальне,  — сказала девочка.
        Она выскользнула из-за стола и взяла Иэна за руку.
        — Покажи мне, где ты спишь,  — улыбнулся Иэн.  — Вероятно, именно в этой кровати часто спал я сам.
        — Тебе не следует беспокоить бригадира Маккрэггана,  — произнесла Мойда несколько сдавленным голосом.
        Ни Кэти, ни Иэн не обратили никакого внимания на ее слова; взявшись за руки, они вышли из комнаты и направились в бывшую детскую спальню.
        — Я сплю здесь, одна,  — гордо заявила девочка.
        Комната была большая, с белой мебелью. Старомодная, с бронзовыми спинками кровать располагалась у дальней стены, увешанной бесчисленными фото людей и детей, которые когда-либо занимали эту детскую. Иэн узнал своего деда, увидел по меньшей мере полдюжины детских снимков отца; тот выглядел серьезным, немного застенчивым и необычайно опрятным в своем парадном костюмчике.
        Была там и его фотография, которая смотрелась совершенно неуместно среди прочих. Сделана она была одним из самых дорогих фотографов в Мэйфэре. Не просто фотография, а настоящее произведение искусства, она резко отличалась от снимков местного фотографа из Инвернесса, который считал, что главное — правильно усадить клиента.
        Пока Иэн осматривал комнату, Кэти сняла халатик. Она еле стянула его, так как рукава были слишком тесны. Девочка аккуратно положила халат на край кровати и вопрошающе взглянула на Иэна.
        — Где ты читаешь молитвы?  — спросил он.
        — Иногда я становлюсь на колени прямо на полу,  — ответила Кэти,  — но на кровати удобнее. Тетя Мойда стоит, но ты такой высокий, поэтому тебе лучше сесть.
        Не совсем понимая, чего она хочет, Иэн последовал ее совету. Кэти тут же запрыгнула на кровать, встала на колени и руками обхватила его за шею.
        Никогда раньше его не обнимали мягкие детские ручки, никогда он своей щекой не ощущал прикосновение волос ребенка, а личико не прижималось к его плечу.
        Девочка начала тихо читать молитву. «Дорогой Иисус…» — почти шепотом произносила она, и Иэн вспомнил свое детство, когда он сам читал эту же молитву.
        В детстве он всегда приезжал в замок на Рождество. Сейчас Иэн почувствовал, что его охватывает радостное волнение, как в те далекие времена, когда в канун Рождества он читал молитвы, зная, что утром в ногах его кровати появится полный подарков чулок.
        — Боже, пожалуйста, благослови маму и папу…
        Голос девочки задрожал, и внезапно она еще крепче обхватила шею Иэна. Он вспомнил свои собственные чувства, когда умер его отец. Конечно, он тогда был старше, чем Кэти, и мог лучше скрывать свои эмоции, но ощущение потери было не менее острым и болезненным, чем рана, полученная им на войне. Никто и никогда, вдруг подумал он, не сможет заменить ребенку отца или мать.
        Он крепче прижал к себе Кэти. Ее тельце было теплым и мягким. Иэн почувствовал, что держит в руках нечто ценное и хрупкое, способное разбиться так же легко, как дрезденский фарфор. Я должен что-то сделать для этого ребенка, подумал он. Должен сделать все, что в моих силах, чтобы она не страдала, и если это в его власти, он может дать ей дом.
        — Аминь!  — вздохнув, произнесла девочка и подняла голову. Вот и все. Я ведь ничего не забыла, правда?
        — Ни единого слова!  — подтвердил Иэн.
        Она поцеловала его в щеку.
        — Подоткнешь мне одеяло?  — спросила Кэти.
        Она залезло под одеяло, и Иэн неумело подоткнул его — ему еще ни разу не приходилось выполнять подобное поручение.
        Иэн посмотрел на девочку. На белой подушке ее рыжие волосы выглядели еще ярче.
        — Спокойной ночи,  — сказал он и наклонился, чтобы поцеловать ребенка.
        Кэти быстро обняла Иэна за шею.
        — Ты мне очень нравишься,  — прошептала она,  — и если у нас когда-нибудь будет собственный дом, ты обязательно должен пожить с нами.
        — Спасибо, Кэти,  — сказал Иэн. Затем, выпрямившись, он увидел, что в дверях стоит Мойда и смотрит на него.
        Девушка прошла в комнату и резко задернула шторы; кольца загремели на медном старомодном карнизе.
        — Спокойной ночи, тетя Мойда,  — сказала Кэти.
        — Спокойной ночи, дорогая,  — нежно произнесла Мойда.
        Возможно, она и рассержена, подумал Иэн, но она не станет давать волю эмоциям, не станет срывать злость на ребенке. Он вернулся в дневную детскую. Там никого не было. Хэмиша, очевидно, уже уложили в постель. Иэн подождал, и вскоре из комнаты Кэти вышла Мойда и закрыла за собой дверь.
        Она сняла с талии полотенце, служившее фартуком, и раскатала рукава зеленого джемпера. Ее волосы были по-прежнему растрепаны, но взгляд был настороженным, как у дуэлянта, который со шпагой в руке встретился лицом к лицу со своим противником.
        — Вы хотели со мной поговорить?  — спросил Мойда.
        — Вас это не удивит,  — сказал Иэн.  — Моя мать приехала из Эдинбурга и сообщила очень странную новость.
        Мойда ничего не ответила, и через несколько мгновений Иэн добавил:
        — Несомненно, это долгая история. Разрешите присесть?
        — Как хотите.  — Девушка указала на стул возле окна, но Иэн намеренно уселся в удобное кресло рядом с камином на другом конце комнаты.
        Мойда заколебалась, но поскольку ей больше ничего не оставалось делать, села напротив него на детский стульчик. Ширма с картинками, которая всегда радовала маленьких обитателей детской, служила фоном ее темным волосам и обеспокоенному взгляду.
        — Это и вправду долгая история,  — наконец произнесла она и сжала лежащие на коленях руки.
        Иэн заметил, что у нее красивые руки, с маленькими овальными ногтями на длинных тонких пальцах. Ногти не накрашены, от природы бледно-розового цвета с белыми лунками. Интересно, подумал Иэн, когда же он в последний раз видел женские руки без маникюра.
        — Когда моя сестра и ее муж погибли в аварии, я приехала в Скейг, чтобы позаботиться о детях,  — начала свой рассказ Мойда.  — Мне часто приходилось бывать здесь, поскольку я всегда проводила каникулы с ними. Моя сестра была на несколько лет старше меня, но мы с ней всегда были хорошими подругами. Еще до ее смерти я почувствовала, что что-то неладно.
        Впервые за все время, что я знала Рори, начались разговоры о том, чтобы он устроился на работу. Мне это было непонятно, потому что у него имелся собственный доход, а кроме того, они зарабатывали, продавая овощи и фрукты, которые сами выращивали.
        Сестра написала мне, что они обеспокоены, и когда за неделю до его гибели мы разговаривали по телефону, она сказала, что Рори перестал получать положенные ему деньги. Конечно, я никак не могла подумать, что это как-то связано с вашим двоюродным дедом Дунканом Маккрэгганом. До тех пор пока я не приехала в Скейг присматривать за детьми, у меня не было ни малейшего представления о том, откуда и почему Рори получал деньги. Когда я начала прибираться в доме, в ящике его письменного стола я нашла конверт с надписью «Секретно». Я подумала, почему бы не заглянуть в него, и то, что я в нем обнаружила, просто поразило меня.
        Мойда на мгновение умолкла, и Иэн задал вопрос:
        — Простите за любопытство, у мужа вашей сестры были родственники?
        — Тогда я никого не знала,  — ответила Мойда.  — Конечно, я хорошо знала его отца. Он получил серьезное ранение во время Первой мировой войны. Был полупарализован, и все думали, что после этого он проживет лишь несколько лет. На самом же деле он умер три года назад.
        — Понятно,  — сказал Иэн.  — Значит, вы открыли секретные документы.
        — Да, открыла,  — ответила девушка.  — И прежде всего я выяснила, что раз в три месяца он получал деньги, общей суммой тысячу фунтов в год, от вашего двоюродного деда Дункана.
        — Чеком?  — осведомился Иэн.
        Мойда отрицательно покачала головой:
        — Нет, наличными. Но каждый раз, получая их, Рори записывал: «Получено от Дункана Маккрэггана».
        — Ясно,  — произнес Иэн.  — Продолжайте.
        — Конечно, это озадачило меня, но потом я нашла в этом же конверте связку старых, выцветших писем. Они были написаны в 1894 году вашим дедушкой, Ангусом Маккрэгганом, дочери лавочника в Броре, Уле Хольм. Из писем не ясно, как они встретились, но очевидно, что ваш дед был безумно в нее влюблен.
        Первые письма свидетельствуют лишь о глубокой привязанности; в них говорится о том, что нужно выбрать такое место для встречи, где бы их никто не увидел. Затем письма становятся все более пылкими. Очевидно, Ангус Маккрэгган очень боится потерять Улу и умоляет девушку доказать свои чувства, уехав с ним в Глазго или в Эдинбург.
        Он пишет, что боится сообщить отцу о их любви, и предлагает втайне обвенчаться. Как только они станут мужем и женой, клану Маккрэгганов придется признать ее.
        В этом ключе написано много писем, и затем Ула Хольм, вероятно, согласилась на предложение вашего деда, потому что в следующем письме он выражает восторг по поводу ее согласия. Он обещает быть в назначенном месте в девять часов вечера.
        Следующие письма адресованы в Глазго. Очевидно, Ула теперь живет там, а Ангус Маккрэгган — дома, и, главное, он не сказал родителям, что тайно вступил в брак.
        Через полгода он пишет вновь. Она ожидает ребенка. Он умоляет ее беречь себя и обещает приехать к ней в следующий понедельник. После этого есть лишь одно письмо. Это написанная карандашом записка, в которой говорится:
        «Возлюбленная, наш друг только что сообщил мне замечательную новость. У нас родился сын. Мне просто не верится. Мы назовем его Малкольм. Я приеду послезавтра. Помни, я просто боготворю тебя».
        Мойда замолчала. Выученные наизусть слова были такими трогательными, когда она произносила их своим тихим голосом. На лицо девушки падали отблески огня в камине, придавая ей неземную красоту.
        — А что произошло потом?  — спросил Иэн и почувствовал, что его голос прозвучал немного странно.
        — Писем больше нет,  — ответила Мойда.  — Последующую картину я восстановила на основании того, что мне время от времени рассказывал сам Малкольм Хольм. Помню, он говорил, что его мать умерла через три дня после родов. Позже он часто рассказывал о своем одиноком детстве. Его вырастили люди, которых он называл «тетя» и «дядя», но на самом деле они не приходились ему родственниками. В 1917 году он женился, а через год был ранен в битве при Пассчендэле.
        Жена бросила его, когда их сыну, Рори, было десять лет. Вскоре после этого Малкольм Хольм с сыном приехали в Скейг, и ваш двоюродный дед Дункан выделил для них дом за чисто символическую плату в пять фунтов в год.
        — По крайней мере это очень любезно с его стороны,  — решил Иэн.
        — Это была часть «денег за молчание», которые, очевидно, выплачивались сыну Улы Хольм, чтобы он не претендовал на свое законное место в семействе Маккрэгганов,  — быстро ответила Мойда.
        — Деньги за молчание?
        — А что же еще?  — уверенно произнесла девушка.  — Я не поленилась изучить генеалогическое древо Маккрэгганов и нашла дату женитьбы вашего деда. Из писем мы знаем, что в 1895 году он женился на Уле Хольм. В тот же год родился Малкольм. В 1897 году ваш дедушка женился на Элизабет, дочери герцога Аркрэ. Через год на свет появился ваш отец, чей единственный сын — вы. Вы считаете, что Скейг по праву наследования должен отойти вам, но я собираюсь доказать, что именно Хэмиш, правнук вашего деда,  — глава клана и законный владелец замка.
        — В любом случае Скейг завещан мне,  — заявил Иэн.
        — Вы внимательно читали завещание?  — поинтересовалась Мойда.
        — Оно лежит среди моих бумаг,  — ответил Иэн.
        — Я видела копию в офисе мистера Скотта,  — сказала Мойда.  — Ваш двоюродный дед оставил замок и поместье «моему внучатому племяннику и законному наследнику — главе клана Маккрэгганов». Он, видимо, ожидал, что в один прекрасный день справедливость восторжествует и его второй внучатый племянник, Рори, отпрыск вашего деда от первого брака, станет законным наследником.
        На мгновение Иэн задумался.
        — А вы точно уверены, что брак был зарегистрирован?  — наконец осведомился он.  — У вас нет свидетельства.
        — Нет, но вы забыли, что в те времена в Шотландии считалось, что если мужчина и женщина жили вместе как супруги и при свидетелях заявляли, что они женаты, их брак признавался законным.
        — Сомневаюсь, что сейчас, по прошествии стольких лет, данное положение имеет силу,  — сказал Иэн.
        — Это следует выяснить,  — ответила Мойда.  — Я написала лорду Лайону письмо, в котором объяснила причины подачи прошения. Заодно я отправила ему и копии писем.
        — Можно взглянуть на письма?  — попросил Иэн.
        — Конечно,  — ответила девушка.  — Мне нечего скрывать. Я просто борюсь за справедливость, чтобы мой племянник получил наследство.
        — Не хочу разочаровывать вас своими словами,  — сказал Иэн,  — но я сильно сомневаюсь, что мой дед вступил в законный брак с девушкой, которая, как вы говорили, была дочерью лавочника. Я никогда не видел родного деда, но мне кажется, что он был во многом похож на двоюродного: такой же гордый и невероятно высокомерный, выше всего он ставил свою семью и свой клан. Не могу поверить, что при его воспитании он решил вступить в такой брак. Возможно, он и любил ту девушку, но она, похоже, вообще не шотландка.
        — Кажется, она была скандинавского происхождения,  — сказала Мойда.  — Очевидно, она была очень красива, так как из писем вашего деда видно, что самое главное в его жизни — это его любовь.
        Иэн тихо вздохнул:
        — Конечно, я буду отстаивать свою правоту. Я ни за что не отдам, Скейг, он мой. Как и мой отец, я всегда считал его своим домом.
        — Я тоже не сдамся,  — решительно проговорила Мойда.
        — У вас есть деньги?
        — Найду,  — ответила она.  — Даже если на это уйдет вся моя жизнь.
        — И что вы будете делать до тех пор?
        — До тех пор Хэмиш будет жить в своем законном доме, в замке, который, как подтвердится в один прекрасный день, по праву принадлежит ему.
        С этими словами Мойда поднялась со стула. Лампа, догоравшая в дальнем углу, отбрасывала на них с Иэном тусклые отблески. Неожиданно слабое пламя на мгновение заколебалось и едва не погасло совсем, но они продолжали разговаривать в темноте.
        — Все представляется вполне очевидным,  — сказала Мойда.  — Подлый заговор, чтобы скрыть брак, который явно не одобрит гордое, чопорное семейство. Ваш дед заплатил чужим людям, чтобы те воспитали его сына, а сам вступил в брак, одобряемый его социальным кругом. Умирая, он доверил секрет старшему брату.
        — У вас слишком много предположений, и все они требуют доказательств,  — заявил Иэн.  — Много из сказанного вами — и в глубине души вы это сами осознаете — чистые домыслы. Возможно, у моего двоюродного деда имелось немало причин на то, чтобы платить Малкольму Хольму, а затем его сыну тысячу фунтов в год. Сделать вывод, что это «плата за молчание» или даже результат шантажа,  — значит сделать предположение, идущее гораздо дальше, чем следует из связки старых любовных писем. Если здесь кроется тайна, неужели вы и вправду верите, что мой двоюродный дед позволил бы Малкольму Хольму приехать сюда и поселиться в деревне?
        — Может, он просто не мог помешать этому,  — предположила Мойда.
        — Значит, точно шантаж!  — решил Иэн.
        — Можете считать как угодно, можете насмехаться, протестовать или использовать против нас ваше сильнейшее оружие — деньги,  — сказала Мойда,  — но рано или поздно Хэмиш получит то, что ему принадлежит по праву, и будет носить свою родовую фамилию.
        — Посмотрим,  — сказал Иэн и направился к двери. Затем, на секунду задумавшись, вновь повернулся к ней и добавил: — Завтра я приглашу сюда из Инвернесса адвоката. Мы объясним ему суть дела и посмотрим, найдется ли решение более очевидное, чем нашли вы.
        — Благодарю вас, но я сама найму себе адвоката,  — резко произнесла Мойда.
        Кажется, говорить было больше не о чем, и Иэн, закрыв за собой дверь, спустился по широким дубовым ступеням. Он хотел найти мать. Беатрис уже наполнила дом теплом и светом. Большая библиотека, где, как помнил Иэн, всегда сидел его двоюродный дед, была ярко освещена полудюжиной ламп, а в камине полыхало огромное полено. На столике в углу стоял поднос со стаканами и блестящим серебристым шейкером для коктейлей.
        Беатрис здесь не было, но на стуле возле камина сидела Линетт. Когда Иэн вошел в комнату, она поднялась и, протянув руки, шагнула ему навстречу. Иэн заметил, что она переоделась к ужину. Интересно, задумался он, как ей удается всегда выглядеть и одеваться соответственно ситуации.
        На ней было короткое платье из зеленой шерсти с блестящей золотой вышивкой. На шее — золотое колье, а запястья украшали многочисленные маленькие браслеты из серебра. Девушка выглядела очаровательно, но Иэн, взволнованный и раздраженный всем, что касалось последних событий, почувствовал, что ее первый вопрос был несколько неуместен:
        — Все в порядке? Ты поставил на место этих самозванцев?
        — Вопрос не совсем в этом,  — сухо ответил Иэн.
        Линетт, привыкшая приспосабливаться ко всему, поняла, что сказала что-то не то. Она нежно дотронулась до его щеки.
        — Дорогой, ты, наверное, устал,  — произнесла она.  — Сделай себе коктейль, и мне, хорошо?
        — Мама пошла переодеваться?  — осведомился Иэн.
        Линетт кивнула.
        — Скорее всего,  — сказала она.  — Миссис Маккрэгган не знала, во сколько мы будем ужинать, но она пообещала, что он в любом случае будет вкусным. Ты же знаешь, мы столько всего привезли.
        — Мама всегда такая предусмотрительная.
        Иэн надеялся, что его мать не обидела миссис Маккэй, которая с готовностью откликнулась на просьбу помочь ему. Но беспокоиться не было смысла; подобное случалось всегда, когда за дело бралась Беатрис. Она просто жить не могла без скандалов. Подобно большинству американок, она хорошо готовила и в случае необходимости могла самостоятельно соорудить отличный обед из чего угодно, что попадется под руку.
        Коктейль, теплый из-за отсутствия льда, тем не менее оказался неплох. Иэн быстро осушил свой бокал, а второй подал Линетт. День был длинный, и Иэн не на шутку устал.
        — Та девушка, которая приходится тетей этим детям, она и вправду собирается остаться здесь до тех пор, пока мы в прямом смысле не вышвырнем ее отсюда?
        — Мы не можем так поступить,  — сказал Иэн.  — Будет скандал, а нам этого меньше всего нужно.
        — Но ведь это просто смешно, правда?  — спросила Линетт.  — Эти люди готовы на все, лишь бы привлечь к себе внимание. Подозреваю, что эта особа не остановится ни перед чем.
        Внезапно Иэн почувствовал раздражение. Он не сомневался, что Мойда была с ним откровенна, хотя он и не мог согласиться с тем, что она говорила.
        — Давай лучше сменим тему разговора,  — обратился он к Линетт.  — Расскажи, чем ты занималась в мое отсутствие. Ты скучала по мне?
        — Очень,  — ответила девушка.  — Я очень рада вновь тебя увидеть. Даже не предполагала оказаться здесь на этой неделе.
        — Ты так мила, Линетт,  — нежно произнес Иэн.
        Она подала ему руку, Иэн поднес ее к своим губам.
        — Ты самая красивая девушка,  — сказал он.
        Он наклонился и собрался было поцеловать ее в губы, но в этот момент дверь распахнулась и в комнату прошествовала Беатрис. На ней было синее бархатное платье, а на плечи накинуто белое норковое манто. Она выглядела так, как будто только что сошла со сцены, и внезапно Иэн почувствовал восхищение.
        Его мать была потрясающей женщиной — это не подлежало сомнению. Она прибыла из Эдинбурга, навела порядок во всем доме, и, несомненно, через несколько минут им подадут превосходный ужин. И несмотря ни на что, она умудрялась выглядеть так, как будто только что вышла из салона Элизабет Арден.
        — Не откажусь от коктейля,  — сказала Беатрис.  — Надо не забыть завтра решить что-то насчет льда.
        В этот момент все услышали, как к замку на всей скорости подъехала машина.
        — Кто бы это мог быть?  — удивилась Беатрис, и рука с бокалом застыла в воздухе.
        — Понятия не имею,  — ответил Иэн.  — Ты кого-нибудь ожидаешь?
        В холле послышался чей-то голос; через несколько минут дверь распахнулась, и одна из сестер Росс со смущенным видом, немного задыхаясь, произнесла:
        — Герцог Аркрэ, мадам.
        Не успела она договорить, как в комнате появился сам герцог. Его редкие волосы торчали дыбом, а водянистые глаза были выпучены, как у рака. Он не заметил никого, кроме Иэна, и в явном возбуждении прошествовал к нему через всю комнату.
        — Иэн, старина,  — заикаясь, произнес герцог; его слова звучали как скороговорка.  — Сразу же отправился к тебе. Нужна твоя помощь! Все пропало… Пришел взглянуть на него, а там ничего нет.
        — Что пропало?  — спросил Иэн и затем вспомнил.  — Только не говори, что голубой вереск.
        — Он самый. Исчез. Там, где он стоял, пусто. Я верну его обратно — даже если мне придется кого-то застрелить.

        Глава 5

        Переодеваясь к ужину, Беатрис слушала болтовню камер-дамы о неудобствах замка.
        — Мадам, мне ни разу не доводилось видеть более неуютного места. Цивилизованным его никак нельзя назвать. В былые времена здешние слуги были покладистыми и могли смириться с чем угодно.
        Беатрис не обращала внимания. Она привыкла к вздорности Мэтьесон во всех ситуациях, когда приходилось сталкиваться с переменами. Но она была отличной камер-дамой — аккуратной, внимательной к мелочам и хорошей рукодельницей. Кроме того, она служила Беатрис уже десять лет. Неудивительно, что ей позволялось высказывать свое мнение.
        — Более того, я сомневаюсь, что ванна мадам будет здесь работать, с этими-то трубами.
        Это был удар ниже пояса: Мэтьесон прекрасно знала, что для Беатрис ванна была в числе самых главных вещей в ее жизни. Уже давно она отчаялась найти комфорт в английских ванных — большинство из них она считала грязными и не соответствующими санитарным нормам — и поэтому придумала для себя удобства, которые, однако, вызывали раздражение везде, куда бы она ни отправилась.
        Это была надувная резиновая ванна ярко-голубого цвета; в сложенном виде она умещалась в чемодане. От нее ответвлялись в буквальном смысле несколько миль резиновых труб, которые при необходимости можно было протянуть по коридору и присоединить к любому крану с горячей водой. Остальные обитатели дома или гостиницы, где останавливалась Беатрис, спотыкались об эти трубы в коридорах, запутывались в них на лестницах и не могли помыться сами, потому что вся вода из кранов текла к Беатрис. А та с комфортом принимала ванну в своей собственной комнате и в своей элегантной и уникальной ванне.
        Беатрис прекрасно поняла из слов Мэтьесон, что камер-дама намеренно высказывала недовольство, чтобы при возможности вынудить ее уехать из замка как можно быстрее. Она заранее знала, что слугам здесь не понравится, и уже ожидала неприятной сцены, когда ее шеф-повар Альфонс увидит кухню. Но все это лишь способствовало тому, что она твердо вознамерилась остаться здесь.
        Это упрямство Беатрис унаследовала от отца. Он построил свою железную дорогу, несмотря на огромное сопротивление и вопреки всем мыслимым природным трудностям. Там, где отступил бы любой человек послабее, Зигмунд Стивенсон сжимал зубы и шел вперед. С возрастом ему все больше и больше нравилось проявлять упрямство, и все, что ему доставалось легко, он считал подозрительным. С годами Беатрис становилась все больше похожей на него. Всю жизнь она получала все, что хотела. Все в жизни давалось ей чересчур легко. Она могла заплатить за все, что угодно; очень мало что нельзя купить за деньги. Сам факт, что в связи с наследством возникли проблемы и Иэну требуется подтвердить свое право на титул главы клана и владение замком, сделал последний самым желанным местом во всем мире.
        После ссоры с Дунканом Маккрэгганом, когда Беатрис стряхнула с ног пыль фамильной резиденции и, забрав с собой сына, уехала, пообещав больше никогда сюда не возвращаться, она возненавидела Скейг и все, что с ним было связано.
        Благодаря женскому чутью ей удавалось отговорить Иэна от идеи съездить в Скейг. Всегда находился какой-нибудь благовидный предлог, чтобы обойти его требование провести в Шотландии хотя бы часть каникул. А чтобы сын не скучал по Скейгу, Беатрис даже арендовала для него охотничьи угодья в Йоркшире.
        Но ей было даже невдомек, что в глубине души он по-прежнему считал Скейг своим домом.
        Теперь Беатрис была готова забыть свою неприязнь к Скейгу, которую она питала все те годы, что держала сына вдали от этих мест. Она называла замок исключительно «грудой развалин», но когда факт владения ими был поставлен под сомнение, она начала высказывать этой груде камней такую преданность, будто сама была урожденной Маккрэгган.
        — Даже не знаю, где бы разместить ваши вещи, мадам,  — фыркнула Мэтьесон.  — Судя по цвету бумаги в комоде, ее не меняли с незапамятных времен. А в этих старомодных гардеробах, я уверена, моль просто кишмя кишит.
        — Тебе следовало захватить дихлофос,  — без тени сочувствия произнесла Беатрис.  — К ужину я надену синее бархатное платье и горностаевое манто.
        — Мех будет весьма кстати, мадам,  — мрачно заявила камер-дама.  — Здесь просто как в холодильнике.
        — Я распорядилась разжечь камины в каждой комнате,  — ответила Беатрис.  — Вся прислуга прибывает завтра, и я уверена, что и местные тоже помогут.
        — Даже если так, то с ними будет больше хлопот, чем помощи,  — парировала Мэтьесон, нарочито громко шурша оберточной бумагой в чемоданах, и Беатрис едва ли могла расслышать ее слова.
        — Боюсь, Шотландия тебе не по душе, Мэтьесон.
        — Шотландия Шотландии рознь,  — с укором произнесла камер-дама.  — Когда я служила у герцогини Торриш, мы часто останавливались в замках, но там всегда было уютно, и они хорошо отапливались.
        — К тому времени, как я закончу обустройство этого замка, в нем будет не хуже,  — заметила Беатрис.
        Судя по тому, как часто упоминалась ее персона, графиня Торриш была для Мэтьесон образцом совершенства. И все же, по одной только ей известным причинам, Мэтьесон покинула ее и перешла к Беатрис.
        — Есть места, которые не выдержат никаких обновлений,  — вздохнула Мэтьесон.
        — Судя по виду этих стен, они выдержат что угодно,  — возразила Беатрис.  — Когда у нас здесь будет электричество и центральное отопление, это место станет просто невозможно узнать.
        — Если я до того времени тут останусь,  — мрачно заявила Мэтьесон.  — В такой комнате, как моя, даже собака откажется жить. Сырость просто струями течет по стенам. А моя кровать! Это все равно что спать в болоте!
        — Весьма сожалею, Мэтьесон,  — сказала Беатрис.  — После ужина поднимусь наверх и посмотрю, что там можно сделать.
        Беатрис знала, что ее камер-даме это совсем ни к чему. Мэтьесон прекрасно могла выбрать для себя самую удобную комнату, и даже если кому-то комнаты не достанется, ей будет тепло и все подано. Она любила поворчать и всегда радовалась, если находился повод на что-то пожаловаться.
        — Я надену свои сапфиры,  — сказала Беатрис, когда Мэтьесон закончила застегивать ей платье.
        Камер-дама подала ей шкатулку с драгоценностями, и Беатрис выбрала ожерелье, брошь и браслет из сапфиров с бриллиантами. Как и все, что она покупала, украшения Беатрис были крупными и дорогими.
        Она посмотрела в зеркало и осталась очень довольна своим отражением. Ей пришлось признать, что со свечами даже лучше, чем при электрическом свете. Она уже начала размышлять о том, не освещать ли большую гостиную на Гровнэр-сквер свечами в канделябрах и хрустальных подсвечниках. В их мягком свете женщина выглядит гораздо моложе, подумала Беатрис.
        Как будто угадав ее мысли, Мэтьесон с кислым видом произнесла:
        — Надеюсь, мадам, при таком количестве свечей вы прикажете всем быть особенно осторожными, иначе мы когда-нибудь сгорим в своих постелях.
        — Вряд ли замок легко загорится при такой сырости и толстых стенах,  — улыбнулась Беатрис. Спускаясь вниз по ступеням, она подумала, как удачно, что у миссис Маккэй в шкафу в кладовой хранился большой запас свечей. Дункан Маккрэгган соглашался использовать масляные лампы, но их на весь замок было полдюжины.
        Беатрис хорошо помнила, каким мрачным и пугающим было это место при жизни Дункана. По коридорам и лестницам приходилось передвигаться практически на ощупь. Огромную столовую освещали две тусклые лампы, и людей на другом конце стола было невозможно разглядеть.
        Комичный старикашка, упрямый как осел! Беатрис не любила его, и все же он вызывал у нее уважение. Старик Маккрэгган всегда говорил то, что думал, и не боялся ни Бога, ни людей. Беатрис восхищалась подобным отношением к жизни. Именно так всегда хотела чувствовать и она сама, но, несмотря на все ее стремление к превосходству, порой кое-кто из людей вселял в ее благоговейный страх и трепет.
        Одним из них был и Дункан Маккрэгган, а сейчас — хотя ей и не хотелось в этом признаться — еще и сын, Иэн. Ее пугала самодостаточность сына, и часто в его присутствии она чувствовала себя неловко. Он был таким даже в детстве; и хотя был нежно привязан к ней, Беатрис всегда ощущала некую сдержанность, с которой она ничего не могла поделать. Будучи наделена сильным характером, она любила окружать себя слабовольными людьми. Ей хотелось бы, чтобы сын «держался за ее юбку» и позволял ей отдавать приказания и руководить его жизнью.
        Но ничего подобного не вышло. Когда в тринадцать лет Иэн отправился учиться в Итон, Беатрис показалось, что он стал взрослым. Он по-прежнему оставался привязан к ней, хотел проводить с ней свободное время и часто говорил, что она в сто раз красивей любой из матерей его одноклассников. Но он был самостоятельным и затем, с возрастом, сам стал сильной личностью, что очень раздражало Беатрис.
        Как ни странно, Беатрис не находила в сыне своих черт или черт своего отца. Он пошел в Маккрэгганов, и больше всего — хотя ей не хотелось этого признавать — он был похож на своего двоюродного деда. В нем была та же прямота, та же способность быстро принимать решения, та же настойчивость, которая часто заставляла их обоих добиваться своего, прежде чем люди это понимали. А также оба они отличались тонким чувством юмора.
        Да, в чувстве юмора Дункану было не отказать, хотя в его присутствии Беатрис всегда чувствовала себя не в своей тарелке, потому что он никогда не воспринимал ее всерьез. Она прекрасно знала, что семья Маккрэгганов не только с удивлением отнеслась к женитьбе Юэна на американке, но и не слишком одобрила этот брак. Юэн мог выбрать себе в невесты любую из милых, благовоспитанных молодых шотландок — девушек в серо-коричневых твидовых жакетах, бродивших по болотистым пустошам; их незавитые волосы развевались на ветру, а на лицах не было и следов косметики.
        По сравнению с ними Беатрис выглядела элегантной куколкой. Ее красивая одежда, изящные маленькие ножки, аккуратная прическа и безупречный макияж — все это делало ее похожей на создание из другого мира — чем она, собственно говоря, и являлась. В свои восемнадцать лет она обладала безукоризненными манерами, была уверена в себе и необычайно образованна. У нее не было ничего общего с друзьями Юэна, которые везде, кроме своих охотничьих угодий, казались неуклюжими и совершенно ни к месту. Но сам Юэн в килте выглядел вполне романтично и вполне красиво, и Беатрис до последнего дня гордилась им.
        — Дорогой, мне так нравится на тебя смотреть,  — бывало, говорила она.
        — Глупышка, это я с тебя готов глаз не сводить!  — отвечал на это муж, смущенно поеживаясь.
        Но все же ему это льстило. От природы он был наделен вспыльчивым, несдержанным характером, который вполне гармонировал с его романтической внешностью.
        — Ты моя — слышишь, моя!  — заявлял он жене в порыве ревности.
        Однажды, выйдя из себя, он силой утащил Беатрис с вечеринки и дома как следует отлупил. Выпитое шампанское придало ему храбрости, а когда гнев прошел, он ужаснулся своему поступку.
        Но Беатрис и слышать не хотела извинения мужа. В тот момент она любила его еще более страстно, еще более полно, чем когда-либо. Жаль, что Юэн больше никогда не забывал, что он джентльмен, и больше никогда не поднимал на нее руку.
        Когда же первые восторги медового месяца прошли, Беатрис обнаружила, что ее муж — тугодум, упрямец и неисправимый зануда, особенно когда разговор заходил о спорте. Но ей было достаточно увидеть его в килте, чтобы вновь и вновь влюбляться в него, и в целом их брак был необычайно счастливым.
        Именно о Юэне думала Беатрис, спускаясь по широким ступеням лестницы. Как часто на нее наводили скуку рассказы мужа о замке, его бесконечные воспоминания о своем детстве, проведенном в Скейге, когда его отец служил в армии за границей.
        — Настанет день, когда он будет принадлежать нашему сыну,  — любил повторять Юэн.
        Однажды Беатрис надоело слушать, как ее муж расхваливает свое фамильное гнездо.
        — Зачем Иэну какой-то облезлый замок? Давай купим ему приличное поместье в окрестностях Инвернесса или на западном побережье!  — предложила она.
        Юэн в недоумении уставился на жену:
        — Купить? Это еще зачем?
        — Как зачем? Чтобы жить там,  — с вызовом ответила Беатрис, чувствуя, что сама не совсем поняла, какую глупость она сболтнула.
        — Купить поместье? Приобрести чью-то землю, когда у нас есть Скейг?
        В голосе Юэна сквозили неприязнь и презрение, и Беатрис сразу стало ясно, как сильно она задела струны его души. Она делано усмехнулась и взяла мужа за руку:
        — Похоже, что ты в ужасе. Прекрати. Я всего лишь пошутила.
        Юэн слегка повеселел.
        — А я уж было подумал, что ты это всерьез,  — пробормотал он.  — Никогда не могу определить, когда ты шутить, а когда говоришь серьезно.
        Да, все время Скейг, Скейг, Скейг, до тех пор, пока Беатрис начинало казаться, что она готова закричать, услышав это слово. А после смерти Юэна от сына она слышала то же самое.
        — Почему мы не можем поехать в Скейг?  — спрашивал он каждый раз, когда подходило время каникул.
        — Твой двоюродный дед стареет, ему не требуется общество молодежи,  — соврала Беатрис.  — Я арендовала для тебя охотничьи угодья, о которых я слышала самые блестящие отзывы, и пригласила много интересных гостей.
        — Спасибо, мама, но это совсем не то же самое, что поехать в Скейг,  — возразил Иэн.
        Видя разочарование в его глазах, ей иногда становилось не по себе, и все же она не собиралась расшаркиваться перед горным чудовищем, который к тому же был с ней так груб. Она знала, что Дункан как хищный паук ожидал ее возвращения, чтобы вновь вцепиться в Иэна.
        Все эти годы Беатрис удавалось держаться. Но это не могло продолжаться долго. В восемнадцать лет Иэн твердым, не терпящим возражений тоном заявил матери, что осенью намерен отправиться в Скейг, но тут разразилась война, и визит был отложен на неопределенное время.
        И теперь Беатрис впервые задумалась, не совершила ли она ошибку, удерживая сына от посещения замка. Возможно, проблемы удалось бы избежать, если бы Иэн навещал своего двоюродного деда. Что там такого было в завещании, отчего возникли сомнения в том, что Иэн — законный наследник? Беатрис бросало в дрожь при одной только мысли, что Дункан Маккрэгган все же решил сыграть с ней злую шутку.
        Было ли это местью старика за ее вызывающее поведение пятнадцать лет назад? Тени в огромном холле неожиданно показались ей темными и враждебными, несмотря на лампы и несколько дюжин свечей, расставленных на тяжелой мебели.
        Беатрис поспешила в библиотеку.
        Она слышала там голоса и догадалась, что Линетт и Иэн ждут ее. Им всем требовался хороший ужин. После еды станет веселее, и, возможно, Иэн что-нибудь расскажет о той назойливой девчонке и детях с третьего этажа.
        Конечно, все это просто смешно, пыталась утешить себя Беатрис. Какая нелепая идея — претендовать на титул главы клана. Это еще одно подтверждение наглости осмелившихся вселиться сюда «сквоттеров», или как там их называют.
        Беатрис распахнула дверь в библиотеку, и при виде Иэна, наклонившегося к Линетт, ее сердце внезапно наполнилось радостью. Ну конечно же, все будет в порядке. Иэн казался неотъемлемой частью этого замка, как будто всю жизнь прожил здесь. Даже тяжеловесная мебель, от которой Беатрис втайне вознамерилась избавиться как можно скорее, казалась подходящим интерьером для Иэна — высокого, широкоплечего, с резко очерченными чертами лица.
        Беатрис ощутила прилив гордости. Это ее сын, и она будет бороться ради него, даже если ей придется до последней капли отдать свои силы, все свои деньги до последнего доллара. Линетт будет для него идеальной парой. Беатрис мысленно поздравила себя, что ей удалось свести их вместе. Давным-давно она решила, что, когда настанет время, она выберет Иэну невесту, отличающуюся изяществом, благородством и умом. Большинство молодых женщин, которых она встречала в Лондоне, Беатрис с ходу отметала как слишком скучных и неутонченных — они никак не могли быть подходящими кандидатурами на роль жены Иэна. Элегантность и умение хорошо одеваться были для Беатрис не менее важны, чем знание правил этикета.
        Невыразительная, неутонченная внешность среднестатистических лондонских дебютанток шокировала Беатрис. Сама она провела два или три года своего девичества в Париже и своим изысканным вкусом обязана прежде всего этому времени. Линетт понравилась ей с первого взгляда, и после того, как девушка несколько раз побывала у них в гостях на Гровнэр-сквер, Беатрис начала строить планы, как бы познакомить ее с Иэном.
        Когда он так неожиданно вернулся и позвонил ей, ее первой мыслью было отменить вечеринку и провести вечер с ним вдвоем. Она хотела поговорить с ним, узнать о его делах, но затем вспомнила, что в числе гостей ожидалась и Линетт.
        В считанные секунды она мысленно представила их вместе; наконец должно было свершиться то, о чем она так долго мечтала. Иэн был очарован девушкой, и когда Беатрис увидела, как они вместе куда-то уходили, ее радости не было границ.
        Она была достаточно умна, чтобы не задавать Иэну излишние вопросы, и лишь вскользь упомянула о Линетт:
        — Эта девушка так мила — не думаю, правда, что ты заметил ее вчера вечером. Я обязательно должна как-нибудь вас познакомить. Она очень хороша собой, и все мужчины Лондона от нее без ума.
        Уже через две недели Иэн нарочито небрежным тоном сказал:
        — Мама, ты бы пригласила Линетт на ужин одну. Мы хотим поговорить с тобой.
        Все было именно так, как она и планировала, подумала Беатрис. И сейчас, глядя на них в библиотеке, она видела, как они подходят друг другу.
        Но вдруг Беатрис с раздражением вспомнила, что в доме находится еще одна барышня, эта Макдональд, от которой одни неприятности. Иэн разговаривал с ней; надо спросить, что же он выяснил. Но не успела Беатрис и слова вымолвить, как распахнулась дверь и вошел герцог Аркрэ.
        Тетя герцога приходилась Иэну бабушкой, таким образом, они были родственниками. Беатрис знала Арчи с тех пор, как вышла замуж за Юэна. По ее мнению, он нисколько не изменился с годами. Он до сих пор отличался все тем же подростковым менталитетом.
        Сейчас он был явно возбужден и чем-то не на шутку встревожен, что тотчас задело чувство организованности Беатрис. Ей нужно будет что-то сделать с Арчи, дисциплинировать его, она об этом позаботится. И прежде чем герцог успел сообразить, что к чему, ему налили два крепких коктейля и позвали к столу. Один из девизов Беатрис гласил: «После хорошего ужина все проблемы становятся не так серьезны»,  — и после нескольких превосходных блюд и стакана шампанского герцогу и впрямь полегчало.
        — Я привезла это вино с собой,  — сказала Беатрис, поднося бокал к губам.  — Завтра Иэну следует посмотреть, не осталось ли чего в погребе.
        — Там не слишком много,  — ответил герцог.  — В последние годы Дункан не пил ничего, кроме воды. И другим не давал пить вино.
        — Ему наверняка стоило огромных усилий отказаться от виски!  — воскликнул Иэн.
        — Врачи сказали ему, что в противном случае он умрет,  — заметил герцог.  — В восемьдесят лет лучше умереть, чем быть трезвенником.
        Перед «Иэном, сидевшим во главе стола, был поставлен графин с портвейном, и слуги удалились.
        — Теперь мы можем поговорить,  — сказала Беатрис.  — Я не хотела, чтобы ты говорил что-нибудь в присутствии Халла. Он мой шофер, но в случае необходимости может прислуживать за столом. Человек он хороший, но ужасный болтун. Что бы ты ни рассказал о своем голубом вереске, об этом узнали бы во всем доме и, несомненно, и в деревне тоже.
        — Какой уж тут секрет. Он исчез,  — мрачно произнес герцог.
        — Расскажи с самого начала,  — предложил Иэн.  — Когда ты обнаружил пропажу?
        — Два часа назад,  — ответил герцог.  — Прежде чем переодеваться к ужину, я обычно обхожу теплицы. Сегодня немного позже, так как сегодня ко мне заходил агент, а потом заглянул ты. Я уже переоделся, а затем вспомнил, что не был в теплице. До ужина еще четверть часа — когда я один, то ужинаю в восемь. Пошел в сад. Захожу в теплицу, а вереска и нет!
        — Он был в горшке?  — спросила Беатрис.
        — Горшков всего тридцать. Некоторые уже отцвели, но этот вот-вот собирался распуститься. Я уже ожидал первый цветок.
        — Почему дверь теплицы не была заперта?  — поинтересовалась Беатрис.
        Вид у герцога был сконфуженный.
        — Ключ потерялся много лет назад. Я уже давно собирался поставить новый замок. Заперты виноградная и персиковая теплицы. Вереск не всегда хранился в одном и том же месте — то слишком холодно, то слишком жарко,  — вы же знаете, каковы садовники. Целую неделю не был в той теплице.
        — Несколько неосторожно с твоей стороны,  — заметил Иэн.
        — К тому же я знал, были и такие, кто им интересовался или сам пытался вырастить голубой вереск. Но все же я ожидал честности. Не могу же я везде замки повесить.
        — Ты абсолютно уверен, что он пропал?  — спросила Беатрис.
        — Обыскал все. Вызывал садовников, поднял весь дом вверх ногами. Все, конечно, знали, какой горшок я имею в виду. Вереск так и не нашелся — его определенно стащили.
        — И что ты собираешься делать?  — осведомился Иэн.
        — Даже не знаю, черт возьми. Пришел к тебе за советом, а ты спрашиваешь меня. В конце концов, у тебя же есть голова на плечах. Тебе приходилось иметь дело с коммунистами и тому подобное.
        — Вы считаете, что это дело рук коммунистов?  — спросила Линетт.
        Герцог поджал губы.
        — Их сейчас везде пруд пруди. От них запросто можно ожидать чего угодно. Выпад против Шотландии. Голубой вереск многое значит для страны. Например, может привлекать туристов. Когда-нибудь он станет не менее популярным, чем лох-несское чудовище.
        — Сегодня днем ты рассказывал мне о двух группах людей, которые особенно интересуются вереском,  — сказал Иэн.  — Помню, ты упоминал фирму в Глазго. А кто там еще?
        — Американцы! Неделю назад получил письмо от какого-то американского дельца,  — вспомнил герцог.
        Внезапно он умолк и громко ударил кулаком по столу.
        — Точно!  — воскликнул он.  — Бьюсь об заклад, это тот чертов американец, что арендовал в этом году Бенюр. Не далее как на прошлой неделе мы говорили с ним о вереске. Любопытный, то и дело задавал какие-то вопросы.
        — Как его звали?  — осведомился Иэн.
        — Струтер,  — ответил герцог.  — Еще гнусавит. Всегда недолюбливал подобных типов.  — Он умолк и, словно извиняясь, взглянул на Беатрис.  — Знаю, знаю, ты тоже американка, Беатрис, но, черт побери, у тебя совсем не такая речь.
        — Полагаю, мистер Струтер — янки,  — сухо заметила Беатрис.
        Беатрис необычайно гордилась тем, что южанка — из штата Виргиния. Она и вправду говорила без северного акцента. Иэн отлично знал о взаимной неприязни северян и южан.
        — Янки пойдут на все, вплоть до кражи голубого вереска, да, мама?  — сказал он, улыбнувшись матери.
        — Это мог быть любой янки, не обязательно этот ваш мистер Струтер,  — ответила Беатрис.
        Иэн с улыбкой повернулся к кузену.
        — Возможно, это и Струтер,  — сказал тот.  — Что он говорил о вереске во время вашей встречи?
        — Он слышал о моих экспериментах. Его отец занимался садоводством. Сам он в этом не разбирается. Долго расспрашивал меня, пока я не рассказал о своем достижении.
        — И вы показали ему вереск?  — спросила Линетт.
        Герцог в замешательстве посмотрел на нее:
        — Надо признаться, да. Он проявлял интерес, и… вы же понимаете, если так этим увлекаться…
        — Эх, Арчи, твое хвастовство тебя до добра не довело!  — поддразнил его Иэн.
        Герцог покрутил светлые усы:
        — Получается, что так. Черт возьми! Знай я, что у него на уме,  — быстро выставил бы отсюда.
        — Не забывай, что это еще нужно доказать,  — напомнил Иэн.  — Нельзя торопиться с выводами. Говоришь, Струтер сейчас в Бенюре?
        — Да. Арендовал его на один сезон. Заплатил старику Фрезеру пару тысяч. Тот на седьмом небе от счастья. Никогда раньше больше тысячи не получал, а его куропаткам до наших далеко.
        — Что ты собираешься предпринять?  — задала вопрос Беатрис.
        — Это я у вас хочу спросить,  — ответил Арчи.
        — Мы должны все как следует обдумать,  — сказал Иэн.  — Ты же не можешь просто так ворваться к чужому человеку и обвинить его в краже твоего растения. Ты не собираешься заявить в полицию?
        Герцог вновь яростно ударил кулаком по столу.
        — Ни за что!  — крикнул он.  — От них никакой пользы. Разъезжают вокруг в своих шляпах с клетчатыми повязками. Ну прямо-таки доска для игры в шашки. Я со своим покойным батюшкой играл до самой его смерти. Всегда выигрывал. Он даже грозился исключить меня из завещания, если я его обыграю.
        — Хорошо, тогда не будем обращаться в полицию,  — решил Иэн.  — Вначале попробуем вернуть вереск своими силами. Сегодня уже поздно что-либо предпринимать.
        Герцог со страдальческим видом дергал усы:
        — Завтра он должен был зацвести. Пять лет упорного труда, к тому же на следующей неделе выставка.
        — Какая еще выставка?  — поинтересовалась Беатрис.
        — Выставка цветов в Инвернессе,  — ответил герцог.  — Ежегодная. Экспонаты со всего севера. Приходи и любуйся. Собрался выставить свой голубой вереск. Надеялся, что он вызовет всеобщее удивление. Хочу чтобы все убедились, что это мое достижение.
        — Ясно,  — сказал Иэн.  — Значит, нам нужно любой ценой вернуть голубой вереск до следующей недели.
        — Мог бы заподозрить полковника Лофтса, но у него сломалась машина, а сам он страдает артритом. Хочет получить приз за самый оригинальный экспонат. Неделями надоедал мне, все время спрашивал, удалось ли мне вывести голубой вереск. Показывал мне разноцветную фуксию. Если я не буду участвовать, он победит. Никогда в жизни не видел такого пестрого цветка.
        — Ты уверен, что это не он?  — спросил Иэн.
        — Абсолютно. Лофтс не в состоянии передвигаться. И он не из тех, кто будет просить других сделать за него грязную работу. Нет, это, несомненно, Струтер. На выставку цветов он не собирается. У него другая цель — голубой вереск для Америки!
        — Посмотреть бы на этот вереск,  — мечтательно произнесла Линетт.
        При свечах она выглядела очаровательно, но убитый горем герцог даже не заметил ее.
        — Пять лет — и все впустую!  — печально пробормотал он.
        — Вот что я тебе посоветую, Арчи,  — бойко посоветовала Беатрис,  — самое лучшее для тебя сейчас — это поехать домой и удостовериться, что не произошла ошибка. Может, твой голубой вереск находится в другой теплице или куда-нибудь завалился. Если нет, то тогда утром первым делом приезжай к нам. Иэн вместе с тобой поедет к этому Струтеру. Не можешь же ты поехать к нему один.
        — Почему? Думаешь, он может в меня стрелять?  — нервно спросил герцог.
        — Нет, но ты не можешь просто так зайти и обвинить его в краже вереска. Ты можешь сказать, что Иэн только что прибыл в Скейг и ты решил представить их друг другу.
        — Хорошая идея,  — одобрил герцог.  — Было бы неплохо, если бы и ты, Беатрис, поехала с нами. Ты лучше найдешь с ним общий язык — вы ведь оба американцы.
        — Я южанка, поэтому у нас очень мало общего,  — холодно произнесла Беатрис.  — Но тем не менее, если вы считаете, что я смогу помочь, то буду только рада поехать с вами.
        — Чем больше народу, тем лучше,  — сказал Иэн.  — Мы не должны все вместе сидеть в гостиной и вести вежливый разговор. Один из нас должен будет обойти сад и посмотреть, что там можно найти.
        — И если найдете, то украдете обратно!  — воскликнула Линетт.  — Просто замечательная идея.
        — Если вереск спрятан в теплице в Бенюре, он погибнет,  — скорбно произнес герцог.  — Там же ни одного стекла. Шесть лет назад старик Фрезер напился под Новый год. Бродил по поместью и стрелял во все, что попадалось на глаза. Пострадали теплицы и часы во дворе конюшни — они так до сих пор и стоят.
        — Ладно, хватит о грустном,  — бодро проговорил Иэн.  — Если этому Струтеру так нужен голубой вереск, что он решил его украсть, он наверняка должен обращаться с ним очень аккуратно, особенно если намеревается отправить его своему отцу в Америку.
        — Такому, как он, даже простую маргаритку нельзя доверить,  — вздохнул герцог.
        — Нам нужно будет вести себя с ним осторожно,  — продолжил Иэн.  — А остался там кто-нибудь из слуг Фрезера?
        — Остались все до единого.
        — Значит, нам придется поговорить и с ними. Выяснить, выезжал ли он куда-нибудь в своей машине немного раньше этим вечером. Он сам водит или у него есть шофер?
        — Сам водит,  — ответил герцог.  — Странная у него машина — как будто задом наперед.
        — Мы спросим его, где он был этим вечером,  — сказал Иэн.  — Но тебе придется аккуратно подбирать слова, Арчи, иначе он обвинит тебя в клевете.
        — Он вор, ему самое место в тюрьме,  — заявил герцог.
        — Но вначале тебе придется это доказать,  — предостерег родственника Иэн.
        — Ладно, с этим вроде бы решено,  — сказала Беатрис, вставая из-за стола.  — Пойдем, Линетт, пусть мужчины пьют свой портвейн.  — Иэн открыл перед ней дверь, и она обратила к нему: — У меня не было времени спросить тебя, выяснил ли ты что-нибудь с мисс Макдональд — или как там ее зовут?
        — Она и вправду подала прошение,  — спокойно ответил Иэн.
        — Чепуха!  — воскликнула Беатрис.  — Она не сможет ничего подтвердить. Полагаю, ты пытаешься сказать мне, что твой двоюродный дед Дункан в молодости был женат?
        — Не двоюродный,  — сказал Иэн,  — а родной.
        — Это неправда,  — с уверенностью произнесла Беатрис.
        С высоко поднятой головой она быстро вышла из комнаты; Линетт последовала за ней. Проходя мимо Иэна, она посмотрела на него своим особым взглядом, всегда вызывавшим у него желание ее поцеловать. Желание так и осталось не более чем желанием, если бы Линетт не обернулась в коридоре и не остановилась в ожидании.
        Иэн закрыл за собой дверь гостиной и протянул к ней руки. Линетт замешкалась, оглянулась через плечо и затем радостно подбежала к нему.
        — Дорогой, ты весь вечер обо мне вообще не думал,  — обиженно проговорила она после того, как он крепко сжал ее в объятиях.
        — Разве я когда-нибудь думаю о ком-то или о чем-то, кроме тебя?  — спросил Иэн.
        — Думаешь,  — обвиняющим тоном произнесла Линетт.  — Я чувствую себя покинутой.
        — Милая моя глупышка!  — Иэн пытался поцеловать ее, но Линетт уклонялась от поцелуя:
        — Попроси прощения!
        — Прошу! То есть нет, не позволю собой командовать. Поцелуй меня!  — это был приказ.
        — А если не поцелую?  — прошептала Линетт.
        — Я тебя заставлю.
        С этими словами Иэн взял ее за подбородок и приблизил ее лицо к своему. Прежде чем жадно поцеловать ее, он задержал свой взгляд на ее розовых губах, белой коже и золотых волосах.
        — Пусти меня!  — Залившись краской, что придало ей еще большее очарование, Линетт вырвалась из его объятий и побежала в библиотеку. Войдя в дверь со слегка виноватым видом, она увидела Беатрис, которая решительно звонила в колокольчик.
        — Вы что-то хотите?  — слегка задыхаясь, спросила Линетт.
        — Я собираюсь послать за этой мисс Макдональд,  — сказала Беатрис. Она была слишком поглощена своими заботами, чтобы обратить внимание на Линетт.  — Пусть она расскажет мне свою историю. Мне следовало сразу пойти с Иэном. Мужчины такие легковерные. Они готовы поверить всему, что им наболтает женщина.
        — Очевидно, она крайне нахальная особа,  — решила Линетт.  — Только представьте: ей вздумалось в отсутствие хозяев вселиться в чужой дом.
        — Дорогая моя, некоторые женщины готовы пойти на все, чтобы только привлечь к себе внимание,  — ответила Беатрис.
        На звонок ответила одна из местных девушек.
        — Попросите мисс Макдональд, которая живет на третьем этаже, спуститься сюда. Я хочу с ней поговорить,  — приказала Беатрис.
        — Да, мэм.
        Девушка закрыла дверь, а Беатрис, закурив тонкую турецкую сигарету — они изготавливались специально по ее заказу,  — расположилась в удобном кресле рядом с камином.
        — Ты выглядишь просто очаровательно, Линетт,  — заметила она.
        Линетт попыталась было скромно покраснеть, но это требовало чересчур больших усилий, и она лишь потупила взгляд.
        — Если вы с Иэном так считаете,  — смущенно ответила она,  — то я более чем счастлива.
        — Не подведи Иэна,  — неожиданно сказала Беатрис.
        — Не подведи?  — удивленно повторила Линетт.
        Беатрис выкинула сигарету.
        — Он столь многого ожидает, столь многого…  — объяснила она.  — Но ты сможешь справиться с ним, я не сомневаюсь… да, ничуть не сомневаюсь.
        — Не понимаю,  — пробормотала Линетт.
        Беатрис окинула ее долгим взглядом, и умей Линетт читать мысли, она бы обиделась, потому что ее будущая свекровь подумала: как же ты глупа.
        — Забудь об этом,  — резко бросила ей Беатрис, когда открылась дверь и вновь вошла Бесси.
        — Видите ли, мэм,  — запыхавшись, произнесла она.  — Мисс Макдональд сказала, что уже половина одиннадцатого и она легла спать. Она не может сейчас встретиться с вами, но утром будет готова в любое время.
        — Спасибо, Бесси,  — спокойно ответила Беатрис, но как только девушка закрыла за собой дверь, она взглянула на Линетт, и они одновременно воскликнули:
        — Какая наглость!
        — Подумать только,  — продолжала Беатрис,  — она незаконно вселилась сюда, заняла несколько лучших комнат, а когда я посылаю за ней, отказывается прийти. Что же будет дальше? Скажите на милость, что же будет дальше?

        Глава 6

        Иэн тихо открыл дверь, ведущую на улицу, и вышел. Солнце уже светило над озером, хотя еще не было и шести часов. На расстоянии вода казалась ярко-изумрудной на фоне бледного утреннего неба. На вереске сверкали крупные капли росы.
        Прежде чем спуститься с террасы, он на мгновение остановился и оглянулся на замок. Окна спальни на втором этаже были плотно задернуты шторами. Иэн с трудом поборол желание разбудить Линетт и предложить ей составить ему компанию. Ему хотелось показать ей красоту Скейга на рассвете, когда вокруг ни души,  — жемчужно-серые горные пики и сверкающую долину. Но он давно знал, что Линетт нельзя беспокоить слишком рано.
        Еще в Лондоне, когда он звонил ей рано утром, то неизменно получал ответ: «Линетт еще не встала, сэр»,  — или ему приходилось часами беседовать с теткой Линетт, у которой та жила. Иэну же меньше всего хотелось вести разговоры с угодливой и словоохотливой родственницей.
        Нет, Линетт не захочет пойти с ним на прогулку в шесть часов утра; однако, когда с удочкой на плече Иэн шагал через заросли вереска, в мыслях она была с ним.
        Прошлым вечером, перед тем как ложиться спать, ему удалось провести с ней наедине несколько минут. Он придумал предлог, что хочет показать ей картину в одной из больших, темных гостиных, в которую, по всей видимости, не заходили уже много лет.
        Взявшись за руки, они шагали между покрытых толстым слоем пыли шкафов и комодов, и затхлый воздух комнаты дополнял загадочную атмосферу, которую создавал свет свечи в высоко поднятой руке Иэна.
        Он нашел нужную картину и поставил свечу на стол, чтобы можно было рассмотреть старое полотно. Но, взглянув на Линетт, тут же забыл о картине и всем остальном. Она была так красива; золотистые волосы светились в темноте, взгляд устремлен в его глаза, алые губы слегка приоткрыты. Он заключил ее в объятия. Долгое время они стояли, не отрываясь друг от друга и соприкасаясь губами.
        — Любимая моя…  — наконец прошептал Иэн.
        Он посмотрел на ее лицо, прижатое к его плечу. Глаза девушки были полуприкрыты, на щеках выступил румянец, она быстро и часто дышала. Иэн с торжествующим чувством понял, что его собственная страсть нашла отклик у Линетт; она встрепенулась и тихо прошептала:
        — Поцелуй меня еще раз.
        Время как будто остановилось. Иэн понятия не имел, как долго они оставались вместе в этой гостиной. Единственное, что он знал,  — что страстно желает Линетт, а его усталость как рукой сняло. Он ощущал небывалый прилив жизненных сил и радостное возбуждение, какого не испытывал уже давно.
        Линетт первой вернулась к реальности и вспомнила, что им нужно вернуться в библиотеку. Она высвободилась из объятий Иэна, взяла свечу со стола напротив картины и поставила ее на каменную полку, чтобы перед зеркалом в позолоченной резной раме, которое висело над ней, напудрить нос и накрасить губы.
        — Я испортил твой внешний вид?
        Она повернула голову, одарив Иэна лукавым и завлекающим взглядом.
        — Я тебя прощаю,  — улыбнулась она.
        Он протянул руку и взял ее за подбородок.
        — Ты напрасно тратишь время,  — сказал он, глядя на помаду, которую Линетт все еще держала в руке, но когда он собрался вновь ее поцеловать, она отвернулась.
        — Мы должны вернуться к твоей матери,  — сказала она.
        Иэн не знал, что и Линетт тоже нелегко сохранить контроль над собой и сдерживать эмоции. Однако он был слегка разочарован тем, что она так легко переключилась с их волшебных объятий на обыденные вещи. Он больше не предпринимал попыток поцеловать ее, и лишь когда в светлом и теплом большом холле Линетт дотронулась до его руки, немного успокоился.
        — Я так счастлива,  — мягко произнесла она.
        На мгновение Иэну захотелось поднять ее на руки и отнести обратно в ту гостиную. Но он знал, что ей бы этого не хотелось, и порыв прошел, почему-то оставив лишь чувство досады.
        — Всю жизнь я соблюдал условности,  — сказал себе Иэн позже тем вечером,  — но сейчас, из-за того, что я влюблен, я отказываюсь их соблюдать.
        Он чувствовал смертельную усталость и все же не хотел ложиться спать. Ему хотелось погулять с Линетт под звездным небом, покататься с ней в лодке по озеру, полазить по развалинам, посмотреть с древних стен на море, как когда-то в прошлом делали его предки. И все же он понимал, что его желания были смешны.
        Он устал, Линетт тоже устала. Иэн понимал, что это было абсурдно и несбыточно, но ему хотелось совершать безумные поступки вместе с Линетт, вместо того, чтобы находиться в одиночестве, когда кровь кипела у него в жилах. Долгое время он не мог заснуть, прежде чем его сморил беспокойный сон. Ему снилось, что он превратился в оленя и за ним охотится Хэмиш.
        На рассвете Иэн проснулся с радостным чувством, взволнованный, как школьник. В прошлом он часто ощущал это волнение первого дня каникул, когда, открывая глаза, вспоминал, что находится не в школе, а в Скейге, и внизу его ждет удочка.
        Приближаясь к реке, Иэн радовался, как тогда, в детстве; и все же он чувствовал себя одиноко. Как было бы замечательно, будь с ним сейчас Линетт, но Иэн, понимая всю безрассудность этого желания, ощущал лишь легкое раздражение.
        Но даже Линетт была забыта, когда он увидел, что благодаря недавнему разливу вода в реке поднялась до нужного уровня. Выйдя на берег, Иэн заметил большого серебристого лосося, который вынырнул из воды в нескольких футах от него.
        Через пять минут Иэн прицепил на крючок муху, закинул удочку вниз по течению и, тихо напевая какую-то мелодию, натянул леску между пальцев. Вскоре начало припекать, и он ощутил хорошо известное всем рыбакам спокойствие и умиротворенность.
        Иэн будто перестал быть человеком; он слился воедино с рекой, солнечным светом и тихим журчанием воды. Он медленно побрел по берегу, вспоминая каждую заводь, каждый изгиб и поворот. Здесь речка немного изменилась, там осыпался берег, но это все же была Скейг — речка, о которой он мечтал во многих далеких странах.
        Он забросил удочку под другим берегом и тотчас почувствовал, как натянулась леска. Сердце как будто подпрыгнуло в его груди, и он вытащил удочку. Леска со свистом пронзила воздух; лосось метнулся вверх по течению.
        Рыба была не очень-то тяжелой, но проворной — она подскакивала, прыгала и металась взад-вперед. Иэн начал задыхаться, преследуя ее по камням и под высокими берегами. Когда лосось начал выбиваться из сил, Иэн вспомнил про багор и с чувством смятения осознал, что скорее всего оставил его на берегу, где привязывал к леске муху.
        До того места было добрых четверть мили вверх по течению, и, видя, в какой ситуации он оказался, оглянулся по сторонам в надежде, что где-нибудь в его поле зрения окажется пастух. И вдруг он услышал рядом с собой тихий голос:
        — Вы ищете свой багор?
        Иэн вздрогнул; он не слышал, как подошла Мойда.
        — Я оставил его на берегу,  — ответил Иэн.
        — Я заметила его как раз в тот момент, когда вы поймали рыбу,  — сказала она,  — и принесла его вам сюда.
        — Спасибо!
        Ответ Иэна был кратким, но сердечным. В тот момент лосось в последний раз дернулся, и Иэн был вынужден поспешить за ним. Но рыба устала, и, сматывая леску, Иэн увидел, что лосось больше не сопротивлялся.
        — Если хотите, я подцеплю его гарпуном,  — предложила Мойда.
        «А вы умеете?» — собрался было спросить Иэн, но придержал слова при себе. Мойда держалась так уверенно, что он понял — ее никак нельзя назвать неопытной в этом деле. Она нагнулась к воде, а Иэн медленно отходил назад, подтягивая к себе лосося.
        Внезапно она повернулась, на солнце сверкнула сталь острого багра, и Мойда вытащила рыбу из воды.
        — Отлично!  — воскликнул Иэн.
        Лосось был все еще жив. Иэн положил удочку и ударил лосося камнем по голове, чтобы положить конец его страданиям.
        — Думаю, около девяти фунтов,  — гордо произнес Иэн.
        — Да, не иначе как зашел в реку сегодня утром,  — заметила Мойда.
        Иэн довольно вздохнул и достал портсигар.
        — Вы курите?  — поинтересовался он.
        Мойда отрицательно покачала головой.
        — Правильно,  — одобрительно произнес Иэн.  — Не люблю курящих женщин.
        Девушка удивленно взглянула на него:
        — Это потому, что вы — старомодный человек, или из соображений экономии?
        — Старомодный,  — сказал Иэн.
        Он закурил сигарету и присел прямо на землю, затем посмотрел на Мойду:
        — Присядьте на минутку и расскажите, как вышло, что вы пришли мне на помощь?
        — Я шла в деревню, чтобы попросить, одолжить, а может, и украсть несколько яиц вам на завтрак,  — объяснила она.
        Иэн тряхнул головой и рассмеялся.
        — «Бойтесь данайцев, дары приносящих»,  — процитировал он.
        — Миссис Маккэй беспокоится, что для вас недостаточно еды,  — продолжала Мойда,  — и, кажется, все яйца, которые были в доме, пошли на вчерашний ужин.
        — Вы поразительно щедры,  — заметил Иэн.
        Мойда кивнула:
        — Миссис Маккэй знает, что я встаю рано, вот она и попросила меня об услуге.
        — А дети?
        — Надеюсь, они все еще спят.
        Мойда посмотрела на горы на другом берегу озера.
        — Это единственное время за весь день, когда я предоставлена самой себе,  — проговорила она.  — Я люблю своих племянников, но иногда мне нравится побыть одной.
        Она говорила так, как будто разговаривала сама с собой, а не с Иэном. Затем он заметил, как вдруг изменилось ее выражение лица; она вспомнила, кто он такой, и пожалела о том, что поделилась сокровенными мыслями.
        Именно в этот момент Иэн впервые заметил не только то, что она миловидна, но и необычайный ум, светившийся в ее глазах. У нее был прекрасной формы рот; а сжатые губы свидетельствовали о сильном и решительном характере. Длинные темные ресницы лишь оттеняли ее умный, проницательный взгляд.
        На широком лбу тонкими дугами изгибались темные брови. Иэн вдруг подумал, что у девушки незаурядная внешность, и спросил:
        — Чем вы обычно занимаетесь?
        На мгновение Мойда остановила на нем свой взгляд, и Иэн увидел, как выражение ее лица вновь становится враждебным.
        — Какое это имеет значение?  — спросила она.
        — Я просто поинтересовался,  — ответил Иэн.  — Полагаю, вы не родственница того Макдональда, который всегда нелестно отзывается о моей деятельности на Востоке?
        Он говорил лишь для того, чтобы поддержать разговор, без какого-либо умысла; ему просто внезапно пришло в голову это совпадение фамилий. К своему величайшему изумлению, он увидел, как лицо Мойды залила краска — тот самый яркий румянец, появившийся на ее щеках, когда он впервые назвал ей свое имя.
        — Так он ваш родственник?  — спросил Иэн. Девушка молчала.  — Кто он… ваш отец?
        — Моего отца больше нет в живых,  — ответила Мойда.  — Мердо Макдональд.
        — Экономист?!  — воскликнул Иэн.
        Мойда кивнула.
        — Боже мой! Кто бы мог подумать!
        Мердо Макдональд был сильной политической фигурой. Его ненавидели или уважали — в зависимости от отношения к его взглядам. Но никто не оставался к нему равнодушным. Своими революционными идеями в области финансов он вызвал сенсацию в Америке. В Англии было достаточно упомянуть его имя, чтобы вызвать бурную и ожесточенную дискуссию.
        Он трагически погиб во время гражданского восстания в Мехико. Пуля убийцы пронзила его легкое, когда он с балкона наблюдал за толпой. Смерть наступила через несколько секунд.
        Хотя большинство людей не соглашались с его взглядами, блестящий ум Мердо Макдональда нельзя было отрицать. Многое из того, что он предсказывал, начинало сбываться, и правительства были вынуждены принимать его предложения, потому что другой альтернативы не было.
        Иэн интуитивно считал его решения сомнительными, но ему пришлось признать, что при современных условиях они были необходимы. Он почему-то не думал о Мердо Макдональде иначе, кроме как о революционере, человеке без дома, без страны.
        Но встретить его дочь здесь, на берегу реки Скейг! Иэн, открыв рот, уставился на Мойду; он даже не донес до рта руку с сигаретой.
        — Дочь Мердо Макдональда! Ну надо же!  — воскликнул он и добавил, глядя на румянец, окрасивший ее щеки: — Так вы и есть «М. Макдональд», автор тех статей!
        — Нисколько не стесняюсь в этом признаться,  — с вызовом произнесла Мойда.
        — Конечно,  — быстро ответил Иэн и затем добавил: — Но я не могу в это поверить. Это просто невозможно. Как вы можете это писать, находясь здесь, в Скейге?
        — Да, это похоже на обман,  — согласилась Мойда. Она присела рядом с ним и, глядя на другой берег, продолжила: — Я учусь, чтобы стать экономистом, как мой отец, но мне нужно на что-то жить. Вы же понимаете, мне нужны деньги, поэтому я беру на дом машинописную работу, а иногда я пишу статьи для газет. Меня давно интересует то, что обычно называют «международные проблемы».
        — Интересуют!  — фыркнул Иэн.  — Это я уже понял. В свой статье, что была месяц назад опубликована в «Телеграфе», вы разбили меня в пух и прах.
        — Ничего личного,  — сказала Мойда.  — Я знаю, что вы представляете политику правительства, именно с этим я и не согласна.
        — Что вы знаете о подобных вещах?  — спросил Иэн.
        Она посмотрела на него, и в уголках ее губ он увидел легкую улыбку.
        — Кажется, мы живем в свободной стране,  — произнесла она.  — Я всего лишь выражаю свое собственное мнение.
        Иэн задумался. Он вспомнил несколько статей, подписанных «М. Макдональд». Они были остроумны, злободневны и необычайно критичны. Иэн часто гадал, кто же этот новый Макдональд. Мердо ведь убит. Но это распространенная фамилия. Он даже не подозревал, что между ними может существовать какое-либо родство.
        Он всегда был уверен, что «М. Макдональд», так язвительно писавший о его последней миссии,  — мужчина. Несколько человек, с которыми он обсуждал эту проблему, высказывали предположение, что это мог быть псевдоним какого-нибудь известного члена парламента, разделявшего взгляды известного экономиста.
        Но узнать, что это была девушка, которую при первом знакомстве он принял за простую скромную шотландку, совершенно меняло все дело. Сквоттер в замке, тетя претендента на титул главы клана, приходится дочерью Мердо Макдональда, того цепкого, бесстрашного и вспыльчивого человека, который перессорился почти со всеми, кто его знал, и которого не могло игнорировать ни одно правительство,  — это было просто невероятно.
        — Ну, раз я теперь знаю, кто вы,  — резко произнес Иэн,  — скажите, пожалуйста, откуда у вас такое отношение к событиям в Китае?
        Мойда повернулась и посмотрела ему в лицо.
        — Попробуйте посмотреть на это вот с такой точки зрения…  — начала она, и через несколько секунд они самозабвенно заспорили. Они обменивались мнениями, как будто пускали друг в друга острые стрелы.
        Внезапно Иэн с чувством произнес:
        — Вы заблуждаетесь — уверяю вас.
        Разговаривая, Иэн размахивал правой рукой и внезапно резко шлепнул по лососю, который лежал на земле между ними. Ощущение холодной рыбы у него под рукой вернуло Иэна к реальности. Мойда с испугом поднялась на ноги.
        — Боже, о чем же я думаю?  — воскликнула она.  — Я тут сижу, болтаю с вами, а в доме ждут завтрак. Дети проснутся, а меня нет! Я с ума сошла! Вы так же упрямы и ограниченны в своих словах, так же как и неправы в своем убеждении относительно Кореи.
        — Ничего подобного!  — яростно ответил Иэн, но увидел, что она уже далеко и не слышит его.
        Она бежала в сторону деревни, и, произнося последнюю фразу, он понял, что ветер унес его слова и она вряд ли их услышала.
        Иэн посмотрел ей вслед, затем выкинул окурок в реку. Достав из кармана портсигар, обнаружил, что только что выкурил последнюю сигарету. Во время их спора он беспрерывно курил. На мгновение Иэн нахмурился, вспомнив, как ее хитрые аргументы произвели на него впечатление.
        Неожиданно он рассмеялся. Это было просто смешно, просто невероятно, что с ним сидела дочь Мердо Макдональда, спорила с ним, а между ними лежал пойманный им лосось. В это было трудно поверить, и все же нет сомнений, что она и есть та самая Макдональд, автор остроумных статей в прессе, которые долгое время так раздражали его.
        Иэн поднял удочку и рыбу и зашагал в сторону замка. Это было невероятное утро, он запомнит его на всю жизнь. Он вновь мысленно произнес это имя и рассмеялся. Единственное, что немного опечаливало,  — ему было не с кем поделиться этой забавной историей. Иэн сомневался, что Беатрис когда-нибудь читала в газетах серьезные статьи. Также он был уверен, что и Линетт интересовали исключительно колонки сплетен и заметки о моде.
        Нет, пока он оставит это при себе. Впрочем, Иэн представлял удивленные лица своих коллег, когда сообщит им, что «М. Макдональд» — девушка. Внезапно он понял, что его очень интересует Мойда. Где она выросла, как воспитывалась?
        Было крайне трудно себе представить, что Мердо Макдональд с его худым, изможденным лицом, всклокоченными темными волосами, свирепым взглядом, мог быть отцом, любящим или даже нелюбящим. В нем было нечто нечеловеческое. Мердо с убежденностью провидца всегда громко изрекал свои гениальные идеи.
        Никто и никогда не отрицал его гениальность. Когда Мердо умер, почти все страны до последней выразили свои соболезнования. Была ли жива его супруга? Иэн не мог ничего вспомнить на этот счет; он знал, что хотел задать Мойде много вопросов.
        Иэн был поражен этим открытием, узнав, кто она такая, и в то же время ощущал любопытство. Он знал, о чем она говорила. Конечно, он не разделял ее точку зрения; он был уверен, что многие из ее утверждений неверны и абсолютно необоснованны, и все же он не мог не восхищаться ее знанием стран и народов, которые они обсуждали. Ее доводы не были предположениями, за ними стояли реальные факты.
        Часто, когда Иэну приходилось иметь дело с народами, знания о которых у него были лишь поверхностными, он сердился на собственное невежество в области истории, обычаев и нравов. И все же таким, как, он было позволено принимать далеко идущие решения на основе своих ограниченных представлений.
        Будучи человеком совестливым, Иэн старался не только вникнуть в суть вещей, относившихся к делу, но также и то, что имело отношение как к прошлому, так и к будущему тех, с кем ему приходилось сотрудничать. Он прекрасно знал, какая тяжелая это работа. Мойде, очевидно, приходилось многое изучить, чтобы, не имея таких связей, как у него, получить такие знания, отыскать столько необходимой информации.
        Дочь Мердо Макдональда! Несомненно, унаследовавшая его гениальность.
        Подойдя к замку, Иэн услышал бой часов. Сосчитав количество ударов, он подумал, что, наверное, ошибся, и даже на всякий случай пошел взглянуть на часы его деда, стоявшие в углу холла. Девять часов! Значит, они проспорили на берегу реки не час, а целых два. Он позвонил в колокольчик, и когда через несколько минут появилась горничная, Бесси, он отдал ей лосося.
        — Скажите миссис Маккэй, что я готов завтракать,  — сказал Иэн.
        — Завтрак ждет вас в столовой, сэр,  — сообщила Бесси.  — Я заварю чай и сейчас вам его принесу.
        — Спасибо, Бесси,  — улыбнулся Иэн.
        Иэн сел завтракать и заметил, что яиц не было. Когда он ел яблоко, в комнату торопливо вошла Бесси.
        — Миссис Маккэй говорит, что яйца только что доставили, сэр. Принести вам парочку?
        — Благодарю, Бесси, но я уже сыт. Передай миссис Маккэй, что яйца принесли поздно по моей вине.
        — Хорошо, сэр,  — ответила Бесси, а Иэн вышел из столовой и поднялся наверх к матери.
        По утрам Беатрис всегда отдавала распоряжения в своей спальне. Сидя среди кружевных и шелковых подушек в белом бархатном халате с соболиной окантовкой, она диктовала письма, заказывала обед и ужин, раздавала указания относительно всего остального домашнего хозяйства — обычно все одновременно.
        Единственное, чего явно не хватает в замке, подумал Иэн,  — это телефона. Аппарат всегда был у матери под рукой, чтобы она могла с кем-нибудь поболтать, пока все остальные в молчаливом ожидании застывали вокруг ее кровати.
        — Доброе утро, дорогой,  — сказала она Иэну, а затем, почти таким же тоном, добавила: — «Надеюсь получить от вас письмо ответной почтой… Искренне ваша…»
        Иэн уже давно знал, что последнее предложение было адресовано мисс Уотсон, а не ему. Он подошел к матери, поцеловал ее и увидел, что Халл, шофер, ждет ее распоряжений.
        — Доброе утро, Халл,  — поприветствовал его Иэн.  — Хорошо выспался?
        — Конечно, нет,  — прозвучал ответ.
        — Сегодня я попытаюсь все уладить,  — вмешалась Беатрис.  — Прошлой ночью всем плохо спалось, но сегодня все будет иначе. Мисс Уотсон позвонит в Инвернесс и распорядится, чтобы немедленно прислали необходимые вещи. Халл, ты должен отвезти ее в деревню и как можно быстрее привезти обратно. Мисс Уотсон должна договориться, чтобы из Инвернесса приехали плотники и декораторы. Тебе нужно встретить их, Халл, и пока ты будешь в деревне, постарайся найти там для них жилище.
        — Слушаюсь, мэм.
        Шофер покорно направился к двери. За ним последовала мисс Уотсон с пачкой писем в руке, лихорадочно делая последние заметки в своем блокноте.
        — Скоро все будет в полном порядке,  — сказала Беатрис Иэну.  — Я еще не видела эту надоедливую Макдональд, но собираюсь поставить ее перед фактом, что если она намеревается остаться в замке, то не должна занимать лучшие спальни.
        — Я хочу поговорить с тобой о мисс Макдональд,  — сказал Иэн.
        — Да, я знаю, но не сейчас, дорогой. Мне пора вставать, потому что Арчи прибудет сюда без четверти десять.
        — Без четверти десять!  — воскликнул Иэн.  — Мы не можем так рано ехать к тому американцу.
        — Еще как можем,  — возразила Беатрис.  — Чем скорей мы во всем разберемся, тем лучше. Арчи очень нервничает, ему требуется поддержка; а поскольку он наш родственник и ближайший сосед, я предпочитаю, чтобы он находился в своем обычном беспомощном состоянии. Мэтьесон, моя ванна готова?
        — Да, мэм,  — ответила камер-дама,  — но вода в ней чуть теплая.
        — Мисс Мюррей распорядится, чтобы сегодня доставили уголь. Иэн, найди мисс Уотсон и скажи, чтобы она не забыла о примусе и масляных лампах.
        Но Иэн уже исчез за дверью, закрыв ее за собой. Он знал: задержись еще чуть дольше — и получишь целый список поручений, так как его мать не могла видеть, когда кто-то болтается без дела.
        Спускаясь вниз, Иэн увидел, что мисс Мюррей и мисс Уотсон разговаривают в холле. По озабоченному выражению на их бледных лицах он понял, что на их плечи взвалили бремя ответственности за обустройство замка. Перед сном Беатрис обычно составляла список необходимых вещей; ночью она то и дело просыпалась, чтобы вписать в блокнот пришедшие на ум идеи.
        Видя всю эту беготню, Иэн понимал, что к вечеру замок будет напоминать пчелиный улей. У Беатрис были свои организационные методы. Не только ее деньги, но и неиссякаемый запас энергии и энтузиазма заставлял людей работать на нее усердней, чем на кого-либо другого. Если она задумывала что-то сделать, то это получалось в два раза быстрее, чем у других, и хотя среди ее челяди нередко случались слезы, ворчание и отставки, в основном всем нравилось работать на Беатрис.
        Как однажды сказала одна секретарша: «Скучать не приходится, одному только Богу известно, что произойдет в следующий момент».
        Не успел Иэн дойти до нижней ступеньки, как послышался звук подъезжающей машины. Через мгновение в холл торопливо вошел герцог:
        — Доброе утро, Иэн. Готовы?
        — Рановато ты приехал, Арчи,  — ответил Иэн.  — Мы и не ожидали тебя до без четверти десять.
        — Не мог спать. Встал в пять часов и обошел все вокруг. Никаких признаков ограбления. Я подумал, вдруг вора замучит совесть и он принесет вереск обратно.
        — Маловероятно, если вор — тот, кого ты подозреваешь,  — бодро сказал Иэн.
        — Да, я знаю,  — ответил герцог, с несчастным видом дергая ус.
        — Ты уверен, что это тот американец? Тебе придется очень осторожно сообщить ему свое предположение.
        — Знаю, знаю. Всю дорогу об этом думал.
        — Хорошо, разговор будешь вести сам,  — решил Иэн.  — Мы с матерью будем сидеть рядом с вежливым видом.
        Они стояли в холле. Откуда-то сзади внезапно раздался радостный крик — это вниз по лестнице бежала Кэти.
        — Доброе утро, лэрд,  — сказал она и, подбежав к Иэну, взяла за руку.  — Тетя Мойда сказала, что сегодня утром ты поймал большущую рыбу. Из-за этого она опоздала к завтраку. Когда она вернулась, Хэмиш и я уже встали и оделись.
        — Прости, пожалуйста,  — улыбнулся Иэн. Он заметил вопрошающий взгляд герцога.  — О, Арчи, это Кэти,  — сказал он,  — одна из сквоттеров, о которых я тебе рассказывал.
        — Ну надо же!  — воскликнул герцог и уставился на девочку, которая вежливо протянула ему руку.
        — Правильно, нужно поздороваться,  — сказал ей Иэн.  — Это герцог Аркрэ, он живет недалеко отсюда.
        — Так вы и вправду герцог?  — поинтересовалась Кэти.
        — Хм-м. Ну да,  — ответил тот.
        — Вы не слишком-то высокого роста,  — критически заметила девочка.
        — А что, все герцоги должны быть высокого роста?  — с улыбкой спросил Иэн.
        Кэти не успела ответить, потому что с лестницы послышался голос Мойды:
        — Кэти, ты где?
        — Я здесь, тетя Мойда, беседую с лэрдом и герцогом.
        Мойда поспешила спуститься в холл.
        — Ты не должна спускаться по главной лестнице,  — строго сказала она.  — Я же говорила тебе, что мы должны пользоваться другими. Извините,  — обратилась она к Иэну.  — Кэти сбежала из детской.
        Герцог внезапно кашлянул, и Иэн понял, что таким образом он пытается привлечь внимание.
        — Разрешите представить моего кузена, герцога Аркрэ.
        Мойда протянула руку.
        — Здравствуйте,  — сказала она.  — Простите, если Кэти вас побеспокоила.
        — Ничего страшного,  — ответил герцог.  — Она подумала, что я немного маловат для своего титула. Надо признать, многие и раньше так думали, но из вежливости не говорили.
        — Извините!  — воскликнула Мойда.  — Кэти должна запомнить, что нельзя делать людям замечания личного характера.
        — Считаете, что вы сумеете научить ее этому?  — спросил Иэн, подчеркнув слово «вы». Мойда покраснела.
        — Как я уже говорила,  — возразила она,  — я не имела в виду ничего личного. Я просто критиковала вашу политику.
        — Мне это показалось очень личным,  — парировал Иэн.
        — О! Ты уже здесь, Арчи!  — донесся сверху голос Беатрис.
        В холл вошла Беатрис, одетая в твидовый костюм, фетровую шляпку и меховое манто. Она дружеским жестом подала руку Арчи и в то же самое время с самым недовольным видом повернулась к Мойде.
        — Я собиралась поговорить с вами этим утром, мисс Макдональд, но боюсь, что сейчас у меня для этого совершенно нет времени. Извольте зайти ко мне, когда я вернусь. Примерно в двенадцать. Надеюсь, что на этот раз вы не ответите отказом.
        Подобным тоном Беатрис могла разговаривать и со служанкой, которую уличили в краже серебряных ложек. Ее интонация напоминала удар хлыста. Повернувшись к Иэну, она слащаво улыбнулась:
        — Пойдем, дорогой. Нельзя заставлять Арчи нас ждать. Нам обязательно нужно отыскать его голубой вереск.
        С этими словами Беатрис направилась к парадной двери. Иэн с виноватым видом улыбнулся Мойде. Ему хотелось попросить у нее прощения за грубость своей матери, но он никак не мог подобрать нужные слова. Пока он раздумывал, Мойда ушла. Держа Кэти за руку, она поднялась вверх по лестнице, всем своим видом выражая недовольство. Иэну стало не по себе.

        Глава 7

        Мойда привела детей в огород и велела им прополоть грядку с салатом. Этим утром она обнаружила странный беспорядок в своих мыслях. Планируя «войну» с Маккрэгганами, имевшую целью занять замок после того, как их с детьми выставили из собственного дома, Мойда ничуть не сомневалась, что ей придаст силы жгучее чувство несправедливости, отчего будущие действия представлялись ей довольно простыми.
        Теоретически было несложно кипеть от возмущения из-за того, что из-за непомерной гордости клана Маккрэгганов Малкольм и Рори были вынуждены все эти годы жить в полной безвестности. Мойда чувствовала себя борцом за правое дело, который делает все для того, чтобы Хэмиш занял свое законное место в качестве главы клана и лэрда замка Скейг.
        Мойда и вправду ждала встречи с Иэном, чтобы сообщить ему всю правду. Она полагала, что он рассердится, начнет ей противоречить и ей придется призвать на помощь весь свой интеллект, чтобы доказать свою правоту. В мыслях она начала считать его кем-то вроде книжного персонажа злодея, который угнетает бедных и при этом совершенно безразличен к их страданиям. Однако их противоборство каким-то образом оказалась не таким уж легким, но и одновременно не таким ожесточенным, как она предполагала.
        Иэн заявил ей, что намерен бороться за Скейг, потому что это его родовое гнездо и он верит в свои права на наследование. Но он улыбнулся ей утром, когда она помогла ему поймать рыбу. И хотя они яростно спорили о политике, он отнесся к ней как к равной, что слегка обезоружило ее.
        Мойда ожидала более яростного противодействия. И хотя она знала, что ей придется справиться и с его матерью, чувство абсолютной правоты куда-то исчезло. Вместе с ним исчезла и агрессивность.
        Мойда сказала себе, что это глупо. Стоит только взглянуть на Хэмиша, чтобы понять: за него следует бороться. Ни при каких обстоятельствах она не может оставить его без денег и законных привилегий.
        В то же время одно дело — планировать свои слова и поступки, и совсем другое — обнаружить, что противники ведут себя вопреки всем мыслимым ожиданиям. Более того, хотя Беатрис, садясь в машину вместе с Иэном и герцогом, повела себя грубо и надменно, она тем самым лишь подчеркнула незначительность Мойды.
        Девушка хотела сражаться, хотела противостоять нападкам врага, однако враг был слишком занят собственными делами, и ему, казалось, не было до нее вообще никакого дела. Это, конечно, сильно выбивало из колеи.
        Детям нравилось работать в огороде. Хэмиш и Кэти вскоре принялись соревноваться друг с другом, желая узнать, чья гора сорняков окажется выше.
        Мойда тем временем отдыхала, опираясь на мотыгу.
        Неожиданно для себя самой она задумалась: а зачем вообще нужно пропалывать грядку с салатом? Ведь прилавка, на котором можно было бы продавать овощи, больше нет. За последние несколько недель она с удивлением обнаружила, сколько здесь есть всего, что можно продать. Ей было приятно торговать лососиной, виноградом и яблоками, выращивать салат, чувствуя, что это хоть как-то компенсирует все то, что больше им не принадлежит, все то, что было так несправедливо у них отнято.
        Мойде внезапно захотелось собрать вещи и забрать детей. Однако она тут же отругала себя за подобную слабость. Она решилась на это потому, что это было правильно и справедливо. Однако было бы смешно сдаваться и пасовать перед обстоятельствами после первого же боя. Радостный взгляд Кэти вызывал у Мойды легкую улыбку, а глаза ее засветились нежностью. По крайней мере дети были счастливы — намного более счастливы, чем если бы все они жили в какой-нибудь обшарпанной дешевой квартирке. Они вряд смогут позволить себе что-то лучшее, если переберутся в Эдинбург. Что она сможет им дать, если даже приложит все усилия для того, чтобы и дальше содержать их на свои скудные средства? Конечно, она может бросить учебу и найти постоянную работу. Но даже если и найдет место в какой-нибудь скромной конторе или же должность секретарши у какого-нибудь предпринимателя, ее заработка будет недостаточно, чтобы одевать и кормить детей, дать им образование, а также найти для них няню, чтобы присматривать за ними в те чесы, пока сама она находится на работе.
        Это была большая проблема, и Мойда часто обо всем этом задумывалась, однако от размышлений ей становилось еще горше. Более того, она прекрасно осознавала, что ей потребуются деньги, и притом немалые, чтобы отвоевать Скейг.
        Она мучительно думала о свалившейся на нее ответственности, пока у нее не начинала болеть голова, но решение все никак не приходило. У Мойды было совсем немного собственных денег. После продажи мебели и личных вещей сестры и ее мужа она получила несколько сот фунтов, которые положила в банк. Она намеревалась оставить их на банковском счете до тех пор, пока не возникнет крайняя необходимость. Эти деньги понадобятся, когда придет время платить за образование Хэмиша и Кэти или возникнут какие-нибудь непредвиденные расходы. А пока что Мойда чувствовала, что содержать детей может только она, и как бы усердно она ни работала, каким бы успехом ни пользовались ее статьи в газетах, ей ни за что не придумать, как скопить побольше денег, чтобы оплатить судебные издержки.
        И все же, как часто говаривала ее мать: «Незачем беспокоиться о завтрашнем дне. Может быть, именно он станет для тебя последним!» Сколько Мойда себя помнила, это был жизненный принцип Долли Макдональд. Похоже, она будет придерживаться его до своего последнего часа. Подобные принципы не располагают к экономии. Сколько бы ни зарабатывала Долли, у нее редко водились наличные, и хотя Мойде часто хотелось написать ей и попросить о помощи, она знала, что это окажется лишь напрасной тратой двух с половиной пенсов на конверт и почтовую марку.
        Мойда часто думала о том, что мало кто получил такое необычное воспитание, как она и ее сестра Дженет. Будучи еще довольно молодым человеком, ее отец женился на уроженке Севера, певице по имени Дороти Дарэм. Она никогда не пользовалась особой популярностью, и, выйдя замуж, ей было нетрудно привыкнуть к домашним делам и стать матерью двух девчушек — Дженет и Мойды.
        Когда у них возникли серьезные финансовые затруднения, а Мердо начал приобретать популярность при практически полном отсутствии денег, Долли решила вернуться на сцену, чтобы иметь возможность оплачивать счета булочника. Отец Мердо работал куратором во дворце Холируд. Это был блестящий ученый, обитавший в своем собственном мире, и он очень мало знал о том, что происходит за стенами его дома. Вероятно, в отличие от него, мечтателя и провидца, от его сына ожидались определенные поступки в настоящем, сам же он был согласен жить в прошлом.
        Дороти Макдональд отправила своих дочерей к свекру в Холируд, попросив его некоторое время присматривать за ними, пока она займется поисками ангажементов.
        И тогда началась жизнь, полная неожиданных контрастов. Несколько месяцев дети жили у своего деда. Им нравились его рассказы о людях, которые когда-то ходили по Длинной галерее, рыдали и умирали в королевских покоях. Иногда девочкам казалось, что в зале для приемов они видят призрак самой Марии Стюарт, королевы Шотландии.
        Дед рассказывал, что именно в этой комнате королева, наряженная в пурпурное бархатное платье и увешанная драгоценностями, принимала Джона Нокса. Это была одна из самых знаменательных аудиенций в истории — ожесточенный, полный взаимных упреков спор двух сильных, разгневанных людей. Бывало и так, что сестры дрожали от страха, находясь в спальне королевы и заглядывая в огромное зеркало, висевшее в алькове, ожидая увидеть в нем не свои бледные от страха личики, а ослепительно красивую рыжеволосую владычицу страны.
        Иногда им казалось, что они слышат, как из столовой доносятся предсмертные крики Риччо. Ведь именно там секретарь королевы был жестоко умерщвлен Рутвеном, Дарнлеем и их подручными. В таких случаях, дрожа от страха, девочки забирались в одну кровать. Неужели они действительно слышали жуткие вопли прекрасного итальянца или же все-таки это ветер завывал в коридорах и на лестницах? Давно умершие люди представлялись Мойде не менее реальными, чем живые, те, что окружали ее в повседневной жизни.
        Она с удовольствием мысленно представляла себе принца Чарльза Эдуарда в мантии династии Стюартов, алых бриджах и синей бархатной шляпе — вот он гарцует вместе со своими верными горцами по королевскому парку или танцует в Длинной галерее. Она ненавидела герцога Камберлендского, который после трагического исхода битвы при Куллодене, где было разгромлено войско юного красавца шевалье, правил при дворце королей династии Стюартов.
        — Вернись с небес на землю, Мойда!  — нередко говаривал ей учитель в школе. Однако, живя в Холируде, девочка никогда не была твердо уверена в том, где проходит грань между грезами и реальностью.
        Затем, совершенно неожиданно, без всякого предупреждения, приезжала мать и забирала Мойду и Дженет с собой, чтобы провести с ними неделю в Манчестере, Глазго, Лидсе или Галифаксе, где она в тот момент выступала и где иногда к ним присоединялся и отец.
        Через три года после своего возвращения на сцену Дороти Макдональд обнаружила в себе талант к жанру бурлеска и способности имитатора. Ее пригласили выступать в одном провинциальном городке, однако оказалось, что тамошний концертный зал сгорел во время пожара предыдущей ночью.
        В полнейшем отчаянии сидела она в гостинице на железнодорожной станции и размышляла о том, что же ей делать дальше. Совершенно случайно завязался разговор с управляющим местным театром. Он также находился в бедственном положении. Актеры заболели гриппом, и хотя он телеграфировал некоторым театральным агентам, те ничем не могли ему помочь.
        Дороти согласилась выручить своего нового знакомого, по крайней мере на пару дней, пока он не найдет кого-нибудь другого. Дороти надеялась, что он воспримет это как одолжение с ее стороны, однако в глубине души понимала, что отчаянно нуждается в деньгах и надеется поправить свое финансовое положение в этом захолустном городке.
        Вечером того же дня она вышла на сцену и предстала перед шумной, веселой публикой, которая явно жаждала развлечений. В тот день в городе проводилась ярмарка, на которую съехались фермеры со всей страны. Они пришли в театр — все равно заняться было больше нечем. Многим из них тот вечер представил единственную в году возможность немного поразвлечься, и поэтому все они желали веселья.
        Перед Дороти выступали клоуны, и публика посмеялась от души. Она заметила, как нахмурились зрители, когда занавес поднялся и их взглядам предстала она — незнакомая актриса в элегантном вечернем платье. Дороти уловила спад настроения публики — люди со скучающим видом заглядывали в программки, обнаруживая, что незнакомка заменяет старую «звезду».
        Дороти начала петь и неожиданно поняла, что продолжать свой номер не может. И тогда она принялась пародировать собственную песню, кривляться и буйно жестикулировать. Никогда в жизни она и представить себе не могла, что подобное кривляние может позабавить публику.
        Результат оказался потрясающим. После дюжины вызовов на бис, когда Дороти сошла со сцены, к ней бросился управляющий театром:
        — Боже всемогущий! Почему же вы не сказали мне, что вы такая талантливая характерная актриса? Я думал, что вы обычная исполнительница песенных номеров.
        — Я тоже так думала,  — ответила Дороти и рассмеялась.
        С той поры изменилась не только ее судьба, но и, как бы забавно это ни показалось, также и ее характер. Ее родители были степенными благовоспитанными людьми, которые серьезно относились к жизни. Она вышла замуж за Мердо, который отличался крайней серьезностью. Общение с ним заставляло ее также проявлять исключительно серьезное отношение ко всему на свете. Теперь же, заставляя смеяться зрителей, Дороти смеялась и сама и была безгранично рада тому, что может искренне проявлять свои истинные чувства. Для нее стало невозможным относиться к чему-либо серьезно, даже к мужу и детям. Она стала быстро зарабатывать деньги и столь же быстро их тратить. Родители наверняка назвали бы ее поведение «предосудительным», муж же называл его «чертовски глупым».
        Тем не менее она наслаждалась жизнью, радовалась каждому ее мгновению. Для своих друзей и зрителей Дороти стала просто «Долли». Ее не слишком беспокоили жизненные удобства или неудобства, наличие или отсутствие денег. Главным для нее были ее зрители, которых она заставляла смеяться и вместе с которыми могла смеяться и радоваться жизни она сама.
        Она искренне любила своих милых дочурок и старалась проводить с ними как можно больше времени, однако Мойде казалось, что как только они с сестрой уезжали, мать моментально о них забывала, а иногда даже чувствовала себя в их обществе несколько скованно. Тем не менее девочкам ужасно нравились эти встречи с матерью. Неуютные, часто даже грязноватые квартиры, в которых им приходилось жить, всегда были чем-то вроде приключения, так же, как и посещение театра и долгие минуты томительного ожидания в тесных, душных гримерных, где по полу беспорядочными кучами была разбросана одежда, повсюду стояли цветы и полупустые бутылки с пивом.
        Хаос и тьма за сценой всегда вызывали волнение, такое же, как и в первое посещение театра. Девочки стояли за кулисами и наблюдали за выходом матери, слышали, как зал взрывается бурей аплодисментов, за которыми следовал громкий, безудержный смех,  — значит, Дороти или наступала на шлейф собственного платья, или вдруг начинала петь не с той ноты.
        — Твоя мама — прирожденный комик,  — говорили Мойде актеры. И были абсолютно правы. Дороти была комической актрисой то, что называется, от Бога. На сцене она всегда выступала под своей девичьей фамилией, и теперь на афишах значилось не «Дороти Дарэм», а «Крошка Долли Дарэм». Слово «крошка», конечно же, относилось к ее размерам.
        Про Долли говорили, что она «смеялась и толстела», и это было истинной правдой. Она невероятно много ела и становилась все толще и толще. Когда она появлялась на сцене, публика начинала смеяться от одного ее вида.
        Ее габариты и популярность неуклонно увеличивались, но вместе с этим ширилась и пропасть между ней и мужем. Мердо сделался неистовым пророком всевозможных бедствий и несчастий — человек, которого многие боялись и мало кто любил. На смех и веселье времени у него совершенно не осталось.
        С возрастом Мойда начала понимать, что отец стеснялся матери. Он перестал понимать Дороти, у него больше не осталось с ней ничего общего, никакого духовного родства. Мердо не находил ничего смешного в выступлениях жены и считал, что она намеренно старается показаться глупее, чем на самом деле. Ему было стыдно, что многие люди знали о том, что эта кривляющаяся толстуха — его жена, жена Мердо Макдональда.
        Так Мердо и Дороти стали чужими друг другу. При встрече они не знали, о чем говорить. Вскоре обоих стало радовать, что их встречи становятся все более редкими.
        Мойда скорее догадывалась, чем знала наверняка, что в жизни матери были разные мужчины. Ей доводилось слышать, как мать в своих разговорах случайно упоминала какого-нибудь Тома или Сэма и рассказывала, где была с ними и чем занималась.
        «Мы с Сэмом видели эту пьесу в Манчестере» или «В прошлый уик-энд мы ездили в Блэкпул. Мне нужно было отдохнуть».
        Это «мы» случайно слетело с ее языка, однако хорошо запомнилось Мойде. О разводе с Мердо речь, однако, никогда не заходила. Супруги просто-напросто жили порознь, и это даже до известной степени нравилось их детям. Они открыли для себя, что им гораздо легче общаться только с отцом или только с матерью. Когда родители находились вместе, в доме устанавливалась напряженная атмосфера, и дети чувствовали себя несчастными и подавленными еще долгое время после того, как родители разъезжались каждый по своим делам.
        Мойда считала неизбежным, что когда они с Дженет повзрослели, у них обнаружилось мало общего с матерью. В последнее время они виделись с ней все реже и реже. В восемнадцать лет Дженет нашла работу машинистки в нотариальной конторе, где проработала до поры своего замужества. Выйдя замуж, она поклялась, что никогда больше пальцем не пошевелит для того, чтобы самой зарабатывать себе на жизнь.
        — Ненавижу работу,  — призналась она Мойде.  — Я хочу иметь собственный дом. Мне нравится готовить, и я просто обожаю детей. Я — прирожденная домохозяйка.
        Ей необычайно повезло с мужем. Мойде ни разу не приходилось видеть таких уравновешенных, покладистых мужчин, как Рори. Она отлично понимала, почему Дженет так его любила. Рори также любил свою жену. На свадьбу Долли подарила молодым серебряный чайный сервиз, который, кстати сказать, совершенно оказался им не нужен. На свадьбе она лила счастливые слезы, что, по ее мнению, и должна была делать мать невесты, и поспешила уйти со свадебной церемонии задолго до ее окончания. В тот вечер ей предстояло выступать на концерте в Глазго.
        — Вы же не хотите, чтобы я опоздала, верно, деточки?
        Долли привыкла и вне сцены разговаривать в гротескной сценической манере. У нее был типичный акцент северянки, а речь свою она через слово пересыпала слащавыми словечками с уменьшительно-ласкательными суффиксами. В те минуты, когда Долли уходила со свадьбы, посылая дочерям воздушные поцелуи, Мойда успела заметить брезгливое выражение на лице отца.
        Отец очень плохо выглядит, подумала Мойда. Глаза как будто ввалились на его осунувшемся, бледном лице, волосы поредели. Когда мать уехала, отец с жадностью набросился на еду. Подойдя к нему, Мойда взяла его за руку.
        — Когда ты в последний раз нормально ел?  — спросила она.
        Мердо с удивлением посмотрел на дочь и взял с тарелки еще один сандвич.
        — В последние дни есть было просто некогда,  — ответил он.  — Через пять минут мне пора уезжать. Завтра утром у меня очень важная встреча в Лондоне.
        — Я поеду с тобой,  — решительно заявила Мойда.  — Давно пришла пора кому-нибудь присматривать за тобой.
        Отец было воспротивился, однако Мойда настояла на своем. Она бросила свою работу в Эдинбурге и перебралась вместе с отцом на юг. Она убирала его квартиру и готовила ему еду, в какой бы поздний час он ни вернулся домой. По утрам Мойда заставляла его нормально завтракать, прежде чем отправиться по делам в город.
        Она никогда не жалела о годах, проведенных вместе с отцом. Он научил ее гораздо большему, чем она научилась бы в университете или на каких-нибудь учебных курсах. Она печатала его статьи, слушала его речи и старалась как можно чаще ходить на митинги с его участием. Ей посчастливилось познакомиться со множеством интересных людей, взгляды которых, однако, далеко не всегда соответствовали ее собственным.
        Вскоре Мойда не на шутку увлеклась идеями, которые проповедовал отец. Идеями, служению которым он отдал свою жизнь без остатка. Мердо никогда не щадил ни себя, ни других. Он всегда старался говорить искренне и выше всего на свете ценил истину. Правда, порой его искренность казалась Мойде чем-то вроде массивной трости, которая оставляла рубцы на телах и душах тех, против кого он ее использовал. Он вызывал у Мойды восхищение и одновременно внушал страх и жалость.
        Когда отца убили в Мексике, Мойда поняла, что, несмотря ни на что, она осталась в полном одиночестве. Ее дедушка умер, Дженет вышла замуж, у матери своя собственная жизнь.
        Мойда никогда не любила отца — для этого тот был недостаточно человечен, но она восхищалась им и знала, что он первопроходец в своем деле. То, за что он всю жизнь боролся, когда-нибудь обязательно сбудется, однако ему никогда не воздадут должное за то, что он всемерно приближал этот час. Всеми благами воспользуются лишь будущие поколения.
        Мойда прекрасно представляла собственное будущее. Многое из того, что говорил и делал отец, умерло вместе с ним, но остальное можно сохранить. Она как-то незаметно взялась за перо и стала писать, пытаясь изложить на бумаге идеалистические взгляды отца в форме, доступной для понимания широкой публики. Вскоре начали формироваться и ее собственные идеи. Было трудно определить грань, отделявшую мысли и убеждения Мердо Макдональда и его дочери.
        Прошло время, и Мойда вернулась в Эдинбург, потому что там она неизменно бывала счастлива. Замок Холируд был единственным спокойным, уютным местом, которое она, помня свое детство, вполне могла назвать домом. Один из друзей отца помог ей устроиться машинисткой в университет, а в свободное время посещала лекции и семинары. Мойда изучала все учебные предметы, необходимые для того, чтобы продолжать дело, начатое отцом. Девушка усердно трудилась, и у нее практически не оставалось времени на развлечения. Несмотря на это, она была по-своему счастлива.
        Иногда ей казалось, что ее мозг напряжен до предела, что ей следует отдохнуть, иначе она непременно сойдет с ума. В подобных случаях девушка отправлялась в Скейг погостить у Дженет и Рори, чтобы почувствовать, что она еще молода, а окружающий мир полон не только серьезных и зачастую ужасно занудных студентов.
        Время от времени Мойда получала открытки от матери. В них Долли сообщала ей, что отправляется в Глазго или какой-нибудь другой близлежащий город и надеется скоро увидеть дочь. Какой бы уставшей или занятой она ни была, Мойда всегда выкраивала свободную минутку, чтобы встретиться с матерью. Долли встречала ее неизменно радостными восклицаниями. Казалось, будто она окутывает дочь любовью и заботой, выражениями нежности и поцелуями. Мойда злилась на себя за холодность и стремление отстраниться от чрезмерной сентиментальности матери. Долли невозможно было не любить. Она была такой щедрой, такой добросердечной, но все же Мойда вела себя в ее обществе крайне сдержанно. Она понимала, что с матерью у нее практически нет ничего общего.
        — Мы никогда не были настоящей семьей,  — однажды сказала Дженет с печалью в голосе. Сидевшая рядом с сестрой возле камина в Скейге Мойда поняла, что сестра имела в виду. Комната была маленькая, но уютная. Ситцевые шторы все еще пахли свежестью недавней стирки. На столе перед окном стояли аккуратные букеты цветов. С одной стороны камина располагался массивный, удобный диван. На нем растянулся Рори и читал Хэмишу детские стихи.
        На коврике рядом с очагом лежала собака, а в кресле калачиком свернулся кот. Дженет держала Кэти на руках и кормила малышку из бутылочки. Мойда не могла вспомнить ни одного подобного эпизода из собственного детства. О матери ей напоминал лишь запах грима и несвежих овощей в чужих комнатах, которые они были вынуждены снимать на время. Воспоминания об отце ограничивались холодными залами и жесткими стульями. А также призраками Холируда и безликой роскошью покоев, книгами, которые так ценил дедушка. На память также приходили долгие темные вечера, когда они возвращались из школы и их некому было встретить и проводить до дома. Играть девочкам также было не с кем, и они долгие часы проводили в тоскливом одиночестве — две испуганные, всеми забытые маленькие девочки, у которых не было семьи.
        «Эта участь никогда не постигнет Хэмиша и Кэти»,  — внезапно подумала Мойда, опершись на мотыгу. Она посмотрела на замок с его сверкавшими в утреннем свете окнами. Интересно, сможет ли она сделать его домом для Хэмиша, если все-таки удастся подтвердить его право на владение Скейгом. Пока Хэмиш будет учиться в школе, они с Кэти станут ждать его в замке и встречать после занятий. Она представила себе, как сидит вечером у камина после того, как дети улягутся спать, и при этой мысли невольно вздрогнула. Всю свою жизнь она была одинока и почему-то при мысли о Скейге ощутила еще большее одиночество.
        Семья существует тогда, когда у женщины есть муж, а не дети, сказала она себе, после чего попыталась посмеяться над этими своими словами. Она никогда не выйдет замуж. Куда уж ей — с двумя детьми, о которых нужно заботиться и поставить на ноги, без денег и каких-либо перспектив их заработать.
        Детям наскучила монотонная работа, и, видя, что за ними никто не присматривает, они принялись гоняться друг за другом по капустным грядкам. Мойда собралась было их одернуть, но заметила, как кто-то вышел из дверей замка и зашагал по дорожке, что вела к огороду.
        Мойда поняла, что это Линетт Трент, и с любопытством принялась наблюдать за ее приближением. Линетт была без шляпки, ее золотистые волосы напоминали апрельское солнышко. К ее голубым глазам удивительно шел твидовый костюм элегантного покроя и шелковая блузка. На руках у нее были свободные перчатки из светлой свиной кожи. Глядя на девушку, Мойда неожиданно вспомнила о своем собственном внешнем виде. По сравнению с изящным костюмом Линетт ее клетчатая юбка и зеленый джемпер казались ужасно дешевыми и простенькими, руки же были загорелые, обветренные и покрыты крошечными веснушками. Мойда понимала, что ей неплохо бы причесаться и слегка припудрить нос.
        — Доброе утро!  — с вежливой улыбкой произнесла Линетт, хотя глаза оставались сдержанно-холодными.
        — Доброе утро!  — ответила Мойда.
        — Вы ведь мисс Макдональд, верно?  — спросила Линетт.  — Я увидела вас из окна и решила выйти и познакомиться с вами.
        — Очень любезно с вашей стороны,  — ответила Мойда своим обычным негромким голосом.
        — Не совсем так,  — ответила Линетт.  — Просто мне было интересно узнать, что вы собой представляете. Вы, вероятно, очень настойчивая женщина, если без разрешения вселились в замок и остаетесь в нем, несмотря на то что все хотят от вас избавиться.
        Мойда замерла на месте. Линетт говорила таким спокойным приятным голосом, но в то же время в ее словах сквозила нескрываемая враждебность.
        — Бедный Иэн, его это так беспокоит,  — усмехнувшись, продолжила Линетт,  — ведь мы ожидаем в гости столько друзей! Вы доставляете нам чересчур много хлопот, занимая комнаты на третьем этаже, и нам придется размещать где-то наших гостей, вы должны это понимать.
        — Еще хуже, когда у тебя нет своего дома и жить тебе негде,  — ответила на это Мойда.
        — Я прекрасно вас понимаю,  — ответила Линетт,  — но если бы все бездомные вселялись в чужие дома, то в стране вскоре бы воцарился настоящий хаос, не так ли?
        — А вы когда-нибудь оказывались без крыши над головой?  — поинтересовалась Мойда.
        — Нет,  — ответила ее собеседница.  — Но думаю, что, окажись я в подобной ситуации, я бы нашла, где жить.
        — Не сомневаюсь!  — усмехнулась Мойда и, посмотрев в глаза Линетт, добавила: — Я живу здесь не из-за своих личных проблем. Дети моей сестры остались без крова. И я полагаю, вам известно, что мой племянник Хэмиш имеет наследное право оставаться здесь.
        — Это просто смешно!  — воскликнула Линетт.  — Бригадир Маккрэгган, несомненно, глава клана и владелец замка. Если вы когда-нибудь попытаетесь доказать обратное, то станете объектом всеобщих насмешек и потратите кучу денег, если они, конечно, у вас есть!
        Мойда сердито поджала губы. На какое-то мгновение она всем сердцем ощутила острую неприязнь к этой нарядно одетой девушке, помолвленной с очень богатым человеком, которая старается убедить ее, Мойду, в том, что она — жалкая попрошайка.
        Мойда промолчала, и поэтому Линетт продолжила:
        — Я знаю, как это ужасно, когда нет денег. Я нередко сама оказываюсь в такой ситуации. Но миссис Маккрэгган — очень богатая и весьма великодушная женщина. Я уверена, она не захочет, чтобы вы страдали. Она что-нибудь сделает для ваших племянников, если вы ей вразумительно объясните, что вам надо.
        Линетт говорила с такой добротой и вежливостью в голосе, что Мойда не сразу осознала истинный смысл ее слов. Но когда он все-таки дошел до нее, Мойда почувствовала, как лицо залила краска, и ее охватила ярость.
        — Если вы считаете, что я пытаюсь получить от Маккрэгганов деньги, то вы глубоко ошибаетесь,  — разгневанно произнесла она.  — Им удалось подкупить отца и деда Хэмиша, но пока я несу ответственность за мальчика, его молчания купить никому не удастся! Так и передайте ей, если вы говорите со мной по поручению миссис Маккрэгган.
        Линетт равнодушно пожала плечами.
        — Я просто предлагаю,  — сказала она.  — Думала, что это может вам помочь, но если вы настаиваете на судебном разбирательстве, тут уж ничего не поделаешь, а жаль.
        Она окинула Мойду оценивающим взглядом с головы до ног и зашагала дальше.
        Мойда посмотрела ей вслед. И поняла, что ненавидит мисс Линетт Трент так, как никогда и никого другого за всю свою жизнь. Не было никаких сомнений в том, что Линетт пришла в сад специально, чтобы унизить ее. В конце тропинки Линетт повернула, спустилась по ступенькам вниз и открыла ведущую на террасу калитку из кованого железа. Ни разу не оглянувшись, она прошла по гравию дорожки, свернула за угол и исчезла из вида.
        — Кто эта красивая леди?  — услышала Мойда чей-то голос.
        Оглянувшись, она увидела Кэти.
        — Это мисс Линетт Трент,  — ответила она племяннице с нескрываемой неприязнью в голосе.
        — А где лэрд?  — крикнул из сада Хэмиш.  — Я нашел хороший камешек и охотно выстрелю в него из рогатки.
        — Нет! Ты этого никогда не сделаешь!  — в панике закричала Кэти.
        — Прекращай свои вопли!  — машинально приказала Мойда.  — А ты, Хэмиш, не должен угрожать господину Маккрэггану — ты же видишь, как это огорчает Кэти!
        — Я хочу, чтобы он помучился,  — упрямо заявил мальчик.
        — Ты ему не позволишь это сделать, тетя Мойда? Он ужасный, злой мальчик,  — вспылила Кэти.
        — Хватит, Хэмиш,  — сказала Мойда.  — Пора домой, время обедать. Выброси этот камень, Хэмиш, иначе я отберу у тебя рогатку.
        Мальчик с недовольным видом подчинился. Кэти взяла Мойду за руку.
        — Мне нравится лэрд,  — тихонько прошептала она.  — Куда он пропал, тетя Мойда?
        — Сказал, что поехал искать какой-то голубой вереск,  — ответила Мойда.  — Разве это не смешно? Я никогда не слышала о голубом вереске, а ты?
        — Я думала, что вереск всегда или фиолетовый, или белый,  — ответила Кэти.
        — Я тоже так думала,  — сказала Мойда.  — Но может, он бывает и голубым, как незабудки или дельфиний.
        Она старалась отвлечь детей разговорами на посторонние темы, чтобы по дороге в замок они вели себя тихо. Мойде стало стыдно своих мыслей о Линетт. А кроме того, ей сделалось стыдно за то, что она провела все утро в размышлениях о своих проблемах, вместо того чтобы немного поиграть с детьми.
        — Знаете, что мы сделаем,  — сказала она.  — После обеда мы пойдем на пустоши пособирать белого вереска.
        — Мы потом будем его продавать, верно?  — поинтересовался Хэмиш.
        — Конечно, нет,  — ответила Мойда.  — Нам теперь его негде продавать, но мы оставим его себе и посмотрим, приносит ли он удачу.
        — Я согласна,  — произнесла Кэти и нетерпеливо подпрыгнула.
        — Мы посадим его в горшочек,  — предложил Хэмиш,  — и тогда он будет там расти, правильно?
        — Отличная идея, Хэмиш! Как ты до этого додумался?
        — Вчера к прилавку подошла какая-то девчонка,  — ответил Хэмиш.  — У нее был горшочек с вереском. Она хотела купить у нас пучок вереска, но ей мама не разрешила, сказала, что с нее достаточно. Девчонка рассердилась и принялась ныть: «Хочу голубой вереск!»
        — А у нее в горшочке был голубой вереск?  — спросила Кэти.
        — Может, и голубой,  — ответил Хэмиш,  — его не было видно.
        — По-моему, голубой вереск — это глупо,  — заявила Кэти.  — Фиолетовый и белый куда красивее.
        Пока дети продолжали болтать, Мойда привела их в замок. Она услышала, как к парадному входу подъехала машина, и догадалась, что это вернулся Иэн, герцог и миссис Маккрэгган.
        — Тише, не шумите,  — предупредила детей Мойда, зная, что будет лучше, если они не станут привлекать к себе излишнего внимания. Но прежде, чем она успела предупредить Кэти, та уже помчалась через весь холл к Иэну:
        — Привет, лэрд! Я так рада, что ты вернулся! Тетя Мойда сказала, что ты уехал искать какой-то голубой вереск. Покажи мне его!
        — Боюсь, что не смогу,  — ответил Иэн.
        — Мы вернулись с пустыми руками,  — мрачно пробормотал герцог.
        — Как же он выглядел?  — поинтересовалась Кэти.
        — Никто, кроме его светлости герцога, этого не знает,  — сказал Иэн.  — Ты лучше спроси его!
        Кэти ждала ответа, но прежде чем герцог успел открыть рот, Беатрис, которая в это время снимала меховую накидку и клала на стул сумку и перчатки, резко заявила:
        — Ребенок должен находиться в детской!
        Из-за двери вышла Мойда. Она ощутила возникшее замешательство и отлично понимала свою вину.
        — Пойдем, Кэти!  — строго приказала она.
        — Но я хочу послушать про голубой вереск,  — захныкала малышка.  — Хэмиш говорил, что у одной маленькой девочки, которая подходила к прилавку, был горшочек с голубым вереском, но он не уверен, был ли это точно голубой вереск.
        — Что это значит?  — Герцог удивленно посмотрел на Кэти, а затем на Иэна.  — Ты слышал? Этот ребенок видел вора, укравшего вереск.
        — Чепуха,  — ответил Иэн.  — Девочка сама не понимает, что говорит. Или все-таки?.. Кэти, расскажи на еще раз. Что там была за девочка перед прилавком?
        Мойда взяла Кэти за руку и собралась уйти, но Иэн остановил ее.
        — Подождите минутку,  — сказал он.  — Так что за девочка подходила к прилавку?
        — Это мне Хэмиш рассказывал,  — объяснила Кэти.
        — Вряд ли этому следует придавать особое значение,  — сказала Мойда.  — Хэмиш говорил, что к прилавку подходила какая-то девочка и у нее в руках был горшочек с вереском. Вот и все. Кэти спросила, какого цвета был вереск, и Хэмиш ответил, что его не было видно, но, возможно, что голубой.
        — Мой голубой вереск!  — воскликнул герцог.  — Ну, отвечайте, быстро, как выглядел вор?
        — Это Хэмиш видел, а не Кэти,  — терпеливо объяснил ему Иэн.  — Где же Хэмиш?
        Мойда не ответила. Она прошла через холл к двери, из которой выходила Кэти. На нижней ступеньке лестницы сидел Хэмиш с рогаткой в руках. Выражение его лица было таким усталым и покорным, что Мойда едва не рассмеялась.
        — Пойдем, Хэмиш! Ты слышал, что тебя хотят спросить о девочке с горшочком вереска.
        — Я не собираюсь с ним разговаривать,  — ответил мальчик.
        — Хватит упираться,  — заявила ему Мойда.
        — Я не упираюсь. Папа говорил, что одно из главных правил войны — «не сообщать врагу лишних сведений».
        — Но вы же не ведете войну из-за вереска!
        — В чем тут дело?  — вмешалась в разговор Беатрис.
        Она направилась вслед за Мойдой и сейчас стояла в коридоре. Услышав голос Беатрис, Хэмиш обернулся и долго разглядывал ее огромными, немигающими глазами. Беатрис прошла мимо Мойды, всем своим видом выражая презрение, которое было понятно и без всяких слов. Затем неожиданно протянула Хэмишу руку.
        — Ты уже большой мальчик,  — сказала она.  — Мне кажется, ты знаешь что-то такое, что все хотят услышать. Твой рассказ может оказаться очень полезным и важным.
        Беатрис говорила с мальчиком таким хитрым и притворно серьезным тоном, устоять перед которым Хэмиш, очевидно, не смог. Как всегда, Беатрис добилась того, чего хотела. Мальчик протянул руку и схватил ее ладонь. Беатрис помогла ему подняться на ноги.
        — Это твоя рогатка?  — с деланым интересом спросила она.  — Помню, мой сын в детстве очень хорошо стрелял из рогатки.
        — Я могу выстрелить из нее на несколько миль,  — хвастливо заявил Хэмиш.
        — Ничуть не сомневаюсь,  — сказала Беатрис и повела мальчика обратно в холл. Мойда, ощущая неловкость, последовала за ними.
        — Я всегда верила в совпадения,  — заметила Беатрис, подойдя к Иэну и герцогу.  — У меня есть предчувствие, что этот ребенок сообщит нам нечто такое, что нам всем хочется услышать. Но зачем нам выслушивать интересную историю, стоя на сквозняке. Давайте перейдем в библиотеку.
        — Мне не хочется напрасно тратить время,  — пробормотал герцог.
        — Слушать кого-то сидя, займет не больше времени, чем слушать стоя,  — возразила Беатрис.  — Пойдем, Арчи!
        С этими словами она направилась в библиотеку, все так же держа Хэмиша за руку. Герцог последовал за ней. Иэн повернулся к Мойде:
        — Мальчик в самом деле что-то знает?
        — Понятия не имею,  — возмущенно откликнулась Мойда.
        Улыбка Иэна была просто обезоруживающей.
        — Не сердитесь. Знали бы вы, какое отвратительное выдалось у нас утро. Если голубой вереск герцога не будет найден, мы скоро все сойдем с ума!

        Глава 8

        Направляясь в библиотеку и крепко при этом держа Хэмиша за руку, Беатрис думала о том, что сыта по горло заботами Арчи. Тем не менее, поскольку она была женщиной властной и самолюбивой, ей нравилось помогать людям с более слабым характером, тем, кто оказывался не способен постоять за себя. Поэтому Беатрис и уделяла проблемам герцога больше внимания, чем следовало.
        Беатрис не терпелось заняться обустройством замка, не терпелось выселить из него Мойду Макдональд с детьми, но вместо этого она оказалась вовлечена в поиски какого-то дурацкого горшочка с голубым вереском.
        — С меня хватит!  — заявила она себе утром, сидя в неуютной, уродливо обставленной гостиной в Бенюре, слушая, как герцог изводит Дугласа Струтера расспросами о том, что тот делал накануне.
        Молодой американец удивился столь раннему визиту. Не успел он доесть завтрак, как к парадной двери неожиданно подъехала машина, в которой сидели Беатрис, герцог и Иэн. Однако мистера Струтера привел в замешательство отнюдь не тот факт, что в столь странный час они нашли его в столовой. Он с радостью объяснил гостям, что с самого раннего утра играл в покер.
        Очевидно, при этом он не раз прикладывался к рюмке, о чем свидетельствовали мешки под глазами и хриплый голос. Беатрис, отрицательно относившаяся к алкоголю, обратилась к своему соотечественнику с резкими нотками в голосе. Иэн знал, что с ее стороны это признак явного неодобрения.
        Заметив выражение лица герцога, изумленного тем, как одет американец, Иэн еле сдержал улыбку. Струтер знал, что в Шотландии принято носить юбку-килт; на нем была твидовая в крупную клетку. Она тесно облегала его массивные бедра и топорщилась, наподобие балетной пачки, а кроме того, была по меньшей мере на три дюйма длиннее, чем нужно, отчего он выглядел, как будто переоделся женщиной. Вместо пиджака на нем была ветровка, а на ногах — летные ботинки с шерстяной окантовкой.
        Светло-голубые глаза герцога, казалось, чуть не вылезли из орбит, когда американец обменялся с гостями рукопожатиями. Арчи поспешно отвел взгляд и разговаривал со Струтером, упорно глядя по сторонам, но только не на хозяина дома.
        — Заехал представить вам своего кузена — бригадира Маккрэггана,  — сказал он.  — Он только что прибыл в Скейг со своей матерью, миссис Маккрэгган.
        — Весьма рад с вами познакомиться,  — сердечно произнес Дуглас Струтер.  — Позавтракаете со мной или уже поздно?
        — Спасибо, но уже поздно,  — быстро ответил Иэн.
        — А как насчет чашечки кофе?  — предложил американец, но гости снова отказались.
        В комнате воцарилось напряженное молчание. Иэн прочистил горло. Герцог взглянул на него и понял, что это сигнал к действию.
        — Интересно, где вы были вчера…  — начал герцог.
        — Вчера?  — переспросил американец.  — Дайте подумать. Я рано позавтракал — помню, как спустился вниз и сам удивился, что еще так рано. Я ел один, так как мои гости завтракали в своих комнатах.
        — Да, да,  — сказал герцог с легким вызовом в голосе.  — Меня больше интересует, что было днем.
        — Днем?  — медленно переспросил Дуглас Струтер.  — Утром мы пошли поохотиться, затем вернулись к ленчу. Собирались вернуться раньше, но опоздали и только к двум часам сели…
        — Нет, нет,  — перебил герцог.  — Послеобеденный чай.
        — Нууу…  — протянул американец,  — ну и вопрос вы мне задали, герцог. Я не пью чай.
        — Четыре, пять… шесть часов,  — настаивал герцог.
        — К чему все это?  — спросил американец.  — Меня разыскивает полиция, или в чем тут дело?
        Беатрис почувствовала, что настала пора вмешаться.
        — Герцог интересуется, может быть, вы были где-нибудь в окрестностях замка,  — сказала она.
        — А в чем дело?
        Вопрос был задан прямо в лоб. Возможно, американец и не отличался большой сообразительностью, но к этому времени он понял: что-то замышляется, и уже собрался осудить манеру герцога.
        — У нас есть причины полагать, что приблизительно в это время неподалеку находились воры,  — объяснил Иэн.  — Мы подумали, может, вы кого-нибудь видели.
        — Воры!  — воскликнул американец.  — А что они украли?
        — Мой…  — начал было герцог, но в этот момент одновременно заговорили Беатрис и Иэн:
        — Ничего… ничего особенно важного. Мы просто слышали, что они здесь были, и поэтому стараемся собрать всю необходимую информацию.
        Осознав, что чуть было не проболтался, герцог внезапно откинулся в кресле; он выглядел виноватым и явно чувствовал себя не в своей тарелке.
        — Что-то мне это не нравится,  — пробурчал американец.
        Он поднялся, прошел через комнату и взял пачку «Честерфильда». Его непомерно длинный килт колыхался при каждом его шаге, а из-за тяжелых летных ботинок создавалось впечатление, будто он актер из русского комического театра.
        — Давайте во всем разберемся,  — сказал он, предлагая гостям сигареты.  — Вы сказали, что ничего не пропало?
        — Ничего ценного,  — твердо произнес Иэн.
        — Для меня это очень ценно,  — запротестовал герцог.
        — Что же это?  — поинтересовался американец.
        — Это исключительно личное дело,  — ответил Иэн.  — Мы не можем слишком много об этом распространяться. Просто думали, что вы что-то знаете и можете нам помочь.
        — Как же я вам помогу, если вы не говорите мне, в чем дело?  — озадаченно спросил американец.
        — Где вы были вчера вечером между четырьмя и шестью часами?  — грозно осведомился герцог.
        — С какой стати, черт возьми, я обязан вам отвечать,  — сказал американец,  — если вы что-то утаиваете?
        Он уставился на герцога, и внезапно в его глазах промелькнуло подозрение.
        — Вы, случайно, не намекаете на то, что я вор?  — спросил он.
        — Нет! Конечно же, нет!  — поспешил заверить его Иэн, прежде чем герцог что-либо ответил.  — Такое нам и в голову не пришло бы. Нам просто нужна ваша помощь. К величайшему сожалению, мы не можем сказать вам, что именно пропало, но кое-что все же исчезло. Вы не заметили каких-либо подозрительных личностей?
        — Мне в Шотландии куча людей кажется подозрительными,  — ответил американец,  — но это вовсе не значит, что все они воры или у них находится таинственное нечто, украденное у герцога.
        — Где вы были между четырьмя и шестью часами?  — громогласно повторил герцог.
        Американец долго смотрел на него, затем медленно, чеканя каждое слово, ответил:
        — Это мое личное дело.
        Визитерам не оставалось ничего другого, кроме как уйти. Иэн пытался загладить конфликт, а Беатрис решила пустить в ход все свое очарование и пригласила Струтера на обед; ее приглашение было встречено решительным отказом.
        Они покинули Бенюр подобно школьникам, получившим хорошую порку в кабинете директора. Ничего так и не выяснилось. Очевидно, они показались Дугласу Струтеру такими же подозрительными, как и он им.
        — Несомненно, он и есть вор,  — сказал герцог, когда они садились в машину.  — Почему же мы уезжаем?
        — Ты ничего не добьешься, если будешь обвинять его в воровстве. Разве что он узнает о пропаже твоего вереска.
        — Арчи, ты должен был доверить ведение переговоров мне,  — сказала Беатрис.  — Ты же знаешь, что американцы любят рассказывать истории не торопясь.
        — Да пошел он к черту, не могу же я весь день его выслушивать,  — кипятился герцог.
        — А разве помогло, что мы его торопили,  — возразила Беатрис.
        Они ехали по неровной, изрытой колдобинами дороге, которая вела к охотничьему домику, как вдруг герцог крикнул:
        — Стойте!
        Иэну не пришлось спрашивать, в чем дело. К ним приближался какой-то доисторический автомобиль, за рулем которого сидел человек с угрюмым лицом и в шоферской кепке.
        — Сазерленд!  — взволнованно воскликнул герцог.  — Это водитель Фрезера. Может, он что-нибудь знает.
        Иэн остановил машину. Герцог вышел и зашагал по дороге к тому месту, где водитель остановил свою древнюю колымагу, чтобы уступить им дорогу.
        — Доброе утро, Сазерленд!  — сказал герцог.
        — Доброе утро, ваша светлость,  — мрачно ответил Сазерленд.
        — Хочу кое о чем тебя спросить,  — произнес герцог таким тоном, как будто собирался раскрыть государственную тайну.
        — Да, ваша светлость.
        Герцог оглянулся через плечо, словно боялся, что его подслушивают.
        — Брал ли мистер Струтер машину вчера между четырьмя и шестью часами пополудни?
        Сазерленд почесал подбородок.
        — Между четырьмя и шестью?  — задумчиво повторил он.  — В последнее время у меня очень плохо с памятью, ваша светлость.
        Герцог понял, что это была просьба, и, порывшись в нескольких карманах своего твидового пиджака, извлек из нагрудного кармана потрепанную банкноту в десять шиллингов, аккуратно держа ее двумя пальцами. В глазах Сазерленда внезапно появился проблеск ума.
        — Нет, ваша светлость. Мистер Струтер никуда не ездил в машине. Они со старым Дональдом стреляли по мишени на холме. Дональд говорит, что никто не стреляет из ружья хуже Струтера.
        — Это было точно в шесть часов или позже?  — настаивал герцог; в его голосе сквозило отчаяние.
        — Да, ваша светлость, около семи часов он возвращался к своему дому, я видел его собственными глазами. Этот его странный килт ни с чем не перепутаешь — на настоящий вообще не похож.
        — Спасибо, Сазерленд. Это все, что я хотел узнать,  — сказал герцог. На мгновение он задумался, затем убрал десятишиллинговую банкноту в нагрудный карман.  — Все, что я хотел узнать,  — повторил он и отвернулся, абсолютно не обращая внимания на разочарованное выражение лица Сазерленда.
        Когда он вернулся в машину, у Беатрис и Иэна не было необходимости его расспрашивать. Достаточно было посмотреть на печально отвисшие светлые усы герцога. Просто абсурдно жалеть его, подумала Беатрис. И все же ее не оставляла надежда на то, что голубой вереск найдется.
        Различные увлечения герцога — а за те годы, что Беатрис знала его, их было много — остальным людям казались чрезвычайно скучными и по тем или иным причинам утомительными. И все же Беатрис знала — это из-за того, что в жизни герцога нет абсолютно никаких привязанностей. Он увлекался самыми необычными вещами, и пока интерес сохранялся, он вкладывал в них всю свою душу.
        Когда Беатрис познакомилась с ним, герцог был еще молод, но уже и тогда он казался ей каким-то жалким. Вот почему, хотя в душе она немного и презирала Арчи, инстинктивно испытывала к нему материнские чувства и старалась защищать от последствий его же собственных увлечений.
        Отец Арчи был деспотом во времена, когда герцоги обладали властью и авторитетом, отчего на них смотрели одновременно с благоговейным страхом и уважением. Тем не менее он исполнял свои обязанности в столь суровой манере, что даже те, кто получал от него подарки, принимали их с неохотой.
        Его жена, мать Арчи, была красавицей и полной дурой. Ей нравилось быть герцогиней, и единственной вещью в жизни, которую она любила, было се красивое личико. Она порхала по жизни как бабочка.
        У нее было все, что она хотела,  — лесть, поклонение, успех в обществе и внимание молодых людей. Много времени она проводила в Лондоне, в Аркрэ-Хаус, где, стоя на верху длинной мраморной лестницы, встречала и провожала сотни именитых гостей.
        Фотографировалась она всегда исключительно в вечернем платье, тиаре и бриллиантовом колье. Саржан написал ее портрет в этих же драгоценностях, а в газетах во время каждого открытия сессии парламента или когда герцогиня посещала королевский двор, появлялось их подробное описание. Дети ее не интересовали, и, произведя на свет наследника, она отказалась снова стать матерью. Иногда она даже забывала о существовании своего единственного сына.
        Его портрет тоже писал Саржан, и эта картина висела в галерее рядом с портретами предков. В детстве об Арчи заботились няньки; а когда он учился в Итоне и приезжал домой на каникулы, за ним присматривал домашний учитель.
        Он всегда производил впечатление одинокого человека, даже в самой веселой и шумной компании. И, как у многих одиноких людей, у него была дурная привычка появляться в самый неподходящий момент и снова исчезать, прежде чем его присутствие кто-либо обнаружит.
        Приезжая в Лондон, герцог заглядывал к Беатрис.
        — Арчи, почему ты не сообщил мне о своем приезде?  — спрашивала она, если тот заходил в ее квартиру на Гровнэр-сквер в неподходящее время, когда у нее было собрание комитета или женский ужин.
        — Не хочу вам надоедать,  — обычно извинялся герцог.  — Просто зашел узнать, все ли у вас в порядке.
        — Сегодня вечером я приглашена на ужин,  — отвечала Беатрис.  — Как насчет завтра? Поужинаешь со мной, Арчи? Я пригласила нескольких человек, которые тебе наверняка понравятся.
        — Не уверен,  — говорил герцог.  — Сообщу позже.
        Со временем Беатрис поняла, что это его способ отказываться от приглашения, потому что всегда ей приходило послание: «Герцог Аркрэ сожалеет…»
        Беатрис не имела представления о том, чем Арчи занимался в Лондоне или кто его друзья. Она знала, что он посещал свой клуб, иногда она встречала людей, которые видели его в самых неожиданных местах, таких как парк Баттерси или Британский музей. В любом случае его действия были такими же загадочными, как и его прибытие, и иногда утром она звонила в Аркрэ-Хаус, и ей сообщали, что герцог отбыл обратно в Шотландию.
        — Пора тебе жениться, Арчи,  — однажды сказала ему Беатрис.
        — Увы, никого нет на примете,  — ответил он.
        — Это исправимо,  — возразила Беатрис.
        Все женщины обожают устраивать чужую личную жизнь, и Беатрис не была исключением.
        Но герцог лишь отрицательно покачал головой.
        — Даже не знаю, о чем говорить с женщинами,  — заявил он.  — Да и вообще, я слишком занят. Осушаю болота вокруг поместья.
        Беатрис с трудом подавила смешок:
        — Будет лучше, если за тобой будет присматривать герцогиня. К тому же, Арчи, тебе ведь нужен наследник.
        — К чему такая спешка?  — выпалил герцог.  — Признаюсь, дети меня не особенно-то интересуют.
        Когда он приезжал в Лондон, Беатрис старалась представить его некоторым привлекательным девушкам, но Арчи лишь бессмысленно смотрел на них своими голубыми, водянистыми глазами и, к величайшему удивлению Беатрис, бывал к ним чрезвычайно критичен.
        — И это, по-твоему, красавица? Интересно, что ты в ней нашла?  — отозвался он об одной из девушек.  — Слишком длинный нос. Слишком короткие ноги.
        — Но, Арчи, она ведь так хороша собой! Из очень хорошей семьи,  — настаивала Беатрис.
        — Она будет плохо смотреться в тиаре,  — ответил герцог.
        Беатрис, вспомнив портреты последней герцогини, внезапно осознала, что Арчи сравнивал всех девушек со своей матерью. Это красивое, но глупое лицо стало для него эталоном внешности будущей избранницы.
        Беатрис с ужасом поняла, что сейчас мало кто из девушек может тягаться с величественной красотой матери Арчи. В ее времена красивые женщины были высокими пышнотелыми блондинками с тонкой талией и большим бюстом, подобно обнаженным красавицам с картин Рубенса.
        Ни одна из девушек не смогла бы носить тиару с величавой грацией Гвендолен, герцогини Аркрэ, ни у кого не было шеи по-лебединому длинной для знаменитого фамильного колье, и уж никто не мог похвастаться пышной грудью, способной поддерживать многочисленные нитки жемчуга.
        Беатрис была достаточно умна, чтобы осознать свое поражение; она перестала знакомить герцога с девушками и из чувства жалости выслушивала его бесконечные рассказы об осушении болот вокруг его замка. Арчи всегда напоминал ей спаниеля, которого оставили на холоде, отчего ей всегда хотелось заботиться о нем и опекать больше, чем собственного сына.
        Они возвращались из Бенюра в молчании. Хотя герцог и надеялся найти голубой вереск у Дугласа Струтера, Беатрис сразу же решила, что, каким бы заядлым садоводом ни был его отец, вряд ли этот американец пошел бы на кражу драгоценного растения у Аркрэ. Как только она его увидела, то сразу же поняла, что это за тип.
        Дуглас Струтер был из той породы американцев, кому во что бы то ни стало хотелось сократить дистанцию в социальном положении между собой и представителями высшего света. Он арендовал охотничьи угодья, потому что считал, что так надо. Интересовался он исключительно собой и стремился показать своим друзьям, что он заядлый охотник. Воровство явно не входило в его намерения.
        Струтер разозлился, подумав, что герцог выставляет его дураком. Но когда, успокоившись, он еще раз обдумал ситуацию, то решил забыть свои оскорбленные чувства и подружиться с ними. Ему нравилось рассказывать своим друзьям, впервые приехавшим в Бенюр, о «своем друге, герцоге Аркрэ». Нет ничего страшного в том, что американца временно обидели, решила Беатрис. Но вереск все равно не найден, и теперь надо подумать, где же его искать.
        Иэн оставил все мысли об этой пропаже. Он размышлял об утреннем споре с Мойдой и даже пожалел, что не привел несколько весьма убедительных доводов. Забавно, когда Мойда спорила, ее глаза, казалось, становились все больше и больше, а золотые крапинки в них — все заметнее. Иэну понравилось спорить с ней о международном положении, но нельзя было сказать, что он одержал победу.
        Мойда оказалась достойным противником. С трудом верилось, что в ее темноволосой головке может скрываться столько знаний. Из своего опыта Иэн знал, что красивые женщины обычно глупы, а умные почти все страхолюдины. Глядя на Мойду, нельзя было не восхищаться ее внешностью, но для того, кто разговаривал с ней, красота девушки отступала на второй план, уступая место уму и проницательности.
        Интересно, подумал Иэн, какова она, когда влюблена? Мягкая, нежная и привязчивая? Или, наоборот, властная и взбалмошная? Внезапно ему захотелось увидеть ее глаза, темные и полные страстной истомы, и приоткрытые в ожидании поцелуя губы.
        Вздрогнув, он поднялся с места. Они вернулись в Скейг; бог знает, куда могли увести его мысли.
        Войдя в холл и снимая с себя меха, Беатрис поначалу не вслушивалась в болтовню Кэти; она собиралась сделать Мойде какое-нибудь язвительное замечание за то, что та позволяла детям бегать по дому, как будто он их собственный.
        Беатрис вспомнила, что так и не поговорила со сквоттерами, и проблемы герцога отошли на второй план. Затем, услышав, как Кэти рассказывает о том, что видел Хэмиш, а Мойда пытается уговорить Хэмиша рассказать о том, что тот знает, Беатрис волей-неволей начала принимать участие в происходящем.
        Ей всегда требовалось сунуть свой нос в любое дело, каково бы оно ни было. Она играла исключительно главные роли, даже если драма не стоила и выеденного яйца. Жизнь Беатрис рассматривала как спектакль, в котором она монополизировала центральное место, не обращая внимания на остальных. Этому способствовала ее железная воля, властный характер и поразительное жизнелюбие.
        В большинстве случаев людям было либо слишком трудно, либо слишком утомительно противостоять Беатрис. Те, кто считали ее невыносимой, просто исчезали из ее жизни и игнорировали ее; она же просто-напросто не задумывалась об их существовании.
        Несмотря на ее утонченную, женственную внешность, Беатрис следовало родиться мужчиной. Из нее получился бы проницательный, успешный бизнесмен. Она хотела командовать и держать все под контролем, но, будучи женщиной, старалась наилучшим образом использовать имеющуюся у нее власть.
        Ведя Хэмиша за руку в библиотеку, Беатрис была само очарование. Она была в центре внимания. Ей удалось побороть враждебность Хэмиша. Все остальные покорно, как овцы, следовали за ней.
        Она села на диван и, пока остальные собирались в комнату, завладела вниманием мальчика.
        — Послушай меня, Хэмиш,  — начала Беатрис,  — чего бы тебе хотелось больше всего на свете?
        — Ружье,  — быстро ответил Хэмиш.
        — Не знаю, смогу ли достать для тебя настоящее,  — ответила Беатрис,  — но думаю, что найду двуствольное ружье, стреляющее пробками и деревяшками. Оно будет стрелять на большое расстояние и выглядеть точь-в-точь как настоящее. Хочешь такое?
        — Зря она старается подкупить его,  — сурово сказала Мойда Иэну.
        Она произнесла это тихо, но все присутствующие услышали ее слова. Потому что говорила Мойда с чувством, и Иэн, повернувшись к ней с улыбкой, подумал, как она красива, когда глаза ее горят, а на щеках выступил румянец. Беатрис же, казалось, не замечала никого, кроме Хэмиша.
        — Кто-нибудь будет знать, что оно не настоящее?  — спросил Хэмиш.
        — Никто, кроме тебя,  — заверила его Беатрис.
        — Тогда я согласен,  — с серьезным видом ответил мальчик и после короткой паузы добавил: — Пожалуйста…
        — Сегодня же закажем его по телефону. Послезавтра ты его получишь. Но, если я подарю тебе ружье, ты сделаешь кое-что для меня?
        Хэмиш ответил не сразу. Он был достаточно сообразителен, чтобы понять — это сделка.
        — Д… Да,  — наконец произнес он с явной неохотой.
        — Тогда расскажи мне про девочку, которая подходила к прилавку за белым вереском. Расскажи все, что сможешь вспомнить. Давай начнем с самого начала. Это было вчера днем, так ведь?
        Хэмиш утвердительно кивнул.
        — Кто еще там был?
        — Кэти. А тетя Мойда показывала людям замок.
        — Людям? Тем, у которых была маленькая девочка с горшочком вереска?
        — Да, но она не пошла в замок. Она сказала, что устала, и ее мама разрешила ей поиграть на улице, пока они не вернутся с экскурсии.
        — Теперь я вспомнила,  — воскликнула Кэти,  — потому что она дала мне шесть пенсов за девочку, а потом заставила вернуть обратно, потому что девочка не пошла в замок.
        — А что было потом?  — спросила Беатрис.
        — Девочка стояла на улице,  — ответил Хэмиш,  — она смотрела на меня и улыбалась. Но я не стал улыбаться в ответ.
        — Почему же?  — удивилась Беатрис.
        — Потому что она девчонка,  — объяснил Хэмиш.
        — Понятно!  — серьезно произнесла Беатрис.  — У нее было что-нибудь в руках?
        — Нет,  — ответил Хэмиш,  — но потом она залезла в машину.
        — И еще долго не могла открыть дверь,  — презрительно сказала Кэти.  — Она была больше меня, но у нее долго не получалось. А вот я умею открывать дверь в машине, правда, тетя Мойда?
        — Конечно, дорогая,  — ответила Мойда.
        — Она открыла дверь,  — сказала Беатрис.  — А что она сделала потом?
        — Вернулась к прилавку с горшочком вереска в руках и леденцом на палочке,  — сообщил Хэмиш.  — Она сосала леденец, чтобы и мне захотелось.
        — Ты разговаривал с ней?  — спросила Беатрис.
        Хэмиш покачал головой.
        — Леденец был красный,  — вмешалась Кэти,  — она отдала бы его тебе, если бы ты с ней заговорил.
        Хэмиш ничего не ответил. Он разглядывал оленьи рога над каменной полкой, и Беатрис заметила, что он считает на них отростки. Ага, значит, внимание мальчонки рассеялось, и она поспешила сказать:
        — Кроме ружья, я закажу для тебя красных леденцов, но ты еще не закончил свою историю, Хэмиш. Девочка стояла возле твоего прилавка с горшочком вереска и леденцом.
        — Да, до тех пор, пока не вышла ее мама,  — со скучающим видом произнес Хэмиш.  — С ней была еще одна тетя и какой-то дядя. Они купили яблок, а та тетя спросила: «Хочешь купить белого вереска, Берта? Было бы замечательно увезти его домой в…» — Хэмиш замешкался.  — Я не помню куда.
        — Подумай,  — умоляюще сказал герцог.
        Пока Беатрис вытягивала из мальчика детали этой истории, он стоял спиной к камину, дергая себя за усы и не сводя глаз с Хэмиша.
        — Не помню,  — упрямо повторил Хэмиш.
        — Зато я помню,  — сказала Кэти.  — Она сказала «в Глазго».
        — Нет,  — сердито возразил Хэмиш, недовольный вмешательством сестры.
        — А я говорю да,  — настаивала Кэти.  — Она сказала «Глазго», и когда дядя заплатил за яблоки, он сказал ей: «Пора ехать, до Инвернесса почти сто миль. По дороге ты начнешь жаловаться». Я подумала, что это смешно, потому что она сказала, что едет в Глазго.
        — Я не слышал, чтобы она такое говорила,  — заупрямился Хэмиш.
        — Ничего страшного,  — сказала Беатрис.  — А что там они говорили о вереске?
        — Девчонка захныкала: «Мама, хочу вереска. Хочу белого вереска». Мама ей ответила: «Хватит с тебя вереска. У тебя же его целый горшочек. Этого достаточно». А та сказала: «Он не белый. Мне нужен белый вереск, потому что он приносит счастье». Но мама не разрешила ей больше покупать вереск, а вот другая тетя купила, и затем они уехали.
        Хэмиш глубоко вздохнул, как будто он очень устал после своего рассказа.
        — Вот и все,  — сказал он.  — Так я получу ружье?
        — Непременно,  — ответила Беатрис.
        — Ты смотрел на тот вереск?  — поинтересовался герцог.  — Ты его видел? Какого он был цвета?
        — Это был просто вереск в горшочке,  — решительно ответил Хэмиш.
        — Он не был белым,  — сказала Кэти, горя желанием помочь.
        — Голубой?  — осведомился герцог.
        Все ждали ответа Хэмиша.
        — Может быть,  — неуверенно ответил мальчик.
        Герцог громко простонал.
        — Это следует выяснить,  — сказал он.  — Инвернесс и Глазго — большие города. Не зная имен, это все равно что искать иголку в стоге сена.
        — Я знаю их имена,  — тихо сказала Мойда.
        Беатрис резко повернулась и впервые посмотрела на нее:
        — Так почему же вы молчите?
        — У меня еще не было возможности что-либо сказать,  — ответила Мойда. В ее словах не было ничего грубого. Она лишь констатировала факт.
        — Скажите нам,  — начал умолять ее герцог.
        — Я хорошо помню этих людей,  — сказала Мойда.  — Вчера после обеда это была вторая группа. С утра наплыв посетителей был невелик, что удивительно, потому что обычно их бывает гораздо больше. Поэтому я обрадовалась этим людям и была к ним более внимательна, чем обычно. Там была женщина, возрастом около тридцати лет — мать той девочки, и ее сестра, немного постарше. Думаю, машину вел муж сестры. Мне почему-то показалось, что мать с дочерью гостили у этих мужчины и женщины — они были приезжими, если вы понимаете, что я имею в виду.
        — Да, продолжайте,  — сказал Иэн.
        — Вы же знаете, как трудно вспомнить все, что было сказано, если не стараешься запоминать,  — объяснила Мойда,  — но если связать вместе мои воспоминания и то, что рассказал Хэмиш, то, думаю, мать с дочерью живут в Глазго, а ее сестра с мужем — в Инвернессе или где-то в его окрестностях.
        — А как их зовут?  — осведомилась Беатрис.
        — Фамилия второй женщины и ее мужа — Стюарт,  — ответила Мойда.  — Я это узнала, потому что она сказала мне: «Мы должны снова приехать в какой-нибудь другой день, потому что мистер Стюарт хочет пофотографировать. Сегодня такой солнечный день, а мы, к сожалению, забыли фотоаппарат». Затем мистер Стюарт добавил: «Мы обязательно приедем снова, и я вас сфотографирую, мисс!» Я поблагодарила его, хотя заметила, что эти слова вызвали недовольство у жены, и она поторопила его к выходу. Думаю, из этого можно сделать вывод, что именно они живут в Инвернессе.
        — Да, конечно,  — согласился Иэн,  — они бы не смогли вскоре снова приехать сюда на день, если бы жили в Глазго. Мистер и миссис Стюарт из Инвернесса! Что ж, это уже хоть какая-то зацепка.
        — Но их же тысячи!  — сказала Беатрис.
        — Сотни,  — поправил Иэн.  — Нам нужна телефонная книга.
        — Да, да, точно,  — согласилась Беатрис.  — Мисс Мюррей и мисс Уотсон смогут позвонить из деревни.
        — То есть обзвонить всех и спросить, не они ли те самые мистер и миссис Стюарт, которые посещали замок Скейг?
        — Именно. Я прикажу им немедленно приступить к делу. Позвони в колокольчик, Иэн.
        — А про мое ружье они спросят?  — поинтересовался Хэмиш.
        — Обязательно,  — заверила его Беатрис.  — Я об этом помню. В первую очередь они позвонят по этому вопросу, а уже потом будут выяснять насчет Стюартов. На это уйдет время, ведь им придется отправиться в деревню. В самом деле, Иэн, я бы убила деда Дункана за то, что не поставил здесь телефон.
        — Ты же прекрасно знаешь, его приводила в ужас одна только мысль обо всех этих современных устройствах.
        — Они очень полезны,  — заметил герцог,  — особенно в подобных ситуациях.
        — Которые, слава богу, случаются нечасто,  — ответил Иэн.
        — Очень на это надеюсь. Вот верну голубой вереск и спрячу его под замок,  — пробормотал герцог.
        — Тебе следовало сразу так поступить,  — строго произнес Иэн,  — и не забудь, что если его найдешь, то это будет исключительно благодаря мисс Макдональд и Хэмишу.
        — Исключительно Хэмишу,  — поправила Мойда.  — Я и понятия не имела о том, что в руках у девочки был горшочек с вереском. Боюсь, что я не такая наблюдательная, как мне казалось.
        — Таких людей мало,  — с улыбкой сказал Иэн.
        — Почему никто не отвечает на звонок колокольчика?  — спросила Беатрис, поднимаясь на ноги.
        — Может, он не работает?  — решил Иэн.
        — Я сама пойду искать секретарей,  — сказала Беатрис.  — Уже, наверное, подошло время ленча.
        С этими словами она взглянула на Мойду, и та поняла, что в ее присутствии больше не нуждаются.
        — Пойдем, Хэмиш! Пойдем, Кэти!  — сказала она.
        — Не уходите,  — внезапно попросил герцог.  — Может, еще что-нибудь вспомните.
        — Мне нужно покормить детей,  — ответила Мойда.  — Если мы что-то вспомним, то сразу же вам сообщим.
        — Премного благодарен,  — сказал герцог.
        Они направились к открытой двери, и в этот момент вошла Линетт. Мойда отошла в сторону, чтобы дать ей пройти. Бросившись к Иэну, Линетт чуть было не сбила Мойду с ног.
        — Мне никто не сказал, что вы вернулись,  — сказала она.  — Думаю, это невежливо. Я все утро была здесь одна.
        — Мама сказала, что ты еще спала, когда мы уезжали,  — ответил Иэн.  — Мы постарались вернуться как можно быстрее.
        — До свидания, лэрд!  — Это Кэти махала ему рукой, стоя возле двери. Иэн помахал ей в ответ:
        — До свидания, Кэти!
        — Эти сквоттеры заняли целый этаж?  — поинтересовалась Линетт; в ее голосе слышалась колкость.
        — Мисс Макдональд и дети очень помогли в поисках голубого вереска Арчи,  — объяснил Иэн.
        — Она умница,  — сказал герцог.  — Нельзя терять время, надо найти этих людей. Вереск должен сегодня зацвести.
        — Вы хотите сказать, что мисс Макдональд знает, кто украл вереск?  — поинтересовалась Линетт.
        — Это люди, которые, вероятно, путешествовали по здешним местам,  — объяснил Иэн.  — Они посещали замок Аркрэ, заходили в комнаты, которые открыты для посетителей, затем в сад, и украли вереск из теплицы.
        — Нарушение границ частной собственности,  — сказал герцог.  — Просто возмутительно! Никакого уважения к частной жизни. Чужаки суют нос в каждый угол. Скоро даже ванну нельзя будет принять в тишине и спокойствии.
        — Вы знаете, кто это сделал, поэтому можете вернуть вереск обратно и обвинить их в воровстве?  — спросила Линетт.
        — Вначале их нужно найти,  — напомнил Иэн.
        — Да, конечно, но вы же знаете их фамилию.
        — Стюарт. Они из Инвернесса. Но там наверняка множество Стюартов. Это очень распространенная фамилия.
        — Понятно. Так у вас нет точного адреса?
        — К сожалению, нет,  — ответил Иэн.
        Он заметил, что Линетт задавала глупые вопросы. Но она так мило выглядела, синий костюм красиво оттенял ее светлую кожу, и он почувствовал — не важно, что она говорит, ведь ее глаза блестят, а губы так и манят к себе.
        — Она просто умница,  — повторил герцог.
        На мгновение Иэн подумал, что его слова относятся к Линетт, но затем понял — герцог все еще говорит о Мойде. Он снова вспомнил их спор на берегу реки этим утром и улыбнулся своим воспоминаниям.
        Да Мойда, несомненно, умна, но вместе с тем так не права во многих вопросах. Иэн надеялся, что сможет убедить ее в правоте своей точки зрения.

        Глава 9

        — Извините, вы миссис Стюарт?
        — Да, это я.
        Пожилая женщина с удивлением взглянула на обратившегося к ней миловидного молодого человека и на большую машину, стоящую у ворот, из окна которой глядело несколько любопытных лиц.
        — А вы со своим мужем, случайно, не ездили на север во вторник и не посещали замок Аркрэ?
        — Замок Аркрэ?  — Вид у женщины был растерянный.  — Я о таком месте вообще не слыхала, а мой муж уже пятнадцать лет как на том свете.
        — Тогда прошу извинить меня за беспокойство, мадам. Доброе утро.
        Иэн вежливо снял шляпу, повернулся и быстро зашагал по маленькому садику перед домом, громко захлопнул за собой калитку и сел в машину.
        — Снова не повезло,  — сказал он.  — Теперь твоя очередь, Арчи.
        — Много еще?  — простонал герцог.
        На заднем сиденье, с детьми по обеим сторонам, сидела Мойда. Она взглянула на машинописные листы с фамилиями и адресами.
        — Двадцать один,  — объявила она.
        — Это же невозможно!  — воскликнул Иэн.  — Вы ошиблись. Мы уже объехали по меньшей мере пятьдесят домов, а всего их пятьдесят три.
        — Мы объехали тридцать два,  — возразила Мойда.
        — Я скоро объявлю забастовку,  — сказал Иэн.  — Просто не верится, что столько людей носит фамилию Стюарт.
        — Нельзя отчаиваться, старина,  — бодро произнес Иэн.  — У одного из них мой голубой вереск.
        — Ну как ты не можешь понять,  — объяснил Иэн.  — Мойда решила, что их фамилия Стюарт, но она могла и ослышаться.
        — Я твердо уверена, что фамилия именно Стюарт,  — настойчиво произнесла Мойда.
        Вид у нее был обеспокоенный. А что, если они объедут оставшиеся двадцать один дом, а вереск так и не найдется?
        — Куда теперь?  — покорно спросил Иэн.
        — 148-А, Юнион-стрит,  — ответила Мойда.  — Может, это и будет счастливый адрес.
        Иэн повернул машину, и они направились обратно к городу. Они пересекли мост из красного песчаника через реку Несс и подъехали к оживленному торговому центру. Проезжая мимо знаменитого магазина Макферсона, торгующего оружием и рыболовными снастями, Иэн решил было остановиться, чтобы купить мух для ловли лосося, но затем передумал. Чем скорее они покончат с этим делом, тем лучше. Жизнь будет просто невыносима до тех пор, пока герцог не получит обратно свой голубой вереск.
        Весь предыдущий вечер секретари Беатрис обзванивали всех Стюартов, указанных в телефонном справочнике, но все безрезультатно. Затем из списка избирателей и благодаря помощи издателей перечня улиц им удалось составить список всех остальных Стюартов, живущих в Инвернессе.
        Они посовещались, как лучше с этими Стюартами связаться. Иэн предложил послать им всем по заранее оплаченной телеграмме, но от этого способа пришлось отказаться на том основании, что похититель вереска не захочет в этом признаться; от одного только вопроса о посещении замка Аркрэ у него возникнут подозрения, и он не скажет правду.
        — У нас есть только один выход,  — наконец решил Иэн.  — Нам придется заглянуть в каждый дом.
        — Хорошая идея,  — одобрил герцог.  — Каковы шансы напасть на тех самых Стюартов с первого раза?
        — Приблизительно миллион к одному,  — ответил Иэн, но когда увидел список из пятидесяти трех Стюартов, простонал и добавил еще один миллион.
        Герцог прибыл в Скейг задолго до того, как все собрались или даже закончили свой завтрак. Было решено, что с ним поедут Иэн, Хэмиш и Кэти. Дети были уверены, что смогут узнать ту маленькую девочку, если вновь увидят ее. Мойда, в свою очередь, пообещала, что обязательно узнает взрослых.
        Герцог, не желая столкнуться с трудностями лицом к лицу в одиночку, хотел, чтобы с ними поехали Беатрис и Линетт, но Беатрис наотрез отказалась.
        — У меня слишком много дел здесь, Арчи,  — сказала она.  — Кроме того, сомневаюсь, что смогу оказать вам помощь, а Линетт будет очень скучно, и она наверняка устанет.
        Линетт согласилась с решением Беатрис, хотя в глубине души ей не нравилось, что Иэн слишком увлекся проблемой герцога. Его общение с Мойдой и детьми просто выводило ее из себя, но у нее хватило ума не подавать виду.
        Мойда была ей крайне неприятна, мысленно Линетт называла ее не иначе как «эта наглая сквоттерша». Никто в ее присутствии не упоминал о красоте Мойды, но от внимания Линетт это не укрылось. Хотя она сказала себе, что нисколько не ревнует Иэна, но все же считала, что чем меньше он видит женщин моложе пятидесяти, тем лучше.
        После обеда ей удалось остаться наедине с Иэном, уведя его от Беатрис и герцога в одну из гостиных на первом этаже.
        — Давай немного побудем вместе,  — с очевидным умыслом произнесла она.  — Я устала от разговоров о голубом вереске и всего, что с ним связано.
        Иэн знал, что ей нужно.
        — Мы поговорим о тебе, дорогая,  — с деланым чувством произнес он, заключая ее в объятия.
        — О нас,  — поправила его Линетт.  — О тебе и обо мне.
        — Мы единое целое,  — улыбнулся Иэн, прижимаясь щекой к ее щеке.
        Но даже произнося эти слова, он понимал, как они неискренни. Его соединяла с Линетт только их любовь; во всем остальном они были далеки друг от друга. Но он любил ее! Любил ее прекрасное лицо, изящный вздернутый носик и красиво изогнутые губы.
        — Поцелуй меня,  — приказал он,  — поцелуй меня, чтобы я тебе поверил.
        Линетт приблизила свои губы к его губам. На мгновение Иэн взглянул на нее и затем жадно накрыл ее рот своим. Он знал, что ему было от нее нужно, и, опасаясь, что она не сможет или не захочет дать это ему, он намеревался в случае необходимости взять это силой. И все же, спрашивал он себя, чего же именно он хочет? Как он объяснит Линетт ту страсть, что неожиданно поселилась в глубине его сердца?

        Через час, когда они вернулись в библиотеку, на щеках Линетт выступил румянец, а глаза светились подобно звездам. На этот раз Иэн напомнил ей, что следует быть благовоспитанными и вернуться к «цивилизации».
        На самом деле, как бы Линетт ни возражала против этого, Иэн действительно был заинтересован в поисках пропавшего растения герцога. К подобным вещам он относился с чувством юмора, и пусть даже он будет жаловаться после безрезультатного посещения тридцати двух домов, в нем проснулся охотничий инстинкт. Он был готов куда угодно ехать и что угодно делать, только не признать поражение.
        Мойда тоже склонялась к такому мнению. Как и у Беатрис, герцог вызывал у нее материнские чувства. Одна только мысль о его проблеме заставляла ее волноваться и задумываться о том, правильно ли она расслышала фамилию этих людей. Поначалу Мойда была твердо уверена, что не ошиблась, но — это часто случается в ситуациях неопределенности — в конце концов засомневалась.
        — Я уверена, что их фамилия Стюарт,  — бормотала Мойда, и Кэти, видя ее беспокойство, взяла ее за руку.
        Для детей это было большое приключение. Хэмишу было трудно продолжать свою войну с Иэном, когда они ехали в роскошной машине, во время остановок ели мороженое и пили газированную воду и наслаждались этой поездкой в Инвернесс — подобное развлечение племянники Мойды могли позволить себе лишь раз в году.
        — Как насчет еще одной порции мороженого?
        — Мы должны зайти еще как минимум в два дома, прежде чем Хэмиш и Кэти получат еще порцию.
        Услышав разрешение, пусть даже отсроченное, Хэмиш и Кэти радостно загалдели. Хэмиш не был единственным, кому было трудно все время помнить о своем высокомерии. Посетив в то утро с десяток домов, Иэн начал обращаться к Мойде по имени, и она даже перестала возражать. Он развлекал детей и периодически делал остановки, чтобы поесть и немного размяться, что расположило к нему Мойду вопреки ее намерениям держаться враждебно.
        Она весело смеялась и непринужденно болтала с Иэном, как будто знала его всю жизнь; как только стена между ними рухнула, было уже невозможно воздвигнуть ее снова.
        — Вы — как придирчивый начальник, Мойда,  — решил Иэн.  — Что скажете, дети? Давайте будем звать ее «тетя Начальник» вместо «тетя Мойда»!
        — Нет,  — ответила Кэти,  — ты не должен обижать тетю Мойду, потому что мы ее очень любим.
        — Нисколько не сомневаюсь,  — сказал Иэн, и на этот раз его слова прозвучали серьезно.
        Герцог смотрел из окна машины на номера домов.
        — 138!  — сообщил он.  — Значит, нам уже недалеко. Стоп! Вот здесь, справа.
        — Твоя очередь спрашивать, Арчи,  — напомнил Иэн,  — и не пугай их. Женщина, с которой ты в прошлый раз говорил, чуть было не вызвала полицию.
        — Я подумал, что она что-то скрывает,  — мрачно ответил герцог.
        Он вышел из машины и постучал в дверь. Рядом с этим домом не было сада, и дверь вела прямо на улицу. Никто не ответил, и герцог постучал снова. Затем послышались шаги, и дверь открылась.
        У Мойды, наблюдавшей из машины, внезапно перехватило дыхание.
        — Это она! Я в этом уверена!  — сказала она Иэну.
        — Хорошо,  — ответил тот,  — выходите из машины и как следует удостоверьтесь.
        Мойда выбралась наружу, а за ней дети. Она оказалась права: герцог сейчас разговаривал с той самой женщиной, которая называла своего мужа «мистер Стюарт».
        — Да, мы действительно посещали замок Аркрэ,  — сказала она.  — Нам очень там понравилось.
        Герцог так удивился, что она призналась, после того, как столько людей заявляли, что понятия не имеют о замке Аркрэ, что на мгновение он даже утратил дар речи. Открыв рот, он дергал себя за усы и таращился на нее.
        Женщина помолчала, а затем, поскольку герцог тоже ничего не говорил, посмотрела на Мойду, Хэмиша и Иэна, подходивших к ней от машины, и поинтересовалась:
        — Почему вы спрашиваете? В чем дело?
        — Вереск,  — сдавленным голосом ответил герцог.  — Вы взяли мой вереск.
        Подобное начало разговора не входило в их планы. Лицо женщины приняло испуганное выражение, и ее веселости как не бывало.
        — Понятия не имею, о чем вы говорите,  — сказала она.  — Полагаю, вы ошиблись адресом.
        Она собралась было захлопнуть дверь, но тут быстро вмешался Иэн; ему удалось спасти ситуацию.
        — Одну минутку, мадам. Простите за беспокойство. Мы слышали, что вы были в Аркрэ во вторник, и подумали, что вы, вероятно, сможете нам помочь.
        — Сомневаюсь,  — ответила женщина, настороженно глядя на них. Губы ее были решительно сжаты.
        — Я уверен, что вы нам поможете,  — сказал Иэн.  — В первую очередь позвольте мне вас представить. Это герцог Аркрэ, владелец замка, который вы посещали.
        Не веря своим глазам, женщина удивленно уставилась на него. Дергающий свои усы Арчи, который от волнения казался еще более нерешительным и незначительным, чем обычно, не слишком соответствовал представлениям о шотландском герцоге, но Иэн не дал своей собеседнице времени на размышления.
        — Я — бригадир Маккрэгган,  — представился он.  — Владелец замка Скейг, который вы осматривали после посещения Аркрэ. Это мисс Макдональд, она проводила экскурсию — вы ее, конечно же, помните.
        — Кажется, да,  — с неохотой ответила женщина.
        — Ситуация такова,  — сказал Иэн,  — и я уверен, что вы простите меня за откровенность. С вами была маленькая девочка — мисс Макдональд решила, что это ваша племянница. Когда вы приехали в Скейг, у нее в руках был горшочек с вереском. Мы подумали, что она, возможно, по чистой случайности взяла его из теплицы в Аркрэ.
        Миссис Стюарт была готова наотрез опровергнуть сказанное, но Иэн опередил ее:
        — Не торопитесь ничего говорить. Видите ли, в обычном случае не было бы ничего страшного в том, если бы ваша племянница взяла хоть полдюжины горшочков с вереском из теплицы. Обычно герцог только рад, когда кто-то после посещения его замка берет сувенир — ему это только льстит.
        Иэн заметил, как герцог озадаченно нахмурился, но он немного заслонил его, чтобы миссис Стюарт ничего не заподозрила.
        — Но к великому несчастью, во вторник ваша племянница взяла не простой горшочек с вереском, который герцог сам с радостью подарил бы ей, а особое растение, которое на следующей неделе должно быть представлено на выставке цветов — вы, конечно же, о ней слышали и наверняка собираетесь посетить.
        — Не знаю ни про какой горшочек…  — начала женщина, но Иэн снова ее перебил.
        — Понятно,  — улыбнулся он.  — Мы можем посвятить вас в нашу тайну. Нам не следует разглашать подобные вещи, но, откровенно говоря, миссис Стюарт, герцог надеется получить первый приз за самый оригинальный экспонат, если найдется тот горшочек с вереском. Мы умоляем вас о помощи — я знаю, вы же не хотите лишить герцога приза, он ведь ради этого так усердно трудился и так о нем мечтает. Это самая большая ценность для него, правда, Арчи?
        С этими словами Иэн резко пнул герцога по лодыжке. Тот в ответ простонал:
        — Еще бы! Вереск обязательно надо вернуть — без него не получу приз.
        — Вот видите, миссис Стюарт. Так что, пожалуйста, скажите, где он. Вы скажете нам, правда?
        Мольба в голосе Иэна и излучаемое им обаяние сделали свое дело. После небольшой паузы, когда она, очевидно, размышляла, как поступить — последовать инстинкту и все отрицать, или поддаться уговорам Иэна,  — миссис Стюарт наконец сдалась.
        — Ну, я не одобряю воровство,  — сказала она,  — и до тех пор, пока замок не остался далеко позади, я и не замечала, что там у девочки в руках. А затем, когда я увидела, что это лишь горшочек с вереском, то решила, что в этом нет ничего страшного. Иначе бы я заставила мистера Стюарта повернуть обратно. Клянусь, мы вернули бы пропажу в замок.
        — Ничуть не сомневаюсь,  — заверил ее Иэн.  — Как я уже говорил, исчезновение обычного вереска не доставило бы столько хлопот.
        — Это не совсем то, что можно назвать воровством, хотя некоторые, возможно, назовут именно так,  — продолжала миссис Стюарт,  — учтите, я подобные вещи не одобряю. Сувениры сувенирами, но, как я потом сказала мистеру Стюарту, горшочек все-таки стоит несколько пенсов, что бы в нем ни было посажено.
        — Послушайте, женщина…  — начал было герцог, но тут же получил от своего кузена еще один сильный удар по лодыжке.
        — Миссис Стюарт, вы очень добры, и нам не хотелось бы, чтобы вы беспокоились о моральной стороне этой проблемы. Все, что нам нужно,  — тот самый горшочек с вереском, а взамен ваша племянница получит куклу или книжку с картинками.
        — А вот это ни к чему,  — резко заявила миссис Стюарт,  — потому что, если уж на то пошло, она же не имела права брать горшочек из теплицы герцога, и она это прекрасно знала. Но когда мы это заметили, было уже поздно что-либо говорить ей, а ехать три или четыре мили обратно — это пустая трата бензина, тем более что можно нарвать сколько угодно вереска по обеим сторонам дороги.
        — Конечно, конечно,  — согласился Иэн,  — никто и не говорит, что вы должны были тратить время и бензин по такому незначительному поводу, но именно этот горшочек нужен нам для выставки цветов. Он у вас?
        — Нет, иначе я сию же минуту отдала бы его вам. Моя сестра вместе со своей дочкой уехала к себе в Глазго. Кстати, она хотела оставить горшочек здесь, но девочке очень уж понравился вереск. Он должен был вот-вот зацвести, и девочка настояла на том, чтобы взять его с собой.
        — Зацвести!  — крикнул герцог, то ли в агонии, то ли торжествующе.  — Цвет? Быстро, какого цвета?
        — Ну и вопрос вы мне задали,  — вздохнула миссис Стюарт.  — Честно говоря, я не обратила внимания. Теперь я вспоминаю, моя сестра что-то говорила мистеру Стюарту — он интересуется садоводством больше, чем я,  — она говорила: «Какой, однако, странный вереск, какого-то не такого цвета».
        — Голубой!  — воскликнул герцог.  — Он был голубой?
        — Я же вам говорю, что сама не смотрела. Спрошу мистера Стюарта, когда он придет домой. Но он вернется не раньше семи.
        — А пока скажите нам, куда ваша племянница увезла вереск,  — попросил Иэн.
        — Как куда, конечно в Глазго. Я вам говорю, они уехали вчера утренним поездом.
        — Какой у них адрес?  — осведомился Иэн, видя, что Мойда уже держит карандаш наготове.
        — Улица Уэст-Кэмпбелл, дом 292, — ответила миссис Стюарт.
        — Как фамилия вашей сестры?  — впервые вмешалась в разговор Мойда.
        — Да, конечно, вам это нужно знать, так ведь?  — сказала миссис Стюарт.  — Хотя, полагаю, я поступаю правильно, давая вам ее адрес. Конечно, она расстроится, когда вы потребуете вереск обратно. Сколько раз я ей говорила, что она избаловала свою дочку, но она говорит, что ее муж слишком строг к ребенку. Так всегда бывает, когда в семье только один ребенок, правда?
        — Обещаем вам, что ни в коем случае не расстроим вашу сестру,  — заверил ее Иэн.  — Мы просто приедем к ней и все объясним, как объяснили вам — что растение просто необходимо для участия в выставке цветов.
        Миссис Стюарт просияла.
        — Вы поедете к ней, правда же?  — спросила она.  — Это будет лучше. Я уж подумала, что вы собираетесь отправить ей письмо или телеграмму. Телеграммы — это вообще ужасно. Они напоминают о войне. «Плохие новости приходят через главные ворота»,  — часто говорила моя мать, и, клянусь вам, как только она видела разносчика телеграмм, то чуть не падала в обморок.
        — Нет, мы не будем телеграфировать,  — сказал Иэн.  — Так как ее зовут?
        — Миссис Такетт,  — ответила миссис Стюарт.  — А имя — Делия. В нашей семье было восемь детей, и все родились под звон колоколов церкви Мэри Ле Боу! Забавно, что мы обе вышли замуж за шотландцев, я и Делия. Она самая младшая.
        — Что ж, огромное вам спасибо, миссис Стюарт, за вашу помощь. Мы вам безгранично благодарны. Очень надеюсь, что вы придете на выставку цветов и увидите, как герцог будет получать приз.
        — Я тоже на это надеюсь,  — сказала миссис Стюарт.
        — Жаль, что вереск сейчас не у меня, ваша светлость.
        — Спасибо, спасибо,  — небрежно произнес герцог и направился к машине.
        Миссис Стюарт провожала их взглядом, и только немного отъехав, они позволили себе облегченно вздохнуть.
        — Мы нашли его!  — воскликнул Иэн.  — А теперь, дети, все хором: — Гип-гип-ура!
        Проходившие мимо по тротуару респектабельные жители Инвернесса изумленно таращились на машину, полную людей, которые радостно кричали без очевидной на то причины.
        — Мороженое!  — воскликнул он.  — А я бы не отказался чего-нибудь выпить.
        — Вроде как не время,  — мрачно отозвался герцог.
        Он припарковал машину на стоянке; Иэн купил детям мороженое, которое они принялись есть с великой радостью. Они зашли в гостиницу и заказали чай; герцог, с видом мученика, отказался. Устраиваясь поудобнее в большом мягком кресле, Мойда счастливо улыбалась.
        — Я была уверена, что их фамилия именно Стюарт,  — сказала она, и Иэн впервые заметил, как она волновалась из-за того, что могла ошибиться.
        — Все хорошо, что хорошо кончается,  — успокоил Мойду Иэн.
        — Черт возьми, вереск-то еще не нашли!  — воскликнул герцог.
        — Верно, пока еще нет,  — согласился Иэн.  — Я над этим и размышляю.
        — Предположим, миссис Такетт начнет все отрицать, как и миссис Стюарт намеревалась сделать, пока вы не убедили ее сказать правду,  — произнесла Мойда.
        — Заставим во всем признаться,  — взволнованно произнес герцог.  — Как она может отрицать, если сестра подтвердила?
        — Погоди, Арчи. Здесь нужна осторожность. Если ты станешь возражать миссис Такетт, она может сказать не только что у нее нет вереска, но и что она выкинула его.
        — Выкинула!  — заикаясь, произнес герцог.
        Очевидно, подобная мысль впервые пришла ему в голову.
        — Я всего лишь предупреждаю тебя,  — продолжал Иэн,  — а сейчас, я думаю, чем скорее мы доберемся в Глазго, тем лучше.
        — Но мы же не можем отправиться прямо сейчас!  — запротестовала Мойда.
        — Почему бы и нет?  — удивился Иэн.  — Будет непростительной тратой времени возвращаться в Скейг только для того, чтобы захватить одежду. Дайте подумать, Глазго примерно в ста тридцати милях отсюда. Мы должны добраться туда за четыре часа. Я дам матери телеграмму, сообщу ей, куда мы направляемся. А вы выскочите и купите все необходимое, чтобы переночевать.
        — Но я не могу… Я имею в виду…
        — Мы не можем позволить себе беспокоиться о чем-то еще, кроме дурацкого вереска Арчи. Вполне возможно, что девочке он надоест и она его выбросит или же разобьет горшочек.
        — Вода!  — воскликнул герцог. Они оба повернулись к нему.  — Вереск нужно поливать,  — объяснил он.
        — Да, конечно,  — согласился Иэн.  — Я уж было подумал, что ты теряешь сознание. Что ж, это делает нашу миссию еще более срочной. Мы должны спешить в Глазго, каких бы неудобств нам это ни стоило.
        Он вытащил из кармана несколько банкнот:
        — Это вам, Мойда. Купите себе и детям все, что вам потребуется для ночлега.
        — Но я не могу взять ваши деньги,  — запротестовала девушка.
        — Вы ведете себя слишком глупо для просвещенной молодой женщины, и вы это знаете,  — твердо произнес Иэн.  — Вам нет смысла тратить деньги, полученные за статьи, в которых вы меня оскорбляете, на это дикое приключение, в которое нас вовлек Арчи. Или мы платим, или забираем с собой детей, а вас оставляем.
        Он говорил полушутя, но Мойда почувствовала его решительность. На мгновение она заколебалась. Это противоречило ее принципам — принять деньги, пусть даже для Хэмиша и Кэти, от человека, которого считала своим врагом и чье право на наследство она пыталась оспорить.
        — Вы тоже должны поехать,  — сказал Иэн.  — Как же мы узнаем, что это те самые женщина и девочка, которые посещали Скейг, если вас не будет с нами, чтобы подтвердить это?
        — Хорошо,  — сказала Мойда, с неохотой беря банкноты.  — Но этого слишком много. Сдачу я вам верну.
        — С отчетом о том, сколько и на что вы потратили; чеки, естественно, должны прилагаться, чтобы я убедился, что вы не обманываете,  — пошутил Иэн.
        Мойда улыбнулась, но ее лицо залил румянец. Иэну пришла в голову мысль, что если бы на ее месте оказалась Линетт, она бы не только не стала возражать, но приняла бы как должное тот факт, что мужчина обязан за нее заплатить.
        «Какой неуклюжей он, наверное, меня считает»,  — подумала Мойда, и затем ей стало стыдно от того, что она беспокоиться, как о ней подумает Иэн.
        — Мы едем в Глазго?  — вдруг спросил Хэмиш.
        Мороженое было съедено, и хотя об этом еще напоминали следы вокруг рта и на кончике носа, он снова мог позволить себе задавать вопросы.
        — Верно, именно туда,  — подтвердил Иэн.  — Ты уже когда-нибудь бывал там?
        — Нет,  — ответил Хэмиш,  — но мистер Маккэй говорит, что именно туда браконьеры увозят убитых оленей. Они кормят оленьим мясом своих борзых.
        — О чем это он?  — спросил Иэн, взглянув на Мойду.
        — Ни перед чем не останавливаются,  — вмешался герцог, прежде чем Мойда успела что-либо ответить.  — Лосося им уже недостаточно. Перешли на оленей. Черт возьми.
        — Разве вы не можете их поймать?  — удивился Иэн.
        — Моих еще не трогали,  — ответил герцог,  — зато слышал, что браконьеры вовсю хозяйничают на твоих землях.
        — Вам что-нибудь об этом известно?  — спросил Иэн Мойду.
        — Никто не может ничего доказать,  — ответила она,  — но однажды утром было найдено несколько раненых оленей, а предыдущим вечером видели грузовик, ехавший по долине. Полагают, что браконьеры стреляли из автоматического оружия.
        — Но это же живодерство!  — воскликнул Иэн.  — Им не составляет труда убить дюжину оленей, которые ночью выходят на дорогу.
        — Именно это и говорил Уилли Маккэй,  — ответила Мойда.  — Но кто может их остановить? Не забывайте, что в Скейге уже полгода нет смотрителя.
        — Да, это по моей вине,  — сказал Иэн,  — но с этим нужно покончить, и если я поймаю браконьеров, то сам их пристрелю.
        — И я тоже,  — с серьезным видом ответил Хэмиш.  — Если бы у меня было ружье, я бы их пристрелил. Мистер Маккэй говорит, что нужно целиться в ноги, и тогда они не смогут убежать.
        — Вижу, ты хорошо разбираешься,  — произнес Иэн.  — Это еще одна проблема, которую мы должны решить, но давайте пока сосредоточимся на чем-то одном. Я пойду дам телеграмму матери, а вы, Мойда, идите за покупками. Сколько времени это у вас займет?
        — Десять минут,  — ответила она.  — Здесь рядом есть магазин, там я куплю все необходимое.
        В действительности они вернулись в машину только через полчаса, и тотчас отправились в путь.
        — Как вы думаете, миссис Маккрэгган станет возражать против нашей поездки?  — поинтересовалась Мойда, когда они покинули Инвернесс и поехали на юг.
        — Мама не будет против!  — весело отозвался Иэн.  — Она слишком занята обустройством замка, чтобы беспокоиться о нас. Но вот Линетт, боюсь, расстроится из-за того, что не поехала с нами.
        Мойда промолчала. Она возносила благодарственную молитву за то, что Линетт не было с ними. Линетт не скрывала своего враждебного отношения к ней, и мысль о том, чтобы несколько часов находиться в одном машине с невестой Иэна показалась Мойде невыносимой.
        — Она красавица!  — внезапно воскликнул герцог.  — Когда же свадьба?
        — Сначала нам нужно объявить о помолвке,  — ответил Иэн.  — Пока что об этом знают только родственники.
        — Подумаю о подарке.
        — Спасибо,  — сказал Иэн.  — Что угодно, только не горшочек голубого вереска.
        Хэмиш и Кэти подпрыгивали на заднем сиденье, восхищенно обсуждали то, что видели вокруг, болтали и смеялись и просили Мойду рассказывать им истории во время первой половины путешествия. Но примерно через час они утомились и задолго до их прибытия в Глазго уснули, свернувшись калачиком и прижавшись к Мойде.
        Наконец они остановились возле отеля «Сентрал», где Иэн предложил переночевать. После долгой поездки у Мойды онемели руки и ноги; на мгновение Иэн остановился в дверях, глядя на нее. А она привлекательна, подумал он, включая лампу на крыше.
        — Просыпайся, Кэти! Просыпайся, Хэмиш! Мы приехали!  — разбудила детей Мойда. Те, зевая, с полузакрытыми глазами, прошли наверх, где были уложены в кровать.
        Иэн заказал для их компании номер люкс из нескольких комнат с отдельной гостиной, в которую вела дверь из комнаты Мойды. Рядом с ее комнатой располагалась детская.
        — Я заказал ужин, а пока у вас есть время принять ванну,  — сказал он Мойде, когда она закрывала дверь в комнату детей. Как все это неофициально, подумала она, и как легко он приспосабливается к любым обстоятельствам.
        Через двадцать минут она с радостным волнением вошла в гостиную и увидела там Иэна и герцога. Много лет прошло с тех пор, когда она останавливалась в роскошном отеле; большие комнаты с высокими потолками и современные удобства создавали впечатление, будто все это — театральная постановка.
        Это было так неожиданно и так непохоже на то, что происходило в ее жизни раньше. Уже давно она так не радовалась и не смеялась так весело, как сегодня. Ей нравился герцог — он просто не мог кому-либо не нравиться. Но именно Иэн веселил всех, старался не допустить, чтобы поездка оказалась скучной.
        Мойда сама удивлялась, как она вообще могла считать его воплощением несправедливости. Он не несет ответственности за проступки своих предков, и хотя, по ее мнению, его политические взгляды были неверны, он всего лишь действовал по указке своего правительства, и ей скорее следовало направить свою критику на решения кабинета, а не на Иэна.
        Когда она зашла в комнату, Иэн поднялся со стула, и Мойда подумала, что уж слишком он привлекателен, и чем скорее все это закончится, тем лучше.
        — Я приготовил для вас коктейль,  — произнес он, очаровательно улыбаясь.  — Вы, вероятно, очень устали. Нам с Арчи следовало помочь вам уложить детей спать.
        — Их и укладывать не пришлось,  — ответила Мойда.  — Когда я их раздевала, они уже спали.
        — Сегодня у них был долгий день,  — сказал Иэн.  — И они очень хорошо себя вели.
        — Никаких хлопот,  — одобрил герцог.  — Люблю послушных детей.
        — Жаль, что ты так мало знаешь о детях,  — заявил Иэн.  — Тебе уже давно пора иметь наследника, а то и двух. Я тебе сто раз об этом говорил.
        — Я сам часто об этом задумывался,  — ответил герцог.  — Сейчас на жену нет денег.
        — Подожди, пока голубой вереск появится в продаже,  — сказал Иэн.  — Полагаю, у тебя есть формула для опыления, или что там ты собираешься сделать?
        — Пыльца хранится в сейфе,  — сообщил герцог.  — Если все будет в порядке, на следующий год смогу вырастить много. Вереск действительно должен быть голубого цвета.
        — Возвращаемся к началу,  — вздохнул Иэн.  — Если миссис Такетт не вернет голубой вереск, я не ручаюсь за себя.
        — Когда мы возьмемся за нее?  — спросила Мойда.
        — Конечно же, после ужина. Ой, но я забыл про детей.
        — Их же не обязательно брать, правда?  — поинтересовалась Мойда.
        — Нет, если мы уверены, что миссис Такетт — именно та женщина, которая нам нужна.
        — Не думаю, что здесь может быть какая-нибудь ошибка.
        — Вряд ли, и я полагаю, с нашей стороны довольно эгоистично было тащить вас с собой,  — сказал Иэн,  — но я рад, что вы с нами поехали.
        У Мойды внезапно перехватило дыхание. Интересно, почему он говорит ей подобные вещи? Несправедливо, что он такой привлекательный и обладает таким очарованием. Неудивительно, что ему доверяли сложные дипломатические миссии.
        — Было бы обидно, если бы я вдруг осталась в стороне от дел,  — пошутила Мойда.
        — Как только поужинаем, сразу поедем обрабатывать миссис Такетт. Вы можете оставить детей?
        — До утра они будут спать как убитые,  — сказала Мойда,  — но на всякий случай я попрошу горничную заглядывать к ним каждый час.
        — Надеюсь,  — ответил Иэн.  — Если же вереск отдали друзьям своих друзей, а те своим, я разрыдаюсь и буду всю ночь лить горькие слезы.
        Герцог внезапно вскочил.
        — Отдали?  — спросил он.  — Почему ты так решил?
        — Успокойся, Арчи, я всего лишь пошутил.
        — Не смешно,  — пробубнил герцог.  — Так что там насчет ужина?
        — Его уже несут,  — ответил Иэн.
        За дверью послышался звон посуды. Иэн посмотрел на Мойду и, подняв свой бокал, произнес тост:
        — За все, что мы ищем в жизни!
        Мойда улыбнулась и подняла в ответ свой бокал. Она подумала, горшочек голубого вереска символизирует собой нечто такое, что каждый из них ищет и надеется найти.

        Глава 10

        Миссис Такетт жила далеко от центра города; колеся по улицам, заполненным трамваями, Мойда поймала себя на мысли о том, что ей хотелось бы ехать бесконечно долго.
        Она подумала, что никогда раньше не была так счастлива. Она беззаботно смеялась за превосходным ужином, а когда не смеялась, то ощущала приятное волнение от споров с Иэном.
        Герцог почти не принимал участия в разговоре; он лишь изредка восклицал в своей неподражаемой манере и настаивал на том, чтобы заказать бутылку шампанского.
        — Оно придаст храбрости,  — бормотал он, и Мойда знала — он боялся, что их поиски вновь окажутся напрасными.
        Возможно, именно шампанское сделало ее такой веселой и невероятно счастливой. И все же она знала, что это было нечто другое, такое, в чем она не осмеливалась признаться даже самой себе.
        Мойда отметила про себя, что сидевший рядом с ней Иэн вел машину с поразительной ловкостью, словно это не он до ужина провел несколько утомительных часов за рулем. От его твидового пальто исходил легкий аромат, запах сигарного дыма и некая аура мужественности. Девушка никак не ожидала, что эта аура подействует на нее так сильно. Она всегда была уверена в том, что ни один мужчина, будь он друг или враг, не способен произвести на нее такое впечатление.
        Но Иэн Маккрэгган отличался от всех мужчин, которых Мойда когда-либо знала; собственно говоря, раньше ей никогда не доводилось встречать кого-либо хоть немного похожего на него. После смерти отца ей постоянно приходилось принимать участие в разного рода спорах и дискуссиях, и всякий раз, споря со своим оппонентом, Мойда ощущала странное чувство — ее охватывало возбуждение, своего рода эйфория.
        Да, подумала Мойда, это верное слово — эйфория.
        Именно эйфорию ощущала она во время разговора с Иэном,  — или все-таки это было что-то еще? Внезапно ее охватила паника, и она, повернувшись, обратилась к герцогу, который сидел сзади:
        — Через несколько минут вы увидите свой голубой вереск.
        — Надеюсь,  — мрачновато ответил герцог.
        — Уверена, он будет там,  — сказала Мойда и затем, как будто для того, чтобы убедить саму себя, добавила: — Может быть.
        — Вот она, та самая улица,  — заметил Иэн, поворачивая налево.  — Сейчас будем искать дом номер 292.
        Они нашли нужный дом и, торопясь, вышли из машины. Иэн громко и настойчиво постучал в дверь. Открыла миссис Такетт — Мойда моментально узнала ее, несмотря на то что внешность этой женщины с трудом поддавалась описанию.
        Невысокая, с невыразительными чертами бледного лица, миссис Такетт являла собой олицетворение безликости. В ней не было ничего запоминающегося или достойного внимания.
        — Добрый вечер, миссис Такетт…  — Иэн продемонстрировал свою самую очаровательную улыбку и голос, который Мойда про себя окрестила «дипломатическим».
        Интересно, подумала она, может ли его шарм, его галантность включаться и выключаться, подобно крану? Внезапно, без всякой на то причины, девушка ощутила неприязнь по отношению к своему спутнику.
        Иэн объяснил миссис Такетт суть проблемы в точно такой же тактичной манере, как объяснял до этого миссис Стюарт.
        — Пропажа любого другого горшочка с вереском не имела бы никакого значения,  — сказал Иэн,  — но это особый сорт, который герцог хотел показать на выставке цветов в Инвернессе.
        Слушая его, миссис Такетт, казалось, становилась все меньше и незаметнее. Задолго до того, как Иэн закончил свою речь, она начала беспомощно восклицать:
        — Простите меня, сэр, простите! Энид не должна была брать его, не должна!
        — Вам не следует расстраиваться, миссис Такетт,  — сказал Иэн,  — и Энид тоже. Если вы отдадите нам вереск, мы подарим вашей дочери что-нибудь взамен — куклу или что-нибудь еще, что ей нужно.
        — Ничего ей не нужно!  — взволнованно ответила миссис Такетт.  — Ей не следовало ничего брать. Как же я могла позволить ей взять тот горшочек…
        — Нет, пожалуйста, миссис Такетт, не упрекайте себя,  — успокаивал ее Иэн.  — Если вереск здесь, нам больше ничего не нужно.
        — Но… его здесь нет!  — воскликнула миссис Такетт.
        Внезапно все разом смолкли.
        — Нет?  — чуть не плача, спросил герцог.
        — Нет?  — повторил за ним Иэн.  — Вы хотите сказать, что выбросили его?
        — Нет, что вы,  — ответила миссис Такетт.  — Дело вот в чем, сэр. Это было такое красивое растение. Когда мы вернулись домой, она зацвело.
        — Какого цвета?  — перебил ее Иэн, и вновь все замолкли в ожидании ответа миссис Такетт.
        — Маленькие голубые цветочки. Мой муж сказал, что это вообще не вереск, а что-то другое.
        — Голубые! Голубые!  — закричал герцог.  — Где вереск? Он мне нужен! Срочно! Что вы с ним сделали?
        — Я очень сожалею, сэр, я и вправду очень сожалею,  — извинялась миссис Такетт, заламывая руки.
        — Где же он?  — спросил герцог.
        — Погоди, Арчи,  — тихо произнес Иэн, заметив, что миссис Такетт не на шутку разволновалась.  — Мой кузен очень волнуется,  — объяснил он.  — Видите ли, он так долго пытался вывести голубой вереск…
        — Голубой вереск?  — переспросила миссис Такетт.  — Никогда не видела ничего подобного.
        — Ну как же, видели. Вы единственный человек, кто его видел,  — сказал Иэн,  — и теперь вы понимаете, почему нам так важно получить его обратно.
        — Понимаю,  — ответила она глухим голосом; руки ее тряслись. Внезапно Мойда поняла, что следует вмешаться ей.
        Женщина испугалась и герцога, и Иэна. Если они хотели получить от нее вразумительный ответ, ее нужно успокоить. Мойда шагнула вперед и дотронулась до руки миссис Такетт.
        — Послушайте, миссис Такетт,  — сказала она,  — так холодно стоять здесь, когда дверь открыта. Может, мы пройдем в вашу гостиную и сядем у камина?
        — Конечно, мисс. Мне уже давно следовало пригласить вас пройти. О чем я только думаю?  — засуетилась миссис Такетт.  — В кухне отличный очаг, и, может, вы хотите чашечку чая?
        — Не беспокойтесь о нас,  — улыбнулась Мойда,  — если сами не собираетесь пить чай.
        — Чайник только что закипел.
        — В таком случае не откажусь.
        Через несколько минут они уселись возле очага в кухне, и к тому времени, как Мойда получила чашку крепкого сладкого чая, миссис Такетт выглядела менее взволнованной, а ее руки перестали трястись.
        А вот герцогу было трудно сдерживать свое волнение. Он дергал усы и что-то бормотал себе под нос. Перехватив взгляд Иэна, Мойда поняла, что он одобряет ее действия, и хотя время шло, они должны набраться терпения и позволить миссис Такетт рассказать обо всем в свойственной ей манере.
        Наконец, усевшись на краешек стула с чашкой кофе в руке, она начала:
        — Дело было так. Когда мы вернулись домой, растение зацвело, это было так красиво. Голубые цветки, как незабудки, сказала я мистеру Такетту. «Отличная идея,  — сказал он,  — голубые, как незабудки. Ей понравится».  — «Кому?» — спросила я. «На этой неделе она выступает в Имп»,  — ответил он. Это у него такая манера разговаривать. Он считает, что экономит время. «Имп» — это «Империя», где он работает. Мы всегда над этим смеемся, но он любит шутки.
        — Продолжайте! Продолжайте!  — нетерпеливо пробубнил герцог, но Мойда и Иэн не подали вида.
        — «Империя» — это концертный зал, да?
        — Верно. Самый большой во всем Глазго. Мистер Такетт — рабочий сцены. Уже больше десяти лет работает там. Любит повторять, что без него там никак не могут, но это еще одна из его шуток.
        — Так значит, он отдал вереск кому-то из «Империи»?  — спросила Мойда.
        — Именно,  — с удивлением ответила миссис Такетт, будто поразившись тому, как Мойда могла догадаться.  — Видите ли, ему нравятся артисты, которые там часто выступают. Они заводят с ним дружбу. Иногда приглашают его выпить или дают чаевые, если он для них что-нибудь делает. А Дот — она вообще особенная. Он всегда ждет ее выступлений, более того, она всегда дает ему билеты на свои концерты для всех нас.
        «Вот, возьми, Фред,  — говорит она,  — приводи свою хозяйку и дочурку — чем больше, тем лучше». В этом вся Долли. Она всегда говорит, что нас требуется дюжина, чтобы быть для нее такими же полезными, как Фред.
        — Значит, дама, получившая вереск, на этой неделе будет выступать в «Империи»?  — спросил Иэн таким тоном, будто только что разгадал очень сложное слово в кроссворде.
        — Точно,  — подтвердила миссис Такетт.  — А как она была рада! Фред сказал ей, что вереск приносит удачу, она засмеялась и ответила, что немного удачи никогда не помешает.
        — «Империя»!  — Уставясь в пол, герцог медленно, но верно пришел к тому же заключению, что и Иэн.
        — Мы пойдем туда и все объясним,  — сказала Мойда, поднимаясь на ноги.  — Я уверена, ваша знакомая согласится, чтобы мы дали ей взамен какой-нибудь другой цветок.
        — Так вы говорите, что эту женщину зовут Дот?  — спросил Иэн.
        Миссис Такетт хихикнула:
        — Ах, я же не назвала вам ее имя? Только сказала, как ее называет Фред. «Дот» — это одна из его шуток. Конечно, он так называет ее за глаза. А обращается к ней «мисс Дарэм»; в театре все зовут ее Долли.
        У Мойды перехватило дыхание. С самого начала ей следовало догадаться, подумала она, что каким-то непостижимым образом, рукой Провидения, она окажется вовлечена в эту историю. Вначале Хэмиш, а теперь ее мать!
        Она с трудом осознавала, что происходило потом. На мгновение у нее закружилась голова, и она почти не помнила, как они попрощались. Каким-то образом она оказалась в машине рядом с Иэном, и они быстро поехали по той же дороге в обратную сторону.
        — Долли Дарэм!  — произнес он.  — Кажется, я помню это имя. Кто она такая?
        — Какая разница!  — воскликнул с заднего сиденья герцог.  — Главное — вереск!
        — Давайте молиться, что она не отдала его кому-нибудь из друзей, отправляющихся в Восточную Африку, или не накормила им кролика из шляпы иллюзиониста!  — пошутил Иэн.  — Меня скоро тошнить начнет от одного только упоминания о твоем голубом вереске, Арчи!
        — Голубой! Она сказала — голубой!  — ответил герцог довольным тоном.
        Мойда молчала, и даже когда они свернули на Сочихолл-стрит и перед ними засверкали ослепительно яркие огни «Империи», она не могла избавиться от чувства нереальности происходящего.
        Должно быть, это сон, подумала Мойда.
        Гибель Дженет и Рори, ужас выселения из их маленького домика в Скейге, чувство отчаяния, заставившее их вселиться в замок, прибытие Иэна, поездка с ним и герцогом — все это казалось кошмарным наваждением. И теперь вовлеченными в него оказались не только они с Хэмишем, но и ее мать.
        Она увидела имя «Крошка Долли Дарэм», состоящее из мерцающих огоньков, снова и снова читала его на афишах у входа в театр.
        — Дверь на сцену,  — сказал Иэн, беря ее под локоть и поторапливая.
        Здесь по-прежнему пахло гримом и пылью, были те же самые каменные полы и узкие лестницы, по коридорам гулял сквозняк, вдалеке слышался громкий звук музыки и бурных аплодисментов.
        — Мисс Дарэм сейчас выступает,  — сказал билетер.  — Она ожидает вас, сэр?
        — Нет, но дело крайне срочное,  — ответил Иэн.  — Это герцог Аркрэ, а я — бригадир Маккрэгган.
        Билетер пристально осмотрел их и, вероятно, остался доволен.
        — Мисс Дарэм освободится через несколько минут,  — сообщил он.  — Идите к ней в гримерную. Я скажу ей, что вы ее там ждете.
        — Благодарю,  — ответил Иэн и вложил в ладонь своего собеседника щедрые чаевые.
        Они двинулись по коридору в указанном направлении. Они слышали взрывы смеха, затем высокую, чистую и неожиданно красивую ноту. При желании ее мать может хорошо петь, подумала Мойда, и в этот момент она с чувством вины осознала, что стыдится Долли. Стыдится вульгарности и кичливости, которые сделали ее массовым кумиром, но убили в ней настоящую актрису. Она часто думала об этом и раньше, но никогда с такой горечью, и затем, несмотря на гром аплодисментов, Мойда осознала правду — она любит Иэна!
        Она с трудом верила своим чувствам, переполнявшим ее грудь. Внезапно, стоя здесь и ощущая, как сердце бешено стучит в ее груди, Мойда подумала: а не убежать ли отсюда? Она не может пойти с ним и созерцать удивленно-презрительное выражение его лица при виде толстухи Долли, презрение в его глазах, когда он услышит ее болтовню на северном диалекте, которым она разговаривала со сцены.
        Мойда помнила, что когда-то ее мать была кроткой женщиной, с тихим интеллигентным голосом; мать купала ее, укладывала спать, слушала ее молитвы, а затем тихо шила перед камином, пока отец расхаживал по комнате взад-вперед, рассуждая или яростно споря вслух по какому-нибудь вопросу с невидимым оппонентом, но в действительности желая убедить самого себя.
        Такова на самом деле ее мать, ее истинная натура. А вот «Крошка Долли Дарэм» была пародией, гротескной карикатурой на Дороти Макдональд, воспитанной в строгой, пуританской семье и против воли своего отца вышедшей замуж за неугомонного гения по имени Мердо Макдональд.
        Мне нужно уйти, подумала Мойда, уйти прежде чем Долли сойдет со сцены. Я не могу назвать ее матерью, не могу, не могу!
        — Вот и гримерная мисс Дарэм,  — сказал Иэн.  — Наверное, нам лучше подождать в коридоре.
        С этими словами он взглянул на герцога, и Мойда поняла, что им не следует рыться в цветах в поисках голубого вереска.
        — Она скоро придет,  — добавил он и дотронулся до руки Мойды.  — Вы устали?  — спросил он, и его голос показался ей нежным и заботливым.
        Ей захотелось вырваться и убежать прочь из театра. Но она знала, что для этого не было никакого повода, а многолетняя привычка контролировать свои эмоции позволила сохранить самообладание.
        Она должна принять неизбежное. Мойда почувствовала, что вся дрожит от прикосновения Иэна; казалось, вместо крови у нее по жилам разлился огонь. Ей захотелось прижаться к нему, и пока она боролась с тысячей странных, загадочных, неведомых доселе эмоций, она услышала в коридоре шаги матери, возвращавшейся со сцены.
        Аплодисменты в зале затихли, затем зажглись огни, оповещая о выходе следующего артиста, заиграла музыка, и занавес вновь поднялся. Выступление Долли закончилось, и она в своей неподражаемой манере смеялась и шутила с рабочими сцены и всеми, кто ждал ее за кулисами.
        — Это твой вечер, дружище, не сомневайся!
        Мойда услышала, как мать обращалась к какому-то актеру, идущему из гримерной на сцену.
        — Исключительно благодаря тебе, Долли.
        — Что ж, удачи, дорогуша.
        — Спасибо.
        Она пошла дальше. Ее ярко-оранжевое атласное платье, фасон которого намеренно подчеркивал ее полноту, было расшито блестками, а в ушах, на шее и на запястьях сверкали «бриллианты», которые издали могли вполне сойти за настоящие. Спускаясь к ним, Долли была сродни божеству сцены — вся такая огромная и сияющая. Мойда была готова сгореть от стыда или провалиться на месте.
        — Друзья пожаловали в гости,  — выкрикнула она, подойдя на достаточное расстояние, чтобы ее услышали. И затем, по привычке расплываясь в улыбке, увидела Мойду.  — Ну надо же, Мойда, дорогая! Почему ты не предупредила, что приедешь?
        У Мойды не было времени что-либо сказать, взглянуть на Иэна, чтобы увидеть, о чем он думает, или даже догадаться о его удивлении. Мать заключила ее в свои объятия, и Мойда буквально утонула в ее теплой, источающей любовь и ласку груди. А затем на нее лавиной обрушились сердечные поцелуи, запах грима и дорогих духов, шорох атласа и ослепительный блеск драгоценностей.
        Затем дверь гримерной оказалась открытой, и все они зашли следом за ней. Повсюду были цветы — в корзинах и вазах, одни дорогие, другие дешевые, а некоторые — всего лишь пучки, сорванные в своих садах ее поклонниками, приехавшими в город специально для того, чтобы воочию посмотреть живую легенду сцены.
        — Расскажи, что ты здесь делаешь. Я думала, ты сейчас в Скейге. И совсем не пишешь, вот ведь непослушная девчонка! Но я тебя прощаю; я так рада тебя видеть, что не знаю, с чего начать.
        Долли опустилась на стул, который тотчас затрещал под ее весом. Затем, не выпуская руки Мойды, она дружеским жестом протянула другую руку в сторону Иэна и герцога:
        — Это твои друзья, дорогая? Замечательно, если можно так выразиться.
        — Мама, это бригадир Маккрэгган, а это герцог Аркрэ.
        — Рада познакомиться,  — ответила Долли.  — Присаживайтесь, если найдете куда, и скажите, как вы оказались с моей крошкой Мойдой. Надеюсь, вы присматриваете за ней?
        Этот лукавый вопрос был адресован Иэну. Да, несомненно, тон Долли был игривым, и, подумала Мойда, сейчас мать решит, что они интересуются друг другом.
        — Мы приехали сюда по очень серьезному делу,  — быстро вмешалась Мойда.  — У герцога пропал горшочек с вереском, и мы выяснили, что его подарил вам один человек из театрального персонала — рабочий сцены по фамилии Такетт.
        — Фред! Вы знаете Фреда?  — удивилась Долли.  — Фред — мой старый друг. И вообще, «Империя» не была бы «Империей», если бы он не встречал меня здесь, когда я приезжаю.
        — Дело не в этом,  — продолжала Мойда.  — Несколько дней назад, когда они посещали Аркрэ, дочь Фреда взяла из теплицы герцога горшочек с вереском, и с тех пор мы его ищем. Его совершенно необходимо найти, а Фред Такетт подарил его тебе.
        Долли откинула голову назад и рассмеялась своим звучным, заразительным смехом, который вызывал смех у ее зрителей по всей стране.
        — Представляю, как дочка старины Фреда прихватила его с собой,  — хихикала она,  — а вы тут сидите с таким серьезным видом.
        — Так он здесь?  — хрипло спросил герцог.
        — Должен быть здесь,  — ответила Долли.  — Его следовало бы поставить на почетное место, потому что это подарок Фреда, но Флори ставит все бог знает куда. Эй, Флори!  — позвала она свою гримершу.
        В комнату поспешно вбежала невысокая худая женщина, похожая на миссис Тиггивинкль из книг Беатрис Поттер.
        — Здесь я, здесь! Я увидела, что к вам гости пришли, и решила, что пока вам не нужна.
        — Куда ты дела горшочек, который подарил мне Фред?
        — Я его и в глаза не видела.
        — Что?!  — Герцог чуть было не подпрыгнул.
        — Эх, Флори, ты всегда так говоришь,  — упрекнула ее Долли.  — Ты же прекрасно помнишь, Фред подарил мне горшочек в тот вечер, когда мы приехали, он еще сказал, что они похожи на незабудки, и он меня не забыл. Мы еще посмеялись над этим. Типичная шутка Фреда.
        — О! Теперь помню!  — сказала Флори.
        — Его не выбросили?  — На этот раз в голосе герцога слышалась агония, зато выглядел он так сердито, что Флори в ужасе отпрянула.
        — Выбросить Фредов подарок?  — удивилась Долли.  — Ни черта подобного!  — Она снова рассмеялась и взглянула на Мойду.  — Не пугайся, дорогуша. Я и забыла, что ты здесь. У меня есть правило — не сквернословить в присутствии собственных детей. А все прочие люди не в счет.
        Она вновь разразилась громким смехом, не обращая внимания на Флори, которая, подобно ищущей кость собаке, рылась среди цветов на столе.
        К ней присоединился герцог и, глядя ей через плечо, почти в истерике что-то бормотал себе под нос. Казалось, только Иэн слушает Долли и обращает на нее внимание. Мойда впервые за все это время осмелилась взглянуть на него. Иэн улыбался, а глаза его сияли, как будто ему и впрямь было интересно ее слушать.
        Внезапно Мойда представила Линетт — хладнокровную и красивую, спокойную и благовоспитанную, и при очередном взрыве смеха матери вдруг ощутила себя несчастной. Затем ее чувства резко изменились, будто она окатила себя холодной водой. Куда только подевались ее неловкость и смущение. Это ее мать, и как бы сильно эта Долли ни отличалась от той матери, которую Мойда знала в детстве, все же она была частью ее плоти и крови, ее родительницей.
        И какое ей дело, что думает Иэн? Пусть она любит его, пусть все ее существо стремится к нему, она не будет искать с ним встречи под фальшивыми предлогами. Он должен знать, что она дочь Мердо Макдональда и Долли Дарэм.
        Они создали ее, подарили ей жизнь, сделали ее такой, какова она сейчас.
        Если он презирал ее — что ж, ей до этого нет никакого дела. Она уже заявила свои права относительно их места в замке, она бросила ему вызов, отказавшись оттуда убраться, настаивая на том, что будет добиваться подтверждения права Хэмиша на титул главы клана и владение поместьем.
        И все же сердце подсказывало ей, что как человек она ему нравится и в их дискуссиях и разговорах он забывал о том, что они враги, и помнил лишь о том, что у них сходные интересы.
        Но затем Мойда стряхнула с себя и эту свою слабость. Да, она любит Иэна, но она должна быть с ним честна, как с собой. Нечего скрывать, нечего стыдиться того, что Долли — ее мать.
        Импульсивно, следуя велению дочернего долга, Мойда наклонилась к матери и поцеловала Долли в щеку — на этот раз это был настоящий приветственный поцелуй, а не легкое прикосновение губ.
        — Мама, я так рада тебя видеть!
        Ее слова были искренни, она произнесла их как десять лет назад, когда они с Дженет во дворце Холируд ждали, затаив дыхание, пока со станции приедет ее такси.
        — А я рада видеть тебя, дорогая!
        На мгновение Долли стала серьезной, ее глаза на мясистом лице смотрели на Мойду с таким выражением, какого девушка раньше не видела. Ощущала ли Долли себя одинокой? Скучала ли по детям, которые выросли без нее? Компенсировала ли театральная жизнь отсутствие домашнего очага, разлуку с теми, кто когда-то был частью ее самое?
        Вдруг раздался возглас Флори, а следом герцога:
        — Вот он!
        — Голубой! Голубой!
        Все повернулись к ним. Герцог держал свое драгоценное растение в руке. Его было не узнать. Цветки и вправду были голубые! В этом не было никакого сомнения — это был цвет ясного летнего неба, который еще никогда не видели на зеленых веточках шотландского вереска.
        — Значит, он был прав,  — сказал Иэн Мойде.  — Даже сейчас мне с трудом в это верится, а вам?
        — Хвала Всевышнему, мы нашли его,  — ответила Мойда.
        — А также хвала вашей матери.  — Иэн улыбнулся Долли, которая, казалось, наконец поняла, что для подобной радости есть причина. Она встала и в изумлении уставилась на растение.
        — Я и подумать не могла, что это вереск,  — сказала она.  — Так утверждал Фред, но я подумала, что он пошутил. Я лишь взглянула на растение и тут же забыла бы о нем, если бы мы с Флори не рассмеялись над его речью о незабудках. Он всегда так любезен со мной.
        — А как же иначе?  — сказал Иэн.
        — Льстец! Смотрите у меня!  — Долли улыбнулась Иэну и игриво шлепнула его по руке, а затем повернулась к Мойде.  — Дорогая, я рада, что твои друзья нашли то, что искали. Ты тоже довольна?
        В ее тоне было нечто такое, что Мойда поняла — мать угадала, какие чувства бурлят сейчас в сердце дочери.
        — Да, конечно,  — ответила она, будучи не совсем уверенной, правда это или ложь.
        — Завтра увидимся?
        Мойда покачала головой:
        — Дети здесь. Герцог и бригадир Маккрэгган захотят вернуться в Скейг.
        — Понимаю, дорогая.
        На мгновение ее голос стал мечтательным, словно ей хотелось оставить с собой дочь и внуков. Но у каждой была своя жизнь, и, если уж на то пошло, завтра предстояло много дел.
        — Большое спасибо за то, что наши поиски завершились,  — сказал Иэн.
        — Всегда рада оказать услугу друзьям Мойды,  — весело ответила Долли.
        — Вы просто не представляете, как ваша дочь нам помогла,  — продолжал Иэн.  — И если бы не Хэмиш, мы бы никогда не узнали, где нужно искать.
        — Поцелуй от меня моего внука,  — приказала Долли.
        — Не думаю, что он оценит это по достоинству,  — с улыбкой произнес Иэн.  — Это должна сделать за вас Мойда.
        — Она так о нем печется,  — сказала Долли.  — Просто без ума от этих детишек, но я ей часто говорила, что уже пора завести своих собственных. Но, как большинство девушек, она все еще ждет своего принца.
        — Конечно,  — согласился Иэн, и Мойда покраснела.
        Долли проводила гостей с поцелуями и благословениями, и затем они снова оказались на улице. Герцог вцепился в свой драгоценный горшочек и без конца бубнил себе под нос:
        — Голубой! И вправду голубой! Я не ошибся!
        — Мы должны это отпраздновать!  — воскликнул Иэн.
        — Я должна вернуться к детям,  — торопливо отметила Мойда.  — Мы уже и так отсутствовали дольше, чем я предполагала.
        — Я ожидал, что вы именно так и скажете,  — произнес Иэн.  — Мне следовало пригласить вашу мать поужинать с нами.
        — Думаю, сегодняшний вечер у нее уже занят,  — сказала Мойда.  — Она… она пользуется популярностью.
        — И не зря,  — заявил Иэн.  — Как только я увидел Долли, то вспомнил, что слышал ее во время войны. Она выступала в Северной Африке, когда мы там воевали, а затем когда были в Италии. Неповторимая женщина! Солдаты просто обожали ее. Как она поднимала боевой дух наших войск. Вы должны гордиться вашей матерью, Мойда.
        Усомниться в искренности его слов было просто невозможно. На мгновение Мойда почувствовала облегчение. Ей показалось, что силы покинули ее, но все же она чувствовала себя невероятно счастливой.
        — Иногда я стыдилась матери и ненавидела себя за это,  — произнесла она, мучаясь угрызениями совести и вместе с тем отлично понимая, что, лишь сказав правду, можно расставить все по местам.
        От волнения у нее дрожали губы.
        — Понимаю,  — тихо произнес Иэн.  — Такое большое различие между вашим отцом, матерью и вами. Всегда трудно находиться между двух крайностей, когда две силы тянут в разных направлениях. Вам удалось вырасти сильной и разумной и очень, очень здравомыслящей между двумя людьми, каждый из которых был в своем роде немного фанатичен — нет, не в плохом смысле этого слова. Вы же знаете, я безгранично восхищаюсь обоими. Ваш отец был гением, и ваша мать в своем роде не менее замечательная личность, вы же жили как между двух огней. И все же вам удается быть собой. Вы такая здравомыслящая, как я уже сказал, и еще… такая милая.
        Мойда сидела очень тихо; затем, чтобы успокоить кипевшие в душе чувства, инстинктивно прижала руки к груди. Он сказал ей эти слова, слова, которые она не ожидала услышать даже в самых невероятных фантазиях. «Такая милая». Кажется, воздух дрожал из этих слов, но прежде чем она ответила, прежде чем она придумала, что сказать, они уже прибыли в центральный отель.
        — Спрячешь вереск в гостиничном сейфе, Арчи?  — шутя поинтересовался Иэн, когда герцог вышел из машины.
        — Буду спать рядом,  — ответил герцог.  — Убью любого, кто попытается его взять.
        Мойда и Иэн засмеялись, но они оба знали, что Арчи говорит чистую правду. Он вернул свою пропажу и не позволит, чтобы драгоценный горшочек исчез снова. Иэн повел машину в гараж, а Мойда с герцогом поднялись в гостиную.
        — Спокойной ночи. Я так рада, что вы нашли его,  — сказала она.  — Он просто прекрасен. Никогда не думала, что вереск может быть таким красивым.
        Услышав похвалу, герцог просиял.
        — Они проиграли,  — сказал он.  — Когда они его увидят, им будет над чем задуматься.
        В этот момент в гостиной раздался телефонный звонок. Мойда сняла трубку. Звонил репортер из «Глазго Клэрион». Уже потом Мойда узнала, как быстро обо всем узнаёт пресса. Ну а в этот момент она была в растерянности и лишь попросила репортера не вешать трубку.
        Оказалось, что репортер, болтавший с билетером в театре, узнал, что в тот вечер герцог Аркрэ нанес визит Долли Дарэм. Чувствуя, что это отличный сюжет для статьи, журналист заглянул в гримерную Долли сразу же после того, как Мойда с Иэном и герцогом ушли.
        Болтливая Долли всегда была готова побеседовать с газетчиками. Она рассказала им о том, как драгоценный горшочек с голубым вереском оказался у нее в гримерной. Не веря своим ушам — разве вереск может быть голубым?  — корреспондент позвонил в газету, а редактор ему ответил, что до него уже давно доходили слухи о том, что герцог и несколько других людей пытались вывести такой сорт.
        С тех пор все газеты на севере и юге страны начали соревноваться за эксклюзивный материал. «Глазго Клэрион» поместила кричащие заголовки уже в своем первом выпуске; и с шести часов следующего утра телефон просто надрывался от звонков, а дюжины репортеров и фотографов ждали в коридорах гостиницы.
        К счастью, в тот вечер ни герцог, ни Мойда не могли заглянуть в будущее и узнать, что принесет им завтрашний день. Герцог просто подтвердил, что нашел горшочек с вереском, который искал несколько дней и который был без спросу взят из теплицы его замка. Да, это голубой вереск, и это все, что он может сказать.
        Он положил трубку, пожелал Мойде спокойной ночи и отправился в свою комнату. Мойда взяла вечернюю газету и заглянула в комнату, где спали дети. Она не включала свет, потому что слышала их ровное дыхание и знала, что все в порядке. Мойда собралась было раздеваться, как вдруг послышался стук в дверь. Она открыла и увидела Иэна.
        — Я боялся, что вы уже легли спать,  — сказал он.  — Я хотел пожелать вам спокойной ночи.
        — Думаю, мы все сегодня устали,  — ответила Мойда.  — Сегодня был длинный день.
        — Пойдемте, выпьем со мной,  — предложил Иэн.  — Я хочу вам кое-что сказать.
        На мгновение Мойда заколебалась. Нет, так нельзя, подумала она; это только усилит ее страдания. Остаться наедине с Иэном, разговаривать с ним — безумие, но безумие сладкое, которого ей не доводилось ощущать ранее, и это было слишком большим искушением, чтобы ему противостоять.
        — Я могу посидеть с вами лишь несколько минут,  — пробормотала она.  — А герцог уже отправился спать.
        — Арчи нужно как следует выспаться,  — ответил Иэн.  — Не думаю, что нам нужно волноваться за наш сон, правда?
        Он подошел к столику, и Мойда заметила, что, уходя, они оставили открытую бутылку шампанского. Иэн наполнил два бокала, один протянул Мойде, затем поднял свой.
        — За героиню самого успешного приключения!  — произнес он.
        Мойда рассмеялась и покачала головой.
        — Нам следует выпить за героя,  — возразила она.  — За герцога!
        — Наоборот, это звание заслуживает Хэмиш,  — сказал Иэн.  — И как раз-таки о Хэмише я и хочу поговорить. Присядьте.
        Мойда послушалась, внезапно она стала сама серьезность. Если это и была уловка, с помощью которой Иэн хотел лишить Хэмиша его законных прав, она, несмотря на все свои чувства к нему, должна быть проницательной, чтобы распознать его истинные намерения.
        — Я думал о Хэмише,  — начал Иэн,  — и понял, что, поскольку вы намерены бороться за его право на титул главы клана и владение Скейгом, нам следует что-то решить насчет детей. Пройдут годы, прежде чем это право подтвердится, и на это уйдет очень много денег. Не хочу, чтобы вы сочли, что я каким-либо образом вмешиваюсь в ваши дела, но Хэмиш должен получить достойное образование. Ему сейчас лет восемь?
        — Восемь с половиной,  — ответила Мойда.
        — Значит, я почти угадал,  — кивнул Иэн.  — И в этом возрасте, конечно же, ему пора посещать начальную школу. Вы об этом задумывались?
        — Нет,  — сказала Мойда.  — С тех пор как погиб его отец, я обучала мальчика сама.
        — Не сомневаюсь, что у вас это отлично получается, но это совсем не одно и то же, что обучаться по специальной программе, а это пригодится ему в дальнейшем в средней школе.
        — Ну а если Хэмиш не сможет…  — начала было Мойда.
        — Я хочу, чтобы вы это поняли,  — перебил ее Иэн,  — если вы выиграете свое дело, само собой разумеется, что Хэмиш сможет пойти в любую школу, которую вы выберете, и у него будут деньги заплатить, но даже в случае неудачи я все равно хотел бы взять на себя ответственность за его образование. Все эти годы моя семья чувствовала обязательства в отношении семьи Хольмов, выплачивая им по тысяче в год. Это будет продолжаться; и поскольку, как мне кажется, у меня побольше опыта и влияния в области школ, чем у вас, я сочту за честь, если вы позволите мне выбрать для Хэмиша школу и заплатить за его обучение.
        Мойда сцепила пальцы. Она отчаянно пыталась мыслить ясно, определить, касалось ли это и ее, задумалась над тем, приняла бы она подобное предложение двадцать четыре часа назад. Биение сердца и пульсация крови, казалось, затуманивали ей разум.
        Иэн был рядом с ней, он смотрел на нее, говорил с ней, думал о ней и Хэмише, был таким деликатным, таким добрым, таким заботливым, что она без всякой на то причины — и это было даже смешно — старалась его не слушать.
        — Я помню, что сказал прошлым утром — «Бойтесь данайцев, дары приносящих»,  — сказал Иэн,  — но я не хотел бы, чтобы вы считали меня врагом. Что бы ни случилось, какое решение ни будет принято, дети не должны страдать. Они не сделали ничего дурного. Ваши племянники пережили удар судьбы, но они слишком малы. Как несправедливо, что на их долю выпали горе и несчастья, которые приносит нам жизнь.
        Мойда резко посмотрела на Иэна.
        — Что вы знаете о горе и несчастьях?  — спросила она.
        — Это очень личный вопрос,  — ответил тот.  — Я же хочу, чтобы здесь не было ничего личного.
        — Почему?
        — Потому что я не хочу, чтобы вы подумали, что я желаю помочь детям исключительно ради вас. Я хочу, чтобы вы поверили — это также и ради них.
        — Правда?
        — Это еще один вопрос, который лучше оставить без ответа. Если бы я лишь понаслышке знал об их беде — претендентах на Скейг, которых вышвырнули из дому без гроша в кармане,  — возможно, я не был бы обеспокоен этим так, как сейчас, когда я знаю их и вас. Вы очень храбрая женщина, Мойда. Вы просто незабываемая женщина!
        Он говорил тихо, и вдруг Мойда поняла, что больше не выдержит.
        — Мне пора ложиться спать,  — сказала она.  — Я очень устала. Сейчас я не могу ничего решить.
        — Конечно,  — согласился Иэн.  — Мне не следовало беспокоить вас после такого дня, как сегодня.
        С этими словами он протянул руки, и почти бессознательно Мойда подала ему свои ладони. Она ощутила силу его пальцев, почувствовала внезапную дрожь, охватившую ее от прикосновений Иэна. Затем ее глаза встретились с его глазами, и они, казалось, были околдованы тем, что увидели во взглядах друг друга.
        — Мойда!
        Он произнес ее имя шепотом, но Мойда отчаянно, с невыразимым ужасом высвободила руки и, пробежав через всю комнату, открыла дверь своей спальни, закрыв ее, она прислонилась к ней спиной. Грудь ее высоко вздымалась от частого дыхания. Мойда понимала, что происходит сейчас в гостиной. Она знала, что Иэн долгое время сидел не шевелясь, затем услышала его шаги. Дверь хлопнулась, и Мойда поняла, что он ушел. Все так же стоя, прислонившись к двери, Мойда продолжала дрожать. Затем медленно сползла на пол. По щекам ее струились слезы, все ее тело сотрясалось от рыданий. Она чувствовала себя как всеми брошенный, бездомный ребенок.

        Глава 11

        Когда Линетт спустилась по лестнице вниз, из-за поворота показалась маленькая черная машина. Скрипнув тормозами, она остановилась. Водитель, очевидно, торопился, потому что быстро выскочил из машины и, подойдя к Линетт, почтительно снял с головы потрепанную фетровую шляпу.
        — Доброе утро,  — выпалил он.  — Я представляю газету «Глазго Клэрион». Я прошу разрешения сделать снимки развалин старого замка.
        Поняв, что перед ней представитель прессы, Линетт очаровательно улыбнулась.
        — Мне нужно спросить миссис Маккрэгган,  — ответила она.  — Однако не уверена, что получу от нее согласие.
        — Буду очень вам признателен,  — сказал репортер.  — А еще, мисс, не покажете ли мне, где именно находится прилавок?
        — Прилавок?  — чуть удивленно переспросила Линетт.
        — За которым маленький мальчик Хэмиш Хольм продавал белый вереск.
        Линетт растерялась, пытаясь понять, что все это значит. Она настолько привыкла всегда быть в центре внимания фотографов, что даже не представляла, что когда газеты посылали своих людей сделать снимки какого-нибудь места или человека, то делали это для какой-нибудь статьи.
        — Расскажите, почему вы так заинтересовались этим мальчишкой?  — проворковала Линетт.
        — А вы разве не видели утреннего выпуска нашей газеты?
        — Нет,  — ответила Линетт.  — Вы ведь из «Глазго Клэрион», верно?
        — Верно. Пока мы всех опередили, но сейчас на эту сенсацию набросятся все кто ни попадя как мухи на сладкое! Поэтому я буду очень благодарен вам, если вы разрешите сфотографировать развалины замка прямо сейчас.
        — Пожалуйста, расскажите, в чем дело?  — умоляла Линетт.
        — В голубом вереске, в чем же еще!  — ответил репортер.  — У герцога Аркрэ что-то получилось.
        — Значит, он нашел его?
        — А вы не знали?  — удивился газетчик.
        Линетт отрицательно покачала головой:
        — Мы ничего не слышали со вчерашнего дня, после того как бригадир Маккрэгган дал телеграмму, в которой сообщал, что они в Глазго напали на след вереска.
        — Правильно, его нашли в гримерной комнате Долли Дарэм, а на верный след навел ее внук. Надо же, какое совпадение! История получается просто шикарная!
        — Я так рада, что герцог наконец нашел свой вереск!  — воскликнула Линетт.  — Он так обрадуется, да и все мы тоже.
        В ее голосе и чуть театральной манере, в какой она сжала руки, было нечто такое, что заставило репортера взглянуть на нее пристальнее.
        — Извините за любопытство,  — сказал он.  — Не мог я видеть вас где-нибудь раньше?
        Линетт в притворном смущении опустила ресницы:
        — Я была бы очень разочарована, если бы не видели.
        Репортер удивленно посмотрел на нее.
        — Линетт Трент!  — внезапно воскликнул он.
        Линетт лучезарно улыбнулась:
        — Как замечательно, что вы вспомнили!
        — Не совсем,  — скромно сказал репортер.  — Мне следовало бы вас сразу узнать. В прошлом году я был на Каледонском балу, и мы сделали несколько превосходных ваших снимков. Я никак не ожидал увидеть вас здесь.
        — Это вовсе не удивительно, потому что бригадир Маккрэгган — мой…
        Внезапно Линетт умолкла, поняв, что чуть было не объявила свою главную новость, однако истинное понимание саморекламы заставило ее вовремя остановиться. Будет глупо, решила она, если ее новость отодвинется на второй план из-за голубого вереска герцога. Линетт еще не получила ответа от матери, но это не остановит ее, если ей вздумается сообщить прессе о своей помолвке. Но уж когда она сообщит, то это непременно должно будет стать новостью номер один. Сейчас, хитро подумала она, настал звездный час герцога, и она не станет отвлекать от него всеобщего внимания.
        — …мой старый друг,  — закончила она,  — и герцог Аркрэ тоже. Вы, наверное, знаете, что они кузены.
        — Да, нам все об этом известно,  — ответил репортер.  — Но нас в первую очередь интересуют дети. Нам представляется непонятным, зачем им вздумалось что-то продавать на территории замка до того, как туда прибыл бригадир Маккрэгган.
        Линетт замешкалась лишь на секунду. Вот и подвернулась возможность отмстить Мойде и Иэну, подумала она. Линетт была в ярости от того, что вчера они отправились в Глазго без нее. Еще больше раздражало ее то, что вереск нашли и пресса уже об этом пронюхала.
        Было бы глупо не понимать, что если вереск и вправду окажется голубым, из этого выйдет неплохая история. И я должна стать ее участницей. Она представила себе фотографии с подписью: «Очаровательная мисс Трент держит в руках первый в мире голубой вереск!» Но этого уже не будет, потому что она не могла даже предположить, что герцог оповестит прессу о том, что голубой вереск зацвел, прежде чем он вернулся в Аркрэ.
        Какая же она дура, что не подумала о подобном развитии событий. Но в это же время как Иэн, так и герцог, казалось, были людьми, избегающими внимания газетчиков. По мнению Линетт, в мире существовало две группы людей: те, кто любит находиться в центре внимания, и те, для кого это не имеет значения. Она считала себя способной легко определить, кто есть кто. Но тут она ошиблась, однако судьба дала ей в руки все карты, предоставив возможность отомстить Мойде Макдональд. Линетт усмехнулась, зная, что репортер с восхищением слушает ее, а фотограф, доставший из машины фотоаппарат и прочие принадлежности для съемки, также удивленно уставился на нее.
        — Разве они не сказали вам, кто на самом деле эти дети?
        — Кажется, их фамилия Хольм.
        — Я имею в виду не фамилию,  — сказала Линетт,  — а то, что они сквоттеры, незаконно вселившиеся в замок,  — они и их тетка мисс Макдональд, которая ездила с ними в Глазго.
        — Сквоттеры!
        На мгновение удивился даже репортер, привыкший к описанию самых неожиданных ситуаций. Затем он вытащил карандаш и блокнот и принялся что-то быстро записывать. Какая удача! Если уже этот репортаж не принесет ему повышения по службе, то тогда надеяться больше не на что.
        Отвечая на бесчисленные вопросы журналиста, Линетт зашагала рядом с ним и фотографом к развалинам замка. Она и не собиралась спрашивать у Беатрис разрешения на фотосъемку. Ей хотелось попасть в кадр, а они,  — естественно, были только рады.
        «Мисс Линетт Трент показывает место, где дети — сквоттеры из замка Скейг — продавали то, что взяли в поместье».
        Единственное, что не сообщила газетчикам Линетт,  — этот тот факт, что Хэмиш был претендентом на титул главы клана. Она умолчала об этом потому, что, по ее мнению, это могло повлиять на шумиху вокруг объявления о ее помолвке с Иэном. Однако она рассказала о том, как Мойда незаконно вселилась в замок, а когда в Скейг прибыл Иэн, заявила ему, что уедет отсюда только в том случае, если ее обеспечат домом, равноценным тому, что без их ведома продал нечестный агент по торговле недвижимостью.
        — Ну и история!  — несколько раз воскликнул репортер. Когда же фотограф закончил фотографировать Линетт, он просто рассыпался в благодарностях.
        — Вы так любезны, мисс Трент,  — заявил он.
        — Всегда рада помочь,  — откликнулась Линетт.
        — Вы должны нас простить, но нам следует торопиться. В замке нет телефона, а мне нужно продиктовать репортаж, чтобы он непременно попал в вечерний выпуск газеты.
        — Что ж, тогда до свидания.
        Линетт протянула руку. Репортер с силой пожал ее. Черная машина тронулась, и Линетт помахала ей вслед, стоя на ступеньках перед входом в замок.
        Улыбаясь своим мыслям, Линетт вернулась в дом. Она надеялась, что ей удалось выставить эту противную Мойду Макдональд полной дурой. Затем ее лицо внезапно омрачилось. Как посмел Иэн взять и вот так уехать, взяв с собой эту нахальную девицу и ее назойливых детей?! Как будто им мало того, что накануне в Инвернессе они весь день бегали из дома в дом. Но Линетт тогда согласилась с Беатрис, что им нет смысла рано вставать, чтобы участвовать в этих утомительных и, возможно, просто бесполезных поисках.
        Линетт не ожидала, что Иэна и всех остальных не будет до самого утра или что их поездка увенчается успехом и газеты этим заинтересуются. Линетт поспешила в библиотеку, где, как она и ожидала, на столике лежали свежие газеты.
        Где бы ни оказывалась Беатрис, недостатка в газетах и журналах не было. Так уж было заведено, что каждому гостю полагалось шесть газет. Но в Шотландии это оказалось невозможным, потому что газеты доставлялись почтовым поездом, который прибывал лишь во второй половине дня. Линетт, просматривая их, поняла, что это все вчерашние выпуски. Она пожалела, что не попросила репортеров показать ей номер газеты, в которой они работали. У них, несомненно, должен был оказаться с собой хотя бы один экземпляр. Но ее утешало то, что она первой сообщит новость Беатрис.
        Линетт вышла из библиотеки и уже начала подниматься в комнату Беатрис, когда услышала шуршание шин автомобиля и, посмотрев через открытую дверь холла, увидела, что подъехала машина Иэна. Значит, они вернулись! На какой-то миг Линетт охватил настоящий вихрь эмоций — радость от того, что Иэн вернулся и досада из-за того, что с ним была Мойда. Она подождала, пока Мойда и Иэн выйдут из машины, после чего дремавшая в глубинах ее естества актриса точно решила, какую роль теперь предстоит сыграть. Театрально вскрикнув, Линетт сбежала вниз по ступенькам, зная, как очаровательно она в эти секунды выглядит — золотистые волосы блестят на солнце, глаза светятся радостью.
        — Я уже слышала, что вы нашли его!  — воскликнула она.  — О! Как я рада!
        Она подбежала к герцогу, который осторожно держал драгоценный горшочек обеими руками.
        — Я так рада, так рада за вас!  — произнесла Линетт, глядя на него, затем наклонилась и прижалась губами к его бледной щеке.  — Это на удачу!  — пояснила она.  — И пусть голубой вереск принесет вам больше удачи, чем вереск белый!
        — Благодарю вас,  — ответил герцог, очевидно слегка удивленный приветствием Линетт и в то же время польщенный.
        — А какой умница ты, Иэн!  — сказала Линетт, повернувшись к Иэну и подставляя ему щеку для поцелуя. И хотя ее слова были произнесены с чувством, в них послышалась колкость, не заметить которую было просто невозможно.
        — Мы дома!  — радостно и вместе с тем удивленно воскликнула Кэти, как будто после всех приключений она ожидала оказаться едва ли не на Марсе.
        — Да, мы дома,  — произнесла Мойда и тут же подумала, уловил ли кто-нибудь прозвучавшую в ее голосе решительность.
        Приключение закончилось, подумала она в следующую секунду. Они вернулись в Скейг, и радость, пережитая ею за последние сутки, куда-то улетучилась. Одного взгляда на Линетт было достаточно, чтобы вспомнить о своем месте и понять, что она не идет ни в какое сравнение с этой сияющей, модно одетой молодой женщиной, которая привлекает к себе всеобщее внимание.
        Иэн, казалось, утратил дар речи.
        — Вы должны рассказать обо всем с самого начала,  — произнесла Линетт, не сводя глаз с герцога.  — Я хочу услышать обо всем, что произошло. Все это так интересно, так интригующе, что не выразить словами. Я слышала, что газеты только о вас и пишут!
        — Кто вам это сказал?  — наконец нарушил молчание Иэн.
        — Здесь только что побывал один репортер,  — ответила Линетт.  — Он хотел сфотографировать развалины замка.
        — Зачем?
        — Чтобы снять то место, где дети торговали за прилавком,  — объяснила Линетт.
        — Понятно. Надеюсь, что вы им не слишком многое рассказали,  — сказал Иэн.  — Они долго расспрашивали нас, почему замок открыт для посетителей. Обманывать не было смысла, и мы решили вообще ничего не говорить.
        — Я понятия не имела, что деятельность мисс Макдональд — это секрет,  — любезно проговорила Линетт, но ее интонация и взгляд ясно говорили Иэну и Мойде, что она действительно думает.
        Иэн быстро посмотрел на Мойду. Было видно, что она сильно смутилась, и ему внезапно захотелось защитить ее от обидных слов Линетт.
        — Надеюсь, вы не сказали, что мисс Макдональд была здесь?
        — А разве это следовало оставить в тайне?  — спросила Линетт. На какое-то мгновение в комнате повисла тишина, нарушаемая лишь бормотанием герцога. Он поднимался по лестнице, держа в руках вереск как какую-нибудь бесценную реликвию.
        — Воды!  — воскликнул он, не обращаясь ни к кому в частности.  — Мне нужна вода!
        — Насколько я понимаю, вы рассказали репортеру о том, что Мойда и ее детишки — сквоттеры, вселившиеся в замок?  — спросил Иэн строго.
        Линетт оскорбленно вздернула подбородок.
        — Подожди до завтра, тогда увидишь, что я сказала,  — ответила она, а затем, повернувшись, бросилась вслед за герцогом. Через секунду сверху донесся ее милый голосок, неискренне превозносивший красоту вереска.
        — Извините,  — произнес Иэн.
        — Мне нет нужды стыдиться своих поступков, я не сделала ничего предосудительного,  — резко сказала Мойда.
        — Я знаю,  — ответил Иэн.  — Однако вам нет надобности быть вовлеченной в эту историю, потому что она касается исключительно герцога. Иначе репортеры начнут стаями увиваться вокруг вас, задавать самые бестактные вопросы. Они непременно захотят сфотографировать детей. Мы с Арчи были достаточно осторожны, чтобы не упоминать о том, почему вы находитесь с нами, не говоря о том, чем вызвано ваше появление в Скейге.
        — Я понимаю,  — сказала Мойда.  — Это очень любезно с вашей стороны.
        — На самом деле я думал о вас, а не о себе,  — продолжал Иэн,  — хотя, полагаю, вы решили, что мне просто не хотелось выставлять себя в невыгодном свете.  — С этими словами он посмотрел в сторону замка. Линетт и герцог уже прошли в дверь.  — Конечно, Линетт не могла знать, что мы хотели сохранить в тайне. Мне следовало еще этим утром отправить телеграмму и сообщить, чтобы они ничего не говорили до нашего возвращения.
        Мойда неожиданно рассмеялась:
        — Мы и представить себе не могли, что, выйдя из гостиницы, будем продираться через целую толпу репортеров.
        — Боже, нет! А я даже представить себе не мог, что Арчи все это так понравится. Всю свою жизнь он, видимо, очень нуждался во внимании окружающих. Сейчас он, несомненно, наслаждался им. Я уже много лет не видел его таким счастливым.
        — Он не о себе думал, а о вереске,  — сказала Мойда.  — Он искренне верит в то, что вереск станет величайшей ценностью Шотландии.
        — Я никогда пренебрежительно о нем не отзывался,  — торопливо пояснил Иэн, а затем, загадочно глядя на нее, добавил: — Вы всегда находите смягчающие обстоятельства, для поступков всех людей, кроме меня, верно?
        Мойда слегка покраснела, затем ответила самым серьезным тоном:
        — С тех пор, как мы встретились, я не написала о вас ни слова, но боюсь, что моя статья, которую я сочинила неделю назад, напечатана в сегодняшнем выпуске «Телеграф».
        — Черт возьми, почему вы мне ничего не сказали об этом?  — осведомился Иэн.
        — Я увидела ее в тот момент, когда мы уезжали, а тогда просто не было времени что-либо объяснять. Но газета у меня с собой.  — С этими словами она протянула Иэну номер газеты «Телеграф».
        Иэн осторожно взял газету. Когда Мойда собралась отойти в сторону, он схватил ее за руку.
        — Нет уж!  — решительно произнес он.  — Вы просто так от меня не уйдете. Я сейчас прочту вашу статью. И вы, клянусь Богом, выслушаете мои комментарии на этот счет! Вам придется объяснить каждое ваше слово!
        — Но я не могу,  — возразила Мойда.  — Мне нужно присмотреть за детьми. Мне кажется, они куда-то исчезли.
        — С ними ничего не случится,  — заявил Иэн.  — Они уже знают здесь каждый уголок.
        — Мне нужно идти,  — настойчиво сказала Мойда, пытаясь высвободить руку.
        — Я не пущу вас!  — решительным тоном объявил Иэн.
        Она снова попыталась вырваться и сердито посмотрела на него:
        — Пустите!
        — И не подумаю,  — решительно заявил Иэн.  — Вы должны представлять себе последствия ваших действий. Если вы, как и в прошлый раз, от меня камня на камне не оставите, то вас придется отшлепать.
        Иэн рассмеялся. Внезапно их взгляды встретились, и Мойда перестала сопротивляться. Они стояли, пристально смотря друг на друга. Казалось, будто над их головами появился солнечный купол и они стоят в каком-то своем заколдованном царстве, в котором кроме них больше нет никого. Все вокруг стихло, окружающий мир куда-то исчез. Затем с губ Мойды сорвался какой-то подозрительный звук, похожий на еле сдерживаемое рыдание, и волшебные чары, возникшие на короткое мгновение, утратили свою магическую силу. Прежде чем Иэн успел ее удержать, Мойда вырвалась и, не оглянувшись, бросилась куда-то за угол здания. Иэн, на лице которого появилось какое-то странное выражение, стоял, глядя ей вслед и держа в руке номер «Дейли телеграф». Немного постояв, он развернулся и зашагал в сторону озера.
        Поднимаясь по боковой лестнице замка, Мойда услышала, как в холле о чем-то разговаривают Арчи и Линетт. Их голоса эхом отдавались в ее ушах еще долго после того, как она вошла в детскую и закрыла за собой дверь.
        Сейчас она не думала о детях и даже не замечала, что в комнате пыльно и неубрано, а окна закрыты и поэтому из-за духоты трудно дышать. Мойда опустилась в кресло, стоявшее рядом с камином, и закрыла лицо руками.
        Что же со мной происходит, подумала она. Все ее самообладание и здравый смысл, которыми он всегда гордилась, на этот раз не спасли ее, и она чувствует себя ужасно одинокой и беззащитной. Прошлой ночью ей стало стыдно от собственных слез. Сейчас ей стало стыдно от того, что она никак не могла разобраться в хаосе охвативших ее разноречивых чувств. Возможно ли разговаривать с Иэном, находиться с ним рядом, не испытывая любовного трепета и возбуждения от его властной мужественности? Она испытывала одновременно и стыд, и радостное возбуждение, и горе, и счастье, и гордость, и унижение. Она не понимала своих мыслей и своих чувств. Единственное, что она знала,  — что она любит его и что каждую преграду, стоящую между ними, как будто снесло прочь бурным потоком.
        — Я люблю его! Я люблю его!  — произнесла она, затем встала и начала расхаживать взад-вперед по комнате, прижав стиснутые в кулаки пальцы к вискам. «Я люблю его!» — казалось, это были единственные слова, имевшие сейчас значение.
        Мойда подумала о своей резкой, критической статье, опубликованной в утреннем выпуске «Дейли телеграф». Она сама не могла понять, как у нее поднялась рука написать подобные недобрые слова.
        Сейчас она даже не могла думать ни о чем таком. Она ничего не понимала, ее захлестнули чувства, чувство любви, которое перевернуло весь мир с ног на голову и сделало его местом невероятных контрастов. Ей хотелось смеяться и плакать, возносить хвалебную песнь небесам за то, что она встретила Иэна, и хотелось броситься в глубины преисподней из-за того, что ей придется потерять его.
        Все это было так абсурдно, так глупо, и она бы рассмеялась над собой, если бы ее губы не дрожали. Что же ей делать? Нужно уехать отсюда, подумала она. Оставаться здесь невозможно. Находиться под одной крышей с Иэном было горько-сладким счастьем, но как мучительно больно осознавать, что он с Линетт, которую любит.
        Эти слова, казалось, наносили ей смертельные раны. Он любил Линетт Трент! Ей следует взглянуть правде в глаза, вытеснить это безумие из своего сердца. Что удивительного в том, что Иэн выбрал себе невесту из своего социального круга. А Линетт так мила.
        Мойда заставила себя осознать правду. Бесполезно притворяться, что Линетт недостаточно хороша для Иэна и что он делает ошибку. Нет, он поступает совершенно правильно.
        Мойда подошла к окну и распахнула его, потому что ей было трудно дышать. Стоя возле окна, она глубоко дышала, но постепенно она успокоилась. Она смотрела на озеро, в котором отражалось голубое небо, на еловые деревья на его северной стороне — растущие почти прямо у воды, темно-зеленые, окутанные таинственной тенью, затем ее взгляд устремился на белые вершины далеких гор.
        Внезапно Мойда почувствовала себя увереннее и спокойнее. Как обычно, красота, как ничто другое, успокаивала ее. На мгновенье она мысленно перенеслась во дворец Холируд. Она протянула руку и дотронулась до изящной вышивки, сотворенный несчастной королевой Шотландской. «Дедушка, это так красиво!» Она услышала свой собственный голос, высокий чистый голос ребенка, эхом разносившийся по всей комнате.
        «Как и женщина, создавшая это,  — ответил дед.  — Красивая женщина, которую Шотландия никогда не забудет. Красота живет в веках, Мойда. Всегда помни об этом. Красота живет в веках, когда уродство и зло забыты».
        — Красота живет!  — повторила про себя Мойда эти слова, она знала, что они успокоили ее страдающее сердце. Это была красивая часть ее любви, которая останется после того, как исчезнут мучения и страдания. Она знала, что ее любовь прекрасна.
        Как она пыталась заставить себя возненавидеть Иэна, но из этого ничего не вышло. Встретив его, она поняла, что все дурные черты, которые она ему приписывала, не существуют. Иэн был искренний и честный человек, преданный своему делу, человек, горящий желанием служить другим.
        Теперь она поняла, как неправильно истолковала его мотивы. Политика его правительства порой бывала неверной, но в каждую ситуацию, в каждую проблему он привносил свои собственные свежие мысли, не запятнанные алчностью или взяточничеством. И, будучи человеком прямолинейным и надежным, он добивался успеха там, где ничего не получалось у других. Но за все это она не отдавала ему должного, а лишь проявляла к нему абсурдную и несправедливую предвзятость. «Красота живет» — эти слова, казалось, снова и снова звучат в ее голове. Теперь, как снег под солнцем, растаяли последние крупицы неприязни к нему, которые последние месяцы так мучили Мойду. В ее сердце больше не осталось ненависти. В нем теперь поселилось новое понимание, до сих пор ей неведомое.
        «Я должна уехать,  — подумала Мойда.  — Но мне по-прежнему нужно бороться за наследство Хэмиша. Для этого я сделаю все, что только в моих силах».
        В то время в этом не было ничего плохого. Наоборот, ее действия представлялись достойными похвалы — вселиться в замок, яростно противостоять Иэну, принадлежавшего к клану Маккрэгганов, который, по мнению Мойды, так несправедливо поступил с дедом Хэмиша.
        Но Иэн не нес ответственности за проступки своих предков, это Мойда поняла только сейчас. «Это во мне говорит горячая шотландская кровь,  — подумала она.  — Вот почему я такая своевольная». Она с улыбкой вспомнила легенду о первом Дональде, основателе клана. Он вступил в союз с норвежским королем для того, чтобы отобрать Кинтайр, Айлу и другие острова у Годреда, сына Олафа Рыжего. Однажды, когда ладьи новоявленных союзников приблизились к их берегам, их предводитель, желая подбодрить своих воинов, пообещал, что тот, чья рука первой дотронется до земли этих островов, навеки будет ему принадлежать.
        Как только он произнес эти слова, Дональд бросился на нос своей ладьи, одним ударом острого как бритва кинжала отрубил себе кисть руки, которой держал меч, и вместе с мечом забросил ее далеко в море, в направлении берега далекого острова, обеспечив тем самым себе и своим потомкам право безраздельного владения желанной землей.
        Окровавленная рука с мечом по-прежнему красуется на гербе Макдональдов. Та же самая кровь, что некогда воодушевила Дональда, заставила Мойду сражаться, добиваться своего. Мойда отказывалась признаться себе, что она терпит поражения в борьбе с Маккрэгганом. Более того, если она и дальше будет жить под одной крышей с Иэном, она не сможет продолжать борьбу.
        Она увезет детей в Эдинбург. Если ее заработки окажутся слишком малы для того, чтобы содержать их, тогда она пойдет к матери и будет просить ее о помощи.
        Куда только подевалось ее прежнее нежелание прибегнуть к этому способу. Это все из-за Иэна, подумала Мойда, потому что он высоко ценил Долли, и это заставило и ее саму взглянуть на мать совершенно другими глазами.
        Значит, решено, подумала она. Они уедут. И все же какая-то часть ее души противилась этому решению. По крайней мере, пока она не уедет отсюда, у нее будет возможность видеться с ним. Она сможет смотреть на него из окна, видеть его в доме и в саду, разговаривать с ним, слышать, как он произносит ее имя. Она почувствовала, что снова начинает дрожать при этой мысли — он смотрит ей в глаза, внезапный поворот головы, его прическа. Она любила в нем все — его широкие плечи, сильные руки, легкую походку, серьезный взгляд.
        — Я люблю его!  — произнесла Мойда вслух. Она знала, что если вдруг увидится с ним, ее чувства выдадут ее с головой. Иэн ни в коем случае не должен знать, как она относится к нему! Она должна оставаться гордой и независимой, достойной своего имени и своего клана.
        Да, она действительно всегда была гордой. В ее жилах текла благородная кровь знатных шотландских семей. Макдональды никогда не склоняли голову ни перед кем, кроме королей династии Стюартов. Мойда вздохнула, подумав, что совсем забыла о своих обязанностях. Она должна обязательно найти детей.
        Они явно где-нибудь поблизости — играют на развалинах или в саду. Мойда выглянула из окна. Оказалось, что дети играют на берегу озера. Увидев, кто находится вместе с ними, Мойда почувствовала, что у нее замерло сердце. Вместе с Кэти и Хэмишем был Иэн. Все трое кидали камешки, стараясь, чтобы они хотя бы несколько раз проскакали по поверхности воды. В детстве это было одной из любимых забав Мойды, да и Иэн, вероятно, в золотые свои деньки, приезжая в Скейг, также любил «выпекать блинчики на воде». Мойда увидела всех троих. Они искали на берегу плоские камешки, кидали и при этом считали, сколько раз они подпрыгивали на воде, и, несомненно — хотя Мойда этого не слышала,  — хвастались каждый раз, когда кому-то из них удавалось добиться лучшего результата. Какими счастливыми они выглядят, подумала Мойда. Ей захотелось немедленно присоединиться к ним. Искушение оказалось слишком велико, чтобы ему противостоять. Теперь у нее был предлог — пришло время звать детей пить чай.
        Мойда бросилась к дверям. Она уже поворачивала дверную ручку, когда дверь открылась снаружи, и, только успев отпрянуть назад, Мойда избежала столкновения с тем, кто входил в комнату. Это оказалась Линетт. Мойде было достаточно одного взгляда на нее, чтобы понять, что она рассерженна. Губы Линетт были презрительно сжаты. Она заговорила резким, неприятным тоном:
        — Мне хотелось бы поговорить с вами, мисс Макдональд.
        — Я вас слушаю.
        — Я пришла сказать вам, что не собираюсь больше терпеть ваши выходки!
        — Я не понимаю, о чем вы говорите,  — ответила Мойда.
        — Вы все прекрасно понимаете,  — сказала Линетт.  — Герцог рассказал мне о том, как вы вместе совершили поездку, и о том, как после того, как вереск был найден, пили шампанское с бригадиром Маккрэгганом. Похоже, вы забываете свое место, мисс Макдональд! Вы намеренно навязываете свое общество бригадиру Маккрэггану. Похоже, что вы пытаетесь окрутить его. Предупреждаю вас — ничего не выйдет, какой бы умной вы себя ни считали!
        Казалось, что Линетт добела раскалилась от гнева. При этом вся ее красота куда-то подевалась и лицо ее сделалась совершенно непривлекательным. Неприятный голос, сузившиеся от гнева глаза, сжатые кулаки — все это неожиданно со всей очевидностью показало, насколько своей красотой Линетт обязана молодости и макияжу. На какое-то мгновение Мойда была как током поражена и не смогла сразу ответить на этот неожиданный выпад. Затем спокойно и с достоинством, унаследованным от кого-нибудь из дальних предков, произнесла:
        — Вы забываетесь, мисс Трент. Какого бы мнения вы ни придерживались, оно не дает вам права обращаться ко мне в подобной манере!
        — Хватит болтать,  — грубо оборвала ее Линетт.  — Я вижу, что вы просто бессовестная аферистка, которая вкралась в доверие к честным людям!
        — Это вы так считаете,  — ответила Мойда,  — другие так не думают.
        — Мнение ваших друзей вряд ли стоит принимать в расчет,  — отрезала Линетт.  — И если вы хотите знать правду, то я вам скажу следующее: вся эта история была вами разыграна с начала до конца!
        — Что разыграно?  — спросила Мойда.
        — Пропажа голубого вереска герцога,  — объяснила Линетт.  — Может, вам и удалось убедить бригадира Маккрэггана в том, что все это — чистое совпадение, но разве кто-нибудь в это поверит? Его украли ваши друзья, вы попросили детей сказать, куда он исчез, а затем его возвращает ваша мать. Веселенькая история, не правда ли? Умно придумано, но даже не думайте, что вам удастся всех одурачить, уж я об этом позабочусь!
        — Это ложь!  — произнесла Мойда. Она не повысила голос, но слова были произнесены твердо.
        — Это правда,  — настаивала на своем Линетт.  — Это была отличная семейная афера, разве не так? Ваша мать привлекла к себе внимание прессы. Интересно, сколько она вам платит за то, чтобы вы выступали ее театральным агентом?
        — Как вы смеете так говорить со мной?  — Мойда почти угрожающе шагнула к Линетт. Возможно, из-за ее слов, возможно, из-за того, что в гневе Мойда выглядела так очаровательно, но Линетт потеряла голову. Вскрикнув, она со всей силы ударила Мойду по лицу. Звук пощечины был похож на выстрел, и, возможно, это привело саму Линетт в чувство. Мойда долго смотрела на нее. Никто из них не пошевелился, никто не произнес ни единого слова. Тишину внезапно нарушила Мойда:
        — Никто не смеет поднять руку на Макдональдов и остаться безнаказанным. Вы в гневе ударили меня, а я в ответ ударю вас. Не потому, что я не умею себя контролировать, а просто потому, что собираюсь оскорбить вас. Поскольку вы оскорбили меня.
        С этими словами она занесла руку и с силой ударила Линетт сначала по правой, затем по левой щеке. Линетт вскрикнула и схватилась за лицо. А Мойда продолжила:
        — У вас манеры настоящей гадюки, и мне жаль того человека, который на вас женится.
        Она прошла мимо Линетт, после чего медленно и горделиво спустилась вниз по лестнице. Линетт не шевелилась до тех пор, пока Мойда не скрылась из виду. Она стояла, прижав руки к горящим щекам, трясясь от ярости, какой она еще никогда не испытывала. Затем сердито топнула ногой.
        — Я готова ее убить!  — взвизгнула она. Голос ее по непонятной причине прозвучал тихо, и никто, кроме нее самой, не расслышал этих слов.

        Глава 12

        — В чем дело, Иэн?  — спросила Линетт.
        — Ни в чем,  — ответил сидевший напротив Иэн.
        Его ответ прозвучал не слишком вежливо, и он это прекрасно понимал. В то же время он заметил, как мило выглядела Линетт в мягком свете свечей. При этом он сам удивился, почему это ничуть не уменьшило его раздражения.
        — Ты сегодня такой молчаливый.
        В устах Линетт эти слова прозвучали намеренно, как упрек.
        — А где сказано, что я обязан без умолку болтать?  — спросил Иэн, понимая, что его слова звучат грубо.
        — Иэн! Ну что ты!  — воскликнула Беатрис.  — Что с тобой? Ты весь вечер на нас злишься!
        — Прости меня, мама. Прости, Линетт.
        Иэн с видом искреннего раскаяния протянул им руки. Линетт изящным движением положила руку на его ладонь, а Беатрис шутливо шлепнула его по руке.
        — Он всегда такой,  — пояснила она Линетт.  — Если он чем-нибудь расстроен, страдать приходится всем нам.
        — Я ничем не расстроен,  — поспешил заверить ее Иэн.  — У меня без всякой причины испортилось настроение. Наверное, я просто устал от назойливости прессы и поисков голубого вереска Арчи.
        Он знал, что истинная причина состоит в том, о чем он не осмеливался признаться даже самому себе. Это было нечто такое, что беспокоило его весь день, а теперь нависло над ним подобно темному облаку, которое он не в силах отогнать.
        — В этом я с тобой согласна. И слышать больше не хочу о голубом вереске,  — со вздохом произнесла Беатрис.  — Увы, от этого пока никуда не деться.
        — Герцог неплохо заработает на нем, верно?  — поинтересовалась Линетт.
        — Миллионы,  — ответил Иэн,  — пока будет хранить формулу в секрете. Полагаю, что завтра утром он получит кучу заказов со всех концов света. Как он будет доволен! Думаю, что Арчи уже готовит речь для выступления на заседании Общества цветоводов.
        — А он сумеет выступить? Я имела в виду, он умеет выступать перед публикой?  — поинтересовалась Линетт.
        — Как-нибудь справится, даже если его речь будет состоять из односложных фраз. Никогда не встречал человека, так любящего купаться в лучах славы. Вы видели его сегодня в обществе фотографов? Они сделали целую кучу снимков, а он был готов и дальше позировать.
        — Во всем виновата мать,  — заявила Беатрис.  — Она никогда не интересовалась сыном, зато сама обожала находиться в центре внимания. Отец же был эгоистичный старик. Он никогда не позволял Арчи занять подобающее место. Мальчика воспитывали, руководствуясь той истиной, что дети должны быть видны, но не слышны. И вот результат.
        — Ты, как всегда, права, мама,  — сказал Иэн.  — Это пойдет Арчи на пользу, и я очень рад.
        Он пытался говорить искренне, но почему-то у него это не слишком хорошо получалось. Он был всей душой рад за герцога, рад даже больше, чем то можно было выразить словами, хотя, сказать по правде, в этот момент самому ему было не до восторгов.
        Как ему хотелось побыть в одиночестве, хотелось подумать, поразмышлять, признаться себе, что он устал и встревожен, и много чего другого; чтобы ему не приходилось притворяться любезным по отношению к матери или к Линетт.
        Вместо этого, Иэн знал, он должен участвовать в светской беседе, делая вид, что ест аппетитный ужин, поданный едва ли не по-королевски. Слуги Беатрис прибыли; Альфонс распоряжался на кухне, высказывая недовольство всем и всеми в этой чужой северной стране, которая ему ужасно не нравилась. Правда, несмотря ни на что, его блюда могли заставить даже эпикурейца почувствовать себя в раю.
        — К следующей среде спальни придут в сносный вид,  — внезапно заявила Беатрис.  — Я телеграфировала Хэлфордам и Гламорганам, что мы их ожидаем, и еще подумала, что неплохо пригласить этих двух твоих друзей, которые хорошо стреляют — ты знаешь, о ком я говорю,  — лорд Блэкмор и полковник Хэггинс.
        — Хорошо, мама. Пусть будет так, как ты хочешь,  — ответил Иэн.
        — Арчи тоже ожидает приглашения, и я полагаю, нам следует пригласить и мистера Струтера.
        — Непременно.
        Безразличный тон Иэна заставил Беатрис бросить на него быстрый взгляд, но она ничего не сказала, допила свой кофе и поднялась из-за стола.
        — Мне нужно закончить несколько писем. Не думаю, что вы тут будете без меня скучать!
        Линетт тоже поднялась и неуверенно оглянулась на Иэна.
        — Я иду с тобой,  — сказал тот.  — Не хочу сидеть здесь с бокалом портвейна, как дед Дункан.
        — Что касается его, то слово «бокал» всегда было во множественном числе,  — пошутила Беатрис.
        — Ты собираешься писать письма в гостиной?  — поинтересовался Иэн у матери.
        — Да,  — ответила Беатрис.  — А вы посидите в библиотеке. Я вскоре к вам присоединюсь.
        Они молча прошли по коридору и в холле разделились. Иэн открыл для Линетт дверь библиотеки.
        — Мне тоже нужно писать письма. Сегодня мне пришла гора корреспонденции, а я еще даже не взглянул на нее,  — сказал он.
        — Я хочу поговорить с тобой,  — быстро произнесла Линетт.
        Иэн закрыл за собой дверь и, проследовав за ней через комнату, встал напротив камина, в котором горело большое полено.
        — Сегодня я получила письмо от моей матери,  — объявила Линетт, когда Иэн подошел к ней.
        — Правда?  — спросил он; его мысли были заняты совсем другим. Затем он вздрогнул.  — О! Да, конечно, ты имеешь в виду ответ на твое письмо!
        — Верно. Она не могла ответить раньше, потому что была на сафари. Она просто в восторге от нашей помолвки.
        — Я очень рад.  — В голосе Иэна не слышалось никаких эмоций.
        — Правда? По тебе и не скажешь.
        — Это тебе показалось. Просто ты продолжаешь ко мне придираться.
        — Почему бы нет, когда это необходимо,  — громко ответила Линетт.  — Мне кажется, ты чем-то расстроен и совершенно не думаешь о моих чувствах. Я сижу здесь одна, а ты разъезжаешь с этой Макдональд и ее драгоценными детками.
        Иэн ничего не ответил, лишь достал из кармана портсигар и уставился на него, как будто впервые увидел.
        — А теперь слушай меня, Иэн,  — продолжила Линетт.  — Я хочу тебе кое-что сказать, и ты должен выслушать. Все очень просто: или же замок немедленно покинет эта Макдональд, или я. Сегодня она была со мной ужасно груба — просто невероятно, бесстыдно груба. Я не собираюсь повторять тебе ее слова — мне просто стыдно их произнести,  — но она должна отсюда убраться. Перед ужином я поговорила с твоей матерью, и она со мной согласна. Но решать тебе — в конце концов, это твой дом.
        Иэн резко захлопнул портсигар и положил его обратно в карман:
        — Так в чем все-таки дело? Что ты наговорила мисс Макдональд?
        — Что я ей наговорила? Вопрос в том, что она наговорила мне! Она просто невыносима; она — обычная авантюристка, если не хуже!
        — Просто смешно говорить такие вещи, и ты сама это понимаешь,  — сердито произнес Иэн.  — Мисс Макдональд — славная девушка. Она оказалась в беде из-за мошенничества агента по недвижимости. Лично я считаю, что она сделала единственно возможное в данных обстоятельствах — приехала сюда в надежде, что мы отнесемся к ней по-доброму,  — что я и собираюсь сделать.
        — Значит, ты занимаешь ее сторону, да?  — спросила Линетт.  — Она умно придумала, устроив эту поездку в Глазго.
        — Не понимаю, о чем ты,  — ответил Иэн.
        — Еще как понимаешь!  — усмехнулась Линетт.  — Она пустила тебе пыль в глаза, заставила поверить, какая она бедная-несчастная. Дорогой мой Иэн, неужели ты такой дурак, чтобы позволить поймать себя на уловки этой потаскушки?
        — Не думаю, что это подобающие выражения, Линетт,  — спокойно произнес Иэн,  — и они неверны. Мойда не потаскушка, это раз, и, что гораздо важнее, у нее блестящий ум. Я восхищаюсь ею.
        — Оно и видно,  — с горечью сказала Линетт.
        Она повернулась к Иэну спиной и стояла, глядя на камин. Ее всю трясло от ярости, не покидавшей ее после той сцены с Мойдой. И все же у Линетт хватило ума, чтобы понять — разговаривая с Иэном в подобном тоне, она совершает большую ошибку.
        Все мужчины одинаковы, подумала она. Женщина всегда может обвести их вокруг пальца и заставить поверить во все, что угодно. Линетт уже достаточно хорошо знала своего избранника и понимала, что он никогда не изменит своего мнения о ком бы то ни было.
        Совершив нечеловеческое усилие и поступясь гордостью, по крайней мере на данный момент, Линетт с улыбкой повернулась к жениху.
        — Дорогой, мы ссоримся!  — сказала она.  — Слишком рано для нашей первой ссоры. Беру все свои слова обратно. Я люблю тебя — это самое главное, правда?
        — Да, конечно.
        Линетт ожидала, что Иэн заключит ее в объятия и нежно поцелует, как он обычно это делал, когда она была чем-то расстроена. Но вместо этого, к ее удивлению, он достал из кармана портсигар.
        — Прости,  — сказал он.  — Мне нужно пойти поискать сигареты.
        Линетт знала, что портсигар полон — она собственными глазами видела, как несколько минут назад Иэн его открывал, но у нее хватило ума промолчать.
        Какое-то время Линетт стояла уставясь в пространство, затем закрыла руками лицо. Оно все еще горело от пощечин Мойды. И Линетт пожалела о том, что устроила скандал и обмолвилась о нем Иэну.
        Раздосадованно вздохнув, она подошла к столику, на котором были аккуратно разложены газеты. Взяла «Татлер» и, открыв, увидела свою фотографию. Это был снимок, сделанный на Гудвудских скачках. В элегантном шелковом платье в цветочек и широкополой соломенной шляпе Линетт выглядела прелестно. Внизу стояла подпись: «Мисс Линетт Трент, самая очаровательная дебютантка своего года, выбирает победителя».
        Как обычно, увидев в газете свое фото, Линетт успокоилась. Злость и досада начали улетучиваться. Через несколько минут на ее губах уже заиграла мягкая улыбка, и она бросила нетерпеливый взгляд на дверь, ожидая возвращения Иэна.
        Он был недалеко. Покинув библиотеку, он вышел через парадную дверь и спустился по лестнице на террасу. Было еще не совсем темно. Но на небе уже начали появляться звезды, а над холмами показалась бледная, призрачная луна. На западной стороне небосклона догорал закат.
        Пустоши лежали во тьме, но озеро все еще поблескивало под темным небом. Все вокруг, казалось, дышало умиротворенным спокойствием, но Иэн ощутил, что в его душе покоя нет. Он знал, что столкнулся с чем-то таким, с чем еще ни разу ему не приходилось сталкиваться,  — это был эмоциональный кризис, не только раздиравший его на части, но и лишивший способности трезво и взвешенно рассуждать.
        — Что же мне делать?  — мучился он вопросом, но единственным ответом было легкое прикосновение морского бриза к его щекам.
        Иэн подошел к краю террасы. Склон уходил вниз, к озеру, куда перед ужином он направился, чтобы побыть наедине, совершить прогулку по окрестностям Скейга, полюбоваться пустошью. Уже тогда он знал, что так и будет, подумал Иэн, знал уже в тот момент, когда шагал прочь от замка, держа в руке газету, которую ему дала Мойда.
        Иэн поймал себя на том, что ему боязно раскрыть газету и прочитать ее статью. Господи, неужели ему и впрямь небезразлично, что она о нем написала. Затем, подойдя к озеру и увидев его во всей красе, от которой захватывало дух, Иэн подумал, что как было бы здорово, чтобы Мойда оказалась рядом.
        С маленького островка вспорхнули гуси и, громко хлопая крыльями, поднялись над водой, взлетая все выше и выше, устремляясь в сторону моря, пока не превратились в темные стрелки на фоне неба.
        Глядя им вслед, Иэн вспомнил Мойду, ее острый свободный ум, взлетающий к высотам, недоступным для других людей. Да, в тот момент, стоя на террасе, он знал, знал, что любит ее, как никогда никого не любил раньше.
        Он был уже взрослым и достаточно опытным, чтобы понять, что у любви много сторон и много граней. Он любит Линетт за ее красоту, за то, что на нее приятно смотреть, за то, что она настолько желанна, что его сердце начинало биться чаще и кровь быстрее бежала в его жилах.
        Но все это время внутренний голос твердил ему, что это недолговечно. Его любовь — если это можно так назвать — может угаснуть или измениться с той же легкостью, с какой Линетт могла надеть другое платье или изменить прическу. Это была не одухотворенная любовь, а лишь восхищение знатока прекрасным произведением искусства. Его любовь к Мойде была совсем иной. Теперь Иэн знал это и боялся — нет, не потерять свою любовь, а оказаться недостойным ее. Это было именно то, что он искал всю жизнь; нечто такое, к чему он стремился, сам того не осознавая, но всегда упорно и настойчиво. Нечто такое, из-за чего каждая встреченная им женщина казалась не соответствующей его меркам, которые до сегодняшнего дня он и сам не осознавал.
        В первую очередь его привел в восторг ум Мойды — проницательный и острый, как закаленная сталь, быстрый и точный, как кинжал. Возможно, Иэн бы и дальше восхищался именно этим ее качеством, не испытывая любви, если бы не увидел, какой теплотой и нежностью она окружила детей.
        Мойда напоминала ему юную мадонну с картин итальянских живописцев — темные волосы, оттеняющие чистый лоб, изогнутые брови над скромно опущенными глазами, мягкие алые губы — такая женственная, хотя умом не уступит любому мужчине.
        Такая женственная, подумал он, увидев ее выходящей из комнаты в гостинице, после того как она уложила детей спать. После долгих часов, проведенных в машине, Мойда выглядела усталой и немного растрепанной. На ней был знакомый зеленый свитер и клетчатая юбка, а волосы слегка взлохмачены, потому что дети перед сном обнимали ее за шею. В тот момент Иэн понял, какой он хочет видеть женщину — с ласковым взглядом и нежными губами, готовыми дарить и принимать поцелуи, исполненные не страсти, но любви.
        Такой женственной казалась ему Мойда, ее стройное, изящное тело в тот момент, когда он сообщил ей, что заказал обед, а пока у нее есть время принять ванну. Затем он закрыл дверь с чувством, что теряет нечто очень важное, хотя в тот момент и не мог понять, что именно.
        Сейчас он знал. Он не осмеливался, он не мог потерять ее. Ведь наконец он обрел то, к чему в глубине души стремился всю жизнь. Это было самое заветное, сокровенное желание его сердца, всего его естества. Как странно, подумал Иэн, что ему вообще пришла эта мысль! Многие годы его собственная душа ничего не значила для него, но он помнил, что она никуда не делась, она была, его частью, очень важной частью. Иэн был уверен, что это скорей душа, чем сердце, узнала Мойду и поняла, что она за человек.
        Он любит ее, но что он может с этим поделать? Иэн нервно шагал по террасе, под ногами громко скрипел гравий. Он любил ее, но был связан узами чести с Линетт. Его взгляды были не столь старомодны, чтобы верить в нерасторжимость обещания или в то, что несчастный брак предпочтительнее расторгнутой помолвки. Просто у него хватало ума признать, что без проблем не обойдется.
        Линетт не скрывала их помолвку от близких друзей и родственников. Даже удивительно, что газетчики, способные пронюхать все на свете, еще не узнали о помолвке одной из самых своих знаменитых светских куколок. Это была бы сенсация, потому что о них с Линетт только и говорили. К счастью, газеты пока еще ни о чем не проведали. Правда, Иэн знал, что это лишь вопрос времени. Ему подумалось, что расторгнутая помолвка расстроит Линетт скорее с точки зрения ее репутации, а не потому, что ей придется его потерять.
        Но даже сейчас Иэн задумался, насколько это справедливо. Линетт по-своему любила его. По крайней мере она испытывала к нему влечение, и иногда его поцелуи вызывали у нее страсть, почти равную испытываемому им желанию.
        Она не сделала ничего такого, чтобы заслужить подобное унижение, подумал он. Он сделал Линетт предложение, и она его приняла. Оба они были взрослыми людьми, знали, чего хотят, и в тот момент были влюблены друг в друга. Это было правдой. Иэн помнил моменты, когда они сидели за столом, глядя друг на друга в свете лампы под розовым абажуром, а их руки и губы искали друг друга.
        Нет, он должен быть честен и откровенен с самим собой. Он любил Линетт до тех пор, пока не встретил Мойду. С Мойдой не было волнующих моментов, никаких объятий и поцелуев, биения сердец и бурлящих чувств. Она стала для него подобно сиянию, осветившему его разум и сердце и открывшему правду. Это была женщина, которую он всегда хотел видеть своей женой и матерью своих детей.
        Почему-то Иэн никогда не задумывался о детях в отношении Линетт. Это подразумевалось само собой — то, что они когда-нибудь у них появятся. С Мойдой же это была настоятельная потребность — желание почти такое же всеобъемлющее, как и желание обладать ею, желание сделать ее своей,  — их дети, которые будут частью его и частью ее. Дети, которые вырастут здесь, в Скейге, и будут принадлежать этим местам, как всегда знал он, с самого раннего детства.
        Мойда! Он хотел вслух кричать ее имя, а затем понял, что в этом нет необходимости. Она была частью Скейга, так же как и он сам, частью пустошей, неба, озера и реки, частью ветерка, дующего с моря, частью крика куропаток, что доносился из-за холма.
        Мойда! Интересно, как же он вообще жил без нее, как мир казался ему полным и завершенным до того, пока в нем не появилась она. Это была любовь — нет, не такая, которую можно при желании сдержать или обуздать, но всеобъемлющее чувство, от которого ни убежать, ни скрыться.
        Внезапно Иэн обнаружил, что находится на берегу реки, примерно в двух милях от замка. Погруженный в свои мысли и чувства, он даже не заметил, что ноги сами привели его к реке. Река была залита лунным светом, небо усыпано звездами, и поэтому было светло. Иэн отчетливо видел дорогу и шагал, не глядя под ноги.
        Иэн взглянул на часы. Уже за полночь. Впервые после того, как он вышел из библиотеки, он вспомнил, что оставил Линетт одну и без всяких объяснений. Она рассердится, подумал он, но почему-то это уже не имело никакого значения. Для него существовала только Мойда и его чувства к ней.
        Он повернулся в сторону замка. Отсюда тот казался черным и угрюмым, его развалины чернели на фоне звездного неба. Выглядел Скейг не слишком приветливо, но все же как будто притягивал к себе Иэна. Там была Мойда, и древние стены надежно охраняли ее покой. В это мгновение Иену хотелось от жизни лишь одного — они должны быть неразделимы — Мойда и Скейг.
        Он будет работать для них, будет стремиться к цели ради них и, если надо, отдаст за них жизнь — за то, что он любит и что значит для него больше всей его жизни.
        Иэн медленно зашагал обратно по тропинке вдоль реки. Он чувствовал успокоение в душе. Несколько часов он страдал и размышлял, не замечая никого вокруг. И хотя он еще не принял для себя никаких окончательных решений, его разум и сердце очистились, и он понял, чего ему хочется.
        Будущее все расставит по своим местам, и он найдет способ, честный и благородный, преклонить колени перед Мойдой. Сейчас она представлялась ему прекрасной, сияющей целью, женщиной, которую он искал и наконец нашел.
        Иэн дошел до террасы и посмотрел на замок. На верхних этажах было темно, все уже спали, лишь в холле оставили свет до его возвращения.
        Иэн поднялся по лестнице, открыл дверь и, как и ожидал, увидел, что вокруг никого нет. Он зашел в библиотеку, взял газету и адресованные ему, но так и не открытые письма, затем со свечой в руке поднялся к себе в спальню.
        Но он больше не чувствовал усталости — так обычно бывает, когда человек испытывает новые чувства. Наоборот, он ощущал необычный прилив бодрости. Непрочитанные письма лежали перед ним немым упреком, но он бросил их на прикроватный столик и, отдернув шторы, посмотрел в окно.
        Вдруг ему захотелось вновь проделать путь, по которому пришел, пройтись по вересковым пустошам или даже пересечь озеро в лодке. Но вдруг в дверь постучали. Иэн не отвечал — у него в мозгу пронеслось множество мыслей. Затем стук повторился, и ручка двери повернулась. Иэн оглянулся и при свете свечи увидел — кто-то стоял в дверях.
        Это была Мойда. На мгновение он безмолвно уставился на нее, едва замечая, что на ней зеленый халат из мягкой материи.
        — Иэн! Слава богу, ты здесь!
        Впервые она обратилась к нему по имени, но они оба даже не обратили на это внимания. Мойда торопливо вошла в комнату, и он заметил темные испуганные глаза на ее бледном лице.
        Инстинктивно он шагнул ей навстречу, и его руки сами протянулись к ней.
        — В чем дело?
        — Хэмиш! Хэмиш пропал!  — задыхаясь, проговорила она.
        Она чуть не споткнулась, и его руки сомкнулись вокруг нее; он крепко прижал ее к себе, чувствуя, как она дрожит под тонким шелковым халатом. Ее голова упала Иэну на плечо, как будто в этот момент она больше всего на свете нуждалась в его поддержке и защите.
        — Расскажи мне, что стряслось,  — тихо попросил Иэн.
        Мойда пошевелилась и, все еще в объятиях Иэна, заговорила.
        — Я ложилась спать поздно,  — сказала она.  — Переоделась и, как обычно, пошла пожелать детям спокойной ночи. Зашла в комнату Хэмиша и увидела, что там пусто… Его одежды тоже не было, а также ружья, которое ему подарила ваша мать. Я решила, что он нарочно спрятался, хотя обычно ведет себя хорошо. Поэтому я разбудила Кэти.
        Она рассказала мне, что некоторое время назад он заходил к ней в комнату — она не может сказать точно, когда именно, потому что потом заснула,  — и сказал, что слышал, как по долине проехал грузовик. «Они охотятся на оленей,  — сказал он ей.  — Если лэрд в своей комнате, я скажу, чтобы он поймал их. Если нет, застрелю их сам».
        Кэти хотела пойти с ним, но он ей не позволил. «Это мужское дело»,  — сказал он ей и ушел.  — Казалось, голос Мойды вот-вот сорвется на рыдания, и она в отчаянии прижалась к Иэну.  — Они ведь не сделают ему ничего плохого? Правда же?
        — Ты зря расстраиваешься,  — успокоил ее Иэн.  — Может, это вообще и не браконьеры, но даже если и они, с какой стати им обижать маленького мальчика. Разве он представляет для них угрозу? Возвращайся в постель. Я найду Хэмиша и приведу к тебе.
        Его слова заставили Мойду взять себя в руки. Впервые за это время она спокойно произнесла:
        — Понимаю, что это глупо, но мне страшно.
        — Ты не должна бояться. Это на тебя не похоже.
        — Знаю. Но браконьеры уже бывали здесь и раньше. Маккэй рассказывал, какие они жестокие и безжалостные. Конечно, это только слухи, но я боюсь за Хэмиша.
        — Пожалуйста, иди ложись спать,  — умолял ее Иэн.
        — Позволь мне пойти с тобой.
        Иэн покачал головой:
        — Нет, как сказал Хэмиш, это мужское дело. Я сейчас разбужу Халла и Маккэя — Маккэй должен знать, где они могут находиться.  — На мгновение Иэн посмотрел на Мойду.  — Не волнуйся,  — сказал он.  — Я найду твоего племянника.
        И затем он поцеловал ее.
        Нет, Иэн не собирался этого делать, но инстинктивно, как будто у него было на это право, наклонился и дотронулся губами до ее губ. Это был нежный поцелуй — так мужчина целует любимую жену, с которой ненадолго расстается.
        И затем, прежде чем Мойда успела что-либо сказать, прежде чем успела вздохнуть, он ушел, и она слышала только его затихающие шаги по коридору.
        Иэн быстро разбудил слуг-мужчин и вывел машину из гаража. К тому времени, как Халл и Уилли Маккэй оделись, он уже ждал их на дороге. Уилли залез в машину рядом с ним, держа под мышкой ружье. Увидев, как Иэн покосился на ружье, пояснил:
        — Вы не представляете, мастер Иэн, что вам предстоит. Эти браконьеры не остановятся ни перед чем. Уж мы-то знаем, что это за люди. Они уже не такие, как раньше,  — раньше это были бедняки, им хотелось бесплатного мяса, чтобы накормить ребятишек. А сейчас это деловые люди, они убивают за деньги, им наплевать на страдания бедных животных, главное для них — нажива.
        — Как часто, по-вашему, браконьеры бывали здесь?  — спросил Иэн, заводя машину.
        — Два или три раза. Может, больше. Некоторые говорят, что больше десяти раз, но точно сказать трудно. Когда по ночам олени выходят на дорогу, их убить ничего не стоит.
        — Живодеры!  — воскликнул Иэн.
        Они ехали, глядя в обе стороны, в надежде увидеть маленькую фигурку в килте, спрятавшуюся среди вереска или машущую им рукой с какой-нибудь каменной вершины. Но дорога была пуста.
        Отъехав от замка примерно на полторы мили, Уилли Маккэй сказал:
        — Стойте, сэр.
        Когда дело касалось подозрительных следов на дороге, зрению Маккэя, несмотря на его возраст, могли бы позавидовать Иэн или Халл вместе взятые. Иэн остановил машину. На дорожной пыли, куда уже целую неделю не падал дождь, он увидел следы от колес грузовика.
        Все они вышли из машины. В нескольких дюжинах ярдов от них в обочину дороги врезалась глубокая изогнутая колея. Очевидно, здесь грузовик повернул.
        Халл захватил с собой фонарь и теперь светил им вокруг:
        — Посмотрите сюда, сэр.
        Иэн и Маккэй подошли к нему. На дороге виднелись пятна крови и след от туши тяжелого животного. Очевидно, убитого оленя тащили по земле. Немного дальше они нашли место, где было убито животное. Они увидели лужу крови, месиво выпотрошенных внутренностей и несколько пустых патронов. Иэн ничего не сказал. Уилли Маккэй, шагая взад-вперед, чертыхался себе под нос.
        — Проклятые убийцы!  — бормотал он.  — Чтоб у них за это руки отсохли!
        — Нет никаких сомнений в том, что они сделали, сэр,  — наконец произнес Халл.
        Иэн кивнул.
        — Припарковали грузовик и ждали здесь,  — сказал он.  — Возможно, с час, пока олени не подошли к дороге. Затем одной очередью уложили пять или шесть животных — а может, и больше,  — прежде чем остальные разбежались. После чего погрузили туши в машину и уехали. Нам нужно узнать, что сталось с ребенком.
        Трое мужчин переглянулись.
        — Может, он уже вернулся в замок,  — предположил Халл.
        — Хотелось бы надеяться,  — ответил Иэн.  — Но давайте, прежде чем вернуться, еще немного проедем вперед. Вдруг он тоже увидел следы и проследовал за ними.
        Они проехали еще две или три мили, но так никого и не нашли. Пришлось повернуть обратно. Подъезжая к замку, они увидели, что у ворот кто-то стоит. На мгновение Иэн подумал, что это Хэмиш, но затем разглядел, что это Мойда.
        Выйдя из машины, Иэн увидел, что ее лицо было белым как полотно.
        — Вы нашли его?
        Иэн покачал головой.
        — Ты точно уверена, что он не вернулся в замок?
        — Нет, по крайней мере его не было двадцать минут назад, когда я вышла.  — В ее глазах внезапно промелькнула надежда.  — Хорошо, давайте вернемся обратно и проверим.
        Она села в машину, и они подъехали к парадному входу. Иэн помог ей выйти.
        — Подождите здесь,  — сказал он Маккэю и Халлу.  — Если мальчика нет в его комнате, вы снова поедете со мной.
        Не произнеся ни слова, Мойда побежала вверх по лестнице. Вскоре Иэн услышал, как она спускается вниз, и по звуку ее торопливых шагов понял, что Хэмиша там нет.
        — Что же нам делать?  — испуганно прошептала она, подойдя к нему ближе.
        — Мы обратимся в полицию,  — тихо произнес Иэн.  — Обещаю, мы вернем Хэмиша, вот увидишь. Не волнуйся.
        — Ты найдешь его, да?
        Это было скорее утверждение, чем вопрос, и на мгновение их глаза встретились. В холле горела одна лишь масляная лампа, но Иэн отчетливо видел милые черты ее лица, золотисто-карие глаза и нежные губы.
        — Я найду Хэмиша, дорогая,  — сказал Иэн; он дал себе клятву служить ей до скончания веков.

        Глава 13

        Хэмиш сидел в кровати и играл с фонариком. Вдруг он услышал, как по долине прогромыхал грузовик. Играть после того, как в замке выключали свет, запрещалось, но фонарик был новой игрушкой, и Хэмиш не смог удержаться, чтобы не испробовать, как тот светит в темноте.
        Когда он ложился спать, было еще довольно светло, даже с задернутыми шторами; зато сейчас желтый кружок света был виден во всей своей красе, и Хэмиш долго направлял фонарик во все стороны. Неожиданно до него донесся звук колес грузовика. Затаив дыхание, мальчик прислушался. Он не знал, который час, потому что уснул, как только лег в кровать, а затем проснулся, хотя и не смог до конца стряхнуть с себя сон.
        Но он точно знал, грузовики просто так не ездят по долине в столь поздний час. Машина — другое дело, но все равно это довольно подозрительно, потому что за замком до самого моря на западе простирались пустоши.
        Днем грузовики трудились на дорогах, собирали торф, фыркая и кряхтя, позли в Беттихилл или сворачивали на извилистую дорогу, что вела на юг, в Лэрг. Но это были рабочие грузовики, а рабочий день заканчивался в пять часов.
        Хэмиш это отлично помнил и понял, что в ночное время грохот грузовика может означать только одно — браконьеров. Мальчик выскочил из постели, бросился к окну и выглянул наружу. Кроме усыпанного звездами неба, ничего не было видно. Но он явственно слышал звук колес и догадался, что грузовик уже где-то рядом.
        Хэмиш наскоро одевался — натянул рубашку, застегнул килт да еще накинул твидовый жакет, в карманах которого, помимо прочих вещей, лежала его любимая рогатка. Носки и ботинки заняли еще немного времени, так как шнурки отказывались завязываться, но в конце концов он и ними справился. Затем в спешке вытащил из-под кровати ружье.
        Оружие это всю ночь пролежало в ногах кровати — то самое ружье, которое пообещала ему Беатрис; его привезли сегодня днем. Как она и сказала, ружье было двуствольным, и хотя вместо пуль стреляло пробками, по мнению Хэмиша, оно выглядело точь-в-точь как настоящее.
        Он тихо открыл дверь своей спальни и зашел в комнату Кэти. Она спала. Хэмиш слышал ее тихое дыхание; затем посветил на нее фонариком. Рыжие волосы ярко выделялись на подушке. Во сне сестренка выглядела такой маленькой и такой беззащитной.
        Однако внешность сестры интересовала Хэмиша меньше всего. Он потряс Кэти за плечо, а когда она, вскрикнув, проснулась, приложил палец к его губам.
        — Тс-с!  — прошептал он.  — Не буди тетю Мойду!
        — В чем дело? Что случилось?  — сонно спросила Кэти.
        — Браконьеры едут охотиться на оленей,  — ответил Хэмиш.  — Я слышал их грузовик. Собираюсь разбудить лэрда, и мы пойдем их ловить.
        — Я тоже хочу с вами,  — сказала Кэти. Она окончательно проснулась, глаза ее сияли.
        Хэмиш покачал головой.
        — Нет, это мужское дело,  — ответил он.  — Но я решил предупредить тебя.
        Они улыбнулись друг другу, с понимающим видом тех, кто выросли вместе и не имели друг от друга секретов.
        — Хэмиш, пожалуйста, можно и мне тоже,  — умоляла Кэти.
        — Нет, это слишком опасно,  — ответил он.  — Кроме того, у меня нет времени ждать.
        С этими словами он вышел. Кэти услышала, как за ним закрылась дверь, и в темноте протянула руки.
        — Хэмиш! Подожди! Возьми меня с собой!  — умоляла она. Инстинктивно говорила тихо, хотя и понимала, что брат не услышит ее. По щекам девчушки скатились две крупные слезы, и, немного поплакав от обиды, что ее не взяли, Кэти улеглась поудобнее и через несколько мгновений вновь уснула.
        Хэмиш сбежал вниз по главной лестнице. Было темно, но мальчик знал дорогу в комнату Иэна на втором этаже. Он немного замешкался перед дверью. Простил ли он своего врага, можно ли возложить на него ответственность за такое приключение? Какое-то мгновение его старая вражда боролась с новой дружбой. Дружба одержала победу, и Хэмиш постучал в дверь.
        Никто не ответил; Хэмиш решил, что Иэн спит, и, повернув ручку, вошел в комнату. Он прислушался, а затем включил фонарик. Кровать была пуста!
        Хэмиш не хотел больше терять время. Он быстро сбежал по лестнице в холл. Здесь горел свет, но в библиотеке было темно, и Хэмиш решил, что Иэн куда-то вышел. Значит, ничего не остается, кроме как самому отправиться на поиски браконьеров. Ему и в голову не пришло просить о помощи кого-нибудь из остальных мужчин в доме.
        Маккэй относился к нему как к ребенку, и Хэмиш догадывался, что, если расскажет им обо всем, его отправят обратно в постель или, что еще хуже, разбудят его тетю. А тетя Мойда уж точно не одобрит, что он снова самовольно встал после того, как его уложили спать. Однако Хэмиш решительно напомнил себе, что нужно что-то делать и как можно быстрее.
        Не теряя времени на размышления, Хэмиш выбежал через центральную дверь, сократил путь через сады и вскоре оказался на дороге. Он со всех ног торопился в том направлении, куда уехал грузовик, со скоростью, которой позавидовали бы взрослые мужчины.
        Прожив всю жизнь в Шотландии, Хэмиш привык к длинным дистанциям и старался не отставать от взрослых. Другой ребенок наверняка побоялся бы отправиться в путь среди ночи, но Хэмиш не боялся темноты. Дорога была ему так же знакома, как и собственная комната. Он знал каждый кустик, каждый изгиб и поворот.
        Немного ниже, слева, он видел реку, серебристую в лунном свете. Мальчик шагал быстро, он успел сообразить, что бежать не стоит, ведь иначе можно запыхаться и выбиться из сил.
        Через некоторое время Хэмиш почувствовал голод. Он с надеждой обшарил карманы, но не нашел там ни кусочка шоколада, ни печенья, чтобы хоть как-то заполнить пустоту в желудке.
        Приблизительно через полчаса он услышал выстрелы, целую очередь — тра-та-та-та. Казалось, оглушительному треску не будет конца, но затем вновь наступила тишина.
        Недалеко отсюда, подумал Хэмиш, и впервые за все время после того, как вышел из замка, пустился бегом — легкой рысцой, как учил его отец; это был наименее изматывающий способ. Инстинктивно он отошел на песчаную обочину дороги, где его шаги были не так слышны.
        Хэмиш продолжал бежать, пока вдруг, повернув, не увидел двоих или троих мужчин, склонившихся над зарослями вереска. Он остановился и, пригнувшись, начал подкрадываться к ним. Он подползал все ближе и ближе.
        Мужчины разделывали застреленного оленя. Их было трое. Они работали быстро и ловко. Кровавую работу требовалось сделать как можно быстрее. Тушу нужно выпотрошить и разделать, а затем спрятать, на тот случай, если их остановит полиция.
        Грузовик был полон соломы, в которую и прятали туши.
        — Это все?  — спросил один из мужчин, вытирая испачканные кровью руки и поворачиваясь к остальным двум, которые все еще трудились над оленем.
        — Еще два,  — ответил другой.
        В этот момент рядом с ним и в полный рост выросла маленькая фигурка и со словами: «Руки вверх, браконьеры!» — нацелила на них ружье.
        Наступила тишина; троица, казалось, застыла на месте. Затем один из них наконец заговорил:
        — А, это всего лишь мальчишка!
        — У меня ружье,  — сказал Хэмиш,  — и я вас застрелю.
        Один из мужчин полез в карман, и в следующую секунду Хэмишу в лицо посветили фонариком. Ослепленный светом, он заморгал. Мужчины рассмеялись.
        — Вооруженное нападение с игрушечным оружием,  — произнес один из них с лондонским акцентом кокни.
        — Черт подери! Этот поганец чуть было не напугал меня до смерти!
        — Кто дал вам права приезжать сюда,  — набросился на них мальчик.  — Кто разрешил вам губить животных! Одних оленей вы убили, а другие тоже умрут, потому что вы их ранили. Это жестоко, а вы — убийцы! Слышите меня — убийцы!
        — Эй, парнишка, прекрати,  — ответил один из браконьеров.
        С этими словами он вытер нож и передал тушу крупному рыжеволосому мужчине, чтобы тот закинул ее в грузовик.
        — Ты думаешь только об оленях. А есть еще и другие животные. Мы думаем о бедных маленьких голодных собачках. Ты же не думаешь о них, правда? О бедных маленьких собачках, которые неделями не могли бы хорошо покушать, если бы не мы!
        — Да брось ты это дело, Бен!
        — Значит, это правда, что вы убиваете оленей, чтобы кормить ваших собак?  — переспросил Хэмиш.
        — Верно,  — ответил Бен.  — А ты откуда знаешь? Ишь какой головастый! Умный какой!
        — А по-моему, чересчур умный,  — решил рыжий.
        Говорящий на кокни подтащил свой мешок к грузовику.
        — Я с тобой согласен, Фергюс,  — произнес он.  — Уж чересчур пронырливый малый. Что мы с ним будем делать?
        — Как что? Оставим его здесь,  — ответил Фергюс.
        — Что? Чтобы он убежал в Скейг и настучал на нас? Они позвонят в полицию, и нас остановят в Лэрге — ты же сам прекрасно понимаешь.
        — Черт, я даже не подумал,  — признался Фергюс и почесал рыжую голову.  — Что скажешь, Бен? Тед прав?
        — Вроде да,  — медленно ответил Бен.
        При лунном свете Хэмишу было не очень-то легко его разглядеть. Это был невысокий, морщинистый старик, но быстрые движения свидетельствовали, что он еще достаточно силен. Холодные глаза с неприязнью смотрели на Хэмиша.
        — Ты храбрый парнишка,  — сказал он,  — но ты, скажу я тебе, влип.
        — У вас тоже хватило ума — вся эта ваша болтовня о собачках!  — фыркнул Тед.  — Но я-то поумней вас. Не будь у меня головы на плечах, уже давно бы гнил за решеткой. Перережьте горло этому гаденышу и бросьте его в реку.
        Впервые за все это время Хэмиш испугался. Ему захотелось повернуться и бежать со всех ног, но затем он решил, что скорее умрет, чем покажет этим людям, что ему страшно.
        — Я не боюсь вас,  — спокойно произнес он.  — И если вы все-таки убьете меня, вас за это повесят — подвесят за шею, и вы будете болтаться до тех пор, пока не сдохнете. Вам это явно не понравится.
        — Тебе тоже, нахаленыш,  — прорычал Тед.  — Я выпущу тебе кишки.
        Он шагнул к Хэмишу, но Бен с невероятной для его возраста проворностью метнулся и встал между ними.
        — Парнишка прав, Тед,  — сказал он.  — Совершив убийство, никуда не спрячешься. Одна дело — убить оленя, и совсем другое — ребенка. Мы захватим его с собой.
        — Что?  — прорычал Фергюс.
        — Ты слышал, что я сказал,  — ответил Бен.  — Мы не можем оставить его здесь, поэтому остается только одно — взять его с собой.
        — Тогда, ради бога, давай поскорее отсюда смоемся,  — сказал Тед.  — Или ты ждешь, пока сюда кто-нибудь придет и спросит, кто здесь стрелял?
        Кажется, вопрос этот побудил его действию, так как Фергюс поспешил к грузовику и, повернув рукоятку, завел мотор. Прежде чем Хэмиш успел осознать, что вообще происходит, его грубо затолкали на переднее сиденье. Он пытался возмущаться, спорить, но шум мотора заглушил его голос, и он понял, что сопротивляться бесполезно.
        Зажатый между сидевшим за рулем Фергюсом и Беном с другой стороны, Хэмиш чуть было не задохнулся от запаха бензина, жира и старого табака. Грузовик тронулся и понесся с головокружительной скорости, гремя колесами.
        — Куда вы меня везете?  — наконец спросил Хэмиш, привыкнув к шуму мотора.
        — Кто не задает вопросов, того не обманывают,  — съязвил Тед.
        — Если тебе жизнь дорога, сынок, тогда сиди спокойно и не рыпайся,  — добавил Фергюс, ведя тяжелый грузовик по узкой, извилистой дороге. Очевидно, эта работа была для него привычной.
        В кабине было душно, сказывалось пережитое волнение, и Хэмиша начало клонить в сон. Ему было тепло между Фергюсом и Беном. Вскоре его голова склонилась на грудь, и он уснул. Через некоторое время он проснулся и увидел, что все еще ночь. Браконьеры остановились, чтобы купить бутерброды и чай. Хэмишу дали один бутерброд, но он слишком устал и поэтому, несколько раз откусив, вновь уснул, положив голову на плечо Бену.
        Утром он проснулся снова; в горле у него першило, шея и ноги затекли. Через несколько мгновений Хэмиш понял, где он и что с ним происходит. Вскоре грузовик остановился.
        — Высадите его,  — услышал Хэмиш слова Фергюса, и тут же его передали Бену, потом Теду, а затем открыли дверь и бросили в заросли вереска. Падая, он оцарапал лицо, руки и колени. Поднявшись на ноги, мальчик увидел, что грузовик уже уехал.
        Он стоял один-одинешенек на пустынной дороге. Вокруг ни души — никаких признаков обитания человека, хотя дорога была широкая и гудронированная. Хэмиш огляделся вокруг. Он никогда не бывал здесь. До горизонта простирались пустоши, но в отличие от Скейга кое-где виднелись деревья.
        — Наверно, отсюда недалеко до Глазго,  — решил Хэмиш.
        Было утро, но очень раннее — часов пять, подумал он. Мальчик пытался прикинуть, как скоро грузовик доберется до Глазго, но у него ничего не вышло. Единственное, что он знал,  — путь неближний.
        И вдруг Хэмиш понял, что пропало его ружье. Впервые с того времени, как он покинул замок и отправился в это опасное приключение, ему захотелось расплакаться. Его ружье — его драгоценное ружье, которым он владел так недолго! Затем с философским оптимизмом он решил, что кто-нибудь — или Беатрис, или Иэн — подарят ему новое. Ведь он сделал все возможное, чтобы спасти оленей. И разве он виноват, что ничего не получилось.
        Куда страшнее потери ружья было то, что он голоден и должен вернуться домой. Хэмиш потер грязными руками глаза и даже немного обрадовался, что ему не нужно их мыть, потому что здесь некому напомнить ему об этом. Затем он завязал шнурки и зашагал по дороге в том направлении, откуда ехал грузовик.

        Приблизительно в это же время Мойда, Иэн с Уилли Маккэем и Халлом на заднем сиденье вернулись в замок. Всю ночь они искали полицию, затем долго втолковывали полицейским, что произошло, затем сами несколько раз колесили туда-сюда по долине в поисках Хэмиша.
        Иэн слишком поздно понял, что ему не следовало поворачивать назад после того, как они обнаружили следы грузовика. Нужно было ехать в том направлении. Вместо этого он потратил драгоценное время на то, чтобы вернуться замок, а затем отвезти Мойду в ближайший полицейский участок.
        Полицейский участок находился в Броре, но даже и там пришлось потерять время. Дежурному констеблю нужно было дождаться инспектора; инспектор же, прежде чем предпринимать какие-либо действия, должен был выслушать всю историю с самого начала. К этому времени все решили, что грузовик должен проехать через Лэрг, если он действительно следовал в том направлении, а затем по дороге на Инвернесс, направляясь в Глазго или Абердин.
        Инспектор сказал им, что слышал о том, будто оленей возили именно в эти два города. Мойда сидела бледная и испуганная. Иэн знал, что она просто с ума сходила от страха за Хэмиша. Да и сам он волновался не меньше. Люди, которые стреляли оленей, вряд ли станут церемониться с ребенком, особенно с мальчиком, который пытался им помешать.
        Для Мойды это была самая долгая ночь во всей ее жизни. Когда она вернулась в замок, было лишь пять часов утра, но ей с трудом верилось, что прошло всего каких-то четыре часа с тех пор, как они отправились на поиски мальчика. Инспектор пообещал им сообщить сразу же, как только что-нибудь выяснится. Иэн сказал, что будет каждый час ездить в деревню и звонить в полицию.
        А пока им ничего не оставалось, кроме как ехать домой. Если Хэмиш найдется, их отсутствие еще больше затруднит дело.
        Они устало поднялись по лестнице и подошли к входной двери замка. Халл проскользнул вперед.
        — Я разожгу камин в библиотеке, сэр,  — сказал он,  — и принесу вам что-нибудь поесть.
        — Спасибо, Халл. Думаю, всем нам нужно позавтракать,  — ответил Иэн.
        — Я ничего не хочу,  — запротестовала Мойда. Но Иэн, дотронувшись до ее руки, сказал:
        — Чепуха! Если ты не будешь себя беречь, того и гляди заболеешь, и от тебя не будет никакой пользы.
        Мойда поняла — Иэн хотел сказать, что по его возвращении домой за Хэмишем, возможно, придется ухаживать, и она моментально взяла себя в руки.
        — Тогда чашку чая и хлеба с маслом, если не трудно. Вряд ли смогу съесть что-либо еще.
        — А мне яичницу с беконом, Халл,  — твердо сказал Иэн.
        В камине все еще тлел огонь; туда бросили сухих щепок, и через несколько секунд огонь ярко разгорелся вновь.
        — Я мигом, сэр,  — пообещал Халл, выходя из комнаты.
        — Присядь и отдохни,  — посоветовал Иэн Мойде.
        — Не уходи!  — Эти слова сами сорвались с ее губ, прежде чем она успела подумать.
        — На одну минуту,  — сказал Иэн.  — Я не могу весь день ходить в пиджаке.
        — Извини,  — ответила она, закрывая лицо руками.  — Я так глупо себя веду! Но я просто не могу думать ни о чем другом, кроме Хэмиша. Хэмиш в лапах у этих извергов!
        — Я знаю. Как только мы поедим, то постараемся придумать, что делать дальше. А пока утешай себя тем, что Хэмиш у них еще не слишком долго.
        — Он замерзнет и проголодается.
        — Прекрати выдумывать,  — ответил Иэн.  — Я знаю, это трудно, но в такие моменты нужно брать в расчет только факты. Если воображение заводит слишком далеко, для рассудка не остается места.
        В словах Иэна была правда, из чего Мойда сделала вывод, что когда-то и ему довелось страдать не меньше, чем ей сейчас. Возможно, он тоже когда-то испытывал страх. Беспомощно и в то же время необычайно женственно всплеснув руками, она сдалась, доверившись его силе и мудрости.
        — Постараюсь ни о чем не думать,  — пообещала она.  — Иди умойся. И мне нужно сделать то же самое.
        — Оставайся здесь,  — приказал Иэн.  — Если мы начнем бегать по дому, то можем кого-нибудь разбудить, а это нам нужно меньше всего.
        Мойда с благодарностью посмотрела на Иэна. Как хорошо он все понял! Она не хотела подниматься наверх, потому что Беатрис и Линетт могли их услышать и начать расспросы о том, что случилось. Девушка знала, что просто не вынесет их расспросов и любопытства. Кэти крепко спит, за нее можно не беспокоиться. Девочка редко просыпалась раньше семи утра; обычно племянница спала еще долго после того, как Мойда и Хэмиш уже встали и оделись.
        Оставшись в одиночестве, Мойда встала и подошла поближе к камину. Несмотря на теплое пальто, ее била дрожь. Согрев руки, она по привычке глянула в зеркало над каминной полкой, пригладила волосы и припудрила нос. После чего почувствовала себя лучше.
        «Я просто трусиха»,  — подумала Мойда. И все же она знала, что отчасти в этом виновато присутствие Иэна. Будь она одна, то наверняка бы взяла ситуацию под контроль, заставила бы себя сделать то, что сделал он, пусть даже не так спокойно и уверенно. Но ей было так приятно ощущать свою зависимость. Внезапно она поняла, что именно зависимость от Иэна для нее важнее всего — никто другой не сумел бы вызвать у нее подобных чувств.
        Иэн был так добр к ней, так внимателен! Мойда закрыла глаза и представила, как его сила окутала ее, подобно его объятиям, в тот момент, когда она, нуждаясь в чьей-то поддержке, прижималась к нему, после того, как пропал Хэмиш и она от страха вдруг сделалась совершенно беспомощной.
        При этой мысли кровь прилила к щекам Мойды. Только сейчас она впервые задумалась, что же о ней подумал Иэн, когда она вот так зашла в его комнату, упала в его объятия и склонила голову ему на плечо. Она закрыла лицо ладонями.
        Она просто с ума сошла. Нет, это была правда — от страха ее рассудок помутился. Но понял ли это Иэн? В глубине души Мойда знала, что понял, и все же продолжала мучиться этим вопросом. Она стыдилась своей слабости и в то же время упивалась ею, ведь Иэн был так добр к ней. И он ее поцеловал! Нет, она не должна об этом думать. Сейчас не время. Позже, возможно, позже, когда она уедет и Иэна больше не будет рядом. Тогда она осмелится вспомнить о том, что произошло между ними, но не сейчас.
        Ей следует думать о чем-нибудь другом, о чем угодно, но не о себе и не об Иэне, а о Хэмише — маленьком храбром Хэмише, в одиночку выступившем против оравы браконьеров.
        Тихо всхлипнув, Мойда подошла к противоположной стене. Она протянула руку и наугад выбрала какую-то книгу в кожаном переплете. Через мгновение, сосредоточившись, она увидела, что книга написана на латыни. Мойда поставила ее на место и взяла другую. В ней был старый, прошлого века шрифт, и поэтому, перелистав пару страниц, она убрала и эту книгу обратно. Мойда изо всех сил пыталась сосредоточиться. Ее внимание привлекла большая, тяжелая Библия. Внезапно Мойде захотелось почитать ее, найти успокоение в прекрасных строках Евангелия, которые в детстве она знала наизусть.
        Она помнила, как по воскресеньям дед читал им вслух во дворце Холируд. Его комната, подобно этой, была уставлена книгами — дед любил их так же, как и своих внучек, если не больше. И ценил библиотеку так, как скупец ценит свое золото.
        — Господь, пастырь мой…
        Мойда помнила, как дед читал им свой любимый псалом, и затем, обратившись к Евангелию от Иоанна, открывал им красоту первого стиха. Мойда и Дженет детьми были очарованы, и хотя евангельский стих был труден для их понимания, они знали, что им открывается какая-то тайна.
        Мойда взяла с полки Библию. Может, если открыть книгу наугад, она найдет для себя послание — послание, в котором говорится, что с Хэмишем все в порядке. Библия оказалась тяжелее, чем она ожидала. Еле удерживая увесистый фолиант, Мойда аккуратно положила его на подлокотник кресла и открыла форзац.
        «Дункан Маккрэгган, род. 1871» — прочитала она. Это была Библия Иэнова двоюродного деда, решила Мойда. На другой странице она увидела нарисованное от руки фамильное древо и принялась с интересом рассматривать. Оно уходило корнями в начало пятнадцатого века, но Мойда заметила, что каждый раз упоминался только старший сын.
        Семейные имена повторялись снова и снова — Дункан, Юэн, Иэн и Ангус. На протяжении столетий они передавались от отцов к сыновьям. Почти в самом конце значился Дункан, он появился на свет в 1871 году. Рядом с ним стояло другое имя, Ангус, родился в 1872 году. Это дед Иэна, подумала она и с волнением взглянула ниже. «Юэн, род. 1898»,  — прочитала она и еще ниже увидела имя Иэна. Мойда презрительно поджала губы. Даже в семейной Библии дед Иэна решил солгать. Он прекрасно знал о Малкольме, своем старшем сыне, который родился в 1896 году, но его имя в генеалогии отсутствовало.
        Мойда решительно захлопнула Библию и собралась поставить ее обратно в шкаф. Книга съехала и чуть было не упала на пол, но Мойда вовремя подхватила ее. И в этот момент что-то упало на пол — что-то, что было спрятано между страницами. Это было письмо в линялом конверте, и, наклонившись за ним, Мойда вскрикнула от удивления, потому что узнала почерк. Несколько секунд она смотрела на него, прежде чем решительно, с видом человека, который намерен узнать правду любой ценой, она вынула из конверта исписанные мелким почерком листы.

        Когда примерно через десять минут Иэн вернулся в библиотеку, Халл уже накрыл стол перед камином и поставил серебряную тарелку с яичницей и беконом.
        — Должен признаться, я голоден,  — заявил Иэн.  — Мойда, ты должна хоть чего-то поесть. У нас еще столько дел, и мы не можем позволить, чтобы ты падала в голодный обморок.
        — Я попытаюсь,  — ответила Мойда.
        На ее щеках горел румянец, и Иэн, глядя на нее через стол, заметил, как мило она выглядит.
        Под глазами у нее были темные круги, а в глазах все тот же страх, но она больше не была бледной и не дрожала, и он знал, что ее жизненных сил хватит на то, чтобы выдержать любые испытания.
        В это же самое время он прекрасно понимал, что на душе у нее тяжело и она страдает. В подобных ситуациях всегда особенно страдали умные люди с хорошо развитым воображением. И хотя он сам гладко рассуждал, что, мол, надо приучать себя смотреть правде в глаза, кому, как не ему, было знать, как это тяжело на самом деле и как быстро страх может побороть здравый смысл.
        Он с облегчением смотрел, как Мойда пьет чай, и хотя она ела очень мало, все же немного перекусила. В этот момент Иэн, как никогда раньше, хотел сказать ей, как он ее любит и, что бы ни случилось, будет защищать ее и ограждать от опасности.
        И все же нужно придержать язык. Он не осмеливался произнести эти слова. Он не мог свободно сделать того, что хотел, не мог предложить своей любимой Мойде ничего, кроме своих лучших, честнейших и высоких чувств.
        Иэн доел яичницу с беконом и поднялся из-за стола.
        — Я еду в деревню, чтобы позвонить,  — сказал он.  — Постараюсь вернуться как можно скорее.
        — Спасибо.  — Она тоже встала, и они как будто впервые за это утро посмотрели друг на друга.  — Я не поблагодарила вас, да?  — спросила она. Ее голос слегка дрожал.
        — Еще рано благодарить меня,  — сказал Иэн серьезным тоном.
        Он не осмеливался взглянуть на нее. Мойда стояла на расстоянии вытянутой руки, губы ее подрагивали, в глазах читалась тревога, но все же на ее уставшем лице выступил легкий румянец. Иэну хотелось заключить ее в объятия и поцелуями развеять ее страхи, но в этот момент он не доверял самому себе. Он лишь резко повернулся к двери и, прошагав через холл, сбежал вниз по ступеням и сел в машину.
        Иэн уже завел мотор, как вдруг увидел, как из-за поворота показался полицейский на мотоцикле — он несся к ним на большой скорости.
        Прежде чем полицейский успел слезть с мотоцикла, Иэн уже знал, что услышит хорошие новости. Услышав шум колес, Мойда тоже сбежала вниз по лестнице.
        — Вы нашли его?  — еле слышно прошептала она, но полицейский все же услышал.
        — Точно, мисс,  — с улыбкой ответил он.  — Одна из наших полицейских машин подобрала мальчонку возле Дункельда. Они нам позвонили, и сейчас он уже на пути домой.
        — С ним все в порядке?  — проговорила Мойда сквозь слезы — слезы радости, которые струились по ее щекам.
        — В порядке, и он даже не испуган,  — услышала она в ответ.  — Но он голоден, а также попросил передать, что потерял свое ружье.
        — Замечательные новости, констебль,  — сказал Иэн, глядя, однако, на Мойду, а не на полицейского.
        Она плакала, не стесняясь своих слез, но глаза ее сияли.
        — Я куплю ему дюжину ружей!  — восклицала она.  — О, слава богу, слава богу!
        С этими словами она повернулась к Иэну, и он, чтобы немного успокоить, обнял ее.
        — Сейчас уже все хорошо,  — сказал он.
        — Я знаю, потому и плачу.  — Она рассмеялась и вновь обратилась к полицейскому: — Спасибо, огромное вам спасибо,  — сказала она, побежала обратно в замок и по лестнице поднялась в детскую.

        Как раз перед ленчем в замок прибыл Хэмиш — грязный, растрепанный, но невероятно возбужденный. Он выпрыгнул из полицейского автомобиля и кинулся на шею Мойде, которая встречала его вместе с Кэти. Поцеловав тетку, мальчик высвободился из ее объятий и подбежал к Иэну.
        — Я не смог поймать их сам, лэрд,  — сказал он,  — но полицейские собираются их задержать. Они назадавали мне кучу вопросов, я им все рассказал, и теперь они точно смогут поймать браконьеров. Они сами мне это сказали.
        Иэн взглянул на инспектора:
        — Это правда?
        — Думаю, да, сэр,  — ответил тот.  — Мы, конечно же, знаем лишь их имена, но нам поможет описание грузовика. Кроме того, мальчик рассказал нам об их остановке за бутербродами и чаем посреди ночи. В это время не слишком многие кафе открыты, и будет несложно найти тех, кто подтвердит их описание. К тому же у нас уже есть предположение, кто из мясников в Глазго торгует купленной у браконьеров олениной.
        — Они поймают их, лэрд!  — воскликнул Хэмиш.  — Причем с моей помощью, правда?
        — Ты очень смелый и умный мальчик,  — сказал Иэн.  — И мы все гордимся тобой.
        Кэти до сих пор молчала, но она больше не могла сдерживать свои чувства.
        — Почему ты не взял меня с собой, Хэмиш?!  — с негодованием воскликнула она.  — Это просто гадко и нечестно с твоей стороны. Я никогда тебя не прощу!
        — Хорошо, что ты не пошла со мной,  — сказал Хэмиш,  — ты бы испугалась.
        — Нет!
        — Да. Эти люди такие грубые. Когда они выкинули меня из грузовика, я ободрал коленки — вот, посмотри!  — И Хэмиш с гордостью продемонстрировал свои оцарапанные коленки, отчего нежное сердце девочки моментально растаяло.
        — Бедный Хэмиш! Прости меня. Тебе больно?
        — Конечно же нет,  — ответил Хэмиш.  — Со мной все в порядке, а вот тебе было бы еще как больно.
        — Пойдем наверх, я тебя помою,  — сказала Мойда.
        — О нет, тетя Мойда, только не это!  — запротестовал мальчик.
        Из бравого смельчака, стойко и мужественно терпящего боль, каким был всего минуту назад, он вновь превратился в маленького мальчика, который не хотел мыться, и Мойде пришлось решительно увести его. Интересно, подумала она, как же Иэну удалось тактично избежать вмешательства Беатрис и Линетт.
        Он словно понимал, что ей не вынести больше никаких трудностей. Беатрис и Линетт поехали в замок Аркрэ сразу после завтрака, и Мойда их не видела.
        — Расскажи мне обо всем, Хэмиш,  — просила Кэти, когда они поднимались по лестнице,  — с самого начала.
        — Я уже сто раз рассказывал,  — ответил Хэмиш,  — но, так уж и быть, расскажу еще раз вам с тетей Мойдой.
        — Очень надеюсь!  — воскликнула Мойда, когда они вошли в детскую.  — Ты же знаешь, Хэмиш, как мы все перепугались.
        — Вы испугались за меня?  — удивился мальчик.  — Со мной было все в порядке. У меня же было ружье.  — Его лицо исказилось страданием.  — Но я его потерял,  — добавил он.
        — Да, я знаю,  — ответила Мойда.  — Но ничего, я куплю тебе новое.
        — Сегодня?  — спросил Хэмиш.
        — Завтра,  — пообещала Мойда.
        Она отвела Хэмиша в спальню.
        — Тебе нужно переодеться,  — сказала она.  — Я приготовила для тебя чистую рубашку.
        Кэти внезапно вскрикнула.
        — Тетя Мойда, ты собрала вещи,  — сказала она.  — Мы куда-то уезжаем?
        Мойда торопливо повернулась и взглянула на дверь детской — она была закрыта.
        — Да, Кэти,  — ответила она.  — Мы уезжаем сегодня днем, но это большой секрет, и вы никому не должны говорить об этом — обещаете?
        — Обещаю,  — сказала Кэти.  — Но почему это секрет?
        — Сейчас я не могу тебе этого сказать,  — сообщила Мойда.  — Но обещайте, вы оба, что ни словом об этом не обмолвитесь.
        — Обещаю,  — повторила Кэти.
        — Хорошо,  — согласился Хэмиш.
        Мойда вздохнула, но дети, занятые своими мыслями, понятия не имели о том, какая боль, какое отчаяние терзали ее.

        Глава 14

        Вздрогнув, Иэн проснулся от звука голосов и понял, что некоторое время спал. После ленча он присел в кресло перед камином в библиотеке, и, вероятно, его сморил сон — глубокий, без сновидений.
        Через несколько секунд он вспомнил, что случилось и почему он здесь. Старею, поморщившись, подумал Иэн. Одна бессонная ночь — и он уже, как старик, дремлет у камина.
        Он поспешно вскочил и пригладил волосы; в этот момент дверь открылась, и вошла Линетт, а следом за ней — герцог. Иэн не видел Линетт с утра, когда она достаточно холодным тоном сообщила ему, что они с Беатрис приглашены на ленч в замок Аркрэ.
        Услышав эту новость, Иэн почувствовал облегчение. Он хотел быть с Мойдой, когда полиция привезет Хэмиша, и понимал, что Линетт — равнодушный и даже враждебный наблюдатель — будет здесь вообще ни к чему.
        Глядя, как Линетт грациозно идет к нему по комнате, он был поражен ее красотой, как будто увидел впервые. И хотя ее идеальные черты и великолепный цвет лица не могли не вызвать его восхищения, Иэн знал, что для него это больше ничего не значит.
        Как верно замечала его старая няня, когда в детстве люди хвалили его внешность, под кожей красота кончается. Он помнил, с каким шутливым видом она это говорила. Сейчас он был готов признать то, чего никогда не понимал в детстве,  — что няня была права. Красота Линетт была именно такой — внешней, поверхностной.
        Но он мог лишь корить себя за то, что не обнаружил этого раньше. Подобно девятнадцатилетнему юноше, он был сражен наповал ее красотой, и ему казалось, что он готов провести в ее обществе всю свою жизнь, слушая ее банальности и презирая ее за пустоголовость.
        Чувствуя раскаяние и стыдясь своей глупости, Иэн поприветствовал Линетт с таким воодушевлением, которое, однако, было далеко от выражения его истинных чувств.
        — Я все думал, когда ты вернешься,  — сказал он.  — Я скучал по тебе. Что ты делала? Хорошо ли провела время?
        Линетт подошла к Иэну, но вместо того, чтобы посмотреть на него, повернулась к герцогу и жестом, который был одновременно элегантен и эффектен, произнесла:
        — Скажи ему, Арчи!
        Иэн выжидающе взглянул на своего кузена, но герцог, казалось, онемел и выглядел еще более смущенным и невзрачным, чем обычно. Он как будто уменьшился, голые колени под килтом плотно прижаты друг к другу. Арчи дергал себя за усы, а голубые, водянистые глаза словно вылезали из орбит, что, впрочем, случалось всегда, когда он бывал чем-то взволнован.
        — В чем дело?  — через некоторое время спросил Иэн.
        Линетт торопливо вскрикнула:
        — Арчи! Ты обещал!
        Герцог с трудом обрел дар речи.
        — Трудно об этом говорить,  — пробормотал он.
        — Так в чем же дело?  — недоумевал Иэн.
        Он посмотрел на Линетт, потом на герцога, потом снова на Линетт.
        — Что случилось?  — с опаской спросил он.  — Неужели снова пропал твой голубой вереск?
        Эти слова вызвали у герцога словоохотливость.
        — С вереском все в порядке,  — торопливо произнес он.  — Успех! Несомненно. Замок осаждают фотографы. Мы с Линетт выскользнули через заднюю дверь.
        — Зачем?  — поинтересовался Иэн.  — Я думал, тебе нравится подобное внимание.
        — Линетт сказала…  — начал было герцог, но сама Линетт перебила его.
        — Арчи! Скажи ему!  — нетерпеливо проговорила она.
        Воодушевление герцога, столь очевидное, когда тот говорил о голубом вереске, казалось, вновь покинуло его. Он переминался с ноги на ногу, а затем, нещадно дернув себя за усы, выдавил:
        — Видишь ли, старина. Прости, что так вышло.
        Он резко замолчал.
        — Что-то я вообще ничего не понимаю…  — начал было Иэн, но к нему повернулась Линетт.
        — Ну ладно, если этого не скажет Арчи,  — заявила она,  — значит, придется мне. Мы собираемся пожениться. Прости, Иэн, но я сильно сомневаюсь, что мы с тобой будем счастливы вместе.
        На мгновение дар речи утратил и сам Иэн. Казалось, никакие слова не в состоянии выразить его чувства, его удивление. Затем он заметил в очаровательных глазах Линетт почти презрительное выражение и понял — она надеялась, что он почувствует себя обиженным, несчастным, задетым и расстроенным.
        Он оскорбил ее, уязвил ее самолюбие, и она никогда не простит ему этого. С ее стороны это была месть, ведь он пренебрегал ею, предпочел ее обществу общество Мойды и детей. Но Иэн знал и то, что Линетт никогда бы не объявила ему о своей помолвке с герцогом, не найди тот свой драгоценный горшочек с голубым вереском.
        Для тщеславной Линетт этого было более чем достаточно — известность, всеобщее внимание и мысль о том, что голубой вереск принесет своей владелице кучу денег, а заодно и титул герцогини. И все же она была так красива, что было трудно представить ее женой Арчи, пусть он и герцог.
        На мгновение Иэн подумал, а не расстроить ли ему этот брак. Он вспомнил, как губы Линетт трепетали под его поцелуями, как она прижималась к нему, как у нее учащалось дыхание. Он мог поклясться, что она по-своему любила его, но одной любви ей было недостаточно. Ей хотелось намного большего, чем Иэн мог предложить ей.
        «Нет! Не делай этого! Ты не можешь вот так себя продать!» — хотелось выкрикнуть ему. Но он знал, как глупо прозвучат его слова и как мало они подействуют. Линетт решила стать герцогиней, и она, несомненно, добьется успеха. Из нее получится невероятно красивая герцогиня.
        — Будет хорошо смотреться в тиаре,  — неожиданно заявил герцог.
        Он как будто прочитал мысли Иэна.
        — Ты абсолютно прав,  — согласился Иэн.
        — Я знаю, что дурно поступила с тобой,  — мягко произнесла Линетт,  — но ты должен меня простить. И мы все равно обязаны остаться друзьями. Обещай, что ты и дальше будешь помогать Арчи и заботиться о нем.
        Иэну хотелось захлопать в ладоши. Линетт говорила правильные вещи, как примерная герлскаут. У нее это хорошо получалось, подумал он. Она будет замечательно открывать и закрывать благотворительные ярмарки — в такой же чудесной манере — и завоюет всеобщее расположение своей неподдельной искренностью.
        И хотя Иэн знал — она играет роль, ему захотелось подыграть ей.
        — Конечно, мы всегда будет друзьями,  — сказал он.  — Надеюсь, вы с Арчи будете счастливы вместе.
        Традиционным жестом Линетт сняла со среднего пальца правой руки кольцо — голубовато-белый бриллиант,  — подаренное Иэном к помолвке. Она бы надела его на нужный палец чуть позже, после официального объявления о помолвке.
        — Как жаль расставаться с ним, Иэн,  — пробормотала она; несомненно, эти слова ее были искренни.
        — Можешь оставить себе,  — торопливо ответил Иэн.  — Пусть это будет моим первым подарком к твоей помолвке.
        Глаза Линетт засияли.
        — Правда?  — спросила она.  — Спасибо, дорогой, ты всегда такой щедрый.
        Встав на цыпочки, она поцеловала его в щеку. Иэн почувствовал тепло ее нежных губ. Он почувствовал, что для него этот поцелуй значит не больше, чем если бы его поцеловала старая миссис Маккэй.
        — Не обижайся, Арчи, что я поцеловала Иэна,  — застенчиво обратилась Линетт к герцогу.  — Это всего лишь знак благодарности за то, что Иэн так добр ко мне и к тебе — к нам обоим.
        — Рад, что все в порядке,  — сказал герцог.
        Арчи постепенно перестал нервничать и даже стал казаться выше ростом. Уверенности в себе у него явно прибавилось.
        — Думаю, нам нужно это событие отпраздновать,  — сказал Иэн.  — Кстати, где мама?
        — Она осталась в деревне. За ней приедет машина. Она хотела позвонить…  — Линетт заколебалась.
        — …родственникам и сообщить им новость,  — с усмешкой закончил фразу Иэн.
        — Верно, но как ты догадался?  — спросила Линетт.
        — Я очень давно знаю свою мать,  — ответил он.
        Дверь открылась, и в ожидании дальнейших распоряжений вошел дворецкий.
        — Бутылку шампанского, пожалуйста,  — сказал Иэн.
        — Слушаюсь, сэр.
        Дверь вновь закрылась, и Линетт протянула руки герцогу:
        — Дорогой Арчи, Иэн был так добр, и мы можем прямо сейчас объявить о нашей помолвке — если хочешь, завтра. Более того, мне в голову пришла замечательная мысль. Подружки невесты будут одеты в голубые платья — под цвет твоего вереска, и они могут нести букеты белых орхидей и белый вереск — на счастье. Это будет сенсация, правда?
        — Отличная идея,  — одобрил герцог.  — Об этом будут долго говорить.
        — Я так и подумала,  — сказала Линетт.  — Причем не только о голубом вереске, но, конечно же, и о нас — очень, очень долго. О ведь что касается прессы, важна каждая мельчайшая деталь.
        — Полезная вещь пресса,  — заметил герцог.
        Иэн с трудом подавил желание громко расхохотаться. Как они подходят друг другу! Оба необычайные эгоисты, оба не способны думать о чем-либо, кроме себя… а он, наконец, свободен!
        Эта мысль осветила его разум, подобно ослепительной вспышке, сверкая там, где раньше была лишь тьма. Он был свободен — свободен, чтобы поведать Мойде о своей любви; свободен искать единственную женщину, которая значит для него больше, чем кто-либо значил за всю его жизнь.
        Мойда! Он хотел пойти к ней прямо сейчас, не теряя времени, разрушить стоявшие между ними преграды, однако понимал, что из вежливости должен выпить за здоровье Арчи и Линетт.
        Иэн нетерпеливо взглянул на дверь. Шампанское все никак не несли. Он неосознанно нахмурился и тут же понял, что Линетт заметила его выражение лица и истолковала по-своему. Она нежно дотронулась до его руки.
        — Я знаю, что ты думаешь,  — тихо проговорила она.  — Поверь, я сама не рада, что мне пришлось тебя обидеть. Если бы я смогла выйти замуж за вас обоих — я была бы самой счастливой женщиной во всем мире.
        — Не думай об этом,  — сказал ей Иэн. Он знал, что она искренне считала его уязвленным, но не желающим подавать виду.
        Принесли шампанское, и необходимость в словах отпала сама собой. С громким хлопком бутылка была открыта, стаканы наполнены и поставлены на серебряный поднос.
        — Спасибо, больше ничего не нужно,  — сказал Иэн дворецкому.
        — Простите, сэр, но вы видели записку на вашем столе?  — спросил дворецкий.  — Я принес ее немного раньше, но вы спали.
        — Записку?  — удивился Иэн.  — От кого?
        — От мисс Макдональд, сэр.
        — Она передала через вас записку для меня?  — поинтересовался Иэн.
        — Да, сэр. Перед тем, как уехать. Я сразу же ее принес, но не хотел вас будить.
        — Мисс Макдональд уехала?  — спросила Линетт.  — И дети тоже?
        — Да, мисс. Они собирались сесть в Броре на дневной поезд.
        — Это и впрямь замечательная новость!  — воскликнула Линетт.  — Теперь комнаты свободны, и мы можем пригласить Фезерстоунхогсов. Твоя мать хотела позвать их, но не знала, где их разместить.
        Она обращалась к Иэну, но после того, как дворецкий сообщил об отъезде Мойды, он не слышал ни единого слова Линетт.
        Иэн быстро подошел к большому письменному столу возле окна. Поверх стопки прочих писем и бумаг лежала записка. Ему никогда не доводилось видеть почерк Мойды, но Иэн чувствовал, что узнал его — он был такой индивидуальный, не похожий на почерки других.
        Не обращая внимания на болтовню Линетт, Иэн разорвал конверт. Внутри было письмо и еще один конверт, поблекший и пожелтевший от времени. С неведомой ему доселе опаской Иэн прочитал записку Мойды.

        Сегодня я уезжаю и забираю с собой детей. Из прилагающегося здесь письма вы поймете, как я ошибалась. Я нашла это письмо в Библии вашего двоюродного деда.
        Прошу простить меня за все, что я сказала и сделала, и, если можно, забыть.
        Спасибо за вашу доброту прошлой ночью. Хэмиш ничуть не пострадал после своих приключений.
        Искренне ваша,
        Мойда Макдональд.

        Иэн прочел письмо дважды; затем посмотрел на старый конверт и вынул оттуда письмо. Вначале он взглянул на дату. Письмо было написано в 1890 году его дедом Ангусом Маккрэгганом своему брату Дункану. Вначале там говорилось о его помолвке с Элизабет, дочерью герцога Аркрэ, затем Ангус писал, что перед тем, как жениться, хочет сообщить брату то, о чем не осмеливался рассказать кому-либо из родственников. Он просил Дункана о помощи, если вдруг с ним что-то случится.
        Затем Ангус Маккрэгган писал о своей любви к Уле Хольм. Он рассказал, как однажды встретил ее случайно, затем преднамеренно, как он умолял ее убежать с ним и как она в конце концов согласилась. Он не единожды просил ее стать его женой. Он любил ее так, как невозможно любить кого-либо другого, и до самой его смерти она будет занимать главное место в его сердце.
        Ангус верил: останься она в живых — и он убедил-таки бы ее выйти за него замуж. Но она отказывалась даже тогда, когда ожидала ребенка. Она ясно осознавала разницу в их социальном положении, и хотя Ангус сделал все, чтобы заставить ее изменить свое мнение, Ула была непреклонна.
        Она была готова выносить его сына, но не собиралась брать его фамилию и не хотела, чтобы он представил ее своим друзьям и родственникам.
        Мы были счастливы так, что невозможно описать словами, писал Ангус Маккрэгган, и потому, что я так горячо ее любил, для меня немыслимо жить в одиночестве наедине с моими воспоминаниями.
        Затем Ангус писал о том, что предпринял для сына Малкольма. Его воспитают добрые люди, и будет сделано все необходимое, чтобы он был счастлив и получил достойное образование.
        Если вдруг со мной что-нибудь случится, я обращаюсь к тебе, Дункан, чтобы ты выполнил это священное обязательство. Малкольма нужно обеспечивать, но таково было желание Улы, что ребенок не должен знать, кто его отец, и я обязываю тебя уважать ее желание. Сам я буду выполнять все, что она мне поручила.

        Это было длинное письмо. Иэн медленно прочитал его, затем положил обратно в конверт и вновь взял письмо Мойды. Неудивительно, что это явилось для нее шоком, подумал он. По крайней мере это было достоверным доказательством того, что он, Иэн,  — законный наследник на титул главы клана и на замок Скейг. И все же он пожалел о том, что не сам нашел это письмо; он смог бы подготовить ее к краху ее идей относительно несправедливости и предательства.
        Интересно, почему же двоюродный дед Дункан никогда не говорил с ним об этом? Наверняка старик ждал подходящего случая; верил, что когда война закончится, внук вновь приедет в Скейг. Типично в его духе, подумал Иэн,  — положить письмо в фамильную Библию, а не среди документов.
        В этот момент куда важнее не беспокоиться из-за письма, а найти Мойду. Вдруг Иэн осознал присутствие в комнате Линетт и герцога и понял, что они здесь не к месту.
        — Мне нужно идти,  — сказал он.  — Когда мама вернется, скажите ей, что, если я не приеду к ужину или даже задержусь до утра, пусть она не беспокоится.
        — Куда ты собрался?  — удивленно спросила Линетт.
        Иэн посмотрел на нее, и внезапно на его лице появилась хитрая улыбка.
        — Это мне скажет джентльмен в билетной кассе,  — ответил Иэн, и прежде чем Линетт получила возможность выразить еще большее удивление, вышел из комнаты. Ему хватило нескольких минут, чтобы собрать чемодан и подогнать машину к центральному входу. Некоторое время назад с моря принесло легкий туман, но сейчас, когда Иэн отъезжал от замка, выглянуло солнце, и освещенные его лучами вершины предстали пред ним во всей своей красе, словно он увидел их впервые.
        Наверно, это потому, что сердце его пело, подумал Иэн, пело от радости и счастья, от того, что он был свободен отправиться на поиски Мойды и сказать ей о своей любви.
        Как Иэн и надеялся, клерк в билетной кассе Броры запомнил симпатичную черноволосую девушку, которая взяла на дневной поезд один взрослый билет и два детских.
        — В Эдинбург, сэр,  — вот куда они поехали.
        — Так я и думал. Большое вам спасибо.
        — Им, конечно же, придется делать пересадку в Инвернессе,  — крикнул ему вслед клерк, но Иэн уже спешил к своей машине.
        Он Бел автомобиль на большой скорости, но все же осторожно и умело, избегая ненужного риска.
        По пути Иэн подумал, что ему следовало это предвидеть — даже не найдя письма, написанного его дедом, Мойда могла решить покинуть замок. Он знал, что ее враждебность к нему испарилась — можно было догадаться, что она сочтет невозможным оставаться в Скейге, когда она больше не чувствовала себя борцом за справедливость.
        Сейчас он корил себя за то, что упустил ее из виду; но когда дворецкий сказал ему, что ленч готов, он попросил, чтобы Мойду и детей позвали поесть вместе с ним. Однако девушка ответила, что они уже поели и теперь отдыхают.
        Ему хотелось увидеть Мойду, поговорить с ней, предложить погулять вместе после обеда, но он подумал, что с его стороны эгоистично беспокоить ее. Ведь после бессонной, беспокойной ночи Мойде нужно как следует выспаться.
        Но вышло так, что, пока он спал, Мойда и дети покинули замок, а у него не было и малейшего представления об их намерениях. Сейчас, сидя за рулем своей большой и быстрой машины, Иэн чувствовал себя отдохнувшим и бодрым.
        Один раз он сделал остановку; пока машину заправляли бензином, он купил в местном кафе сандвич и кружку пива. В восемь часов он остановился возле телефона-автомата и позвонил в Глазго Долли Дарэм, в театр «Империя». Иэн рассчитал время с необычайной точностью. Долли была в театре, у себя в гримерной.
        — Слушаю. Кто это?  — Голос актрисы был глубоким и сердечным. Даже на расстоянии Иэн ощутил жизнерадостность этой женщины.
        — Это Иэн Маккрэгган,  — ответил он.  — Вы меня помните?
        — Еще бы вас не помнить, после того как в прессе наши имена оказались рядом,  — рассмеялась она.  — А как там Мойда?
        — Из-за нее я и звоню,  — ответил Иэн.  — Сегодня она уехала из замка в Эдинбург и забрала с собой детей. Я не представляю даже, куда именно она собралась.
        — Правда, что ли, уехала?  — спросила Долли, и Иэн услышал в ее голосе любопытство.
        — Послушайте, мисс Дарэм — или мне следует называть вас миссис Макдональд,  — я люблю Мойду и хочу попросить ее стать моей женой.
        — Молодец!  — воскликнула Долли, а затем, тихо, уже не сценическим, а обычным своим голосом добавила: — Я рада. Очень, очень рада за вас. Вы мне понравились, и когда Мойда была здесь, мне показалось, что она как-то изменилась. Не то чтобы я заметила что-то конкретное, но теперь я знаю — это из-за того, что она влюблена. Заботься о ней и сделай ее счастливой. Она этого достойна.
        — Знаю,  — ответил Иэн,  — и обещаю, что главным в моей жизни всегда будет забота о Мойде.  — Он на мгновение замолчал, а затем добавил: — Но я ее потерял. Где же можно ее найти?
        — Я дам вам ее адрес в Эдинбурге,  — сказала Долли Дарэм.  — 93, Кинг-Джордж-стрит, но если с ней дети, она туда не пойдет. Это студенческое общежитие, с детьми туда не берут.
        — Значит, она остановилась в гостинице?  — с замиранием сердца спросил Иэн. В Эдинбурге множество гостиниц.
        — Лично я полагаю, что она отправится в Замок,  — решила Долли Дарэм.  — Тамошняя смотрительница — ее подруга. Если Мойда встревожена или у нее неприятности, она идет к миссис Кэмпбелл. В любом случае подруга наверняка знает, где Мойда.
        — Спасибо,  — сказал Иэн.  — Огромное вам спасибо. Пожелайте мне удачи!
        — Какие могут быть вопросы, голубчик. Желаю всего, что вы сами себе желаете,  — ответила Долли, вновь возвращаясь к своему сценическому образу, но Иэн знал, что ее слова искренни, а сердце у нее золотое.
        Он поспешил к машине. Замок Холируд — вероятно, это и вправду самое подходяще место для их встречи, где они дадут друг другу клятву верности. Иэну казалось, что не было ничего невероятного в том, что дочь Мердо Макдональда воспитывалась в замке Холируд.
        В течение столетий эта твердыня являла собой воплощение духа Шотландии. Изменяясь со временем, несмотря на свою древность, сейчас это был дворец, достойный молодой, прекрасной королевы.
        Полный воспоминаний, замок этот мог служить стандартом и образцом молодости страны. Дворец, в котором на протяжении столетий обитали любовь и красота, в котором слышались смех и слезы, счастье и печаль, дворец, готовый к завтрашнему дню, открытый будущему, хотя и хранящий прошлое.
        Пересекая Фирт-оф-Форт на пароме, Иэн ощутил прилив бодрости. Сквозь дымку виднелся островок Инчгэрайр, где один из его предков помогал владельцу строить крепость для защиты от захватнических набегов английских пиратов. Принц Чарльз во время Дунбарской кампании посещал этот остров и осматривал его оборонительные сооружения, но со временем крепость разрушилась, а обломки были использованы при строительстве моста через Форт — инженерного чуда современности.
        Проехав пару миль по дороге, Иэн увидел крыши и шпили Эдинбурга, а высоко над ними — стены замка, залитые лунным светом. Город под звездным небом был так красив и величествен, что Иэн внезапно почувствовал гордость за то, что он шотландец и сейчас находится в столице своей родной страны.
        Затем он подъехал через старую часть города к замку. Проехав через огромные чугунные ворота Кэнонгейта, Иэн оказался у боковой двери. Выйдя из машины, он почувствовал, что, вопреки своим ожиданиям, ничуть не устал, проведя несколько часов за рулем, ведя машину на бешеной скорости. Наоборот, его охватило возбуждение и радостное волнение.
        Неожиданно Иэн ощутил, что перестал быть опытным, умудренным жизнью человеком. Он больше никакой не дипломат, не бригадир, ни глава дюжины международных миссий. Он был обыкновенный влюбленный мужчина, что ищет единственную в мире женщину, которую хочет сделать своей женой.
        Миссис Кэмпбелл оказалась полной, улыбающейся и седой.
        — Да, Мойда Макдональд здесь,  — ответила она на вопрос Иэна.  — Она рассказала мне, как вам пришлось поволноваться прошлой ночью, когда искали Хэмиша. Дети только что улеглись в кровать, надеюсь, уже заснули. А Мойда пошла в королевские покои.
        — С ней все в порядке?  — Этот вопрос сам сорвался с губ Иэна.
        Миссис Кэмпбелл с серьезным видом кивнула:
        — Когда она сюда приехала, то была очень бледная и печальная. Очень беспокоилась из-за того, что уже поздно, а ей с детьми некуда деться. Я ей сказала: «Завтра утром что-нибудь придумаем, а пока оставайся у меня. Может, здесь и не слишком уютно, но по крайней мере тепло и есть крыша над головой».
        — Спасибо за вашу доброту,  — улыбнулся Иэн.
        — Я пойду и скажу ей, что вы здесь,  — сказала миссис Кэмпбелл, и Иэн догадался, что смотрительница поняла причину его визита.
        — Одну минутку!  — воскликнул Иэн, когда она уже выходила из комнаты.  — Можно я найду ее сам?
        Миссис Кэмпбелл с удивлением посмотрела на него:
        — Вы же не будете ее расстраивать? Мне кажется, она уже и так страдает.
        — Обещаю, что не буду. Просто мне ужасно интересно посмотреть на ее выражение лица, когда она меня увидит.  — Иэн надеялся по глазам Мойды прочесть, любит она его или нет. Ее взгляд скажет ему больше всяких слов.
        Иэн чувствовал, что просто не имеет права быть неискренним или в очередной раз обмануться, поверив в любовь только потому, что прекрасные губы прошептали ему эти слова. Линетт говорила, что любит его, но разве то была настоящая любовь? Он верил ей, забыв о том, что слова далеко не всегда способны передать то, что у человека на сердце.
        Любовь — что это значит? Такое маленькое слово — или такое огромное — в зависимости от того, какой смысл в него вкладывать.
        «Я люблю тебя» — что еще более значительное могут сказать друг другу мужчина и женщина? И оно же могло значить не больше, чем бокал шампанского, который дарит мимолетную радость.
        На этот раз он должен знать правду. И если Мойда не любит его так, как любит ее он, их счастье обречено с самого начала. Иэн в который раз в душе проклинал свое богатство и положение в обществе. Они смущали его еще в школьные годы и были не столь полезны, сколько обременительны. Деньги, титулы, владения — что они в действительности значат? Что еще имеет значение, если мужчина и женщина любят друг друга, а их чувства — это часть божественного замысла. Нет, он должен знать правду о себе и о Мойде. Иэн чувствовал, как в карманах пальто невольно сжимаются и разжимаются его кулаки. Миссис Кэмпбелл улыбалась ему.
        — Вы найдете Мойду в апартаментах королевы Марии,  — сказала она.  — Смотрите, я покажу вам, как вам туда добраться.
        Она указала на старый план в рамке, что висел тут же в зале на стене. Иэн проследил за ее пальцем, пока она указывала ему путь.
        — Спасибо. Уверен, что сумею найти,  — наконец сказал он.
        — Да благословит Господь вас обоих,  — тихо пробормотала миссис Кэмпбелл.
        Иэн вышел из уютной, светлой гостиной в коридоры, ведущие к центру здания.
        Иэн быстро нашел чугунную лестницу, что вела в исторические апартаменты, и, пройдя через картинную галерею с портретами ста одиннадцати шотландских королей и увешанные гобеленами королевские апартаменты с позолоченными лепными потолками, подошел к лестничной площадке, что вела на третий этаж, где хранились воспоминания об утонченной красоте знаменитой шотландской королевы.
        Тогда здесь, под окнами, пылали факелы и дикие северные голоса приветствовали девятнадцатилетнюю вдову. Сами комнаты, украшенные геральдическими знаками, с вышитыми накидками на креслах, казалось, были переполнены бурными страстями прошлого. Но все же в Холируде обитали не только предательство, горечь и насилие. Ощущались здесь и мужество, и надежда, и любовь. Для Иэна же — он быстро шагал через пустые комнаты, в которые через незашторенные окна лился лунный свет,  — атмосфера дворца была наполнена любовью — юной, пылкой любовью тех, кто еще ни разу не разочаровывался, страстной и волнующей любовью тех, кого еще ни разу не предавали.
        Если он никогда не знал этого раньше, сейчас понимал, что любовь — она вечная и неиссякающая, часть божественного провидения. Любовь в Холируде пережила смертные сердца, создавшие его, и продолжала жить.
        Наконец Иэн нашел то, что искал. Мойда была в спальне королевы. Она застыла в оконной нише под старым потемневшим зеркалом, в котором когда-то отражалась красота Марии Стюарт. Но глаза ее были закрыты, а губы беззвучно шевелились в молитве.
        Оттого, что любовь наделила Иэна небывалой интуицией и пониманием, он знал, чего просила Мойда. Она молила Бога, чтобы тот позволил ей встретить пустое, одинокое будущее с таким же мужеством, как и несчастная королева четыре века назад.
        Комната была освещена, и на мгновение он молча остановился в дверях, глядя на девушку. Он увидел печальный изгиб ее нежных губ и крепко сжатые в молитве пальцы. Как будто почувствовав его присутствие, Мойда открыла глаза.
        На секунду Иэну показалось, что выражение ее лица не изменилось; затем ее шею и подбородок залил румянец, потом щеки и лоб. Одной рукой Мойда схватилась за сердце, а другой потянулась к стулу, как будто она боялась потерять равновесие.
        — Ты!  — Она едва прошептала это слово, но теперь глаза ее расширились и засияли, а губы приоткрылись, и Иэн понял — как будто божественный голос сообщил ему это,  — что она любит его.
        — Почему ты здесь?
        Вопрос не имел значения; самое главное — ее лицо озарилось счастьем. Его нетрудно было распознать, а румянец придал ей еще большую красоту.
        — Почему ты сбежала?
        Иэн хотел, не теряя времени на разговоры, заключить ее в объятия. И в то же время он наслаждался этим волшебным моментом — их глаза встретились, и он увидел, что она дрожит.
        — Мне пришлось уехать,  — тихо проговорила она.  — Я чувствовала стыд и унижение. Я ведь была уверена, что мы имеем право вселиться в Скейг. Вы же верите мне, правда?
        — Верю,  — ответил он.  — И у тебя действительно есть право жить там — абсолютное, несомненное право.
        — Нет! Разве ты не читал письмо — то, которое я тебе оставила?
        — Я прочитал его,  — сказал Иэн.  — И я рад, что ты его нашла. Но Скейг отныне твой, и не потому, что он принадлежит мне, а потому, что теперь я могу подарить его тебе, Хэмишу и Кэти… а также нашим будущим детям…
        Его голос звучал негромко, но глубоко. Иэн медленно подошел к Мойде, взял ее руки и поднес их к своим губам.
        — Мойда, я люблю тебя,  — нежно произнес он.  — Думаю, что ты уже это знаешь. Я люблю тебя и свободен сказать тебе об этом. Ничто не помешает нам быть вместе. Дорогая, давай поскорее поженимся, вернемся в Скейг, и пусть он станет нашим общим домом — настоящим домом,  — где не имеет значения ничего, кроме любви.
        Он ощутил, как задрожали ее пальцы в его руке. Мойда внимательно смотрела ему в глаза, слушая, что он говорит, словно пыталась убедиться, что это не сон, удивительный, невероятный сон, который прервется, стоит только открыть глаза.
        — Я люблю тебя,  — повторил Иэн. Он обнял Мойду и крепко прижал ее к себе.  — Разве ты не собираешься ответить мне?  — спросил он.  — Разве ты не скажешь, что я не ошибся, что я нашел то, что искал, и что мы с тобой созданы друг для друга? Мойда! Я должен знать правду!
        Затем ее напряжение исчезло, она вскрикнула и уткнулась головой в его плечо.
        — Я боюсь,  — прошептала она,  — боюсь, что это сон. Ты и вправду говоришь, что любишь меня?
        Он взял ее за подбородок и поднял ее лицо к своему.
        — Мне повторить?  — спросил он, но прежде чем она ответила, он накрыл ее губы своим ртом. Это был долгий поцелуй, которым, казалось, он вытянул всю ее душу и подчинил себе.
        Они стояли прижавшись друг к другу. Казалось, они прошли через глубокие воды, чтобы друг друга найти. Затем Иэн еще крепче обнял возлюбленную, а ее руки обвили его за шею. Его поцелуи становились все более страстными и требовательными. Они оба ощущали, как пламя в их сердцах с каждым мгновением разгорается все сильнее. Оно бушевало, поглощая все их несчастья и унижения, и сияло — сияло счастливым, ослепительным светом.
        Они были единым целым, мужчина и женщина, что соединились навеки в момент, выбранный для них рукой провидения. Через некоторое время Мойда пошевелилась в объятиях Иэна и заглянула ему в глаза. Ее собственные сияли, а лицо лучилось безграничным счастьем.
        — Я люблю тебя,  — прошептала она.  — Я люблю тебя, дорогой, всем сердцем.
        На этот раз Иэн знал, что это правда. Он нашел свой голубой вереск, который столь многие ищут, но мало кто находит.

        notes

        Примечания

        1

        Знаменитый лондонский универмаг.  — Примеч. пер.

        2

        Знаменитая регата на р. Темзе.  — Примеч. пер.

        3

        Имеется в виду королевская династия.  — Примеч. пер.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к