Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Любовные Романы / ДЕЖЗИК / Картленд Барбара: " Испанские Грезы " - читать онлайн

Сохранить .
Испанские грезы Барбара Картленд

        После смерти родителей Вильда ведет тихую скромную жизнь в старом английском поместье до тех пор, пока сестра Гермиона не приглашает ее в Испанию. В солнечной стране девушка знакомится с очаровательным маркизом. В его глазах Вильда словно Мадонна с картины Луиса де Моралеса. Но им не суждено быть вместе, ведь маркиз богат и знаменит, а Вильда — бедная простушка. Смогут ли молодые люди вопреки общественным условностям сохранить свою любовь?..

        Барбара Картленд
        Испанские грезы

                
        Глава 1

1883

        «Как же повезло, что у меня такая отличная верховая лошадь»,  — думала Вильда, возвращаясь домой через лес.
        Отец купил ей Скайларка незадолго до своей кончины и заплатил за него намного больше, чем намеревался.
        Вильда знала, останься в конюшне только старые лошади, ее конные прогулки были бы очень скучными.
        Но Скайларк всегда был готов, как выражался сэр Родерик Алчестер, «показать наезднице, чего он стоит». Словно для того, чтобы испытать ее храбрость, конь шарахнулся от ветки дерева, упавшей поперек мшистой тропы, и когда девушка сдержала его, поднялся на дыбы, чтобы показать свою независимость. Наклонившись, Вильда похлопала его по шее. Она понимала, что это не более чем игра.
        Вскоре она увидела вдали дом, где родилась и который казался ей больше и красивее всех остальных усадебных домов в округе.
        И хотя сама Вильда никогда так не думала, все же это было довольно унылое место в графстве. Особенно для молодой девушки, поскольку здесь не было ничего, что могло бы привлечь светское общество, ценившее развлечения и возможности Лондона. Здесь обитали пожилые супружеские пары, чьи дети давно выросли, обзавелись своими семьями и уехали. Или же такие, как сэр Родерик Алчестер,  — престарелые вдовцы, не пожелавшие снова вступать в брак.
        Иногда Вильда думала, что очень эгоистично радоваться тому, что отец так никогда и не позволил другой женщине занять место ее матери. Но, кажется, он был вполне доволен, управляя своим маленьким имением, и всегда находил, чем заняться, как однажды с раздражением сказала Гермиона, просто «слоняясь без всякой цели».
        — А чем, по-твоему, отец мог бы заняться?
        — Ну, хотя бы возглавить охотничье общество. Это привлекло бы сюда более интересных людей, чем эти краснолицые фермеры и их неуклюжие сынки.
        Вильда рассмеялась, хотя понимала, что ее красавица сестра досадовала на отсутствие кавалеров, которые расточали бы ей комплименты. Поэтому она вздохнула с облегчением, хотя ей и было стыдно в этом признаться, когда Гермиона, гостившая в Лондоне у пожилой родственницы, встретила графа Элтсли и вышла за него замуж.
        Все это произошло так быстро, что Вильда, которой в то время было только двенадцать лет, просто поверить не могла, когда сестра вдруг исчезла. После замужества Гермионы они месяцами не получали от нее известий. Кажется, именно с тех пор отец стал так редко упоминать свою старшую дочь, будто совершенно забыл о ее существовании.
        Взрослея, Вильда начала понимать, что в жизни отца она занимала место, по праву принадлежащее сыну, которого у него никогда не было. Он разговаривал с ней, как будто она была мальчиком, они вместе обсуждали, что было нужно делать в усадьбе. Они стреляли в лесу голубей, а когда повезет, то и куропаток в полях, но важнее всего для них были совместные поездки верхом.
        Сэр Родерик отлично разбирался в лошадях. Его забавляло дешево купить лошадь, которая после тренировок оказывалась более ценной, чем могло показаться с первого взгляда. Вильду это завораживало, и, приобретя опыт, она стала превосходной наездницей, хотя ни ее отец, ни она сама не видели в этом ничего необычного.
        Прошлой зимой сэр Родерик простудился, простуда осложнилась воспалением легких, и он умер. Вильда никак не могла поверить, что она осталась совершенно одна.
        Сначала вызванная потерей скорбь накрыла ее, как темная туча. Но потом, со свойственной юности способностью оправляться от удара, она поняла, что должна жить и наслаждаться жизнью, как это было при отце.
        На самом деле она так и не научилась думать о нем как об умершем. Вильда часто ловила себя на том, что в конце дня мысленно спрашивает отца, правильно ли она поступила и был ли он доволен принятым ею решением.
        Вильда была уверена, что слышит его советы, как это было при нем в последние несколько лет.
        Сейчас, возвращаясь домой, она разговаривала с отцом, как будто он ехал с ней рядом.
        — Какой чудесный этот дом, папа. Поколения Алчестеров, жившие в нем до нас, наполнили его любовью.
        Она представила его ответ.
        — Да, моя дорогая! Годы, которые я прожил здесь с твоей матерью и с тобой, сделали меня очень счастливым человеком.
        — А я счастлива, что у меня такой замечательный отец,  — ответила Вильда,  — и такой понимающий.
        Ее всегда очень занимали разговоры с отцом по вечерам после ужина, когда они обсуждали все на свете.
        В юности сэр Родерик был заядлым путешественником. Он рассказывал Вильде о странах, в которых бывал, и его истории казались ей более увлекательными, чем все, что она находила в книжных сочинениях.
        Он был настолько талантливым рассказчиком, что часто девушке казалось, будто она сама побывала в Греции, Франции, Италии, Испании и Северной Африке.
        Ее друзья из местных сначала удивились, когда после смерти сэра Родерика она осталась в доме одна.
        — Уж наверно, милочка,  — мягко заметила ей жена лорда-наместника,  — у вас есть какая-нибудь родственница, которая могла бы поселиться с вами? В конце концов, вам ведь необходима компаньонка.
        Вильда рассмеялась.
        — Уверяю вас,  — ответила она,  — меня более чем достаточно опекают слуги, которые прожили у нас так долго, что они мне куда ближе, чем любая родственница.
        Жена лорда-наместника поджала губы. Вильда продолжила:
        — Няня, которая поступила к нам, когда родилась Гермиона, прожила с нами двадцать шесть лет, а Бэнкс и его жена служили у папы еще до его женитьбы, я думаю, года тридцать три.
        Она снова рассмеялась, прежде чем продолжить.
        — Они защищают меня, балуют, заботятся обо мне, как старые курицы о единственном цыпленке! Поэтому, уверяю вас, никакая компаньонка мне не нужна.
        Еще одна знакомая, любившая ее мать, уговаривала Вильду переехать в Лондон.
        — Теперь, когда период траура закончился, вам пора уже представиться ко двору, моя милая,  — сказала она.  — Вы должны появляться в свете, посещать балы и приемы, где ваша сестра в свое время пользовалась таким успехом.
        Вильда содрогнулась от одной только мысли об этом.
        — Благодарю вас, но здесь я совершенно счастлива,  — твердо сказала она,  — и не имею никакого желания ехать в Лондон.
        — Но ваша сестра, наверно, понимает, что теперь, когда вы потеряли любимого отца, ее долг присматривать за вами?
        Этот вопрос повторялся много раз, и Вильда научилась избегать споров, никогда не отвечая на него прямо.
        Девушка отлично знала, что не нужна Гермионе, что та совершенно не желала обременять себя заботами об осиротевшей младшей сестре, к которой со времени своего замужества не проявляла ни малейшего интереса.
        Когда умер отец, Гермиона прислала большой дорогой венок и письмо, где сообщала, что слишком нездорова, чтобы присутствовать на похоронах. Вильду не обманули ее соболезнования, поскольку за последние семь лет старшая сестра ни разу не поинтересовалась делами семьи.
        Единственные сведения о ней можно было узнать из светской хроники, где ее неизменно описывали в самых восторженных тонах. Газеты пестрили новостями о сестре:
        «Прекрасная графина Элтсли была в голубом бархатном платье, отделанном атласными лентами и кружевом».
        Или: «В бальном зале не было никого прекраснее графини Элтсли, чья великолепная бриллиантовая тиара затмевала украшения всех женщин, за исключением принцессы Уэльской».
        Иногда в дамском журнале появлялась фотография, где Гермиона выглядела несколько суровой, но в то же время очень красивой.
        На одной фотографии вид у нее был немного грустный, но Вильда приписывала это неумелости фотографа.
        О чем ей было грустить, когда все признавали ее красавицей, и было очевидно, как обожает муж, украшавший ее бесценными драгоценностями.
        Около полугода назад Вильда с ужасом узнала, что граф Элтсли внезапно скончался от инфаркта. Тогда она думала, что сестра непременно вернется домой. Где же еще искать утешение, как не в кругу близких людей? Но хотя отец написал ей, что может немедленно приехать в Лондон, если это нужно, ответа не было почти две недели.
        Когда они уже начали волноваться, думая, что могло случиться что-то страшное, Гермиона прислала холодное коротенькое письмо. В нем говорилось, что нет необходимости о ней тревожиться, она вполне здорова и собирается погостить у друзей во Франции со своей дочерью Мирабеллой.
        Сэр Родерик ничего не сказал, но отлично знавшая его Вильда понимала, как его огорчало, что Гермиона никогда не привозила к нему внучку и не приглашала в Лондон повидаться с ней.
        На Рождество и в день ее рождения Мирабелла получала подарки. Сначала их посылала леди Алчестер, а после ее кончины этим занялась Вильда.
        Иногда Гермиона благодарила за подарки письмом, но чаще только секретарь графа извещал об их получении.
        Вильда часто думала, на кого похожа Мирабелла. Она знала, что если племянница вырастет такой же красавицей, как ее мать, Гермиона станет ей завидовать.
        Вильде казалось, что сестра не желает общаться с ней или приглашать ее к себе только потому, что она хочет сама иметь все и ни с кем не делиться.
        Конечно, странно, что она испытывает такое чувство по отношению к собственной сестре, но Вильда помнила, как еще совсем маленькой она услышала гневные слова Гермионы, разговаривающей с матерью:
        «Понять не могу, зачем тебе понадобилось подарить мне сестру! Было бы немного лучше иметь брата, но на самом деле я хочу быть единственным ребенком у тебя с папой и ни с кем не делиться!»
        Леди Алчестер мягко, но твердо объяснила дочери, что она — эгоистка и что на самом деле ей было бы одиноко оставаться единственным ребенком.
        Гермиона выслушала мать с отсутствующим выражением лица, явно говорившим, что она ей не поверила. Она хотела быть единственным ребенком и таким образом избежать всякого соперничества в семье.
        — Почему бы не посмотреть правде в глаза,  — сказала Вильда после похорон отца, где Гермиону представлял только большой дорогой венок,  — я больше никогда не увижу сестру.
        Равнодушие Гермионы не то чтобы ее обижало. Скорее это было ощущение, что ее лишили чего-то драгоценного, чем наслаждались другие семьи, где все были близки друг с другом, и чего ей не дано было испытать.
        Но она привыкла быть одна, за исключением пожилых соседей, которые всегда тепло ее приветствовали, когда она их посещала.
        Вильда довольствовалась прогулками на лошадях и наполнявшими библиотеку книгами, которые они с отцом с таким удовольствием читали вместе.
        Сейчас, по дороге домой, девушке казалось, будто всходы пшеницы, розовато-лиловые гроздья сердечника, золотистые лютики разговаривали с ней в солнечном свете.
        Они были частью ее жизни, частью ее сознания и казались такими же естественными, как дыхание.
        Она чувствовала иногда, при виде первых весенних почек на кустах и живой изгороди, что земля пробуждается после зимы, и это оживляло ее саму.
        Ей казалось, что она растет, как они, с приближением пышной красоты лета. Появлялось ощущение, что и она возрождается после бесплодной зимы.
        Так как Скайларк понимал, что возвращается в свою удобную конюшню, он пустился галопом и замедлил ход, только приблизившись к булыжникам конного двора.
        Когда Вильда подъехала, старый грум, тоже прослуживший в усадьбе много лет, подошел взять у нее поводья.
        — Хорошо покатались, мисс Вильда?  — спросил он.
        — Чудесно, спасибо, Эбби,  — ответила она.  — Скайларк летел по долине, как ветер.
        — Он умеет скакать, когда захочет.
        Слуга повел Скайларка в конюшню и только уже у двери обернулся:
        — Кое-кто в доме хочет вас видеть, мисс Вильда. Экипаж недавно прибыл.
        — Кто бы это мог быть?  — удивилась Вильда, но если Эбби и знал ответ, он ничего не сказал и исчез в стойле.
        Вильда прошла под аркой, ведущей к переднему фасаду дома.
        Подойдя ближе, она увидела элегантный дорожный экипаж, запряженный четверкой породистых лошадей, а на козлах кучера в ливрее и цилиндре с кокардой.
        Лакей в такой же ливрее стоял у дверцы экипажа, и Вильда ускорила шаг, недоумевая, кто бы мог ее посетить. Она не знала никого, у кого был такой шикарный выезд. У парадной двери ее приветствовали двое слуг. Ей ужасно хотелось спросить у них, кто их хозяин или хозяйка.
        Но она решила, что было бы ошибкой сделать что-либо подобное, и вошла в открытую дверь, испытывая некоторую озабоченность, потому что волосы у нее были в беспорядке после скачки на Скайларке.
        Поскольку сегодня она никого не ожидала, на ней была старая амазонка, не только потрепанная, но и слишком тесная в груди.
        Однако она ничего не могла поделать, не заставлять же посетителя дожидаться еще дольше. Поэтому, пригладив локоны, она вошла в холл и распахнула дверь в гостиную.
        Это была очень красивая удлиненная комната с окнами, выходившими в розарий.
        Когда Вильда вошла, взгляд ее сразу же упал на женщину, которая любовалась своим отражением в зеркале, висевшем над камином.
        Вильда не видела лица посетительницы, ее взгляду было доступно лишь элегантное голубое атласное платье и шляпа, украшенная страусовыми перьями такого же цвета.
        Когда Вильда закрыла за собой дверь, женщина обернулась, и Вильда ахнула от изумления.
        — Гермиона! Ты ли это?
        Вильда подумала, что ее голос прозвучал слишком громко. После небольшой паузы сестра ответила:
        — Здравствуй, Вильда! Я могла бы догадаться, что ты на верховой прогулке.
        — Почему ты не сообщила мне, что приезжаешь?  — спросила Вильда.  — И почему ты здесь?
        — У меня есть веская причина для встречи с тобой,  — отвечала Гермиона.  — Должна сказать, что ты мало изменилась с нашей последней встречи.
        — Что было очень давно!
        — Да я знаю, знаю,  — быстро сказала Гермиона.  — Но не будем начинать с обвинений в невнимании, или как там ты это называешь.
        Последовала еще одна небольшая пауза, после чего Вильда заговорила:
        — Я думаю, папа очень хотел бы повидать тебя перед смертью, но это произошло так неожиданно и внезапно.
        — Откуда мне было знать, что могло случиться?  — спросила Гермиона.  — Нет никакого смысла рыться в прошлом и сожалеть о том, чего нельзя изменить.
        — Да, конечно,  — согласилась Вильда.  — Но сначала не хотела бы ты выпить чаю или что-то перекусить?
        — Я уже распорядилась,  — сказала Гермиона.  — Этот старик, который служил здесь годами,  — как его имя?
        — Бэнкс.
        — Ну да, конечно. Бэнкс сказал, что принесет мне чаю, и я вполне готова поверить, что мне придется ожидать его до Рождества!
        Вильда засмеялась.
        — Не настолько уж долго, но он очень состарился.
        — Так выглядит и дом, и все, что в нем!  — презрительно заметила Гермиона.
        Вильда хотела бы горячо возразить, что, по ее мнению, все здесь было прекрасно, но решила, что это было бы ошибкой.
        Вместо возражений она сняла шляпу, еще раз попыталась пригладить свои неукротимые локоны и села на софу.
        Глядя на стоявшую перед ней Гермиону, она подумала, что трудно вообразить себе кого-то красивее. Сестра походила на модную картинку, сошедшую со страниц дорогого журнала.
        Дело было не только в том, что Вильда никогда ранее не видела не только такого платья, но и кожи такой ослепительной белизны, таких бриллиантов, сверкавших у сестры в ушах и на длинных тонких пальцах, и таких безупречных крупных жемчугов, обвивавших прелестную шейку.
        Поскольку она привыкла непосредственно выражать свои мысли, Вильда воскликнула с неподдельной искренностью:
        — Как ты красива, Гермиона! Все в тебе сплошное совершенство!
        — К этому я всегда стремлюсь,  — самодовольно ответила Гермиона.
        — Я вижу, ты сняла траур,  — продолжала Вильда.  — Я очень огорчилась, узнав о смерти твоего мужа.
        — Это было действительно неожиданно,  — спокойно ответила Гермиона,  — но как ты сама сказала, я уже не в трауре и не вижу смысла в том, чтобы говорить о прошлом. На самом деле, Вильда, я хочу обсудить с тобой будущее.
        — Какое… будущее?
        Неужели Гермиона хочет вернуться домой, как бы это ни казалось невероятно? Вильда с ужасом подумала, что все здесь придется не по ней, и в результате она разрушит то счастье, которое девушка всегда испытывала дома.
        Гермиона села в кресло напротив софы, на которой сидела сестра, и расправила юбку. Вильда ожидала продолжения, и оно не заставило себя долго ждать.
        — Я приехала домой, потому что мне нужна твоя помощь, и я уверена, что ты мне в ней не откажешь.
        — Нет… конечно, нет,  — проговорила Вильда,  — но я не понимаю, как я могу тебе помочь.
        — Я собираюсь рассказать тебе, если ты только готова меня выслушать.
        В голосе Гермионы прозвучала знакомая нотка, которая всегда в нем слышалась, когда она незамедлительно не получала желаемого.
        Вильдой овладело любопытство, но в то же время она насторожилась.
        — Я, как тебе известно, вдова,  — начала Гермиона. Судя по голосу, это обстоятельство не слишком ее огорчало.
        — Тебе, наверно, это очень… тяжело,  — пробормотала Вильда.
        Гермиона продолжала, как будто не слышала слов Вильды:
        — Я, конечно, решила снова выйти замуж, если только мне удастся найти выгодную партию.
        — Снова выйти замуж!  — воскликнула Вильда, сообразив, что было глупо с ее стороны не предвидеть такую возможность.
        — Перестань повторять за мной каждое слово!  — резко сказала Гермиона.
        Вильда замолчала, не сводя расширившихся глаз с прекрасного лица сестры.
        — Как ты должна понимать, мое общественное положение весьма важное,  — самодовольно продолжала Гермиона.  — Но в то же время не настолько важное, каким оно могло бы быть, будь у меня сын.
        Голос ее звучал так, словно она обвиняла покойного графа за то, что у нее была дочь. И затем, как будто отвечая на вопрос, которого Вильда ей не задавала, Гермиона продолжала:
        — Титул унаследовал новый граф Элтсли, племянник моего покойного мужа, который мне не нравится, и я была бы очень рада сменить фамилию, если только джентльмен, на которого я рассчитываю, предложит мне стать его женой.
        — Мне кажется невозможным, Гермиона, чтобы кто-то не пожелал на тебе жениться.
        — Я и сама так думаю,  — улыбнулась Гермиона,  — и я уверена, что это всего лишь вопрос времени. Должна признаться тебе, Вильда, что последнее время я уже почти отчаялась довести его до решительного поступка.
        Возвысив голос, она продолжала:
        — Но теперь он пригласил меня посетить в Испании его семью, и я чувствую, что на это могла быть только одна причина.
        — В Испании!  — воскликнула Вильда.  — Так значит, он иностранец?
        — Он испанец,  — ответила Гермиона.  — И очень важная особа. Маркизу де Силвалю нет равных по положению, за исключением только королевской семьи.
        Вильда сжала руки.
        — О Гермиона, как замечательно! Ты очень его любишь?
        — Весь вопрос в том, любит ли он меня настолько, чтобы жениться на ком-то, не принадлежащем к придворным кругам. Ведь испанцы гордятся своим положением больше, чем какая-либо другая нация на земле.
        Вильду все это удивило, и она сказала робко, чтобы не навлечь на себя недовольство сестры:
        — Но какое это может иметь значение, если вы… любите друг друга?
        — Едва ли можно ожидать, что ты способна это понять,  — презрительно сказала Гермиона,  — но поскольку я знаю, что лучшего предложения мне не дождаться, я твердо решила стать его женой.
        — Но будешь ли ты счастлива, живя так далеко в Испании?  — спросила Вильда.
        — Я буду маркиза де Силваль, хозяйка дворцов, которые, как я слышала, прекраснее королевских. У маркиза также есть дом в Париже и вилла в Италии.  — Выразительно вскинув руки, она продолжала: — У него есть все! Он богат, знатен, и я ничего так в жизни не желала, как стать его женой!
        — Я уверена, дорогая, что ты в этом преуспеешь,  — сказала Вильда,  — только я не понимаю, чем могу тебе помочь.
        — Это как раз то, о чем я собираюсь тебе рассказать, и это совсем нетрудно. На самом деле, я уверена, что многие женщины ухватились бы за такой шанс.
        — Какой шанс?
        — Поехать со мной в Испанию.
        Ответ был настолько неожиданным, что Вильда ахнула, уставившись на Гермиону.
        — И есть еще кое-что, о чем я тебе не сказала. Что, я уверена, даст возможность решить этот вопрос окончательно.
        — А что… это… такое?
        — На прошлой неделе, как раз перед отъездом маркиза на родину, я узнала, что мой муж вложил деньги в нефтяной промысел в Америке. Когда огласили завещание, этому не придали особого значения. Я помню, что его поверенные сказали, что акции ничего не стоят, и они не были приняты во внимание при оценке его состояния.  — Гермиона остановилась, чтобы перевести дух, и затем продолжала: — А теперь, к общему изумлению, оказалось, что это одна из богатейших скважин во всем Техасе.
        Вильда ждала продолжения, не понимая, к чему все это ведет.
        — Мой муж оставил половину акций нашей дочери Мирабелле, а вторую половину мне. Это было включено в дополнительное распоряжение к завещанию, и поскольку все считали, что эти деньги пропащие, поверенные сообщили мне об этом только неделю назад.  — Переведя дух, она добавила: — Теперь, насколько я понимаю, Мирабелла и я стоим миллионы долларов! То есть мы очень и очень богаты!
        — Как чудесно! Я так за тебя рада!  — воскликнула Вильда.
        — Я не могу поверить, чтобы маркиз остался равнодушным к такому огромному состоянию,  — сказала Гермиона, как будто про себя.  — Как бы человек ни был богат, он всегда будет рад иметь еще больше!
        Снова последовала короткая пауза, и потом Вильда сказала робко:
        — Ты сказала… что ты хочешь… чтобы я поехала с тобой в Испанию?
        — Ну да, конечно, именно это я и пытаюсь тебе сказать. Когда маркиз пригласил меня встретиться с его семьей, он включил в это приглашение и Мирабеллу, так как у его сестры есть дочь примерно такого же возраста.  — Помолчав, она добавила: — Разумеется, я с готовностью приняла это предложение, так как я уверена, что он хочет, чтобы его семья увидела не только меня, но и Мирабеллу.
        Вильда подумала, что это не совсем удобно, когда тебя оценивают подобным образом.
        Ей очень хотелось спросить, что случится, если семья маркиза не одобрит Гермиону как подходящую для него спутницу жизни, а он любит ее.
        Однако она не стала высказывать эту мысль вслух, а Гермиона продолжила:
        — Все уже было готово к нашему отъезду в следующий понедельник, когда гувернантка Мирабеллы, которая скорее ее няня, так как Мирабелле только шесть лет, отказалась ехать с нами, так как у нее то ли мать заболела, то ли еще какая-то ерунда.
        И снова жесткая нотка в голосе Гермионы выдала ее раздражение этим нарушением планов.
        Вильда смотрела на нее, раскрыв рот.
        — Ты имеешь в виду…  — начала она после минутной паузы.
        — Я говорю,  — резко перебила Гермиона,  — что для тебя это возможность выбраться из этой дыры и увидеть мир. Ты можешь поехать со мной в Испанию и принести пользу, присматривая за Мирабеллой.
        — Но не покажется ли это семье маркиза немного… странным?
        — Не покажется, если они не будут знать, кто ты такая на самом деле,  — отвечала Гермиона.  — Я не такая идиотка, чтобы взять с собой сестру в роли служанки.
        — Но тогда… я… не понимаю…
        — Попытайся соображать хоть кое-что,  — раздраженно сказала Гермиона.  — Я предлагаю тебе уникальный шанс. Ты увидишь испанскую королевскую семью и много новых интересных мест.  — Вид Вильды показался ей нерешительным, и она добавила сердито: — Вы с папой только и делали, что болтали о чудесах и красоте других стран, а тут такой шанс, и тебе это ничего не будет стоить.
        Вильда молчала, не зная, что сказать, и Гермиона продолжила:
        — Мы придумаем тебе подходящую фамилию, и я уверена, раз ты будешь присматривать за Мирабеллой, ты очень удобно устроишься в детской или в классной комнате.
        Заметив, что сестра не разделяет ее энтузиазма, Гермиона спросила:
        — В чем дело? Почему ты молчишь?
        — Я пытаюсь понять, почему ты обратилась ко мне с этой просьбой,  — отвечала Вильда,  — вместо того чтобы попытаться нанять другую гувернантку для Мирабеллы, что ты легко могла бы сделать.
        — Ответ на это очень прост,  — сказала Гермиона,  — я могу быть уверена, что ты не станешь болтать.
        Увидев удивление в глазах Вильды, она объяснила:
        — Да не будь же такой дурой, Вильда! Если я найду гувернантку, о которой мне ничего не известно и которая потом перейдет от меня в другую семью в том же кругу, она может начать болтать.
        — О чем болтать?  — спросила озадаченно Вильда.
        — Обо мне, разумеется!  — ответила Гермиона.  — Ведь найдется сотня женщин, которые ненавидят меня, потому что они мне завидуют. И ничто не доставит им большего удовольствия, чем узнать, что я хотела выйти замуж за маркиза, а он так и не сделал мне предложения. Эта история тут же разнесется по всему Мейфэру со скоростью ветра, и у меня будет глупый вид!
        — Теперь… я понимаю,  — выдохнула Вильда.
        — Понять нетрудно,  — сказала Гермиона.  — Ведь сестра не станет обо мне сплетничать. В любом случае, когда мы снова будем в Англии, ты вернешься сюда, а здесь не с кем сплетничать, кроме кур и уток!
        Она засмеялась, как будто сказала что-то очень остроумное, и затем продолжила:
        — Но у тебя будет о чем вспомнить, и как я уже сказала, при настоящих обстоятельствах я никому не могу довериться, кроме тебя. Я уверена, что ты будешь так добра, что мне не откажешь.
        На какое-то мгновение в мыслях у Вильды пронеслось, что она хотела бы отказаться; сказать, что сестра предлагает ей нечто унизительное и оскорбительное. Но потом она сказала себе, что Гермиона действительно просит о помощи, искренне полагается на нее, потому что она не могла никому довериться.
        Она вздохнула и очень тихим, показавшимся ей самой незнакомым голосом сказала:
        — Если это и правда так для тебя… важно, Гермиона, тогда… конечно, я согласна на все… что тебе нужно.
        — Прекрасно!  — сказала Гермиона.
        Что-то в ее голосе и выражении лица сказало Вильде, что сестра не примирилась бы с отрицательным ответом и стала бы добиваться исполнения своего желания любым способом.
        Разговор прервался, когда открылась дверь и вошел Бэнкс. Он стал раздвигать раскладной столик перед софой, где сидела Вильда. Потом он принес на серебряном подносе, употреблявшемся только при гостях, серебряный чайник, молочник и сахарницу, принадлежавшие семейству Алчестер не одну сотню лет.
        Вильда понимала, каких усилий стоило миссис Бэнкс, которая была еще старше своего мужа, нарезать крошечные сэндвичи и на старинном фарфоровом блюде разложить остатки торта, испеченного на прошлой неделе. Там было и несколько макарунов, которые уже давно пора было съесть и которые, Вильда была уверена, слишком затвердели, чтобы доставить кому-нибудь удовольствие.
        Но, по крайней мере, стол был накрыт, и она надеялась, что Гермиона не воспримет все слишком критически.
        Когда Бэнкс вышел, Гермиона сказала:
        — Те же самые остатки, что мы когда-то доедали детьми! Не понимаю, как ты это терпишь! В Лондоне мой повар — француз — превосходный кондитер, а за городом славятся кондитерские изделия в буфетных при гостиницах.
        Тут по лицу ее пробежала тень. Вильда поняла, что сестра вспомнила, что она уже не хозяйка в Элтсли Корте, перешедшем в собственность нового графа.
        Чтобы как-то сгладить неловкий момент, Вильда сказала:
        — Возьми сэндвич. Они с салатом, который собрали только сегодня утром.
        — Я не хочу ничего есть,  — отвечала Гермиона.  — Мне нужно беречь фигуру, но я выпью чашку чаю, если он не очень крепкий.
        Поднявшись с софы, Вильда подала сестре чашку. Бриллианты на руке Гермионы засверкали невероятными цветами.
        — Боюсь… что ты… не одобришь туалеты, которые мне придется взять с собой, а купить что-то еще нет времени,  — сказала Вильда неуверенно.
        — Я уже подумала об этом,  — ответила Гермиона.  — Могу тебя заверить, что в занимаемом мною все эти годы положении я научилась все организовывать и не оставлять ничего на волю случая.
        — Я уверена, что ты прекрасно со всем справляешься.
        — Да. И поэтому я уже выбрала платья, которые ты сможешь носить в Испании и в которых, я надеюсь, ты не покажешься слишком нарядно одетой для гувернантки.
        Тон, которым она произнесла эти слова, заставил Вильду прикусить губы, чтобы не сказать, что она передумала и не станет исполнять желание сестры.
        Но Гермиона продолжила:
        — Я велела моей горничной спороть лишние рюши и оборки на платьях, и насколько я помню, ты всегда умела шить, в то время как я ненавидела это занятие. Я уверена, что ты сможешь переделать кое-что сама, если в этом будет необходимость.
        — Да… да, конечно.
        — В чемодане, который, я полагаю, уже уложен, ты найдешь чепчики, шляпы и все, что нужно,  — продолжала Гермиона.  — Ради бога, Вильда, сделай что-то со своими волосами и постарайся быть опрятной, как подобает гувернантке.
        Она говорила резко, но когда она потом снова взглянула на сестру, в ее глазах появилось какое-то иное выражение, которого раньше не было. Она как будто видела сестру впервые, и после рассмотрения, показавшегося Вильде длительным и неудобным, она медленно сказала:
        — Пожалуй, я совершаю ошибку, и мне следовало бы найти кого-то старше и некрасивее тебя.  — Потом, словно уверившись, что ей опасаться нечего, она сказала: — Впрочем, какое имеет значение, как ты выглядишь? Испанцы дьявольски горды и не интересуются теми, кто для них на уровне прислуги и существа низшего порядка!
        — Может быть, было бы лучше, если бы не я поехала с тобой!  — сказала Вильда.  — Няня, наверно, смогла бы одолеть путешествие. Ей шестьдесят пять, но она очень бодра, и ты можешь ей доверять.
        Произнося эти слова, она подумала, что глупо было, наверно, отвергать то, что Гермиона назвала уникальной возможностью.
        Но в то же время, если испанцы горды, у нее тоже есть собственная гордость.
        Неожиданно Гермиона рассмеялась.
        — Ты обиделась,  — сказала она.  — Я тоже была такая, когда была моложе.  — Она встала и обняла сестру за плечи.  — Я хочу, чтобы ты поехала со мной,  — продолжила она примирительным тоном,  — и это будет очень весело, потому что мы сможем говорить с тобой откровенно и, может быть, очень нескромно об испанцах.
        Неожиданно она была так дружелюбна и ласкова, что у Вильды выступили на глазах слезы. Она старалась не давать воли этому чувству, но ей всегда не хватало старшей сестры.
        — И ты сможешь предостеречь меня, если подумаешь, что я совершаю ошибку. В конце концов, как бы Карлос ни распускал хвост, он не единственный мужчина в мире. И теперь, когда я так богата, найдется еще больше мужчин, склоняющихся к моим ногам и умоляющих согласиться принадлежать им.
        Она выглядела при этом такой очаровательной, что Вильда невольно проговорила:
        — Как может тебе кто-то в чем-то отказать, Гермиона, когда ты так прекрасна?
        — Такое всегда может случиться в первый раз,  — возразила сестра,  — и тогда это действительно было бы ошибкой.

        Глава 2

        Затем все произошло так быстро, что Вильде казалось, что все это снится.
        Гермиона допила чай с таким выражением, словно он ей был не по вкусу.
        — А теперь поторопись. Я хочу вернуться туда, где я остановилась, до наступления темноты. Завтра очень рано утром мы уезжаем в Лондон.
        — Ты хочешь сказать, что берешь меня с собой?
        — Разумеется! Какой смысл тебе здесь задерживаться?  — отвечала Гермиона.  — Я остановилась у очень пожилой родственницы Артура. Она почти слепая. Ей я скажу, что ты моя сестра, но после этого ты станешь гувернанткой Мирабеллы, которую я беру с собой в Лондон.
        По тому, как она это сказала, стало ясно, что сестра уже все распланировала до своего приезда. Вильда знала, Гермиона настолько решительна, что, каковы бы ни были ее собственные настроения, она в конце концов все равно бы уступила требованиям старшей сестры.
        Вильда вдруг почувствовала себя беспомощной, как будто она вступала в новый незнакомый ей мир.
        — Что мне взять с собой?  — спросила она.
        — Ничего!  — категорически отрезала Гермиона.  — Все необходимое ты найдешь в Лондоне, включая ночные рубашки и уже ненужное мне белье. Я уверена, моя горничная позаботилась даже о головной щетке.
        Она почувствовала, что Вильда собирается что-то у нее спросить, и прежде чем та раскрыла рот, Гермиона продолжила:
        — Моя горничная единственная, кто будет знать, кто ты такая на самом деле и почему ты едешь со мной. Она служит у меня с тех пор, как я вышла замуж, и обожает меня, поэтому я доверяю ей, как никому другому!
        Она произнесла последние слова с особой выразительностью, и Вильда поняла, что это было нечто вроде предостережения.
        Озадаченная, не в состоянии о чем-то определенно думать, она поднялась наверх и надела свое самое лучшее платье и накидку. Это были дорогие вещи, которые она купила еще при жизни отца.
        Когда она спустилась вниз, ей показалось, что Гермиона взглянула на нее пренебрежительно.
        Но она ничего не сказала, кроме того, что им следует поторопиться, потому что лошади застоялись.
        — Не то чтобы это им повредило,  — прибавила она,  — принимая во внимание, как нечасто им выпадает возможность потрудиться.
        — Я сразу поняла, что они твои, потому что ни у кого здесь нет такого элегантного выезда.
        — Если ты это называешь элегантным выездом, подожди, пока ты увидишь мою конюшню. Когда я катаюсь в парке, все смотрят не только на меня, но и на моих лошадей, мой экипаж и моих слуг.
        «Она хвастается,  — подумала Вильда,  — как она это делала дома, всегда настаивая, что у нее все было лучше, чем у других».
        — Я очень хочу все это увидеть,  — сказала Вильда.
        — Ну хватит разговаривать, пора отправляться!  — резко сказала Гермиона.  — У меня в Лондоне бездна дел до отъезда, и чем скорее ты освоишься и расположишь к себе Мирабеллу, тем лучше!
        Гермиона едва оставила сестре время сказать слугам, что она уезжает, и поручить старому Эбби ухаживать за лошадьми, и они тронулись в путь.
        Оглянувшись на дом, Вильда испытала неприятное чувство, что она совершает ошибку, уезжая, и ей было бы гораздо лучше остаться.
        В то же время она не могла не чувствовать приятного возбуждения при мысли о путешествии, даже в таких необычных обстоятельствах. «Я уверена, ты бы этого желал, папа»,  — сказала она про себя.
        Ей почти казалось, что она слышит его голос. Как будто он рассказывает ей о красотах Мадрида и великолепии королевского дворца, который она сможет теперь увидеть собственными глазами.
        Когда после долгой поездки они приехали туда, где остановилась Гермиона, Вильда с удивлением обнаружила, что пожилой родственницей покойного графа оказалась вдовствующая герцогиня Уантанская. Дом был огромный, намного больше, чем те, которые Вильде случалось видеть раньше.
        Вдовствующая герцогиня приняла ее очень любезно.
        — Так вы сестра Гермионы,  — сказала она.  — Такая же красивая, как и она?
        — К сожалению, нет, мэм,  — отвечала Вильда.  — Если она выглядит как настоящая английская роза, я — обыкновенная маргаритка, которую никто не замечает.
        Герцогиня усмехнулась.
        — Я подозреваю, что вы слишком скромны. Если я не могу пользоваться моими глазами, с ушами у меня все в порядке. Поэтому я скажу вам одно, милочка, у вас очень красивый голос.
        — Вы очень добры,  — отвечала Вильда,  — потому что в таком случае я похожа на мою мать. Все, что она говорила, звучало, как музыка. А пела она, выражаясь языком моего отца, как жаворонок.
        Вдовствующая герцогиня засмеялась, и Вильде показалось, что она собирается сказать что-то о ее матери, но в этот момент в комнату вошла Гермиона и сказала в своей обычной резкой манере:
        — Я надеюсь, кузина Луиза, моя сестра вам не наскучила. Боюсь, что она так долго жила в деревне, что может говорить только о птицах и кроликах.
        Зная Гермиону, Вильда поняла, что это была с ее стороны не преднамеренная грубость, но предупреждение не распускать язык.
        Она только не могла понять, почему ей нельзя было говорить о своей семье? Возможно, Гермиона, оказавшись после замужества в ином мире по сравнению с тем, в каком она родилась, придумала себе какое-то фантастическое происхождение.
        Это ее подозрение подтвердилось, когда они собрались ложиться спать, поужинав в одиночестве, поскольку вдовствующая герцогиня рано уходила к себе.
        — Ты уже вряд ли встретишь других родных Артура в качестве моей сестры,  — сказала Гермиона,  — но если такое случится, я не желала бы, чтобы ты говорила о нашем доме или о папе с мамой.
        — А почему?  — напрямик спросила Вильда.
        Последовала маленькая пауза, пока Гермиона подбирала слова. Наконец она сказала:
        — Если тебе необходима правда, я не хочу, чтобы люди знали, что я такого скромного происхождения.
        Вильда засмеялась.
        — Ты хочешь сказать, что ты сочинила романтическую историю, в которой ты принцесса, а наш дом дворец.
        На мгновение Гермиона слегка смутилась, но потом она тоже рассмеялась.
        — Ты права,  — сказала она.  — Я немного разукрасила нашу семейную историю, но имей в виду, Вильда, что отныне я намерена жить во дворцах.
        — Поэтому ты и хочешь выйти замуж за маркиза?
        — Конечно, это делает его еще более привлекательным, чем он есть на самом деле,  — признала Гермиона.  — Элтсли Корт был великолепен, и хотя он мне больше не принадлежит, я желаю, чтобы любой другой мой дом был таким же большим и роскошным.
        Разговаривая, они вошли в спальню Гермионы, где она остановилась перед большим зеркалом.
        В вечернем туалете, с колье из бриллиантов и бирюзы на шее, Гермиона выглядела такой прекрасной, что Вильда была уверена, она получит все, чего только пожелает, и даже еще больше.
        Но только она собралась сказать об этом сестре, как Гермиона заговорила первой:
        — Взгляни на меня! Найдется ли мужчина, не желающий увидеть такую красивую жену у себя за столом? Жену, которая к тому же и миллионерша? Я богата!  — вскрикнула она в восторге.  — Колоссально богата! Я могу купить себе все, что пожелаю, не прибегая к щедрости какого-то мужчины.
        — Я уверена, что этого тебе никогда не придется делать,  — заметила Вильда.
        Подумав немного, Гермиона сказала:
        — Артур был щедр, когда это его устраивало, но в остальных случаях, я бы сказала, он был очень скуп.  — Помолчав, она продолжила: — На Рождество перед его смертью я попросила у него шиншилловую пелерину и двойную нитку жемчуга.
        — Это довольно-таки много!  — пробормотала Вильда.
        — Он отказался купить мне пелерину,  — продолжала Гермиона, словно не услышав ее слов,  — на том основании, что моя горностаевая была мне очень к лицу и я носила ее только два года. Теперь я могу купить себе любую шиншиллу, какую захочу,  — воскликнула она, отвернувшись от зеркала,  — и я могу добиться того, что во всей Англии не найдется женщины, одетой лучше меня.
        Гермиона все еще говорила о том, что она сможет купить себе, когда Вильда поцеловала ее на прощание и ушла к себе в комнату.
        Только когда она осталась одна, ей подумалось, что сестра ни разу не высказала намерения потратить деньги на что-то еще, кроме себя.
        Она стала размышлять, хотя это и было не по-сестрински, что если бы ее мать унаследовала такое состояние, это было бы благо для сотен людей.
        Когда кто-нибудь в деревне или по соседству был болен, леди Алчестер всегда их посещала. Она приносила им травяные настои собственного приготовления, а если это были бедняки, то и питательный бульон и другую еду, которая могла вызвать у больного аппетит.
        Вильда помнила, как отец, при всем своем добродушии, говорил ее матери, что она готова отдать свое последнее платье, так же как и его рубашку, когда нищие стучались к ним в двери.
        — Но мне их так жаль, дорогой,  — объясняла леди Алчестер.  — Те, которые приходили сегодня, рассказывали мне, что они уже две недели идут пешком в Вустер к своим родителям, и их дети очень устали. Я уверена, что они уже много дней не видели приличной еды.
        Эта самая семья, ночевавшая у них в амбаре, исчезла на рассвете на следующее утро, прихватив с собой двух куриц и столько яиц, сколько могли унести.
        Когда об этом сообщили, леди Алчестер сказала только:
        — Бедняги! Во всяком случае, на пару дней им хватит, они не будут голодать.
        Вильда помнила, что ее мать поддерживала отношения со всеми дальними родственниками, которые чувствовали себя заброшенными, потому что их было невозможно часто навещать из-за дальности расстояния.
        До того как Вильде исполнилось шестнадцать лет, ее отец старался действовать в таком же духе, потому что знал, что этого желала бы его жена. А потом он вручил дочери пачку адресованных ему писем и сказал:
        — Ты ответь на них, голубушка, мне они что-то наскучили.
        Вильда сочувствовала ему, поскольку в большинстве этих писем содержались просьбы о деньгах. Иногда они были от местных благотворительных организаций, а в других просили в долг, и долги эти, конечно же, никогда не возвращали.
        Ее отец делал все возможное для людей, которые, как он признавал, находились в худшем положении, чем он, но и сам он был не очень богат.
        «Я уверена, Гермиона станет помогать другим теперь, когда она стала так богата»,  — подумала Вильда, засыпая. Но ей вдруг пришло на ум, что единственная, кому богатство сестры не сулило никаких благ, была она сама.
        На следующее утро они уезжали в Лондон, но перед отъездом Вильда зашла попрощаться в спальню вдовствующей герцогини, которая, будучи слишком старой и нездоровой, вставала поздно.
        — Я была рада видеть вас,  — сказала герцогиня,  — и я надеюсь, что вы побываете у меня снова.
        Вильда удивилась и невольно спросила:
        — Вы действительно этого желаете, мэм?
        — Вполне искренне,  — отвечала герцогиня,  — и моя горничная говорит мне, что вы очаровательны, очаровательнее, на ее взгляд, по крайней мере, чем ваша сестра.
        — Какой вздор!  — засмеялась Вильда.  — Я уверена, что Гермиона — самая красивая женщина во всей Англии. В газетах ее называют «Прекрасной графиней».
        — А я довольствуюсь вашим прекрасным голосом, милочка,  — сказала вдовствующая герцогиня.  — Так что приезжайте навестить меня еще. Я буду очень разочарована, если вы не нанесете мне визит.
        Повинуясь какому-то импульсу, Валида наклонилась и поцеловала вдовствующую герцогиню в щеку.
        — Благодарю вас,  — сказала она.  — Я очень тронута тем, что вы мне сказали, и я с удовольствием приеду еще.
        Гермиона заимствовала экипаж, в котором она приезжала домой, у герцогини, чтобы дать отдохнуть своим лошадям перед отъездом в Лондон.
        По дороге, сидя уже в своем собственном экипаже, она сказала:
        — Удобно было остановиться у старухи. Но все же надеюсь, где бы мне ни случилось остановиться в следующий раз, это не будет такое скучное место.
        — Мне там показалось очень интересно,  — сказала Вильда.
        — Разве только по сравнению со смертельной тоской у тебя дома,  — грубо отозвалась Гермиона.  — Если бы мне пришлось там долго прожить, я бы выглядела, как редька в грядке, и так же себя чувствовала.
        Вильда постаралась не обижаться, когда так поносили ее дом, и сменила тему, спросив Гермиону, что она собиралась купить.
        — Я бы купила большой и красивый дом недалеко от Лондона,  — задумчиво сказала Гермиона,  — где я могла бы устраивать грандиозные приемы. Я думаю, найдется множество обедневших аристократов, готовых продать родовые усадьбы тому, кто даст за них больше.
        — Это звучит заманчиво,  — заметила Вильда.
        — Но если я выйду за кого-нибудь, у кого уже есть большой дом, ничего покупать не понадобится. А если я выйду за маркиза, как я намереваюсь, я стану проводить большую часть времени за границей.
        — А ты уверена теперь, когда ты так богата, что хочешь за него выйти?  — спросила Вильда.
        — Он кажется мне очень привлекательным,  — отвечала Гермиона,  — и как я тебе уже говорила, более важной персоны у меня нет на примете, если только я не выйду за члена королевской семьи, а это, я полагаю, невозможно.
        — Я всегда считала, что особы королевской крови сочетаются браком только с равными себе,  — заметила Вильда,  — и королева придерживается этого принципа.
        Гермиона вздохнула, словно сожалея, что она не сможет стать принцессой.
        — Конечно, я желала бы стать герцогиней,  — сказала она,  — но сейчас есть только один неженатый герцог, при этом он такой старый и противный, что я и подумать не могу о браке с ним.
        — Я уверена, он бы охотно на тебе женился,  — сказала Вильда.
        — Этого желают многие,  — самодовольно заметила Гермиона.  — Но я решила, что я лучше стану маркизой де Силваль, чем кем-нибудь еще. И поэтому, моя дорогая Вильда, мы и едем в Испанию.

        Как Вильда и ожидала, дом Гермионы в Лондоне был большим, превосходно меблированным. Располагался он в модном привилегированном районе Лондона на Парк-Лейн.
        Окна выходили в Гайд-парк, и когда Вильда увидела деревья со слегка колеблющимися на ветру ветвями, ей на мгновение показалось, что она дома, в родном лесу.
        Девушка снова подумала, не делает ли она ошибку, соглашаясь ехать с Гермионой?
        Как только они приехали, Гермиона совершенно изменила тон в разговорах с Вильдой.
        Обращаясь к дворецкому, она сказала:
        — Это мисс Уорд, новая гувернантка леди Мирабеллы. Проследите, чтобы кто-то проводил ее наверх.
        — Слушаюсь, миледи,  — отвечал дворецкий и тут же препоручил ее молодому лакею в нарядной ливрее.
        Вильда пошла за ним наверх, оставив Гермиону внизу в холле.
        У нее было такое чувство, что между ней и сестрой выросла стена, и она снова теперь одинока, даже в большей степени, чем она чувствовала себя дома.
        Экономка, в шуршащем черном шелковом платье, представилась как миссис Уинтертон и повела ее в просторные детские комнаты, расположенные на третьем этаже.
        Вильда вошла в комнату и увидела коня-качалку, большой кукольный дом и сетку с медными уголками перед камином. Ей показалось, что вернулись времена ее детства.
        Молоденькая служанка встала, когда они вошли, и маленькая девочка, вычурно одетая в отделанное оборками платье, подбежала к экономке с куклой в руках.
        — Посмотрите, миссис Винти,  — только так она могла произнести «Уинтертон» — у бедной маленькой Эммы разбилось личико!
        — Я вижу, миледи,  — сказала экономка, глядя на куклу.  — Но не беспокойтесь, мы найдем кого-нибудь, кто отвезет ее в больницу для кукол, и ей там сделают новую головку.
        — А мне вы не сделали новую голову, когда я поцарапала лицо.
        Только сейчас она заметила, что экономка была не одна, и вопросительно взглянула на Вильду.
        — Это мисс Уорд, миледи,  — сказала миссис Уинтертон,  — она займет место бедной мисс Грейм. А теперь поздоровайтесь и скажите, что вы рады ее видеть.
        Вильда не стала этого дожидаться, нагнувшись, так что ее лицо оказалось на одном уровне с лицом девочки, она сказала:
        — Расскажи мне об Эмме, твоей кукле. У меня была очень похожая, когда я была в твоем возрасте, но ее звали Блошка.
        — Какое смешное имя!  — засмеялась Мирабелла.
        — Я давала все моим куклам смешные имена.
        — Я покажу вам моих кукол,  — сказала Мирабелла.
        Взяв Вильду за руку, она повела ее туда, где рядом с кукольным домом сидели на полке больше дюжины кукол, каждая изысканно одетая и с настоящими волосами.
        К тому времени, как Вильда всех их осмотрела, экономка незаметно удалилась из детской.
        — Ты покажешь мне, где мне спать?  — спросила Вильда.  — Это только на одну ночь, так как завтра мы едем в Испанию.
        — Так сказала мама,  — отвечала Мирабелла.  — Но я не хочу ехать в Испанию. Бетти говорила, что они там дерутся с быками, а пища там вся масленая.
        Вильда догадалась, что Бетти — это горничная при детской.
        — Я не хочу видеть бой быков, но я уверена, что Испания очень красива и будет интересно посмотреть, как они танцуют там с кастаньетами.
        Ей пришлось объяснить девочке, что такое кастаньеты, и когда она закончила, Мирабелла уже желала увидеть Испанию и говорила об этом все время, пока Вильда укладывала ее спать.
        — Твоя мама приходит наверх пожелать тебе спокойной ночи?  — спросила Вильда.  — Или ты спускаешься вниз?
        — Иногда спускаюсь,  — отвечала Мирабелла,  — но только тогда, когда внизу не бывает много людей.
        Вильда молчала, и девочка продолжала:
        — Бетти говорит, что все джентльмены любят маму, потому что она такая красивая. Они целуют меня, и их усы щекочут мне щеки.
        — Согласна, это не очень приятно,  — засмеялась Вильда.  — Но я надеюсь, что сегодня твоя мама поднимется наверх проститься с тобой перед сном.
        Мирабелла пожала плечами, без слов давая понять, что такое маловероятно.
        — Спокойной ночи, дорогая,  — сказала Вильда ласково.  — Завтра я расскажу тебе много других историй об Испании, чтобы ты знала о ней побольше, прежде чем мы туда приедем.
        — Мне бы хотелось послушать,  — сказала Мирабелла.  — Вы знаете много-много историй?
        — Очень много,  — отвечала Вильда.
        Она вспоминала истории, которые ей рассказывали отец и мать, и думала, как приспособить их к пониманию этой маленькой, но очень смышленой девочки.
        — Это будет интересно,  — сказала Мирабелла.  — Я рада, что вы приехали ко мне. Мисс Грейм не знала никаких историй и только читала их из книжки. Так что это не были настоящие истории, а уроки.
        Вильда еще раз поцеловала ее.
        — Мои истории все настоящие,  — сказала она,  — и когда мы приедем в Испанию, ты сама увидишь, правда это или нет.
        — Если это неправда, вы получите плохие отметки,  — засмеялась Мирабелла.
        Потушив свет и закрыв дверь, Вильда подумала, что ее новая подопечная очень милая девочка.
        В то же время ей показалось, что было ошибкой оставлять ребенка надолго с прислугой и с гувернанткой, которая не производила впечатления очень опытной и умелой.
        Ребенку явно не хватало того, что сама Вильда получала в изобилии в детстве,  — материнской и отцовской любви. Но она понимала, что Гермионе нельзя этого сказать.
        Размышляя о сестре, Вильда подумала, будет ли у нее случай увидеть ее сегодня вечером?
        Когда Бетти, которая, как поняла Вильда, была ей помощницей в детской, вошла задернуть шторы, Вильда не удержалась и спросила, ужинает ли ее милость дома.
        — О да, мисс!  — отвечала Бетти.  — У нее сегодня один из ее «особых джентльменов» в гостях.
        У Вильды был, наверно, удивленный вид, потому что Бетти сочла нужным объяснить:
        — Так мы называем джентльменов, которые часто здесь бывают. Их вообще-то много, но один или два, так сказать, любимцы ее милости.
        Вильда почувствовала, что делает ошибку, обсуждая с горничной ее хозяйку, но Бетти продолжала болтать:
        — Вы бы видели хозяйку, когда она спустилась к ужину. Ну, просто красавица! Она была в бледно-зеленом платье с блестками и с изумрудами на шее.
        — Это, наверно, выглядело… великолепно!  — Вильда затруднилась с ответом.
        — Я думаю, что ее милость и джентльмен, который с ней ужинает, поедут на бал,  — продолжала с увлечением Бетти.  — Так думает камеристка ее милости, потому что ее милость надела изумрудную тиару.
        Вильде стало интересно, как бы она себя чувствовала, если бы сестра когда-нибудь предложила взять ее с собой на бал.
        Мама часто говорила на эту тему после замужества Гермионы.
        — Как удачно получилось, что Гермиона провела сезон в Лондоне и встретила своего будущего мужа через неделю после приезда.  — Леди Алчестер удовлетворенно вздохнула и добавила: — Через несколько лет это должно случиться и с тобой.
        — Это звучит очень заманчиво, мама,  — отвечала Вильда,  — хотя мне не хотелось бы покидать тебя и папу и наших замечательных лошадей.
        — Я надеюсь, что когда-нибудь,  — продолжала леди Алчестер,  — у тебя будет свой дом, как сейчас у Гермионы, и твой муж позаботится о том, чтобы у тебя были отличные лошади.
        Леди Алчестер часто вспоминала о приглашении, изменившем жизнь ее старшей дочери, хотя и сожалела, что так редко ее видит.
        — Почему Гермиона никогда к нам не приезжает, мама?  — спросила однажды Вильда, прежде чем поняла, что этот вопрос причиняет матери боль, отражавшуюся в ее прекрасных глазах.
        — Я полагаю, милочка, у нее есть серьезные причины не оставлять своего мужа одного,  — отвечала леди Алчестер,  — и по сравнению с миром роскоши, в котором она теперь живет, у нас ей должно казаться скучно.
        Вильда дала себе клятву, что если когда-нибудь выйдет замуж, она никогда не допустит, чтобы ее родители чувствовали себя покинутыми, как бы она ни любила своего мужа.
        — Ясно одно,  — сказала себе решительно Вильда, когда легла в комнате, примыкавшей к детской,  — здесь или в Мадриде мне нельзя забывать, что я всего лишь гувернантка Мирабеллы.
        Потушив свет, она подумала, что ее не так обижало положение гувернантки, принятое ею, чтобы оказать услугу Гермионе, как то, что ее сестра вовсе не любила ее.
        Она приняла ее в свою жизнь только для своей собственной цели — выйти замуж за маркиза де Силваля.

        Следующий день прошел в суете, начиная с того момента, когда Бетти разбудила ее утром, и до того, когда она заснула под стук колес.
        С помощью Бетти и миссис Уинтертон она и Мирабелла оделись, позавтракали и ровно в девять часов уже были внизу.
        Экипаж с огромным количеством багажа отъехал в сопровождении курьера, который должен был сопровождать их в Испанию, и камеристки Гермионы мисс Джоунз.
        Камеристка была единственной, кому, по словам Гермионы, она могла доверять и кто знал, что Вильда ее сестра.
        Вильда встретила мисс Джоунз в холле, она показалась ей некрасивой и несколько неприятной, но преисполненной сознания собственной важности как доверенное лицо своей хозяйки.
        Камеристка со снисходительным видом простилась с миссис Уинтертон, которая представила ее Вильде.
        — Это мисс Уорд, которая заменила мисс Грейм при маленькой леди,  — сказала миссис Уинтертон.
        Мисс Джоунз слегка наклонила голову.
        — Я надеюсь, вам будет хорошо с нами… мисс Уорд.
        Она сделала заметную паузу, перед тем как произнести эту фамилию.
        — Я уверена, что так и будет,  — сказала Вильда,  — с нетерпением жду, когда я увижу Испанию.
        — Мне эти заграницы не по вкусу,  — фыркнула мисс Джоунз.
        Не добавив больше ни слова, она вышла и уселась в экипаж, доверху заполненный чемоданами.
        Вильда догадалась, что сопровождавший ее мужчина был их курьер, но спросить его имя она не успела, так как в этот момент по лестнице спускалось прекрасное видение.
        Поверх дорожного платья из темно-синего шелка на Гермионе была невероятно элегантная накидка, отделанная соболем, а шляпа была украшена цветами и бархатными лентами.
        Когда Гермиона спустилась в холл, миссис Уинтертон сделала реверанс, а лакеи поклонились.
        — Доброе утро, Мирабелла,  — сказала Гермиона подбежавшей к ней дочери.  — Я надеюсь, ты будешь хорошо себя вести во время этого долгого путешествия.
        — Я буду хорошо себя вести, потому что мисс Уорд обещала мне всю дорогу рассказывать истории об Испании,  — отвечала Мирабелла.
        На мгновение взгляды сестер встретились. Потом Гермиона отвернулась и сказала в своей обычной резкой манере:
        — Пошли. Чего мы ждем? Было бы очень неприятно опоздать на поезд!
        Она выплыла в парадную дверь, как каравелла на всех парусах, и уселась во второй экипаж.
        Вильда, зная, что это от нее ожидается, взяв за руку Мирабеллу, последовала за ней.
        — До свидания, миссис Уинтертон,  — сказала она негромко.
        — До свидания, мисс Уорд. Желаю вам хорошо провести время, и благополучного вам путешествия.
        — Я уверена, что так все и будет,  — улыбнулась Вильда.
        Лакей помог Мирабелле сесть в карету рядом с матерью, в то время как Вильда села напротив них, спиной к лошадям.
        Экипажи тронулись, и Мирабелла махала оставшимся, пока они не скрылись из виду.
        Откинувшись на подушки, она сказала:
        — Я хотела взять с собой всех моих кукол, но мисс Уорд говорит, что ты купишь мне новые испанские в Мадриде.
        — Я думаю, это будет возможно,  — ответила Гермиона,  — и я знаю, что ты там встретишься с детьми, которые поделятся с тобой своими игрушками.
        — Я хочу свои куклы!  — надулась Мирабелла.
        — Я уложила две,  — быстро сказала Вильда,  — так, чтобы им было удобно путешествовать. Пусть они отдохнут в дороге.
        — Разумеется, она может подождать, пока мы не приедем в Мадрид!  — сердито сказала Гермиона.  — Ради бога, Вильда, не балуй ребенка! Она должна слушаться и не надоедать. Чего я больше всего терпеть не могу, так это надоедливых детей!
        Гермиона говорила так сурово, что Вильда взглянула на нее с удивлением. Но Мирабелла отнеслась к этому, как к чему-то вполне естественному, и только пересела рядом с Вильдой.
        — Расскажите мне сейчас историю, мисс Уорд,  — сказала она просительным тоном.
        — Я думаю, лучше подождать, пока мы не сядем в поезд,  — отвечала Вильда.  — Там у нас будет много времени и для историй, и для игры в догадки, в которую я играла, когда была маленькая.
        — А что это за игра?  — спросила заинтригованная Мирабелла.
        — Мои папа и мама научили нас с сестрой играть в эту игру,  — объяснила Вильда.  — Когда мы ездили по округе, мы видели много разных людей и старались угадать, чем они занимаются. Если они выглядели как-то странно и необычно, мама рассказывала нам о них истории.
        Вильда взглянула на Гермиону, не помнит ли та, как им нравилась эта игра.
        Когда они стали постарше, отец или мать побуждали их объяснять, почему они думают, что тот или иной человек кузнец, фермер, охотник или браконьер. А потом надо было придумать историю их жизни.
        Для Вильды это было так увлекательно, что она не могла поверить, будто Гермиона забыла эту игру и не старалась таким же образом развивать воображение своего ребенка.
        Но Гермиона только посмотрела в окно и сказала:
        — Мы уже подъезжаем к вокзалу. Сейчас нет времени для игр, и не забудь, Мирабелла, делать реверансы моим друзьям, которые приедут нас проводить, будь с ними вежлива.
        В твердости ее тона было что-то, давшее Вильде понять, что сестра не намерена вспоминать прошлое или сентиментальничать по этому поводу.
        Вильда окончательно поняла теперь то, чего не понимала раньше: она потеряла сестру.
        Гермиона очень изменилась после замужества.
        Испытывая легкую боль от потери чего-то очень дорогого для себя, Вильда почувствовала, как Мирабелла вложила свою маленькую ручку в ее руку.
        И тут пришло озарение, если она потеряла Гермиону, то обрела Мирабеллу, и маленькая племянница уже завладела ее сердцем.

        Глава 3

        Когда они прибыли в Кале, Вильда обнаружила, что их ожидал отдельный вагон, похожий на тот, каким, как с гордостью заметил кто-то, пользовалась королева Виктория. В нем им предстояло пересечь Францию по дороге в Испанию.
        Мирабелла была в восторге и называла поезд домом на колесах, пока Гермиона сердито не приказала ей замолчать. Тогда она устроилась рядом с Вильдой.
        — Пожалуйста, мисс Уорд, расскажите мне историю о доме на колесах.
        — Я ее придумаю,  — пообещала Вильда.  — А пока давай поговорим об испанцах, какие это люди, как они выглядят, чем занимаются.
        Когда Мирабелла легла спать, у Вильды появилась возможность поговорить с сестрой наедине. Гермиона утратила свою холодность и стала мягче и доверчивее.
        — Я рада, что ты едешь со мной,  — сказала она,  — потому что, по правде говоря, я чувствую себя, как какой-то товар, взятый на пробу или на испытание.
        Вильда рассмеялась.
        — Это должно быть непривычное для тебя чувство, когда ты такая красавица и все видят в тебе что-то особенное.
        — Хотела бы я этому верить,  — вздохнула Гермиона,  — но маркиз совсем другой.
        — В каком смысле другой?  — спросила Вильда, надеясь, что сестра скажет ей правду.
        Немного поколебавшись, Гермиона сказала:
        — Одна из причин, почему я нахожу его таким привлекательным, в том, что он в каком-то отношении недосягаем. Он намного превосходит всех тех, кто ухаживал за мной в Лондоне, не только по своему рангу, но просто сам по себе.
        Вильда пыталась понять, что хочет сказать Гермиона.
        — Он производит такое впечатление, что мир создан для него, и у него такое презрительное выражение, словно считает, что все, с кем он встречается, пытаются его обмануть.
        — А почему он так считает?  — изумилась Вильда.
        — Я думаю потому, что женился очень молодым на девушке из такой же аристократической семьи, как и его, такого же высокого происхождения, и брак их был устроен родителями, как это всегда бывает в таких семьях. Но с первого момента супружеской жизни они возненавидели друг друга.
        — Но они же должны были составить представление друг о друге до свадьбы?
        Гермиона засмеялась.
        — Ты понятия не имеешь, в какой строгости здесь держат девушек. Карлос сказал мне как-то, что он ни разу не говорил с будущей женой до того, как после свадебного приема они остались одни.
        — Это неестественно,  — сказала Вильда.  — Как можно ожидать, что кто-то будет счастлив при таких обстоятельствах?
        — В Европе так повсюду бывает,  — небрежно заметила Гермиона.  — Поэтому, я уверена, он твердо решил, что его второй брак должен быть счастливым,  — если, конечно, он вообще захочет жениться. Его первая жена умерла шесть лет назад.
        — Ты хочешь сказать, что он может решить не жениться на тебе… или на ком-нибудь еще?  — удивилась Вильда.
        — Есть такая возможность,  — откровенно призналась Гермиона.  — Но я твердо решила стать его женой. Подумай только, какой я стану важной особой!  — с восторгом сказала она.  — Все эти женщины, которые от зависти смотрели на меня сверху вниз, присмиреют, и это зрелище доставит мне огромное удовольствие!
        Вильда подумала про себя, что Гермионе стоит волноваться о том, полюбит ли ее маркиз. Но вслух она это не высказала.
        Ей казалось, что если Гермиона имела такой успех в Лондоне, где у нее был по меньшей мере десяток достойных претендентов на руку и сердце, не стоило скакать по Европе за неуловимым испанцем.
        Но и этого она не сказала вслух, опасаясь, что сестра закончит откровенный разговор.
        — Я знаю, конечно, что Карлоса больше устроило, если бы я согласилась стать его любовницей, но вот уж на это я никогда не пойду!
        — Разумеется, нет!  — в ужасе воскликнула Вильда.  — Как бы ты могла совершить такой чудовищный поступок — позволить человеку любить тебя без брака?
        Ей показалось, что сестра бросила на нее какой-то странный взгляд, прежде чем она поспешно ответила:
        — Конечно, Вильда, ты права, поэтому-то я и держу Карлоса на расстоянии, что его удивляет.
        — Я бы считала, что ничего другого он и не мог бы от тебя ожидать,  — заметила Вильда сухо.
        Гермиона засмеялась.
        — Все испанцы легко смотрят на такие вещи. Они готовы преследовать любую хорошенькую женщину, и в этом они следуют примеру своего короля.
        — Что ты имеешь в виду?  — спросила Вильда.
        — В Лондоне хорошо знают об изменах короля Альфонсо,  — отвечала Гермиона,  — но в его случае, я полагаю, это вполне понятно.
        — Почему?
        — А я-то думала, в истории ты сильна!  — саркастически заметила Гермиона.  — Ты же, наверно, знаешь, что в 1878 году Альфонсо ХII женился на инфанте Мерседес, дочери герцога и герцогини Монпансье.
        — Да, теперь я припоминаю,  — сказала Вильда. Но Гермиона, не слушая ее, продолжила:
        — Карлос говорит, что она была красавица, с огромными темными глазами и волосами цвета андалузской ночи.  — Гермиона на мгновение замолчала, а потом сказала с оттенком неприязни в голосе: — Он просто впал в лиризм, говоря о ней, назвал ее совершенным воплощением испанской женственности, утонченной и изысканной.
        — Я вспоминаю теперь, что она умерла.
        — Да, это, очевидно, была большая трагедия,  — признала Гермиона.  — Они были женаты всего пять месяцев. Это был брак по любви, и Альфонсо обожал ее.
        — Какая ужасная история!  — воскликнула Вильда.  — От чего она умерла?
        — Говорили, что у нее был острый гастрит. Она умерла через два дня после того, как ей исполнилось восемнадцать. Король был так потрясен, что, по словам Карлоса, опасались за его жизнь.
        — Но он женился снова.
        — Конечно, как это и ожидалось от человека в его положении. На этот раз, я считаю, он сделал очень удачный выбор. Он женился на эрцгерцогине Марии-Кристине Габсбургской, родственнице австрийского императора.
        — Но он не счастлив с ней?  — спросила Вильда, внезапно испытывая сожаление к молодому королю, которого она никогда не видела.
        Гермиона пожала плечами.
        — По всей видимости, она стала хорошей королевой, но так как он в нее не влюблен, естественно, он развлекается с молодыми привлекательными женщинами.
        Вильда изумилась.
        — Ты хочешь сказать, что у короля есть… любовницы?  — спросила она возмущенным тоном.
        — Да ну же, Вильда! Как ты можешь быть настолько наивна и далека от реальной жизни! Конечно, у него есть любовницы, поскольку это был брак по расчету.
        — Но… ведь это… нехорошо!
        Гермиона издала нетерпеливое восклицание.
        — Подумать не могу, как это ты не узнала хоть немного о реальной жизни из этих скучных книг, которые ты с малолетства изучала с папой! Ты же понимаешь,  — продолжала она язвительным тоном,  — что в каждой стране мужчины из высшего общества женятся на женщинах соответствующего общественного положения, обычно выбираемых их родителями. Ты же не можешь ожидать, что они не станут искать развлечений на стороне.
        Вильда немного помолчала.
        — Я не могу представить себе,  — сказала она наконец,  — чтобы такой человек, как папа, сделал бы что-нибудь подобное. И я уверена, дорогая, что если б маркиз предложил тебе такое, ты бы сказала ему, насколько это позорно!
        Гермиона неожиданно встала с кушетки, на которой они сидели рядом.
        — Мне пора ложиться! Я хочу выглядеть привлекательной, когда мы приедем в Мадрид, что будет трудно после долгого утомительного путешествия, когда и поговорить-то не с кем.
        Вильда обиделась, но промолчала. Она только подумала, что она зря расстроила сестру, когда та говорила с ней так тепло и доверительно.
        Оставшись одна в купе, она подумала под стук колес, как странно, что Гермиона — не только ее сестра, но и дочь своей матери — находит вполне приемлемым, что король, как, вероятно, и многие другие мужчины, изменяет своей жене.
        — Когда я выйду замуж,  — говорила она себе в темноте,  — я выйду за человека, который будет меня любить… и не станет находить других женщин привлекательными!
        А потом она смиренно подумала, что желает слишком многого.
        Быть может, мужчины, вращавшиеся в высшем обществе, отличались от ее отца, и она, как сказала Гермиона, совсем отстала от жизни в своей деревне.
        А тем временем поезд все шел в ночи дальше и дальше. Вильда поймала себя на мысли, что сожалеет: лучше бы она осталась дома, рядом со своими любимыми лошадьми, скакала бы по лесам и полям, довольствуясь собственными размышлениями и плодами воображения.
        «Я ошиблась, согласившись на предложение Гермионы»,  — решила Вильда.
        Но потом она вспомнила, что путешествие в Испанию не будет длиться вечно, к тому же ее ожидает множество удовольствий, о которых она будет вспоминать, вернувшись домой.
        Большим утешением стала мысль, что она увидит картины в музее Прадо. Вильда вспомнила, как отец рассказывал ей об этом одном из самых замечательных в Европе собраний живописи.
        «Я не стану думать о поведении короля, маркиза или другого какого-нибудь мужчины,  — решила она засыпая.  — Я стану смотреть на все прекрасное, и память о нем останется со мной, когда все остальное забудется».

        Путешествие и в самом деле было очень долгим, и им несколько раз приходилось ожидать на запасных путях, пока их вагон прицепляли к другому поезду.
        Но тем не менее, Вильде удавалось развлекать Мирабеллу. Ей приходилось рассказывать девочке много разных историй, и она припомнила некоторые, давно позабытые, воскресившие в ней воспоминания о детских годах, когда Гермиона еще жила дома. Вильде казалось теперь, что именно тогда все они были поистине счастливы.
        По мере приближения к Мадриду Гермиона все больше раздражалась, когда что-то было не по ней, а болтовня и живость Мирабеллы ей явно досаждали.
        Чтобы чем-то занять время, Вильда учила девочку рисовать людей, которых они видели на вокзалах во время остановок, а также животных и птиц, встречавшихся им в сельской местности.
        Она обнаружила у Мирабеллы способности к рисованию, поэтому ей было легко рассказывать девочке о картинах в музее Прадо и их красоте, как когда-то в прошлом ей рассказывал о них отец.
        К моменту их прибытия в Мадрид Мирабелла с нетерпением ожидала увидеть не только людей, к которым и сама Вильда относилась настороженно, но и картины, дома и все красоты Испании.
        Гермиона часами проводила время за туалетом. Когда поезд остановился и Вильда увидела нескольких ожидавших их элегантных мужчин, она подумала, что усилия сестры были не напрасны. Она действительно выглядела поразительно, голубизна глаз идеально сочеталась с цветом ее изысканного платья, отделанного шифоновыми цветами. Шляпа со страусовыми перьями, трепетавшими при легком дуновении ветерка, делала ее внешность еще более потрясающей.
        Гермиона не вышла на платформу, но осталась стоять в центре салон-вагона, ожидая. Держа за руку Мирабеллу, Вильда стояла в стороне. Ей казалось, что они участвуют в какой-то странной пьесе, где в главной роли выступала Гермиона, а они с Мирабеллой были второстепенными персонажами.
        В то же самое время ее одолевало любопытство. Первым, кто вошел в салон, как она сразу поняла, был человек, ради которого они совершили это долгое путешествие.
        Просто сказать, что маркиз выглядел великолепно, значило бы недооценить его величественную осанку, манеру держаться и тот факт, что в его присутствии все остальные казались как-то меньше ростом.
        Он был очень хорош собой. Темные глаза и волосы выдавали в нем испанца. В то же время в нем чувствовалось высокое происхождение, что придавало ему особое достоинство.
        Было бы очень трудно, если вообще возможно, как-то влиять на такого человека, он всегда и неизменно действовал по собственному усмотрению.
        Мужчина не спеша подошел к Гермионе и поднес к губам ее руку.
        — Вы еще прекраснее того образа, который я воскрешал в своей памяти! Добро пожаловать в Испанию. Я могу сказать от лица всех моих соотечественников, что ваше присутствие здесь большая честь для всех нас.
        — Я счастлива быть здесь!  — сказала Гермиона, поднимая на него взгляд.
        «Никакая другая женщина не могла бы быть более очаровательной и обольстительной»,  — думала Вильда, глядя на сестру.
        Маркиз представил Гермионе нескольких сопровождавших его мужчин как своих кузенов. Каждый из них поцеловал Гермионе руку и наговорил ей пышных комплиментов.
        Вильда заметила, что все они хорошо говорили по-английски с легким, но приятным акцентом.
        Когда приветствия закончились, маркиз обратился к Вильде и Мирабелле, стоявшим в стороне.
        — А вашей дочери понравилось путешествие?  — спросил он Гермиону.
        — Она очень хорошо себя вела,  — отвечала Гермиона.  — Мирабелла, подойди и поздоровайся.
        Вильда слегка подтолкнула девочку вперед, и поскольку та была хорошо воспитана, она сделала изящный реверанс маркизу и его спутникам, которые тут же начали ею бурно восхищаться.
        Наблюдая за происходящим, Вильда надеялась, что Гермиона останется довольна дочерью. Внезапно она заметила, что маркиз устремил на нее внимательный взгляд. В глазах его мелькнуло удивление.
        — Мне кажется, мы с вами раньше не встречались.
        Вильда сделала реверанс, но прежде чем она успела ответить, вмешалась Гермиона:
        — Мисс Грейм подвела меня в последний момент, и ее место заняла мисс Уорд.
        В том, как она это сказала, не было и нотки одобрения. Маркиз подошел к ней.
        — Единственное, что имеет значение,  — это ваше присутствие здесь. Мои мать и сестра с нетерпением ждут встречи с вами. Но прежде всего мы поедем во дворец.
        — Во дворец?  — переспросила Гермиона.
        — Да. Моя сестра сегодня дежурная статс-дама, и так как ее дочь проводит этот день с маленькими принцессами, нам лучше сначала поехать туда.
        — Это чудесно!  — воскликнула Гермиона.
        По ее интонации Вильда поняла, что Гермиона ждет не дождется увидеть королевскую чету.
        Около вокзала стояло несколько экипажей. Вильда с Мирабеллой поехали одни. Кузены маркиза явно решили не расставаться с Гермионой, а мисс Джоунз и курьер поехали прямо во дворец маркиза.
        Вильда с восторгом смотрела в окно кареты на широкие улицы с величественными деревьями по бокам, на красивые дома с их знаменитыми балконами. Все выглядело так, как она и ожидала.
        Мирабелла подпрыгивала от возбуждения.
        — Мы едем во дворец, мисс Уорд, чтобы увидеть короля и королеву!  — воскликнула она.  — Они будут в коронах?
        — Не думаю, милая.
        Вокруг было столько любопытного, что даже Мирабелла наконец притихла.
        От вида домов и церквей, которые они проезжали, у Вильды дух захватило. Но когда они подъехали к королевскому дворцу, она просто не могла найти слов, чтобы выразить свое впечатление. По рассказам отца она знала, что дворец был построен Бурбонами и завершен Карлом III. Он был построен на том самом месте, где когда-то стоял Алькасар, уничтоженный пожаром.
        На строительство ушло двадцать шесть лет, и когда они подъехали к дворцу, Вильда, много о нем читавшая, сразу смогла увидеть в его архитектуре французское влияние.
        Оказавшись внутри, она могла только с восторгом оглядываться по сторонам, думая, что невозможно найти более прекрасное и более подобающее королю и королеве место.
        Расписной потолок, огромные люстры, зеркала в золоченых рамах были настолько великолепны, что Вильда ахнула.
        И тут она заметила, что шедшую впереди нее Гермиону уже представляют королеве Марии-Кристине, и рядом с ней стоит король.
        Альфонсо ХII на первый взгляд разочаровал Вильду. Его внешность невозможно было сравнить с впечатляющей наружностью маркиза. Но увидев, как улыбающийся король говорит с Гермионой, она поняла, что он обладает привлекательностью, имеющей, пожалуй, большее значение, чем достоинство.
        Цвет лица у короля был смуглый, он носил модные усы и бакенбарды, но самой привлекательной его чертой были глаза.
        Они блестели, когда он смотрел на Гермиону, и Вильде показалось, что ее сестра распускается, как роза, под его взглядом.
        И вдруг внезапно, так что Вильда даже вздрогнула от неожиданности, король спросил на превосходном английском:
        — А кто эта очаровательная юная леди, которую я вижу с маленькой девочкой, как я понимаю, вашей дочерью?
        Гермиона напряглась и сказала нарочито холодным небрежным тоном:
        — Это всего лишь гувернантка Мирабеллы. Я хочу представить вашему величеству Мирабеллу, с нетерпением ожидающую встречи с первым в ее жизни королем.
        Альфонсо засмеялся, и Вильда тихонько подтолкнула Мирабеллу вперед, чтобы та подошла и сделала реверанс.
        — Я вижу, что когда-нибудь ты будешь так же прекрасна, как твоя мама,  — сказал Альфонсо.
        — А почему вы не в короне?  — спросила Мирабелла.
        Гермиона гневно на нее взглянула.
        — Я покажу тебе мою корону в другой раз,  — пообещал Альфонсо.
        — А можно мне увидеть ее сейчас?  — спросила живо Мирабелла.
        — Его величество сказал тебе, в другой раз!
        Гермиона бросила на Вильду многозначительный взгляд, и та поняла, что ей следует прекратить выходки Мирабеллы.
        Она послушно выступила вперед, чтобы взять девочку за руку. Но прежде чем она успела это сделать, король спросил:
        — Вы впервые в Испании?
        — Да, ваше величество, и мне здесь все очень интересно,  — отвечала Вильда, сделав реверанс.
        — Надеюсь, что вы не будете разочарованы.
        Взгляд его темных глаз задержался на ней. Вильда вспомнила все, что она о нем слышала, и, к собственному большому неудовольствию, почувствовала, что краснеет.
        Она хотела отойти, но король спросил:
        — Как вас зовут?
        — Вильда… Уорд, ваше величество,  — она запнулась на фамилии.
        — Очень красивое имя для очень красивой особы,  — сказал король негромко.
        Вильда надеялась, что Гермиона не слышала этого его замечания. С чувством облегчения она увидела, что Гермиона, оживленно беседовавшая с королевой, отошла с ней в сторону.
        Хотя Вильда была уверена, что Гермиона не слышала слов короля, она поняла, что маркиз их слышал.
        Она невольно взглянула на него, и в глазах его она увидела выражение циничного презрения, как будто он заподозрил ее в попытке флиртовать с королем.
        В смущении она наклонилась поправить бант на поясе Мирабеллы. Тем временем мужчины присоединились к королеве и Гермионе.
        Подошла фрейлина, готовая проводить Вильду и Мирабеллу к племяннице маркиза и маленьким принцессам.
        Когда они проходили по великолепным залам, Вильда жалела, что с ней не было отца, который мог бы рассказать ей о прекрасных полотнах Веласкеса, Рубенса, Бассано, Ватто и Винченте Лопеса.
        Вильда подумала, что она век готова провести здесь. Наконец они пришли в комнаты, где увидели племянницу маркиза, хорошенькую темноволосую девочку по имени Франциска, ровесницу Мирабеллы.
        Принцессы были слишком малы, чтобы заинтересовать Мирабеллу, но их няни восхищались ее белокурыми волосами, голубыми глазами и всей ее внешностью, представлявшей разительный контраст с внешностью других детей.
        Фрейлина, сдержанная, застенчивая женщина, сказала Вильде:
        — Боюсь, дворец вам сначала покажется подлинным лабиринтом. Я помню, когда я впервые здесь оказалась, он меня даже пугал.
        — Он очень красивый,  — сказала Вильда.  — Я могу только надеяться увидеть хотя бы некоторые его сокровища, пока мы гостим в Мадриде.
        — Я уверена, у вас будет такая возможность,  — отвечала фрейлина,  — его величество так любит маркиза, что рад видеть его у себя каждый день, если возможно. Дворец маркиза почти такой же великолепный, как этот, и он совсем близко отсюда. Так что я уверена, что мы часто будем видеть вас и эту милую девочку.
        Вильда только этого и желала.
        Однако скоро им сказали, что подан экипаж. До парадной лестницы они шли, как ей показалось, бесконечно долго. Вильда твердила себе, что она не должна ничего пропустить, проникнуть в красоту каждой картины, каждого предмета мебели и расписных потолков.
        Они подъехали ко дворцу маркиза, который действительно находился примерно в пяти минутах езды от королевского дворца. Вильда и Мирабелла снова ехали одни.
        Как и говорила фрейлина, дворец маркиза был не менее великолепен, чем королевский дворец. Вильде он показался даже еще более красивым, если такое вообще возможно. Дворец был просторным, мебель, гобелены и картины были поистине замечательны.
        Когда они, наконец, оказались в своих менее пышно убранных, но очень удобных покоях, Вильде показалось, что все это ей снится.
        Няня Франциски была испанка и совсем не знала английский. Вильде это дало прекрасную возможность убедиться в том, что благодаря урокам отца она не только могла понимать все, что говорили вокруг, но и сама говорила с няней и другими слугами.
        Все они были в восторге и уже считали ее не иностранкой, а просто одной из них.
        — Такой комплимент мне очень дорог,  — сказала Вильда.
        Так как все были довольны и веселы, Вильда перестала нервничать. Напряжение, в котором она находилась, общаясь с Гермионой, ослабело.
        Дети играли вместе, а когда настало время ужина, Вильда обнаружила, что ужинать ей предстоит с няней-испанкой, а значит, с Гермионой она вечером не увидится.
        Так как очень устала, Вильда легла рано и мирно заснула. Проснулась же она взбудораженной, потому что сразу вспомнила, что находится в Мадриде.
        Она увидела короля и королеву и не только посетила королевский дворец, но, судя по ее впечатлениям, сама жила во дворце.
        От няни Франциски девушка узнала, что они с Мирабеллой были предоставлены сами себе. Как только закончился завтрак и Вильда убедилась, что Гермиона не стремится увидеть дочь, она спросила, можно ли ей взять девочку в музей Прадо.
        Ей очень хотелось туда попасть и сделать это немедленно на тот случай, если ей не представится снова такая возможность.
        Няня-испанка сказала, что она может приказать заложить лошадей. Вильда надела на Мирабеллу хорошенький капор в цвет ее платья, и они отправились.
        Сначала Вильде казалось, что она манкирует своими обязанностями, но потом она решила, что никого не интересует, чем они с Мирабеллой заняты и где они находятся.
        Как она и ожидала, музей выглядел снаружи очень впечатляюще, когда они поднимались по ступеням ко входу.
        Поскольку Вильда сумела заранее заинтересовать Мирабеллу картинами, девочка живо перебегала от одной к другой, вскрикнув от восторга при виде забавных маленьких животных в «Саду наслаждений» Босха.
        Вильда выискивала картины, которые могли бы заинтересовать Мирабеллу, пока не остановилась перед «Мадонной с младенцем» Луиса де Моралеса.
        Это было прелестное изображение Девы Марии с младенцем Иисусом на коленях. Его ручка тянулась к ее груди, а она смотрела на него с неописуемой нежностью.
        Сама не зная почему — она никогда не слышала о картине раньше,  — Вильда почувствовала в ней что-то невероятно притягательное.
        Она подумала, что дело в утонченной технике письма, недаром Моралеса называли «Божественным».
        В то же время в картине было что-то, чего она не могла понять. Она думала, что бы это могло быть, когда услышала у себя за спиной звучный низкий голос.
        — Я почему-то ожидал, что вы найдете эту картину.
        Вильда вздрогнула и, обернувшись, увидела перед собой маркиза. Она так удивилась при виде его, что не сразу сообразила сделать реверанс.
        — Я видел, как вы с Мирабеллой вошли в музей,  — сказал он,  — и подумал, что вы рано начинаете свой осмотр достопримечательностей.
        — Здесь так много того, что стоит посмотреть, милорд,  — ответила Вильда,  — что я опасалась, если мы не начнем сразу же, я так всего и не увижу до отъезда.
        Маркиз засмеялся, циничное выражение исчезло с его лица, он выглядел помолодевшим.
        — Чтобы увидеть все в Мадриде, здесь нужно действительно прожить долго. Но как я сказал, я был уверен, что вы найдете эту картину.
        В его тоне было что-то многозначительное. Озадаченная, Вильда взглянула на него, потом снова перевела взгляд на картину.
        — Вы, наверно, сознаете, что вас в ней привлекает?  — спросил он.
        — Я… я думаю то, что она так прекрасно написана,  — сказала Вильда неуверенно.
        — А еще что?  — настаивал маркиз.
        Она не могла понять, на что он намекает. Вильда всматривалась в картину, как учил ее отец, в ореол таинственности, окутывавший лицо Мадонны, и в тонко выписанную почти прозрачную вуаль, покрывавшую ее волосы.
        Но она не находила объяснения поведению маркиза, и когда она снова вопросительно взглянула на него, он сказал:
        — Мне кажется, мисс Уорд, вы никогда не смотрелись в зеркало!
        Вильда широко раскрыла глаза.
        — Вы… вы хотите сказать, милорд?..  — выговорила она, заикаясь.
        Еще не закончив, она осознала, что он прав.
        Хотя это казалось невероятным, было заметное сходство между ее лицом и лицом на картине, с таким совершенством изображенным Луисом де Моралесом.
        Маркиз не сводил с нее глаз, и Вильда почувствовала, что краска прилила к ее лицу.
        — Я… я никогда не знала… не могла мечтать… но я думаю…  — пролепетала она.
        — Она чрезвычайно на вас похожа,  — сказал маркиз.  — Еще мальчиком я хотел знать, как бы выглядели ее глаза, если бы она подняла взгляд. А теперь я знаю!
        При этих его словах Вильда внезапно оробела и готова была отвернуться, если бы он не остановил ее жестом.
        — Нет,  — сказал он.  — Останьтесь на месте! Я хочу видеть то, что никогда в жизни не ожидал увидеть,  — реальное воплощение того, о чем мечтал Луис де Моралес в шестнадцатом веке.
        Вильда еще больше смутилась, снова покраснела и с трудом могла проговорить:
        — Мнение вашей милости… очень лестно… но хотя, может быть, и есть некоторое сходство — возможно, потому, что Мадонна — блондинка, что необычно в Испании — но… этот портрет — идеал красоты… с каким не сравниться обыкновенному человеку.
        — Это может быть ваше мнение,  — заметил маркиз,  — но не мое.
        Он устремил на нее внимательный взгляд, словно пытался что-то найти. Затем снова перевел глаза на портрет.
        Он ничего не сказал, но Вильде казалось, что он говорит с ней, объясняя, почему ее сходство с Мадонной было так важно для него.
        Наверно, прочитав ее мысли, он сказал:
        — Вы правы, мисс Уорд, немногим дано увидеть воплощение своей мечты.
        Не сказав больше ни слова, он повернулся и ушел, не оглядываясь.
        Пока они разговаривали, Мирабелла смотрела на «Воз сена» Босха, где воз везли чудовища, символизировавшие страсти.
        Мирабелле все казалось странным и забавным. Она захотела, чтобы Вильда объяснила ей один триптих с изображением маленьких зеленых дьяволов.
        Вильда постаралась удовлетворить ее любопытство, и когда они бродили по галерее, осматривая одну картину за другой, она сочиняла о каждой какую-нибудь историю.
        Но какая-то часть ее сознания была все еще занята маркизом и его словами.
        Перед уходом ей захотелось снова вернуться к картине Луиса де Моралеса, чтобы убедиться, что она, как и маркиз, находит в ней сходство с собой.
        Теперь, когда он указал ей на это сходство, она не могла не видеть его. Странно, что хотя Мадонна во многом походила больше на Гермиону, в спокойном безмятежном лице Мадонны, с бесконечной нежностью смотревшей на младенца, не было ничего от ее сестры.
        Картина была настолько прекрасна, что Вильда могла только недоумевать, как мог маркиз найти в Мадонне сходство с ней.
        И в то же время она сознавала, что каким-то необыкновенным образом он был тронут этим сходством. Он ушел потому, что не находил слов для выражения своих чувств. Вильда сама не понимала, откуда ей были известны эти его мысли.
        Маркиз произвел на нее совершенно иное впечатление по сравнению с вчерашним днем, когда он показался ей подавляющим, страшным и неспособным составить счастье Гермионы. Но она понимала стремление Гермионы добиться положения, которое он мог ей дать. Она знала, что сокровища, которыми был наполнен дворец маркиза, были уникальны. Их владелице стал бы завидовать весь мир. Но было ли этого достаточно?
        Вильде казалось, что этот вопрос задает ей отец, и ответ был предельно ясен.
        Этого могло быть достаточно для Гермионы, но не для нее!
        В памяти снова возникло лицо короля, и она услышала в своем воображении его голос, когда он сказал «очень красивое имя для очень красивой особы».
        Ее неприятно поразило тогда, что столь важная персона заговорила с ней в такой манере, тем более что она помнила рассказы Гермионы. О женщинах, которых король преследовал, или, как естественно было ожидать, тех, кто преследовал его, потому что он был король.
        «Я знаю, что это дурно»,  — думала Вильда.
        Но она знала, что Гермиона просто посмеялась бы над ней и сказала, что такой деревенщине только в деревне и место.

        Глава 4

        Проходя по залам Прадо и спускаясь по ступеням туда, где ожидали его лошади, маркиз думал о том, какая глупость пришла ему в голову.
        Разумеется, эта гувернантка из Англии не походила на Деву Марию с портрета де Моралеса, образ, овладевший им с детства.
        Решив, что просто обманулся в мыслях и чувствах, он снова принял свой обычный облик. Презрительные линии от носа до кончиков твердых губ углубились, и в глазах его появились холодность и жесткость.
        По тенистым улицам он направлялся к собственному дому, где все, что он собрал за годы, отличалось оригинальностью и высокой художественной ценностью.
        Он сознавал, что некоторые вещи не только привлекали его, но и возбуждали, как это не удавалось женщинам.
        Женщины преследовали его с самой ранней молодости, и он не мог вообразить себе жизни без них. Но он всегда сохранял независимость. Маркиз честно признавался сам себе, что женщины хоть и занимали важное место в его жизни, все же он видел в них скорее некий общий символ женственности, и мало кто привлекал его внимание своей индивидуальностью.
        Он думал о женщинах, которых он знал. Если бы кто-то мог прочитать его мысли сейчас, он бы поразился, насколько этих женщин было много.
        Как одна из его лошадей, пугливо шарахавшаяся от любых препятствий на дороге, маркиз остерегался воспоминаний о своем неудачном браке и его злополучных последствиях.
        Он женился потому, что от него этого ожидали. Брак этот был устроен его отцом и отцом его невесты. Его мнения никто не спрашивал.
        Но он принял этот союз, как принял свой титул, общественное положение и состояние, как нечто неизбежное.
        Только когда были принесены брачные обеты и на пальце невесты появилось кольцо, он понял, что совершил непоправимый шаг, заставлявший его с тревогой думать о будущем.
        В то время он еще не утратил идеализма, свойственного молодости.
        Больше всего он желал прославить имя, которое носил, и совершить героические деяния, подобные тем, которыми прославились в испанской истории его предки.
        Но уже после нескольких недель супружеской жизни ему пришлось столкнуться с злоязычной и строптивой молодой женщиной, которая, как он обнаружил, ненавидела его с момента их первой встречи.
        Подобно ему, она оказалась вовлеченной в супружество, не понимая, что это значит.
        Будь они оба старше, они смогли бы найти что-то общее в их положении марионеток, управляемых своими родителями.
        Вместо этого они ожесточенно враждовали, все больше углубляя разверзшуюся между ними пропасть.
        После брачной ночи и попытки маркиза исполнить супружеский долг ни о какой любви между ними не могло быть и речи.
        Жена была ему отвратительна, как какое-то гадкое насекомое, и когда она с криком потребовала от него оставить ее в покое, он с готовностью согласился.
        В то же время оба они сознавали, что оказались в ловушке, из которой не было выхода. Поскольку они занимали высокое положение в свете, у них были определенные обязанности, которые им приходилось исполнять.
        Свадебные подарки все еще продолжали прибывать со всех концов страны, где у отца маркиза были земельные владения. За подарки приходилось благодарить и приглашать поздравителей в гости.
        Больше всего маркиза раздражал вид его жены в семейных драгоценностях, сидящей за столом на хозяйском месте.
        После роскошных ужинов, где они разыгрывали роли хозяина и хозяйки, ночами он часто лежал без сна в темноте, ненавидя жену и не представляя себе, как он проведет еще один день под одной крышей с ней.
        Единственным утешением для него тогда было видеть «Мадонну с младенцем» в музее Прадо. Он говорил себе, что следовало дождаться, пока он встретит женщину с таким лицом, как у Мадонны на портрете, привлекавшим его по не понятной ему самому причине.
        После того как он долго и благоговейно стоял перед картиной, как перед святыней, он чувствовал, как гнев его исчезает, сменяясь безмятежностью, исходившей от картины, словно какой-то драгоценный дар.
        Когда закончился медовый месяц и они вернулись во дворец маркиза, они договорились жить на отдельных его половинах и как можно реже видеться, за исключением официальных приемов.
        Хотя такие условия немного ослабили напряженность в их отношениях, обстановка по-прежнему оставалась сложной.
        Семья маркиза ожидала наследника, и его постоянно упрекали за то, что он не спешил обзавестись потомством.
        Маркиз отлично знал, что его жена флиртовала с одним из придворных, и подозревал, что скоро тот станет ее любовником.
        Он понимал, что как только это произойдет, у нее может появиться ребенок, которого он будет вынужден признать своим.
        Наконец, в попытке защитить фамильную честь он открыто обвинил ее в неверности. Только впоследствии понял, что таким образом сам толкнул на этот шаг женщину, жаждавшую оскорбить и унизить его.
        Когда маркиз узнал о беременности жены, подумал, что сойдет с ума. Он угрожал убить ее, а она только подстрекала его к этому, говоря, что готова умереть, лишь бы он угодил на виселицу.
        Они так яростно враждовали, что среди дворцовой прислуги пошли сплетни, распространившиеся в обществе.
        Вспоминая свое ожесточение, унижение, гнев, маркиз только удивлялся своему самообладанию и сдержанности.
        Знать, что жена ожидает ребенка от другого, означало для него предел падения. Для маркиза, вынужденного почти ежедневно встречаться со своим соперником и лишенного возможности что-либо изменить, жизнь превратилась в сплошной кошмар, от которого не было пробуждения.
        После очередного скандала, когда жена издевалась над ним, хвастаясь своим положением как предметом особой гордости, она объявила, что намерена публично объявить об этой ситуации.
        — Пусть все знают!  — кричала она.  — Мне какое дело? Я горжусь, горжусь и очень рада иметь ребенка не от тебя, потому что твой был бы таким же мерзким и отвратительным, как ты! Я ненавижу тебя,  — кричала она еще громче,  — я ненавижу тебя, Карлос! Я тебя презираю! Какой же ты мужчина, если, став моим мужем, ты не сумел заставить меня любить тебя! Мне доставит огромное удовольствие иметь ребенка, который унаследует твое имя и состояние, и все будут знать, что он не твой, а ты не более чем жалкий рогоносец!
        Ее слова эхом раздавались по комнате. Она с вызовом выкрикнула:
        — Я еду к Педро, чтобы провести вечер с тем, кого я люблю и кто любит меня. Представь только, тебе придется тратить свои деньги на чужого ребенка!
        Она со смехом произнесла эти слова, в которых звучало презрение и угроза. А затем вышла, хлопнув дверью.
        Смертельно бледный, дрожа от гнева, маркиз понимал, что он бессилен что-либо предпринять.
        Она спускалась по длинной мраморной лестнице, ведущей в великолепный вестибюль, где ее ожидали лакеи, чтобы усадить в карету.
        Но будучи беременной, было нелегко сохранять равновесие. Когда шлейф платья случайно зацепился за каблук, она пошатнулась и, не успев схватиться за перила, упала.
        Она пронзительно вскрикнула, слуги бросились к ней, но было уже поздно. Когда они подоспели, женщина уже лежала внизу со сломанной шеей. Ужасная смерть настигла маркизу.
        Вспоминая годы, прошедшие после смерти жены, маркиз понимал, что именно с этого момента он обрел самостоятельность и перестал быть покорным сыном властного, с диктаторскими замашками, отца.
        Когда закончился период траура, семья уговаривала, умоляла, требовала, чтобы он женился снова.
        Но со своей вновь обретенной твердостью маркиз только смеялся в ответ.
        — Я порвал с прежней жизнью,  — сказал он,  — и никто, повторяю, никто мне больше не будет указывать, что мне делать.
        С трудом избавившись от воспитанной в нем с детства привычки повиновения и преданности старшим, он оградил себя непроницаемым щитом.
        Маркиз отправился в Париж, где предался любовным утехам. И там, и по всему свету было множество доступных женщин. Это еще больше укрепило в нем намерение больше не попадаться в страшную ловушку семейной жизни.
        Но по мере того, как шло время, он сознавал, что ему необходим сын.
        У него было четыре сестры и ни одного брата. Маркиз знал, что если у него не будет наследника, титул перейдет дальнему родственнику, которого в семье недолюбливали.
        Этот родственник совсем не походил на де Силвалей. В нем не было тех качеств, которые они считали важными для себя и своего рода.
        В то же время маркиз иногда цинически задавался вопросом, не все ли ему равно, что станет с фамильным именем после его смерти. Ему-то ведь этого уже не увидеть.
        Но гордость и какое-то присущее только испанцам чувство достоинства требовали от него сохранить и передать будущим поколениям все лучшее и благородное в своем роду.
        Его мать ежедневно горячо молилась, прося у Бога счастья для единственного сына, и он знал, что не должен ее разочаровать.
        — День, когда ты родился, был самым счастливым в моей жизни,  — говорила она ему много раз.  — Я уже родила тогда твоему отцу трех дочерей, и я знала, как он будет разочарован, если родится еще одна.  — Но родился ты,  — добавляла она с нежной улыбкой.  — Я помню, в каком восторге были все в доме. Когда твой отец вошел ко мне и увидел тебя у меня на руках, слезы счастья полились из его глаз.
        Маркиз не мог не сознавать, что должен исполнить желание матери, пока она жива, чтобы увидеть ее счастливой. Она старела, ее здоровье слабело.
        Побывав в Англии по приглашению принца Уэльского, он решил, что, каких бы жертв это ни стоило, ему придется жениться, чтобы иметь сына. Но при этом он и не пытался оказывать сопротивление завлекавшим его в свои сети коварным красавицам из окружения принца, находившим его неотразимым.
        Мужчины из этого же круга не испытывали к нему особой симпатии и в своих клубах открыто выражали свою неприязнь к «этим проклятым иностранцам!».
        Увидев Гермиону, маркиз подумал, что она одна из самых красивых женщин, каких он когда-либо встречал.
        Ее белокурые волосы, голубые глаза, белоснежная кожа разительно отличали ее от его последней любовницы, с которой он проводил много времени перед отъездом в Англию.
        Брюнетка с темными глазами, в глубине которых мелькали лиловатые искорки, была ненасытна в порывах почти звериной страсти.
        По сравнению с ней сдержанность Гермионы была подобна глотку холодной воды для человека, перегревшегося на полуденном солнце.
        Он желал ее, но, к своему большому удивлению, не нашел в ней привычной для него готовности уступить его желанию. Напротив, она ясно дала ему понять, что не имеет намерения стать его любовницей.
        Сначала маркиз подумал, что это была всего лишь игра, и продолжал преследовать ее с присущим ему искусством. Но спустя некоторое время он понял, что ей был нужен законный брак.
        Поскольку он не привык к такому отношению со стороны нравившихся ему женщин, ему показалось, что он нашел ответ на свою собственную потребность.
        В то же время он не желал вторично быть пойманным, чтобы снова обречь себя на несчастное супружество.
        Не ожидая чуда, он желал найти если не подлинное счастье, то хотя бы удовлетворение в союзе с женщиной, носившей его имя. На совершенство он не надеялся, для этого он был слишком циничен.
        Но если для того, чтобы иметь наследника, ему придется изо дня в день видеть одну и ту же женщину, необходимо было иметь с ней какие-то общие интересы.
        Скривив губы, что вошло у него в привычку, маркиз подумал, что скорее всего жена в него влюбится. Имея стольких женщин в своей жизни, он был в этом уверен и решил, что время от времени он неизбежно станет искать развлечений на стороне.
        При этом он будет действовать с осторожностью и тактом, относясь к жене со всевозможным уважением, чтобы никогда не дать повода для скандала, подобного тому, что угрожал ему в прошлом. Он также постарается не допускать сплетен насчет семейной жизни.
        Чем больше он думал о Гермионе, тем больше она казалась ему подходящей для роли жены.
        Ему нравилось достоинство, с которым она вела себя, в чем он видел признак благородного происхождения. Вскоре после знакомства с ней он узнал, что фамильное древо Алчестеров было одним из старейших в Англии, и первый баронет в семье появился в царствование Иакова I.
        Приглашая Гермиону в Мадрид для встречи со своей семьей, он все еще оставался настороже. Когда он сообщил о ее предстоящем визите матери и сестрам, он почувствовал, что все они несколько огорчились, потому что его избранницей оказалась иностранка.
        Но они не были уверены в серьезности его намерений по отношению к графине Элтсли.
        Однако он знал, что их враждебность — если это не было слишком сильное выражение — значительно уменьшилась, когда они узнали из мадридских газет, что Гермиона только что унаследовала большое состояние в американских долларах.
        — Я не понимаю,  — говорила сыну вдовствующая маркиза,  — как может графиня Элтсли, которую ты пригласил, обладать состоянием в чужой стране.
        — Это совсем несложно, мама,  — отвечал маркиз.  — Ее муж очень выгодно поместил свои деньги, что и я старался сделать после смерти папы, но должен с сожалением признать, что без особого успеха.
        Он не позволял матери и сестрам вмешиваться в финансовые дела.
        После смерти отца маркиз решил, что неразумно вкладывать все их средства только в Испании. Значительную часть семейного состояния он перевел за границу.
        Он продал дом, унаследованный еще его отцом во Франции, и купил другой, более просторный и солидный.
        То же самое он проделал и в Риме, а в свою последнюю поездку в Лондон, по совету банкиров принца Уэльского, он приобрел собственность и в Англии.
        Хотя Гермиона об этом ничего не знала, перед возвращением домой он стал владельцем дома и усадьбы в Лестершире.
        Ему вдруг пришло в голову, что если он женится на англичанке, ей будет приятна возможность проводить, по крайней мере, несколько месяцев в году в родной стране, а Лестершир идеально подходил для охоты и верховой езды.
        Но по возвращении из Прадо маркиз думал не о Гермионе, а о девушке, стоявшей перед картиной, имевшей такое большое значение в его жизни.
        Он был убежден, что ее глаза — хотя это и казалось ему невероятным — были такими, какими написал бы их Луис де Моралес, если бы Дева Мария не опустила их, глядя на младенца Иисуса.
        — Как возможно такое сходство?  — спрашивал он себя почти с раздражением.
        Как будто убегая от собственных мыслей, он подстегнул лошадей.
        Когда, войдя в дом, он отдавал шляпу и перчатки лакею, дворецкий сказал:
        — Вы найдете графиню, сеньор маркиз, в Салоне цветов.
        Глаза маркиза блеснули, а на губах мелькнула насмешливая улыбка. Он знал, каждая женщина, какую он приглашал к себе, неизбежно находила туда дорогу, понимая, что Салон цветов представлял собой выгодную оправу для ее красоты.
        Когда маркиз унаследовал огромный дом, который правильнее было называть дворцом, он заново отделал целый ряд комнат. По его личному мнению, лучше всего это ему удалось в одной из них, увешанной гобеленами в розовых тонах, изображавшими цветы и купидонов.
        К ним он добавил несколько картин великих итальянских мастеров на подобные же сюжеты, а на потолке красовалась богиня любви Афродита в окружении амуров, цветов и птиц.
        Комната соединялась с оранжереей, заполненной экзотическими орхидеями, которые маркиз собирал по всему миру. А в центре помещался небольшой вольер с певчими птицами.
        Ни одна женщина не могла остаться равнодушной к благоуханию цветов и сладкоголосому пению птиц.
        Когда маркиз вошел в распахнутую перед ним лакеем дверь, он, как и ожидал, увидел Гермиону, стоявшую в оранжерее. Она смотрела на птиц, порхавших в серебряной клетке, освещенной солнечными лучами, проникавшими сквозь стеклянную крышу.
        Она была обольстительно прекрасна в обтягивающем ее тонкую талию нарядном платье. Словно какой-то внутренний голос подсказывал маркизу, что это был самый подходящий момент для предложения руки и сердца.
        Сознавая, что эта обстановка как нельзя более соответствовала романтическому объяснению, он с невольным раздражением подумал, что слишком уж она была искусственной.
        Почему он должен был непременно сказать слова, которые она от него ожидала? По своему ли собственному желанию он сейчас оказался здесь с ней наедине?
        Он вспомнил, какую роль сыграло ее огромное состояние, расположив к ней его семью. Маркиз чувствовал, как будто все они подталкивают его, вынуждая произнести слова, трепетавшие у него на устах.
        Как бы подчиняясь внутреннему голосу, он подошел к ней ближе. Медленно и грациозно Гермиона повернула голову. В глазах ее не было и тени удивления, она явно его ожидала.
        У него мелькнула мысль, что ей было очень легко узнать, когда он должен был вернуться домой, и сказать дворецкому, где он сможет ее найти.
        Она ожидала его возвращения, как паук ждет свою жертву в очень красивой золотистой паутине.
        Оценивая художественный эффект этой подготовленной ею сцены, маркиз видел перед собой не ее, а Мадонну с картины де Моралеса, такую непохожую на Гермиону.
        И в то же время, как бы это ни казалось невероятно, он вдруг осознал, что Гермиона очень походила на молодую женщину, которую он встретил в музее, гувернантку ее дочери.
        — Карлос!
        Он стоял теперь совсем близко к ней, и она положила свои тонкие длинные пальцы ему на запястье.
        — Мне сказали, где я вас найду,  — сказал он,  — и я должен заметить, что невозможно было найти более подходящее для вашей красоты обрамление.
        Он произнес эти слова почти автоматически, думая насмешливо, что любой другой мужчина выразился бы так же в подобных обстоятельствах.
        — Благодарю,  — нежным голосом сказала Гермиона.  — Невозможно найти места прелестнее. Я очарована вашими сокровищами, Карлос, и вами, разумеется!
        Она сказала это очень нежно, взгляды их на мгновение встретились, и она снова отвернулась, как бы робея.
        «Насколько все это искусно подстроено»,  — подумал он. В том, как она говорила, двигалась, смотрела на него, не было ничего случайного, все, до последнего жеста, было рассчитано. Это была тщательно продуманная и умелая игра. И в этот момент он понял, что не станет играть отведенную ему роль. Ни сейчас, ни после, быть может, никогда.
        — Вы должны позволить мне показать вам мои орхидеи,  — сказал он,  — и вы выберете ту, которая вам не только понравится, но и будет на вас похожа.
        В его голосе прозвучала саркастическая нотка, но Гермиона этого не заметила.
        — Вы так любезны,  — сказала она.  — Я с удовольствием возьму вашу орхидею. Но вы сами должны выбрать ее для меня. Ваш выбор, а не мой имеет значение.
        И у маркиза снова было такое чувство, что она произносит текст пьесы, написанный талантливым драматургом и отрепетированный до полного совершенства.
        Когда спустя некоторое время они покидали Салон цветов, он чувствовал, что Гермиона разочарована, хотя тщательно это скрывает.

        После завтрака, где присутствовали многочисленные родственники маркиза, наперебой оказывавшие Гермионе знаки внимания, он вдруг ощутил непреодолимое желание убедиться, что сходство между мисс Уорд и портретом Луиса де Моралеса не было всего лишь иллюзией.
        Возможно, говорил он себе, что, внутренне протестуя против навязываемого ему брака, он увлекся чем-то далеким от реальности, и сходство на самом деле существовало только в его воображении.
        Он расстался с Гермионой, когда дамы удалились на полуденный отдых, которым каждый испанец наслаждается после обильного и отменного завтрака.
        Маркиз зашел в то крыло дома, где помещались детская и классная комнаты.
        Он надеялся, что найдет там мисс Уорд, хотя она и будет в обществе няни-испанки. Впрочем, возможно, что няня-испанка отправилась к себе отдыхать, имея на это право.
        Сначала он зашел в детскую, полную игрушек, для которых его племянница считала себя теперь слишком взрослой, хотя другие его племянницы и племянники, отсутствовавшие сейчас в Мадриде, их очень любили.
        Пройдя детскую спальню, предоставленную теперь для работы домашней швее, он вошел в классную, помещавшуюся в угловой комнате.
        Это была удобная комната, и еще маленьким мальчиком он наслаждался здесь изобилием книг, заполнявших полки вдоль стен.
        Когда дом перешел в его собственность, он добавил сюда несколько прекрасных картин, которые, как он надеялся, должны были прийтись по вкусу молодому поколению, и заменил маленькие коврики большим ворсистым ковром в тон с малиновыми оконными шторами.
        Подходя к двери в классную комнату, он подумал, что мисс Уорд, наверно, удивила обстановка. Она очень отличалась от того, что ему случалось видеть в Англии, где, как ему казалось, суровость убранства соответствовала обращению с детьми их родителей и гувернеров.
        Опустив руку на ручку двери, он с изумлением услышал крик Вильды.

        После того как маркиз покинул их в Прадо, Вильда показала Мирабелле и другие картины, но они не заинтересовали девочку так, как произведения Босха.
        По дороге во дворец маркиза она только и говорила о странных людях и животных. Желая пробудить воображение ребенка, Вильда старалась придумывать истории про них.
        Когда они вернулись, Вильде едва хватило времени, чтобы причесать Мирабеллу и вымыть ей руки, перед тем как сесть за стол.
        Второй завтрак был сервирован для них в детской. Комната была просторная и прекрасно обставленная. Вильду позабавило, что за столом им прислуживали два лакея.
        Подаваемые одно за одним разнообразные блюда были очень вкусными, прекрасно приготовленными и во многом превосходили все, что Вильда могла вообразить себе в английской детской.
        Две девочки сидели рядом и болтали между собой. Няня Франциски, преодолев свою робость, оживленно заговорила с Вильдой.
        — Я читала в газетах, что ваша воспитанница — богатая наследница,  — сказала она.
        — В газетах?  — воскликнула изумленная Вильда. Няня-испанка рассмеялась.
        — Мы не так уж далеки от всего, что происходит в остальном мире. Нас интересуют новости из других стран и о тех, кто приезжает к нам в гости,  — сказала она.  — Ваша хозяйка хорошо знакома с принцем Уэльским.  — Она взглянула на Вильду, явно отлично осведомленная во всех подробностях о ком она говорит.  — Его королевское высочество имеет большой успех у дам, почти как настоящий испанец.
        — У него очень красивая жена,  — сдержанно сказала Вильда.
        — Которая, как я понимаю, любит его, как и наша бедная королева любит его величество,  — продолжала испанка.  — И это разбивает ей сердце.
        Вильда не могла не испытывать любопытства. Не желая этого показать, она все же не удержалась от вопроса:
        — И она из-за этого несчастна?
        — Очень, очень несчастна,  — отвечала испанка.  — Все в Мадриде знают, что королева Мария-Кристина вышла замуж по политическим причинам, но король очень любил инфанту Мерседес, а она его. Он никогда больше никого так не любил.
        — Если это правда, это очень печально,  — тихо сказала Вильда.
        — Очень печально,  — согласилась испанка.  — Но что может поделать королева, когда его величество ей изменяет? Иногда она закатывает ему скандалы, но это его не останавливает.
        Вильда не могла скрыть свой интерес, и испанка продолжала:
        — Красивые женщины всегда его подстерегают. Иногда они пробираются во дворец. Но им не нужно очень стараться. Король всегда готов идти навстречу.
        — Вы уверены, что это правда?  — спросила Вильда, чувствуя почему-то потребность оправдать короля. Хотя отнюдь не была уверена, что сможет это сделать.
        Испанка оглянулась через плечо, словно опасаясь, что кто-то мог их подслушивать, но слуги к тому времени удалились.
        — Есть одна танцовщица, очень хорошенькая, Элиана Санц!  — тихо сказала она.  — У нее от него двое сыновей, и он ее очень любит, но есть и другие, много других.
        — Я этому не верю!  — воскликнула Вильда.
        — Это правда,  — утверждала испанка.  — Все об этом знают. Бедная королева Мария-Кристина плачет и очень сердится, но она ничего не может сделать.
        — Двое сыновей!  — чуть слышно повторила Вильда.
        Если у испанцев так принято себя вести, она должна спасти Гермиону от брака с маркизом, подумала девушка.
        Сестра будет несчастна. Какая женщина может терпеть мужа, имеющего двух сыновей от другой? Особенно если родила только двух дочерей?
        Как будто понимая, что Вильда осуждает короля, испанка сказала:
        — Но не нужно судить его слишком строго. Он очень хороший король, и мы его любим. Но он из рода Бурбонов, а они все ловеласы. И они этим гордятся.
        — Может, они и находят в этом повод для гордости,  — сказала Вильда,  — но я уверена, что их женам живется очень тяжело.
        Испанка не ответила, но Вильде показалось, что она пожала плечами, как будто это ничего не значило.
        «Я должна поговорить с Гермионой,  — сказала себе Вильда.  — Я должна предупредить ее, что она будет несчастна, оказавшись в положении бедной королевы!»
        Но Гермиона вполне могла бы удовлетвориться тем, что она будет маркизой де Силваль и хозяйкой этого великолепного дворца и, очевидно, еще многих в других европейских странах.
        — Мне бы этого было мало!  — сказала себе Вильда.
        Потом она подумала, что Гермиона, может быть, права, а она сама слишком проста и не сведуща в житейских делах, чтобы понимать тех, кто живет в высших кругах общества.
        Как только завтрак закончился, няня-испанка сочла нужным уложить детей и дала понять Вильде, что и сама последует их примеру.
        Вильда, однако, не имела намерения ложиться в постель. Ей очень хотелось еще многое увидеть.
        Заглянув раньше в классную комнату, она увидела там множество новых книг, недавно приобретенных маркизом.
        Ее удивило, что там были не только современные романы, но произведения старых авторов, таких как Вольтер.
        Вильда быстро прошла в классную комнату, так как книги интересовали ее не меньше, чем картины.
        Как и предвидел маркиз, на нее произвел большое впечатление комфорт и картины на стенах.
        Осмотрев полки, она с радостью подумала, что у нее будет время, особенно по ночам, когда все заснут, почитать книги, которых не было в библиотеке ее отца.
        Девушка выбрала две книги на французском языке и удобно устроилась на бархатной подушке на подоконнике, когда дверь внезапно распахнулась.
        На мгновение ей показалось, что вошел маркиз, но потом, к своему большому удивлению, она увидела, что это был король.
        Она медленно встала и, уронив одну книгу, сделала реверанс.
        — Я подумал, что застану вас одну в это время дня, когда все спят, и был уверен, что это будет отличная возможность поговорить с вами наедине.
        — Это очень большая честь для меня, сир,  — отвечала Вильда.  — Но… в то же время… я уверена, что это очень… странно, что ваше величество желает говорить с такой незначительной персоной, как английская гувернантка.
        — Вы слишком скромны,  — сказал король,  — и я сам выбираю, с кем мне говорить и о чем.
        Его взгляд смутил Вильду. Она вспомнила рассказы няни-испанки.
        Это казалось невероятным, но ей пришло в голову, что король искал ее совсем не для беседы наедине.
        Она настолько встревожилась, что сказала, не думая, как грубо это могло прозвучать:
        — Я думаю, ваше величество, что мне следует проведать мою воспитанницу Мирабеллу. В незнакомом месте я могу оказаться ей нужна.
        Король засмеялся, как будто понимая, что она пытается сбежать.
        — Мне вы тоже нужны! Вы очаровательны, моя прелестная английская гувернантка, и я намерен вам об этом рассказать.
        Он привлек ее к себе. Вильда пыталась высвободиться.
        — Нет… нет, ваше величество! Прошу вас!  — взмолилась она.
        Король обнял ее. Она уперлась руками ему в грудь, чтобы помешать ему обнять себя теснее.
        — Ты восхитительна! Абсолютно восхитительна! Мой дивный английский цветок, ты будешь моей!
        Вильда с ужасом поняла, что ему было от нее нужно.
        Его чувственные губы приближались к губам девушка.
        — Нет… нет, вы не смеете! Я… я вам не позволю!
        — И ты думаешь, что сможешь меня остановить?  — спросил он.
        И тогда она в отчаянии вскрикнула и, вырываясь из его объятий, кричала снова и снова.

        Глава 5

        Маркиз открыл дверь и остановился на пороге, глядя на происходящее. Король повернул голову, его руки, обнимавшие Вильду, разжались.
        Вырвавшись, девушка подбежала к маркизу.
        Не двигаясь с места и даже не прикасаясь к ней, он чувствовал, как она дрожит всем телом.
        Всхлипнув, она выбежала в раскрытую дверь. Было слышно, как она побежала по коридору.
        Расправив лацканы сюртука, король сказал с легким смехом:
        — Она очаровательна! Настоящий английский цветок!
        Маркиз медленно вошел в комнату.
        — Вы желали меня видеть, сир?
        Король взглянул на него с усмешкой.
        — Я предполагал, ты занят другим делом, Карлос. Ты появился в неподходящий момент, но это не имеет значения. Всегда найдутся другие дни и моменты.
        — Она очень молода и неопытна,  — медленно сказал маркиз.
        Король бросил на него взгляд, по которому было заметно, что ситуация его забавляла.
        — Уж не придираешься ли ты ко мне, Карлос?  — осведомился он.  — Я же оставил тебя с прекрасной миллионершей, ты не вправе жаловаться.
        Маркиз сделал движение в направлении двери.
        — Я не вижу необходимости оставаться в классной комнате, сир. Внизу есть куда более удобные апартаменты.
        Он продолжал держать дверь открытой. Проходя мимо него, король сказал:
        — Я возвращаюсь во дворец. Поедем со мной, Карлос, мне нужно с тобой поговорить.
        Они прошли по коридору до парадной лестницы, когда маркиз сказал:
        — С вашего позволения, сир, мне надо кое-чем заняться. Я присоединюсь к вам позже — через час, если можно.
        — Отлично!  — сказал король.  — Я хочу услышать все о твоем романе с прекрасной графиней.  — Искренне рассмеявшись, он добавил: — Не могу не заметить, что отношение к ней твоего семейства существенно изменилось, с тех пор как они узнали об ее состоянии.
        Маркиз не ответил.
        У парадного подъезда короля ожидал экипаж, запряженный парой великолепных белых лошадей.
        Он уселся, бросив на ходу:
        — Не задерживайся, Карлос. Я буду тебя ждать.
        Маркиз наклонил голову в придворном поклоне. Король удобно расположился на подушках, и лошади тронулись.
        Возвращаясь в дом, маркиз нахмурился.
        Постояв мгновение в мраморном вестибюле, он пошел по коридору в южное крыло дворца.
        Можно было ожидать, что король, отличавшийся склонностью к прекрасному полу, не останется равнодушным к очарованию английской гувернантки.
        Не было ничего удивительного и в том, что его величество, посещавший маркиза без предупреждения или навещавший кого-то из его гостей, мог никого не оповещать заранее о своем намерении.
        Король обходился с маркизом, как с братом, и считал, что, предоставляя ему все, чем обладал сам, он имеет право на взаимность.
        Но маркиз чувствовал, что на этот раз он был сердит на короля, как никогда раньше.
        После смерти инфанты Мерседес ему случалось так часто наблюдать многочисленные королевские романы, что он привык считать право короля выбирать любую красивую женщину неоспоримым.
        Он никогда не завидовал этой привилегии монарха, и их интересы никогда не пересекались.
        Сейчас маркиз впервые подумал, что король злоупотребляет своей прерогативой.
        Он ошибся, думая, что эта англичанка захочет принимать его ухаживания, как многие другие.
        Маркиз подошел к боковой двери, которая вела в сад. Эта дверь была непосредственно под лестницей в детские комнаты.
        Он подозревал, хотя у него не было для этого никаких оснований, что Вильда, сбежав от короля, не спряталась у себя в комнате, а спустилась вниз на свежий воздух.
        Он не знал почему, но ему казалось, что расстроенная и взволнованная девушка станет искать утешения в саду, среди деревьев и цветов.
        Однако, проходя по площадке, специально устроенной для детей, он никого там не увидел. Площадку со всех сторон окружали клумбы с яркими цветами. За ней были заросли кустарника, где племянники маркиза обычно играли в ковбоев и индейцев.
        У него было предчувствие, что именно там он найдет Вильду. Маркиз долго шел по извилистой тропинке, затененной пышной зеленью деревьев, пока не увидел ее.
        Вильда была на поляне, окруженной березами, посередине которой находился фонтан и небольшой пруд с золотыми рыбами. Она сидела на мраморной ограде пруда, глядя на воду. Девушка слегка наклонила голову, и ее волосы, вспыхнувшие золотом в солнечном свете, были такого же цвета, как у Мадонны на картине де Моралеса.
        Маркиз постоял с минуту, наблюдая за ней. По тому, как она опустила плечи, он понял, что она огорчена и встревожена. Он сделал шаг вперед, испытывая настоятельную потребность приблизиться к ней.
        Когда она подняла на него взгляд, глаза ее были широко раскрыты и полны страха.
        Узнав его, Вильда встала. Маркиз увидел, что она все еще дрожит, и грудь ее тяжело дышит под кисеей платья.
        — Мне очень жаль, что вы так расстроены,  — сказал он после долгой паузы.
        Она отвернулась в смущении, а потом заговорила бессвязно, слова лились потоком.
        — Я хочу уехать… я хочу вернуться домой… но я не знаю, как мне быть!
        Маркиз сделал движение рукой, как будто желая прикоснуться к ней, потом решил, что этого делать не следует, и сказал спокойно:
        — Давайте сядем и поговорим об этом.
        Под деревьями была мраморная скамья. Маркиз направился к ней, и Вильда последовала за ним.
        Они сели. Она сложила на коленях руки, как будто принуждая себя успокоиться.
        — Как я уже сказал,  — начал маркиз,  — мне очень жаль, что король вас напугал, но вы не должны принимать его всерьез.
        — Как… как он мог,  — проговорила Вильда,  — как он мог пытаться поцеловать меня, когда он… видел меня всего… один раз?
        В ее голосе звучало недоумение. Маркиз был полностью уверен в ее искренности и подозревал, что она совсем не понимала подлинных намерений короля.
        — То, что случилось,  — сказал он после небольшой паузы,  — это наказание, которое вам приходится терпеть за вашу красоту.
        — Но я… я не принадлежу к его кругу,  — сказала Вильда.  — Я и подумать не могла…
        Голос у нее прервался. Маркиз молчал, а она продолжила:
        — Я… я не должна была соглашаться ехать сюда… теперь я хочу… вернуться домой.
        — Это означало бы бегство,  — сказал маркиз.  — И к тому же, как бы вы объяснили свой внезапный отъезд?
        — Вы хотите сказать… кто-то мог бы догадаться?  — спросила Вильда в ужасе.
        Она представила себе, как бы разозлилась сестра, если бы узнала об этом происшествии.
        Вильда внезапно поняла, что ей не следует так фамильярно разговаривать с маркизом. Гермиона ясно дала ей понять, что здесь, во дворце, она была только служанкой высшего разряда.
        Как будто читая ее мысли, маркиз сказал:
        — Вы — моя гостья, и как гостья вы под моей защитой. Но вы должны понимать, что я не могу помешать королю или любому другому мужчине восхищаться вами и даже преследовать вас.
        — Но они не должны,  — в ужасе воскликнула Вильда.  — Это очень дурно. И хотя мне говорили, что король… изменяет своей жене… я не хочу ничего об этом знать или иметь с ним дело.
        Она содрогнулась, вспомнив силу его объятий и что только появление маркиза помешало ему насильно поцеловать ее.
        На мгновение маркиз отвернулся, глядя на переливающиеся радужные струи фонтана.
        Потом он снова заговорил, но уже совсем другим тоном:
        — Большинство женщин считают королевское внимание за честь.
        — Я считаю, что это очень нехорошо и… порочно!
        В ее голосе звучало такое негодование, что маркиз взглянул на нее с удивлением.
        — Порочно восхищаться вашей прелестью?
        Вильда услышала в его голосе уже знакомые ей циничные нотки.
        — Да, сеньор маркиз, именно это я хочу сказать!  — заговорила горячо Вильда.  — Считаю это не комплиментом, а оскорблением, когда так ведет себя женатый человек!
        Кривая усмешка скользнула по губам маркиза.
        — Значит, мисс Уорд, вы не похожи на большинство молодых женщин, которые были бы польщены королевским вниманием.
        — Я не ожидала, что вы поймете, и я знаю, что вы находите меня неискушенной и очень глупой, как думает и Г… графиня.
        Она чуть было не выдала себя, назвав Гермиону, но вовремя удержалась.
        Чувствуя, что какое-то объяснение было необходимо, она сказала:
        — Я знаю, что в Англии принц Уэльский подает пример супружеской неверности, и мне говорили, что ваш король ищет утешения, потеряв любимую жену, но все это меня не касается. Я счастлива, живя в деревне, где никто не шокирует меня своим поведением,  — продолжала она с вызовом.  — И я не имею ни малейшего желания знать, чем они занимаются.
        Неожиданно он положил ладонь на ее руки.
        — А теперь послушайте меня,  — сказал он.  — Вы были поражены и расстроены тем, что не должно было случиться. Поверьте мне, это никогда не повторится. Постарайтесь развлечься, пока вы здесь.
        Вильда вздрогнула, когда маркиз коснулся ее руки, а потом сидела неподвижно, слушая его. От его руки исходило такое тепло и сила, что ей показалось, что маркизу можно доверять.
        По неизвестной ей причине он казался ей воплощением силы и надежности в бурном пугающем мире, где она ощущала себя затерянной.
        Но в это самое мгновенье вспомнила, что маркиз принадлежит Гермионе, и сестра пришла бы в бешенство, узнав, что они сидят одни, и что было еще более важно, она говорит с ним как с равным.
        Подняв на него взгляд, она быстро сказала:
        — Вы очень добры… но я думаю, что мне следует вернуться в дом.
        Маркиз понял, что у нее мелькнула мысль, не застанет ли она там снова короля. И, словно отвечая на незаданный вопрос, сказал:
        — Его величество уехал, и в другой раз я позабочусь, чтобы он не застал вас врасплох.
        — Вы уверены?
        — Вполне уверен,  — ответил маркиз.  — А когда вы будете бывать во дворце, старайтесь не оставаться там одна.
        Пальцы Вильды дрожали под его рукой.
        — Я прошу вас доверять мне,  — сказал он тихо.
        — Я вам доверяю,  — ответила Вильда,  — и благодарю вас за то, что вы спасли меня.
        Девушка встала, и маркиз последовал ее примеру.
        — Вы слишком молоды для занимаемого вами положения,  — сказал он.  — Нельзя ли вам найти другой источник заработка?
        Вильда сначала не поняла, о чем он говорит.
        Потом она сообразила, что, по его мнению, она была настолько бедна, что оказалась вынужденной поступить в гувернантки.
        — Дело не в этом,  — начала она бессвязно,  — я… я работаю временно.
        — Чтобы помочь графине?  — спросил маркиз.
        Испуганная его проницательностью, она быстро сказала:
        — Я думаю, мне пора… к леди Мирабелле. Благодарю вас, сеньор маркиз, за вашу доброту. Я очень благодарна вам.
        Она сделала реверанс и, не оглядываясь, пошла мимо фонтана под деревьями к дому.
        Маркиз не шевельнулся, пока Вильда не скрылась из виду и ее золотистая головка не мелькнула в последний раз.
        Потом он снова сел на мраморную скамью, устремив на фонтан невидящий взгляд.

        Остаток дня прошел спокойно, и, к облегчению Вильды, из дворца не поступило приглашения ей и няне-испанке посетить с их воспитанницами маленьких принцесс.
        Девочки играли в саду, а няня-испанка болтала, сообщая Вильде дворцовые сплетни и о том, что происходило в доме маркиза.
        Слушая ее, Вильда еще сильнее убеждалась в том, что такая жизнь не для нее. Всей душой она стремилась домой, к сельскому покою, к своим любимым лошадям.
        Ложась спать, она с обидой подумала, что Гермиона не пожелала ее видеть и, вероятно, флиртовала с маркизом, добиваясь от него предложения руки и сердца.
        — Быть может, она и будет с ним счастлива,  — говорила себе Вильда.  — Он приятнее и добрее короля, а все, что о нем говорят, или сильно преувеличено, или вообще неправда.
        Няня-испанка развлекала ее историями о красавицах, преследовавших маркиза не только в Испании, но и за границей, где бы он ни был.
        — Сеньор маркиз так хорош собой и так богат, что они бегают за ним, как крысы за крысоловом с его дудочкой. Все они красивые, очень модные, увешанные драгоценностями крысы, но, приманивая их, он никогда не интересуется ими долго.  — Испанка засмеялась.  — Они плачут, умоляют его не забывать их, но, как рыцарь в сказках, которые я читаю Франциске, он покидает их и уезжает один.
        Саркастическая нотка в его голосе и надменно поджатые губы, несомненно, объяснялись тем, что он презирал женщин за то, что они гонялись за ним, вместо того чтобы предоставить ему возможность охотиться самому. Вильда понимала, что именно этим и занималась ее сестра. Она подумала, не предупредить ли ей Гермиону, что маркиз привык к преследованиям со стороны женщин, и если она станет слишком явно показывать свое стремление поймать его, ему это скоро надоест.
        Но она напомнила себе, что сестра презирала ее, как она называла их, «деревенские понятия и представления» и не станет прислушиваться к ее советам.
        Лучшее, что она могла сделать,  — это сосредоточиться на красоте Испании и не вмешиваться в чужие дела.
        Но, проснувшись утром, она снова думала о маркизе, Гермионе и короле. Так как все в них пугало ее, она испытывала страстное желание скорее вернуться домой, где все проблемы ограничивались отсутствием аппетита у одной из лошадей или падением с крыши черепицы.
        — Что мы делаем сегодня?  — спросила она за завтраком няню-испанку.
        — У Франциски первым делом урок музыка,  — отвечала та.  — Но если вы желаете куда-нибудь выехать, сеньорита, вам стоит только приказать заложить лошадей.
        — Куда ты хочешь пойти, Мирабелла?  — спросила Вильда девочку.
        — Я хочу снова увидеть маленьких человечков и зеленых дьяволов,  — ответила Мирабелла,  — и я хочу, чтобы вы рассказали мне о них истории.
        Вильда была только счастлива возможности снова побывать в Прадо. Поэтому она приказала подать экипаж.
        Сказав кучеру, что они пробудут в Прадо около часа, она повела Мирабеллу в музей, где та сразу же побежала отыскивать картины Босха.
        Там было несколько, которых она еще не видела, но она долго простояла перед «Садом наслаждений», прежде чем Вильде удалось уговорить ее взглянуть и на другие картины.
        Мирабелле понравился портрет принца Бальтазара Карлоса кисти Веласкеса. Она сказала, что мальчик, сидевший на резвой, но крепко сбитой лошадке, ездит так же хорошо, как и она сама.
        После этого девочка тут же пожелала вернуться к зеленым дьяволам. И Вильда только мельком взглянула на Мадонну де Моралеса, думая, правда ли, что ее собственное лицо напоминает прелестный, нежный лик Мадонны.
        Они пробыли в Прадо около получаса, когда к ним подошел незнакомый мужчина и сказал по-испански:
        — Простите, сеньорита, но вы должны немедленно вернуться, за вами прислали карету.
        — Вернуться?  — переспросила Вильда.  — В чем дело? Что случилось?
        — Вам все объяснят, сеньорита, как только вы вернетесь.
        Мужчина говорил вежливо, почти угодливо, но в его темных глазах было что-то насторожившее Вильду.
        Она со страхом подумала, что что-то случилось с Гермионой или, может быть, сестра на нее рассердилась и не намеревалась скрывать свой гнев до ее возвращения.
        Раздумывая об этом, она заколебалась.
        — Пожалуйста, поторопитесь, сеньорита, это важно,  — сказал мужчина.
        У Вильды были десятки вопросов, но она сочла за благо их не задавать.
        Она взяла за руку Мирабеллу, сказав ей:
        — Нам нужно идти, детка, мы сюда еще вернемся и посмотрим другие картины.
        — Я хочу, чтобы вы рассказали мне еще историю про маленьких зеленых дьяволов.
        — Я постараюсь что-нибудь придумать по дороге, а сейчас нам нужно идти.
        Вильда убедила все еще протестующую Мирабеллу следовать за быстро идущим впереди мужчиной. Вскоре, спустившись по ступеням, она увидела карету, непохожую на ту, в которой они приехали.
        Она заметила, что на кучере не было ливреи, какие носили слуги маркиза.
        Прежде чем она успела еще что-то увидеть и сообразить, дверца кареты захлопнулась, человек, пришедший за ними, сел на козлы рядом с кучером, и лошади тронулись.
        Только когда они уже отъехали на порядочное расстояние, Вильда заметила, что вместо пары лошадей, на которых они приехали в Прадо, экипаж был запряжен четверней.
        Для поездок по городу четверни было много, и Вильде пришло в голову, что маркиз иногда выезжает так, чтобы лошади не застаивались в конюшне.
        На такой вопрос легко мог бы ответить ее отец, и Вильда снова пожалела, что его нет, чтобы объяснить странные вещи, происходившие с ней в Испании. Ей бы хотелось, чтобы он объяснил ей многие картины в королевском дворце и в доме маркиза.
        — Вы мне обещали историю!  — повторяла Мирабелла.
        Вильда с усилием оторвалась от своих мыслей и начала рассказывать девочке длинную историю о странных человечках, изображенных Босхом в его «Саду наслаждений».
        Рассказывая историю, Вильда выглянула из окна и с удивлением увидела, что улица, по которой они проезжали, вовсе не походила на аллею, отделявшую Прадо от дворца маркиза.
        «Тут что-то не так!» — подумала она и решила спросить людей на козлах, что происходит.
        С ними не было другого способа общения, как через открытое окно. Поискав рукой широкий кожаный ремень, потянув за который можно было опустить окно, она, к своему большому удивлению, его не обнаружила.
        Это показалось ей странным, и она взглянула на окно с противоположной стороны. Ей понадобилось несколько минут, чтобы убедиться, что окна были закрыты наглухо.
        Вот тут Вильда по-настоящему испугалась и поняла, что происходит что-то опасное.
        Ей впервые пришло в голову, что не следовало слушаться незнакомца, когда он почти что приказал им вернуться. Надо было узнать, кто он такой и кто его послал.
        Но он так настаивал, что она сочла приказание исходящим непосредственно от маркиза.
        Ей ни на одну минуту не показалось странным, что этого пожелала Гермиона, а Гермиона неизменно настаивала на своем.
        — Что случилось, мисс Уорд?  — спросила Мирабелла.  — Почему вы перестали рассказывать мне историю?
        — Я… я просто думаю над тем, куда мы едем,  — отвечала Вильда.
        — Расскажите мне, что случилось с этими забавными человечками на кораблях,  — настаивала Мирабелла.
        Вильда возобновила свой рассказ, не переставая думать о том, что происходит.
        Ответ она нашла не сразу.
        Только когда они выехали за пределы города и на расстоянии стали видны вершины гор, она поняла, что их похитили.
        Она упрекала себя за то, что по глупости недооценила опасность, которой они могли подвергнуться. Ведь преступникам, о которых она слышала еще до приезда в Испанию, наверняка стало известно из газет об огромном состоянии Гермионы и Мирабеллы.
        Хотя она понимала, что им было необходимо заботиться о драгоценностях Гермионы, ей никогда не приходило в голову, что преступники могли похитить Мирабеллу.
        Она смотрела в окно на безлюдный пейзаж, думая о том, куда их могли увезти.
        Вильда сообразила, что они направлялись на север от столицы, но не могла ни в чем быть уверена.
        Дорога была ухабистой и пыльной, растительность скудной, а по обе стороны дороги виднелись огромные валуны, остатки вулканического извержения.
        Ни домов, ни людей не было видно, и сердце у Вильды упало, когда она поняла, что бессильна что-нибудь сделать.
        Она не дотрагивалась до дверцы кареты, но была уверена, что она, как и окна, была наглухо заперта.
        Человеку, вызвавшему их из Прадо, не стоило труда незаметно запереть дверцы, когда он усадил Вильду с девочкой в карету.
        А теперь он сидел на козлах рядом с кучером, и четверня лошадей уносила их с Мирабеллой в какое-то недосягаемое место, где никто их не найдет, если Гермиона не согласится заплатить огромную сумму за освобождение дочери.
        И ей придется это сделать, так как выбора у нее не будет.
        Вильда дрожала от страха при мысли, как похитители с ними обойдутся. У нее были живы в памяти истории о том, как людей держали в горных пещерах или в темных сырых погребах, пока за них не платили выкуп.
        С дрожью во всем теле она вспоминала ребенка, украденного у богатых родителей и случайно убитого, пока он находился в руках похитителей.
        Несчастные родители узнали правду, только заплатив выкуп.
        — Что мне делать? Господи, что мне делать?  — молилась она.
        И вдруг она услышала голос маркиза, услышала настолько отчетливо, как будто он был рядом с ней: «Доверьтесь мне».
        Он произнес эти слова по другому поводу, но теперь ей казалось, что только он один может найти выход.
        «А почему, собственно, я должна ему доверять?» — спросила она себя.
        В конце концов, он играл ведущую роль в безнравственном распущенном обществе, где блистала ее сестра. Их представления были чужды ей, а если у этих людей и были какие-то тайные, благородные идеалы, она очень сомневалась, чтобы они пытались им соответствовать.
        Но вопреки себе самой она вспоминала силу и тепло руки маркиза.
        И то, как его прикосновение успокоило дрожь и умерило страх, испытываемый ею после встречи с королем.
        Инстинктивно, почти бессознательно она призывала его на помощь.
        — Что случилось, мисс Уорд?  — спросила Мирабелла.  — Почему мы в деревне?
        — Я сама не знаю,  — отвечала Вильда.  — Но что бы ни случилось, Мирабелла, старайся быть разумной и ничего не бойся.
        — А чего мне бояться?  — спросила девочка.  — Ведь я с вами.
        Она вложила руку в руку Вильды и сказала:
        — Мне нравится быть с вами, мисс Уорд, вы рассказываете мне чудесные истории, и я хочу услышать еще одну.
        — Я постараюсь что-нибудь придумать, детка,  — ответила Вильда.
        И все это время она с отчаянием думала, что ей придется придумывать еще много историй, пока они снова не попадут в безопасную, спокойную обстановку.

        Прошло почти два часа, прежде чем Вильда заметила, что они едут по узким деревенским улочкам. То тут, то там попадались люди. Вильда хотела постучать в окно, чтобы привлечь их внимание, в надежде, что кто-нибудь им поможет.
        Но прежде чем она успела подумать, как это сделать, лошади, по-прежнему свежие даже после долгой езды, уже миновали деревню и поднимались все выше и выше по крутой дороге.
        И тут Вильда увидела впереди огромное здание. Как бы это ни казалось невероятно, но она поняла, что они находятся в деревне Эскориаль, а здание впереди был монастырь Сан-Лоренсо дель Эскориаль.
        В книгах об Испании, которые она читала, везде говорилось об этом монастыре, построенном Филиппом II. Внутри находились не только кельи, но и пантеон, где покоились все испанские монархи, начиная с императора Карла V.
        Она старалась припомнить все, что ей было известно о монастыре. В центре его находилась церковь, а среди окружающих ее построек был королевский дворец.
        Вспомнив эти подробности, она вздрогнула. У нее мелькнула мысль, что ее похищают по приказу короля.
        Но она тут же сказала себе, что это вздор. Никакой король, каким бы он ни был распутником, не осмелился бы похитить ребенка гостьи его страны вместе со спутницей этого ребенка.
        Но зачем их привезли в Эскориаль?
        Тем временем они подъехали ближе, огромное здание теперь угрожающе возвышалось над ними.
        Лошади остановились не у главного входа, а у какой-то непрезентабельной дверцы в стене. Маленькие окошечки выглядели безжизненными, словно за ними не было никаких обитателей.
        Когда человек, похитивший их из Прадо, спустился с козел, в дверях показалось несколько других.
        Все они были, как сразу заметила Вильда, в грубой одежде.
        — Что случилось? Почему мы стоим?  — спросила Мирабелла.
        — Я не знаю, где мы, детка,  — ответила Вильда,  — но нам лучше подождать и посмотреть, что будет дальше.
        — Я хочу пить,  — сказала девочка,  — и есть.
        Вильда надеялась, что даже если они окажутся пленниками, их, по крайней мере, накормят.
        Она услышала, как повернулся ключ в дверце кареты. Ею овладел страх, хотя она понимала, что не должна это показывать.
        — Выходите, сеньорита,  — сказал человек, выманивший их из Прадо.
        — Я требую, чтобы мне сказали, зачем нас привезли сюда,  — сказала Вильда, не трогаясь с места.
        — Вам все объяснят внутри,  — сказал он.  — А теперь делайте, что вам говорят, пока вас к этому не принудили.
        Он говорил таким тоном, что Вильда была уверена, окажи она сопротивление, ее бы силой вытащили из кареты.
        Она вышла со всем достоинством, какое могла проявить. Взяв за руку Мирабеллу, почувствовала, что девочка поражена и напугана огромностью возвышавшегося над ними здания и видом наблюдавших за ними мужчин.
        Дверь вела в узкий коридор, и, следуя за похитителями, Вильда ощутила холод и суровость каменной громады.
        Она заметила небольшой внутренний дворик, но туда они не вошли, а стали карабкаться по узкой неприглядной лестнице на второй этаж.
        На ступенях не было ковра, и шаги раздавались жутким эхом, когда они поднимались выше и выше.
        Ноги у Вильды заболели, а уставшая Мирабелла цеплялась за ее руку. Наконец они достигли самого верха.
        Когда перед ними открылась дверь, они оказались в небольшой комнате с низким потолком, но очень неплохо меблированной.
        Впрочем, полы были покрыты пылью, маленькие окна давно не мыты, а воздух затхлый. Все это навело Вильду на мысль, что они находятся в королевском дворце, где несколько месяцев никто не бывал.
        Она смутно помнила из одной из своих книг, что король и королева посещали Эскориаль только в летние месяцы, когда стояла жара.
        Теперь, стоя перед своими похитителями, она думала, что, несмотря на их малопривлекательную наружность, они были достаточно сообразительны, чтобы привезти их с Мирабеллой в такое место.
        Никто в Мадриде ни на минуту не заподозрит, что кто-то осмелился прятать пленников в королевском дворце, где никому не придет в голову их искать.
        Когда главный похититель заговорил, Вильда подумала, что он, возможно, был одним из дворцовых служителей, которому не составляло труда сюда попадать и приводить других людей.
        — А теперь, сеньорита,  — сказал мужчина, выманивший их из Прадо,  — вы, наверно, догадались, что нам от вас нужно.
        Он говорил насмешливо. Вильда вздернула подбородок.
        — Я полагаю, сеньор,  — отвечала она,  — что вы похитили леди Мирабеллу и меня.
        — Вы совершенно правы,  — согласился он.  — Мы требуем, чтобы вы написали письмо матери юной леди с предложением заплатить выкуп в миллион долларов, если она желает благополучного возвращения своей дочери.
        — Миллион долларов?  — ахнула Вильда.  — Как вы можете требовать такую огромную сумму?
        Оба они говорили по-испански, так что остальные их понимали. Один из присутствующих презрительно рассмеялся и, достав из кармана мятую газету, сказал:
        — Миллиона мало. Запрашивай два или три, Рамон. Сеньора может себе это позволить.
        — Мы договорились требовать один миллион,  — возразил Рамон.  — Если мы потребуем больше, нам, может быть, и не удастся сбыть девчонку с рук.
        Какое-то время все молчали. Потом один из мужчин сказал о Вильде что-то неприятное и бесстыдное.
        Остальные засмеялись, и ей стало страшно, но уже по другой причине.
        — Покажите мне, где я могу написать это письмо,  — обратилась она к человеку по имени Рамон.  — Чем скорее мы выберемся отсюда и от вас, преступников, тем лучше!
        — Во всяком случае, присутствия духа у вас хватает,  — сказал он с легкой улыбкой.  — Но какое-то время вам все-таки придется провести в нашем обществе.
        — Это мы еще посмотрим!  — сказала Вильда.  — Так где же я могу написать письмо?
        В дальнем конце комнаты был стол. Она подошла к нему, увидев на нем чернильницу, гусиное перо и бювар с королевским гербом.
        — Что вы хотите, чтобы я написала?  — спросила она твердым голосом.
        Рамон сделал характерный испанский жест. Он явно над ней издевался.
        — Кто может красноречивее описать неприятное положение, в котором вы находитесь, и как вы обеспокоены здоровьем и благополучием вашей воспитанницы, чем вы сами, сеньорита?
        — Это правда,  — сказала Вильда.  — Но прежде чем я это напишу, я хочу объяснить, что делаю это потому, что у меня нет другого выхода. Я поражена, что испанцы, которых я считала благородными людьми, могут так вести себя с гостями из другой страны, с которой у вас мирные отношения!
        Рамон, явно человек образованный, забавлялся этой ситуацией, но остальные трое заговорили с акцентом, затруднявшим для Вильды понимание:
        — Ну давай, кончай с этим. Нам нужно отвезти письмо в Мадрид до темноты.
        — Да, конечно,  — согласился Рамон.  — Вы же понимаете, сеньорита, что моим друзьям так же не терпится довести дело до конца, как вам вернуться к удобствам дворца маркиза.
        Понимая, что напрасно и даже опасно препираться с ним дольше, Вильда быстро описала происшедшее. Она все время думала, как ей дать понять маркизу, где они находятся.
        Она понимала, что Рамон достаточно образован, чтобы понять ее намеки, и умеет позаботиться о своей безопасности.
        В результате она написала следующее:

        «Сеньор маркиз,
        я с большим сожалением вынуждена сообщить вам, что леди Мирабеллу и меня похитили. Мне сказали, что графиня должна заплатить за наше освобождение миллион долларов. Я полагаю, что вам сообщат, где и как передать деньги.
        Я могу только сказать, что очень огорчена, что это случилось, когда леди Мирабелла была на моем попечении.
        Остаюсь, сеньор маркиз, преданная и готовая к услугам,
    Вильда Уорд».

        Подписав свое имя, она, повинуясь какому-то импульсу, добавила:

        P.S. Я уверена, его величество соизволит выразить по этому поводу свое высочайшее негодование».

        Когда она кончила писать, Рамон взял письмо и внимательно прочел его, а потом прочел вслух, поскольку, как подозревала Вильда, остальные были неграмотны.
        Прочитав постскриптум, он усмехнулся.
        — Его величество наверняка бы очень удивился, узнав, как мы пользуемся его гостеприимством.
        Остальные, вероятно, нашли это отличной шуткой.
        Вильда молилась, чтобы маркиз счел странным ее упоминание короля после того, что произошло, и это навело бы его на след.
        Она сознавала невозможность сказать что-то прямо, не говоря уже о том, чтобы точно указать их местонахождение, чтобы не вызвать подозрений у Рамона.
        Положив письмо в конверт и надписав на нем имя адресата, она всем своим существом желала, чтобы маркиз ее понял.
        Рамон взял конверт, когда на нем высохли чернила, и бросил его одному из присутствующих.
        — Отправляйся, Гальяно,  — сказал он,  — и смотри сам не попадись, а то нам придется тебя выкупать за два песо.
        Это вызвало общий смех, и когда Гальяно вышел, ухмыляясь, Вильда услышала на лестнице его тяжелые шаги. Она поднялась с кресла, в котором сидела, и обратилась к Рамону:
        — Леди Мирабелла и я хотели бы остаться одни, но так как она голодна и хочет пить, я надеюсь, что вы будете настолько милосердны, что дадите нам поесть и попить.
        — Ну как же нам не вести себя по-рыцарски, как говорят у вас во дворце?  — отвечал Рамон.  — Пока, сеньорита, вам будут предоставлены все удобства, но если с выкупом не поторопятся, нам придется, что называется, «поднажать». Я уверен, что если ваша питомица голодна, вы могли бы быть красноречивее в ваших просьбах!
        — Я не терплю угроз, сеньор!  — сказала Вильда.
        Сделав некоторое усилие над собой, Рамон обратился к остальным:
        — Ступайте вниз, и пусть один из вас принесет сеньоритам какой-нибудь еды и воды.
        С этими словами он вытолкал их за дверь, а потом взглянул на Вильду с тем же выражением, которое уже раньше напугало ее.
        Дверь захлопнулась, и тяжелый ключ с шумом повернулся в замке.

        Глава 6

        День тянулся бесконечно. Вильда, развлекавшая Мирабеллу историями, охрипла.
        Она осмотрела их тюрьму и обнаружила, что это были две комнаты, спальня короля и гостиная.
        Кровать была поистине королевской, с занавесями из голубого бархата и гербом в изголовье. Кроме большой и удобной кровати, в спальне был и маленький диванчик, принесенный сюда, как она предположила, специально для Мирабеллы.
        Никаких украшений и предметов искусства на столиках и шкафчиках не было.
        Вильда догадалась, что после каждого посещения короля все ценное, что могло быть украдено, тщательно убирали.
        Из окон открывался великолепный вид, но поскольку Эскориаль был построен на высокой скале, отсюда не было никакой возможности бежать, не рискуя упасть в долину, расположенную на тысячи футов ниже.
        Невозможно было и привлечь чье-то внимание, подавая сигналы из окна.
        Двери, разумеется, были заперты, и Вильда поняла, что им придется провести в четырех стенах долгое время, если Гермиона немедленно не заплатит выкуп.
        Она не допускала мысли, что сестра откажется это сделать, но была опасность, что король и его советники сочтут ошибкой уступать требованиям похитителей и помешают ей действовать по ее желанию.
        Слишком поздно Вильда твердила себе вновь и вновь, что она не должна была повиноваться Рамону, когда он уводил их из Прадо. Но откуда она могла знать, что у них были такие подлые намерения, как похищение ребенка?
        Когда Рамон и его спутники удалились, им принесли на подносе еду. Пища была холодная и неаппетитная, но Вильда убедила Мирабеллу отведать немного.
        Когда один из охранников уносил поднос, Вильда медленно сказала по-испански:
        — Эта пища не годится для ребенка. Если вы не хотите, чтобы она заболела, принесите на ужин что-нибудь получше и еще каких-нибудь фруктов.
        Она повторила эту фразу дважды, чтобы он понял. Но он только что-то проворчал и, забрав поднос, с шумом захлопнул за собой дверь.
        Шел шестой час их пребывания в тюрьме, и усталая Мирабелла начала капризничать.
        — Я хочу есть, мисс Уорд,  — жаловалась она,  — очень хочу. И я хочу уйти отсюда, мне здесь не нравится.
        — Я с тобой согласна,  — сказала Вильда.  — Мне тоже здесь не нравится. Но, к сожалению, эти плохие люди намерены держать нас в плену, чтобы твоя мама дала им много денег.
        Мирабелла слышала и раньше о таких вещах, но теперь она заинтересовалась. Вильда рассказала ей, какую сумму за них требуют и сколько это будет в английских фунтах.
        Вскоре девочка снова беспокойно заходила по комнате и подошла к окну.
        — Если бы мы были птицы,  — сказала она,  — мы могли бы улететь, и эти плохие люди нас бы не поймали.
        — Жаль, что мы не можем этого сделать,  — согласилась Вильда.
        — А если мы вылезем в окно и попробуем слезть вниз по стене?  — предложила Мирабелла.
        Вильда покачала головой, и девочка заплакала.
        — Я не хочу здесь быть, и я хочу в Англию к моему пони.
        Вильда обняла ее и, услышав, как поворачивается ключ в замке, вздохнула с облегчением.
        Она надеялась, что принесли ужин, и обрадовалась, увидев того же человека с подносом. Но за ним шел Рамон. Вид у него был еще более зловещий, чем раньше, и Вильде очень не понравилось выражение его глаз.
        — Я слышу, что пища не по вкусу юной миллионерше,  — сказал он.  — Это прискорбно, но, быть может, завтра она уже вернется во дворец маркиза, где к ее услугам будет дюжина поваров.
        Стараясь не озлоблять его, Вильда сказала спокойно:
        — Леди Мирабелла — маленькая девочка. Она не понимает, что случилось. Я прошу быть милосерднее и дать что-то более съедобное. И принести ей фруктов.
        — Я сделал все, что мог,  — отвечал Рамон.  — Но не для нее, а для вас.
        Человек поставил поднос на стол, и Вильда увидела, что на нем стояла супница, два закрытых крышками блюда и миска с фруктами.
        — Спасибо,  — быстро сказала она.  — Большое спасибо. Я очень благодарна.
        — Вот это я рад слышать. А потом, когда ваша воспитанница уснет, вы сможете на деле показать мне свою благодарность.
        При этих его словах у Вильды замерло сердце.
        — После ужина я уложу леди Мирабеллу в постель и сама тоже лягу. Я очень устала от всех этих неприятностей, и они меня очень расстроили.
        Рамон подошел к ней ближе.
        — Я вас утешу, сеньорита. Почему бы нам не развлечься в постели?
        На мгновение Вильда потеряла дар речи.
        — Убирайтесь вон!  — проговорила она.  — Вы не имеете права так вести себя. Когда ужин кончится, я больше не желаю видеть вас и никого другого!
        Он засмеялся, и этот смех прозвучал угрожающе.
        — Мы поспорим об этом попозже. Уложите ребенка. Я подобрал ей постель подходящего размера, а мы с вами развлечемся, как это делает его величество, бывая здесь.
        Вильда дрожала, но со смелостью, которой она от себя не ожидала, она с вызовом сказала:
        — Не смейте так со мной говорить! Пусть мы ваши пленники… но я требую, чтобы вы обращались с леди Мирабеллой и со мной с уважением. А теперь убирайтесь отсюда и не смейте возвращаться!
        Она говорила так свирепо, что ей казалось, ее тон должен был смутить Рамона. Но он только засмеялся, искренне забавляясь.
        — У вас храбрость тигрицы, и будет очень приятно вас укротить. Но я подожду, пока вы поужинаете. И уложите ребенка, если не желаете, чтобы она была зрительницей.
        Вильда вновь хотела заспорить с ним, но прежде, чем она успела найтись с ответом, он вышел, улыбаясь, словно в предвкушении ожидаемого удовольствия.
        Ключ повернулся в замке, и она услышала, как его шаги постепенно затихли внизу.
        Сверхчеловеческим усилием она заставила себя заняться Мирабеллой, рассматривавшей стоявшую на столе еду. Так как Вильда и Рамон говорили по-испански, девочка не поняла ни слова из их разговора и поэтому оставалась совершенно спокойной.
        Она уселась за стол, и когда Вильда налила ей тарелку супа, начала есть с удовольствием.
        — Хороший суп, мисс Уорд!  — сказала она.  — Намного лучше, чем то ужасное мясо, что они нам давали раньше.
        Вильда налила немного супу и себе, но она была так встревожена, что не могла проглотить и ложки.
        Она, однако, сумела убедить Мирабеллу не только доесть суп, но съесть телятины и сыру.
        Мясо было жирноватое, но вполне съедобное, а девочка проголодалась, поэтому она съела все и еще немного фруктов.
        Откинувшись на стуле, Мирабелла пожаловалась, что устала.
        — Я знаю,  — признала Вильда.  — И тебе лучше сейчас лечь и заснуть. Я уверена, что утром кто-нибудь нас освободит.
        — Как я могу лечь спать, когда у меня нет ночной рубашки?  — спросила Мирабелла, когда они перешли из гостиной в спальню.
        — Придется тебе спать в дневной,  — ответила Вильда.
        Мирабелле это показалось смешно, и без дальнейших возражений она позволила Вильде себя раздеть.
        Глядя на маленький диванчик, она сказала:
        — Я не хочу спать здесь!
        — Мы могли бы обе спать в большой кровати,  — предложила Вильда.
        — Вместе?
        — Я думаю, нам было бы так уютнее.
        Мирабелла взвизгнула в восторге.
        — Я бы очень хотела. Тогда я даже не стала бы бояться.
        «Жаль, что я не могу сказать того же о себе»,  — подумала Вильда.
        Она выслушала, как Мирабелла прочитала молитвы, уложила ее в королевскую кровать и укутала.
        — А теперь спи,  — сказала она.  — Я приду через несколько минут, но мне нужно кое-что сделать в другой комнате.
        — А вы скоро придете?  — спросила Мирабелла с некоторой тревогой. Но глаза у нее слипались, и было видно, что она хочет спать.
        — Скоро,  — пообещала Вильда.
        Она уже убедилась, что в спальню короля был вход только через гостиную.
        Вильда догадалась, Рамон выбрал эти две комнаты в качестве тюрьмы для них, потому что дверь в гостиную была очень тяжелая.
        Возможно, это было сделано из соображений безопасности еще при постройке дворца.
        Закрыв дверь между спальней и гостиной, откуда должен был появиться Рамон, как он ей угрожал, девушка увидела, что ни замка, ни задвижки на двери не было. Ничто не могло помешать ему войти.
        Осмотревшись по сторонам, она начала передвигать мебель. У стены стоял прекрасно инкрустированный комод с золочеными ручками. Он был тяжелым, но ей удалось, толкая и подтягивая, переместить его к двери. На столе, за которым они ужинали, она поместила обитые бархатом кресла с резными ножками.
        Вильда удивлялась потом, откуда у нее взялись силы поднимать столь тяжелые даже для здорового мужчины предметы. Но сил ей придавал страх.
        Наконец, когда за окном уже стемнело, перед дверью громоздилась гора мебели, которая должна была стать преградой для Рамона, даже если бы он привел своих людей помочь ему взломать дверь.
        Вильда не хотела полагаться на случай, поэтому, вернувшись в спальню, где крепко спала Мирабелла, она принялась передвигать мебель к двери, точно так же, как уже сделала это в гостиной.
        Когда она закончила, за окнами было совсем темно, и она почувствовала ужасную усталость.
        В комнате была только одна маленькая свеча, но Вильда боялась ее зажигать, в случае если вернувшийся Рамон поймет, что она не спит, и вообразит, что она его ждет.
        Вместо этого она раздвинула шторы, чтобы, когда взойдут звезды, в комнате стало светлее. Быть может, хотя она и не была в этом уверена, появится и луна.
        Бросив последний взгляд на груду мебели у двери, она почувствовала себя в большей безопасности. Она сняла платье и, оставшись в корсете и нижней юбке, забралась в постель рядом с Мирабеллой.
        Бесконечная усталость овладела ею не только после событий дня, но и от физических усилий, которых потребовала от нее перестановка мебели. При обычных обстоятельствах ей бы этого никогда не удалось.
        Мирабелла крепко спала. Лежа рядом с ней, Вильда мысленно обращалась к своему отцу, прося его дать ей силы и мужество, чтобы выдержать эту ночь.
        Как это ни было странно, она, наверно, все-таки заснула и проснулась, вздрогнув. Первые мгновения она не понимала, где она и что происходит.
        Потом, как только она вспомнила, что они с Мирабеллой заключены в Эскориале, она увидела на фоне окна мужскую фигуру.
        Сначала она только в ужасе затаила дыхание. Потом, когда она открыла рот, чтобы закричать, мужчина наклонился к ней, и она почувствовала на своих губах прикосновение его губ.
        Когда она подняла руки, чтобы освободиться, по тому, как его руки теснее обхватили ее, а поцелуй стал сильнее и глубже, она поняла, кто перед ней.
        Это был не Рамон, как она опасалась, но как бы это ни казалось невероятно, это был маркиз!
        Он целовал ее до тех пор, пока она не расслабилась и он не почувствовал, что она вполне овладела собой и все понимает. Он поднял голову и тихо сказал:
        — Ни звука! Я приехал за вами.
        — Это… это вы!
        Она едва могла произнести эти слова, но это было первое, что ей удалось выговорить.
        А потом она почувствовала, как будто пламя загорелось у нее внутри и, вырвавшись наружу, осветило все вокруг ослепительным огнем.
        Он был здесь, с ней, когда она нуждалась в нем, и ей уже не нужно было бояться.
        Как будто понимая ее чувства, он наклонился и нежно поцеловал ее вновь.
        — Нам нужно спешить, но молчи, просто иди за мной.
        Он встал и, обойдя кровать, взял на руки Мирабеллу. Откинув одеяло, он увидел, что девочка была в одной рубашке. Он осторожно завернул ее в одеяло. При этом он был настолько осторожен, что девочка даже не проснулась.
        Только когда он взял Мирабеллу на руки, Вильда, следившая за ним как сквозь сон, сообразила, что он велел ей следовать за ним, а она застыла на месте.
        Выскользнув поспешно из постели, она не осмелилась надеть платье, а взяв простыню, накинула ее на плечи.
        Плотно в нее завернувшись, она пошла за ним. Только подойдя ближе к маркизу, она поняла, что он стоит не у двери, где громоздилась гора мебели, но у отверстия в стене у камина.
        Вильда отчетливо видела это отверстие, потому что, к ее удивлению, внутри горел огонь.
        Она вопросительно взглянула на маркиза, и он тихо сказал:
        — Возьми фонарь и иди вниз по лестнице. Я не хочу будить ребенка.
        Зная, что отвечать ему нельзя, она только кивнула и, наклонившись, подняла с пола фонарь.
        Затем, следуя указанию, она начала спускаться по винтовой лестнице. Она понимала, насколько это было трудно для маркиза, так как лестница была очень узкой, а он держал на руках спящую девочку.
        Вильда подняла фонарь над головой, чтобы ему были лучше видны ступени, и шла очень медленно, чувствуя, что ему так было удобнее.
        Второпях она не надела туфли, и в чулках ей было легче находить каждую ступеньку.
        Она недоумевала, как маркиз мог двигаться настолько бесшумно, пока не сообразила, что на нем тоже не было обуви.
        Они продолжали спускаться, и это заняло у них много времени.
        Когда они оказались в узком коридоре, Вильда ощутила холодный ночной воздух и поняла, что они уже внизу.
        Она сделала несколько шагов вперед и секундой позже увидела перед собой полуоткрытую дверь.
        Только теперь она остановилась, ожидая маркиза, не рискуя идти дальше, чтобы не сделать какой-нибудь ошибки.
        Поравнявшись с ней, он сказал шепотом:
        — Потуши фонарь, открой дверь и иди за мной.
        Когда Вильда потушила фонарь, они оказались в полной темноте, пока она не открыла дверь и маркиз осторожно не шагнул вперед.
        Держа фонарь и кутаясь в простыню, она с трудом поспевала за ним, пока он не оказался в тени деревьев.
        Потом он прошел еще немного вперед, и Вильда увидела закрытый экипаж.
        Они были на свободе!
        Маркиз спас их, они скрылись без всяких помех, и никто не мог догадаться, как им это удалось.
        Когда маркиз положил Мирабеллу на сиденье кареты, она вскрикнула и проснулась.
        — Где я? Что случилось?  — сонным голосом спросила она.
        Маркиз помог Вильде сесть в карету. Она обняла девочку, он сел рядом с ней и захлопнул дверцу. Карета тронулась.
        — Где я?  — снова спросила Мирабелла.
        — Ты… ты в безопасности, дорогая,  — сказала Вильда, не узнавая собственный голос.
        Мирабелла положила голову ей на плечо и прижалась к ней.
        — Я… я так устала,  — пролепетала она.
        — Я знаю,  — отвечала Вильда.  — Спи, теперь все хорошо.
        Она повернулась к маркизу. Она видела его в слабом свете, проникавшем в окно. В небе были не только звезды, но, как она предполагала, и луна.
        Ей было необязательно его видеть, она чувствовала его присутствие рядом, и у нее появилось непреодолимое желание опустить голову на плечо этому мужественному сильному человеку и заснуть, как Мирабелла, потому что она была так спокойна и счастлива.
        Как будто прочитав ее мысли, он обнял ее, и она без дальнейших размышлений положила голову к нему на плечо.
        — Как вы смогли? Как вы смогли спасти нас?
        Ей казалось, что ее собственный голос доносится к ней откуда-то издалека и звучит неестественно слабым.
        Она почувствовала, что он теснее привлек ее к себе, прежде чем ответить.
        — Ты очень умело сообщила мне, где вы находитесь, в письме, где говорилось о выкупе.
        — Вы поняли?
        — Не сразу,  — признался он.  — Сначала я понять не мог, с чего это вы, с вашими чувствами по отношению к королю, нашли нужным упомянуть его. Я решил, что на это должна была быть особая причина. А потом обратил внимание на слово «высочайшее». И я понял, что ты даешь мне этим знать, где вы находитесь.
        — Это была… просто замечательная догадка.
        — На самом деле, нет. Дело здесь не в этом. Ты должна понимать, что я читаю твои мысли, и общение между нами отличается от того, как мы общаемся с другими людьми.
        Так как в карете царил полумрак и она еще не совсем пришла в себя после случившегося, Вильда не стала с ним спорить и что-либо отрицать.
        Она только знала, что после пережитого ада чувствовать его присутствие рядом с собой и сознавать, что они с Мирабеллой избежали страшной опасности, было райским блаженством.
        Девочка крепко спала под боком у Вильды.
        Вильда подняла взгляд на маркиза и увидела, что его губы были совсем близко. Когда он целовал ее, она была так счастлива, что все происходившее в тот момент не казалось ей чем-то дурным, даже напротив, вполне естественным.
        — Как это могло случиться?  — сказал маркиз.  — Слава богу, я смог избавить тебя от еще больших испытаний и тревог, чем ты уже вынесла.
        По его голосу Вильда поняла, насколько искренни были его переживания.
        — Я сама виновата, поверив человеку, появившемуся в Прадо и сказавшему, что мы должны немедленно вернуться.
        — Так вот как это случилось!  — воскликнул маркиз.  — Я так и думал, что произошло нечто подобное.
        — Только когда я увидела, что карета запряжена четверней,  — продолжала Вильда,  — мне это показалось странным. А когда мы выехали из города, я поняла, что они похищают Мирабеллу!
        В ее голосе звучала такая боль, что маркиз с еще большей остротой понял, насколько ей пришлось тяжело.
        — Благодаря твоей сообразительности я понял, где тебя искать. Теперь ты в безопасности, и я обещаю, что такого больше никогда не случится!
        — Как вы сумели пробраться к нам… и почему Рамон не знал про тайный ход?
        Не видя его лица, она чувствовала, что он улыбается.
        — Я думаю, ты догадалась, что вы находитесь в королевских апартаментах, и поэтому для меня это было легко.
        — Почему?
        — Потому что король, пользуясь этими комнатами, часто желал, чтобы его посетители оставались незамеченными.
        — О!..
        По звуку, который она издала, маркиз понял, что это впервые до нее дошло.
        — Потайной ход известен только королю,  — продолжал маркиз,  — но поскольку мы близкие друзья с его величеством, у него мало от меня секретов. И я был ему полезен, когда он проводил в Эскориале жаркие летние месяцы.
        Можно было не продолжать, потому что Вильда поняла, как через тайный ход попадали к королю женщины, которых он желал видеть. А маркиз показывал им лестницу в комнаты, где их ожидал любовник.
        Должно быть, она инстинктивно напряглась, потому что маркиз ласково сказал ей:
        — Мужчинам такое свойственно, Вильда, и даже у королей есть человеческие слабости.
        Она не ответила, и он продолжил:
        — Как ты ухитрилась загородить мебелью дверь? Если бы я пожелал проникнуть к вам из соседней комнаты, мне пришлось бы нелегко.
        Вильда вздрогнула, вспомнив заявление Рамона о его намерениях, и спрятала лицо на груди маркиза.
        Он ее понял, и она ощутила силу его гнева, когда он сказал:
        — Проклятье! Я добьюсь, чтобы этих дьяволов расстреляли, кто бы они ни были!
        Он немного помолчал, а потом сказал совершенно другим тоном:
        — У нас еще будет время поговорить об этом, когда мы вернемся домой. Сейчас же я так благодарен судьбе, что смог найти тебя. Не могу выразить, как я опасался, что ошибаюсь, поднимаясь по лестнице и отыскивая тайную пружину в стенной панели.
        Он глубоко вздохнул, будто снова переживая эти минуты.
        — Как хорошо, что ты сообразила открыть шторы. Увидев две головки в королевской постели, я понял, что не только сэкономил графине миллион долларов, но и обрел то, что искал всю жизнь.
        Вильда изумленно на него взглянула.
        Затем, словно осознав, что ее поведение было предосудительным, она хотела от него отодвинуться, но ей это не удалось.
        И не только потому, что маркиз крепко обнимал ее, но и Мирабелла спала, опустив головку ей на грудь.
        Она не могла ничего сделать, кроме как пытаться противостоять его завораживающему голосу.
        — Я боролся с моими чувствами к тебе,  — говорил он тихо.  — Но с того самого момента, как я увидел тебя и понял, как ты похожа на картину в Прадо, которая всегда много для меня значила, я знал, что желал тебя с тех пор, как помню себя, но я не верил, что ты существуешь.
        Слушая его слова, как музыку, Вильда отвечала на них умом и сердцем, но ничего не могла произнести вслух.
        Карета неслась, лунный свет мелькал в окнах. Одно мгновение они были в темноте, среди деревьев и валунов, в другое их заливал серебристый свет.
        Вильде казалось, что она видит сон, все больше возбуждающий ее с каждым мгновением, так что было невозможно не только думать, но и дышать.
        Мирабелла шевельнулась, напомнив Вильде, что у нее на руках дитя Гермионы, и если маркиз принадлежит кому-то, то только ее сестре.
        — Пожалуйста, прошу вас,  — жалобно проговорила она,  — вы не должны говорить мне такое.
        — Я хочу это говорить,  — властно сказал маркиз,  — я не могу не говорить, когда я вижу тебя сейчас, как будто ты выступила из храма, сооруженного мною много лет назад для Мадонны, так прекрасно изображенной де Моралесом. Я мечтал увидеть ее волосы, как вижу сейчас твои,  — произнес он в экстазе.
        Вильда впервые осознала, что, ложась в постель, она для удобства распустила волосы. Теперь они окутывали ее плащом, и она понимала, что если сама существует, как во сне, маркиз чувствует то же самое.
        Словно не находя больше слов, он прикоснулся губами к ее лбу.
        Мгновение спустя он сказал нетвердым голосом:
        — Что же нам делать друг с другом, Вильда?
        Где-то глубоко у нее таилась мысль, в которой она не смела признаться самой себе. Если он предложит ей что-то, считая ее только гувернанткой Мирабеллы, его предложение будет такого же рода, как те, что король делал дамам, проникавшим к нему по потайной лестнице.
        С ужасом она быстро проговорила:
        — Прошу вас… мы не можем говорить об этом сейчас! Все случившееся кажется мне кошмаром!
        Она говорила умоляющим тоном, и он ответил спокойно:
        — Ты же знаешь, я не сделаю ничего, чтобы причинить тебе страдание сильнее того, что ты уже пережила. Ты права, Вильда. На эти вопросы можно ответить в другой раз. Будем сейчас просто счастливы тем, что мы вместе, и я уже не опасаюсь потерять тебя навсегда.
        Поскольку он уступил так быстро и с такой готовностью, Вильда снова опустила голову ему на плечо, и прикосновение его губ уже не тревожило девушку.
        Она с радостью думала о том, что Мирабелла и она спасены, и когда Рамон наконец прорвется в гостиную, а затем в спальню, он никого там не застанет.
        И снова маркиз, как будто читая ее мысли, сказал негромко и ласково:
        — Забудь об этом! С этим покончено! Я никогда больше не оставлю без защиты кого-то столь для меня драгоценного.
        Вильда закрыла глаза.
        В его голосе снова звучала страстная нотка. И в его близости она ощущала притягательную силу, увлекающую ее в небеса.
        Она вспомнила, как он впервые поцеловал ее. Как только она узнала, кто это был, она устремилась к нему всем своим существом, как будто полностью ему отдаваясь.
        Они еще долго ехали молча. И Вильда думала, словно читая эти слова, огненными буквами написанные в ночном небе: «Это и есть Любовь».

        Спустя некоторое время, на пути к дому маркиза, она сказала:
        — Пожалуйста, можно мне… не встречаться с кем-либо в таком виде, в каком я сейчас?
        Он не успел ответить, как она быстро продолжила:
        — Прошу вас, отведите Мирабеллу к матери и скажите ей, что произошло. Я… я объясню все утром, но не… сейчас.
        — Я понимаю!  — сказал маркиз.  — Ты уже достаточно вынесла.
        Он выпустил ее из своих объятий.
        — Ложись и усни, моя любимая. Доверься мне, и все будет так, как ты захочешь.
        Лошади остановились, и у Вильды не было времени поблагодарить его. Дверца кареты открылась, и Вильда увидела лакеев маркиза в их великолепных ливреях.
        Он вышел и взял почти проснувшуюся Мирабеллу из рук Вильды.
        — Отвезите мисс Уорд к боковому подъезду и проследите, чтобы ей помогли подняться к себе.
        Вильда откинулась на подушки, дверца кареты захлопнулась, лошади снова тронулись, и она увидела, как маркиз несет Мирабеллу по ступеням парадной лестницы.
        С мучительной болью, как от удара ножом, она поняла, что он уходит от нее, уходит из ее жизни.
        Это был неизбежный конец, ничего другого и быть не могло.

        Глава 7

        Вокзальные служащие и прислуга маркиза раскланялись. Поезд набирал скорость. Вильде казалось, что она покидает мир своих грез.
        Ей с трудом верилось, что так много всего произошло за такое короткое время.
        Когда она, шатаясь, поднялась наверх с помощью горничной, призванной к ней по распоряжению маркиза, крайнее утомление волнами накатилось на нее.
        И в то же время эти волны сливались с невыразимым восторгом, потому что она была рядом с маркизом и слышала его голос. Она знала, что звуки этого голоса будут преследовать ее до конца дней.
        Но Вильда слишком устала, чтобы ясно что-то осмыслить. Когда она добралась до своей комнаты, с другой половины дворца прибежала еще одна горничная, чтобы сообщить ей, что Мирабелла осталась на ночь в спальне матери.
        Когда Вильда разделась и легла, она испытывала огромное облегчение при мысли, что ей не нужно думать ни о ком, кроме себя. Едва опустив голову на подушку, она погрузилась в сон.
        Ей показалось, что она проспала не более нескольких минут, когда ее разбудила горничная, что-то возбужденно говорившая, стоя у ее кровати.
        С ощущением, словно она пробиралась сквозь клубы тумана, Вильда с трудом открыла глаза.
        — Что… что такое? В чем… дело?
        — Мне приказано сказать вам, сеньорита, что сеньора немедленно возвращается в Англию.
        Вильда не сразу могла понять, что ей говорят. Но как только слова проникли в ее сознание, она резко поднялась и села в постели.
        — Вы сказали… уезжает в Англию?
        — Да, сеньорита. Экипажи подадут через час. Я вас не разбудила раньше, потому что у вас был такой усталый вид.
        Ошеломленная, Вильда оглянулась по сторонам и увидела, что все ее вещи уже собраны, а две горничные, укладывавшие вещи Мирабеллы, трудились, вероятно, очень тихо, или она так крепко спала, что их не слышала.
        Вильда заставила себя встать и одеться. Она успела только наскоро выпить чашку кофе, поданную ей на подносе до того, как сундуки и баулы унесли вниз, и лакей доложил, что графиня ее дожидается.
        Вильда подхватила накидку, которую Гермиона дала ей перед отъездом из Англии. Кинув быстрый взгляд в зеркало, она заметила, что очень бледна. Но думать об этом было некогда, и она спустилась вниз и побежала по коридору, ведущему к парадной лестнице.
        В этот момент в вестибюле появились Гермиона с Мирабеллой. Девочка подбежала к ней.
        — Подумайте только, мисс Уорд, я спала с мамой в большой кровати, а когда я проснулась, она сказала, что мы сбежали от этих плохих людей.
        Вильда наклонилась поцеловать девочку, а подняв голову и встретившись взглядом с сестрой, спросила:
        — Мы уезжаем?
        — А ты думала, я останусь здесь и позволю, чтобы такое повторилось?  — резко отвечала Гермиона.  — Все приготовления уже сделаны, и чем скорее мы покинем Испанию, тем лучше!
        Она говорила раздраженно и жестко, и Вильда поняла, что сестра очень расстроена. Следуя за ней и Мирабеллой к двери, она подумала, что это вполне понятно.
        В то же время ее беспокоило, что скажет на это маркиз. Самого его не было видно, но двое гостивших у него родственников принесли Гермионе пространные извинения от имени своих жен, которые не спустились с ней проститься, не имея привычки рано вставать.
        Гермиона приняла их извинения с отменной любезностью, а затем, видимо, не желая задерживаться ни на минуту, поспешно спустилась по ступеням к ожидавшей карете.
        Вильда знала, что их багаж повезут в другом экипаже, в котором поедут курьер с камеристкой Гермионы — Джоунз. Она не задавала никаких вопросов, пока они не отъехали, и Мирабелла не перестала махать в окно провожающим.
        Наконец, так как она не могла дольше сдерживать свое любопытство, Вильда спросила:
        — А маркиз? Он знает, что мы уехали?
        — Я полагаю, да,  — ответила Гермиона.  — Мне сказали, что после того как он благополучно привез домой Мирабеллу, он отправился с придворной стражей в Эскориаль арестовать тех, кто пытался вас похитить. Как ты могла быть такой дурой, Вильда, чтобы позволить им похитить Мирабеллу?  — сказала она резко.
        — Я признаю, что это было глупо с моей стороны,  — сказала смиренно Вильда.  — Но когда этот человек появился в Прадо и сказал, что мы должны немедленно вернуться, я подумала, что это ты за нами прислала, и, не размышляя, села в ожидавшую карету.
        — Ты могла бы догадаться, что это была хитрая выдумка,  — проворчала Гермиона.
        — Это были очень плохие люди,  — вмешалась Мирабелла,  — они просили за меня много денег, и нам повезло, что мы сбежали.
        — Очень повезло,  — согласилась Гермиона.  — Но больше я не намерена рисковать ни тобой, ни собой.
        Последовала маленькая пауза, и Вильда поняла, что ее сестра действительно боится, как бы и ее не похитили, как Мирабеллу.
        Когда они приехали на вокзал, Вильда догадалась, что с тех самых пор, как маркиз привез домой Мирабеллу, Гермиона начала готовиться к отъезду.
        Это казалось просто невероятным, но за такое короткое время и так рано утром отдельный вагон, присланный за ними маркизом в Кале, был уже прицеплен к экспрессу, отправлявшемуся в Париж.
        Мирабелла очень обрадовалась, снова оказавшись в «доме на колесах». Она с энтузиазмом приветствовала проводников и бегала по вагону, в то время как ее мать давала последние инструкции секретарю маркиза, сопровождавшему их на вокзал в отдельном экипаже.
        — Передайте маркизу,  — услышала ее слова Вильда,  — что мы очень сожалеем, что не могли с ним проститься, поблагодарите его за гостеприимство и скажите, что мы с нетерпением станем ожидать возможности отплатить ему тем же, когда он снова приедет в Англию.
        — Я передам ваше поручение, миледи,  — ответил секретарь на превосходном английском.  — Я знаю, что его светлость будет очень огорчен, что не смог проститься с вами.
        Гермиона дала ему денег, чтобы он расплатился с теми, кто привез багаж.
        Через несколько минут кондуктор взмахнул красным флажком, и поезд тронулся.
        «Неужели это возможно,  — спрашивала себя Вильда,  — что я больше никогда его не увижу?»
        Но она тут же сказала себе, что должна вернуться к действительности и понять, что все сказанное маркизом прошлой ночью относилось на самом деле к ее сестре, которую он пригласил в Испанию, находя ее очень привлекательной.
        Но даже одно лишь воспоминание о подаренном поцелуе, когда он разбудил ее прошлой ночью, вызывало в ней содрогание, как от разряда молнии.
        Она по-прежнему могла ощущать силу его объятий и прикосновение его губ к ее волосам.
        «Я люблю его»,  — говорила она себе безнадежно, зная, что будет любить его всю оставшуюся жизнь, даже если он никогда не узнает об этом.
        Гермиона сняла шляпу и удобно расположилась на диване среди газет и журналов. На них она даже не взглянула, а только смотрела в окно. На переносице, между ее прекрасных глаз, залегла морщинка.
        Вильда чувствовала себя виноватой, постоянно думая о маркизе и сожалея о необходимости покинуть его.
        Робко, боясь разозлить Гермиону, она села рядом с ней и сказала:
        — Мне очень жаль, что так случилось, дорогая. Ты должна простить мне мою глупость. Но Мирабелла жива и здорова благодаря маркизу.
        — Он должен был бы догадаться, что нечто подобное могло произойти!  — ответила Гермиона.  — Я всегда слышала, что в Испании царит беззаконие, и, к несчастью, сама имела случай в этом убедиться.
        — Я думаю, что для этих людей есть какое-то оправдание,  — сказала Вильда.  — В газетах столько писали о твоем богатстве.
        — Это оправдание их преступной жадности,  — возразила Гермиона.  — Но это не оправдание для маркиза, не представлявшего себе, насколько я и Мирабелла являемся уязвимыми.
        Она помолчала немного, и так как Вильда не проронила ни слова, она продолжила:
        — В будущем мы будем очень осторожны, хотя я не думаю, что что-то подобное может случиться в Англии.
        — Я тоже не думаю,  — согласилась Вильда.  — Но дома все-таки должна быть какая-то охрана.
        — Я уже подумала об этом и позаботилась о специальной охране для нас уже в Париже.
        Вильда посмотрела на сестру с восхищением. Она никогда не могла вообразить себе, что Гермиона окажется таким умелым организатором, но она догадывалась, что это качество воспитала и развила в ней жизнь, которую сестра вела, покинув родной дом.
        Теперь, разбогатев, Гермиона, конечно, еще более в этом усовершенствуется.
        Потом, так как она не могла перестать думать о маркизе, Вильда сказала:
        — Так как ты не простилась… с маркизом, не будет ли он… очень огорчен, когда вернется домой и узнает, что ты уехала?
        Гермиона пожала плечами.
        — Пожалуй,  — сказала она.  — Но это не имеет значения. Хотя я и нахожу его очень привлекательным, для меня неважно, увижу ли я его еще когда-нибудь.
        Вильда уставилась на сестру в изумлении.
        — Гермиона! Но я думала, ты хочешь выйти за него замуж!
        — Если я и хотела, то не всерьез. К счастью, мне удалось не оказаться полной дурой.
        — Что ты хочешь сказать? Я не понимаю.
        На мгновение ей показалось, что Гермиона не скажет ей правду. Но та сказала с явным неудовольствием:
        — Я воображала, что мне будет выгодно стать женой такого важного человека, и я признаю, что он один из самых красивых мужчин, каких я когда-либо встречала. Но вчера, когда тебя и Мирабеллы не было, из Англии пришло письмо, изменившее все мои планы на будущее.
        — Как это может быть… что в нем говорилось?
        — Письмо от моих поверенных,  — ответила Гермиона после небольшой паузы.  — Они сообщили мне, чего они, к сожалению, не сделали раньше, что мой муж поставил в завещании условие, что если я снова выйду замуж, все его состояние переходит к Мирабелле, а я, как его вдова, получу только одну десятую часть.
        Гермиона говорила медленно и с такой горечью, что Вильда поняла, как возмутило ее такое условие.
        — Мне очень жаль, Гермиона!  — воскликнула она.  — Но раз американские акции приносят такой доход, ты ведь все равно будешь очень богата?
        — Да, но не так богата, как сейчас,  — возразила Гермиона.  — Впрочем, я очень хорошо продумала план своих дальнейших действий.  — Она немного помолчала.  — Полагаю, что я могу быть с тобой вполне откровенна. Как только мы вернемся в Англию, ты уедешь домой.
        — Да… да, конечно,  — пробормотала Вильда.
        — Поэтому я расскажу тебе мой план,  — сказала Гермиона. Она словно не могла таить про себя свою ловкость и находчивость и испытывала настоятельную потребность похвастаться.  — Пока я ни за кого не выйду. Я буду тратить все, до последнего доллара, на картины, драгоценности и другие вещи, ценность которых только возрастает. Я также буду класть все, что смогу сэкономить, на свой личный счет, о существовании которого не будет известно опекунам.
        Она засмеялась неприятным смехом.
        Вильда жадно слушала.
        — Всю последнюю ночь я не спала и думала об этом. Я буду очень, очень умна и расчетлива! Будь Артур жив, я бы проучила его за попытку обойти меня!
        Жесткий холодный взгляд прекрасных глаз Гермионы вызывал у Вильды чувство неловкости, но она терпеливо ждала, пока сестра продолжит.
        — Артур всегда ревновал не потому, что я очень красива, но потому, что я была намного его моложе. Он не хотел стареть, он хотел оставаться молодым и полным сил. Потому-то он и не мог вынести мысли о моем вторичном замужестве и желал, чтобы я всегда оставалась одна.
        Она тяжело перевела дух.
        — Но он просчитался, просто потому, что не знал, что дело в Техасе окажется таким выгодным. А теперь я этим воспользуюсь, и ты увидишь, Вильда, что когда я стану очень богата и смогу выйти замуж, не потеряв на этом, я выберу себе в мужья кого угодно — хоть принца крови!
        Вильда ахнула, услышав, как занеслась ее сестра.
        Гермиона продолжила:
        — Откровенно говоря, я предпочла бы англичанина. Говорят, что они самые лучшие мужья. Я уверена, что иностранец оказался бы более властным и деспотическим, и если бы он походил на маркиза или короля, я бы не позволила ему развратничать на мои деньги!
        У Вильды еще раз мелькнуло впечатление, что когда ее сестра высказывалась в таком роде, она совсем не выглядела красивой, но жадной, расчетливой, хитрой и, прямо говоря, безобразной.
        — Все, чего я хочу, Гермиона,  — сказала она тихо,  — это чтобы ты была счастлива, и я стану молиться об этом. О твоем с Мирабеллой счастье.
        На мгновение выражение лица Гермионы смягчилось, и оно снова стало прекрасным. Она положила руку на руку Вильды.
        — Благодарю тебя, дорогая. Я никогда и не ожидала от тебя ничего другого. Только у нас с тобой разные представления о счастье.
        Вильде пришло в голову, что еще недавно оно было у них одинаковое, когда счастье означало для них будущее с маркизом.
        Но она сказала себе, что даже если Гермиону это больше не интересовало и маркиз мог считаться свободным, не было ни малейшего шанса, что он заинтересуется ею. А если и заинтересуется, то такого рода интерес она не могла представить себе без отвращения.
        Она уехала, не простившись, и он запомнит ее только как привилегированную прислугу сестры.
        Если маркиз подумает о ней, бывая в Прадо, чтобы взглянуть на Мадонну де Моралеса, она все равно останется для него нереальной и недосягаемой. «Я должна забыть его»,  — думала девушка и чувствовала при этом во всем теле мучительную боль.

        Всю оставшуюся часть дня Вильда занималась Мирабеллой.
        Когда на следующий день утром они прибыли в Париж, в вагоне появился особый охранник, которому предстояло сопровождать их с одного вокзала на другой.
        Присутствовал еще и агент сыскной полиции, обыскавший вагон, прежде чем они туда вошли. Он заверил Гермиону, что до Кале их будут сопровождать два жандарма.
        К моменту, когда они пересекли Ла-Манш, хотя в их распоряжении и были очень удобные каюты, Вильда почувствовала, что устала.
        Мирабелла, беспокойная и капризная, наконец уснула, а Гермиона становилась все молчаливее и молчаливее. Вильда была уверена, что она целиком поглощена своими планами на будущее.
        Только когда они приехали в Лондон и Вильда оказалась в комнате, где ночевала перед отъездом за границу, она убедилась, что ее прекрасный сон кончился.
        Впереди были только дни, полные воспоминаний, но думать об этом не хотелось.
        — Я люблю его… я люблю его!  — рыдала она в подушку.
        Она плакала, пока над серыми лондонскими крышами не появился рассвет, и только тогда заснула, обессиленная усталостью.

        На следующий день Гермиона дала ей понять, что она ожидает ее немедленного отъезда.
        Вильда явилась к ней бледная, с темными кругами под глазами.
        Гермиона выглядела великолепно в нарядном пеньюаре, отделанном перьями марабу. Она уже четко распланировала все, что Вильде предстояло сделать.
        — Ты можешь сесть на поезд, отправляющийся в полдень,  — сказала она.  — Я распорядилась приготовить для тебя корзинку с провизией, так что ты можешь обойтись без второго завтрака. Я также приказала Джоунз, чтобы все платья, которые мне больше не нужны — а их очень много,  — были уложены тебе в подарок. Не то чтобы ты этого заслуживала,  — добавила она, помолчав,  — принимая во внимание, как глупо ты позволила похитить Мирабеллу. Но я полагаю, я должна быть благодарна тебе за то, что ты сумела дать знать маркизу о вашем местонахождении, и простить тебя.
        — Благодарю тебя,  — сказала Вильда.
        — В любом случае,  — продолжила Гермиона,  — я думаю, дома тебя ожидает спокойная жизнь без всяких событий. А если ты читаешь когда-нибудь газеты и журналы, ты сможешь узнать и о моей жизни. Редко когда обо мне не пишут.
        — Я надеюсь,  — сказала Вильда, когда сестра умолкла,  — мы сможем встречаться… иногда.
        — Это было бы ошибкой,  — твердо заявила Гермиона.  — В Лондоне никто не знает, что у меня есть сестра. Это только бы осложнило ситуацию, если бы она вдруг у меня появилась.
        — Я понимаю,  — сказала Вильда.
        — Я постараюсь не забывать,  — продолжала Гермиона,  — посылать тебе кое-какие туалеты время от времени. В конце концов, почему бы мне не отдавать их тебе, а не какому-то надоедливому Обществу помощи бедным благородным женщинам? А ты сможешь в них выглядеть получше, чем в том платье, в котором я увидела тебя первый раз.
        — Я… я… очень благодарна,  — с усилием выговорила Вильда.
        Она не чувствовала себя униженной отношением сестры, просто подумала, что ничего другого не следовало и ожидать.
        Почему Гермиона должна о ней заботиться, учитывая, какую жизнь вела каждая из них? Вильда вышла проститься с племянницей, но девочка была так возбуждена обещанием Гермионы завести для нее в усадьбе двух пони и еще одного в Лондоне, что обратила на нее мало внимания.
        — Три моих собственных пони, мисс Уорд!  — воскликнула она.  — И мама говорит, что я могу выбрать им имена. Вы должны помочь мне придумать что-нибудь интересное.
        — Я уверена, что ты найдешь их в книжках сказок,  — предложила Вильда.
        Мирабеллу настолько увлекла эта идея, что она убежала, наспех попрощавшись.
        Секретарь Гермионы проводил Вильду на вокзал и заплатил за билет в первом классе, хотя ей показалось, что он счел бы более подобающим для нее ехать во втором.
        Тем не менее, она доехала вполне достойным образом и, только оказавшись дома, заметила, каким обветшалым все выглядело, хотя сад и радовал ее своей весенней красотой.
        На фоне тюльпанов переливались яркими цветами сирень, жасмин и желтые колокольчики форзиции.
        — Я дома! Дома!  — твердила себе она вновь и вновь.
        Но было так тяжело не видеть маркиза, не слышать его голос, от которого у нее замирало сердце.
        Утешали ее только жавшиеся к ней лошади. Она знала, что они скучали без нее, как и она без них.
        Вильда гладила их, похлопывая, кормила с рук свежей морковкой с огорода и рассказывала старику груму, как она рада вернуться.
        Это была не совсем правда, но Вильда старалась, чтобы ее голос звучал искренне, и была уверена, что старик ей верит.
        Только в постели, когда дом затихал, она воображала, что маркиз лежит рядом с ней и голова ее покоится на его плече.
        Она так живо ощущала его близость, его силу. Она знала, что в жизни ей никто не нужен, кроме него. Но он был так же далек от нее, как и луна.
        Как могла Гермиона не понять, что его привлекательность не в титуле и не в богатстве, но в чем-то ином, неудержимо влекущем к нему?
        Будь он дворником или мусорщиком, он все равно был человеком, предназначенным для нее Богом, а все остальное не имело значения.
        — Я люблю его!  — в отчаянии шептала девушка, засыпая и просыпаясь каждый день.
        Домашних дел было много, и, словно она никуда и не уезжала, Вильда принялась автоматически исполнять свои обычные обязанности.
        В гостиной нужно было сметать со всего пыль, потому что миссис Бэнкс старела и могла уронить драгоценный дрезденский фарфор, которым так дорожила леди Алчестер.
        Нужно было чистить лошадей, потому что Эбби уже не справлялся с этим как следует.
        Нужно было срезать цветы и расставлять их в вазах по всем комнатам. Вильда чувствовала себя виноватой, если в комнатах не было цветов, чего ее мать никогда не допускала.
        После легкого завтрака, который всегда готовила миссис Бэнкс, Вильда вышла в гостиную поставить белые лилии в глубокую вазу, всегда стоявшую на столике у камина.
        После верховой прогулки она приняла холодную ванну, так как было очень жарко, и переоделась. Без всякой мысли она надела одно из нарядных платьев, отданных ей Гермионой.
        Оно ей очень шло, но, выходя из спальни, Вильда даже не взглянула на себя в зеркало.
        Она решила, что попозже снова поедет верхом, и подумала, что напрасно она сняла свою поношенную амазонку.
        — Никто меня здесь не увидит, никому до меня нет дела,  — сказала она лилиям, ставя их в вазу.
        Но она тут же строго заметила себе, что ей не следует жалеть себя и снижать требования, которые предъявляла к ней мать и которые она всегда исполняла при жизни отца.
        — Я должна вести себя так, как будто они все еще живы,  — говорила она себе,  — и где бы они ни были, они будут гордиться мной.
        Сладкий аромат лилий наполнил комнату. Вильда нагнулась и коснулась губами нежных белых лепестков.
        Она снова подумала о маркизе, и трепет пробежал по телу, обжигая ее, словно поток солнечных лучей.
        Вся погруженная в мечты о нем, она услышала, как дверь открылась и кто-то вошел в гостиную. Вильда не сразу обернулась. Она думала, что это была миссис Бэнкс или кто-то из прислуги, вторгнувшиеся в ее мечтательное состояние, близкое к экстазу. Удивленная тишиной, поскольку вошедший молчал, она повернула голову.
        На мгновение ей показалось, что она бредит, что ей снится сон наяву, потому что перед ней стоял маркиз.
        Он улыбнулся, и ей казалось, что солнце озарило комнату и проникло ей в душу.
        Он медленно подошел, не сводя с нее глаз, как будто он не спешил, желая насмотреться на ее.
        — Зачем… зачем вы здесь?  — проговорила она наконец.  — Откуда вы… узнали, где меня найти?
        Он подошел к ней ближе.
        — Здесь я задаю вопросы. Как ты могла уехать, не простившись? Не поблагодарив меня за свое спасение?
        — Я хотела это сделать,  — бессвязно призналась Вильда.  — Но все уже было готово, и Герм… я хочу сказать, графиня желала немедленно вернуться в Англию.
        — Твоя сестра,  — подчеркнул маркиз последнее слово,  — боялась задерживаться по вполне понятным причинам, но я думал, Вильда, что наше чувство друг к другу было совсем другого рода, и ты могла бы, по крайней мере, сказать мне, где тебя найти.
        — Но… вы здесь! Как вы нашли меня?
        Маркиз слегка усмехнулся.
        — Было немного сложно заставить твою сестру сказать мне правду. Но у меня изначально было сильное подозрение, что ты вовсе не гувернантка, и ты часто запиналась, произнося ее имя. Несколько раз ты уже почти проговаривалась, называя ее. Поэтому было не так уж трудно, когда я твердо заявил ей, что ты ее родственница, заставить ее признаться, что у нее есть сестра.
        — Я была уверена,  — пролепетала Вильда,  — что Гермиона никогда не признает это ни перед кем и особенно… перед вами.
        — Ты должна была мне доверять,  — сказал маркиз.  — Во-первых, потому что я всегда добиваюсь своего, и, во-вторых, я бы нашел тебя, даже если бы ты спряталась на Северном полюсе или на вершине Гималаев. Я бы потратил всю жизнь на поиски и нашел бы тебя в конце концов.
        Вильда затрепетала от твердой решимости в его голосе.
        — Почему… почему вы хотели… найти меня?
        Он снова улыбнулся, и глаза его блеснули.
        — Ты же должна теперь понимать, что я всегда получаю, что хочу. И тебе невозможно было скрыться от меня ни в Эскориале, ни в глухом английском предместье.
        У нее не нашлось ответа, и минуту спустя он продолжил:
        — Нам нужно многое сказать друг другу, ты должна приветствовать меня, как хозяйка в своем доме.
        С этими словами он протянул руки, и хотя она издала какой-то слабый протестующий возглас, он привлек ее и, взяв за подбородок, повернул лицом к себе.
        — Я мечтал об этом с того момента, как ты меня покинула,  — сказал он негромко, и его губы сомкнулись с ее губами.
        Он целовал Вильду до тех пор, пока комната не закружилась и не поплыла перед ее глазами. У нее было такое чувство, как будто он поднял ее к солнцу и оба они сгорают в жарких лучах.
        Где-то глубоко у нее в сознании мелькнуло смутное ощущение, что она должна остановить его. Но поцелуй был таким чудесным, что девушка поняла, что жаждала и мечтала о нем, хотя и считала эту мечту несбыточной.
        Только долгое время спустя маркиз поднял голову и тихо спросил:
        — А теперь скажи, что ты чувствуешь ко мне.
        — Я люблю тебя… я люблю тебя!  — прошептала Вильда.  — Но ты же знаешь, я не должна, и ты не должен был приезжать сюда.
        Маркиз ничего не ответил, но только засмеялся, словно отвергая все, что она сказала.
        Потом он снова целовал ее, все теснее привлекая к себе. Вильда чувствовала, что они уже стали одним целым, что она была частью его, и ничто не могло их разлучить.
        Когда новый поцелуй привел ее в неописуемый экстаз, она почувствовала, что не выдерживает этого напряжения, и спрятала лицо у него на груди.
        Маркиз целовал ее волосы.
        — Как ты можешь вызывать у меня такое чувство?  — спрашивал он.  — Правда ли, что я нашел тебя наконец после всех этих лет? Ты прекраснее и совершеннее всех женщин на свете, прекраснее ангелов.
        Вильда закрыла глаза. Она говорила себе, что это неправда, а если это даже было бы и так, она не должна его слушать.
        — Но я нашел тебя!  — сказал он с триумфом в голосе.  — Так что мы должны теперь решить, мое сокровище, когда мы поженимся.
        Вильда онемела.
        — Поженимся?
        Она не была уверена, сказала ли она это вслух или вопрос прозвучал только у нее в сердце.
        — Да, поженимся,  — решительно сказал маркиз.  — Я знаю, о чем ты думаешь, любимая, и я знаю, как неприятно поразило тебя поведение короля. Поэтому я хочу, чтобы ты поняла меня правильно. Я хочу, чтобы ты стала моей женой, и не намерен позволить тебе мне отказать.
        — Но… это невозможно! Я хочу сказать, как я могу стать женой такого человека, как ты!
        — Очень просто,  — ответил маркиз,  — и как только ты привыкнешь к этой мысли, тебе это будет совсем нетрудно.
        Вильда подумала, что стать его женой было бы самым замечательным, что могло с ней случиться. Но, вспомнив предшествующие события, она инстинктивно вздрогнула.
        — Я согласен с тобой, мое сокровище,  — сказал он, как будто она выразила свою мысль вслух.  — Испания сейчас для нас неподходящее место. Но у меня есть дома в других странах, где мы можем быть счастливы. Я хочу показать тебе Рим и Париж, и даже в Испании у меня есть усадьба на юге, где я редко бываю, но где, я думаю, нам будет очень хорошо на морском берегу, и наши дети будут ее обожать!
        Краска залила лицо Вильды. Маркиз засмеялся.
        — Моя любимая, разве ты не понимаешь, что это будет для меня значить — видеть моего сына у тебя на руках, как на картине, которую я всегда боготворил? Зачем нам ждать? Мы поженимся сегодня или завтра. Нам ничто не может помешать.
        Вильда подняла руки, отстраняя его от себя.
        — Ты слишком торопишься!  — воскликнула она.  — Я еще не сказала, что я… выйду за тебя. Я не уверена, что это было бы правильно.
        — Ты сказала, что любишь меня,  — возразил маркиз.  — Разве еще что-нибудь имеет значение?
        Вильда опустила глаза и смущенно призналась:
        — Мы приехали в Испанию, потому что… Гермиона думала, что ты любишь ее, и она хотела стать… твоей женой.
        — Я это знаю,  — сказал маркиз.  — Но хотя твоя сестра — одна из самых красивых женщин, каких я когда-либо видел в жизни, чего-то в ней не хватало. Я не мог понять, чего именно, пока не увидел тебя.
        — Но ты ее любил.
        Он покачал головой.
        — Я думал, что она может быть мне подходящей женой. А это совсем другое дело. Я никогда не думал, что мне было суждено испытать такое чувство, какое есть у меня к тебе. Я знаю теперь, что это настоящая любовь. Не просто нечто физическое, но и духовное.
        Он замолчал. А когда снова заговорил, в его голосе звучала неподдельная искренность:
        — Я боготворю тебя, Вильда. Но в то же время я хочу, чтобы ты была моей, целиком и полностью моей женщиной, которая никогда не взглянет на другого мужчину.
        — Как ты мог подумать, что я на такое способна?  — горячо возразила Вильда.  — Я тебя люблю, и поскольку моя любовь — это вся моя жизнь, в ней нет места ни для кого, кроме тебя. Я боюсь только, что, став твоей женой, я могу разочаровать тебя.
        — Так как я читаю твои мысли, любовь моя, я знаю, ты осуждаешь тот образ жизни, какой я вел до сих пор: интриги, романы, ложь и неверность людей, принесших обеты перед Богом.  — Он перевел дух, прежде чем продолжить: — Но это происходит только, когда люди несчастны, когда их брак не прекрасный совершенный союз, каким он должен быть. Когда в их сердцах нет такой любви, как у меня к тебе, и какую, я уверен, ты чувствуешь ко мне.
        Он заглянул ей в глаза обожающим взглядом.
        — Клянусь спасением души, что я буду тебе любящим и верным мужем до конца дней.
        Это было настолько волнующе и прекрасно, что слезы хлынули у нее из глаз, и она хотела спрятать свое лицо от глаз маркиза.
        Но он не позволил ей этого сделать, его губы снова овладели ее губами, и две души слились воедино.
        Он снова вознес ее к солнцу, и оба они сгорали в божественном свете подлинной любви, какую люди ищут всю жизнь.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к