Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Любовные Романы / ДЕЖЗИК / Картленд Барбара: " Невинная Наследница " - читать онлайн

Сохранить .
Невинная наследница Барбара Картленд

        Множество опасностей подстерегает невинную девушку в большом и таинственном Лондоне — охотники за приданым, мерзкие развратники и просто нечистые на руку людишки. А юная Равелла так доверчива и добра. Небеса сжалились и послали милой сиротке ангела-хранителя в лице циника и сердцееда Мелкомба. Ведь кому как не этому блистательному красавцу герцогу знать все рифы и мели блистательного и развратного города…

        Картленд Барбара
        Невинная наследница

        Глава 1

        Герцог Мелкомб взял карты, но раньше, чем успел взглянуть на них, к нему подошел лакей, держа серебряный поднос с лежащим на нем письмом.
        — Чрезвычайно срочно, ваша светлость,  — тихо произнес лакей.
        Герцог повернул голову с видом, явно показывавшим, что подобная мысль невероятна. Бросив взгляд на почерк, сказал:
        — Меня нет в клубе.
        — Но, ваша светлость…
        Герцог вновь вернулся к картам.
        — Вы слышали, что я сказал?
        Его тон заставил лакея застыть в подобострастной позе.
        — Да, ваша светлость.
        Лорд Брора, денди средних лет, наблюдавший за игрой, встал и подошел к окну. Он выглянул на улицу и протянул:
        — Ей-богу, Мелкомб, ты вызовешь ажиотаж, если твоя новая юбка станет выезжать на таких великолепных гнедых. Она должно быть в самом деле очаровательна, если сумела выманить у тебя эту пару, которая стоит добрую тысячу фунтов.
        — Ты ошибаешься, Брора,  — томно ответил герцог.  — В последнее время я не покупал гнедых ни для себя, ни для кого-либо еще.
        — Ты вряд ли ждешь, что я поверю тебе,  — со смехом возразил лорд Брора.  — Хотя не могу понять, почему ты отказался прочитать записку.
        Говоря это, лорд Брора поднял лорнет и увидел, что лакей с подносом, на котором по-прежнему лежала отвергнутая герцогом записка, вернулся к карете.
        — Если бы я был божьей коровкой…  — Продолжил лорд Брора, но резко замолчал, потому что заметил не только белую ручку, протянутую из окна кареты, но и герб на дверце.
        Он был слишком увлечен великолепными лошадьми, чтобы обратить внимание на ливреи кучера и лакеев. Теперь, разглядев их, лорд Брора в изумлении выронил лорнет. Кучер явно не принадлежал «новой юбке», и герцог, без сомнения, сказал правду, что он не покупал этих гнедых. Но для дамы из общества, тем более занимающей видное положение, заехать в мужской клуб было грубейшим проступком, в который трудно поверить.
        Выражение лица лорда Брора, смотревшего вслед отъезжающей карете, было удивленным и недоверчивым. Потом он бросил взгляд на герцога, изучающего свои карты с присущим ему циничным равнодушием, и мысленно пожал плечами. Было что-то в герцоге Мелкомбе, что привлекало всех женщин, будь они респектабельны или нет, и заставляло совершать поступки смелые и неподобающие, а иногда просто глупые.
        Что же такого в этом Мелкомбе, размышлял Брора, что отличает его от всех остальных людей? Несмотря на титул и богатство, поступки его последних лет уничтожили бы репутацию любого человека с меньшими личными достоинствами. Если бы кто-нибудь иной осмелился устраивать такие скандалы, отвергать договоры и игнорировать все правила приличия, его, может быть и не выслали из страны, но по крайней мере перестали бы принимать в обществе.
        Однако безобразия Мелкомба, а другое слово трудно было подобрать, продолжались без всякого осуждения и видимого недовольства. Правда, существовало несколько домов, в которых его не вносили в списки приглашенных, где молодые дамы с ревнивыми мужьями торопились в деревню, стоило только герцогу бросить взгляд в их направлении, были матери, чувствительные дочери которых бледнели при одном упоминании его имени. Но никаких общих действий против герцога не предпринималось, и его ужасное поведение терпели только потому, что, что бы он ни делал, как бы ни возмущались враги Мелкомба, женщины всех возрастов все равно продолжали любить его.
        Какое колдовство влекло их?  — хотелось бы знать лорду Брора. Наблюдая за герцогом, он, кажется, нашел ответ. Дело было не только в прекрасной внешности, ширине плеч, мужественности фигуры. Он был красив, но не только физическое совершенство привлекало к нему слабый пол. Возможно, то было полное равнодушие, его цинизм и томная скука, как будто он перепробовал все плоды жизни и нашел их горькими. Кроме того, Мелкомб обладал высокомерием и гордостью, которые требовали не только послушания, но и были своего рода вызовом, которому не могли противостоять женщины.
        Медленно, как будто каждое движение требовало усилия, герцог положил карты на стол. Его веки опустились, казалось, что он едва может заставить себя следить за игрой. Но его противник, молодой человек, чьи дрожащие пальцы последние полчаса выдавали волнение, вдруг бросил карты на пол.
        — Проклятие, Мелкомб, ты снова выиграл! Это невыносимо! Никому в мире не может так везти!
        — Вы, конечно, не спрашиваете, как я играю?  — спокойно спросил Мелкомб, лениво растягивая слова.
        — Господи, конечно нет. Я же не дурак. Просто вам везет, как старому Нику, и вы знаете это. Все, кто играет против вас, олухи, и я получил этот урок еще на прошлой неделе. Как…
        Молодой человек внезапно упал в кресло.
        — Со мной покончено, Мелкомб. Я дам вам расписку, но вам придется положить мне пенсию, если вы не захотите, чтобы меня заточили на флот.
        Губы герцога скривились в усмешке.
        — Не могу представить вас на флоте, Родерик, что же до пенсии…
        Его светлость колебался, как бы подбирая слова. Казалось, он смотрит на карты, лежащие на столе, однако он знал, что кто-то вошел в комнату. Действительно, вошел человек, и, когда он заметил герцога, глаза его сузились.
        Некоторое время он стоял в дверях, как бы решая, войти или нет. Затем быстро прошел к стулу у окна и сел спиной к игрокам.
        — Что до пенсии,  — продолжал герцог, как бы размышляя. Голос его при этом стал тихим и спокойным, но к человеку, сидящему у окна, доносилось каждое слово.  — Нет, Родерик, я скорее порву твою расписку, чем ты станешь зависеть от меня. Я нимало не желаю связывать себя ответственностью. У меня и так полно забот.
        Его светлость лениво поднялся на ноги.
        — Вы, конечно, слышали о завещании Роксхэма?  — спросил он. Вопрос был обращен как к лорду Брора, так и к двум другим джентльменам, наблюдавшим за игрой.
        — Завещание Роксхэма?  — переспросил противник герцога, недоумевая, как это может повлиять на его положение.
        — И что он оставил?  — спросил лорд Брора.  — Принимая во внимание скупость Вилли, сумма должна быть значительной.
        — Да,  — ответил герцог.  — Около двухсот пятидесяти тысяч. Если быть точным.
        — Ну, это показывает, как полезно пение псалмов,  — улыбнулся Брора.  — Я уверен, что сие было его единственным удовольствием, хотя, черт побери, не могу назвать это пороком. Но как это относится к тебе, Мелкомб?
        Герцог смахнул с рукава воображаемую пылинку.
        — Только так, что все передано мне,  — ответил он.
        — Тебе?
        Эти слова, казалось, слетели сразу с нескольких губ.
        — Прекрати, Мелкомб,  — прервал его лорд Брора.  — Это слишком глупая шутка, чтобы поверить в нее. Тебе переданы деньги Роксхэма? Почему, проклятие, старик, бывший столь набожным, позволил твоему имени соскользнуть с его губ?
        — Вот почему мне представляется, чрезвычайно забавным, что деньги его милости попадут ко мне до совершеннолетия его племянницы, моей подопечной.
        — О господи, что же это?  — спросил лорд Брора.
        Но пока другие джентльмены перешли ближе в ожидании мест, герцог направился к дверям.
        — То, что я сказал,  — факт,  — зевнул он.  — Но я устал от всех подробностей, дорогие друзья. Если вам интересно, почему бы не спросить ближайшего члена семьи, который, без сомнения, изложит их вам. Я имею в виду, конечно, нового графа.
        На мгновение его взгляд скользнул к человеку, сидящему спиной к компании, затем дверь комнаты закрылась за ним.
        После короткой паузы лорд Брора повернулся к человеку у окна.
        — Я видел, как вы вошли, Алистер,  — сказал он.  — И что же все это значит?
        Человек поднялся. Он был высок, темноволос, хорошо одет и мог бы выглядеть приятно, если бы не злобное выражение лица и взгляд убийцы. Он смотрел не на лорда Брора, который обратился к нему, но на закрытую дверь за которой скрылся герцог Мелкомб.
        — Проклятие! Чтоб он сгорел в аду! Специально сказал все, чтобы задеть меня. Это похоже на него, на дьявола, каким он был всегда. Клянусь, были времена, когда я думал, что он дьявол, потому что более дьявольского негодяя не может быть. Однако бог знает, что я не вижу способа разделаться с ним.
        — Подожди минуту, Алистер,  — остановил его лорд Брора.  — Сядь и расскажи все.
        Но новый граф Роксхэм, казалось, не слышал, все его тело дрожало от гнева, а пальцы конвульсивно сжимались.
        — Прокляните его!  — требовал он.  — Прокляните его, потому что Мелкомб мошенник.
        Лорд Брора вздохнул. Когда Алистер находился в подобном настроении, от него невозможно было добиться толку. Он подошел к карточному столу, сел на стул, который недавно занимал герцог, и, подняв со стола карту, взглянул на нее.
        — Возможно, и мошенник,  — лукаво улыбнулся он.  — Но по справедливости надо признать, что его светлость еще и губитель сердец.

        Забавляясь сценой, которая, как он был уверен, разыгралась в его отсутствие, герцог лениво направлялся к своему дому на Беркли-сквер. Все те, кто наслаждался полуденным солнцем, смотрели на него, когда он проходил мимо. Несколько человек, заметив его на расстоянии, поспешно перешли улицу: одни — чтобы избежать встречи, другие — чтобы получить кивок в знак приветствия или, если то была дама, грациозный поклон, принимаемый с бьющимся сердцем и зазывным взглядом внезапно заблестевших глаз.
        Когда герцог подошел к своему дому, огромная дверь распахнулась и шеренга лакеев в ливреях выстроилась в ожидании его прибытия. Он отдал шляпу и трость дворецкому, который произнес:
        — Леди Элинор Ренхолд ожидает в желтой гостиной.
        Выражение лица герцога не изменилось, хотя и не выразило удивления, но почти незаметная пауза повисла перед вопросом:
        — Давно ли ожидает ее милость?
        — Не больше четверти часа, ваша светлость. Я сообщил их милости, что вы можете вернуться поздно, но она решила ждать.
        Герцог по широкой лестнице поднялся в желтую гостиную. Лакей отворил дверь, и, войдя, Мелкомб увидел старшую сестру, стоящую у окна. Ее пальцы нервно сжимали кружевной платочек.
        Когда дверь отворилась, леди Элинор обернулась, и герцог увидел испуганный взгляд и дрожащие губы.
        — Какая неожиданная честь, Элинор,  — сказал он, подходя к ней.
        — О, Себастьян, я должна была приехать,  — с трепетом произнесла она.
        — Ты выглядишь обеспокоенной, дорогая Элинор,  — заметил герцог.  — Позволь предложить тебе что-нибудь. Стакан мадеры или лучше чашку чаю?
        — Нет, нет, Себастьян. Мне ничего не надо. Я хотела видеть тебя, и ты прекрасно знаешь почему. Я не сказала Джорджу, что поехала к тебе, я знаю, он запретил бы мне.
        — Надеюсь, мой любезный зять здоров?  — спросил герцог.
        — Да, но ты знаешь, что он запретил мне видеться с тобой и ничто не может изменить его решения.
        — Однако ты здесь,  — отметил герцог.  — Я никогда не верил, что в тебе столько мужества, Элинор.
        Леди Элинор всплеснула руками. Когда-то она была хорошенькой, бледной и аристократичной, но теперь, с возрастом, ее очарование растаяло, она выглядела усталой и немного печальной.
        — Ты должен помнить, Себастьян, что я любила Эми Шейн,  — колеблясь, сказала она.
        — И что же?  — спросил герцог.
        Леди Элинор вздохнула:
        — Мне трудно говорить. Ты знаешь, я пришла из-за ее дочери. Утром я услышала, что… что…
        — Что Роксхэм оставил ребенку деньги и сделал меня ее опекуном?
        — Да,  — воскликнула леди Элинор.  — Как это случилось, Себастьян? Как ты можешь быть опекуном дочери Эми?
        — Так случилось,  — ответил он.  — Я стал опекуном Равеллы Шейн последние полгода, фактически после смерти ее отца.
        — Полгода!  — воскликнула леди Элинор.  — И я даже не знала, что ее отец умер! А где теперь ребенок?
        — В школе.
        — Где?
        — Понятия не имею. Школу выбирал Хоторн.
        — Что может знать о школах адвокат?
        — Думаю, он навел справки,  — заметил герцог,  — и надеюсь, что это превосходная школа.
        — Но, Себастьян, это же смешно! Как ты можешь быть опекуном девочки, невинного ребенка?
        — Думаю, что слово «невинная» должно было прозвучать рано или поздно,  — саркастически произнес герцог.  — Моя дорогая Элинор, уверяю тебя, не я это придумал. У меня нет привычки что-либо объяснять, но я успокою твое любопытство. Десять лет назад меня пригласили участвовать в скачках. Я тогда окончил Оксфорд и гостил у Вейбриджа. Нас собралось довольно много. И мысль о скачках возникла после обеда. Мы хорошо отобедали, достаточно выпили и решили, что скачка должна быть как можно труднее. Приз, если я правильно помню, был тысяча гиней. Нам следовало завязать глаза и привязать левую руку к телу. Уверяю тебя, это была действительно увлекательная скачка.
        — Да, да,  — прервала его леди Элинор,  — но как это связано с Равеллой?
        — В компании был один умный человек,  — продолжал герцог, как бы неслыша ее.  — Он предложил, чтобы, поскольку многие из нас, без сомнения, погибнут в этой скачке, написать завещания. Мы приказали принести перья и бумагу и написали их тут же за обеденным столом. Некоторые из завещаний оказались действительно забавными, моя дорогая. Я помню, что очень дорогая танцовщица была оставлена на попечение весьма почтенного воспитателя сына Вейбриджа. Я часто думал, как он сумел отделаться от нее.
        — Шутка очень дурного вкуса,  — холодно прокомментировала леди Элинор.  — Но продолжай, Себастьян.
        — Я забыл, кому завещал те несколько предметов, которыми владел в те дни. Ты помнишь, Элинор, что в то время у меня было мало шансов наследовать что-нибудь, кроме долгов отца, а между мной и герцогством были три человека. Но Патрик Шейн, сидевший рядом со мной во время обеда, спросил, стану ли я опекуном его дочери в случае его смерти. Я как раз согласился присмотреть за собаками Фоксли и лошадьми Саара, и ребенок показался мне более или менее неважным. Вейбридж послал за делопроизводителем, и тот торжественно подтвердил, что все завещания законны. Мы оставили их на хранение и отправились на скачки. Думаю, моя память не подводит меня, кажется, я выиграл.
        — Но это было десять лет назад?
        — Да, но, когда в прошлом году Патрик Шейн умер, другого завещания не оказалось. Думаю, он немного помешался после смерти леди Эми. И был почти без денег. У Равеллы Шейн не было надежд ни на что, кроме жалости, пока на прошлой неделе не умер Роксхэм.
        — И он оставил все ребенку?  — спросила леди Элинор.
        Герцог кивнул.
        — А его сын Алистер?
        — Роксхэм разочаровался в Алистере с тех пор, как тот покинул Итон.
        — Это неудивительно,  — натянуто заметила Элинор.  — Я слышала, что он буйный, к тому же пьяница и игрок.
        — У меня нет оснований считать, что Алистер хуже, чем другие молодые люди его возраста, но Роксхэм был старый святоша. Он ненавидел всех, кто наслаждался жизнью, и ему доставило удовольствие вычеркнуть сына из завещания и оставить все свое богатство ребенку сестры.
        — Эми всегда была лучшей в семье,  — сказала леди Элинор.
        — Теперь ты понимаешь в каком я положении. Это не моя выдумка. Когда мне сказали, что ребенок оставлен под мое попечительство, я приказал Хоторну сделать все для нее как можно лучше. Честно говоря, Элинор, я не думал о ней, пока мне не сказали, что моя подопечная — наследница.
        — Но теперь ты должен что-то делать, и именно об этом я и приехала говорить с тобой.
        — Правда?
        — Я, конечно, предлагаю, чтобы ты передал Равеллу мне,  — сказала леди Элинор.  — Джордж согласен.
        Брови герцога поднялись.
        — Джордж?  — спросил он.  — Но я думал, ты сказала, что твой муж не знает, что ты приехала ко мне?
        — Это правда. Он сам намерен посетить тебя, но я знаю, что Джордж…
        Она колебалась, подыскивая слова, а герцог засмеялся. Смех был неприятным.
        — Тебе не надо подбирать слова, моя дорогая Элинор. Твой муж и я никогда не были в — как бы это сказать — сердечных отношениях. Я очень ясно могу представить себе нашу беседу. Джордж укажет в достаточно грубой манере, что я совершенно не подхожу для того, чтобы руководить судьбой молодой и, конечно, невинной девушки.
        Леди Элинор стиснула пальцы.
        — О, Себастьян, я не выношу, когда ты ссоришься с Джорджем. Я признаю, что он не очень тактичен, но я не хочу, чтобы ты был груб с ним или он с тобой. Пошли Равеллу ко мне, и тебе не придется ни о чем беспокоиться.
        — Это очень странно,  — медленно сказал герцог,  — что твой муж проявляет такой интерес к бедному осиротевшему ребенку. Мне просто любопытно, Элинор, просто любопытно, был ли он так же озабочен ее существованием неделю назад?
        Леди Элинор вскочила.
        — Себастьян, это несправедливо! Джордж заботится о деньгах. Мы не богаты как ты, и много людей зависят от нас. Но он предлагает место в доме ребенку Эми не потому, что она получит состояние. Это для меня, потому что я любила Эми.
        — Но состояние будет очень полезно,  — заметил герцог.
        Леди Элинор поднесла платок к глазам.
        — Я не понимаю, почему ты стал таким недобрым ко мне, Себастьян.
        — Я не хотел огорчить тебя, Элинор, но ты знаешь не хуже меня, что Джордж чертовски скуп. Ставлю тысячу гиней против четырех пенсов, что без состояния Роксхэма Равеллу не приветствовали бы в твоем доме.
        — Не важно, что ты думаешь о Джордже, хотя и несправедливо. Ты должен прислать ребенка ко мне.
        — Должен?  — спросил герцог, подняв бровь.  — Вот слово, которое я редко слышу.
        — Не притворяйся, Себастьян. Ты знаешь, какая у тебя репутация. Какие возможности будут у ребенка, воспитанного тобой? Она же леди.
        — Имеется в виду, что, поскольку она леди, я не должен соблазнять ее, иначе не обойдется без последствий.
        — Я не желаю слышать ничего подобного. Не мучай меня, Себастьян. Прикажи Хоторну прислать ее ко мне, и у тебя не будет забот в будущем.
        Герцог медленно встал.
        — Ты знаешь, Элинор, у меня есть большие возражения против того, чтобы мою жизнь устраивал для меня Джордж. До сих пор я не слишком задумывался о своей ответственности, но помню, что Патрик Шейн оставил Равеллу мне, а не сэру Джорджу Ренхолду. Вспоминая Патрика, я чувствую, что он предпочел бы, чтобы его ребенку предложили возможность наслаждаться жизнью, чем быть под восхитительным, но, без сомнения, смертельно скучным подчинением всем условностям, диктуемым Джорджем.
        — Бесполезно говорить так, Себастьян. Ты же понимаешь, что девочка не может оставаться под твоей опекой.
        — Почему? Ты можешь объяснить мне почему?  — кротко спросил герцог.
        Сестра посмотрела на него, и лицо ее смягчилось. Она встала, подошла к нему и положила руки на его плечи.
        — О, Себастьян, почему ты стал таким скверным? Ты был таким милым мальчиком, и все любили тебя. Я помню, как взволнован был папа, когда ты родился. Он страстно мечтал о сыне, а мама принесла ему четырех дочерей.
        — И что потом?  — спросил герцог.
        — Мы все испортили тебя,  — вздохнула леди Элинор.  — И трудно было бы не испортить. Ты был таким забавным и очаровательным. Да, мы испортили тебя, Себастьян, и вот результат.
        — И каков же он?
        — Ты теперешний. Смотрел ли ты на себя в зеркало, Себастьян? Я знаю, что тебе исполнилось тридцать в прошлом месяце, но выглядишь ты на пятьдесят. Вся беспутная жизнь отразилась на твоем лице, и ты такой скучающий, такой циничный! О, Себастьян, когда-то ты был веселым, часто смеялся. Что случилось с тобой? Почему ты так ужасно изменился?
        Ее голос прервался, и она отвернулась, скрывая слезы. Мгновение герцог не двигался, но затем легко засмеялся, снимая напряжение:
        — Не драматизируй, Элинор. Ты выбрала свой путь в жизни, я — свой. И мы оба довольны.
        Леди Элинор безнадежно махнула рукой.
        — Так ты не будешь слушать меня?
        — Нет, Элинор.
        — И не позволишь мне забрать Равеллу? Себастьян, ты можешь быть каким хочешь, но ты не должен наказывать бедную осиротевшую девочку.
        Герцог протянул руку и позвонил.
        — Прости меня, Элинор, но я устал от этого разговора. Я уверен, что твое предложение сделано из лучших побуждений насколько это тебя касается. Я обдумаю его.
        Глаза леди Элинор посветлели.
        — Ты обещаешь?
        — Обещаю, моя дорогая, что я очень внимательно обдумаю его. Но дальше этого я не пойду.
        — О, спасибо, Себастьян. Я надеюсь на твой здравый смысл.
        Леди Элинор положила руку на руку брата, но он смотрел поверх ее головы на лакея, ожидающего указаний.
        — Карету ее милости и пошлите в офис мистера Хоторна сказать, что я немедленно хочу его видеть.
        — Хорошо, ваша светлость.
        Через несколько минут герцог усадил сестру в карету.
        — Пожалуйста, Себастьян, помни, о чем я просила тебя,  — умоляла она.
        Он ответил поклоном и пошел в дом раньше, чем карета тронулась с места.
        — Скажите капитану Карлиону, что я хочу поговорить с ним,  — сказал он дворецкому.
        — Хорошо, ваша светлость.
        — Если приедет сэр Джордж Ренхолд, меня нет дома.
        — Хорошо, ваша светлость.
        Герцог отправился в библиотеку. Это была прекрасная комната, обставленная с утонченным вкусом, с окнами, выходящими в сад, расположенный за домом. Собака поднялась со своего места, радостно приветствуя хозяина, но тот, казалось, был слишком занят.
        Вскоре дверь открылась, и вошел капитан Хью Карлион, дальний родственник, служивший у герцога секретарем и библиотекарем. Он часто говорил, что эта работа — акт милосердия, который он принял, потому что не мог найти никакой другой работы.
        Хью Карлион был ранен в битве при Ватерлоо. Когда-то он был очень привлекательным молодым человеком, но каждый, кто впервые видел его теперь, не мог сдержать восклицания ужаса, а потом испытывал глубокую жалость.
        Хью Карлион потерял глаз, а пуля из мушкета попала ему в челюсть, оставив шрамы на одной стороне лица. Левая рука его была ампутирована, потому что после сражения раньше, чем он попал к хирургу, у него началась гангрена.
        Но его душевные страдания были даже больше физических. Несправедливость судьбы заставила его погрузиться в себя и сделала болезненно застенчивым. Он прятался в доме Мелкомба, был доволен своей работой и хотел только, чтобы мир забыл о нем. Он был единственным человеком, которого герцог терпел рядом с собой, хотя Хью Карлион никогда не мог этого понять. Он был безмерно благодарен своему кузену и часто оказывался ему полезен.
        — Ты хотел видеть меня, Себастьян?  — спросил он, медленно входя в комнату.
        Он очень не любил, когда его вызывали из занимаемых им комнат, постоянно боясь встретить в других частях дома кого-нибудь из друзей или знакомых герцога.
        — Да, Хью, я хотел поговорить с тобой,  — подтвердил герцог.
        — О Равелле Шейн, я думаю?
        — Как ты догадался?
        — Представляю, что весь Лондон говорит об этой истории.
        — Да! Элинор была здесь.
        — Элинор? Я думал, что, как и остальным родственницам, ей запрещено бывать в твоем доме?
        — Да, но она приехала, чтобы сказать мне, что Джордж собирается посетить меня с просьбой, нет с приказом передать девочку ему, чтобы ее воспитали прилично и благопристойно.
        — Это решает проблему.
        — Да?
        — Конечно! Я думал, кому ты можешь послать ее.
        — Ты тоже считаешь, что я неподходящий опекун для молодой невинной девушки?
        — Ты же не хочешь, чтобы я ответил на этот вопрос.
        — Все это внезапное волнение потому, что неизвестная сирота получила состояние.
        — Я бы сказал тебе это месяцы назад, если бы знал о ней,  — ответил Хью.  — Но странно, Себастьян, что ты умолчал о своем опекунстве. Это было, когда у меня началась лихорадка и я не мог заниматься твоей корреспонденцией.
        — Ах вот почему! Я забыл об этом. Так что эта новость — сюрприз для тебя?
        — Большой сюрприз! Я помню Патрика Шейна. Он был человек небольшого ума, но все любили его. Однако я думал, что его жена проследит, чтобы завещание было приличным.
        — К сожалению, она умерла на пять лет раньше его.
        — Тогда понятно! Но, Себастьян, если Элинор заберет ребенка, нам не надо будет ломать голову.
        — Я не очень беспокоюсь о моей голове,  — холодно заметил герцог,  — но в то же время и не намерен поощрять жадность Джорджа. Для него будет страшным потрясением получить так много денег. Я не могу вынести его корыстный интерес к моей… подопечной. Девочка получит убежище в его доме только через мой труп.
        — Но, Себастьян, где же выход?
        Герцог пожал плечами:
        — Без сомнения, что-нибудь придумаем.
        Он подошел к окну и стоял, глядя вдаль. Некоторое время Хью смотрел на него, потом сообщил:
        — Днем заезжала маркиза де Ивел. У нее было письмо для тебя, но она не оставила его. И когда Баскомб сказал, что ты в клубе, она уехала.
        — Она привезла письмо в клуб,  — сказал герцог.
        — В клуб? Сама?  — воскликнул Хью.  — Она сошла с ума!
        — Нет, она просто назойлива и очень скучна.
        Тон герцога был суровым.
        Хью Карлион вздохнул.
        — Так ты с ней покончил! Бедняжка тяжело перенесет это. Я помню, как она впервые приехала в Лондон. Она была очень красива.
        — Так много красивых женщин!
        — И их красота не удерживает тебя?
        — Нет,  — ответил герцог.  — Это странно, насколько красота может разочаровывать, каким пресыщенным можно стать даже при совершенстве.
        — Себастьян, когда ты перестанешь быть таким циничным?
        Герцог отвернулся от окна.
        — Ты тоже собираешься читать мне мораль? Я уже выслушал ее от Элинор. Она сказала, что я выгляжу пятидесятилетним, старым и испорченным. Теперь ты скажешь, что она говорила правду?
        — Мне не важно, как ты выглядишь,  — ответил Хью.  — Меня больше беспокоят твои мозги. Что случилось, Себастьян?
        — А что-нибудь не так?
        — Ты знаешь! Тебе все надоело. Мир у твоих ног. У тебя есть положение, деньги и Линке — самое замечательное поместье в Англии, но я не знаю человека, который бы меньше радовался жизни, чем ты. Что до женщин…
        Хью замолчал.
        — Ты говоришь…  — Герцог подсказал опасно сладким голосом.
        — Ладно, буду откровенным. Женщины любят тебя, но ты их, кажется, ненавидишь.
        — Иногда, Хью, ты удивительно проницателен.
        — Так ты их ненавидишь! Я подозревал это.
        Рот герцога сжался, стальные серые глаза под тяжелыми веками блеснули, но он ничего не сказал.
        — Это секрет?  — спросил Хью.  — Этим и объясняется твоя жестокость, твой почти свирепый восторг, когда ты причиняешь боль тем, кто тебя любит?
        — Любовь, мой дорогой Хью… Что ты имеешь в виду, говоря о любви?
        — Ты можешь ответить на этот вопрос лучше, чем кто-либо другой, Себастьян. Что еще женщины, молодые или старые, предлагают тебе?
        — Так ты называешь это любовью! Бедный Хью, ты все еще предаешься романтическим мечтам юности. То, что женщины дают мне и чего хотят от меня, совсем не любовь.
        — А что же тогда?  — с вызовом спросил Хью Карлион.
        — Должен ли я быть грубым?  — спросил герцог.  — Это вожделение, жадное желание обладания, голод плоти, маскируемый красивыми словами и лживыми губами. Это правда! Тебя это шокирует?
        На какое-то мгновение Хью показалось, что на лице его светлости промелькнуло странное выражение печали, сожаления, но это могло быть просто игрой уходящего света.
        Хью Карлион вздохнул.
        — Себастьян, я живу здесь с тобой уже семь лет, но ты для меня по-прежнему загадка, такой же незнакомец, каким был семь лет назад. Мы родственники, но я знаю о тебе меньше, чем о последнем лакее в твоем доме. Почему ты так себя ведешь? О чем ты думаешь? Какие чувства скрываются за твоим показным цинизмом и резкостью? Вот что я хотел бы знать!
        Герцог улыбнулся:
        — Ты слишком многого хочешь, Хью. Я предпочитаю хранить свои секреты.
        Карлион хотел задать еще один вопрос, но дверь открылась.
        — Мистер Хоторн,  — объявил дворецкий, и адвокат вошел в комнату.
        Это был пожилой человек, старательно изображающий жизнерадостность, опровергаемую резкими линиями его узкого лица. Его поклон был смиренным, голос умоляюще-почтительным.
        — Покорный слуга вашей светлости.
        — Добрый вечер, Хоторн. Мне нужны кое-какие сведения.
        — Наберусь смелости угадать, что сведения касаются мисс Равеллы Шейн?  — спросил адвокат с улыбкой, искривившей его тонкие губы.
        — Благодаря чему вы столь уверены, что мой вопрос касается моей подопечной?
        Адвокат положил свой портфель на стол.
        — Все потому, ваша светлость, что за последние несколько часов многие интересовались этой счастливой молодой леди.
        — Кто?
        Голос герцога был резок. Адвокат выглядел смущенным.
        — Я надеюсь, ваша светлость не сердится, что я упомянул их?
        — Я задал вопрос, Хоторн. Кто интересовался мисс Равеллой Шейн?
        — Сэр Джордж Ренхолд заехал ко мне днем, ваша светлость.
        — Жадность!
        Слово удивило адвоката.
        — Прошу прощения,  — пробормотал он.
        — Продолжайте,  — приказал герцог.  — Кто еще?
        — С полчаса назад,  — запинаясь, проговорил адвокат,  — спрашивал лорд Брора. Его сопровождал другой джентльмен.
        — Любопытно! Кто еще?
        — Как раз когда я торопился к вашей светлости, приехал лорд Роксхэм.
        — Правда? А почему он приехал к вам? У него есть собственные адвокаты.
        — Да, ваша светлость, но они не могут снабдить его милость теми сведениями, которые он желает получить.
        — И какие же сведения?
        — Все подробности относительно мисс Шейн, ваша светлость.
        — Например?
        — Прежде всего возраст леди.
        — Если это беспокоит его милость, пройдет немало времени, пока ей исполнится двадцать один год и она сможет распоряжаться своим состоянием.
        — Ваша светлость забыли, что мисс Шейн сможет им распоряжаться, если выйдет замуж?
        Все вдруг замолчали.
        — Да, сей факт ускользнул от меня,  — наконец сказал герцог.  — Но пока этот вопрос еще не стоит. Я прав, надеюсь, моя подопечная еще ребенок?
        Адвокат выглядел удивленным.
        — Ваша светлость неправы. Две недели назад мисс Шейн отпраздновала семнадцатилетие.
        — Понимаю.
        Голос герцога был задумчивым.
        — Я надеюсь, я не сделал ошибки, отвечая на вопросы лорда Роксхэма, ваша светлость?
        — Что еще он спрашивал?
        — Где школа мисс Шейн.
        — И вы сказали?
        — Я не предполагал, что ваша светлость хочет держать это в тайне.
        — Я этого не говорил. Какой адрес вы дали его милости?
        — Я… сказал, что мисс Шейн находится в академии мисс Примингтон в Милдью в Бедфордшире.
        — Милдью! Если память мне не изменяет, это в двадцати милях от Линке, на границе с Хертфордширом.
        Герцог подошел к камину и позвонил. У него вдруг появился вид человека, стремящегося к цели.
        — Что ты хочешь?  — с любопытством спросил Хью Карлион.
        Герцог повернулся к нему с усмешкой в серых глазах.
        — Карету, Хью. Сегодня я сплю в Линке, а завтра — кто знает? Может быть, решу познакомиться с мисс Равеллой Шейн.

        Глава 2

        Герцог тоскливо смотрел на плоскую равнину Бедфордшира. Дороги были скверные, шел непрерывный дождь, и размокшая грязь под колесами замедляла движение кареты.
        Внезапный толчок отбросил герцога на спинку сиденья, ему стало неуютно, и он подумал, что лучше бы не отправлялся в это путешествие. Умнее было бы приказать Хоторну привезти Равеллу Шейн в Лондон. Они могли бы увидеться в доме без всяких неудобств. Мысль немедленно отправиться в Милдью просто потому, что он вообразил, будто Роксхэм способен что-то придумать, была глупой.
        Герцог зевнул и вдруг заметил, что карета стоит. Выглянул из окна и обнаружил, что они еще не доехали до деревни. Невдалеке он увидел высокий заостренный шпиль церкви из серого камня и соломенные крыши домов; узкая дорога петляла между неогороженных полей, засаженных луком и картофелем.
        Лакей открыл дверцу кареты, но прежде, чем он успел заговорить, герцог нетерпеливо спросил:
        — Почему мы остановились?
        — Простите, ваша светлость, коренник потерял подкову.
        — Черт побери!
        — Кучер сказал, что он поедет в Милдью, если угодно вашей светлости, или мы можем поменять лошадь с одним из всадников.
        — Поменяйте лошадей здесь,  — приказал герцог и добавил, так как лакей начал закрывать дверь: — Подождите, я выйду поразомну ноги.
        — Хорошо, ваша светлость.
        Лакей опустил ступеньки, и герцог вышел на дорогу. Один из всадников уже спешился и снимал седло. Хотя расстояние до школы было небольшим, никто не предполагал, что его светлость прикажет продолжать путь. Те, кто служил у герцога, хорошо знали, как заботливо он относится к лошадям.
        Это была величественная процессия: карета с огромным гербом на дверцах, кучер, лакеи, форейторы, всадники в бордовых с серебром ливреях и напудренных париках, великолепные лошади в кожаной сбруе, украшенной серебром, и, наконец, сам герцог в отлично сшитом сюртуке цвета зеленой оливы, украшенном изумрудными и бриллиантовыми пуговицами, желтых кожаных бриджах и сапогах, чья поверхность блестела как зеркало — их чистили специальным составом, в который входило и шампанское. Неудивительно, что в деревнях люди стояли с разинутыми ртами и вытаращенными глазами, когда герцогский кортеж проезжал мимо.
        Герцогу надоело смотреть на слуг. Он снял шляпу, чтобы легкий ветерок охладил его голову, и осмотрелся. Они, как он и предполагал, были совсем рядом с Милдью, подкова потерялась на самой окраине деревни. Не более чем в пятидесяти ярдах его светлость мог видеть первый маленький домик, окруженный цветущим садом. Прямо перед ним на лужке паслись корова и две белых козы.
        Чтобы чем-нибудь заняться, герцог направился к козам.
        Одна жалобно блеяла, но выглядела толстой и сытой. Очевидно, ее страдания были больше душевными, чем физическими. За козами виднелось одинокое дерево, старое и сучковатое.
        Герцог почти подошел к дереву, когда услышал сзади резкий голос:
        — Эй, хозяин!
        Герцог повернулся и увидел мальчика лет двенадцати, одетого в испачканную и заплатанную темно-синюю одежду, украшенную рядом нечищеных пуговиц. Герцог рассматривал мальчишку и был вознагражден дерзкой ухмылкой.
        — Ты обращаешься ко мне?  — спросил герцог, предчувствуя, что его что-то ожидает.
        Мальчик кивнул.
        — Это вы парень, который ожидает послание от леди?  — спросил он.
        — Ты принес послание от леди?
        Мальчишка опять усмехнулся:
        — Осторожный, да? Но она сказала, что я найду вас у разбитого дуба и вы дадите мне что-нибудь за то, что я принес.
        Мальчик вручил герцогу записку и отошел, широко и дерзко улыбаясь.
        Герцог с отвращением посмотрел на листок бумаги и хотел уже сказать, что мальчик ошибся, когда тот заметил:
        — Вы лучше поторопитесь, хозяин. Я должен вернуться в школу, а то меня хватятся.
        Глаза герцога загорелись неожиданным интересом.
        — Какая школа?  — спросил он.
        — Старухи Примфейс, конечно. Она одна в Милдью. Пошевеливайтесь, хозяин, если вы хотите что-нибудь передать мисс Равелле. И помните, она сказала, что вы дадите мне что-нибудь.
        Без дальнейших разговоров герцог открыл письмо. Почерк был не очень четким, а судя по кляксам, пишущий спешил. «Милорд, я буду под грушей в девять часов».
        Подписи не было. Герцог, прочитав короткое предложение, перевел взгляд на посланца:
        — Кто дал тебе эту записку?
        — Мисс Равелла. Она сказала принести ее сюда.
        — Леди пишет о груше. Ты знаешь это дерево?
        — Конечно! Оно нависает над южной стеной, хозяин, и девочки, я хотел сказать юные леди, влезают на него, когда хотят посмотреть на дорогу. Иногда они по нему перелезают, чтобы уйти из школы.
        — Да? А мисс Равелла тоже участвует в таких шалостях?
        — Конечно! Когда Джонсон болел, она вылезала каждую ночь целую неделю.
        — Предприимчивая молодая девушка! Ты не знаешь, кому посылала записку мисс Равелла?
        — А разве не вам, хозяин? Она сказала, что я увижу красивого парня, стоящего у разбитого дуба.
        Герцог тщательно сложил бумагу.
        — Слушай, парень, хочешь заработать гинею?
        — Джимми Гоблин? Вы про это, хозяин?
        — Да,  — ответил герцог,  — но слушай меня внимательно. Ты не видел меня, не говорил со мной и не отдавал мне записку. Ты забудешь, что я был здесь, и подождешь джентльмена, которому записка предназначается. Когда он придет, ты отдашь ему записку, не упоминая, что по ошибке говорил со мной.
        — Да, хозяин, но как я могу сказать ей, что вы не тот человек? Здесь нечасто встречаются подобные люди в брюках.
        — Никто не будет ругать тебя, если ты сделаешь, как я сказал. Только помни: ты не видел меня и не говорил со мной.
        Герцог отдал мальчику записку и, вытащив из кармана гинею, подбросил в воздух. Мальчишка ловко поймал ее.
        — Ей-богу, я не видел и не слышал вас, хозяин.
        Он ухмыльнулся и попробовал монету на зуб, чтобы убедиться в ее подлинности.
        Герцог вернулся к дороге. Карета была уже готова, кучер ждал. Лакей стоял у открытой двери. Герцог приостановился и сказал кучеру:
        — Поверните, Банкс. С милю назад я видел указатель на Локерс-Грин. Если я не ошибаюсь, там есть гостиница, где кормят прилично.
        — Хорошо, ваша светлость.
        Герцог подозвал всадника, стоявшего рядом с лошадью, потерявшей подкову. Он коротко поговорил с ним, дал денег и сел в карету. С трудом развернувшись на узкой дороге, они отправились обратно тем же путем, каким приехали сюда.
        Память не подвела герцога, он часто охотился в этих местах и знал их. Гостиница в Локерс-Грин, хотя довольно примитивная и расположенная в стороне от проезжих дорог, была достаточно удобной. Хозяин, с удивлением и восторгом суетившийся вокруг герцога, заверил его светлость, что обед будет готов в ближайшее время, а от кларета не отказались бы и в благородных домах.
        У него, однако, не было намерения появляться на сцене слишком рано. Его светлость милостиво позволил хозяину выразить смиренную, хотя и чрезмерную благодарность за оказанную его гостинице честь и медленно, с достоинством отправился к ожидающей карете…
        На дальнем конце деревни карета остановилась у высокой стены, над которой легко было заметить ветви груши. Никого не было видно. Герцог подождал и через короткое время услышал стук копыт. К нему подъехал всадник, прятавшийся на другой стороне дороги.
        Он быстро спешился и подошел к дверце кареты.
        — Ну что?  — спросил герцог.
        — Джентльмен подъехал в коляске как раз к девяти часам, ваша светлость. Молодая леди ждала его на дереве. Они немного поговорили, она соскользнула со стены и села в коляску.
        — Они поехали на север?
        — Да, ваша светлость.
        — Ты позаботился об оси, как я просил?
        — Да, ваша светлость. Человек в гостинице не хотел ничего делать меньше чем за две гинеи, но он умелый мастер и клялся, что они не проедут больше пяти миль.
        — Хорошо!
        В голосе герцога послышалось одобрение. Он уже готов был откинуться назад, но вспомнил:
        — Сколько лошадей?
        — Три, ваша светлость, но не очень хорошие.
        Герцог улыбнулся:
        — Скажи Банксу ехать, но спешить не надо.
        — Хорошо, ваша светлость.
        Послышался щелчок кнута, и карета тронулась. Герцог, как бы устав, закрыл глаза.
        Через полчаса он их открыл. Карета медленно двигалась, и в окно герцог увидел то, что ожидал: коляска в канаве, лошади сбились, грум старается успокоить их. Колесо коляски сломалось, она стояла, накренившись, но, к счастью, на травянистую обочину, так что карета герцога могла проехать рядом.
        — Что-то случилось? Вам помочь?
        Спрашивал Банкс. Его громкий голос разнесся над головами грума и испуганных лошадей. Ему ответил голос из коляски. Темноволосый человек высунул голову из закрытого занавеской окна и закричал:
        — Конечно, ты можешь помочь. Иди к голове лошадей, дурак!
        Кучер посмотрел вниз, как бы ожидая дальнейших указаний. Герцог медленно поднял плечи с уютных подушек, дверь кареты открылась, и он не спеша вышел на дорогу.
        Мелкомб поднял лорнет и рассматривал говорившего из коляски человека. Тот с трудом вылез, закрыв за собой сломанную дверцу. Он был без шляпы, на щеке царапина. Он смахнул осколки стекла с рукава, посмотрел вверх и увидел, кто перед ним. Он был спокоен, но глаза его раскрылись, как будто он увидел привидение.
        — Мой дорогой Роксхэм!  — любезно сказал герцог.  — Какое несчастье! И как хорошо, что у меня есть счастливая возможность прийти вам на помощь.
        Лицо лорда Роксхэма, однако, отнюдь не выражало удовольствия. Он поправил галстук, словно ему было душно, и только после заметной паузы обрел голос.
        — Это вы, Мелкомб!  — воскликнул он.  — Неужели я никогда не избавлюсь от вас? Во имя ада, что вы тут делаете?
        — Я, конечно, мог бы задать вам тот же вопрос, милый мальчик,  — ответил герцог.  — Поскольку королевская дорога открыта для всех, кто хочет путешествовать, я нахожу крайне нелюбезным ваш ответ на предложение о помощи.
        Лорд Роксхэм пытался сдержаться.
        — Мне не нужна ваша помощь, благодарю, Мелкомб,  — ответил он чопорно.  — Один из моих грумов отправится за другой коляской. Пожалуйста, не затрудняйтесь, продолжайте ваше путешествие.
        — Но такие действия, конечно, отнимут время,  — сказал герцог с подчеркнутым удивлением.  — Позвольте мне подвезти вас, дорогой друг. Моя карета большая, а я путешествую один.
        Такая доброта, казалось, разъярила его милость.
        — Я не хочу, чтобы вы подвозили меня, Мелкомб,  — сердито бросил он.  — И если вы хотите оказать мне любезность, уезжайте немедленно.
        Герцог с ног до головы осмотрел его.
        — Неужели вы хотите отделаться от меня?  — протянул он.
        Пока он говорил, в окне упавшей коляски показалось лицо.
        — Пожалуйста,  — прокричал голос,  — пожалуйста, помогите мне!
        Герцог проявил неподдельное удивление.
        — Теперь я понял, почему вас не заинтересовало мое предложение, Роксхэм. Вы не одни!
        — Не займетесь ли вы своим делом и не уедете ли?  — прохрипел Роксхэм.
        Герцог посмотрел на лицо в окне.
        — Вы уверены, что это не мое дело?  — мягко спросил он.
        Дверь коляски распахнулась, и леди проворно выскочила из нее на дорогу.
        — Мое платье зацепилось за другую дверь,  — пожаловалась она.  — Я не могла выйти.
        Лорд Роксхэм протянул руку, как бы желая остановить ее, но она быстро прошла мимо него и подошла к герцогу.
        — Мне показалось, сэр, что вы предложили этому джентльмену место в вашей карете. Если там есть место, не могли бы вы взять меня, раз он отказался?
        Она говорила четко, но голос ее дрожал. Герцог поклонился:
        — Моя карета в вашем распоряжении, мадам. Не скажете ли вы, куда вы направляетесь?
        Лорд Роксхэм шагнул вперед и положил руку на руку леди.
        — Нет, вы не должны говорить. Вы поедете со мной. Нам нет необходимости пользоваться добротой джентльмена.
        Леди инстинктивно отдернулась, как будто прикосновение его милости вызвало у нее отвращение, и протянула обе маленькие ручки к герцогу.
        — Пожалуйста, сэр, возьмите меня с собой.
        Это был крик о помощи, здесь не могло быть ошибки. Герцог грозно посмотрел на лорда Роксхэма:
        — Леди выглядит испуганной, Роксхэм. У вас есть объяснение, чем вызван ее страх?
        Лорд Роксхэм не ответил, и тогда герцог сказал:
        — Вы молчите. Может быть, вы окажете мне любезность и представите меня моей подопечной?
        Лорду Роксхэму нечего было сказать, но леди внезапно закричала:
        — Вашей подопечной? Тогда вы герцог Мелкомб?
        Герцог поклонился:
        — Ваш слуга, мисс Шейн.
        — Так вы мой опекун! Слава богу! Заберите меня. Пожалуйста, заберите меня!
        Ее голос прервался, и Равелла Шейн направилась к герцогу, словно ища защиты. Лорд Роксхэм с невнятным проклятием развернулся и пошел прочь. Герцог так посмотрел ему вслед, что Равелла испугалась и коснулась его руки:
        — Умоляю, ваша светлость, заберите меня! Сразу!
        Герцог посмотрел на нее. Она была очень миниатюрной, заметил он, но ее лицо, затененное полями шляпы, трудно было разглядеть. Нельзя было судить о ее привлекательности, не считая удивительно приятного голоса.
        — Позвольте помочь вам сесть в карету,  — предложил он.
        Ее рука чуть коснулась его руки, и она оказалась внутри.
        — У вас есть какой-нибудь багаж?  — спросил он.
        — Мой узелок в коляске,  — ответила она.
        Герцог взглянул на лакея, стоящего у двери кареты.
        — Принесите его,  — приказал он.
        Он вошел в карету. Через минуту узелок, увязанный в белую шаль, оказался на боковом сиденье. Лакей закрыл дверь. При этом свеча, горевшая внутри, погасла, и герцог только хотел приказать зажечь ее, как тихий голос сзади попросил:
        — Пожалуйста, пусть будет темно.
        — Вы предпочитаете темноту, мисс Шейн?
        В голосе герцога слышалась насмешка. Сколько же молодых женщин, подумал он, просят о том же! Темнота, кажется, придает им мужества для самого бесстыдного поведения.
        — Только теперь. Слава богу, вы приехали вовремя.
        — Возможно, поскольку я действительно ваш опекун, вы окажете мне любезность и объясните, что вы делали в коляске лорда Роксхэма,  — спросил герцог тоном, показывающим, что он не ждет ответа.
        — Конечно,  — быстро ответила Равелла.  — Я ехала к вам.
        — Ко мне?
        — Да. Лорд Роксхэм сказал мне, что он мой кузен и что он отвезет меня в Лондон к вам. По крайней мере, так он сказал утром, перед тем как я согласилась ехать.
        — А потом?
        Он ощутил какое-то движение, как будто Равелла закрыла лицо руками.
        — Не думаю, что могу… рассказать вам. Мне кажется, он сошел с ума.
        — Я настаиваю, чтобы вы рассказали.
        Равелла не ответила, и ему показалась, что она старается удержать слезы. Он подождал, и через некоторое время она произнесла:
        — Он сказал, что собирается жениться на мне.
        — И вас это удивило?
        — Конечно! Ведь он сказал, что отвезет меня к вам.
        — И вы поверили ему?
        — Я хотела поверить. Когда он сказал, что он мой кузен, я рассказала ему, какой несчастной я была. Понимаете, я думала, что вы никогда не заберете меня из этой ужасной школы.
        — Вам она не нравилась?
        — Я ненавидела ее! Вы же читали мои письма. Я несколько раз писала вам. Разве вы их не получали?
        — Я сожалею,  — начал он.
        — Вы были за границей,  — быстро сказала Равелла.  — Я все повторяла себе это объяснение. Но очень трудно жить в заключении, когда тебе даже не к кому обратиться.
        — В заключении?  — спросил герцог.
        — Мне так казалось. Возможно, это предубеждение, потому что я всегда была свободной… с папой. И мне это нравилось. Мы были счастливы вместе. А потом, когда я была так одинока без него в этой академии для юных леди! Я не могу описать, как я ненавидела все: учителей, ругающих меня, эти идиотские усмешки юных леди…
        — Кажется, Хоторн поступил не очень мудро.
        — Хоторн?
        — Мой адвокат.
        — А, этот высохший маленький человек, который привез меня сюда. Он сказал мисс Примингтон, что у меня нет денег и что я должна буду сама зарабатывать себе на жизнь. После этого она потеряла ко мне интерес, хотя за меня платили.
        — Хоторн превысил мои указания,  — сказал герцог.  — Но теперь, как вы, без сомнения, слышали, многое изменилось.
        — Что изменилось?
        — Ваши обстоятельства, моя дорогая.
        — Изменились? Но почему?
        — Хоторн не сообщил вам?
        — Нет. Он писал не мне, а мисс Примингтон, когда присылал деньги.
        — Вы, несомненно, получили бы письмо от него завтра. Но лорд Роксхэм не упомянул и не объяснил своего внезапного интереса к вам?
        — Нет, кроме того, что хочет жениться на мне… Он сказал: «Я все равно женился бы на вас, но вы хорошенькая, так что сделаю это с удовольствием». И… он поцеловал… меня.
        В ее мягком голосе слышался такой ужас, что герцог улыбнулся:
        — Вам не нравится, когда вас целуют?
        — Я это ненавижу! Это отвратительно! Это причинило мне боль, я просто заболела из-за него.
        — Лорду Роксхэму это бы не польстило.
        — Он противный. Если бы я была мужчиной, я бы убила его. И если он еще раз коснется меня, я так и сделаю.
        — Вы ужасно кровожадны,  — улыбнулся герцог.  — В конце концов, такая элегантная леди, как вы, привыкнет к поцелуям.
        — Никогда! Никогда!
        Это был страстный протест. Внезапно герцог почувствовал, как маленькая ручка скользнула в его руку.
        — Это не только из-за поцелуев,  — прошептала Равелла.  — Это и из-за его слов и из-за его рук… Он сильный… Я сопротивлялась, сильно сопротивлялась, а потом… потом вы приехали.
        — Вы обрадовались моему вмешательству?
        — Обрадовалась! О, я так много думала о вас! Я пыталась представить вас себе, думала, на кого вы похожи, будете ли добры ко мне. И когда вы были так необходимы мне, вы появились.
        В ее голосе звучала страстная благодарность.
        — Совсем не нужно такой благодарности,  — медленно сказал он.
        — Я всегда буду вам благодарна. И теперь, когда вы приехали за мной, мне больше нечего бояться. Я боялась то одного, то другого, с тех пор как умер папа. Я была так одинока, так не уверена в будущем. И вы приехали, вы, мой опекун.
        — Помимо моего опекунства, ваше будущее теперь вполне надежно,  — прервал ее герцог.  — Возможно, я должен объяснить. Ваш дядя, лорд Роксхэм, не человек, оскорбивший вас своим вниманием, а его отец, умер неделю назад и оставил вам свое состояние. Вас можно поздравить. Вы теперь богатая молодая женщина.
        Ее пальцы задрожали в его руке, и она вырвала свою руку.
        — Это шутка?  — спросила она.
        — Нет. Ваш дядя завещал вам все свое состояние.
        — Но почему?
        — Думаю, чтобы не получил его сын Алистер.
        — Но родственники мамы никогда не разговаривали с нами. Я всегда знала, что они не одобряли, что мама вышла замуж за папу, потому что он беден и не занимает высокое положение в обществе. Они отказались от встречи, даже когда мама умерла. Папа написал, что ее нет в живых, но никто не приехал, даже не написал.
        — Возможно, но они постарались загладить это, хотя, как вы могли убедиться, в том, чтобы быть богатой, есть свои недостатки.
        — Я не хочу денег.
        — Прошу прощения?
        Герцогу показалось, что он плохо расслышал.
        — Я сказала,  — повторила Равелла,  — что не хочу денег. Отдайте их обратно!
        — Вы говорите серьезно?
        — Да. Мы очень хотели денег, когда мама болела и когда она умерла, когда мы старались расплатиться с долгами. Иногда у нас даже не было еды, потому что мы не могли заплатить торговцам. Вы думаете теперь, когда они оба умерли, я захочу брать деньги, которых нам не давали, когда они были так нужны?
        — Со временем вы будете думать иначе,  — вежливо заметил герцог.  — Однако, оценив ваши намерения, должен указать вам, что как опекун не позволю вам распоряжаться деньгами, пока вы не сможете управлять ими.
        — А когда?
        — Когда вам исполнится двадцать один год или если вы выйдете замуж.
        — Если выйду замуж!  — повторила она и добавила: — Так вот почему лорд Роксхэм…
        — Правильно! Я предупреждал вас, моя дорогая, что есть свои недостатки в том, чтобы быть богатой женщиной.
        — Вы имеете в виду, что другие тоже будут… О нет! Пожалуйста, ваша светлость, позвольте мне отдать эти деньги. Я не хочу их. Лучше я буду бедной.
        — Вы хотите вернуться в школу?
        — Ой, нет! Но почему я должна возвращаться туда теперь, когда вы приехали? В глубине души я всегда знала, что я там до тех пор, пока не смогу приехать к вам.
        — Думаю, вы ошибаетесь и относительно меня, и относительно моих обязанностей.
        — Нет,  — ответила Равелла.  — И я обещаю, что не буду вам надоедать. Я буду помогать вам и присматривать за вами, как присматривала за папой. Он часто говорил, что не знал, что стал бы делать без меня.
        — Вы думаете, мне нужен кто-то, чтобы за мной присматривать? Мое дорогое дитя, что вы вообще знаете обо мне?
        — А что мне надо знать?  — парировала Равелла.  — Вы были другом моего папы, он доверял вам и оставил меня на ваше попечение. Ему, бедняге, нечего было оставлять, и я не зря сказала, что была самым ценным его богатством.
        — Думаю, вы не все понимаете правильно. Вы знаете, что я не видел вашего отца почти десять лет?
        — Разве это важно? Если вы дружили, если вы нравились друг другу, разлука не имеет особого значения.
        Герцог вздохнул:
        — Я вижу, вы твердо решили, чтобы я нес за вас ответственность. Позвольте предупредить, что это непрактично.
        — Почему?
        — Найдется немало людей, желающих объяснить вам это. Достаточно будет сказать, что ваш отец не мог бы выбрать менее подходящего опекуна.
        В ответ раздался легкий смешок.
        — Вы очень скромны! О, дорогой опекун, я чуть было не испугалась, что вы не хотите меня. Я бы этого не вынесла.
        — Не вынесли? Почему же?
        — Потому что я много думала о вас ночами, когда не могла заснуть. Я разговаривала с вами в темноте. Ведь теперь вы все, что у меня есть. Мама и папа умерли. Я не знаю никого из родственников, я даже не видела никого из них, кроме… лорда Роксхэма.
        — Значит, я должен заменить вам семью? Вы льстите мне. Уверяю вас, теперь, когда завещание вашего дяди стало известным, вы найдете много родственников, друзей и знакомых.
        — Вы думаете, мне нужны люди, интересующиеся мной лишь из-за денег? Нет! И почему я стану беспокоиться о них, когда у меня есть вы, чтобы позаботиться обо мне?
        Они долго молчали. Кажется, впервые в жизни герцог не находил слов. Потом Равелла с любопытством произнесла:
        — Я так и не спросила, куда мы едем.
        — Вы очень доверчивы, да? Так случилось, что я везу вас в Линке, мое поместье в Хертфордшире. Но из всего, что вы знаете, я могу, как и ваш легкомысленный кузен, насильно похитить вас в моих собственных интересах.
        В ответ раздался легкий смешок.
        — Теперь вы говорите глупости. Как будто вы можете сделать что-то подобное!
        Они снова молчали, пока герцог не увидел огромные железные ворота на въезде в Линке.
        — Вы спите?  — спросил герцог.
        — Нет. Я молчала, потому что джентльмены не любят разговаривать в карете.
        — Кто вам сказал?
        — Мой папа,  — ответила Равелла.  — Он сказал, что большинство женщин, путешествуя, имеют скверную манеру надоедать.
        Герцог засмеялся. Последние несколько миль он думал о своих новых обязанностях. Ребенок был, по крайней мере, освежающе оригинальным.
        — Мы будем дома через несколько минут,  — сообщил он.
        — А где мы сейчас?
        У Равеллы вырвался крик восторга, когда она повернулась к окну.
        Высоко в небе плыла луна. Она освещала один из самых больших и прекрасных домов во всей Англии. Это было величественное здание, занимавшее почти четыре акра. Серый камень сохранял вечную красоту, отражаясь в огромном озере вместе с окружающими его каменными террасами.
        Равелла смотрела на дом, к которому они приближались. Все окна были приветливо освещены. Окружающая темнота казалась рамой для драгоценных сокровищ. Она смотрела, пока они переезжали мост через озеро, затем вздохнула:
        — Он слишком большой. Я боюсь.
        — Здесь никто не испугает вас,  — уверил ее герцог. Девушка повернула голову, и он понял, что Равелла рассматривает его лицо в темноте.
        — Вы не оставите меня?  — умоляюще спросила она.
        — Обещаю, здесь вам нечего бояться.
        Карета подъехала к парадной двери. В потоке света лакеи поспешили вниз по ступеням. Герцог вышел из кареты и подал руку Равелле. Пальцы девочки были холодны и слегка дрожали, когда он вел ее по ступеням в большой зал. Холл в Линке удивлял всех, кто видел его впервые. Огромная лестница, украшенная хрусталем и золотом, резной потолок, мраморный камин из Италии, драгоценные подсвечники на стенах заставляли даже известных путешественников и коллекционеров замирать от восторга.
        Но Равелла Шейн, войдя в огромный холл, смотрела только на герцога. Он впервые смог разглядеть ее в свете множества свечей. Она подняла к нему худенькое овальное лицо. Обращенные к нему большие глаза казались слишком огромными и удивительно синими. Она сняла капор в карете, и на ее непокрытой голове герцог увидел буйные волосы, уложенные в немодную прическу, небрежную после долгого путешествия, но образующую блестящий нимб вокруг ее белого лба и отражающую свет свечей.
        Он не знал, чего ожидал, но определенно ничего такого маленького, такого утонченного в своей неожиданности. Когда их глаза встретились, на лице Равеллы появилась улыбка, а на щеках заиграли ямочки.
        — О, вы совсем такой, как я думала!  — воскликнула она.

        Глава 3

        Герцог стоял перед мраморным камином в комнате, украшенной гобеленами, и задумчиво пил вино. Дворецкий и три лакея внесли подносы с холодной закуской и поставили их на столик сбоку. Им пришлось ходить несколько раз, чтобы принести огромные подносы с олениной, бараниной, ветчиной, головой свиньи с соответствующими соусами и приправами для возбуждения аппетита. Удалив лакеев мановением пальцев, дворецкий повернулся к герцогу:
        — Ваша светлость, повар приносит свои глубочайшие извинения, что не может предложить большего выбора блюд. Он ожидал, что ваша светлость будет здесь к обеду, поэтому за такое короткое время не смог приготовить холодный ужин.
        — Этого вполне достаточно,  — ответил герцог, не взглянув на заставленный блюдами стол.
        Дворецкий снова поклонился.
        — Альфонс будет благодарен за снисходительность вашей светлости.
        — Вчера я нашел еду очень вкусной и вино превосходным, Тистлуейт. Кажется, это указывает, что я должен посещать Линке чаще.
        — Мы искренне надеемся на это, ваша светлость. Мы скучаем без вашей светлости и сожалеем, что за последние несколько лет Мелкомб-Хаус имеет перед нами преимущества.
        — Уверяю вас, такие деликатесы искушают меня приехать снова.
        — Благодарю, ваша светлость. Вам потребуется что-нибудь еще?
        — Если понадобится, я позвоню. Мисс Шейн и я предпочитаем сами обслуживать себя.
        — Хорошо, ваша светлость.
        Дворецкий с достоинством удалился, а герцог вернулся к оценке вина. Вдруг дверь распахнулась, и в комнату вбежала Равелла Шейн.
        Она не могла переодеться и оставалась все в том же школьном платье из дешевого материала с дыркой на юбке, попавшей в дверцу коляски. Но в ее узелке, очевидно, была чистая пелерина, которую она аккуратно набросила на плечи и скромно закрепила на груди золотой булавкой для шарфа.
        — О, опекун,  — сказала она, подбегая,  — у меня возникла чудесная идея.
        — Вы всегда так входите в комнату?  — холодно спросил он, и тон его голоса, даже больше, чем слова, заставил ее залиться краской.
        — Простите,  — пробормотала она.
        — У меня много пороков,  — высокомерно сказал герцог,  — и много ошибок, но среди них нет плохих манер, и я сожалею, когда кто-нибудь, связанный со мной или моим именем, забывает о правилах приличия.
        Губы Равеллы задрожали, на мгновение показалось, что она заплачет. Затем, хотя она смотрела вниз в прелестном смущении, ямочки появились на ее щеках, и она быстро взглянула на герцога из-под длинных темных ресниц.
        — Пожалуйста,  — попросила она,  — можно я начну снова?
        Не дожидаясь разрешения, подбежала к двери, вышла из комнаты и закрыла за собой дверь. Возникла пауза. Рот герцога скривился.
        Дверь открыл лакей.
        — Мисс Равелла Шейн, ваша светлость.
        Медленно, высоко подняв голову, держа руки перед собой, Равелла прошла по комнате. Когда она подошла к герцогу, то присела в глубоком реверансе.
        — Ваша светлость,  — пробормотала она.
        Герцог поклонился со своим прославленным изяществом.
        — Ваш слуга, мисс Равелла.
        — Так лучше, да?  — весело спросила она.
        — Гораздо лучше,  — мрачно ответил герцог.
        — А теперь, мой пекки, могу я сказать вам о своей идее?
        — Как вы назвали меня?
        Равелла смущенно отвернулась:
        — О, простите, это само выскользнуло. Я назвала вас «пекки», немного похоже на «дедди» — папа. Так я думаю о вас. Опекун — слишком торжественно, а ваша светлость — слишком официально.
        — Тогда пусть будет пекки,  — слабо улыбнулся он.
        — Ой, спасибо. Так удобнее и больше по-домашнему.
        — Два этих слова вряд ли можно применить к нашим отношениям или к нашему окружению,  — сказал герцог.
        — Почему же? В конце концов, я думаю, это очень приятный дом. У меня прелестная комната, и вы знаете, у миссис Мохью шесть котят. Я собираюсь посмотреть на них завтра. Они еще не открывают глазки.
        — А кто такая миссис Мохью?
        Равелла удивилась:
        — Она же ваша экономка. Конечно, вы знаете ее. Она здесь уже больше двадцати лет, так она мне сказала.
        — Да, да, конечно. Боюсь, не сразу понял, о ком вы говорите. Я редко вхожу в подробности относительно домашних животных миссис Мохью.
        — Я люблю котят,  — призналась Равелла,  — хотя и не так сильно, как лошадей.
        — Вы умеете ездить верхом?  — спросил герцог.
        — Конечно! И, ох, об этом я и хотела поговорить с вами.
        — Да, конечно! Та самая идея, которая заставила вас так стремительно войти в комнату.
        — Правда! Это чудесная идея, и вы согласитесь, вы должны!
        — Я редко соглашаюсь с идеями других людей, чудесны они или нет. Но готов выслушать вас.
        — Благодарю,  — просто сказала Равелла.  — Пока я была наверху, я думала о лорде Роксхэме и об ужасных деньгах, которые заставляют людей вести себя так, как он. Видите ли, пекки, если вы согласитесь, я могла бы переодеться мальчиком и стать вашим пажом. Я знаю, это звучит смело,  — быстро проговорила она, увидев выражение его лица,  — но я уже переодевалась мальчиком раньше, когда никого не было, конечно. Когда мы с папой жили в нашем маленьком доме в Уэльсе после смерти мамы, мы были далеко ото всех. Папа покупал лошадей. Он обучал их, а потом продавал. Я помогала ему. Вы же знаете, что такое необъезженная лошадь. Поэтому, когда мы работали с ними, я надевала бриджи, и папа говорил, что я выгляжу как мальчишка. Пожалуйста, пекки, позвольте мне стать мальчиком, и тогда никто не станет беспокоиться обо мне или о моих деньгах. Пожалуйста, скажите «да»!
        Равелла затаила дыхание. Герцог, как бы размышляя, поставил пустой стакан на стол прежде, чем заговорил. Он явно забавлялся, отвечая:
        — Кроме морального аспекта такого предосудительного поведения, моя дорогая Равелла, боюсь, вы забыли, что для света вы уже — из-за завещания вашего дяди — достаточно известная молодая женщина. Скрыться теперь вам будет трудно. А мне вернуться в Лондон с хорошеньким пажом вместо богатой подопечной — вызвать слишком большую сенсацию даже для меня.
        Равелла вздохнула:
        — О господи, я забыла, что кто-нибудь может знать обо мне или предполагать увидеть меня. Но надо ли нам возвращаться в Лондон? Разве мы не можем остаться здесь?
        — На неопределенное время?
        — А почему нет? Я люблю деревню. Правда, вы можете заскучать, я думаю.
        — Боюсь, это мягко сказано. Нет, Равелла, не надо оглядываться назад. Вы должны ехать в Лондон и занять соответствующее положение в обществе. Но не будем торопиться. Линке в вашем распоряжении.
        — О, спасибо!  — воскликнула Равелла.
        В первый раз, как она вошла в комнату, девушка осмотрелась:
        — Мне кажется, это очень красивая комната.
        — Благодарю вас,  — произнес герцог с намеком на сарказм в голосе.  — Гобелены пятнадцатого века, резьба Гиббонса, а большинство картин кисти Ван Дейка.
        — Вся сложность в том,  — доверчиво сказала Равелла,  — что я ничего не знаю о таких вещах.
        — Тогда я умоляю вас не говорить так. Светские молодые леди знают все и принимают вид мудрости или близкого знакомства со всем лучшим или драгоценным.
        Равелла внезапно села на стул.
        — Это бесполезно. Вы не сможете сделать меня светской дамой с деньгами или без них.
        — Посмотрим. Но вы, наверное, голодны. Позвольте предложить вам что-нибудь поесть. Боюсь, выбор небогатый, потому что повар не ждал нас к обеду.
        — Нас?  — переспросила Равелла.
        — Конечно. Я оказался в окрестностях Милдью именно потому, что ехал навестить вас.
        — О, а я не поняла. Я думала, вы случайно оказались на дороге, а вы ехали ко мне! Какой вы добрый!
        Герцог поспешно отвернулся от поднятых к нему синих глаз.
        — Кусочек оленины?  — спросил он.  — Или рекомендую очень нежного ягненка.
        Равелла посмотрела на стол.
        — Сколько еды!  — произнесла она с благоговением.  — Для многих людей этого хватило бы на год.
        — Боюсь, я не готов к решению математических задач,  — заметил герцог.
        — Я придумала еще кое-что!
        — Надеюсь, на этот раз без переодеваний?
        — Нет, нет, и это не обо мне. Это о старом Адаме и его сыне. Это наши слуги. Адам совсем старый. Он служил папе больше тридцати лет. Он был лакеем у дедушки, потом стал слугой папы. Когда мы жили в Уэльсе, он готовил и убирал в доме. Мы не могли позволить себе много платить ему. Не знаю, как он живет теперь, хотя Бен, сын Адама, может работать на ферме или в поле, но не может получать нормальную плату, потому что у него что-то с ногой. Я часто думаю о них. Нельзя ли послать им немного денег? Я имею в виду из моих, достаточно для того, чтобы они купили коттедж и не заботились об оплате.
        Герцог, резавший мясо, ответил не сразу.
        — Мне казалось, вы решили вернуть состояние семье Роксхэма?
        — Да, конечно, когда вы позволите мне,  — сказала Равелла.  — Но может быть, если денег так много, они не будут возражать против небольшой суммы, чтобы облегчить жизнь старого Адама и избавить Бена от беспокойства. На самом деле пустяк для богатых им покажется огромной суммой. Можно так сделать?
        — Вы должны сами сказать Хоторну, что нужно сделать,  — пояснил герцог.  — Это ваше первое пожелание, Равелла. Интересно, каким будет второе.
        — Так я смогу помочь им? Пекки, вы самый добрый человек на свете!
        Герцог с ножом повернулся к оленине.
        — Я уже сообщил вам, Равелла, что у вас сложилось неправильное мнение обо мне.
        Равелла покачала головой:
        — Нет. Я иногда могу прозревать. По крайней мере, па не так говорил. Я родилась с колпачком на голове. Знаете, что это означает?
        Герцог поднял руку.
        — Самое смутное представление. Расскажите подробнее.
        — Колпачок дает мне особый дар в отношении к другим людям. Хотя должна признать, что он не очень-то помог мне в школе или с лордом Роксхэмом.
        Герцог странно посмотрел на нее.
        — Я думаю,  — сказал он,  — что выйти замуж за вашего кузена — неплохая мысль. Вы все равно должны выйти замуж, так почему не за Алистера? Он, правда, несдержан, но это еще не говорит, что он будет худшим мужем, чем любой другой.
        Равелла побледнела. Герцогу показалось, что и глаза ее стали больше, а голос задрожал, когда она очень тихо произнесла:
        — Вы дразните меня! Вы не можете думать, что я вообще хочу выходить замуж, а особенно за лорда… лорда Роксхэма.
        — Вы преувеличиваете значение этого эпизода. Возможно, Роксхэм был несколько грубоват, но он, по крайней мере, предложил замужество. Молодые женщины, спрыгивающие с деревьев среди ночи, чтобы бежать с едва знакомым джентльменом, могут считать, что им повезло, если они получают предложение о замужестве.
        — А что еще он мог предложить?  — в недоумении развела руками Равелла.
        — Вы на самом деле так невинны?  — спросил он, насмешливо улыбаясь.
        — Невинна в чем? Я не понимаю,  — ответила она с беспомощным жестом.
        Герцог сел на стул у огня.
        — Мне бы хотелось слышать ваше объяснение о некоем Джонсоне.
        — О Джонсоне? Но откуда вы знаете о нем?
        — Подобная информация попала ко мне необычным путем.
        — Конечно, я расскажу вам о нем. Это мой единственный друг в школе.
        — И вы увлечены им?
        — Ужасно,  — ответила Равелла.  — Никто не может не любить его. Он веселый, всегда готов помочь, смелый. Вы не поверите, как смело он вел себя после этого несчастного случая.
        — Ваш энтузиазм по поводу его добродетелей весьма убедителен,  — лениво протянул герцог.  — И какое же положение занимает ваш Джонсон в школе? Он учитель рисования или занимает пост, всегда привлекающий внимание юных леди, учителя верховой езды?
        Равелла тихо рассмеялась:
        — Джонсон — учитель верховой езды! О, пекки, вы не знаете, какой вы смешной! Он же прислужник. Ему только двенадцать лет, и с ним бессовестно обращается его отчим, с которым он живет. Он никогда не ест досыта, и я собирала ему кусочки от своей еды, если могла. Это трудно, потому что у мисс Примингтон глаза как у совы, но иногда удавалось. А когда он порезал руку ножом, который чистил, он заболел. А этот отвратительный отчим не послал за доктором, и мне пришлось перелезать через забор, чтобы перевязать его руку и отдать ему еду, которую мне удалось набрать в течение дня. Это все заняло довольно много времени, теперь ему лучше, но я уверена, что без меня бы он умер.
        — Так вот что за история о Джонсоне!  — зевнув, сказал герцог, вставая и отходя к боковому столу.
        Равелла наблюдала за ним с недоумением. Спустя некоторое время она спросила:
        — Пекки, вы же не имеете в виду то, что сказали о том, что я должна выйти замуж?
        — Насколько меня касается, я не буду заставлять вас делать то, чего вы не хотите.
        Равелла слегка вздохнула:
        — Вы немного напугали меня. Девушки в школе всегда говорили о мужчинах. Они обычно смеялись надо мной и говорили, что я ребенок, потому что меня не интересовала их болтовня, а половину, если говорить откровенно, я просто не понимала. Но я, конечно, не ребенок. Я не моложе их, а может, и старше.
        — Но не судите о всех мужчинах по вашему кузену Роксхэму.
        — Я постараюсь… Но если молодые люди похожи на него, я хотела бы только быть с вами, пекки.
        — Благодарю. Мой почтенный возраст дает мне преимущество в ваших глазах.
        Равелла смотрела на огонь. Через некоторое время она добавила:
        — Девушки обычно говорили о любви и интересовались, на что это похоже. Но если это то, что лорд Роксхэм делал со мной, то мне это не нравится. Я это ненавижу и даже боюсь. Вы не должны позволять кому-нибудь снова любить меня, ладно, пекки?
        Она повернулась и подошла к нему. Он посмотрел на ее руку, лежащую на его рукаве. Это была очень маленькая рука с длинными тонкими пальцами. Один палец испачкан чернилами. С руки герцог перенес внимание на ее лицо. Это было очень подвижное лицо, и каждое чувство, которое она испытывала, отражалось в больших синих глазах, как в воде отражается изменение цвета и света на небе. Некоторое время он смотрел на нее, потом почти грубо отвернулся.
        — Позвольте предложить вам съесть еще что-нибудь,  — произнес он.  — После всех сегодняшних приключений вы, должно быть, голодны.
        Дверь открылась, вошел Тистлуейт и приблизился к герцогу, кланяясь.
        — Прошу прощения, ваша светлость, но мистер Гристл очень хочет видеть вашу светлость и просил сказать, что он не отнимет много времени.
        — Гристл! В такое время?
        — Да, ваша светлость. Он чрезвычайно расстроен, что не застал вашу светлость утром. Это рыночный день в Хитчине, и он уехал раньше, чем кто-нибудь сказал ему о вашем отъезде вечером.
        — Ладно, пригласите его,  — сказал герцог,  — хотя мне непонятно, чего он хочет в такое время.
        — Кто такой мистер Гристл?  — спросила Равелла, когда дворецкий вышел.
        — Мой управляющий,  — ответил герцог.  — Утомительный человек, хотя я уверен добросовестный.
        — Мистер Гристл, ваша светлость,  — объявил Тистлуейт, и управляющий вошел.
        Это был человек средних лет, высокий, худосочный, с острыми скулами, тонкими губами и с вкрадчивым, униженным видом, в котором ощущалась какая-то фальшь.
        — Покорный слуга вашей светлости,  — сказал он.  — Очень милостиво с вашей стороны позволить мне побеспокоить вашу светлость в такое время, но я боюсь, что ваша светлость могут уехать в Лондон утром, раньше, чем у меня будет возможность объяснить одно неотложное дело.
        — Да, да, Гристл,  — нетерпеливо перебил герцог.  — Переходите к делу.
        — Это о ферме Вудхедов, ваша светлость.
        — Вудхедов? Это одна из лучших ферм в поместье, не так ли?
        — Была, ваша светлость. Но старик уже вышел из строя, а его сыновья не проявляют к этому месту того же интереса. Как сказали ваша светлость, это всегда была одна из лучших ферм, но я прошу вашу светлость принять во внимание происшедшие изменения. Я говорил с Вудхедами последние два года, я умолял его, но напрасно. Он должен уйти, ваша светлость. И так случилось, что есть человек на его место, прекрасный человек с хорошей репутацией, известный во всей округе. Он готов немедленно взять ферму… Слово только за вашей светлостью.
        — Но ведь Вудхеды обрабатывают эту землю много лет?  — спросил герцог.
        — Они заявляют, что живут здесь сто пятьдесят лет. Но если это правда, то, по моему мнению, слишком долго. Это упрямая семья, ваша светлость. Как вы знаете, ваша светлость, вы всегда оставляли подобные вопросы на меня, но они не хотят уезжать без вашего собственного приказа.
        Управляющий опустил руку в карман.
        — У меня здесь приказ о выселении, ваша светлость. Если вы согласитесь подписать его, ваша светлость, то, обещаю вам, больше не будет никаких затруднений.
        — Приказ о выселении? Не думаю, что это необходимо.
        — Я знал, что ваша светлость так скажут, но я вынужден использовать его. Только вчера старый Вудхед сказал: «Я не оставлю это место, пока не увижу собственную подпись его светлости». Очень трудный человек, ваша светлость, и, должен сказать, его время ушло.
        Герцог, казалось, колебался, потом пожал плечами:
        — Хорошо, Гристл, вам лучше знать. Положите приказ на мой стол.
        — Благодарю вас, ваша светлость. Это большая милость с вашей стороны — оказать мне доверие. Благодарю, благодарю вас.
        Управляющий разгладил лист бумаги, который он принес на стоявшем в центре комнаты столе. Но когда герцог повернулся к столу, он почувствовал, что его тянут за рукав.
        — Не верьте ему,  — прошептал голос.  — Скажите, что завтра сами поедете на ферму и посмотрите в чем дело.
        Герцог надменно улыбнулся.
        — Снова влияние вашего колпачка?  — иронично спросил он.
        Равелла стояла в стороне, а герцог подошел к столу. Он сел в кресло, похожее на трон, и взял перо.
        — Если ваша светлость поставят подпись внизу страницы…  — нетерпеливо произнес управляющий. Слишком нетерпеливо.
        Герцог макнул перо в чернильницу.
        — Внизу, вы сказали,  — повторил он и посмотрел вверх.
        В выражении лица Гристла он увидел что-то, что задержало его руку. Тонкие губы кривились в неприятной улыбке, глаза почему-то блестели. Это было не просто удовлетворение человека, доказавшего свою правоту, но что-то еще.
        Герцог положил перо.
        — Я передумал,  — сказал он.  — Я еще обдумаю, Гристл, и, возможно, найду время съездить завтра к Вудхедам.
        — Но, ваша светлость…  — На лице управляющего явно проступило уныние.  — В этом нет необходимости. Вашей светлости совсем не нужно так затруднять себя.
        — Я сам решу, насколько стоит затруднять себя, Гристл. Доброй ночи.
        — Но, ваша светлость, ваша светлость…
        Герцог встал.
        — Я сказал «доброй ночи», Гристл.
        Слова прозвучали как удар хлыста, и управляющий съежился, как побитая собака.
        — Конечно, ваша светлость… Я понимаю, ваша светлость… Благодарю, ваша светлость.
        Он вышел из комнаты. Дверь еще не закрылась за ним, как маленькая стремительная фигурка подлетела к герцогу.
        — О, пекки, пекки, вы были восхитительны! Мне показалось, что вы хотите подписать и выгнать этих бедных людей. Ему нельзя доверять, я знаю. Что-то в нем есть, в том, как он говорит, как смотрит. Я знаю, что я права. Но на какой-то момент мне показалось, что вы собираетесь послушаться его. Я боялась, что он сумеет вас обмануть.
        — Моя дорогая Равелла, вы преувеличиваете. Гристл работает у меня несколько лет, и у меня нет ни малейших оснований сомневаться в его честности. Я не подписал приказ просто потому, что не люблю, когда меня заставляют заниматься делами в такое время. Слуги здесь совершенно отбились от рук.
        Слова его были холодны, но Равелла улыбалась, глядя на него с восхищением.
        Герцог же посмотрел на часы над камином.
        — Уже почти полночь,  — сказал он.  — Вам давно пора спать. Желаю доброй ночи, Равелла.
        — Можно мне поехать утром на ферму с вами?
        — Посмотрим.
        — Нет, пообещайте, что возьмете меня,  — настаивала она.
        Герцог вздохнул:
        — Вы назойливы. Ладно, обещаю.
        — О, спасибо! И есть еще одна вещь, за которую я должна благодарить вас.
        — Пожалейте меня, умоляю. Больше всего на свете я не люблю, когда меня благодарят. Мне это надоедает.
        Он поклонился, а Равелла сделала реверанс. На миг она оставалась так. Юбка ее раскинулась, и виден был только кончик туфли. Затем она встала, наклонилась и взяла руку герцога. Он почувствовал на руке ее мягкие губы, выразившие благодарность. Раньше чем он успел заговорить, она выскользнула из комнаты.

        По сравнению с обычным временем Равелла встала поздно на следующее утро, но прошло не меньше двух часов, пока появился герцог. Когда он спускался по великолепной лестнице, безупречно одетый в лазурный сюртук, который шел ему даже больше, чем тот, что он надевал накануне, Равелла вбегала в парадную дверь.
        — О, пекки, пекки,  — воскликнула она,  — я видела…
        Она внезапно остановилась и, когда герцог спустился на последнюю ступень, присела в низком реверансе.
        — Доброе утро, Равелла.
        — Доброе утро, пекки.  — Она подпрыгнула.  — Теперь я могу сказать? О, пекки, здесь все так чудесно. Фонтаны — целых три! Я никогда не видела таких фонтанов. А озеро такое большое, что похоже на море. Там есть золотые рыбки в маленьком пруду в розовом саду. Я поймала одну, но, конечно, отпустила…
        На мгновение показалось, что герцог распрямился.
        — Я помню, мы руками ловили в озере форель, когда я был в вашем возрасте,  — сказал он.  — Это превосходит все, что можно ловить более законными способами.
        — О, покажите мне, где вы делали это, может быть, я тоже попробую. Мы с папой обычно варили форель, а однажды, когда были голодны, поймали четыре красавицы в поместье лорда Миньяна. Но мы ловили удочкой.
        — Вряд ли это полезное дополнение к образованию светской дамы,  — сказал герцог.
        — Вот еще, беспокоиться быть светской дамой. Вы не сможете сделать ее из меня, вы же знаете. Я буду делать и говорить что-нибудь, что вам не понравится, вы станете на меня сердиться, а я этого не вынесу.
        При этой мысли лицо ее стало несчастным. Герцог посмотрел на часы:
        — Я приказал подать экипаж в десять часов. Я намерен съездить на ферму Вудхедов. Но если вы считаете урок ловли форели более важным…
        — Нет, конечно нет! Эти бедные люди! Я думала о них ночью, пока не заснула. О, пекки, разве не будет чудесно для них увидеть вас?
        — Думаю, их реакция будет совершенно иной,  — усомнился герцог.  — Давайте решим с самого начала, Равелла: я не намерен быть ни сентиментальным, ни благодетелем.
        — Я думаю, вам просто надо быть справедливым,  — парировала Равелла.
        — Экипаж подан, ваша светлость,  — объявил в этот момент дворецкий.
        — Тогда давайте сразу поедем!  — закричала Равелла.  — Я уже принесла шляпку, так что не задержу вас. Так тепло, что пальто не нужно.
        Экипаж герцога был спортивным, украшенным желтым и черным. В него были запряжены три вороные лошади, вызвавшие зависть каждого наездника в прошлом году. Они были отправлены в Линке после того, как герцог заменил их гнедыми, которые были еще более восхитительны. Теперь, когда кони рванули вперед под его умелым управлением, он подумал, не сделал ли ошибку, заменив их.
        Некоторое время Равелла молчала, а потом сказала с легким вздохом:
        — Хотелось бы мне, чтобы папа видел ваших коней. Все, что у нас было,  — это тяжелые животные, которых мы обучали, пока они не начинали приносить прибыль. Иногда нам не везло: одна лошадь сломала ногу, а другая выглядела хорошо, но не показывала скорость. Мы так и не сумели обучить ее.
        — Я вижу, что некоторая сумма из вашего состояния должна быть потрачена на верховую езду. В моей конюшне полно лошадей. Уверен, что, когда меня нет, им не хватает тренировки.
        — О, пекки, я, правда, могу ездить на ваших лошадях? Это лучше всего. Это кажется как раньше. Я даже болела в этой ужасной школе из-за лошадей.
        — Видите, вот и вторая просьба, вернее, требование денег для вас,  — отметил герцог.
        — Боюсь, что так. Хотя я думала, что это подарок. Жаль будет возвращать состояние с припиской: «Миллионы Роксхэма уменьшились на один коттедж для Адама и верховую лошадь для Равеллы». Это будет довольно неожиданно, не так ли?
        Герцог внезапно откинул голову и захохотал.
        — Я ошибся в своем мнении о вас. Уверен, что вы неисправимая кокетка.
        Равелла хихикнула.
        — Мне нравится, что я заставила вас смеяться. Так вы подарите мне костюм?
        — Я этого не говорил,  — ответил он.  — Разве вас не учили в академии для юных леди мисс Примингтон, что леди не должна принимать от джентльменов в подарок одежду?
        — Это я знаю, но вы же не джентльмен, а просто опекун, самый хороший, добрый и чудесный человек на свете.
        Герцогу вдруг показалось трудным управлять лошадьми, и он нахмурился:
        — Когда я вернусь в Лондон, я поговорю с Хоторном о ваших деньгах, Равелла. Вам понадобится много вещей, и мы не будем заниматься ерундой. Конечно, вы будете пользоваться только доходом, не трогая основного капитала. Что вы будете делать, когда станете взрослой или выйдете замуж, будет полностью на вашей совести.
        — Я понимаю разницу между доходом и капиталом,  — медленно произнесла Равелла,  — и понимаю, что, если сохранить капитал, не будет иметь значения, если я немного потрачу из дохода.
        — Я рад, что вы нашли разумное решение.
        Равелла немного помолчала, потом добавила:
        — Будет чудесно помочь Адаму. А я могу послать что-нибудь Джонсону?
        — Конечно. Только если вы будете слишком великодушны, то скоро окажетесь в долгу. Платья, шляпки, всякие мелочи, которые понадобятся вам соответственно вашему положению, Равелла, стоят недешево.
        — Мне в самом деле понадобится много вещей?
        — Вы, конечно, не захотите постоянно носить платье, которое сейчас на вас надето?
        Щеки Равеллы покраснели, она посмотрела на свое платье… Следующую милю извилистой пыльной дороги она молчала, потом герцог указал ей кнутом на небольшой низкий дом, покрашенный в белый цвет и окруженный хозяйственными постройками.
        — Это ферма,  — сказал он.
        — Неудивительно, что они не хотят покидать ее,  — тихо ответила Равелла.
        Герцог свернул с дороги, направив лошадей по колее во двор фермы. Они оказались не единственными посетителями. Гристл уже был здесь, сидя верхом на толстой чалой кобыле. С ним разговаривал пожилой человек с седой головой и морщинистым лицом, с широкими плечами и мощными руками. За ним стояли два его сына, дюжие молодцы с приятными добродушными лицами.
        При появлении герцога установилось общее молчание, затем пожилой человек шагнул вперед:
        — Добрый день, ваша светлость. Для меня большая честь, что вы посетили нас, хотя мистер Гристл сказал, что ваша светлость приедет, только чтобы выгнать меня из моего дома и дома моих предков.
        — Я не давал Гристлу таких указаний,  — холодно заметил герцог.  — Я готов выслушать, Вудхед, почему вы хотите остаться.
        Управляющий тронул лошадь и подъехал к экипажу герцога.
        — Я бы не тратил слова на этого человека, ваша светлость,  — сказал он.  — Если вы просто прикажете ему, что он должен уехать в течение месяца, этого будет вполне достаточно.
        Взгляд, которым герцог одарил управляющего, поразил бы и более смелого человека.
        — Когда мне понадобится ваш совет, Гристл, я попрошу его. Итак, Вудхед, что случилось?
        — Случилось так, ваша светлость, что я не могу платить больше, чем мы уже платим. У нас был плохой год, и, хотя ферма хороша, у нас недостаточно денег, хотя я не могу сказать, что мы не сможем наскрести.
        — Я так понял, что это не вопрос ренты, а вопрос обработки земли.
        — Это ложь, ваша светлость,  — гневно сказал старик.  — Ферма работает не хуже, чем другие. Мы получили призы за наш скот только два месяца назад, а наши свиньи толще и больше, чем на любой другой ферме вашей светлости. Но сто пятьдесят фунтов — это слишком много, ваша светлость. Два раза мистер Гристл поднимал плату до ста двадцати, но в этом году он сказал, что вы хотите больше. Это невозможно, ваша светлость, в этом году это невозможно.
        Герцог посмотрел на управляющего:
        — Почему увеличена рента?
        — Этот человек просто придумывает оправдания за свое неумение.
        — Я спросил не об этом. Почему увеличена рента?
        Управляющий не смел поднять глаз.
        — Она не увеличена,  — сказал он наконец.
        — Нет, ваша светлость,  — вмешался Вудхед.  — Она не поднята на бумаге, это правда. Сто фунтов я плачу и получаю квитанцию, как было всегда. Остальное мистер Гристл называет налогом на крышу, и на него нет квитанции, как нет ее и на других фермах вашего поместья. Мы часто спрашиваем себя, знает ли ваша светлость об этих налогах.
        — Принесите квитанцию за последний год,  — приказал герцог.
        Фермер посмотрел на одного из сыновей, и тот убежал.
        — Видите ли, ваша светлость…  — начал Гристл.
        — Помолчите,  — сказал герцог ледяным тоном.
        Все молчали, пока парень не принес листок бумаги. Он отдал его отцу, а тот вручил герцогу.
        — Это квитанция на двадцать пять фунтов за квартал,  — заметил герцог.  — Это сто фунтов в год. В прошлом году, вы сказали, вы заплатили сто двадцать?
        — Да, ваша светлость. И на год раньше тоже. А перед этим десять фунтов.
        — Прекрасно,  — сказал герцог.  — В этом году ваша рента будет уменьшена на пятьдесят фунтов. Вы будете платить сто фунтов за ферму, как делали всегда, и ни одного пенни больше. Если у вас возникнут затруднения, вы обратитесь ко мне. Это понятно?
        — Ваша светлость!
        Лицо старика было красноречивее всяких слов. У Равеллы на глазах появились слезы.
        Герцог повернулся к съежившемуся управляющему:
        — Вы покинете мое поместье сегодня же. Вы не получите плату, и я не дам вам рекомендации. И если вы появитесь здесь еще, вы пожалеете об этом.
        Не говоря больше ни слова, герцог развернул экипаж и отправился обратно тем же путем, каким они приехали.
        — О, пекки!  — закричала Равелла.  — Это было замечательно! Я счастлива!
        — Все это очень хорошо,  — мрачно сказал герцог,  — но вы лишили меня управляющего. Возможно, раз вы знаете так много о подобных вещах, вы скажете мне, где я могу найти другого?
        Равелла нисколько не была смущена его насмешливым тоном.
        — Вам надо кого-нибудь местного,  — сказала она.  — Кого-нибудь, кто понимает проблемы этих людей, любит ваше поместье и хочет приносить пользу.
        — И где я найду такое чудо?  — спросил герцог.
        — Поедем и спросим викария. Священники, если они хорошие, всегда знают, что лучше для их прихожан.
        — Будь я проклят, если знаю, куда еще вы меня заведете!  — воскликнул герцог, и тон его был одновременно и забавляющимся, и раздраженным.  — Это более чем достаточно: за последние десять лет я впервые посещаю собственного викария.

        Глава 4

        Преподобный Теодозиус Холлидей был и ученым, и джентльменом. Его не заставляли служить в церкви, как обычно бывает с младшими сыновьями. Его отец был достаточно состоятельным человеком и хотел купить Теодозиусу патент для службы в гвардии. Однако после двух лет, проведенных в Оксфорде, где он заслужил репутацию выдающегося теолога, Теодозиус Холлидей решил посвятиться в сан, так как он был убежден, что святая церковь предоставит ему больше времени для чтения ученых трудов, чем любая другая карьера.
        Были моменты, когда семья надеялась, что он станет епископом, но их иллюзии быстро развеялись, потому что Теодозиус, женившись на женщине, имевшей и голову, и деньги, предпочел жить в отдаленном деревенском приходе, где стремления его паствы не противоречили его собственным абстрактным интересам.
        Когда он был молод, семья постоянно требовала от него проявления талантов. Когда женился, жена заставляла его получать осязаемую пользу от его учения, и трактаты, хотя и скучные, были, главным образом, ее достижением. Но миссис Холлидей умерла на пятидесятом году жизни. Когда прошло первое чувство утраты, Теодозиус, говоря метафорически, задрал ноги на камин, отказался от неравной борьбы за подтверждение своего ума и пристрастился к безудержному чтению, как пьяница к винному погребу.
        Однако он не был настолько не от мира сего, чтобы репутация его патрона и скандалы, касающиеся герцога, не проникали в его убежище. Когда горничная благоговейным писком объявила о прибытии его светлости и Равеллы, викарий поднялся с кресла, в котором читал. При виде герцога удивление на его лице сменилось суровостью.
        Хотя герцог редко снисходил до объяснения своих поступков, в этот раз по причинам, которых не мог объяснить даже себе, он сказал:
        — Мисс Шейн — моя подопечная, викарий. По неожиданным обстоятельствам она остановилась в Линке прошлым вечером. По ее настоянию мы приехали просить вашей помощи.
        Викарий удивился.
        — Моей помощи, ваша светлость?  — спросил он. Наконец, объяснение дошло до него, и он добавил: — Боюсь, ваша светлость не знает, но моя жена умерла пять лет назад.
        — Я не знал об этом. Примите мои искренние соболезнования.
        Викарий склонил голову:
        — Благодарю, ваша светлость.
        — Но ваше предположение ошибочно,  — продолжал герцог.  — Мы здесь не из-за мисс Шейн лично, которая, хотя мне это кажется удивительным, находит мою защиту вполне достойной.
        Тон герцога был язвительным: его раздражало, что викарий подозревает зло там, где в данный момент его нет. Его тон заставил бы задрожать более слабого человека, но преподобный Теодозиус, в отличие от большинства людей, сталкивающихся с герцогом, его не боялся.
        — Мисс Шейн,  — сказал он спокойно, твердо встречая взгляд герцога,  — конечно, лучший судья в этом вопросе.
        — Несомненно,  — насмешливо улыбнулся герцог.
        Равелла переводила глаза от одного к другому, видя, что между ними происходит сражение, но не понимая причины. Она лишь чувствовала, что этот обмен колкостями создает атмосферу вражды. Она инстинктивно бросилась напролом.
        — О, пекки,  — сказала она,  — можно я сама скажу викарию, зачем мы приехали?  — не дожидаясь разрешения, она нетерпеливо повернулась к старшему: — Понимаете, сэр, мой опекун только что узнал, каким подлым способом мистер Гристл, его управляющий, грабил арендаторов. Желая навести порядок, его светлость выгнал этого ужасного Гристла. Но теперь ему очень нужен новый управляющий.
        — Уволил Гристла?  — воскликнул викарий.  — Честное слово, это удивительно!
        — Это было удивительно,  — улыбнулась Равелла.  — Но мы, я имею в виду моего опекуна, подумали, что вы знаете всех в приходе и, возможно, предложите кого-нибудь, чтобы занять это место.
        Викарий перевел взгляд с ясного лица Равеллы на герцога:
        — Вы действительно уволили Гристла, ваша светлость? Я много слышал о нем и знал, что его не любят, но посоветовать вам…  — Викарий потер лоб.  — Одну минуту, ваша светлость, у меня появилась мысль. Позвольте мне представить вам моего сына Адриана. Он живет здесь со мной. К сожалению, вынужден сказать, что он не желает учиться и его образование приводит меня к глубокому разочарованию. Но он увлечен сельским хозяйством и знает о здешних обитателях гораздо больше меня. Это от него я узнал об отвратительном поведении Гристла.
        — Здесь ли ваш сын?  — спросил герцог.
        — Я уверен, он в саду. Хотя мы можем позволить себе держать садовника, Адриан сказал, что любит копать. Если вы позволите, я позову его.
        Викарий подошел к французскому окну, открытому прямо в сад. Громким, хорошо поставленным голосом он позвал сына, и они услышали ответ.
        Равелла взглянула на герцога и улыбнулась. Он встретил ее взгляд, но выражение скуки на его лице не изменилось… Он указал на стул у камина:
        — Нас не пригласили сесть, но думаю, наш хозяин хотел бы, чтобы вы присели.
        — Думаю, он забыл о манерах, потому что удивился, увидев вас,  — прошептала она.
        Герцог не ответил, потому что в этот момент викарий вошел через окно. Его сопровождал сын, поспешно надевавший сюртук, который он, очевидно, снял, пока копал.
        Адриан Холлидей был высоким, хорошо сложенным человеком. Он не обладал тонкими чертами отца, но загорелое лицо было приятным, а глаза смотрели ясно и честно. Видно было, что он удивился и смутился, увидев, кто ожидает его, но воспитание позволило ему вполне прилично приветствовать герцога и Равеллу.
        — Ваш отец сказал, что вы хорошо знаете мое поместье,  — обратился к нему герцог.  — Не можете ли вы рекомендовать кого-нибудь на место управляющего?
        Глаза молодого человека широко раскрылись от удивления.
        — Вам удалось избавиться от Гристла, ваша светлость? Если так, это лучшая новость, которую я слышал. Этот человек мошенник и вор, и, если бы вы позволили ему продолжать, он разорил бы не только ваших арендаторов, но и разрушил бы репутацию вашей светлости.
        — Думаю, она достаточно разрушена,  — с сарказмом заметил герцог.
        Адриан вспыхнул, но не отвел взгляда.
        — Люди в Линке служат добросовестно вашей семье целые столетия, ваша светлость. Они нелегко меняются и не всегда верят всему, что им говорят.
        — Вы успокоили меня,  — улыбнулся герцог.  — И мне будут благодарны за увольнение Гристла. Но в то же время кто-то должен управлять поместьем.
        — Конечно, ваша светлость. И вы хотите кого-то, кто не будет от имени вашей светлости тянуть последний фартинг с работающего человека, а не того, кто не испытывает жалости или понимания к тем, кто в силу непредвиденных обстоятельств вынужден брать в долг?
        — Вы не можете просить меня, мистер Холлидей, чтобы я превратил поместье в благотворительное учреждение.
        — В этом нет необходимости, ваша светлость.  — Тон Адриана был теплым.  — Линке — лучшее поместье во всей Англии, но им плохо управляли последние пять лет. Деньги получали у ваших арендаторов так, что иногда люди работали целый год без всякой пользы для себя и ничего нельзя было сделать, чтобы помочь им. Крыши текут, амбары рушатся, камины не чинятся. Рабочий, ваша светлость, стоит своей оплаты.
        Викарий вмешался, говоря успокаивающе и почти тревожно, как будто внезапно вспомнил, что его собственное положение может подвергаться неприятности из-за слов сына.
        — Довольно, Адриан. Заботы его светлости нас не касаются.  — Он повернулся к герцогу: — Вы должны извинить моего сына, ваша светлость. Он очень любит нашу землю. Фактически это его единственный интерес. Я хотел, чтобы он окончил Оксфорд, как и я, но он не хочет. Он предпочитает находить друзей среди фермеров и от них получает эти революционные идеи. Надеюсь, ваша светлость извините его.
        Герцог ничего не ответил, и викарий повернулся к сыну:
        — Если ты не готов извиниться перед их светлостью, тебе лучше вернуться к своим занятиям.
        — Хорошо, папа.
        Казалось, глаза Адриана погасли. Он снова выглядел застенчивым, таким же был и поклон в сторону герцога. Он повернулся к окну, через которое вошел в комнату. Равелла потянула герцога за руку, желая привлечь его внимание.
        Он посмотрел на нее. Она встала на цыпочки и что-то зашептала. Герцог посмотрел вслед уходящему человеку.
        — Подождите минуту, Холлидей.
        Адриан Холлидей повернулся. Его широкие плечи четко вырисовывались на фоне света. С некоторым размышлением герцог взял понюшку табаку. Захлопнув крышку табакерки, он сказал:
        — У моей подопечной появилась мысль, которая, думаю, вас заинтересует.  — Он посмотрел на Равеллу, стоящую рядом с ним: — Предлагаю вам повторить то предложение, которое вы только что сделали.
        Равелла посмотрела на него, в глазах заплясали искорки. Она повернулась к Адриану:
        — Я сказала опекуну: «Вот ваш управляющий».
        Молодой человек удивился:
        — Я? Вы имеете в виду, что я могу быть вашим управляющим, ваша светлость?
        — Почему же нет, если это привлекает вас?  — ответил герцог.  — Моя подопечная была орудием увольнения Гристла. Было бы только справедливо, чтобы человек, заменивший его, нашелся бы по ее выбору.
        Адриан Холлидей посмотрел на Равеллу, как бы впервые увидев ее. Она улыбалась, глаза блестели от восторга. На миг его откровенные голубые глаза опустились, но с усилием он расправил плечи и твердо сказал:
        — Если вы доверите мне такое положение, ваша светлость, я вас не подведу.
        — Тогда решено. Можете принимать управление немедленно.
        — Это очень милостиво, ваша светлость,  — вмешался викарий.  — Я не ожидал чего-либо подобного, когда просил позволения представить вам сына.
        — Не благодарите меня,  — сказал герцог.  — Вашей благодарности заслуживает мисс Шейн.
        Он снова увидел на лице викария сомнение и подозрение.
        — Будем надеяться,  — любезно добавил его светлость, повернувшись к двери,  — что ваш сын понравится моей подопечной.
        Равелла, поднявшись из реверанса, удивилась, что викарий смотрел так холодно, но улыбка его сына успокоила ее.
        Спустя почти две недели Равелла, катаясь верхом по полям, увидела Адриана Холлидея, обнаружившего дыру в изгороди. Копыта ее лошади почти не производили шума, и она подъехала к нему раньше, чем он услышал. Адриан быстро повернулся, снимая шляпу.
        — Вы выглядите ужасно занятым,  — сказала она.
        — Я и занят. Почти каждый забор в поместье требует починки. Я же вам уже говорил, что очень много надо сделать.
        — А вам нравится это делать!  — поддразнила она.
        Адриан засмеялся:
        — Вы правы. Это не работа, а удовольствие. Мне почти стыдно получать за это плату.
        — Вы же настаивали, что работник стоит своей оплаты,  — парировала Равелла.
        — Ей-богу, за вами всегда остается последнее слово. Я уже отказался от попыток соперничать с вами.
        — Это хорошо,  — сказала Равелла.  — Перестаньте возиться с этим глупым старым забором и поедемте кататься со мной. Я хочу поехать туда, где мы были в прошлое воскресенье, но не могу вспомнить, как туда добраться.
        Адриан надел шляпу и взял поводья своей пасущейся рядом лошади.
        — Я не должен ехать,  — мрачно отчеканил он.
        — Но ведь вы хотите, да?
        — Думаю, да,  — ответил он, садясь в седло.
        Адриан Холлидей и Равелла привыкли кататься вместе практически каждый день. Адриан сделал эти поездки возможными, потому что нашел костюм сестры, который она оставила дома, выйдя замуж и уехав жить на север.
        Каждый день она каталась по огромным полям поместья герцога или забиралась с Адрианом в леса, лежавшие за домом.
        Теперь, когда они скакали бок о бок и ветер обдувал их лица, Равелла вздохнула от удовольствия.
        — Я поехала на Старлайте,  — сказала она.  — Думаю, это лучшая лошадь в конюшне.
        — Его светлость разбирается в лошадях,  — ответил Адриан, и Равелла заметила, как всегда, когда он говорил о герцоге, его тон был принужденным и официальным, как будто ему требовалось усилие, чтобы произнести это имя.
        — Я бы хотела, чтобы пекки вернулся и покатался на своих лошадях,  — сказала Равелла задумчиво, и в глазах появилось выражение счастья, хотя мгновение назад они были тусклыми.
        — Вы ничего не слышали о его светлости?  — спросил Адриан.
        Равелла покачала головой.
        — Прошло уже одиннадцать дней, как он уехал в Лондон. Он обещал… обещал, что вернется через неделю.
        Она вспомнила, как прощалась с герцогом в день его отъезда.
        На нем был серый сюртук, украшенный сапфировыми пуговицами, бриджи того же цвета, а блестящие сапоги демонстрировали все достоинства его длинных ног.
        Равелла, забыв обо всем, бросилась к нему и схватила его руку двумя руками.
        — О, пекки,  — воскликнула она страстно,  — я не хочу, чтобы вы покидали меня!
        Он брезгливо отвел ее руки и слегка отряхнул рукав, как будто она его испачкала, прежде чем ответить:
        — Как я объяснил вам, Равелла, я должен обедать с его величеством во дворце Карлтон сегодня. Это приглашение, которое немногие могли бы игнорировать.
        — Я знаю, что вы должны ехать,  — сказала Равелла.  — Но возвращайтесь скорее, ладно?
        — Осмелюсь сказать, что вы увидите меня раньше, чем ожидаете,  — равнодушно ответил герцог.
        — Но когда?  — спросила Равелла.  — Завтра или послезавтра?
        Герцог пожал плечами:
        — Сожалею, но не имею представления.
        — Но вы должны сказать мне, когда вернетесь, чтобы я могла ждать,  — настаивала она.  — Дни будут казаться слишком долгими, пока я не смогу считать часы до встречи с вами.
        — Это прелестная речь, Равелла,  — сказал герцог, направляясь к двери.
        Он взял шляпу у дворецкого, перчатки с серебряного подноса и стоял у двери, глядя на легкий экипаж. Четыре лошади в упряжке помахивали головами в нетерпении отправиться в путь.
        — Прощайте, Равелла.
        Герцог поклонился, и Равелла сделала реверанс. Но при этом она закричала:
        — Скажите мне, когда вы вернетесь! Пожалуйста, пожалуйста, пекки.
        Он, не отвечая, спускался по ступеням, она последовала за ним, с отчаянием глядя на его отвернувшееся лицо.
        — Через неделю?  — отчаянно спросила она.  — Пообещайте, что через неделю.
        Только подойдя к дверце кареты, он ответил:
        — Если вам так хочется через неделю.
        Она помахала ему, но он не ответил. Она могла видеть только карету и слуг, одетых в бордовое с серебром, сквозь слезы, застилавшие ее глаза.
        В конце недели, хотя она и считала дни, он не приехал, и теперь, почти задыхаясь, повторила:
        — Он обещал, обещал!
        Адриан задержал свою лошадь.
        — Послушайте, Равелла, я хочу поговорить с вами.
        Она заставила себя улыбнуться.
        — Слушаю вас.
        Равелла ждала, но Адриан, казалось, растерял слова. Они были на пригорке, несколько ниже располагалось Линке, его башни вырисовывались на фоне голубого неба. Озеро было синим, как платье Мадонны, изображенной на картине, висящей над украшенным золотом и слоновой костью алтарем в церкви. Равелла ходила туда, чтобы молиться за герцога.
        Дни Равеллы в Линке были насыщенны, однако иногда она думала, что они совершенно пусты, потому что с ней не было герцога. Ее чемодан привезли из Милдью, и она ходила по дому в поношенных школьных платьях, выглядя удивительно неуместно среди всего богатства и великолепия. Однако казалось, что слуги и старый библиотекарь радовались ее присутствию.
        Она не имела представления, какой юной и живой выглядела, как самое ее присутствие и звук ее шагов оживляли пустые комнаты и делали дом не музеем прошлого, а домом настоящего.
        — Так красиво!  — сказала Равелла Адриану, глядя вниз на Линке. Летняя жара сделала его как бы плавающим в тумане, плодом воображения, поэмой в сером камне.
        Ее слова нарушили молчание, и Адриан, казалось, очнулся от мечтаний. Он посмотрел на Равеллу, потом на Линке, потом снова на нее.
        — Как жалко,  — внезапно сказал он,  — что человек, которому это все принадлежит, не ценит эту красоту.
        — Герцог?  — спросила Равелла.
        — Герцог,  — кисло повторил Адриан.
        — У него большой дом в Лондоне, друзья, обязанности. Как он может быть здесь все время?
        — Он почти не бывает здесь,  — сказал Адриан,  — а когда бывает, то с веселыми беспутными друзьями, которые играют и танцуют всю ночь напролет и слишком устают, чтобы утром отправиться верхом. Посмотрите на этих лошадей, вы знаете, какие это прекрасные животные, но месяц за месяцем они вручены лишь заботам грумов.
        Равелла помолчала.
        — Возможно лучше, когда опекун приезжает сюда, не критиковать его, а принять более приветливо.
        — Мы приветливо встретили герцога?  — Адриан рассмеялся как злой шутке.  — Да я один-единственный раз разговаривал с ним тогда у нас дома. Герцог не имеет желания знакомиться с нами или с кем бы то ни было в графстве. Вокруг живут прекрасные люди, правда, прекрасные. Кузен моего отца лорд Килбрейс и его семья живут в двадцати милях отсюда, но их никогда не приглашали в Линке, впрочем, они бы не поехали, если бы и пригласили.
        — Почему?  — резко спросила Равелла.
        — Я не могу объяснить, Равелла.
        Адриан закусил губу, зная, что и так сказал слишком много.
        — Это абсурд! Конечно, вы можете объяснить. Что сделал мой опекун, что вы говорите о нем в таком тоне? Это уже не в первый раз, Адриан. Мы уже ссорились по этому поводу. И не только вы. Ваш отец, миссис Мохью, старый мистер Банкс, библиотекарь — все намекают на что-то. Теперь вы. Вы должны объясниться, Адриан.
        Адриан толкнул лошадь и повернулся лицом к Равелле.
        Ее глаза более яркие чем обычно горели гневом, рот был плотно сжат. Солнце освещало ее лицо, она была прекрасна, столь прекрасна, что сердце Адриана сжалось при взгляде на нее. Она едва узнала его голос, когда он сказал:
        — Равелла, вы выйдете за меня?
        Она на миг замерла, потом побледнела, а глаза ее потемнели.
        — Почему вы спрашиваете меня об этом?
        Ее жалобный тон, казалось, придал ему сил. Он взял ее руку.
        — Потому что я люблю вас, Равелла, и потому что хочу увести вас… от этого.
        Жестом он указал на Линке.
        — Увести меня оттуда?  — повторила она, а потом, словно буря чувств прорвала плотину, добавила: — О, Адриан, как вы могли все испортить! Я думала, мы друзья, я доверяла вам. Я никогда не думала, что вы можете быть таким ужасным, таким жестоким — любить меня.
        Адриан был в замешательстве.
        — Но, Равелла, я не жесток. Я бы не просил вас так быстро, я бы подождал, но мне невыносимо думать, что вы в Линке.
        — Я не понимаю,  — сказала Равелла.  — Я только знаю, что вы все разрушили. Вы мне очень нравитесь, но замужество… Я никогда не выйду замуж, никогда, клянусь!
        — Но, Равелла, вы должны. Не смотрите так. Это неразумно. Разве вы не понимаете, что должны выйти за меня, и поскорее? Вы не можете оставаться во власти этого человека.
        — Какого человека?  — Равелла вырвала свою руку.  — Вы имеете в виду моего опекуна? Почему вы говорите о нем так? Он мой опекун, и после моего отца я люблю его больше всех в этом мире. Он добр ко мне, он заботится обо мне, и я счастлива с ним.
        — Но, Равелла, вы не понимаете,  — произнес Адриан несчастным голосом.
        Равелла выпрямилась.
        — Действительно, не понимаю.
        — Вы не можете видеть, потому что не понимаете, но вы должны выйти замуж за меня или за кого-нибудь другого и побыстрей. Я буду добр с вами, Равелла, я буду заботиться о вас и защищать вас. Вы будете в безопасности.
        — В безопасности от чего?  — спросила Равелла.  — Адриан, почему вы говорите загадками, которых я не понимаю? Кроме того, я не хочу выходить замуж ни за вас, ни за кого-нибудь еще. Я ненавижу молодых людей. Я думала, вы не такой, вы похожи на брата, которого у меня никогда не было.
        — Если бы я был вашим братом,  — резко сказал Адриан, забыв о сдержанности,  — я бы сразу забрал вас оттуда.
        — И вы думаете, я бы пошла? Вы думаете, вы или любой другой человек может заставить меня покинуть опекуна?
        — Вы сошли с ума. Если вы останетесь, вы навсегда погубите себя.
        — Если кто-нибудь и сошел с ума, думаю, это вы. Очевидно, вы ненавидите моего опекуна, хотя он дал вам положение, которое вам нравится. Никто не мог быть добрее и великодушнее к вам, однако вы оскорбляете его. Не думаю, что это достойно джентльмена.
        Адриан поднял руку к разгоряченному лбу. Все это было очень трудно для него.
        — Я не могу заставить вас понять,  — в отчаянии сказал он.  — Герцог не тот человек, который может быть опекуном молодой невинной девушки.
        — Почему?  — яростно спросила Равелла, и Адриан, не сумев сдержать свой нрав, ответил правдиво:
        — Потому что он плохой, злой и ни одна порядочная женщина не может ему доверять. Я не просто повторяю сплетни прислуги, я говорю о том, что знаю. Я видел, как он привозил сюда женщин вашего класса — леди, и знаю, что случалось с ними, когда они возвращались в общество. Они были отвергнуты и погублены. И это же случится с вами. Вы думаете, кто-нибудь поверит в вашу историю о подопечной, когда вы живете здесь без компаньонки! Вы так молоды, не знаете света и не понимаете, что люди уже говорят о вас.
        Адриан перевел дух. Он был почти так же бледен, как Равелла, глаза его сверкали.
        Они смотрели друг на друга. Адриан часто дышал, Равелла же, казалось, почти не дышала. Наконец, с трудом разжимая губы, она прошептала:
        — Продолжайте! Вы что-то еще хотите сказать?
        — Только то, что я женюсь на вас завтра, Равелла, если вы согласитесь. Я сделаю вас счастливой, клянусь вам. Мне жаль, что я рассердился, но простая мысль о том, что о вас сплетничают, что вас осуждают и пачкают из-за такого дьявола, как герцог, делает меня сумасшедшим. Вы должны простить меня, что я так много наговорил. Выходите за меня, Равелла, выходите, и все будет хорошо.
        — Я бы не вышла за вас, если бы вы были последним человеком на земле,  — медленно сказала Равелла.  — Я не выйду ни за кого, я сказала вам. А что до защиты, то меня защитит мой опекун.
        Ее злой голос вызвал злобу и у Адриана.
        — Прекрасный опекун,  — насмешливо сказал он,  — который забыл о вашем существовании! Вы говорите, он обещал вернуться через неделю? Если он вернется через шесть месяцев, я удивлюсь. Но и тогда он сделает это по другим причинам, а не из-за того, что нужен вам. Он забыл вас! Посмотрите правде в глаза, Равелла!
        Лицо Равеллы побледнело еще сильнее. Внезапно она подняла тонкий хлыст, который держала в руке, и ударила Адриана по лицу.
        — Вы лжец!  — закричала она.  — Лжец!
        В голосе ее звучал страх и обличение. Потом, прежде чем Адриан сумел заговорить, прежде чем он понял, что случилось, Равелла повернула лошадь, пришпорила ее и помчалась к Линке как сумасшедшая.

        Глава 5

        Герцог развлекался. В огромном обеденном зале дома Мелкомбов более тридцати гостей сидели за обеденным столом. За стулом каждого гостя стоял лакей в бордовой с серебром ливрее. Стол был украшен золотыми подсвечниками, золотыми блюдами и, казалось, отражал свет золотых драпировок, покрывающих стены и окна. Ослепительный блеск свечей соперничал с великолепием стола.
        Музыканты, скрытые за резным экраном, исполняли тихую музыку. Огромные букеты тепличных цветов стояли в каждом углу комнаты. Туберозы украшали место каждого гостя. Их экзотический аромат, аромат страсти, смешивался с запахом тонких французских духов, пропитавших носовые платки и волосы гостей.
        Два чернокожих пажа стояли по обеим сторонам кресла герцога, их украшенные перьями тюрбаны казались яркими пятнами, а лица были бесстрастны.
        Дамы не отличались высоким происхождением и воспитанием, но они искусно скрывали эти недостатки своей привлекательностью. Здесь не было женщины, не обладавшей особым очарованием, иначе они не получили бы приглашения на вечер.
        Большинство из них были танцовщицами из оперного театра, и грация, с которой они поворачивали голову, и аристократизм их жестов могли сравниться только с красотой их глаз, губ и волос.
        Справа от герцога сидела Лотти. Ее личико в форме сердечка с темными таинственными глазами и яркими алыми губами могло бы послужить моделью для русского художника.
        Лотти исполняла ведущие партии в балете, но именно герцог два года назад представил ее наиболее важной публике. Она купалась в славе благодаря вниманию герцога.
        Когда Лотти надоела герцогу, ей легко было найти других покровителей, но, к несчастью, она не могла забыть Мелкомба и не переставала сожалеть, что не смогла удержать его. Хотя он и не был первым мужчиной в ее жизни, временами она боялась, что он станет последним, имеющим для нее значение. В нем было что-то, что делало остальных поклонников незначительными. Впервые в жизни сердце управляло ее головой, и она знала, что готова на любые жертвы и отдала бы все, что имела, за один только взгляд герцога.
        Ее покровителем теперь стал пожилой пэр, владевший поместьем на севере, которое в данный момент потребовало его внимания. Сердце Лотти затрепетало, когда она получила от герцога приглашение на обед. Последние несколько дней она обходила всех модных гадалок. Она потратила немалые суммы, чтобы призвать удачу, и в сердце ее теплилась надежда, что герцог снова захочет ее и восстановит себя как ее покровитель.
        Она хорошо знала, что соперница, новенькая в труппе, сидит напротив нее. Лотти не удивилась, увидев ее на обеде, потому что знала, что герцог, ценитель красоты, не сможет не заметить привлекательность Ориэль. Она только не думала, что обе они окажутся рядом с герцогом: она справа, Ориэль слева.
        Ориэль была миниатюрной и напоминала птичку. Она еще не знала тех способов приманивания, которые характерны для всех девушек балета. Красота ее была несколько необычной: ее гладкая кожа цвета магнолии и глаза, похожие на миндалины, указывали на отдаленных китайских предков. Ее тело было таким хрупким и легким, что, когда она двигалась, казалось, она танцует.
        Несколько джентльменов уже добивались благосклонности Ориэль, но она еще не решилась на выбор. Лотти, наблюдая за ней, знала, что стоит герцогу поманить пальцем, как выбор будет сделан. Лотти старалась всячески привлечь внимание герцога, но, хотя он смеялся ее шуткам, глаза его не отрывались от белых плеч Ориэль.
        Девушка тоже понимала это и придвинулась ближе к герцогу, наклонившись так, что низкий корсаж оливково-зеленого платья позволял видеть все очарование ее кожи.
        Однако лицо герцога выражало только ленивое равнодушие. Спокойствие на его конце стола контрастировало с тем, что происходило на другом. Богатый выбор вин разрумянил щеки и развязал языки. Голоса звучали громче, визгливее, все чаще раздавался громкий смех.
        Хотя Лотти пила немного, вино начало действовать и на нее. Сердце побеждало разумную и осторожную голову. Она наклонилась вперед, подперев подбородок сложенными пальцами.
        — Вы не изменились,  — нежно сказала она.
        — Нет?
        — Вы все еще выглядите как бог, скучающий, слушая молитвы верующих, а вы наблюдаете жизнь из ложи.
        Герцог улыбнулся:
        — Мой друг Шелли писал:

        Жизнь может измениться, но не может улететь,
        Надежда может пропасть, но не может умереть.
        Правда может быть скрыта, но не может сгореть.
        Любовь может пройти, но возвращается.

        Лотти глубоко вздохнула.
        — Любовь проходит, но возвращается,  — повторила она.  — Вы хоть иногда думаете обо мне?
        Герцог пригубил вина.
        — Моя дорогая Лотти, что за вопрос? Разве иначе вы были бы здесь?
        — Это не то, что я имею в виду, и вы хорошо это знаете. Я стала старше и много узнала за эти последние два года. Но не напрасно ли говорить вам, что я стала намного привлекательнее, чем была, когда вы впервые увидели меня?
        Герцог поднял стакан вина и отпил из него.
        — Ни минуты не сомневаюсь, Лотти.
        — Тогда?..
        Это был вопрос. Слов было не нужно. Герцог посмотрел в глаза Лотти с расширенными зрачками, бросил взгляд на ее раскрытые губы, чтобы понять, о чем она спрашивает. Она, затаив дыхание, в напряжении ждала его ответа, как бы в том прелестном движении, которое приводило в восторг зрителей Ковент-Гардена каждый вечер.
        Но прежде чем герцог успел ответить, внимание его отвлекла суматоха на другом конце стола. Лорд Руперт Давенпорт поднял сидевшую рядом с ним леди на стол. Застарелый игрок со склонностью заключать пари по любому поводу, он уговаривал сидевшего напротив джентльмена поставить сто гиней, что девушка станцует на столе, не перевернув стаканы с вином.
        Лорд Руперт освободил место на столе. Ваза с персиками опрокинулась, и оранжерейные фрукты покатились среди ваз и тарелок. Хрустальные бокалы, украшенные монограммами, были поставлены в центре стола. Избранница лорда Руперта, прелестная итальянка, рожденная в Сохо, вскрикнула, когда чашка севрского сервиза упала на пол и разбилась.
        — Это слишком трудно! Я не смогу!  — закричала она.
        Но лорд Руперт, удерживая ее на столе, доказывал:
        — Клянусь, сможешь! Если ты выиграешь сто гиней, которые я на тебя поставил, я куплю тебе самое красивое кольцо, которое ты захочешь.
        — Но мое платье. Оно слишком длинно!
        — Так сними его,  — заревел лорд Руперт и бросился снимать с нее платье, несмотря на ее визгливые протесты.
        Наконец, хихикая с показной скромностью, она подняла платье выше колен и поставила ногу на перевернутый стакан. Лорд Руперт закричал, чтобы музыканты играли громче.
        Лотти раздраженно прикусила нижнюю губу. Она видела подобные штучки слишком часто, чтобы проявить к ним интерес. Голые или одетые, трезвые или пьяные, на каждой вечеринке танцовщицы водружались на стол. К ее огорчению, герцог наблюдал за девушкой, и она знала, что не стоит отвлекать его в такой момент.
        Но когда музыканты по указанию лорда Руперта заиграли громче, дверь в конце зала открылась и лакей громогласно объявил:
        — Мисс Равелла Шейн, ваша светлость.
        Это было так неожиданно, а голос лакея, возможно от застенчивости, так громок, что все обернулись. В дверях стояла Равелла. На ней был длинный темный плащ, закрывавший ее платье, она сняла капор с головы и держала его за ленточки. Ее волосы были откинуты назад и лежали беспорядочными локонами. Стоя там, она казалась очень маленькой, но при этом с ее приходом в комнате возникло что-то живое и светлое, чего не было раньше. Казалось, внезапно в комнату пробился луч солнца, и свет свечей и блеск золота потускнел и обесцветился.
        На секунду голоса и смех стихли, молчание нарушалось только тихими нежными звуками скрипки. В этой тишине прозвучал чистый голос Равеллы:
        — О, пекки, я вынуждена была приехать!
        Она как бы не замечала людей вокруг, женщин в их декольтированных платьях, блистающих украшениями, мужчин, развалившихся в креслах, лакеев, стоящих рядами. Она видела только человека, неподвижно сидевшего во главе стола в кресле с высокой спинкой, как будто зачарованного.
        Равелла через всю комнату побежала к нему.
        — О, пекки, вы обещали приехать через неделю, вы обещали. Я подумала, что вы, может быть, заболели, и приехала. Я ехала на дилижансе. Приехала бы раньше, но нас задержали. Вы не сердитесь, что я приехала?
        Она смотрела ему в лицо, отчаянно нуждаясь в поддержке, а потом как будто впервые заметила любопытные лица вокруг. Она отвела глаза от герцога и посмотрела на гостей. Слабая краска бросилась ей в лицо, а в глазах мелькнуло понимание.
        — О, у вас праздник,  — пробормотала она.  — Простите… Наверное, мне не надо было приезжать!
        Герцог поднялся.
        — Вы ехали несколько часов. Наверное, вы голодны, Равелла.
        Она снова посмотрела на него. Казалось, самый звук его голоса успокаивал. Щеки ее снова зарумянились.
        — Я в самом деле ничего не ела с завтрака, и теперь, мне кажется, могу съесть быка.
        Герцог повернулся к стоявшему рядом дворецкому.
        — Обед для мисс Шейн,  — коротко сказал он,  — и поставьте ее стул рядом со мной.
        Стул для Равеллы поставили справа от герцога, что очень рассердило Лотти. Герцог, повернувшись к гостям, сказал тоном приказа:
        — Позвольте представить мою подопечную мисс Равеллу Шейн.
        Большинство джентльменов встали. Несколько человек тоже попытались, но упали обратно на стулья.
        Равелла сделала реверанс и подошла к стулу, принесенному для нее. Когда она сняла плащ, под ним оказалось простое платье из дешевого полосатого материала. Оно выцвело от частых стирок и было маловато, потому что она носила его уже два года.
        Но Равелла не думала о своей внешности. Ее глаза расширились от удивления при виде разряженных женщин.
        — Как красиво!  — сказала она герцогу.  — Эта леди собирается танцевать? Хотелось бы мне посмотреть!
        Но почему-то мысль о танцах на столе увяла в самом начале и потеряла свою привлекательность, и даже лорд Руперт не протестовал, когда танцовщица, все еще хихикая, сползла на свое место.
        Равелле быстро принесли еду, и она стала жадно есть. Утолив первый голод, девушка поняла, что женщина справа смотрит на нее. Она с улыбкой посмотрела на Лотти:
        — Вы уже закончили. Я, надеюсь, не помешала, приехав так поздно.
        На кончике языка Лотти так и вертелись слова, что помешала, но она сказала себе, что герцог не может серьезно интересоваться этой плохо одетой школьницей.
        Внешность Равеллы обсуждалась за столом. Если герцог и замечал бросаемые искоса взгляды и легкий шепот, показывающие общее любопытство, он, казалось, не обращал на них внимания. Он откинулся на спинку стула и наблюдал, как ест Равелла, очевидно не собираясь разговаривать с ней.
        У Равеллы же было много что сказать. Она рассказывала ему и Лотти о странных людях в дилижансе и о том, что они приехали бы раньше, но им пришлось пересесть в другой дилижанс около Сент-Албанса, и это задержало их почти на три часа, потому что колесо нельзя было починить.
        — Большинство людей захватили с собой еду,  — сказала она,  — но у меня не было денег. Вы знаете, я взяла взаймы у Кейт.
        — А кто такая Кейт?  — спросил герцог.
        — Это горничная, прислуживающая мне в Линке. И забавно, пекки, она одна из шестнадцати детей в семье. К счастью, она получила плату накануне вечером и потому смогла дать мне денег. Если бы я попросила денег у миссис Мохью, она бы постаралась помешать мне уехать, поэтому я никому, кроме Кейт, не сказала, что собираюсь делать. Я пошла в Виллидж-Кросс, Кейт сказала, что дилижанс там берет пассажиров.
        Равелла помолчала, посмотрела на герцога и засмеялась:
        — Боюсь, мои платья снова оказались в узелке. Я, кажется, никогда не смогу ездить с чемоданом.
        — По-моему, вы выбираете самый неудобный способ путешествий,  — холодно сказал герцог.
        На щеках Равеллы появились ямочки.
        — Был один случай в этом путешествии, но вас не было, чтобы спасти меня.
        На другом конце стола послышался взрыв смеха и визг одной из женщин. Ее сосед обнял ее и пытался поцеловать. С почти искренним отвращением она оттолкнула его. Хотя ее руки были слабыми, он потерял равновесие и с шумом упал под стол.
        Глаза Равеллы округлились от удивления.
        — Он заболел?  — спросила она.
        Кажется, герцог вдруг вспомнил о своих обязанностях.
        — Если вы закончили, Равелла, будьте добры подняться наверх и подождать там. Я поговорю с вами позже.
        Равелла встала. На лице ее отразилась тревога, которую она почувствовала из-за резкости его тона.
        — Вы не сердитесь на меня?  — спросила она.
        Герцог повернулся к лакею:
        — Проводите мисс Шейн в будуар и попросите экономку сделать все, что она попросит.
        — Хорошо, ваша светлость.
        — Но, пекки…  — пролепетала Равелла.
        Герцог поклонился ей, она сделала реверанс. Затем послушно пошла к двери.
        Будуар был прелестной комнатой, выходящей окнами в сад, но Равелла не заметила очарования обстановки. Она ходила взад и вперед по мягкому ковру взволнованно, пока миссис Пим, экономка, пожилая женщина с седыми волосами и чопорно сжатым ртом, не подошла к дверям.
        — Вам что-нибудь нужно, мисс?  — спросила она, и голос ее, несмотря на уважительный тон, сумел выразить неодобрение.
        — Нет, благодарю,  — ответила Равелла, но передумала.  — Я бы хотела умыться и причесаться.
        — Пойдемте со мной, мисс.
        Спина миссис Пим, прямая как палка, была весьма красноречива. Равелла шла за ней, чувствуя себя школьницей.
        Спальня, куда привела ее миссис Пим, была так красива, что даже после великолепия Линке Равелла не могла скрыть восторга и изумления. Кровать, отделанная серебром, покоилась на спинах двух больших лебедей, вылепленных так искусно, что каждое перышко казалось настоящим. Ниша, в которой она помещалась, была завешена легким белым шелком. Занавеси на окнах были бледно-голубые, шелковые, а еще за ними помещались занавеси из вышитого муслина. Серебряная софа, украшенная лебедями и обтянутая бледно-голубым шелком в тон занавесям, стояла у камина. Огромное зеркало в серебряной раме занимало почти всю стену и отражало письменный прибор из слоновой кости, ларец для драгоценностей и еще один побольше для шалей и светло-голубой ковер.
        — Это самая красивая комната, какую я видела!  — воскликнула Равелла.
        Миссис Пим налила кувшин горячей воды и подала кусок ароматного мыла. Пока она стояла с махровым полотенцем из мягкого дамаскина, женщина немного смягчилась.
        — Вы устали, мисс?  — спросила она.
        — Не очень,  — ответила Равелла.  — Но я немного беспокоюсь. Возможно, мне не надо было приезжать. Мой опекун рассердился на меня.
        — А откуда вы приехали, мисс? Это далеко отсюда?
        — Из Линке. Я жила там после того, как убежала из школы.  — Она вздохнула.  — О господи, я, кажется, все время убегаю отовсюду. Но на самом деле я прибежала сюда, а не осталась в Линке не потому, что мне там не нравится. Это прекрасное место, я люблю его. Но герцог обещал, что вернется через неделю. Я ждала и ждала, а когда он не приехал и через две недели, я подумала, что он забыл обо мне.
        У миссис Пим сквозь зубы вырвался странный звук.
        — Так это вы молодая леди, получившая состояние?
        — Это я,  — улыбнулась Равелла.
        — О боже, мисс! Слуга его светлости сказал мне об этом, но я не думала, что вы та богатая наследница, о которой он говорил.
        Равелла засмеялась:
        — Это из-за моего платья и несчастного маленького узелка, который я принесла с собой. Я отдала его лакею у двери, но не знаю, что он с ним сделал.
        — Я прослежу, чтобы он был на месте, мисс.
        — Буду рада,  — сказала Равелла,  — потому что хотя вещи в нем изношенные, но это все, что у меня есть. Я надеюсь, что теперь, когда я приехала в Лондон, мой опекун позволит мне купить несколько красивых вещей. Он говорил об этом, когда был в Линке, но… может быть, он не позволит мне остаться.
        — Ну, я не могу об этом говорить,  — бодро заметила миссис Пим.  — Возможно, его светлость снимет вам дом и найдет женщину. Здесь расческа и щетка, если хотите.
        Равелла расчесывала волосы, пока они не заблестели, и встала из-за туалетного столика.
        — Лучше я вернусь в будуар. Его светлость сказал, чтобы я ждала его там.
        — Хорошо, мисс. Я буду рядом, если понадоблюсь вам.
        — Спасибо, но не беспокойтесь обо мне, если вы заняты.
        — Нет никакого беспокойства, мисс,  — ответила миссис Пим, сжав губы с очевидным неодобрением, которого Равелла не могла понять.
        Она почти вошла в будуар, когда увидела медленно поднимающуюся по лестнице большую черную собаку. Это была собака герцога, Гектор, которая больше всего не любила шумных вечеринок. Когда они проходили в доме, она удалялась в свою корзину в спальне герцога.
        Любовь Равеллы к лошадям можно было сравнить только с ее любовью к собакам. Она сразу подбежала к Гектору и дружелюбно заговорила с ним, что понимает каждая собака. Когда она вернулась в будуар, Гектор сопровождал ее. Она села с ним на коврик, чувствуя себя гораздо уютнее и спокойнее в его присутствии.
        Герцог поднялся наверх почти через три часа. Когда он поднялся по лестнице, он увидел ожидавшую миссис Пим со сложенными поверх черного фартука руками и сжатыми губами. Она ничего не сказала ему, и он открыл дверь будуара. Свечи почти догорели, и ему показалось, что комната пуста, но потом он увидел Равеллу, крепко спящую на коврике. Она обнимала Гектора, положив голову на его тело. Собака не сделала попытки встать, когда вошел хозяин, хотя глаза ее следили за герцогом, а хвост стучал по полу.
        Герцог остановился и посмотрел на Равеллу. Она выглядела совсем юной, почти ребенком. Длинные темные ресницы опустились на щеки.
        Несколько секунд он смотрел на нее, потом повернулся и вышел в коридор.
        — Вы приготовили комнату для мисс Шейн?  — спросил он экономку.
        Миссис Пим присела.
        — Лебединая комната, ваша светлость.
        — Мисс Шейн устала. Ей надо немедленно лечь.
        — Хорошо, ваша светлость.
        Герцог повернулся, но миссис Пим сказала:
        — Я заглядывала в будуар, ваша светлость, и видела, что юная леди уснула. Должна я разбудить ее или вызвать лакеев отнести ее в постель?
        После минутного колебания герцог вернулся в будуар. Он наклонился и поднял Равеллу на руки. Она, не открывая глаз, положила голову ему на плечо, прижавшись с доверчивой невинностью усталого ребенка.
        — Я думала, вы забыли про меня,  — пробормотала она и снова заснула.
        Герцог нес ее по коридору. Миссис Пим открыла дверь в лебединую комнату. Кровать была приготовлена ко сну, на простынях и наволочках вышиты инициалы, края украшены богатым кружевом.
        Герцог заботливо положил Равеллу на кровать и обнаружил, что она крепко держит его за лацканы сюртука. Он бережно отцепил ее пальцы.
        — Уложите мисс Шейн в постель,  — резко сказал он миссис Пим,  — и проведите ночь в соседней комнате, оставив дверь открытой.
        — Я, ваша светлость?
        — Да, вы. Мисс Шейн будет под вашей защитой сегодня, миссис Пим. Вы понимаете?
        — Да, ваша светлость. Понимаю.
        Реверанс миссис Пим был более уважителен, чем обычно. Герцог, не взглянув больше на Равеллу, вышел из комнаты. Уходя, он слышал, как повернулся ключ в замке.

        Глава 6

        В двенадцать часов следующего дня в желтой гостиной дома Мелкомба чопорно сидели четыре человека. Вдовствующая герцогиня Ларгс, бабушка герцога по материнской линии, понаблюдав, как сэр Джордж ходит, шаркая ногами из угла в угол, резко сказала:
        — Позвони, Джордж.
        Сэр Джордж, краснолицый человек с раздражающей привычкой повторять слова, откашлялся и повторил:
        — Позвонить? Зачем?
        — Делай, что говорят, и поймешь,  — недовольно оборвала его старая леди, и он послушно поднялся и потянул за шнурок, украшенный кисточкой.
        Дверь немедленно открыл лакей.
        — Если его светлость еще не вернулся,  — велела ему герцогиня,  — скажите дворецкому открыть бутылку мадеры.
        — Слушаюсь, ваша светлость,  — поклонился лакей и исчез.
        Леди Элинор слабо возразила:
        — Но, бабушка, вы знаете, доктор сказал, что вы должны отказаться от крепких напитков.
        — Чепуха! Этот человек просто глуп. Кроме того, алкоголь — противоядие при нервных раздражениях, а Джордж явно нервничает сегодня.
        — Неудивительно,  — вздохнула леди Элинор.  — Я сама чувствую себя как в тумане после того, как Джордж передал мне то, что он слышал в клубе.
        Дверь внезапно распахнулась, и в комнату вошел еще один человек, высокий, худой, с мертвенно-бледным лицом. Его темная одежда висела мешком. Лицо выражало уныние и скорбь.
        — Артур!
        Леди Элинор бросилась к нему.
        — Я так и думал, что найду вас здесь,  — мрачно сказал лорд Навер.
        — Мы не знали, что ты в Лондоне!  — воскликнула леди Элинор.
        — Приехал ночью. Отправился на Брук, узнал, что случилось. Мне сказали, что вы здесь, и я приехал.
        — Это поддержит нас,  — одобрительно сказал сэр Джордж.  — Я рад, что ты приехал.
        Вдовствующая герцогиня протянула ему руку для поцелуя.
        — Ну, Артур, ты похож на смерть больше, чем обычно. Меня это не удивляет, раз ты живешь в этом поместье в Суффолке круглый год. Шарлотта с тобой?
        — Шарлотта не смогла поехать,  — ответил лорд Навер в своей обычной манере, неторопливо экономя слова.  — Думал заехать к вам днем, бабушка, и передать ее послание.
        — Что с ней на сей раз?
        — Ничего, ничего!  — ответил лорд Навер.  — Лондон ей не очень интересен, и все в нем чрезвычайно дорого.
        — Деньги, деньги! Только о них вы и думаете! И, насколько я знаю, у вас их достаточно.
        — Ошибаетесь, бабушка! Наступили трудные времена. Фермеры не платят, а крупное поместье многого требует.
        — Мой дорогой Артур. Если бы ты был пророком тьмы, я бы ждала последнего часа. Когда я была молодой, мы славно проводили время с деньгами или без них. Если Шарлотте нравится жить в Суффолке год за годом, это ее дело. Но когда бы я была в ее возрасте, я нашла бы мужчину получше.
        Лорд Навер закашлялся и стал выглядеть, если это возможно, еще более жалким. Острый язык и откровенность герцогини были для него источником постоянного смущения, впрочем, как и для других родственников.
        — Видели Себастьяна?  — спросил он, чтобы переменить тему.
        — Нет,  — ответил сэр Джордж.  — Он куда-то сбежал, хотя, видит Бог, очень странно узнать, что он рано уехал. Как эти щеголи могут оставаться в постели все утро,  — это больше, чем я могу вообразить, но с королем, подающим дьявольски скверный пример, чего еще можно ждать?
        — А теперь, Джордж, ты не называешь Себастьяна щеголем, да?  — вмешалась герцогиня.
        — Тут, бабушка, нужны другие слова, но не в вашем присутствии.
        — Тогда и не нужно пытаться,  — возразила герцогиня.  — В свое время я слышала слова намного хуже, чем ты можешь представить, и пользовалась ими сама. Но есть два понятия, которые никак не относятся к Себастьяну. Это щеголь и бездельник. Я всегда буду утверждать это. И должна сказать тебе, что иногда, когда я смотрю на так называемый домашний рай других моих внуков, я думаю, что он прав, выбрав ту жизнь, которую ведет.
        — В самом деле, бабушка,  — сказала леди Элинор, вставая в знак протеста,  — вы не должны говорить такие вещи, особенно тогда, когда мы пришли серьезно поговорить с Себастьяном.
        — Напоминаю, что я не сказала, что одобряю все его проделки, но он больше мужчина, чем я могу сказать о многих из тех, кого вижу шествующими в брюках.
        Ее острый взгляд на мгновение задержался на долговязой фигуре лорда Навера и на круглом животе сэра Джорджа.
        В этот момент дверь открылась, и показался герцог со слабой улыбкой удивления на губах. Элегантно одетый, с тщательно завязанным галстуком, с лорнетом, поднесенным к глазам, он, осмотрев всех с полным самообладанием, медленно прошел вперед.
        — Действительно приятный сюрприз,  — сказал он.  — Бабушка, как давно вы не навещали меня. Джордж, Артур. Мне уж приходила странная мысль, что вы не хотите видеть меня. Как я ошибся! Твой слуга, Элинор. Ты прекрасно выглядишь.
        Сэр Джордж прочистил горло.
        — Себастьян,  — начал он увещевающим тоном.
        Подняв руку, герцог остановил его:
        — Минуту, Джордж. Позволь мне выразить сожаление, что бабушке не было оказано достаточно гостеприимства. Мне сказали, что вам принесли мадеру, мадам, но я послал дворецкого за бутылкой марочного вина, которую держу для особых случаев. А вот и она,  — добавил герцог, потому что дверь открылась и вошли два лакея с подносами, уставленными бокалами, и дворецкий, несущий вино в графине.  — Позвольте, мадам,  — сказал герцог, наливая полный бокал и с поклоном подавая его герцогине.
        — О, не так много,  — запротестовала леди Элинор.  — Бабушка, позвольте мне дать вам другой бокал. Вы же знаете, вам нельзя так много вина.
        — Дорогая моя Элинор,  — сказал герцог.  — Ты склонна волноваться из-за пустяков. Эта мадера, обещаю, не причинит бабушке никакого вреда. Ты должна понять, дорогая сестра, что жизнь надо принимать более философски.
        Лакей предложил вина леди Элинор, но она отказалась, а сэр Джордж взял полный стакан и, отпив из него, с одобрением облизал губы. Лорд Навер отказался.
        — Ты не пьешь, Артур,  — отметил герцог.  — Что же предложить тебе?
        — Никогда не пью днем,  — ответил лорд Навер.  — Я позволяю себе немного вина за обедом.
        — И Шарлотта тоже я уверена,  — добавила герцогиня.  — Такая экономия, Артур, не поможет тебе, когда ты умрешь от ревматизма из-за холода в твоем замке, а главное, свои деньги ты все равно не унесешь с собой.
        — Я пекусь о здоровье, а не об экономии,  — возразил лорд Навер.  — Вино злая штука, возбуждает коварные страсти.
        Вдовствующая герцогиня захихикала:
        — Ох, ох! Но страсти могут возникать и без вина, не так ли, Себастьян?
        Герцог улыбнулся ей, но раньше, чем он успел заговорить, вмешался сэр Джордж.
        — Давайте перейдем к делу,  — сказал он.  — Себастьян, мы приехали к тебе по чрезвычайно серьезной причине.
        — Вот как!  — воскликнул герцог.  — Разочарован. Я-то думал, это дружеский визит.
        — Ты не думал ничего подобного,  — возразил сэр Джордж, багровея.  — Ты знаешь не хуже меня, почему мы здесь.
        — Не имею ни малейшего представления.
        — Не обманывай нас, мальчик,  — пожурила герцогиня.  — Мы пришли насчет девочки, и ты об этом знаешь.
        — Это относится к моей подопечной, Равелле Шейн?
        — Конечно,  — подтвердил сэр Джордж.  — Остальные твои женщины нас не интересуют.
        — О, Себастьян, как ты мог так поступить! Это позор для всех нас,  — со слезами воскликнула леди Элинор.
        — Как поступить?  — спросил герцог.  — Клянусь, я в недоумении.
        — Довольно дурачиться,  — прервал его сэр Джордж.  — Скажи, девушка в твоем доме?
        — Настолько я знаю, Равелла в доме,  — ответил герцог.
        — Насколько ты знаешь!  — фыркнул Джордж.  — Ты чертовски хорошо знаешь, что она здесь и была здесь прошлой ночью, присутствуя на одной из твоих вечеринок, которые отвратительны для каждого порядочного человека, слышавшего о них.
        — Не думаю, что это такое плохое развлечение,  — мягко произнес герцог.  — Еда была хорошей, а музыканты — лучшие в городе.
        — Я говорю не о еде и музыкантах, а о компании. Полагаю, ты не захочешь говорить о них?
        — Я поговорю о них, если хочешь, Джордж. У меня где-то есть список гостей, и, если ты внимательно прочтешь его, ты не увидишь там имени Равеллы.
        — Но она там была!
        — Без приглашения.
        — О, Себастьян, как ты мог позволить ей приехать!  — воскликнула леди Элинор.  — Ребенок ее возраста с такими ужасными женщинами. Она погибла, совершенно погибла!
        — Не преувеличивай, Элинор,  — резко сказала герцогиня.  — Один-другой обед не повредит девушке, если она порядочная. Думаю, Себастьян говорит правду, что не приглашал ее. Мне сказали, что она приехала в конце обеда, прибыв из Линке на дилижансе. Это правда, Себастьян?
        — Как обычно, бабушка, ваши подозрения справедливы. Равелла, как вы и сказали, приехала на дилижансе из Линке.
        — Но почему ты оставил ее здесь?  — спросила леди Элинор.
        — А что я должен был делать? Отправить ее обратно в одиннадцать часов ночи? Послать ее в Линке на дилижансе?
        — Конечно нет,  — согласилась леди Элинор.  — Но что-то ты должен был сделать.
        — Я накормил ее и отправил спать.
        — Одну, без компаньонки!  — воскликнул лорд Навер.
        — Если это принесет тебе утешение, Артур, миссис Пим, моя экономка, весьма почтенная женщина, провела ночь в комнате рядом с открытой дверью. Она также заперла дверь в коридор, я слышал собственными ушами.
        — Прекрасно, но люди вряд ли этому поверят,  — заметил сэр Джордж.  — Не с твоей репутацией, Себастьян.
        — Боюсь, меня не слишком беспокоит, поверят ли мне.
        — А правда,  — спросила леди Элинор почти шепотом,  — что во время обеда девушка танцевала на столе, а лакеи принесли огромное серебряное блюдо, в котором спряталась другая женщина, голая?
        — Элинор, твое воображение или воображение твоих друзей превосходит мои возможности.
        — Тогда это неправда?  — заколебалась леди Элинор.
        — Каким разочарованием будет для тебя, если я скажу, что эти сплетни беспочвенны. Нет, Элинор, зерно правды есть в твоем рассказе.
        — Себастьян!  — в ужасе воскликнула леди Элинор и, прижав платок к глазам, упала на стул.
        — Как муж Элинор и твой родственник,  — важно, напыщенно произнес сэр Джордж,  — я заявляю, что тебе должно быть стыдно, Себастьян.
        — Ну, если ему и стыдно, что толку?  — спросила вдовствующая герцогиня.  — Дело в том, Себастьян, что девочка не может жить в Мелкомб-Хаус. Это ясно.
        — А почему нет?
        — Ну, мальчик, у тебя есть мужество, ты борец, и я люблю тебя за это. Но сейчас ты должен сложить оружие и вести себя как разумный человек. Кто-то должен присматривать за ребенком Эми. Вопрос в том кто.
        — Я готов взять ее в мой дом,  — заявил громогласно сэр Джордж.  — Я по-отечески позабочусь о ней и буду любить как собственного ребенка.
        — Если ты возьмешь ее, бери без единого пенни из ее состояния,  — предложил герцог.
        Будь это возможно, сэр Джордж побагровел бы еще больше.
        — Я пойду в суд,  — сказал он.  — Как несовершеннолетняя она имеет право тратить доходы от капитала, пока не достигнет возраста.
        — Если ты начнешь дело, я буду защищать ее,  — холодно сказал герцог.
        Сэр Джордж шагнул было вперед, но вмешалась герцогиня:
        — Не спеши, Джордж. Себастьян — опекун ребенка, и его право сказать, кто будет присматривать за ней. Если ты не хочешь, чтобы ее забрали Джордж и Элинор, то кого ты предлагаешь?
        Лорд Навер тоном, лишенным всякого энтузиазма, сказал раньше, чем герцог успел ответить:
        — Место для девочки в замке Навер при условии разумной суммы на ее содержание.
        — Что ты называешь разумной суммой?  — спросил герцог.
        — Не знаю,  — ответил лорд Навер.  — Она ведь богата?
        — Да, она богата,  — сказал герцог с сарказмом,  — отсюда и ваш интерес к этой бедной и, конечно, невинной сироте, мои дорогие Артур и Джордж.
        — Если ты, Себастьян, подразумеваешь…  — сердито начал сэр Джордж.
        — Я ничего не подразумеваю. Я констатирую факты. Равелла Шейн является моей подопечной шесть месяцев. И только после того, как она получила состояние Роксхэма, вас стало беспокоить ее положение.
        — Ловко он вас,  — хихикнула вдовствующая герцогиня.  — Как я уже сказала раньше, ты боец, мальчик. Но этого недостаточно. Я не скромница, но ребенок должен быть воспитан достойно. Я бы взяла ее к себе, но в моем доме больше нет места для женщин, как ты знаешь, Себастьян. Я никогда не могла их выносить.
        — Нет никого, кому бы я доверил Равеллу с большей готовностью, чем вам, бабушка,  — любезно ответил герцог.  — Но, как вы сказали, в вашем доме нет места. Довольно странно. Равелла…
        Он внезапно остановился.
        — У меня появилась мысль,  — сказал он.  — Следует посоветоваться с Равеллой. Может быть, вы выскажете свои предложения ей?
        — Конечно, пусть она выбирает,  — сказала леди Элинор.
        Она со значением посмотрела на мужа. Тот кивнул. Герцог позвонил.
        — Попросите мисс Равеллу оказать нам любезность и спуститься к нам.
        — Слушаюсь, ваша светлость.
        Все неловко молчали. Герцог, взяв графин, налил еще бокал герцогине.
        — Я знаю, что не должна принимать его,  — сказала старая леди,  — но, черт возьми, мне всегда нравилось делать то, чего я не должна. Вино — единственное, что мне теперь осталось.
        Герцог ответил ей взглядом, полным понимания. В юности герцогиня была необыкновенно красива. Ее считали легкомысленной и отчаянно смелой. После ее замужества говорили, что герцог, обожавший супругу, плясал под ее дудку. Она ничего не боялась и часто сожалела о былых днях.
        Возраст не изменил дух герцогини. Всегда ярко одетая и накрашенная, она оставалась не только важной фигурой в свете, но и в обществе. К полному восторгу герцогини, ее постоянно изображали на плакатах и в карикатурах, и она находила, что быть эксцентричной в восемьдесят почти так же волнующе, как быть красавицей в двадцать. Всегда одетая в белое, с белым чепцом, который не снимала даже за столом, она появлялась в сопровождении чернокожего пажа в фантастической зеленой ливрее и шапке, украшенной драгоценностями, с большим плюмажем из алых перьев.
        В течение полувека ее приемы были местом встреч выдающихся людей. С ее традициями восемнадцатого века, полным равнодушием к мнению как отдельных лиц, так и общества, неиссякаемым чувством юмора и неудержимым языком вдовствующая герцогиня стала символом британского общества. Над ней смеялись, но ее любили как высшие, так и низшие слои. Естественно, герцог стал ее любимым внуком. Они во многом были похожи и оба не выносили обмана.
        Теперь, когда герцог наполнил бокал сэра Джорджа и уговаривал лорда Навера передумать, он знал, что глаза герцогини поблескивали, потому что, как и он, она понимала, что остальные нетерпеливо ждут, когда откроется дверь. И когда она открылась, все повернулись одновременно.
        Одетая в то же выцветшее бедное платье, в котором была накануне вечером, с синим поясом, гармонировавшим с голубизной ее глаз, Равелла быстро вбежала в комнату, и лицо ее осветилось, едва она увидела герцога.
        — Доброе утро, пекки,  — сказала она радостно.  — Вы уехали ужасно рано утром. Мне стыдно, что я спала так долго, а когда спросила вас — вы уехали.
        Герцог посмотрел на нее, и она тут же вспомнила о манерах.
        — О боже!  — пролепетала она и присела в реверансе, сильно покраснев.
        Герцог подошел к ней и взял за руку:
        — Равелла, я хочу представить вас моей бабушке, вдовствующей герцогине Ларгс. Бабушка, это Равелла.
        Герцогиня протянула руку, унизанную кольцами.
        — Ты так же хороша, как и твоя мать, дитя, я помню ее, когда она была в твоем возрасте.
        — О, правда, мадам?  — нетерпеливо произнесла Равелла.  — Я надеюсь, вы расскажете мне о ней.
        — Расскажу,  — пообещала герцогиня.
        — А это моя сестра,  — сказал герцог, повертывая Равеллу к леди Элинор.
        Равелла присела. Леди Элинор протянула к ней руки и поцеловала.
        — О, бедное, бедное дитя!  — сказала она сдавленным голосом, при этом слезы выступили у нее на глазах.
        Равелла выглядела несколько удивленной, но подчинилась объятиям леди Элинор. Затем герцог представил сэра Джорджа и лорда Навера. Равелла протянула каждому руку и скромно присела. Леди Элинор оставила влажные следы на ее щеках, и она раздумывала, будет ли невежливо вытереть их, когда герцог сказал:
        — Равелла, я хочу, чтобы вы внимательно выслушали. Моя сестра и оба моих зятя приехали сюда, потому что они чувствуют, что не в ваших интересах оставаться под моим присмотром. Они хотят предложить вам свою защиту, стать опекунами вместо меня. Я предложил, чтобы вы сами сделали выбор. Моя сестра Элинор — очаровательная женщина. Мой зять, я уверен, добрый человек. У них есть дом в Суррее, не лишенный привлекательности, и есть собственные дети, которые могли бы составить вам компанию.
        Однако, если вас не заинтересует их предложение, есть еще одна сестра, Шарлотта, но она послала вместо себя своего мужа, лорда Навера, которого вы видите. У них замок в Суффолке. Место довольно мрачное, хотя там довольно много достопримечательностей, которые многих интересуют. Таково положение, Равелла. Вы можете выбирать из этих двух предложений.
        Пока герцог говорил, Равелла смотрела на него, не отрываясь.
        — Но… я не понимаю,  — сказала она с несчастным видом.  — Вы хотите, чтобы я пошла к этим людям?
        — Я этого не сказал,  — ответил герцог.  — Наоборот, они сообщили мне, что считают правильным и приличным, чтобы вы оставили меня сразу.
        — Но, пекки, вы же не хотите, чтобы я оставила вас?  — настаивала Равелла и раньше, чем герцог успел ответить, добавила: — Нет, я вижу, вы не хотите. Тогда мне очень легко ответить. Я остаюсь здесь с вами. О, пекки, как вы напугали меня! Я думала, вы хотите, чтобы я уехала.
        Поверх ее головы герцог посмотрел на лица родственников.
        — Думаю, мисс Шейн сделала свой выбор.
        — Но это невыносимо,  — сердито сказал сэр Джордж.  — Ребенок не понимает.
        — Чего я не понимаю?  — удивилась Равелла.
        — Вашего положения здесь.  — Сэр Джордж брызгал слюной.  — Вы не можете оставаться одни в доме с… с этим человеком.
        — Почему?  — спросила Равелла вызывающе.
        Сэр Джордж, казалось, утратил дар речи.
        — Ну, Джордж,  — подсказал герцог,  — почему бы не сказать ей?
        — Ну, мальчик, шутки шутками,  — сказала герцогиня,  — но ты знаешь, что у девушки должна быть компаньонка.
        — Я никогда не говорил, что не должна, и, поскольку знаю, что Равелле нужна компаньонка, постарался ее обеспечить.
        У сэра Джорджа и лорда Навера отвисли челюсти.
        — Постарался обеспечить? Почему же, черт побери, ты не сказал это сразу?  — воскликнул сэр Джордж.
        — А вы не спрашивали. Вы были так заняты, объясняя мне ваши старания, что не побеспокоились спросить о моих.
        Он помолчал, скучающе глядя на родственников.
        — Если бы здесь не было бабушки, я не стал бы утруждать себя объяснениями. Но могу сказать, что я поехал в Челси навестить леди хорошего происхождения, безупречного характера, которая, думаю, вы все признаете, сможет выполнять обязанности компаньонки для моей подопечной совершенно достойно. Я обратился к моей сестре Гарриэт.
        Леди Элинор ахнула:
        — Гарриэт! Мы… мы забыли о Гарриэт.
        — Думаю, да,  — очень вежливо согласился герцог.

        Глава 7

        Лорд Навер и сэр Джордж уехали несколько раздраженными. Сэр Джордж предупредил герцога, что он пожалеет о предпринятых шагах. Вдовствующая герцогиня отказалась от предложения внука проводить ее, так как хотела поговорить с Равеллой.
        — Хорошо, мадам, но умоляю вас осторожно выбирать темы. Моя подопечная до сих пор вела очень замкнутую жизнь.
        Старая женщина проницательно посмотрела на него. Она видела больше, чем можно было предположить.
        — Ты выиграл сражение, мальчик,  — сказала она.  — Хотелось бы знать, что еще привлекает тебя, кроме радости победы.
        — Вы слишком любопытны, бабушка. Оставляю вас поболтать с Равеллой о прежних днях. Но не рисуйте их слишком привлекательными, чтобы ее не огорчило собственное положение сейчас.
        Равелла посмеивалась.
        — Вы знаете, что это неправда, пекки,  — сказала она.  — Вы знаете, что я не буду огорчаться, пока я с вами.
        Герцогиня быстро посмотрела на каждого из них, но воздержалась от комментариев, указав на стул рядом со своим креслом.
        — Подойди и сядь, дитя, и мы поговорим о твоей маме.
        Герцог оставил их одних и пошел через двери за библиотекой, которые вели в другое крыло дома, занимаемое Хью Карлионом. В отличие от остального дома комнаты Хью были обставлены очень просто, без всякой роскоши. В его комнате был большой письменный стол, всегда заваленный счетами и письмами герцога. Во всю длину одной стены стоял книжный шкаф, а над камином в раме висел портрет лорда Веллингтона, написанный за несколько лет до Ватерлоо. Кресла у камина были обтянуты простой кожей, и герцог часто говорил, что это место напоминает ему казарму более чем что-либо еще.
        Когда вошел герцог, он встал из-за стола.
        — Доброе утро, Себастьян,  — сказал он.  — Я рад, что ты пришел. Я хотел поговорить с тобой.
        — Я подумал об этом и дал тебе время приготовиться к лекции. Ты, и правда, хочешь прочитать ее мне?
        Капитан Карлион провел рукой по волосам, взлохматив их. В этот момент он выглядел совсем мальчишкой.
        — Я не знаю, что тебе сказать, Себастьян. Ты, кажется, стараешься устроить скандал.
        Герцог засмеялся:
        — Не тревожься, мой дорогой. Ты квохчешь надо мной, как курица, по ошибке высидевшая утенка. Не беспокойся, умоляю.
        — Как я могу не беспокоиться? Весь Лондон будет обсуждать это уже утром. Надо что-то делать!
        Герцог улыбнулся и уселся в одно из кожаных кресел.
        — Я успокою тебя, сказав, что кое-что сделано. Если тебе интересно, могу сообщить, что Элинор, Джордж, Артур и бабушка посетили меня сегодня утром в праведном гневе по поводу последнего из моих ужасных деяний.
        — Я не сомневался, что такая депутация появится, но ты сказал, что сделал что-то для устройства мисс Шейн. Она поедет к леди Элинор?
        — Определенно нет. Я сказал тебе, что Джордж заберет ее состояние только через мой труп. То же относится и к Артуру. Он был еще больше мрачным ханжой, чем обычно. Но глаза его заблестели, едва он подумал, что замок получит деньги, уплаченные за ее содержание там.
        — Раз ты отказал им, герцогиня Хесс возьмет ее, полагаю?
        Герцог покачал головой:
        — Нет, моя подопечная останется со мной в Мелкомб-Хаус.
        Хью Карлион уставился на него:
        — Но это невозможно! Ты сам знаешь!
        — Мой дорогой Хью,  — устало заметил герцог.  — Ты живешь со мной уже семь лет. Неужели ты еще не знаешь, что слово «невозможно» не входит в мой словарь?
        — Тогда как…
        — Ночью я просмотрел список моих родственников и обнаружил, что испытываю неприязнь к каждому из них. Но я вспомнил, что одну из них я не видел долгие годы. Я навестил ее сегодня утром и нашел неожиданно очаровательной и полностью подходящей для меня. Моя сестра Гарриэт приедет сюда сегодня днем.
        — Леди Гарриэт!
        Хью Карлион выкрикнул ее имя так странно, что герцог посмотрел на него.
        — Да, Гарриэт,  — повторил он.  — Я почти забыл о ее существовании, но она лучше, чем я о ней помнил. Я нашел ее, Хью, в грязном маленьком домике в Челси. Ты, конечно, знаешь, что она овдовела?
        — Да, я слышал, что сэр Гифорд умер.
        — Перед смертью он растратил до единого пенни свое состояние и состояние Гарриэт. Сестра живет со своей свекровью, старой каргой, которая делает ее жизнь невыносимой. Во всяком случае, Гарриэт не притворялась, что не обрадовалась моему предложению приехать сюда и стать компаньонкой Равеллы. Я узнал, что она часто думала обратиться ко мне, но боялась, так как семья красноречиво описала не только мои злодеяния, но и полное равнодушие к чему-нибудь, кроме собственных интересов.
        Герцог говорил, как бы забавляясь, но когда он посмотрел на Хью, то заметил, что тот не улыбается. На лице его застыло выражение мрачного предчувствия.
        — Что случилось, Хью?
        — Если твоя сестра приедет, чтобы вести дом,  — сказал Карлион после некоторой паузы чуть сдавленным голосом,  — моя служба будет тебе не нужна. Я хочу уйти сразу, Себастьян.
        Герцог вскочил.
        — О Юпитер, какая чушь лезет тебе в голову! Гарриэт приезжает сюда вести дом! Все будет идти так, как шло, только Гарриэт будет компаньонкой Равеллы, а мои обеды будут проходить где-то еще.
        При этом капитан Карлион засмеялся:
        — Действительно, так будет лучше. Ты, правда, хочешь ввести Равеллу в общество?
        — Ее и не надо вводить. Охотники за приданым усеют ступеньки, ты это знаешь. В этом случае у тебя будет больше работы, чем раньше. Кроме того, Хью, ты знаешь, что я не могу без тебя. Ты мой постоянный советчик, и, если ты оставишь меня, дьявол заберет свою добычу.
        Герцог положил руку на его плечо. Это был жест симпатии, но на лбу Хью осталась морщина.
        — Но меня не должны видеть. Я должен остаться в полной изоляции. Не возражаю против слуг, они привыкли ко мне, но если что-нибудь понадобится леди Гарриэт, пусть она напишет.
        — Дорогой друг, устраивай сам как тебе удобно. Когда ты приехал сюда, было понятно, что ты будешь видеть кого хочешь и делать что хочешь. Если тебя устраивает, чтобы я был твоим единственным гостем, кто спорит?
        — Это только доказывает, во что я всегда верил.  — Карлион засмеялся, откинув голову.  — Себастьян, я никогда не знал лучшего языка, чем у тебя. Ладно, я остаюсь. Но прошу тебя еще об одном. Пусть леди Гарриэт не знает, что я живу здесь. Слуги могут говорить обо мне как о «надзирателе», и, поскольку дело касается мисс Шейн и леди Гарриэт, я останусь безликой, невидимой машиной.
        — Как хочешь, хотя я уверен, что, если бы ты увидел Гарриэт снова, ты ведь знал ее, когда она была ребенком, ты бы подумал, что она стала лучше. После стонов и хныканья остальных я едва мог подумать, что она моя сестра.
        — Я не хочу снова видеть леди Гарриэт,  — четко произнес Хью Карлион.
        Герцог посмотрел на него и ничего не ответил. Он знал, как чувствителен кузен к своей внешности и как боится, что его будут жалеть.
        — Хорошо, значит, все решено. Пойду посмотреть, что еще сотворила моя подопечная. Я оставил ее с бабушкой, без сомнения, теперь старая прожигательница жизни уехала домой.
        Пока герцог говорил, раздался легкий стук в дверь.
        — Войдите,  — сказал Карлион, предполагая, что это кто-то из слуг.
        Дверь открылась, и появилась Равелла.
        — Вы здесь, пекки!  — воскликнула она с восторгом.  — Я искала вас по всему дому. Я ужасно боялась, что вы снова уедете.
        С этими словами она вошла в комнату. Хью Карлион застыл от изумления, потом отвернулся к окну, встав спиной к Равелле, и резко сказал:
        — Убери ее!
        Но до этого Равелла успела посмотреть на него, не проявляя ни удивления, ни ужаса, ни любопытства. В солнечном свете изувеченное лицо капитана было хорошо видно, но герцог заметил на лице Равеллы только выражение удовольствия и интереса, когда она сказала:
        — Я знаю, кто вы! Вы — капитан Карлион.
        Не дожидаясь представления, она пробежала по комнате и встала рядом с ним.
        — Я так взволнована, встретив вас, сэр,  — сказала она.  — Я так много слышала о вас и о вашей храбрости. О вас говорила миссис Пим, а Лиззи — ваша преданная поклонница. Она говорит, что они гордятся вами и что многие не остались бы в Мелкомб-Хаус, если бы не честь выполнять ваши приказы. Я хотела попросить пекки привести меня к вам, но теперь мы встретились.
        Казалось, голос Равеллы гипнотизировал Хью Карлиона. Ему пришлось повернуться и увидеть ее. Он смотрел ей в глаза, ожидая, что она постарается спрятать чувство ужаса. Но Равелла, совершенно не понимая ни его напряженности, ни наблюдающих глаз герцога, нетерпеливо продолжала:
        — Вы покажете мне свои медали, сэр? Лиззи сказала, что у вас есть меч, который вы получили от французского генерала, когда взяли его в плен с одной рукой. Это, наверное, был трогательный момент. Мне больше всего хотелось бы посмотреть этот меч.
        Хью продолжал смотреть на нее, потом, к удивлению Равеллы, его оставшийся глаз подозрительно увлажнился.
        — Я с удовольствием покажу вам меч,  — сказал он, и ей показалось, что его голос дрожит.
        — Не надо, если это затруднит вас,  — быстро сказала она.  — Но мне это особенно интересно, потому что мой папа тоже сражался при Ватерлоо. Ему повезло, он прошел всю кампанию без царапины. Он часто говорил мне, какая славная это была победа, какие храбрые люди участвовали в бою… Я очень скучаю без его рассказов. Как вы думаете, не могли бы вы иногда рассказать мне что-нибудь?
        — Возможно.
        Голос капитана был еще не твердым. Он посмотрел на герцога:
        — Я рад, Себастьян, твоему решению, что мисс Шейн останется в этом доме.
        Герцог, казалось, внимательно изучал свое кольцо с печаткой.
        — Теперь ты понимаешь, что решение оставалось не за мной, а за Равеллой,  — ответил он равнодушно.  — Она приехала без приглашения и отказалась уезжать.
        Равелла посмеивалась с довольным видом.
        — Я бы умерла, пекки, если бы вы отослали меня к этому краснолицему важному старику или к тому, похожему на смерть. Я ужасно боялась, что вы хотите отделаться от меня, боялась, что вы рассердитесь из-за того, что приехала ночью. Но теперь я рада, что так сделала.
        — Это напоминает мне,  — внезапно вспомнил герцог,  — что вы не сказали мне, почему предприняли столь дерзкое путешествие.
        Равелла вспыхнула и опустила глаза.
        — Вы простите меня,  — тактично произнес Карлион.  — Я должен посмотреть, чтобы были готовы комнаты для леди Гарриэт.
        — Конечно, Хью,  — согласился герцог.
        — Я увижу вас скоро, сэр?  — нетерпеливо спросила Равелла.  — Я так хочу услышать ваше мнение о битве при Ватерлоо.
        — Вы можете приходить ко мне,  — сказал Хью Карлион,  — при условии, что не будете упоминать мое имя при леди Гарриэт или при ком-нибудь другом, кроме слуг в доме.
        — Вы не хотите, чтобы леди Гарриэт узнала вас?
        — Нет. Для нее я буду «надзирателем». Обещаете хранить мой секрет?
        — Конечно обещаю! Я полагаю, у вас есть причины не встречаться с людьми,  — простодушно сказала Равелла.  — Я не выдам вас, сэр.
        Хью Карлион поклонился и ушел. Если бы кто-нибудь наблюдал за ним, то увидел бы, что он шел быстро, подняв голову и расправив плечи, вместо того чтобы медленно двигаться с опущенной головой, как бы боясь посмотреть миру в лицо.
        Когда дверь за ним закрылась, герцог сел на стул у камина.
        — Итак, Равелла,  — сказал он,  — я жду объяснений.
        — Простите, что я заснула прошлой ночью, пекки. Миссис Пим сказала, что вы приходили в будуар и отнесли меня в постель. Я старалась не спать. Я разговаривала с вашей собакой долго, но, наверное, слишком устала.
        — Вы не ответили на мой вопрос,  — холодно напомнил герцог.
        — Должна ли я отвечать?  — застенчиво спросила Равелла.
        — Я настаиваю на этом.
        — Тогда… это… Адриан Холлидей,  — пролепетала Равелла.  — Он рассердил меня… Я ненавижу его.
        — Адриан Холлидей? А, новый управляющий! Я забыл его имя. Чем же он рассердил вас?
        — Он говорил такие вещи… Я сказала, я ненавижу его.
        — Но ведь вы сами выбрали его в управляющие! Это тревожная новость, Равелла. Вы недовольны им? Я полагаю, вы хотите, чтобы я уволил его.
        — Уволить его?  — Равелла колебалась, как будто такая мысль не приходила ей в голову. Минуту она обдумывала, потом добавила: — Нет, пекки, я не прошу вас, делать это. Адриан хороший управляющий. Он делает все, что должно было быть сделано еще давно, и люди любят его, особенно фермеры. Моя ссора с ним не связана с его работой.
        — Тогда это что-то личное?
        Равелла кивнула.
        — Полагаю, он сказал, что любит вас.
        Равелла снова кивнула, а потом, как будто слова вырвались у нее, сказала:
        — Он просил меня выйти за него замуж… Не потому, что любит меня, а потому… потому… по причинам неправильным, несправедливым… Я сказала ему, что он лжец и… ударила его хлыстом по лицу.
        — Едва ли это поступок леди.
        — Не важно!  — горячо сказала Равелла.  — Он не имел права так говорить.
        — И что же он сказал?
        — Я не могу вам сказать. Все равно это неправда.
        Герцог посмотрел на ее пылающие щеки:
        — Я могу догадаться, что почтенный Холлидей сделал неодобрительные замечания о вашем опекуне?
        — Как вы угадали?
        — Это нетрудно. Сын священника предложил вам защиту вашего доброго имени, а вы ударили его по лицу. Не очень благородный способ отказаться от его защиты.
        — Он не имел права говорить такие вещи! Это неправда. Пекки, я знаю. Если люди говорят так о вас, значит, они завидуют.
        — А если это правда?  — медленно спросил герцог.
        — Для меня — никакой разницы. Я люблю вас и собираюсь остаться с вами. И никто на земле не отберет вас у меня.
        Голос ее звенел, глаза блестели. Герцог посмотрел на нее и встал.
        — Думаю, вы вовремя приехали в Лондон,  — спокойно сказал он.  — Вы получите хорошее образование в свете, и я удивлюсь, если ваше сердце не окажется занятым уже в ближайшие недели.
        — Что вы имеете в виду?  — с подозрением спросила Равелла.  — Что я должна влюбиться в кого-нибудь? Как вы можете так говорить, пекки! Вы знаете, что я думаю о молодых людях.
        — Не будет самонадеянно напомнить вам, что вы знаете не очень многих?
        — Это правда,  — согласилась Равелла.  — Но я совершенно уверена, что молодые люди не смогут оторвать меня от вас.
        — Посмотрим. Между прочим, Гарриэт получила мои указания одеть вас так, как подобает наследнице и моей подопечной.
        Равелла взвизгнула от радости:
        — Пекки, это замечательно! Мне так хочется показаться вам в новых платьях. Как вы думаете, я буду выглядеть в них лучше?  — Она помолчала и добавила застенчиво: — Так, как леди прошлой ночью, особенно те, которые сидели рядом с вами, когда я приехала?
        — Надо будет посмотреть, Равелла.
        — Да,  — вздохнула девушка.
        Хотя она была очень занята, утоляя голод, Равелла не пропустила ни взглядов, которые Лотти посылала герцогу, ни томных манер, которыми пыталась привлечь его внимание Ориэль. Она хотела задать множество вопросов. Но герцог, очевидно, не интересовался продолжением разговора.
        Во время легкого ленча они говорили о Линке. Потом герцог объявил, что он собирается в клуб, а Равелла должна ждать прибытия леди Гарриэт.
        Оставшись одна, Равелла стала думать о Лотти и Ориэль. Трудно было определить, чем они отличаются от других женщин, которых она встречала, но разница — хотя она не была уверена, что ей нравится,  — определенно была. Однако Равелла была уверена, что герцог восхищается ими, иначе их не было бы за столом.
        Она решила, что это указывает на его вкус, и подошла к большому зеркалу, висевшему на обитой парчой стене, чтобы посмотреть на свое отражение.
        — Я могу стать хорошенькой,  — громко сказала себе Равелла,  — но для этого многое надо сделать.
        Она вздохнула, вдруг заскучав о Линке, о прогулках на Старлайте, дававших почувствовать ветер в лицо и солнце на щеках. Как хорошо было бы там, если бы герцог был рядом и скакал на своих вороных конях!
        Чудесно было бы снова оказаться в Линке с герцогом! Но если она не может быть с ним в Линке, должна быть довольна тем, что она с ним в Лондоне.
        Равелла ясно видела, что здесь ему будет нелегко избегать ее. Но когда он будет дома, они не будут одни. С ними будет леди Гарриэт. Равелла начала думать о леди Гарриэт не только как о компаньонке, которую придется терпеть, если она должна остаться в Мелкомб-Хаус вместе с герцогом, но как о человеке. Она с опаской задумалась, какой же окажется младшая сестра герцога. Ей не понравилась леди Элинор. Она судорожно надеялась, что леди Гарриэт не будет на нее похожа.
        — Понравлюсь ли я ей?  — спросила себя Равелла, состроив гримасу, исказившую ее изображение в зеркале.
        — Леди Гарриэт Беркли,  — доложил дворецкий, и Равелла быстро обернулась, чтобы увидеть свою компаньонку.
        На минуту она испугалась. Женщина, стоявшая в дверях, была одета в черное с ног до головы. Одежда была неэлегантной и поношенной, но под оборками капора Равелла увидела лицо и перестала бояться. Это было лицо молодой женщины, моложе, чем ожидала Равелла. Она улыбалась, а глаза ее были похожи на глаза герцога и по форме, и по цвету.
        Равелла порывисто кинулась вперед, потом вспомнила о вежливости, а молодой голос произнес:
        — Так вы Равелла! Разве это неприятно?
        Гарриэт Беркли было двадцать семь лет. Она была последней в семье и потому получала меньше внимания и от родителей, и от старших сестер. Ее отец, надеявшийся на еще одного мальчика, игнорировал ее, а мать, озабоченная поисками мужей для старших дочерей, имевших ограниченный доход, сердилась, что приходится тратиться на детскую, в то время как для приемов пригодился бы каждый пенни.
        Гарриэт росла, донашивая старые платья, порученная неподходящим нянькам и мало оплачиваемым гувернанткам до восемнадцати лет, когда ее мать решила, что надо поскорее выдать ее замуж, и повезла в Лондон в надежде найти подходящего претендента.
        Как раз перед этим в жизни Гарриэт произошли два события первостепенной важности. Во-первых, умер ее отец, что означало даже большую бедность, чем до того. Во-вторых, она влюбилась.
        Это была короткая, бурная и несчастливая любовь, как для нее, так и для человека, которого она полюбила, потому что с самого начала они знали, что у них никогда не будет возможности пожениться. Они любили с всепоглощающей страстью юности, отбросив мысль о неизбежной разлуке, но страстно стремясь быть вместе, как будто могли остановить время и продлить миг вечности.
        Он уехал, и Гарриэт поняла, что это не было только детским увлечением и что она никого больше так не полюбит.
        Поездка в Лондон оставила ее равнодушной, ей было все равно, что случится. Когда наконец сэр Гифорд сделал ей предложение, она приняла его по настоянию матери без возражений. Равнодушие настолько проникло в ее сознание, что он казался ей тенью, а не реальным человеком.
        После свадьбы наступило горькое пробуждение. Сэр Гифорд, на пятнадцать лет старше ее, был грубиян и бездельник. Гарриэт понадобилось немного времени, чтобы понять, что он использует ее только для выхода самых необузданных страстей и интересуется ею только как женщиной, которую можно ограбить в подходящий момент.
        Когда он был пьян, он бил ее, но она предпочитала это трезвым моментам, когда ее тошнило от его ласк. Безудержный игрок, он за пять лет проиграл свое состояние и каждый пенни, которым владела Гарриэт. Разоренный и ожидающий долговой тюрьмы, он попытался убить себя, но неудачно. Прострелив себе легкое, он прожил ворчливым и невыносимым инвалидом еще год.
        Гарриэт ухаживала за ним, справляясь как могла с мужем, который ругал ее, что бы она ни делала для него, и кредиторами, осаждавшими дом в попытках получить долги. Когда сэр Гифорд умер, Гарриэт заболела. Было облегчением не бояться, что он потащит ее в постель, и знать, что она больше не услышит его пьяного голоса, и не лежать избитой, когда он отправлялся из дому, как он часто говорил ей, в поисках женщины, которая не была бы похожа на айсберг.
        Мать сэра Гифорда, вдовствующая леди Беркли, взяла Гарриэт в свой дом в Челси. Когда Гарриэт оправилась после болезни, она выяснила, что ее обязанности те же, что у бесплатной служанки и компаньонки, которая не смеет делать замечаний.
        Леди Беркли, обозленная жизнью и характерами как мужа, так и сына, сочла удобным для себя обвинить Гарриэт в смерти сына и проводить большую часть времени, критикуя поведение семьи Гарриэт. К сожалению, вскоре после женитьбы пьянство сэра Гифорда и его поведение привели к публичному скандалу, и большинство людей прекратили с ним знакомство. Бедная Гарриэт тоже была осуждена, хотя едва ли могла отвечать за наклонности мужа. Будучи гордой, она, как только поняла, что случилось, устранилась от общества, решив, что никогда не станет объектом пренебрежения.
        Хуже чем потеря друзей и знакомых было то, что ее родственники — сестры и их мужья — не любили ее мужа, сочли удобным забыть, что она существует отдельно от него, и игнорировали их обоих. Они по обязанности писали Гарриэт на Рождество, но не делали попыток пригласить ее к себе или после ее потери заезжать к ней, когда бывали в Лондоне.
        Себастьян унаследовал герцогство через год после ее замужества. Он не предполагал стать наследником не только титула, но и огромного состояния Мелкомбов. У предыдущего герцога было два сына, и только несчастный случай и фатальная болезненность принесли Себастьяну титул.
        Иногда Гарриэт с огорчением думала, как отличалась бы ее жизнь, если бы она оставалась незамужней, когда Себастьян получил наследство. Но сожаления были бесполезны. Сэр Гифорд был ее мужем, и не только он не разговаривал ни с кем из ее семьи, но и все они время от времени прилагали усилия, чтобы объяснить Гарриэт, что Себастьян — неподходящий компаньон для нее и что она никогда ни при каких обстоятельствах не должна связывать себя с ним.
        Когда в это утро он зашел в дом ее свекрови в Челси, в душную переполненную гостиную, сердце Гарриэт застучало. Она забыла, как он красив и как она всегда восхищалась его повелительными манерами, воспитанием и властностью. Когда Себастьян объяснил ей, почему он искал ее, она ни минуты не колебалась. Гарриэт понимала, что ей повезло и она убежит от нищеты и сможет не слушать кислых сентенций свекрови по поводу ее решения покинуть Челси.
        — Если ты поедешь в Мелкомб-Хаус, ты навсегда погибнешь для общества,  — сообщила ей свекровь.
        Гарриэт, унижаемая годами бранью, не ответила, что погибнуть для общества, которым она наслаждалась в Челси, было бы невыразимым счастьем.
        — Репутация твоего брата всеми обсуждается,  — продолжала леди Беркли.  — Действительно, компаньонка его подопечной! Из всего, что известно, вероятно, это одна из его девиц, которую он хочет навязать обществу. Лично я никогда не слышала о дочери Шейна.
        — Себастьян сказал,  — отважилась Гарриэт,  — что лорд Роксхэм оставил ей свои деньги.
        — Подходящая басня,  — фыркнула леди Беркли.  — Лорд Роксхэм был хороший человек. Я часто слушала его, он говорил как благодетель церкви и приютов. Если он оставил деньги не своей собственной семье, то уж не тому, о ком заботится твой брат, можешь быть уверена. Нет, Гарриэт, боюсь, тебя дурачат, но ты не слушаешь, когда я тебя предупреждаю. Если ты сейчас уйдешь, не приходи ко мне с хныканьем, я тебя не приму.
        — Я не приду, мадам,  — спокойно ответила Гарриэт.
        — Лучше не ходи,  — сказала леди Беркли,  — но, если ты решила предпринять такой безрассудный и предосудительный шаг, мне остается только молиться за тебя. Но я предупреждаю, ты идешь в дом зла. Я бы не выполнила своей обязанности, если бы не сказала тебе об этом.
        — Простите, мадам, но я решила,  — был ответ Гарриэт.
        На кончике языка у нее вертелись слова, что, как бы ни была плоха жизнь в доме Себастьяна, она не может быть ужаснее и печальнее жизни с ее мужем.
        Но годы жизни в несчастье научили Гарриэт тщательно подбирать слова, так же как научили бояться.
        Она очень нервничала, когда наемная карета привезла ее к Мелкомб-Хаус, украшенному портиком с колоннами, и лакей в великолепной ливрее спустился по ступеням, чтобы открыть для нее дверь. Она дрожала, когда дворецкий, важный и торжественный, вел ее по покрытой мягким ковром лестнице с красивыми балюстрадами и огромными зеркалами, отражавшими ее темную фигуру в дешевом трауре. Когда она вошла в желтую гостиную, то увидела не элегантную совершенную девушку из общества, а девочку в потрепанном платье, почти школьницу, глядящую на свое отражение в зеркале. Гарриэт внезапно почувствовала, что ее страхи беспочвенны.
        Здесь среди всего великолепия был кто-то, такой же простой, как и она сама, кто-то, кого она могла не бояться и кто, слава богу, мог не бояться ее.
        Она протянула руки Равелле, и внезапно обе девушки — несмотря на то, что Гарриэт была все-таки старше — прижались друг к другу и рассмеялись чему-то, чего не смогли бы объяснить.
        — Но ты такая крошка,  — улыбнулась Гарриэт.  — Не знаю почему, но я боялась, что ты будешь высокой, сильной и рядом с тобой я покажусь совсем незначительной.
        — Теперь я почувствую это,  — сказала Равелла.
        — Не со мной,  — ответила Гарриэт, освобождая руки, чтобы снять капор.  — Платья,  — сказала она.  — Давай поговорим о них. Мы обе хотим их, красивых вещей, которых я не видела много лет. Шелк, сатин, тафта, батист, муслин, перья, ленты и шляпки, такие большие, что все будут смотреть на нас.
        Она села на стул.
        — Не знаю, плакать или смеяться. Это как выйти из темноты на свет, когда меньше всего этого ожидаешь.
        Голос ее дрожал, и Равелла протянула руку, как бы защищая ее.
        — Вы были несчастливы?  — спросила она.
        — Несчастлива? Это не то слово. Я была несчастна, в отчаянии, почти безумная, совершенно выброшенная из жизни, и потом… приехал Себастьян.
        — Чтобы спасти вас! Вот так же он приехал ко мне, когда я пропадала от страха. О, леди Гарриэт, он чудесный!
        На миг Гарриэт перестала думать о себе и посмотрела на Равеллу.
        — Он тебе кажется таким?  — медленно спросила она.
        Равелла кивнула:
        — Для меня он самый чудный человек на свете.
        Гарриэт открыла было рот, но промолчала.
        — Я не видела своего брата несколько лет,  — заметила она после некоторого раздумья.  — Думаю, ты можешь рассказать мне о нем больше.
        Они еще разговаривали, когда герцог вернулся из клуба. Он тихо открыл дверь и увидел обе головки рядом. Темные локоны Гарриэт обрамляли ее щеки, блестящие завитки, казалось сохранявшие свет уходящего дня, Равеллы вместе склонились над листком бумаги. На полу валялись рассыпанные перья.
        Еще не услышав, но почувствовав его присутствие, Равелла подняла голову и увидела его стоящим в дверях.
        — Пекки!  — воскликнула она.
        Бумаги рассыпались, она побежала к нему.
        — Ну, Равелла, вы, кажется, заняты.
        Он посмотрел на Гарриэт и увидел приятное лицо. На нем отразились страдания, но оно было почти чарующим.
        — Мы составляем список того, что нужно,  — сказала Равелла.  — Вы даже не представляете, сколько сотен и сотен фунтов мы потратим завтра.
        — Я не боюсь, что вы разорите меня,  — ответил герцог, направляясь к сестре.  — Гарриэт, я послал за Хоторном, чтобы сообщить ему, что пока ты здесь, ты будешь получать соответствующую оплату.
        Леди Гарриэт вспыхнула.
        — Ты очень добр, Себастьян.
        — Чепуха,  — отмахнулся герцог.  — Ты еще узнаешь, что я редко бываю добрым. Как моей сестре и компаньонке Равеллы, тебе многое понадобится.
        — Он всегда говорит, что он недобрый,  — смеясь, сказала Равелла,  — но на самом деле он самый добрый человек на свете, правда, пекки?
        — Как я уже говорил вам, Равелла, у вас совершенно искаженное представление как обо мне, так и о моем характере. Однако найдется немало людей, чтобы указать вам на ваши ошибки.
        — Я поступлю с ними как с Адрианом. Я ударю их по лицу.
        Брови герцога поднялись.
        — Гарриэт введет вас в общество. Ей придется объяснить вам, что юные леди не должны так вести себя.
        — Я уже сказала леди Гарриэт, что и вы, и она зря теряете время. Я никогда не буду элегантной светской дамой. Но мы собираемся вместе развлечься. Я имею в виду нас троих. Пекки, вы ведь будете с нами, да?
        Герцог улыбнулся:
        — Хотел бы я знать, получу ли я подобное приглашение через несколько месяцев? К тому времени у вас будет столько приглашений и вы будете так заняты, что у вас не найдется для меня и пяти минут.
        — Вы же знаете, что это неправда. Я скорее буду с вами, чем с кем угодно еще. Мы будем обедать с вами?
        — Если хотите,  — ответил герцог.
        Равелла подпрыгнула от радости:
        — Это чудесно! О боже, я хотела бы одно из новых платьев, а то вы сочтете нас плохо одетыми, особенно по сравнению с дамами вчера вечером.
        Герцог посмотрел на Гарриэт.
        — Мы не хотим надоедать тебе, Себастьян,  — робко сказала она.
        — Уверяю тебя, Гарриэт, я никогда не позволю, чтобы мне надоедали,  — ответил герцог.

        Глава 8

        В холле герцог ожидал леди Гарриэт и Равеллу. Он стоял спиной к огромному, украшенному резьбой камину и, казалось, был совершенно равнодушен к уходящим минутам, которые отбивали высокие дедушкины часы, стоящие в обрамлении изумительно выполненных скульптур Венеры и Меркурия.
        Только Неттлфолд, старый дворецкий, выглядел взволнованным, стоя в конце длинной цепочки лакеев. Он прекрасно понимал, что опаздывать на обед в Белчестер было очень дурным тоном.
        Волнение по поводу первого выхода Равеллы в свет охватило весь дом. Прислуга говорила об этом всю последнюю неделю, а теперь даже горничные и прислуга ниже рангом столпились у стен, чтобы видеть, как Равелла будет спускаться по лестнице.
        Но в доме привыкли к герцогу, а сегодня всех волновало появление женщин. Один из лакеев даже позволил себе оглянуться через плечо на лестницу, за что немедленно получил упрек от Неттлфолда, строго призвавшего его к порядку.
        Наконец наверху началось какое-то движение. Однако не Равелла, а леди Гарриэт медленно спускалась по лестнице, обеими руками придерживая платье. Герцог повернулся к ней и увидел перед собой женщину, совершенно не похожую на ту спокойную, смиренную особу в трауре, которая неделю назад приехала в его дом.
        Леди Гарриэт была одета в серебристо-серое платье из флорентийской тафты, расшитое звездочками. В нем не было ничего печального или траурного. На грудь она приколола букетик роз. Платье было сшито придворным мастером. Блеск материала добавлял теплые тона коже Гарриэт и подчеркивал ее темно-каштановые волосы.
        Она была чрезвычайно хорошенькой и, понимая собственную привлекательность, казалось, восстановила былое достоинство и гордость, которые всегда отличали ее, пока не были уничтожены грубостью и унижениями, какие она терпела от мужа. Теперь Гарриэт выглядела почти по-королевски, в ней была хорошо воспитанная уверенность в себе. Оценивающе посмотрев на нее, брат был удовлетворен.
        — Поздравляю тебя, Гарриэт,  — тихо сказал герцог.
        Она вспыхнула.
        — Я рада, что тебе понравилось, Себастьян. Но меня тревожит, понравится ли тебе Равелла.
        — Не сомневаюсь, что понравится, зная твой вкус,  — ответил герцог и в первый раз взглянул на часы.  — Она готова?
        — Она сейчас подойдет,  — ответила леди Гарриэт.  — Сказала, что хочет сначала показаться надзирателю. Она, кажется, очень увлечена им, и мне хотелось бы знать, что за джентльмен держится так отстраненно и как бы заключен в клетке синей птицы, куда я не могу войти.
        Герцог не ответил, было видно, что мысли его где-то блуждают. Потом он медленно сказал:
        — Это важный день для Равеллы, Гарриэт. По-моему, будет лучше, если она проведет его без меня.
        Леди Гарриэт с тревогой посмотрела на брата:
        — Ты же не хочешь сказать, что мы поедем на бал без тебя?
        — Возможно, это будет умнее,  — ответил герцог.  — Откровенно говоря, не так легко было уговорить маркизу пригласить Равеллу сегодня. Уговорить других хозяек салонов будет еще труднее, и я думаю, Равелла легче завоюет место в обществе без меня.
        — Но ты не понимаешь!  — воскликнула леди Гарриэт.  — Умоляю тебя, Себастьян, выбрось эти мысли из головы. Если Равелла услышит об этом, она откажется ехать на бал. Я не преувеличиваю, когда говорю, что она ждет этого дебюта только потому, что ты будешь там.
        — Это чепуха!  — резко отмахнулся герцог.
        — Это правда!  — ответила леди Гарриэт.
        В этот миг они услышали голос Равеллы, спускающейся по лестнице.
        — Я заставила вас ждать, пекки?  — воскликнула она и опрометчиво, забыв о своей внешности, кинулась вниз по лестнице.
        Легко понять шепоток слуг, наблюдавших, как она спускалась. Трудно было поверить, что это та самая школьница в потрепанном платье, которая сейчас появилась одетая, причесанная и преображенная в самую прелестную дебютантку, которая когда-либо появлялась в Лондоне.
        Платье Равеллы было из белого тюля, материала простого самого по себе, но расшитого крошечными бриллиантами, блестевшими как росинки на утренней заре. Юбка была очень широкой, а глубокое декольте открывало изумительную белизну ее шеи и плеч. Ее золотистые локоны были зачесаны со лба и частично закрывали крошечные ушки. Следуя естественной линии головы, они были причесаны с умелой безыскусностью, и казалось почти естественным, как они обрамляли прелестное овальное личико и венчали белую колонну ее шеи.
        Две белые розы были единственным украшением, и их чистота, казалось, придавала ее волосам новый блеск.
        Она подбежала к герцогу и присела в реверансе. Он посмотрел на нее и на леди Гарриэт, нетерпеливо ожидающую его мнения.
        — О, пекки, я вам нравлюсь?
        Как обычно, Равелла не могла сдержать язык, слова сами слетели с ее губ.
        Герцог посмотрел на сестру:
        — Еще раз, Гарриэт, поздравляю тебя.
        Его слова были официальны, но и этого было достаточно. Равелла вскрикнула от восторга, а из глаз леди Гарриэт исчезло беспокойство.
        — Карета подана, ваша светлость.
        Неттлфолд больше не мог сдерживаться. Время шло, и, хотя до Белчестера было недалеко, если герцог со своими дамами хочет приехать вовремя, следует отправиться немедленно.
        Равелла посмотрела вокруг.
        — Моя шубка,  — сказала она.  — О боже, я оставила ее наверху.
        — Она здесь.  — Дворецкий указал на лакея, держащего белый бархат, отороченный лебедиными перьями.
        Немного времени занял у них путь по красному ковру, расстеленному двумя лакеями. Они сели в карету и поехали в направлении Пикадилли.
        — Будет ли сегодня король?  — спросила Равелла.
        — Его величество, возможно, покажется, но помните, Равелла, что для вас важнее женщины. Все знатнейшие дамы света будут на балу, который последует за обедом. Эти дамы могут содействовать или помешать вашему успеху в обществе, и я умоляю вас помнить о ваших манерах.
        — Я постараюсь,  — скромно заметила Равелла и осторожно добавила: — Это звучит пугающе. Вы не должны покидать меня, ладно, пекки?
        — Гарриэт будет вашей компаньонкой,  — произнес в ответ герцог.  — Когда вы кончите танец, вы должны вернуться к ней.
        — А вы? Что вы собираетесь делать?
        — Я буду пытаться подавить зевоту,  — ответил герцог.  — Балы никогда не интересовали меня, но, конечно, в соседней комнате будут играть в карты.
        — Но, пекки,  — запротестовала Равелла,  — как же я найду вас?
        — Думаю, это будет нетрудно,  — сказал герцог,  — но в то же время предполагаю, что у вас не будет недостатка в партнерах по танцам.
        — Но я не хочу танцевать с незнакомыми мужчинами,  — сказала Равелла.  — Вы будете танцевать со мной, пекки?
        — Нет! Я не танцую,  — твердо ответил герцог.
        — Тогда вы поведете меня к ужину?  — умоляла Равелла.
        — Возможно, если вы не получите к тому времени более подходящего предложения.
        — Я не хочу идти ужинать ни с кем, кроме вас,  — настаивала Равелла.  — О боже, интересно, когда его накрывают?
        Герцог коротко усмехнулся:
        — Вы еще должны потерпеть обед и танцы, пока наступит время ужина.
        — Если вы не будете танцевать со мной, я буду с нетерпением ждать ужина,  — упрямо сказала Равелла.
        Герцог не ответил. В этот момент лошади провезли их через огромные железные с позолотой ворота и ввезли во двор Белчестера. Гости высаживались из карет. Путь им указывали лакеи с фонарями. Лакей в алой ливрее открыл дверцу кареты и помог леди Гарриэт и Равелле выйти на мягкий ковер, по которому они вошли в ярко освещенный вестибюль.
        Равелла в изумлении осматривалась. Ее поразило не только великолепие окружающего, но и толпящиеся люди, двигающиеся в разных направлениях. Здесь смешались все цвета радуги в дамских платьях, шалях, перчатках, цветах и веерах, в мужских ярких костюмах с белоснежными галстуками и блестящими пуговицами. Трудно было не смотреть в изумлении на украшения, поскольку шеи дам и их руки были усеяны ожерельями и браслетами, бриллианты покрывали их грудь и голову, некоторых венчали тиары или тюрбаны со сказочными драгоценностями. Аромат экзотических духов, шелест шелка и тафты, непрекращающаяся болтовня тихих голосов.
        Глаза Равеллы расширились, а лицо побледнело, когда она шла за леди Гарриэт по широкой лестнице, где наверху стояла маркиза, признанная красавица и самая важная из важных вигов. Она буквально блестела от изумрудов и бриллиантов, стоя рядом с мужем и принимая гостей.
        Маркиз сиял орденами и украшениями, на ноге его была драгоценная подвязка. Он выглядел скучающим и просто бормотал «здравствуйте» каждому из гостей по очереди, но маркиза была более приветлива. Она поцеловала леди Гарриэт, восклицая:
        — Какая радость снова увидеть вас, моя милая Гарриэт! Вы так чудесно выглядите.
        — Благодарю вас, мадам. Могу ли я представить вам подопечную моего брата, мисс Равеллу Шейн?
        Равелле показалось, что маркиза настороженно посмотрела на нее. В глазах ее, казалось, был вопрос, когда она сказала:
        — Конечно, я рада познакомиться с дочерью леди Эми. Это ваш первый выход в свет, дитя?
        — Да, мадам.
        Равелла отвечала с усилием. Голос ее звучал неуверенно, но маркиза уже повернулась к герцогу.
        — Весь свет интересовался, привезете ли вы ее, Себастьян,  — сказала она с чуть заметными злыми нотками в голосе.  — Будете ли вы сидеть с вдовами, или после стольких лет мы увидим вас среди танцующих?
        — Я сделаю все, что вы прикажете,  — ответил он.  — Разве не всегда я так поступаю?
        На мгновение их глаза встретились, и казалось, она резко вздохнула, но уже в следующую минуту маркиза повернулась к вновь подошедшим.
        На обед было приглашено только шестьдесят гостей, но Равелле показалось, что огромная столовая переполнена. Она чувствовала себя смущенной и изумленной, пока леди Гарриэт представляла ее то тому, то другому, и она осознавала только голоса, говорящие с модным растягиванием слов и выполняющие автоматически вежливые приветствия, и то тут, то там изучающие взгляды, похожие на взгляд маркизы.
        Наконец объявили, что обед подан, и Равелла уныло обнаружила, что ее ведет в столовую какой-то высокий молодой человек, который так же не знал о чем говорить с ней, как и она с ним. Но с другим соседом ей больше повезло.
        Молодой здоровяк информировал ее, пока они ели суп, что его интересуют только лошади и если она не может говорить о них, то ему нечего больше сказать Равелла ответила, что она много знает о лошадях и нет предмета, который интересовал бы ее больше.
        Они славно беседовали, пока Равелла с чувством вины не поняла, что она совершенно не обращает внимания на своего другого соседа, а дама, сидящая с другой стороны от любящего лошадей джентльмена, смотрит на нее с плохо скрываемым огорчением.
        — Мы должны поговорить с людьми, сидящими рядом, сэр,  — прошептала она.
        — Почему?  — спросил он.
        — Потому что это вежливо,  — ответила Равелла, вспомнив указания леди Гарриэт.
        — Разве это имеет значение?  — поинтересовался сосед.  — А вы всегда поступаете вежливо?
        — Не часто,  — рассмеялась Равелла.  — Но я должна хорошо вести себя сегодня, потому что это мой дебют.
        — Да? Тогда я могу заметить, что вы гораздо умнее, чем обычная дебютантка.
        — Благодарю вас, сэр. Я сообщу моему опекуну то, что вы сказали, и уверена, что он подумает, что это самый приятный комплимент, который я получила.
        — Ваш опекун? А кто он?
        — Герцог Мелкомб,  — сообщила Равелла и удивилась, увидев выражение его лица.
        — Мелкомб? Губитель сердец? Ваш опекун? Вот так штука!
        — Как вы назвали его?  — спросила Равелла.
        Встретив откровенное непонимание в ее глазах, он слегка смутился:
        — Это прозвище. У самых важных людей бывают прозвища.
        — Губитель сердец,  — тихо повторила Равелла.  — Мой опекун не губитель.
        — Вы не должны относиться к этому слишком серьезно, знаете ли. Все это просто разговоры. Если у молодого человека приятная внешность, да к тому же он герцог, слабый пол бегает за ним, как гончие за лисицей. Вы же знаете, как болтливы люди. На вашем месте я не стал бы слушать.
        — А я и не буду,  — твердо произнесла Равелла и отвернулась от него, собираясь вступить в разговор с джентльменом, сидящим с другой стороны.
        К ее удивлению, когда обед закончился, многие дамы захотели познакомиться с ней. Одна за другой они просили леди Гарриэт, чтобы им представили бедную сиротку. Хотя ей казалось, что их вопросы чаще касались ее пребывания в Мелкомб-Хаус, чем предыдущей жизни, она отвечала дамам со скромной вежливостью, как от нее и ожидали.
        Когда герцог, наконец, вошел в зал, он увидел вальсирующую Равеллу. Она бросила на него отчаянный взгляд, но он проигнорировал его и прошел через зал к леди Гарриэт. Она сказала то, что он хотел знать, не дожидаясь вопроса:
        — Она пользуется большим успехом. Все вдовы приняли ее очень по-доброму и, не колеблясь, представляют сыновей.
        Рот герцога скривился в знакомой усмешке.
        — Удивительно, что делает состояние, правда?
        — Такой милой, как Равелла, не нужно состояние,  — невинно заметила леди Гарриэт и, подняв глаза, встретила циничный взгляд брата.
        — Им было бы трудно забыть, что она моя подопечная, если бы у нее не было ни гроша,  — сказал герцог и ушел из зала.
        Равелла смотрела, как он уходит, рассеянно отвечая партнеру.
        — Вы не знаете, сколько вы в Лондоне?  — спросил он удивленно.
        — Простите,  — ответила Равелла,  — вы об этом спросили? Только неделю.
        — А где вы остановились?
        — В Мелкомб-Хаус.
        — С… с…  — заикался он.
        Челюсть его отвалилась.
        — С герцогом,  — спокойно сказала она.  — Он мой опекун.
        Ее партнер снова закрыл рот, и хорошо сделал, подумала Равелла, потому что с открытым ртом он напоминал рыбу.
        — Тогда… тогда, но тогда вы, должно быть, наследница,  — пробормотал он наконец.
        — Да,  — ответила Равелла.
        — Примите мои извинения, мисс Шейн, но я не расслышал ваше имя, когда представлялся,  — сказал он.  — Моя мать просто сказала, что хочет, чтобы я потанцевал с вами. Мне этого не хотелось: обычно она навязывает мне самых скучных девиц. Но вы совсем другая. Вам нетрудно будет найти мужа.
        — Я не ищу мужа, благодарю вас.
        — Ну скажу вам! Вы же не можете держать все ваши деньги при себе!  — воскликнул он.  — Это несправедливо. Кроме того, вам нужен кто-то, чтобы защищать вас. Вы бы слышали, что о вас говорит Роксхэм. Конечно, он сумасшедший. Не удивлюсь, если он наймет нескольких головорезов, чтобы отделаться от вас.
        — Чтобы убить меня?!  — воскликнула Равелла.
        — Шучу, конечно,  — жизнерадостно уверил ее партнер.  — Но не поручусь, что эта мысль не раз приходила ему в голову.
        Равелла обнаружила, что все ее партнеры говорили в том же духе. Некоторые делали намеки на герцога, некоторые были откровенно заинтересованы ее деньгами, но все делали ей комплименты, и было ясно, что при первой возможности они навестят ее в Мелкомбе.
        В полночь объявили, что ужин подан, и Равелла с облегчением стала искать герцога. Его не было в зале, она уже знала. Успешно улизнув от очередного партнера, который искал ее, она выскользнула в широкий коридор, который вел к комнатам, где играли в карты.
        Она обнаружила, что для карт было подготовлено несколько комнат, но герцога нигде не было. Ей неистово хотелось найти его. Она чувствовала себя одинокой и неуверенной и хотела, чтобы он был здесь и чтобы она ощутила силу от его присутствия.
        Проходя по коридору, она подумала, как мало нравится ей такая жизнь. Высокий, кудахтающий смех играющих женщин, голоса людей, переходящих из зала в комнаты для игр или в более укромные места, сливаясь, делали ее еще более одинокой и беспомощной. Она хотела видеть герцога, хотела каждой клеточкой своего тела.
        Почти бегом Равелла преодолела коридор и вошла в большую гостиную. Но герцога нигде не было. Продолжая настойчивые поиски, она спустилась по широкой лестнице. В холле увидела лакеев, принимавших пальто и шляпы прибывающих мужчин. Она подошла к одному из них:
        — Вы не видели герцога Мелкомба?
        — Нет, мисс, но я могу спросить кого-нибудь еще.
        Он поговорил с другим лакеем.
        — Думаю, герцог взял шляпу недавно,  — сообщил тот.  — Я спрошу швейцара.
        — Благодарю вас.
        Она последовала за ним к мужчине в плюшевой ливрее, украшенной золотыми пуговицами с крестом Белчестера, стоящему у дверей. Это был пожилой человек, служивший здесь много лет и знавший большинство гостей.
        — Герцог Мелкомб?  — повторил он.  — Он уехал с час назад.
        — Уехал?  — Равелла почти в отчаянии повторила это слово.  — Он поехал домой?  — уточнила она.
        — Нет, мисс. Я слышал, как его светлость приказали кучеру отвезти их в Уайт-Хаус и вернуться за дамами.
        — Благодарю вас. Вы не могли бы позвать кучера, если он вернулся?
        — Конечно, мисс.
        Швейцар вышел во двор, и Равелла услышала его громогласный голос:
        — Карету его светлости герцога Мелкомба.
        Равелла спокойно ждала, пока один из лакеев не спросил:
        — Принести вашу шубку, мисс?
        — Да, спасибо.
        Человек пошел за ней, а Равелла прислушивалась к стуку копыт во дворе.
        Ей принесли шубку. Как раз когда она накидывала ее, вернулся швейцар.
        — Карета подана, мисс.
        — Благодарю.
        Она вышла, и лакей помог ей сесть в карету. Когда она расправила свои юбки на сиденье, он спросил:
        — Сказать кучеру, чтобы он отвез вас домой, мисс?
        — Нет, в Уайт-Хаус,  — ответила Равелла, не заметив удивления на лице лакея.
        Он закрыл дверь, передал приказ кучеру, и карета тронулась. С широкой гримасой и непристойным жестом он обернулся к двум другим лакеям и швейцару, глядящим вслед уехавшей карете.
        Проезжая мимо ворот Белчестера, Равелла вспомнила, что она должна была сказать леди Гарриэт, что уезжает. В этот момент она впервые вспомнила, что леди Гарриэт отвечает за нее, но уверила себя, что, как только найдет герцога, они вернутся раньше, чем Гарриэт заметит ее отсутствие. Она выглянула из окна и увидела, что проезжает по Пикадилли. Она задумалась, кому принадлежит Уайт-Хаус и может ли быть там другой бал. Тогда она просто пошлет сказать герцогу, что ожидает его в карете.
        В следующий момент она удивилась, потому что они ехали по темным и узким улочкам, казавшимся беднейшими в Лондоне. Но к ее облегчению, скоро выехали на широкую площадь с красивыми домами. Выглядывая в окно, Равелла подумала, что герцог приехал на частный вечер. Кучер повернул во двор. Дом, к которому они подъехали, был большим, белым, внушительным.
        Дверь кареты открылась, и Равелла уже собиралась послать лакея с поручением, когда из освещенного портика вышел человек и сказал:
        — Добро пожаловать, мадам, в Уайт-Хаус. Будьте добры войти.
        — Но меня не ждут,  — сказала Равелла.
        — В Уайт-Хаус ждут всех и всем рады, мадам,  — прозвучало в ответ.  — Будьте добры выйти.
        Он был так настойчив, что Равелла вышла и вошла за ним в мраморный холл, ярко освещенный и украшенный блестящими зеркалами.
        — Сюда, мадам,  — сказал человек, как она теперь увидела, толстый и старый, одетый в фантастически алый камзол с накладными плечами и в белые сатиновые бриджи до колен.
        Он открыл дверь, и Равелла оказалась в самой странной комнате, которую когда-либо видела. Она была восьмиугольной, увешанной блестящими зеркалами, стены между которыми были украшены фантастическими изображениями людей и животных. Мраморные статуи обнаженных богинь прятались в освещенных альковах, а на другой стороне комнаты стояли длинные диваны, покрытые шелковыми накидками.
        Равелла стояла, оглядывая комнату, в то время как старик оценивающе рассматривал ее маленькими пронзительными глазами.
        — Бывали ли вы здесь раньше, мадам?  — спросил он.
        — Нет, никогда,  — ответила Равелла.  — Я приехала сюда, чтобы найти человека…
        — В Уайт-Хаус такой прелестной девушке, как вы, нет необходимости искать кого-то,  — прервал ее человек.  — Это вас должны искать, и вы станете призом в конце их поисков. Но, мадам, позвольте спросить, ужинали ли вы?
        Равелла покачала головой:
        — Нет, вот почему я приехала. Я хочу…
        — Подождите. Подождите.  — Человек поднял руку, призывая к молчанию.  — Я должен подумать. Для такой красавицы, как вы, мадам, все важно. Должен ли я пригласить вас в золотую комнату или в серебряную, или в беседку Персефоны? Думаю, это не будет ошибкой, ибо беседка — это мечта, мадам. Там цветы, водопад и кушетки, усыпанные лепестками роз. Там вас и найдут.
        Равелла начала думать, что имеет дело с лунатиком.
        — Вы очень любезны, сэр,  — сказала она,  — но я приехала сюда, чтобы найти герцога Мелкомба. Не будете ли вы добры сказать ему, что я здесь?
        — Герцог Мелкомб! Это действительно проблема для меня. Герцог не прост, мадам. Он брезглив, в плохом настроении непредсказуем. Но есть другие, может быть, не столь выдающиеся, как герцог, но тоже занимающие высокое положение и достаточно богатые, которым гораздо легче понравиться. Доверьте мне найти кого-нибудь, достойного вашей необычайной красоты. Граф Дунстабль, например. Он очаровательный и великодушный джентльмен.
        — Боюсь, я не понимаю, о чем вы говорите,  — отрезала Равелла.  — Я хочу видеть герцога. Я приехала сюда из-за него.
        — Все женщины одинаковы,  — сказал он.  — Вы что-то придумываете и не слушаете советов опытных людей. Ладно, я поговорю с герцогом, хотя он, вероятно, предпочтет карты. Лорд Дунстабль скорее сделал бы вас счастливой.  — Он повернулся к двери.  — Его светлость случайно не ожидает вас?
        — Нет,  — покачала головой Равелла,  — но умоляю, скажите ему, что я здесь.
        — Конечно, скажу,  — успокоил ее человек.  — Позвольте узнать ваше имя?
        — Равелла Шейн.
        — Очаровательное имя, должен сказать. Ладно, мисс Шейн. Надеюсь, вы не будете разочарованы. Вы должны подождать только некоторое время, пока я удостоверюсь, что беседка Персефоны не занята, и сообщу герцогу, что вы хотите видеть его.
        Маленький человек ушел, и Равелла вздохнула с облегчением. Она подумала, что это какое-то сумасшедшее место.
        Она осмотрелась и с удивлением стала разглядывать изображение Адама и Евы, украшавшее камин. В нем не было ничего грубого, да и вся комната была украшена с художественным вкусом, но Равелле казалось, что обнаженные фигуры на стенах изображены с излишней откровенностью. То же, как она заметила, относилось и к статуям в альковах. Она надеялась, что герцог не станет задерживаться. Если же он задержится, леди Гарриэт может заметить ее отсутствие на балу и рассердиться. Равелле не хотелось сердить или огорчать леди Гарриэт, которую она уже полюбила.
        Дверь открылась, и Равелла быстро обернулась. Но это был не маленький человек, вернувшийся с герцогом, а темноволосый и темноглазый мужчина. Он улыбнулся ей. Когда он заговорил, она поняла, что, хотя он говорит по-английски совершенно правильно, у него французский акцент.
        — Прошу извинить за вторжение, мадам, но мне сказали, что здесь мистер Хопер.
        — Мистер Хопер, это маленький человек в алом камзоле?  — спросила Равелла.
        — Это точное описание нашего друга и хозяина.
        Равелла широко открыла глаза.
        — Он владеет этим домом?
        — Да, и большинство платных предложений идет через него. Я затрудняюсь сказать, насколько богат мистер Хопер.
        — Возможно, он богат, но мне он показался немного сумасшедшим.
        Француз покачал головой:
        — Сумасшедший — неподходящее слово, мадам. Проницательный, расчетливый, жадный — да, но сумасшедший — нет! Наш друг слишком хороший делец, чтобы быть сумасшедшим.
        — Мне кажется, вы пристрастны к нему. Тогда почему вы пользуетесь его гостеприимством?
        — Как очаровательно вы об этом говорите! Я могу ответить, что нигде в Лондоне вы не встретите таких красивых и очаровательных женщин, как в Уайт-Хаус.
        — О!
        Равелла почувствовала, что ей нечего ответить на это. Затем она встревожилась, потому что темноволосый джентльмен подошел ближе, глядя на нее так, что она инстинктивно ощутила негодование. Она почувствовала опасность. Не было никакой логики в таком ощущении, только примитивное и непогрешимое чувство.
        — Вы одни, мадам?  — спросил француз тихим голосом.
        Она отступила от него.
        — Я жду моего опекуна.
        — Как удачно! Очень удачно! Ваш опекун ревнив? Или иногда у вас есть возможность прислушаться к мольбам менее удачливого человека?
        Равелла еще отодвинулась от него.
        — Боюсь, я не понимаю, что вы имеете в виду, сэр,  — холодно сказала она.  — Умоляю вас не откладывать ваши поиски мистера Хопера. Вы легко найдете его в другой комнате.
        Француз засмеялся:
        — Вы восхитительны. Этот невинный вид, подлинный или мнимый, и, без сомнения, полезный способ торговли? Но такой вопрос дерзок. Позвольте мне коснуться вашей руки и прошептать кое-что в ваше прелестное маленькое ушко.
        Говоря это, он подходил к ней ближе, а Равелла подняла голову и вызывающе посмотрела ему в лицо:
        — Мне не доставляет удовольствия знакомство с вами, сэр. Я была бы благодарна, если бы вы оставили меня.
        — Вы не можете быть так жестоки!  — воскликнул француз, и в глазах его блеснул странный огонек, хотя губы еще улыбались.  — Вы прекрасны,  — нежно сказал он,  — на самом деле прекрасны, и, хотя это и странно, думаю, вы боитесь меня. Вы быстро дышите. Почему вы боитесь?
        Он протянул руку и постарался приблизить ее к себе. Но когда он коснулся ее, терпение Равеллы лопнуло. С криком ужаса она вырвалась и побежала от него. Она почти добежала до двери, и, к ее огромному облегчению, вошел герцог.
        Равелла бросилась к нему.
        — О, пекки! пекки!  — восклицала она.  — Заберите меня отсюда! Скорее заберите меня отсюда! Этот… человек… напугал меня!
        Она прижалась к нему, спрятав лицо на его плече, дрожа всем телом.
        Герцог поверх ее головы посмотрел на француза. На миг глаза мужчин встретились, и француз первым опустил взгляд.
        — Простите, господин герцог,  — сказал он,  — я только дразнил эту… юную леди.
        Равелла пыталась собраться. Хотя она прижалась к герцогу, он не ответил ей, не обнял. Она побледнела и отодвинулась от него.
        — Простите, пекки,  — пробормотала она.  — Он испугал меня.
        Герцог вошел в комнату, а мистер Хопер с естественным желанием не вмешиваться в их беседу мягко закрыл за ним дверь. Герцог посмотрел на француза:
        — У вас преимущество, сэр. Вы, очевидно, знаете, кто я.
        Француз поклонился:
        — Я граф Жан де Фобер.
        — Тогда, сэр,  — жестко ответил герцог,  — я должен просить вас о любезности. Моя подопечная, которой, как я догадываюсь, вы представились, приехала сюда по ошибке. Я оставил ее на балу в Белчестере и не ожидал увидеть здесь и, как вы понимаете, в этом помещении. Могу я положиться на ваше слово, что вы не раскроете ее пребывание здесь сегодня?
        — Слово чести, господин герцог.
        — Благодарю вас, сэр.
        Герцог повернулся к двери, но голос француза остановил его.
        — Но, герцог,  — улыбнулся француз,  — может быть, вы позволите мне заехать в Мелкомб завтра? Я оценю честь быть представленным вашей подопечной.
        Герцог колебался. Равелла протянула руку и коснулась его руки.
        — Нет,  — сказала она,  — не позволяйте ему!
        Но герцог не обратил внимания на ее тихий голос.
        — Мы будем рады видеть вас в Мелкомб-Хаус, сэр,  — официально сказал он, открывая дверь, чтобы Равелла могла выйти из комнаты.
        Герцог не сказал ни слова, пока они не сели в карету, а потом резко, голосом, которого Равелла боялась больше всего, спросил:
        — Почему вы здесь?
        — Я приехала, чтобы найти вас. Вы обещали, что поведете меня на ужин, но была полночь, а я не могла найти вас. Швейцар в Белчестере сказал, куда вы поехали.
        — И вы уехали, не сказав Гарриэт?
        — Да.  — Голос Равеллы стал совсем тихим.  — Я забыла. Я вдруг испугалась без вас.
        Герцог промолчал. Казалось, он не мог найти слов. Потом Равелла спросила:
        — Но, пекки, что это за место? Первый человек, с которым я говорила, мистер Хопер, очень странный. Я думала, он сумасшедший. А граф, он напугал меня.
        Она сидела на краешке сиденья, и в свете фонарей герцог мог видеть ее лицо, вздернутый подбородок и круглую шею. Ее маленький нос вырисовывался на фоне сиденья, красиво очерченные, чувственные губы слегка дрожали, а глаза с еще хранящимся в них страхом смотрели на него. Равелла хотела видеть, сердится ли он, потому что его холодный и властный голос тревожил ее.
        — Вы должны твердо усвоить одно правило, Равелла,  — назидательно произнес герцог.  — Делать то, что вам говорят. Меня всегда слушаются, и это единственное, чего я жду от своих домашних, кто бы они ни были.
        — Но вы не запрещали мне ездить в Уайт-Хаус,  — возразила Равелла,  — значит, я не ослушалась вас, поехав туда.
        — Не старайтесь обмануть меня или себя. Вы хорошо знаете, что я ожидал, что вы останетесь с Гарриэт, и этого достаточно. Раз и навсегда, Равелла. Вы будете послушной, я требую этого.
        — Да, пекки.
        Равелла была близка к слезам, но не позволила им пролиться. Они ехали несколько минут в молчании, потом герцог сказал:
        — Вы никому не скажете, где были, даже Гарриэт. Вы поняли? Вы никому не упомянете про Уайт-Хаус. Вы никогда не слышали об этом месте.
        — Но положим, положим, что граф…  — Равелла колебалась,  — что-нибудь скажет.
        — Если он нарушит свое слово, я разберусь с ним,  — мрачно пообещал герцог.

        Глава 9

        Не было никаких сомнений, что Равелла пользовалась большим успехом. Герцог, рассматривая кипу визитных карточек, оставленных у дверей, и бесчисленное количество приглашений на балы, рауты, маскарады, собрания, заметил с обычным цинизмом:
        — Состояние Роксхэма покрывает множество моих грехов.
        — Им нравится Равелла,  — миролюбиво возразила леди Гарриэт.
        Герцог улыбнулся и взял одно из приглашений, приготовленных леди Гарриэт для ответа.
        — «Леди Эвил принимает»,  — прочитал он вслух.  — Если память мне не изменяет, Гарриэт, поместье Эвил заложено до последнего гвоздя и у них два сына в возрасте для женитьбы.
        Леди Гарриэт протянула руку и взяла у него карточку.
        — Умоляю, не будь таким ужасным, Себастьян. Я хочу верить всему хорошему, что люди говорят о Равелле, и не хочу искать скрытые мотивы для их гостеприимства.
        — Верь во что хочешь, дорогая сестра, но уверяю тебя, что, если завтра Равелла останется без гроша, колокольчик у дверей не зазвонит и очень мало людей поинтересуется, хорошенькая ли она или некрасивая, как ее счет в банке.
        Некоторое время леди Гарриэт не отвечала, и, когда герцог, удивленный ее молчанием, повернулся к ней, он увидел, что ее глаза задержались на нем с очень странным выражением.
        — О чем ты думаешь?  — спросил он, удивленный настолько, что даже утратил обычное равнодушие.
        — Я думаю о тебе,  — ответила леди Гарриэт низким, приятным голосом.  — Я думаю, Себастьян, как ты должен был страдать, чтобы дойти до такой ненависти к людям.
        Герцог вытащил табакерку.
        — Не понимаю, что ты имеешь в виду, Гарриэт.
        — Думаю, ты понимаешь, но не принимаешь этого. Я тоже страдала, страдала ужасно, но я еще верю, что в жизни много прекрасного. Я еще верю, что люди хорошие, хотя они часто бывают слабыми и жадными, иногда даже злыми, в глубине души у них есть и доброта, и великодушие.
        Герцог убрал табакерку.
        — Надеюсь, Гарриэт,  — сказал он, и на этот раз в его голосе не было насмешки,  — что твой рай для дураков будет вечнозеленым.
        — У меня и сейчас рай благодаря тебе,  — ответила она.
        Герцог нетерпеливо отвернулся:
        — Я говорил тебе раньше, Гарриэт, я не люблю, когда меня благодарят. Тебе не за что меня благодарить. Мне нужна твоя помощь, и мои требования к тебе совершенно эгоистичны.
        — Что бы ты ни говорил, Себастьян, я все равно благодарна тебе. Если бы ты знал, как счастлива я здесь и как я люблю Равеллу.
        — А она тоже счастлива?
        — До экстаза — когда ты с нами.
        Выражение лица герцога, казалось, затвердело.
        — Пока она не встанет на ноги,  — резко бросил он,  — она не может требовать, чтобы мы выплясывали вокруг нее.
        Леди Гарриэт улыбнулась:
        — Тогда я лучше останусь дома. Ты хорошо знаешь, что Равеллу ничто не радует в твое отсутствие.
        — Это просто глупая прихоть,  — сердито отметил герцог.
        — Не хочу досаждать тебе спорами, Себастьян, но это правда.
        Герцог не ответил, а просто вышел из комнаты. Дверь закрылась за ним со звуком, подозрительно похожим на хлопок.
        Леди Гарриэт вновь вздохнула. Положив лицо на руки, она смотрела из окна на голубей, порхавших среди деревьев на Беркли-сквер. Так и застала ее Равелла, через несколько минут вбежавшая в комнату с большой круглой шляпной коробкой в руках.
        — Прибыли мои новые шляпки!  — воскликнула она.  — Я хочу сразу их примерить. О, леди Гарриэт, как вы думаете, они понравятся пекки?
        — Думаю, да,  — ответила леди Гарриэт, добавив, как бы проверяя: — Разве важно, понравится ли ему? Чтобы восхищаться тобой, есть множество других джентльменов.
        Равелла поставила коробку и с удивлением посмотрела на леди Гарриэт:
        — Важно? Конечно важно! Я хочу, чтобы он думал, что я хорошо выгляжу. Меня совсем не интересует, что думают другие. Сказать по правде, я даже не слушаю их глупые комплименты.
        Леди Гарриэт встала. Лицо ее выражало тревогу.
        — Равелла,  — нежно сказала она,  — я хочу спросить тебя кое о чем. Подумала ли ты серьезно об одном из предложений, которые получила?
        Равелла презрительно рассмеялась:
        — Конечно нет. Я стараюсь держать глупых молодых людей подальше от этой мысли. Когда они, брызгая слюной, настаивают на том, чтобы сделать предложение, я быстро говорю «нет» и убегаю искать пекки. С ним я всегда чувствую себя в безопасности, вы же знаете.
        — Но, Равелла, когда-нибудь ты же захочешь выйти замуж?  — с сомнением спросила леди Гарриэт.
        — Нет,  — быстро ответила Равелла.  — Я не собираюсь замуж ни за кого. Ненавижу молодых людей. Я говорила об этом много раз, но ни вас, ни пекки это не интересует. Если молодые люди не пугают меня, они надоедают. Кроме того, они очень смешны со своей любовью и дендизмом.
        Равелла внезапно остановилась и посмотрела в лицо леди Гарриэт.
        — Чем вы так встревожены?  — спросила она.
        — Я беспокоюсь о тебе,  — ответила леди Гарриэт.  — Равелла, дорогое дитя, что с тобой будет? Ты же не можешь оставаться такой навсегда.
        — Почему?
        — Ну, одна из причин та, что, когда ты станешь старше, ты захочешь иметь свой дом, а во-вторых, Себастьян может жениться.
        Леди Гарриэт отвернулась, чтобы не видеть потрясения на лице Равеллы.
        — Жениться!  — повторила она слабым голосом.  — Он… думает об этом?
        — Нет,  — успокаивающе сказала леди Гарриэт, нервничая из-за того, что сказала.  — Пока на это непохоже. Клянусь, об этом не было разговора, и у меня есть причины считать, что мой брат предпочитает остаться холостым, но всегда существует вероятность, что он отдаст свою свободу, и мне хотелось бы посмотреть, что ты решишься соединиться с каким-нибудь очаровательным молодым человеком, который станет тебе подходящим мужем.
        Равелла не ответила. Опасаясь молчания Равеллы, леди Гарриэт постаралась сменить тему разговора:
        — Примерь твои шляпки, Равелла. Мне не терпится посмотреть на тебя в них.
        Равелла прошла по комнате и встала рядом с ней.
        — Скажите мне, леди Гарриэт, вы любили когда-нибудь?
        Леди Гарриэт удивилась вопросу, но честно ответила:
        — Да, Равелла, когда я была примерно в твоем возрасте.
        — И что вы чувствовали?
        Леди Гарриэт улыбнулась и слегка взмахнула рукой:
        — Это почти невозможно объяснить. Я не собиралась влюбляться, просто так получилось. Мы оба были очень молоды и с первого момента знали, что это безнадежно. Ни у кого из нас не было денег. Наши родители никогда бы не позволили нам жениться, нечего было даже спрашивать.
        — Почему вы не убежали?  — поинтересовалась Равелла.
        — И жить воздухом?  — задала встречный вопрос леди Гарриэт.  — Я думаю, если бы он попросил, я бы ушла с ним, но он слишком любил меня, чтобы предложить такое. В конце концов, я вышла замуж за человека, которого мне выбрала мать. Я была очень несчастна, но никогда и не предполагала, что будет иначе.
        — А другой человек?  — с любопытством спросила Равелла.  — Видели ли вы потом человека, которого любили?
        — Нет. Возможно, лучше, что мы не встретились. Я молюсь, чтобы он был счастлив. У меня самые хорошие воспоминания о нем, и я не хочу их портить.
        Глаза леди Гарриэт были очень нежными, пока она говорила, и Равелла, глядя на нее, внезапно сказала с болью в голосе:
        — Я бы хотела так же любить кого-нибудь. И если полюблю, я заставлю его жениться на мне, как бы трудно это ни казалось.
        Леди Гарриэт улыбнулась:
        — Ты можешь получить любого, кого захочешь, дитя. У тебя есть деньги. Хотя я надеюсь, что у твоего будущего мужа они тоже будут, бедность не станет барьером на вашем пути к счастью.
        Равелла подумала над этим и сказала:
        — Вы еще не сказали мне, что вы чувствовали, когда влюбились.
        — Разве можно описать это словами? Это чувство полного довольства, когда с тобой человек, который тебе нужен. И ничего больше не важно, ничто не имеет значения. Это понимание, что ты могла бы отдать жизнь, если бы эта жертва на миг спасла его от боли. Это радость, переполняющая тебя…
        Она внезапно остановилась и быстро добавила:
        — Когда-нибудь ты почувствуешь это сама, Равелла, и тогда будешь знать, что это любовь. Но, моя дорогая, постарайся полюбить джентльменов, которые ищут тебя. Не говори заранее, что ты боишься их или скучаешь с ними. Любовь может прийти к тебе медленно, а не вспыхнуть как пламя, как это было со мной.
        — Вы были несчастливы замужем,  — тихо сказала Равелла,  — и все-таки хотите, чтобы я нашла мужа. Почему?
        — Потому что надеюсь, что ты будешь счастливее, чем я. Многие выходят замуж за человека, которого любят, и очень счастливы. И нет никаких причин, почему бы тебе не найти нужного человека.
        — Но предположим, он не женится на мне?  — спросила Равелла.
        — Мы не можем предполагать ничего подобного,  — резко ответила леди Гарриэт.  — Кроме того, мы не можем болтать весь день. Мне надо закончить со всеми этими приглашениями, а потом мы должны рано одеться, потому что обедаем в Ранела.
        Равелла как-то безразлично взяла коробку.
        — А нам обязательно быть на этом балу сегодня?  — спросила она.  — Так жарко. Я бы предпочла спокойно пообедать здесь с пекки.
        Леди Гарриэт посмотрела на нее:
        — Возможно, он не захочет обедать с нами. Себастьяну легко надоесть.
        — Да, я знаю,  — быстро сказала Равелла.  — Вы правы, леди Гарриэт, в Ранела будет более интересно. Я пойду и посмотрю платье. Я еще не решила, что надеть.
        Она вышла из комнаты, а леди Гарриэт, хотя и вернулась к забытой корреспонденции, никак не могла сосредоточиться. Между неразобранной кипой приглашений ей виделось подвижное нежное лицо Равеллы.
        Что будет с ней? Леди Гарриэт думала об этом и понимала, что, если Равелла выйдет замуж, не останется причин и для ее пребывания в Мелкомбе. Однако она заставила себя думать не о собственных делах, а о счастье Равеллы.
        Будучи последние недели компаньонкой Равеллы, она вынуждена была выслушивать замечания многих по поводу того, что девушка постоянно находится в обществе герцога и остается жить в Мелкомбе. Всем казалось, что это сделано специально, чтобы вызвать раздражение родственников герцога и озлобление нового лорда Роксхэма.
        Леди Гарриэт выслушивала все, что ей считали нужным сказать, но сама воздерживалась от комментариев. Ей действительно было забавно видеть, сколько людей стремятся к дружбе, поскольку это позволяет быть представленными Равелле. Прелестная и неиспорченная Равелла была желанным призом и для честолюбивых юных джентльменов, и для их еще более честолюбивых мамаш.
        Иногда леди Гарриэт чувствовала, что они живут на вулкане, завися от доброго настроения Себастьяна. Глубоко благодарная брату, она тем не менее не была настолько глупа, чтобы воображать, что все рассказы о нем не имели оснований. Она слышала достаточно о его равнодушии к чувствам других людей и знала, что, если ему захочется, он выгонит и Равеллу, и ее саму из дома без всяких объяснений.
        Смущенная, но в то же время твердо решившаяся сделать все что сможет для Равеллы, она обдумывала ситуацию так, что это удивило бы и герцога, и Равеллу, если бы они узнали.
        Но Равелла, поднимаясь в спальню, не думала о леди Гарриэт. Лиззи, горничная, прислуживавшая ей с первого дня в Мелкомбе, положила на ее кровать три платья. Равелла смотрела на них, обдумывая, какое из них больше пойдет ей и какое бы предпочел герцог. Наконец выбрала бледно-голубое платье, отделанное букетиками крошечных роз и мягкими голубыми лентами, привезенное ей из Парижа.
        Это было прелестное платье, и Равелла, вне сомнений, была красавицей на балу, последовавшем за большим официальным обедом, который давала графиня Шеврое в Ранела. Только одно испортило этот вечер для Равеллы: она увидела среди танцующих графа Жана де Фобера. Танцуя, он улыбался, и его улыбка вызвала тот же инстинктивный страх, который она испытала в Уайт-Хаус.
        Вечер был теплым, но Равелла вдруг задрожала. Потом быстро, испугавшись, что граф увидит ее, она сказала партнеру:
        — Мне хотелось бы отдохнуть. В зале очень душно.
        — Конечно, мисс Шейн.
        Он предложил ей руку и повел в сад. Сад был украшен крошечными фонариками, удобные стулья были расставлены в уютных местах для тех, кто хотел поговорить более интимно, чем это возможно в переполненном зале.
        Кавалер подвел Равеллу к стулу, стоящему спинкой к густому, цветущему кустарнику. Когда она устроилась, он спросил, не хочет ли она ледяного пунша или лимонада. Равелла согласилась на стакан лимонада больше для того, чтобы отделаться от него, чем от жажды.
        Она видела, что леди Гарриэт танцует и выглядит очень хорошенькой в своем розовом платье из сатина с венком роз, украшающим каштановые волосы.
        Равелла больше не видела графа де Фобера, но ужасно было знать, что он здесь. Она чувствовала, что он преследует ее. Он оставил свою карточку в Мелкомбе, но, к счастью, ее и леди Гарриэт не было дома. Когда он заехал в другой раз, они отдыхали перед обедом и дворецкий сказал, что их нельзя беспокоить.
        Герцог никогда не упоминал, что она искала его в Уайт-Хаус, но Равелла понимала, что совершила ужасную оплошность. Ее приводило в недоумение даже воспоминание об этом, о странном владельце мистере Хопере, о дерзости графа. В то же время она была достаточно честной, чтобы признать, что сама виновата во всем.
        Опекун рассердился, и, пожалуй, его гнев больше, чем что-либо еще, заставил ее решить избегать графа по мере возможности. Равелла подумала, может ли она уехать с бала. Сказать герцогу правду и попросить его забрать ее отсюда или сообщить, что плохо себя чувствует, и уговорить леди Гарриэт увезти ее домой?
        Она раздумывала об этом, когда услышала голоса за кустами.
        — Что вы думаете о ней?  — спросила женщина.
        — Очень хорошенькая. Нет даже необходимости в ее богатстве.
        Отвечал мужчина средних лет тихим и ленивым голосом.
        — Допускаю, что она хорошенькая,  — неохотно согласилась женщина.  — Но что меня на самом деле интересует, так это то, что думает о ней герцог. Она не его типа, хотя конечно ничего нельзя знать о Себастьяне.
        — У него есть определенный тип?  — спросил мужчина.  — Вспомните о Софи, Георгине, Кларе и, конечно, бедной Эмили.
        — Не пытайтесь перечислять их всех! Я думаю, что в этом случае Себастьян заинтересован в том, чтобы раздражать Алистера. Девушка слишком молода для него и невероятно проста.
        — На самом деле я могу вас успокоить,  — лениво протянул мужчина.  — Герцог интересуется не маленькой мисс Шейн, а кем-то другим.
        — Да? И кто же на этот раз? Я знаю ее?
        — Нет, моя дорогая. Она определенно не вашего круга, но вы видели и слышали ее.
        — Люд, я умираю от любопытства. Скажите скорее имя этой новой очаровательницы.
        — «Очаровательница» — как раз подходящее слово, и она определенно очаровала неприступного герцога. Мне сказали, что он сходит с ума из-за нее. Говорят, он подарил ей рубин величиной с голубиное яйцо и карету с четверкой коней.
        — Неправда, этого не может быть!  — закричала женщина.  — Но кто она?
        — Сеньорита Делита. Теперь вы знаете, о ком я говорю?
        — Но… это новая певичка в Воксхолле?
        — Она самая!
        — Все говорят о ней. Генри сказал, что она гитана.
        — Во имя неба, что значит «гитана»?
        — Испанская цыганка. Помните, Генри был в Испании со специальным заданием министерства иностранных дел? Он говорит, что не мог ошибиться в том, что она цыганка, несмотря на то что она объявляет себя испанской аристократкой. Никто не верит в ту чепуху, которую печатают о подобных женщинах, но я удивился, узнав, что она вскружила голову Себастьяну. Обычно он брезглив.
        — По вашим словам ясно, что вы не видели Делиту.
        — Не видела. Мы уже несколько месяцев не были в Воксхолле.
        — Когда увидите, поймете и про рубин, и про коней. Она очень утонченная, а голос у нее как у соловья.
        — Вы заставляете меня сгорать от любопытства. Я устраиваю вечер в следующую субботу. Приходите, посмотрим, так ли безупречен выбор Себастьяна, как вы утверждаете.
        — Приду с удовольствием. Благодарю за приглашение.
        — А, вот и Люси. Я должна пойти посмотреть, есть ли у крошки партнер на следующий танец.
        Голоса удалились. Равелла сидела неподвижно. Только когда ее кавалер вернулся с извинениями, что так долго ходил за стаканом лимонада, она поняла, что ее ногти впились в ладони.
        Она поблагодарила его и, поднявшись, сказала, что устала от жары и хочет найти леди Гарриэт.
        — О господи, вы побледнели!  — воскликнул кавалер и последовал за ней в дом, несмотря на ее протесты.
        Равелла нашла леди Гарриэт, и та немедленно согласилась ехать домой. Герцога вызвали из комнаты для карт, и они поехали. Равелла тихо сидела в углу кареты.
        Когда они доехали до Мелкомба, герцог помог леди Гарриэт и Равелле выйти из кареты и пожелал им доброй ночи. Равелла посмотрела на него потемневшими глазами:
        — Вы куда-то поедете, пекки?
        — Еще рано, Равелла,  — ответил он.  — Спите спокойно. Доброй ночи, Гарриэт.
        Они вошли в холл, и Равелла обернулась, чтобы посмотреть, как герцог входит в карету. Дверь за ним закрылась. Она хотела подслушать, куда он едет, но кучер стегнул лошадей, и лакей вскочил на запятки.
        Дверь дома закрылась, и Равелла вдруг почувствовала себя заключенной в мраморном великолепии Мелкомба.
        Очень медленно она поднималась в свою комнату.
        — Если к утру тебе не станет лучше, мы пошлем за доктором,  — сказала леди Гарриэт.
        Оставшись после ухода горничной одна в своей постели на серебряных лебедях, Равелла поняла, что никакой врач не сможет вылечить ее боль.
        На следующее утро Равелла встала рано. Под глазами ее были круги от бессонницы, но в остальном она была обычной, хотя, переходя из будуара, который служил им с леди Гарриэт гостиной, в библиотеку и обратно, не знала, чем заняться.
        Она ждала герцога, но он задерживался в это утро и не выходил из своей комнаты до полудня. Когда же он вышел, то сообщил, что собирается посмотреть матч, который будет проходить за городом. Это будет бой, на который он поставил значительную сумму в Уайт-клубе накануне.
        — Вы были в Уайт-Хаус прошлой ночью?  — спросила Равелла таким веселым голосом и с таким блеском в глазах, что он удивленно посмотрел на нее.
        — Да,  — ответил герцог.  — К сожалению, мне не везло в карты, и я надеюсь возместить убытки, если мой борец победит сегодня.
        — Надеюсь, он победит,  — сказала Равелла.
        Леди Гарриэт хотелось знать, почему это так заинтересовало Равеллу, но она ничего не сказала, радуясь, что нездоровье Равеллы прошло.
        — Мы будем обедать вместе?  — тоскливо спросила Равелла, когда герцог уже надевал перчатки.
        — Думаю, нет,  — ответил он.  — Я приглашен. А вы и Гарриэт обедаете дома?
        — Мы отдохнем,  — ответила леди Гарриэт.  — Даже приглашение в Чарлтон-Хаус не соблазнит меня отказаться от мысли лечь пораньше. Равелла должна отдохнуть. Вчера было слишком жарко, да и сегодня не стало прохладней.
        — Я хорошо себя чувствую,  — певуче произнесла Равелла.
        — Все равно ляжешь пораньше,  — сказала леди Гарриэт с насмешливой суровостью.  — Счастливо, Себастьян.
        — Благодарю, Гарриэт.
        Герцог повернулся к дверям. Фаэтон, запряженный тройкой лошадей, уже ждал его. Равелла наблюдала за отъездом. Он напоминал ей Аполлона, едущего в своей солнечной колеснице по небу. Но даже Аполлон не был так красив.
        Она легонько вздохнула, возвращаясь в дом, но свет солнца показался ей ярче, потому что герцог был в Уайт-Хаус накануне.
        Его светлость прекрасно провел день, наблюдая, как Джо Хокинс превратил Вила Гиббса в кровавое месиво. Затем он получил несколько расписок от своих друзей на значительные суммы и отправился в Лондон в отличном настроении. Он принял ванну, переоделся и поехал обедать с лордом Ватфордом, два дня назад вернувшимся из Парижа.
        Лорд Ватфорд привез с собой разные вина и хотел знать мнение герцога о них. Джентльмены провели приятный вечер, пробуя вино бутылка за бутылкой и в то же время отведывая блюда, приготовленные французским поваром лорда Ватфорда. По благосклонно высказанному мнению его светлости, соусы, приготовленные поваром, превосходили все, что он пробовал раньше.
        Было совсем рано, когда лорд Ватфорд сказал герцогу, что он обещал заехать в Оперу за одной из танцовщиц, когда спектакль окончится.
        — Поедешь со мной?  — спросил он.
        Герцог покачал головой:
        — Не сегодня. Я недавно обедал с множеством «юбок» и начинаю верить, что «немного и редко» подходящее слово в отношении балета.
        Лорд Ватфорд серьезно посмотрел на него:
        — Проклятие, Себастьян! Ты стареешь. Если ты станешь напыщенным, какого черта будет с нами? Мы все должны будем придерживаться прямого и узкого пути.
        — Можешь этого не опасаться,  — ответил герцог,  — но иногда мне нужна перемена, что-то пикантное вроде того, что твой повар положил в устричный соус. Танцовщицы становятся слишком обычными.
        — Ты пугаешь меня,  — встревожился лорд Ватфорд.  — Это не похоже на тебя, Себастьян. Если ты не будешь осторожен, то скоро пойдешь к алтарю с какой-нибудь добронравной девицей, семья которой навяжется тебе, когда ты этого меньше всего будешь ожидать.
        — Не беспокойся на этот счет. Ни одна добронравная девица не возьмет меня, даже если я настолько сойду с ума, чтобы предложить ей замужество.
        — Не будь слишком уверен,  — предостерег лорд Ватфорд.  — Герцог есть герцог, даже если он скверный. Кроме того, ты дьявольски богат, Себастьян. Ладно, если ты не хочешь ехать со мной, я должен отправляться, иначе Мелисса захочет узнать, что со мной стряслось.
        Когда герцог подошел к своему дому, он услышал бой часов отдаленной церкви и удивился, что пришел так рано. На него было непохоже не рисковать, когда счастье, как показала игра накануне, отвернулось от него. Он колебался, думая, пойти ли к Бруку или заглянуть в клуб, где, он знал, найдет компанию друзей, готовых играть в вист или экарте.
        Однако он поднялся по ступеням Мелкомба, и дверь немедленно открылась перед ним. Два лакея приняли его шляпу и трость, а Неттлфолд, поклонившись его светлости, быстро взглянул на дверь, словно ожидал увидеть карету.
        — Принесите вина в библиотеку,  — приказал герцог.
        — Да, ваша светлость,  — сказал дворецкий и нервно добавил: — Мисс Шейн вернется позже?
        Герцог, уже направившийся в библиотеку, остановился.
        — Мисс Шейн? Она уехала?
        — Я думал, юная леди должна встретиться с вами.
        — Почему вы так думали? Когда она уехала? Леди Гарриэт с ней?
        — Нет, ваша светлость… Около девяти часов, ваша светлость…
        — Куда уехала мисс Шейн?  — резко спросил герцог.
        — В Воксхолл, ваша светлость.
        Герцог, казалось, онемел.
        — Да, ваша светлость. Мисс Шейн просила заложить экипаж. Я выполнил, предполагая, что юная леди где-то должна встретиться с вами. Она сказала кучеру ехать в Воксхолл. Это все, что я знаю, ваша светлость.
        — Она поехала одна?
        — Да, ваша светлость.
        Минуту герцог стоял неподвижно.
        — Прикажите немедленно подать мою коляску и попросите горничную мисс Шейн прийти ко мне.
        — Хорошо, ваша светлость.
        Дворецкий и лакей быстро ушли. Герцог медленно пошел в библиотеку, налил вина и стоял, глядя на огонь камина, пока движение у двери не заставило его повернуть голову. Там стояла Лиззи, веселая и здоровая деревенская девушка, напуганная приказом явиться к герцогу.
        — Насколько я понял, мисс Шейн уехала в девять часов,  — сказал герцог.
        — Да, ваша светлость.
        Лиззи нервно присела в реверансе.
        — Она сказала, куда отправится?
        — Нет, ваша светлость. Мисс Шейн пошла спать одновременно с их милостью. Это было до девяти часов, ваша светлость. Когда она сняла платье, она попросила подать ей другое, более элегантное, ваша светлость, и шубку, отороченную лебедиными перьями. Я помогла ей одеться, и она сказала: «Дай мой кошелек, Лиззи, и никому не говори, что я уехала». Она спустилась вниз. Это все, что я знаю, ваша светлость.
        — Понимаю. Мисс Шейн не казалась взволнованной?
        — Она казалась веселее, ваша светлость.
        — Веселее, чем когда?
        — Веселее, чем в прошлый вечер, ваша светлость. Я думаю… может быть, я ошибаюсь, ваша светлость, что-то расстроило ее на балу. Она не спала, ваша светлость, и я застала ее сидящей у окна, когда пришла утром, и она не ложилась в постель.
        — Благодарю, это все,  — сказал герцог.
        Лиззи, присев, покинула комнату, а чуть позже Неттлфолд объявил, что коляска готова.
        Герцог, приказав кучеру ехать побыстрей, отправился в путь. Каждый, кто видел его во время этой поездки, мог думать, что он спит, потому что глаза его были закрыты. Но более проницательный взгляд отметил бы сжатые губы и напряженный подбородок.
        Дорога к Воксхоллу неровная, но лошади герцога бежали быстро, и на лице кучера было удовлетворение, когда они подъезжали к воротам. После темной дороги сады Воксхолла, освещенные тридцатью семью тысячами ламп, казались ослепительными. Герцог быстро прошел к ротонде и, избегая лож, где люди закусывали или слушали оркестр, прошел к уборным, которые недавно были перестроены за сценой.
        Несколько лакеев поклонились герцогу, но он прошел, не говоря ни слова, к двери, на которой было написано «Сеньорита Делита». Герцог постучал, и пожилая женщина с седыми волосами и в запачканном сатиновом платье с целой коллекцией брошей и цепей почти сразу открыла ему дверь. При виде герцога ее рот скривился в неприятной улыбке.
        — Добрый вечер, ваша светлость. Приятно видеть вашу светлость. Сеньорита очень ждала вас сегодня. Входите, ваша светлость,  — говорила она, коверкая слова.
        Герцог вошел в комнату, не обращая на нее внимания. Маленькая уборная была наполнена сильным запахом цветов, французских духов, кремов, так что трудно было дышать. Единственное окно закрывали тяжелые алые занавеси с блестками. Огромная софа, занимавшая почти полкомнаты, была покрыта шкурой леопарда, другая шкура лежала на полу вместо ковра. На стенах были прикреплены карикатуры, программки, подковы, ленты и всевозможные причуды. Букеты, подарки и разные предметы вроде кувшинов, коробочек, бутылочек разных размеров и форм стояли на столе перед большим зеркалом, за которым сидела сеньорита Делита.
        Когда герцог вошел, она вскочила с криком радости и триумфа, протянула к нему обе руки, дюжина золотых браслетов зазвенела. Алые губки раскрылись, обнажая белые зубки.
        Она была маленькой и гибкой, с грацией неукрощенного зверя, с золотистой кожей и огромными пылающими глазами испанки.
        Возможно, самым необычным в ней, несмотря на миниатюрное тело, был сильный голос богатого диапазона. Но не голос привлекал поклонников, а примитивная животная зрелость, исходящая от нее и делающая ее красоту выдающейся. Она обладала необычайной привлекательностью, соблазном столь же древним, как человечество. Это была Лилит в садах Эдема, соблазняющая первого человека, созданного Богом.
        Сеньорита взяла руку герцога и поднесла ее к щекам ласковым жестом.
        — Сеньор, я думала, вы забыли меня,  — произнесла она с бесконечно привлекательным акцентом.
        — Была ли здесь моя подопечная?  — спросил герцог.
        Его вопрос, первые слова, с которыми он обратился к ней, казалось, смутили ее. Она взглянула на старую камеристку, как бы обращаясь за помощью. Но прежде чем она заговорила, герцог сказал:
        — Я вижу, что она была здесь. Куда она ушла?
        Сеньорита пожала плечами:
        — Я не знаю, о ком вы говорите. О, сеньор, вы пришли, а я так долго ждала вас. Давайте посидим вместе, вы и я.
        Она соблазнительно придвинулась к нему, но герцог спокойно сказал:
        — Моя подопечная мисс Шейн была здесь. Как давно и куда она ушла?
        Сеньорита пожала плечами и капризно топнула ножкой.
        — Молодая девушка!  — с презрением воскликнула она.  — Что я знаю о ней? Она пришла и была неприятна мне, знаменитой сеньорите Делите. Я ничего ей не сказала, и она ушла. Это все. Почему мы должны беспокоиться о таких пустяках, сеньор?
        — Вы не знаете, куда она пошла?
        — А зачем? Она ушла поспешно.
        Казалось, герцог стал еще выше и заполнил всю комнату.
        — Что вы сказали ей?  — спросил он голосом, напомнившим удар хлыста.
        — Ничего,  — хмуро пробормотала она.  — Почему эта девушка пришла сюда задавать мне вопросы? Она влюблена в вас, сеньор, но вы мой, мой, мой… Я ей так и сказала.
        Герцог посмотрел на нее холодными, стальными глазами:
        — Вы ошибаетесь.
        Герцог вытащил кошелек из кармана и бросил его на стол между кувшинчиков и бутылочек. Он упал с резким стуком, герцог повернулся уходить, а сеньорита завизжала:
        — О сеньор, вы уходите? Нет, нет, это невозможно! Вы не можете покинуть меня! Я люблю вас, вы мой!
        Она бросилась за ним, протягивая руки, стараясь всем телом прижаться к нему. Но герцог отодвинул ее, как если бы она была ребенком.

        Глава 10

        Равелла была испугана. Ей казалось, что она пережила целую гамму чувств с тех пор, как подслушала разговор за кустами. Хуже всего то, что она и сама не понимала, что испытывает. Она только знала, что, когда эти люди ушли, закончив разговор, она испытала резкую боль и чувство подавленности как будто что-то тяжелое, огромное навалилось на нее.
        Она хотела только одного: уйти, остаться одной, чтобы обдумать услышанное. Она сидела бледная и молчаливая в карете по дороге домой, и только когда Лиззи помогла ей раздеться, а леди Гарриэт несколько раз зашла спросить, не нужно ли ей чего-нибудь, она осталась наедине с собственными мыслями.
        Не понимала, что с ней происходит. Спрятав горящее лицо в подушку, она лежала, вздрагивая, как раненый зверь, пытаясь спрятать свое сердце даже от собственного рассудка.
        Утром почти уговорила себя, что она страдает от мигрени или от хандры, принесенной прохладным ветерком с реки. Но день проходил, а она снова и снова повторяла подслушанный разговор. Знала, что должна что-то сделать, чтобы снова обрести мир в душе.
        Она продолжала думать о сеньорите Делите. Какая она? Что в ней было, чем восхищался герцог, что так захватило его? Только ли красота лица и тела, или было что-то еще, какое-то очарование манер, которому можно подражать?
        Равелла выглядела такой бледной, у нее были такие синяки под глазами, что леди Гарриэт испугалась, что она больна. Равелла с трудом уговорила ее не посылать за доктором.
        — Я просто устала, мадам,  — говорила она.  — Достаточно просто отдохнуть ночью, и все будет хорошо, обещаю вам.
        Леди Гарриэт решила, что ночного отдыха недостаточно и нужно провести день дома. Равелла с радостью согласилась с этим предложением, но вскоре поняла, что не может отдыхать ни душой, ни телом.
        Леди Гарриэт устроилась с вышивкой в будуаре, а Равелла, несколько минут бесцельно побродив по комнате, сказала, что хочет взять книгу в библиотеке.
        — Почему бы тебе не почитать мне вслух, дорогая?  — предложила леди Гарриэт.  — Мне это нравится больше всего, и ничто так не успокаивает.
        — Хотелось бы мне знать, есть ли у пекки модные романы. Боюсь, что большинство книг очень скучные и выбраны из-за переплетов, а не из-за содержания.
        — Какие чудовищные обвинения ты бросаешь моему брату!  — засмеялась леди Гарриэт.  — Но ты ошибаешься. Себастьян и мальчиком был жаден до чтения. Он глубоко знает классику, но пристрастия его очень широки от приключений до Горация. Хотя он очень изменился за прошедшие годы, я уверена, ты найдешь в его собрании и очень волнующие, и скучные книги.
        — Пойду посмотрю,  — сказала Равелла.
        Она вышла из комнаты. Однако в библиотеке Равелла смотрела не столько на книги, сколько на вещи, принадлежащие герцогу. Вот его золотая печатка на письменном столе. Равелла взяла ее и задумалась, сколько же писем прелестным женщинам он запечатывал.
        На столике, стоявшем рядом, лежали нож для разрезания бумаг из слоновой кости и золота и увеличительное стекло с красивой резной ручкой. Она потрогала их, как бы о чем-то споря с собой. Затем, вдруг решившись, пошла к двери, ведшей в жилище капитана Карлиона.
        Когда она вошла. Хью Карлион что-то писал за столом. Он приветливо улыбнулся ей и встал.
        — Я думал, вы уехали,  — сказал Хью.  — Разве это не то время, когда вы возвращаетесь от своих многочисленных визитов или прохаживаетесь медленно по Бонд-стрит, чтобы ваши друзья могли похвалить или поругать вашу новую шляпку?
        — Сегодня я устала,  — с улыбкой ответила Равелла,  — поэтому мы с леди Гарриэт остались дома. Я хочу поговорить с вами, сэр.
        Капитан Карлион указал на одно из кожаных кресел.
        Равелла устроилась в нем, расправив юбки зеленого платья с малиновыми лентами на талии. Капитан сел в кресло напротив.
        — Позволите ли вы сказать, что вы очень хорошенькая?  — спросил он.
        — Нет,  — резко ответила Равелла и улыбнулась ему, как бы прося прощения за грубость.  — Я не хочу от вас слышать подобных слов, сэр. Это все глупости, которые говорят мне мои глупые кавалеры во время танцев.
        — Случается, что даже они говорят правду,  — улыбнулся капитан Карлион.
        — Вы, правда, так думаете?  — спросила Равелла.
        — Да,  — ответил он.  — Разве вы еще не поняли, что я всегда говорю правду? Это одно из немногих достоинств, которым владеют живущие в Мелкомбе: всегда говорить правду, даже если иногда это граничит с грубостью.
        — Пекки никогда не говорил, что я хорошенькая.
        — Нет? Но может быть, вы не спрашивали его?
        — Я думаю, что женщины, которые нравятся ему, непохожи на меня,  — сказала Равелла так тоскливо, что капитан почувствовал гнев на равнодушие кузена.
        — Я бы не беспокоился о том, что думает герцог,  — сказал он, понимая бесполезность слов при ее очевидном обожании герцога.  — На свете много других людей. Себастьян, как я часто говорю ему, становится старым и циничным.
        — Он восхищается другими женщинами,  — тихо произнесла Равелла.
        Хью Карлион увидел боль в ее глазах, но был бессилен ей помочь.
        — Мой кузен Себастьян — странный человек,  — заметил он.  — Как вы знаете, я очень его люблю, но даже не пытаюсь понять. Я только знаю, что он отличается от других людей, и поэтому ни одно из правил и установлений, применимых к ним, к нему не относится.
        — Конечно, он совсем другой, я понимаю,  — сказала Равелла с восхищением.
        Они помолчали, потом Хью Карлион, стремясь нарушить это молчание, спросил:
        — Я надеюсь, вы счастливы здесь, мисс Шейн?
        — Вы не хотите звать меня Равеллой?
        Он слегка поклонился:
        — Почту за честь, если вы позволите. Но вы не ответили на мой вопрос.
        — Конечно, счастлива. Я была бы ужасно неблагодарной, если бы не была. Только… Но давайте не будем говорить об этом. Я сегодня плохо соображаю, и мне стыдно, что я говорю с такими прекрасными людьми, как вы и леди Гарриэт о пустяках.
        Хью Карлион встал и подошел к окну. Стоя спиной к Равелле, он спросил:
        — Леди Гарриэт тоже счастлива?
        — Да, кажется, она становится счастливее с каждым днем. Как будто она забывает несчастья последних лет. Иногда она говорит о них, и я думаю, как может человек перенести столько страданий и остаться таким добрым и милым?
        — У нее всегда был такой характер.
        — Иногда я думаю, что она очень одинока,  — вздохнула Равелла.
        — Но она, конечно, пользуется успехом теперь, когда снова появляется в свете? Вероятно, многие восхищаются ею?
        — Да, ее часто приглашают танцевать. Я даже дразню ее иногда, что это я ее компаньонка, а не она моя. Но она ни капельки не думает о них. Видите ли, она любит единственного человека на свете.
        — Единственного?
        Хью Карлион повернулся к Равелле. Голос его звучал странно.
        — Да,  — продолжала Равелла.  — Еще до замужества она полюбила одного человека, но он уехал… И больше никого не было… и не будет.
        Хью Карлион замер, стиснув руки.
        — Это было очень давно,  — сказал он,  — и такая красивая женщина, как Гарриэт, полюбит снова.
        — Не думаю. Я уверена, что леди Гарриэт всю жизнь будет верна человеку, которому отдала сердце, когда ей было семнадцать лет.
        Взглянув удивленно на Карлиона, его стиснутые руки, его напряженный вид, она догадалась:
        — Так это были вы, сэр? Вот почему вы не хотите, чтобы леди Гарриэт знала, что вы здесь? Это вас она любила!
        Хью Карлион посмотрел ей в лицо:
        — Не вздумайте сказать ей! Пусть знаете вы или слуги в доме. Но вы не должны говорить ей обо мне. Обещаете?
        — Да. Но почему, почему вы не хотите сделать ее счастливой?
        — Как я могу? Посмотрите на меня, дитя! Разве вы не видите, что я изувечен? Я только половина человека, а она любила красивого юношу. Могу сказать это, не хвастая. Думаете, какая-нибудь женщина, особенно такая красивая и милая, захочет меня, такого сломленного и изувеченного?
        Его голос задрожал.
        Равелла вскочила и подошла к нему. Прежде чем он догадался о ее намерении, она обняла его и прижалась к нему лицом. Он почувствовал ее губы на своей изуродованной щеке, а она отошла со слезами на глазах, улыбаясь дрожащими губами.
        — Вы мужественный, но глупый герой,  — сказала она.  — Вы думаете, какая-нибудь женщина, заслуживающая этого названия, посмотрит на шрамы, полученные при Ватерлоо, без уважения? Как глупо вести себя так, оставляя леди Гарриэт одинокой и печальной, потому что она не может найти вас!
        Капитан Карлион после поцелуя Равеллы, казалось, превратился в камень. Вдруг он закрыл лицо руками.
        — Как я мог?  — прошептал он голосом, прерывающимся от слез.  — Я не знаю ни что сказать, ни что сделать.
        — А я знаю,  — весело парировала Равелла.
        Она бросилась из комнаты, пробежала по длинному коридору и широкой лестнице и ворвалась в будуар. Леди Гарриэт подняла ласковые глаза от вышивки.
        — Нашла книгу?  — спросила она.
        — Нет,  — ответила Равелла, задыхаясь от бега.  — Леди Гарриэт, я хочу спросить вас.
        — Что случилось, Равелла? Почему ты задыхаешься?
        — Это не важно, мадам. Ответьте мне на один вопрос — честно и откровенно.
        — Конечно, дорогая. О чем же?  — леди Гарриэт опустила вышивание и посмотрела на Равеллу.
        — Если вы любите человека, действительно любите, останется ли ваша любовь неизменной, если этот человек изуродован?
        Леди Гарриэт удивилась:
        — Какой странный вопрос! Конечно, я все равно буду любить его так же, если не больше. В таких обстоятельствах жалость усилит любовь, как мне кажется.
        — А если он был красивым,  — настаивала Равелла,  — и вам нравилось, как он выглядит? Будет ли для вас ударом увидеть, как он изменился, стал уродливым из-за раны, полученной в бою?
        — Не могу понять, о чем ты говоришь, Равелла,  — улыбнулась леди Гарриэт,  — но, если ты хочешь, чтобы я ответила на этот вопрос, могу только сказать, что это не помешало бы мне любить его. Любовь, настоящая любовь, не зависит от внешности любимого.
        — Я знала, что вы так скажете! Я знала!  — взволнованно вскричала Равелла.  — А теперь пойдемте со мной! Пойдемте сейчас же!
        Она схватила леди Гарриэт за руку и потянула за собой.
        — Куда, Равелла? Что все это значит?  — в смятении спрашивала леди Гарриэт, позволяя тянуть себя.
        — Не спрашивайте, мадам, я не могу ответить. Я обещала, что ничего не скажу, но не обещала не показывать. Пойдемте.
        Она нетерпеливо вела леди Гарриэт через библиотеку к комнате Хью Карлиона. Только подойдя к дверям гостиной, она остановилась и посмотрела на леди Гарриэт.
        — Вы уверены,  — прошептала она,  — совершенно уверены, что будете любить его, что бы с ним ни случилось?
        — Уверена. Но, Равелла, куда ты ведешь меня?
        В ответ Равелла открыла дверь. Хью Карлион сидел там же, где она оставила его. Когда дверь открылась, он поднял голову и встал.
        Он догадывался, что сделает Равелла, поэтому смело повернулся к двери. Хотя лицо побледнело, но он распрямил плечи и высоко поднял голову, как бы встречая врага. Леди Гарриэт на мгновение замерла в дверях. Она побледнела, а глаза ее расширились и потемнели. Затем она вскрикнула от радости, и Равелла при этом звуке чуть не заплакала.
        — Хью, о Хью, мой дорогой!
        Леди Гарриэт протянула к нему руки, лицо ее осветилось невыразимой красотой. Она обняла Хью Карлиона, с любовью и нежностью подняв к нему лицо.
        Равелла видела, как единственная рука Карлиона лихорадочно прижала ее к себе. Она слышала его голос, шепчущий ее имя. Равелла тихо закрыла за собой дверь и оставила их одних. Вернувшись в опустевший будуар, она заметила, что плачет.
        «Вот это любовь!  — подумала она.  — Вот что значит любить и быть любимым».
        Она механически сложила вышивку леди Гарриэт и аккуратно убрала в корзинку. Мысли ее возвращались к герцогу. Так ли он любит сеньориту Делиту?
        Равелла поняла, что не успокоится, пока не увидит певицу. Она решила как-нибудь попасть в Воксхолл, послушать певицу и, если удастся, поговорить с ней.
        День заканчивался, когда леди Гарриэт вернулась к ней с сияющим от счастья лицом. Она подошла к Равелле и обняла ее.
        — Как мне благодарить тебя? О, Равелла, я так счастлива, что едва могу поверить, что не сплю.
        — Вы поженитесь, мадам?
        Леди Гарриэт кивнула:
        — Конечно, но Хью говорит, что должен сначала поговорить с Себастьяном и официально просить моей руки. О, Равелла, я с трудом могу поверить, что нашла Хью после всех этих унылых лет.
        — А вас не пугает, что он изувечен?
        — Пугает? Да он кажется мне еще прекраснее. Я сказала ему, что просто смешно, что он прятался все эти годы из-за своей застенчивости. Такие шрамы похожи на медали. Я говорила ему, что не вижу разницы. А его одна рука сильнее, чем две у других.
        Леди Гарриэт вспыхнула, а Равелла крепче обняла ее.
        — Я так рада,  — сказала она.  — Не могу понять, как раньше не догадалась, что капитан Карлион и есть ваша потерянная любовь. Но он так настаивал, чтобы я не говорила вам о нем.
        — Мужчины такие смешные,  — засмеялась леди Гарриэт.
        — Капитан будет обедать с нами?
        — Нет, хотя я просила его. Он сказал, что будет лучше, если Себастьян первым узнает о нашем предполагаемом браке, и сказал, что, если он сегодня выйдет после семи лет затворничества, для слуг это будет такой новостью, что другие люди узнают… о нашем счастье. Он хочет, чтобы все было устроено официально. Он считает, что в нашей семье было и так слишком много скандалов, чтобы добавлять еще один.
        — Как торжественно это звучит!  — поддразнила Равелла.
        — Я знаю,  — засмеялась леди Гарриэт,  — но мне хочется, чтобы Хью делал все по-своему. Я устала сама принимать решения. Подумай, как приятно, что есть кто-то, кто будет заботиться о тебе до конца дней.
        — Очень приятно,  — согласилась Равелла.  — Я так рада за вас!
        Но когда они вместе обедали, она не могла не почувствовать легкую зависть, потому что счастье леди Гарриэт, казалось, совсем изменило ее.
        Когда обед окончился, дворецкий принес леди Гарриэт записку. По выражению ее лица и дрожанию пальцев Равелла поняла от кого она. По тому, как леди Гарриэт быстро поцеловала ее, пожелала доброй ночи и поспешила в свою комнату, Равелла поняла, что леди Гарриэт хочет остаться одна, чтобы прочитать любовное послание.
        Теперь, когда наступил момент, о котором Равелла думала весь день, она немного испугалась своего решения. Однако понимала, что не сможет вынести такую пытку, какую уже испытала, еще ночь. Она должна узнать правду, это лучше, чем оставаться в неведении или мучиться воображаемыми картинами.
        Когда Равелла отъезжала от Мелкомба, она подумала, сумеет ли вернуться раньше, чем ее компаньонка или капитан Карлион узнают о ее отсутствии.
        Дорога до Воксхолла заняла немало времени, потому что лошадь была старой, а кучер не торопился. Доехав до ворот и увидев сияющие огни, и толпы прогуливающихся людей, Равелла внезапно почувствовала панику.
        Однако было поздно возвращаться, и, выйдя из экипажа, Равелла попросила кучера подождать ее. Он сказал, что подождет, но сначала потребовал оплату, сказав грубым голосом, что его уже обманывали, оставив ждать у входа, а сами уходили через другие ворота, забыв заплатить.
        Равелла дала ему деньги и сказала, что надеется вернуться через час. Он ухмыльнулся, подумав, что вряд ли кто-нибудь поедет так далеко на такое короткое время. У Равеллы сложилось впечатление, что, если кто-нибудь наймет его, он дожидаться не будет.
        Но было слишком поздно задумываться о таких мелочах. Она приехала с определенной целью и должна оставаться спокойной. Она заплатила три шиллинга за вход и пошла по освещенной аллее к ротонде, которую видела вдали. В том же направлении, смеясь и разговаривая, двигалось множество людей, и никто особенно не смотрел на Равеллу и не удивлялся при виде одинокой молодой женщины в толпе любителей удовольствий.
        Она осмотрелась и по описанию, которое читала в газетах, узнала новый балетный театр. На его огромной сцене висела афиша, извещавшая, что вечером будет показан балет «Залив Неаполя».
        Ложи начинали заполняться гостями, желающими отведать знаменитые ломтики ветчины и крошечных, но сочных цыплят. Перед ложами толпились женщины с корзинами клубники и вишни, расхваливавшие свой товар.
        Равелла выяснила, что среди прочих будет выступать индийский жонглер и шпагоглотатель, мадам Саки с мужем и ребенком на канате, но время выступления не было указано. Равелла искала, у кого спросить, но в это время оркестр перестал играть, конферансье вышел на сцену и объявил, что следующим номером выступает сеньорита Делита, которая споет две песни. Многие из прогуливавшихся остановились, другие стали подходить с аллей, интересуясь этим выступлением.
        Заиграли скрипки, и внезапно прямо перед толпой, опершись о балюстраду, предстала сеньорита. Раздался взрыв аплодисментов, в ответ на которые она несколько раз поклонилась и начала петь.
        Она была не похожа ни на кого из известных Равелле людей. Она была невысокой, а грудь ее неожиданно мала для певицы. Гладкая оливковая кожа и огромные черные, сильно накрашенные глаза. Ее черные волосы были зачесаны со лба, а в маленьких ушках качались огромные драгоценные серьги. Когда она пела, серьги блестели и переливались, а ее лицо преобразилось от наплыва чувств, трудно было понять, какой же была сеньорита, какое выражение лица было ее собственным, а какое — частью представления.
        Несмотря на неопытность, Равелла поняла, что это необычная певица. В ней была особая искренность и оживленность. Голос ее поднимался до великолепного крещендо, но привлекали не диапазон звуков и не сила голоса, а сама ее манера петь.
        В ней были соблазн и искушение. В ее голосе и жестах чувствовалась примитивная страсть, которая восхищала всех, кто ее слушал. Она пела испанскую песню. Невозможно было различить слова, но звуки вызывали представление о празднике музыки и танца, любви и желания под чистым небом. Все это возбуждало. Очарование зрителей было так велико, что пульс их начинал биться в такт музыке. Сеньорита знала, как заинтересовать аудиторию.
        Когда она закончила песню, раздались такие аплодисменты, какие редко бывают слышны в Воксхолле. Она снова запела, теперь это была песня цыганки, настолько дразнящая, что женщины прижались ближе к рукам своих сопровождающих. У всех блестели глаза, даже что-то распутное появилось в их улыбках.
        Было в песнях сеньориты, в атмосфере, которую они создавали что-то, что заставило Равеллу отвернуться. И показалось, что платье ее исчезло и она осталась перед толпой обнаженной. Она хотела убежать, чтобы не разрушиться от этого хищного голоса и вида полузакрытых глаз и дрожащих ноздрей.
        Аплодисменты вспыхнули раньше, чем кончилась песня. Она кланялась снова и снова, получала букеты, целовала кончики пальцев, посылая поцелуи публике. После нескольких минут аплодисментов конферансье вышел и объявил, что сеньорита будет снова петь во второй части программы, а сейчас перерыв и все могут посмотреть фейерверк.
        Большинство людей стали расходиться. У Равеллы появилась возможность спросить, где находится уборная сеньориты Делиты. Ей указали на дверь, за которой служащий в зеленой ливрее провел ее темным коридором к двери с надписью «Сеньорита Делита». Он постучал, но не получил ответа. Он снова постучал, но Равелла увидела, что кто-то приближается. Это была сеньорита. Она смеялась и жестикулировала, разговаривая с кем-то, идущим за ней, через плечо отвечая на шутку, пока не спустилась с лестницы.
        Она прошла по коридору, двигаясь с грацией гибкого зверя, характерной для каждого ее движения. Дюжина браслетов на руках звенела при ее движениях, серьги качались в такт с ее бедрами. Она посмотрела на Равеллу, стоящую у двери. В ее быстром, любопытном взгляде было что-то, заставившее Равеллу вспыхнуть.
        — Вы хотели видеть меня?  — спросила сеньорита. Ее английский был на удивление правильным, легкий акцент только придавал ей очарования.
        — Если вы позволите, мадам, я бы хотела зайти к вам,  — ответила Равелла.
        — Входите.
        Сеньорита открыла дверь, и Равелла почувствовала тяжелый, удушающий и не очень приятный запах. Сеньорита вошла, и Равелла последовала за ней, закрыв дверь.
        — Моя камеристка ушла, чтобы принести мне вина,  — сказала сеньорита.  — Меня всегда мучает жажда после того, как я пою. Вы слушали меня? Да?
        — Я слушала вас,  — ответила Равелла.  — Вам долго аплодировали.
        — Да, я пользуюсь большим успехом,  — мимоходом отметила сеньорита.  — Но вы не сказали, как вас зовут.
        — Я Равелла Шейн. Я подопечная герцога Мелкомба, и я хотела видеть вас.
        Губы сеньориты перестали улыбаться, глаза сузились, лицо стало жестким.
        — Я слышала о вас, мисс Шейн. Почему вы пришли ко мне?
        — Это трудно объяснить,  — заикаясь, пробормотала Равелла.  — Я хотела вас видеть.
        — Почему?
        — Я слышала, что люди говорят о вас. Мой опекун восхищается вами.
        — И даже очень,  — самодовольно сказала сеньорита и повернулась к большому зеркалу перед туалетным столом. Она посмотрела на себя и пригладила гладкие черные волосы.  — Знает ли сеньор герцог, что вы пришли ко мне?  — спросила она.
        — Я не говорила ему,  — с чувством неловкости ответила Равелла,  — потому что до этого дня не знала, что пойду.
        — И теперь, когда вы пришли, что вы думаете?
        — Я думаю, что вы очень красивы,  — ответила Равелла.
        Сеньорита внезапно повернулась и посмотрела ей в лицо. Ее глаза казались темными щелями на лице, а рот был жестоким.
        — Я знаю, зачем вы пришли,  — сказала она.  — Вы пришли узнать, почему герцог любит меня. Правда? Да, да, я вижу это по вашему лицу. Я слышала о вас. Я знаю, как вы бегаете за вашим опекуном, как вы приехали в Лондон и явились на его вечер, где никто не ждал вас. О да, я много слышала о вас, маленькая богатая мисс Шейн. Но позвольте мне сказать вам: ваша глупенькая бело-розовая привлекательность не пугает меня. Когда я хочу мужчину, он остается со мной, пока я хочу. Герцог мой, мой душой и телом. Вас это устраивает? Это то, за чем вы пришли?
        Сеньорита говорила так настойчиво, что Равелла почти инстинктивно отшатнулась, взмахнув руками, как бы защищаясь от физического нападения. Теперь она поняла, что с ней говорит не прекрасный соловей, но дикая, жестокая женщина с необузданной страстью.
        — Извините,  — пролепетала Равелла, едва понимая, что говорит.
        — Извинить, что вы пришли сюда, маленькая дурочка?  — презрительно спросила сеньорита.  — Думаю, это к лучшему. Уходите в ваш уютный избалованный мир и не осмеливайтесь вмешиваться в мои дела. Герцог мой, да, и я не терплю соперниц.
        Равелла отступила к двери. Никогда, даже в самых страшных снах, не могла она представить, что может существовать подобная женщина, что кто-то будет говорить с ней в таком тоне с таким ядом. Когда она подошла к двери, сеньорита бросила на нее последний взгляд.
        — Убегай, бледнолицая бесстрастная крошка,  — сказала она.  — Я не боюсь тебя.
        Почти инстинктивно Равелла нашла дорогу и снова попала в толпу. Она была потрясена и в то же время чувствовала себя запачканной, будто кто-то вылил на нее грязную воду, как будто ее коснулись нечистые руки. Она хотела найти дорогу к выходу, но, попав в толпу, снова оказалась перед ротондой.
        Она старалась преодолеть панику, охватившую ее. Когда же повернулась, ненавистный голос произнес:
        — Это, конечно, не может быть моя хорошенькая кузина?
        Она повернулась и увидела лорда Роксхэма.
        — Я ухожу,  — бессвязно сказала она.
        Он загородил ей дорогу.
        — Так рано?  — спросил.  — И вы без сопровождения?
        — Я хочу уехать, сэр,  — произнесла она более твердо.
        — Но где же ваши сопровождающие? Вы поссорились с ними? Черт возьми, вы не можете уехать одна.
        — Это как раз то, что я хочу сделать,  — сказала Равелла, надеясь, что говорит с достоинством.
        Но когда она твердо произносила эти слова, с ужасом почувствовала внезапную слабость. Возможно это от разговора с сеньоритой или просто от жары, подумала она и почувствовала, что все закружилось перед глазами. Почти инстинктивно она протянула руку и почувствовала, что ее крепко держит лорд Роксхэм.
        — Бедняжка, вы совсем ослабли,  — сказал он другим тоном.  — Пойдемте в мою ложу. Вы почувствуете себя лучше, выпив вина.
        Равелла хотела протестовать, но не смогла говорить. Вместо этого, почти повиснув на его руке, она пошла, куда он ее вел. С облегчением почувствовала, что сидит на стуле, а голос лорда Роксхэма говорит:
        — Выпейте это.
        Бренди обожгло ее губы и горло, и почти сразу прояснилось зрение.
        — Достаточно!  — Она оттолкнула стакан от губ и добавила: — Благодарю вас, сэр. Простите, что была такой глупой.
        — Дьявольски жарко,  — вздохнул лорд Роксхэм.  — Я не удивился, что вы почти упали в обморок.
        Она посмотрела на него и удивилась доброму выражению на его темном лице.
        — Благодарю вас, сэр,  — снова произнесла она.  — А теперь я должна идти.
        — Почему вы так беспокоитесь? Вы в самом деле одна?
        — Боюсь, что так. В этом что-то неправильное?
        — Клянусь душой, Мелкомб должен был сойти с ума, чтобы позволить вам приехать одной в подобное место. Кроме того, я слышал, что у вас есть компаньонка.
        — Нет,  — ответила Равелла.  — Пожалуйста, не говорите ничего, потому что ни герцог, ни леди Гарриэт не знают, что я здесь.
        — Играете в прогульщика?  — спросил лорд Роксхэм и внезапно по-мальчишески расхохотался.  — Черт побери, у вас есть характер, должен сказать. Я верю вам, хотя чертовски рассердился, когда после поломки вы сбежали с Мелкомбом.
        — Пожалуйста, не говорите об этом,  — умоляла Равелла.
        Лорд Роксхэм, казалось, колебался, потом согласился:
        — Ладно, не буду, если хотите, но одно я должен вам сказать. Сожалею, что вел себя так дерзко. Это дурной тон. Вы были школьницей, а не игрушкой. Потом мне стало стыдно, но в тот момент я был дьявольски навеселе: Думал, вы догадаетесь, но я был охвачен яростью с того момента, как узнал, что старый иуда, мой отец, оставил меня без гроша. Я пил, чтобы залить мою ярость, и вы пострадали из-за этого. Но я сожалею, что обидел вас.
        Было очевидно, что извинения лорда Роксхэма искренни, и Равелла, не умевшая долго сердиться, улыбнулась ему.
        — Не говорите больше об этом, сэр,  — попросила она.  — Я понимаю, что для вас было ударом узнать, что ваш отец оставил состояние незнакомке. Как это случилось, я некоторое время хотела сказать вам…
        Но Равелла не смогла продолжать, потому что в этот момент на стол, за которым она сидела с лордом Роксхэмом, упала тень. Она подняла глаза и увидела, что перед ней стоит герцог с таким выражением лица, что сердце ее ушло в пятки.
        — Прошу прощения, что вмешиваюсь, Роксхэм,  — сказал его светлость самым кислым тоном.
        — О, пекки!  — воскликнула Равелла, вскакивая на ноги.  — Как вы нашли меня?
        Герцог проигнорировал ее вопрос, но посмотрел на Роксхэма:
        — Хотя вы, по-видимому, плохо воспитаны, Роксхэм, вы должны знать, что Воксхолл — не то место, куда можно приглашать леди без компаньонки.
        Лорд Роксхэм вспыхнул, и тон его ответа был настолько же горяч, насколько холоден был тон герцога.
        — Проклятие, Мелкомб, если вы думаете, что я пригласил…  — начал он, но Равелла прервала его.
        — Лорд Роксхэм был очень добр, пекки,  — сказала она.  — Пожалуйста, не сердитесь на него. Он не приглашал меня сюда. Я приехала одна, но мне стало плохо, и он нашел меня в толпе и дал мне глоток бренди.
        Равелла попыталась объясниться.
        — Если так,  — холодно сказал герцог,  — позвольте мне проводить вас к карете. Леди Гарриэт будет удивлена, узнав, что случилось.
        — Да, пекки,  — подавленно согласилась Равелла.
        Герцог поклонился лорду Роксхэму:
        — Желаю вам доброго вечера, Роксхэм.
        Равелла протянула руку:
        — Большое спасибо. Благодарю вас.
        Она сделала реверанс и пошла за герцогом. Они молча шли по широкой аллее к воротам. В небе рассыпались огоньки фейерверка. Но Равелла даже не взглянула на них. Она видела, как сердит герцог и как выразительно он несет свою голову. Она ничего не говорила, пока они не оказались в темноте кареты.
        Сжав пальцы, она сказала тихим голосом:
        — Пожалуйста, пекки, я прошу прощения, что была капризной.
        — Мы поговорим об этом, когда вернемся домой,  — сказал герцог таким ледяным тоном, что, казалось, заморозил даже воздух.
        Во время долгого пути Равелла отчаянно придумывала объяснение для него. Слишком поздно она увидела все последствия своего глупого появления в Воксхолле. Слишком поздно она начала понимать, что приговорила себя к наказанию, посетив сеньориту Делиту.

        Глава 11

        Приехав в Мелкомб, герцог не спеша отправился в библиотеку. Равелла пошла за ним, оставив шубку в руках ожидающего лакея. Она посмотрела на себя в висевшее на стене зеркало и увидела бледное лицо и испуганные глаза. Даже новое платье и модная прическа не могли скрыть, что в душе она оставалась школьницей, пойманной на проделках.
        Дверь за Равеллой закрылась, и она, взглянув на герцога, поняла, что дрожит. Очень ли он сердит? Ей хотелось подбежать к нему, обнять и поплакать в раскаянии. Ей казалось, что он выше и красивее, чем обычно, когда он стоял спиной к камину. Его глаза, когда он смотрел на нее, были суровы, а когда заговорил, в голосе его звучали стальные ноты.
        — Не присядете ли, Равелла?
        Он указал на стул, стоящий рядом с ним, и она подошла к нему, благодарная, что может сесть и спрятать дрожь. Помолчав, он снова посмотрел на нее и сел в большое кресло, в котором обычно сидел. Скрестил ноги и произнес:
        — Я жду.
        — Чего, пекки?
        — Объяснения вашему поведению сегодня вечером.
        — Мне жаль, если я рассердила вас.
        — Это не важно. Я хочу знать, почему вы поехали в Воксхолл одна.
        Равелла стиснула пальцы.
        — У меня были особые причины.
        — И какие же?
        — Я не хочу говорить вам.
        — Боюсь, у вас нет выбора. Я настаиваю.
        Сжав пальцы, Равелла сказала еле слышно:
        — Я хотела видеть сеньориту Делиту.
        — И отчего же такой внезапный интерес?
        — Я слышала, что она поет… очень хорошо.
        — Ваше нетерпение послушать сеньориту Делиту было так велико, что вы тайно и одна отправились в Воксхолл в наемной карете?
        Равелла не ответила. Она как бы потеряла голос, и все усилия сказать что-либо приводили только к страданиям.
        — Будьте любезны продолжать,  — резко напомнил герцог.
        — Это все,  — пролепетала Равелла.
        — Больше всего я не люблю, когда мне говорят неправду.
        — Но это правда,  — жалобно сказала Равелла.  — Я хотела услышать и увидеть ее.
        — И поговорить с ней.
        — Вы знаете?
        — Что вы посетили сеньориту? Да, я знаю и прошу объяснить, чем вызван такой беспрецедентный шаг.
        — Мне очень жаль… Это было неправильно.
        — Неправильно!  — воскликнул герцог.  — Конечно, это неправильно и ужасно неосторожно посещать сеньориту. И вы это прекрасно знаете.
        — Я не думала, что это важно.
        Герцог рассердился еще больше:
        — Неужели вы настолько не понимаете, что дебютантка, юная леди в вашем положении, не может наносить визиты платной певичке в Воксхолле или где бы то ни было еще?
        Равелла смутилась.
        — Но почему нет?  — спросила она.  — Сеньорита же ваш друг.
        — Кто вам сказал?
        Равелла покраснела.
        — Я слышала.
        — Так вот почему вы поехали. Вы хотели шпионить за моим другом?
        — Нет, нет, это неправда,  — поспешно сказала Равелла.  — Я не шпионила. Клянусь вам, это неправда.
        — Тогда зачем вы поехали?
        Равелла молчала.
        — Предполагаю, что это было любопытство, вульгарное любопытство,  — усмехнулся герцог.
        Равелла опять не ответила. Она опустила голову и боролась с подступающими слезами.
        — Вы не отвечаете. Догадываюсь, что нашел правильный ответ. Хорошо, если вам нечего сказать, мне кажется, я должен предпринять определенные шаги, чтобы предупредить подобные выходки. Я поговорю о вашем непослушании завтра. Я всегда настаивал, что меня должны слушаться в моем доме. Я пригласил леди Гарриэт быть вашей компаньонкой, но она, по-видимому, не справляется с вами. Мне остается решить, пошлю ли я вас к одной из своих замужних сестер или верну в школу.
        Едва он кончил говорить, Равелла с криком вскочила. Одним движением она преодолела расстояние и бросилась на колени перед герцогом.
        — Нет, пекки, нет!  — закричала она, слезы текли по ее щекам.  — Вы не можете так поступить! Пожалуйста, скажите, что не имели это в виду. Накажите меня как хотите, но не отсылайте меня… от вас. Это не потому, что я хотела шпионить за вами, и не любопытство погнало меня в Воксхолл…
        Герцог не сделал ни одного движения. Он посмотрел на заплаканное лицо Равеллы и равнодушно и холодно спросил:
        — А что же тогда?
        — Я скажу вам правду, всю правду,  — рыдала Равелла,  — только не отсылайте меня.
        — Я не собираюсь торговаться с вами, но хочу знать правду.
        Равелла, все еще стоя на коленях, еще ниже наклонила голову.
        — Это из-за того, что я подслушала,  — пробормотала она.
        — Разговор?
        — Я не хотела подслушивать… Это вышло случайно,  — сказала Равелла и голосом, прерывающимся от рыданий, передала разговор, услышанный в Ранела. Закончив, она ждала, бледная и дрожащая, не осмеливаясь поднять на герцога глаза.
        — Я догадываюсь,  — произнес он наконец,  — кого вы слышали, но это не объясняет причины вашего визита к сеньорите, кроме, как я предположил, вульгарного любопытства.
        — Нет, нет,  — быстро сказала Равелла.  — Клянусь, нет. Пожалуйста, не отсылайте меня, пекки, пожалуйста, пожалуйста… Это потому, что я испугалась, что однажды вы захотите отделаться от меня, и поехала в Воксхолл. Думала, что сеньорита обладает особой привлекательностью, которая заставляет вас восхищаться ею, особой тайной, как сделать вас счастливым… Я подумала, что, если увижу ее, поговорю с ней, пойму, что это… Пожалуйста, поймите, пекки. Это потому, что я хочу… нравиться вам, я хочу быть такой же умной и привлекательной, как ваши друзья.
        Она подняла глаза с застывшими в них слезами. Губы ее дрожали.
        — Встаньте, Равелла,  — вдруг сказал герцог.
        В ответ она придвинулась ближе к нему, схватив его руку.
        — Нет, пока вы не пообещаете не отсылать меня. Пожалуйста, простите меня. Я не знала, что вы так рассердитесь… Пожалуйста, не отсылайте меня, я не вынесу этого.
        Его лицо казалось неумолимым. Внезапно она положила щеку на его руку, заливаясь слезами, которые, казалось, сотрясали все ее тело. Она не могла говорить, она только знала, что мысль быть отосланной от герцога наполняет ее чувством ужаса, превосходящим все остальное.
        Спустя несколько мгновений герцог сказал:
        — Умоляю вас, Равелла, не портить этот костюм. Он новый, его только утром привезли от портного. Если вы будете так плакать, я дам вам свой носовой платок. Но уверяю вас, причин для слез нет.
        — Вы не отошлете меня?  — прошептала она.
        — Нет,  — ответил герцог.
        — О, пекки!
        Улыбка на губах Равеллы казалась радугой, но слезы еще текли по щекам. Она посмотрела на него, ее глаза искали его взгляд, как будто ей нужно было подтверждение. Он вынул платок из кармана. Она взяла его еще дрожащими пальцами и стала утирать глаза.
        Платок был из тонкого батиста и пахнул гарденией. Через минуту она смотрела на него из-под длинных ресниц.
        — Вы все еще сердитесь на меня?
        — Вы ужасно утомительная молодая женщина, но я больше не сержусь.
        — Милый пекки.
        Она наклонилась, чтобы снова взять его руку, но вспомнила про новый костюм и пальцами разгладила складки.
        — Я постараюсь исправиться,  — сказала она.  — Только не знаю как.
        Герцог внезапно встал.
        — Моя дорогая Равелла, вам не приходило в голову, что не может быть ничего более скучного, чем неестественный человек или человек, подражающий другому?
        — Я не думала об этом,  — откровенно сказала она, сидя на пятках, в то время как он возвышался над ней.  — Вы имеете в виду, что я немного нравлюсь вам такой, какая есть?
        — Вы точно не будете нравиться мне, если постараетесь стать похожей на кого-то.
        — Я рада, но боюсь наскучить вам.
        Герцог засмеялся:
        — По тому, как идут дела, Равелла, не похоже, что вы наскучите мне. Вы сердите и раздражаете меня иногда, но не оставляете времени на скуку.
        — Возможно, это хорошо,  — серьезно сказала Равелла.  — Видите ли, когда я смотрю на людей, которых встречаю в Лондоне, я понимаю, почему вы находите важных дам, которых мы встречаем на балах и обедах… утомительными. Они так притворяются и никогда не говорят то, что думают. Если кто-нибудь говорит откровенно и прямо, они ужасаются. Они выглядят скромными за своими веерами. Но другие леди на них не похожи. Я имею в виду тех, которые были у вас на обеде, когда я приехала. И сеньориту Делиту. Они чем-то отличаются, но я не могу объяснить чем. Они гораздо живее и не притворяются. Вы им нравитесь, нет, они вас любят и показывают это, не стыдясь.
        Герцог отошел к столу и казался поглощенным золотой печаткой. Равелла ждала, глядя ему в спину. Наконец он произнес:
        — У меня есть друзья разного общественного положения, Равелла. Но из того, что я люблю их и мне нравится их общество, не следует, что я хочу подражать им или воображать, что они желательны для знакомства. Желательны с общественной точки зрения.
        Равелла, казалось, обдумывала это, потом сказала:
        — Думаю, что начинаю понимать. И простите меня, пожалуйста, за мою глупость. Я постараюсь многому научиться.
        Герцог отвернулся от стола.
        — Вы не сделаете ничего подобного,  — отрезал он.
        — Но я не хочу продолжать делать ошибки.
        Герцог со стуком бросил печатку.
        — Не важно, если и сделаете,  — сказал он.  — О господи, я не ожидал, что у меня так связан язык! Где, во имя Неба, вы воспитывались, дитя?
        — Но я ведь говорила вам.
        — Да, да, я знаю. Но если бы ваш отец был здесь сейчас, я бы свернул ему шею.
        — Что плохого сделал мой отец?  — в смятении спросила Равелла.
        — Ничего, ничего,  — сказал герцог.  — А теперь идите спать и помните, никому ни слова о вашей эскападе.
        — Конечно, обещаю,  — ответила Равелла, поднимаясь.
        Она задумчиво посмотрела на часы над камином:
        — Сейчас не поздно, пекки, можно мне остаться с вами еще немного?
        — Нет, я хочу подумать.
        — Это звучит серьезно. А о чем?
        — Без сомнения, вам польстит, Равелла, если я отвечу, что буду думать о вас,  — ответил герцог.  — И, между прочим, о себе.
        Равелла подошла к нему поближе.
        — Вы будете думать о прекрасном, дорогой пекки, не так ли? Спасибо, что вы позволили мне остаться с вами,  — застенчиво добавила она и, как при первой встрече, губами коснулась его руки.
        Казалось, герцог хотел что-то сказать, но она уже подошла к двери.
        — Доброй ночи, пекки,  — нежно прошептала она.  — Милый, милый пекки.
        Герцог произнес что-то то ли нетерпеливо, то ли удивленно — трудно было понять. Затем он позвонил и приказал подать вина. Вино принес Неттлфолд и перед тем, как выйти из комнаты, сказал:
        — Простите, ваша светлость. Когда вы вернулись рано, я должен был передать вам поручение капитана Карлиона. Но к несчастью, забыл. Приношу вашей светлости свои извинения.
        — Что за поручение?
        — Капитан просил передать, что хотел бы увидеться с вами в любой удобный момент.
        — Если капитан Карлион еще не спит, Неттлфолд, передайте ему, что я здесь.
        — Хорошо, ваша светлость.
        Оставшись один, герцог задумчиво потягивал вино. Казалось, это не доставляет ему удовольствия, потому что он поставил стакан и стал ходить по комнате, хмуря брови.
        Таким и нашел его Хью Карлион, войдя в комнату. Лицо Карлиона выражало такое счастье, что его нельзя было не заметить.

        На следующее утро герцог послал за сестрой. Она выглядела прелестнее, чем когда-либо.
        — Ты выглядишь будто влюбленная,  — сказал герцог.  — Должен ли я пожелать тебе счастья?
        Она поднялась на цыпочки, чтобы поцеловать его в щеку.
        — Нет, Себастьян. Я уже счастлива. Ты видел Хью?
        — Он продержал меня почти до утра, свирепо рассказывая, что он счастливейший человек на земле.
        — А я самая везучая женщина,  — добавила сестра.  — Я думала, мы никогда не встретимся. Правда, я боялась, что он погиб на войне, а мне не сказали.
        — Я даже не имел представления, что вы что-то значите друг для друга.
        — Мало кто догадывался об этом, но я всегда думала о нем, а Хью сказал, что я единственная женщина в его жизни.
        — И ты поверила ему?
        — Конечно,  — просто ответила она.  — Ты благословишь нас?
        — Едва ли это нужно и совершенно ничего не стоит. Но если хочешь, пожалуйста.
        — Я всегда молюсь, чтобы ты нашел свое счастье, Себастьян. И надеюсь на это.
        — Это оптимизм, которого я не могу разделить,  — цинично ответил герцог.  — Будь довольна своим счастьем, Гарриэт, и не беспокой свою хорошенькую головку моим.
        Леди Гарриэт вздохнула:
        — О, Себастьян, милый Себастьян, я желаю тебе счастья. Не могу представить себе, почему у тебя его нет. Все эти противные Элинор, Шарлотта и другие болтают чепуху. Ты же самый добрый человек для меня, для Хью и, конечно, для Равеллы.
        — Равеллы!  — повторил герцог.
        — Почему таким тоном?
        — Ребенок — это проблема. Как ты думаешь, что я должен делать с ней, когда ты и Хью покинете меня?
        — Но мы не покинем тебя, пока ты сам не захочешь этого. Все будет как раньше, только мы поженимся, как только ты позволишь.
        — Уверен, что это замысел Хью — держать зонтик благопристойности над Мелкомбом,  — сказал герцог, улыбаясь без язвительности.
        — Возможно, но Хью принимает твои интересы близко к сердцу, как и я.
        — Не забудь Равеллу.
        — Конечно нет,  — согласилась леди Гарриэт.
        — Ты заставишь меня петь псалмы, пока меня не прикончат!  — воскликнул герцог.  — Ладно, Гарриэт, я рад, что вы с Хью нашли друг друга.
        — Ты сделал нас счастливыми,  — сказала леди Гарриэт, снова целуя его в щеку.
        Когда она оставила его, он приказал подать экипаж.
        — Я еду на петушиные бои,  — сказал он Неттлфолду,  — и не вернусь до обеда. В этом доме слишком сильно пахнет апельсиновым цветом и святостью, чтобы его выносить.
        — Апельсиновым цветом, ваша светлость?  — в изумлении воскликнул дворецкий.
        — Да, и святостью,  — повторил герцог.  — Это подавляет меня, Неттлфолд.
        Старый дворецкий сосредоточенно и удивленно смотрел вслед герцогу. Но его светлость улыбался, когда правил лошадьми на оживленных улицах по дороге на север.

        Равелла спустилась вниз слишком поздно, чтобы видеть его отъезд.
        — Но почему никто не сказал мне, что его светлость уедет так рано?  — закричала она.  — Эти надоедливые портнихи приехали до завтрака, и я должна была стоять с булавками, воткнутыми в меня. А я хотела увидеть герцога.
        — Его светлость в странном настроении сегодня, мисс,  — произнес в ответ Неттлфолд.  — Может быть, лучше оставить его одного. Он вернется к обеду.
        — Он будет обедать с нами?  — нетерпеливо спросила Равелла.
        — Думаю, да, мисс. Вы не забыли, что вы собирались на ассамблею к леди Ханнан сегодня?
        — Нет, конечно нет,  — ответила Равелла.  — Я должна пойти и выбрать красивое платье. Спасибо, Неттлфолд.
        Равелла побежала наверх. Она старалась занять голову выбором платья, которое наденет вечером, но думала, как будет тянуться день до возвращения герцога.
        Было уже пять часов, пришла пора одеваться, когда Равелла поняла, сколько времени прошло. Леди Гарриэт собиралась написать адрес на письме, но отложила перо и сказала, что должна посоветоваться с Хью Карлионом по поводу адреса. Говоря это, она покраснела, и Равелла поняла, что это был только предлог увидеть любимого.
        — Это займет всего несколько минут,  — извиняющимся голосом сказала леди Гарриэт и опять покраснела, так как Равелла спросила:
        — Зачем спешить? У нас еще много времени, а капитан Карлион, думаю, очень хочет видеть вас.
        — Кажется, прошла вечность с тех пор, как мы разговаривали,  — ответила леди Гарриэт.
        — Тогда идите к нему сразу,  — посоветовала Равелла.  — Ведь он не может сегодня поехать с нами.
        — Нет, он не приглашен,  — сказала леди Гарриэт.  — Объявление о нашей помолвке появится в «Монинг пост» завтра. И Хью обещал, что больше не будет прятаться. Я горжусь его ранами и его заставлю гордиться ими.
        Равелла захлопала в ладоши:
        — Браво! Если вы не заставите его, мадам, он умудрится прятаться еще семь лет.
        — Думаю, этого не случится,  — ответила леди Гарриэт.
        Она взяла письмо с ненаписанным адресом и, улыбаясь, вышла из будуара. Равелла потрепала Гектора, лежавшего, свернувшись, на коврике, и пошла в спальню. Она подходила к двери, когда к ней подошла Лиззи с запиской в руке.
        — О, мисс, я думала, вы уже в спальне. Один из лакеев просил меня отнести вам.
        — Записка мне?  — удивилась Равелла.
        Она взяла ее с подноса. Бумага была грубой, а печать с облаткой. Она сломала печать, прочитала и окаменела.
        — Что случилось, мисс?  — тревожно спросила Лиззи.
        Равелла колебалась.
        — Нет, ничего,  — сказала она.  — Я хочу побыть одна, Лиззи. Я позвоню, когда ты понадобишься.
        — Хорошо, мисс. Но вы уверены, что все хорошо? Вы побледнели.
        — Все хорошо, Лиззи, спасибо.
        Равелла быстро вошла в комнату и закрыла дверь. Она прислушалась к шагам Лиззи, удаляющимся по коридору. Затем снова вернулась к записке.
        Что это могло означать? Она смотрела на нее, пытаясь разгадать тайну из самой бумаги. Там было только несколько строк, которые Равелла могла повторить наизусть, так внимательно она их читала.
        В отчаянии она осмотрелась, подбежала к гардеробу и достала старое темное пальто с капюшоном. Она набросила его на плечи и подошла к двери. Заглянула в кошелек. Да, у нее есть деньги. Там было несколько гиней и бумажка в пять фунтов, с которыми она собиралась делать покупки, если позволит время.
        Она готова. Но как она выйдет из дому незамеченной? Она стояла, держась за ручку двери. В холле обычно два лакея. Вряд ли она сможет пройти через выход для слуг, ее остановят и спросят. Был только один выход: капитан Карлион имел свою дверь. Она вела на Чарлз-стрит. Этой дверью никто не пользовался, лакея там не было.
        Равелла быстро проскользнула по лестнице, прошла библиотеку и коридор, который вел к помещению Карлиона. К счастью, большинство слуг ужинали в это время, и она никого не встретила. Подойдя к гостиной, услышала голоса леди Гарриэт и капитана.
        Они говорили тихо, но Равелла понимала, что они так заняты друг другом, что вряд ли услышат ее. На цыпочках прошла по коридору и спустилась к маленькой боковой двери. Она была заперта, но Равелла сумела открыть засов и вышла на улицу.
        Солнце еще светило, но тени уже удлинялись, воздух был сухой, казалось, жар поднимался с пыльных улиц.
        Равелла осмотрелась. Она была на Чарлз-стрит, но в записке упоминалась Хилл-стрит, которая была дальше к площади. Она хотела посмотреть в записку, чтобы быть уверенной, но записки не оказалось. Были кошелек, платок и маленький пузырек, но записки не было.
        Она пошла не к Беркли-стрит, а дальше по улице, затем повернула к Хилл-стрит. По твердой мостовой она шла быстро. Кучера мыли и чистили кареты, украшенные гербами, в открытые двери конюшен она могла видеть, как грумы чистят лошадей, насвистывая сквозь зубы.
        В любое другое время Равелла задержалась бы здесь. Лошади всегда привлекали ее. Даже лошадь со сломанной ногой могла привлечь ее внимание. Она бы остановилась и потрепала ее. Но теперь она спешила. Сердце ее билось быстро, а руки были холодны.
        Наконец Хилл-стрит. На углу ждет карета. Она выглядит как наемный экипаж, запряженный одной лошадью. Кучер наполовину спал, у двери стоял человек. Равелла полагала, что это лакей.
        Она подбежала к экипажу. Кучер поднял голову, а лакей, казалось, встревожился.
        — Я мисс Шейн,  — сказала она.  — Вы меня ждете?
        В ответ лакей открыл дверцу. Равелла заглянула внутрь. Там было темно, и она заколебалась, но ее подняли и грубо втолкнули в карету. Она пронзительно закричала. Дверца захлопнулась, экипаж покатил по дороге.
        Оглушенная духотой и грубостью, Равелла лежала там, куда ее втолкнули. Затем она села и опять закричала от ужаса, потому что из темноты к ней протянулись две руки. Она почувствовала, как ее схватили. Она отчаянно боролась, но бесполезно. Рука схватила ее под подбородок, и что-то прижалось к ее губам.
        Она пыталась бороться. Напрасно. Ее губы грубо раскрыли и влили ей в рот какую-то жидкость. Она пыталась помешать этому, но не могла дышать, должна была проглотить или задохнуться. Она сделала глоток — тяжелый, сладкий, тошнотворный — и глотала до тех пор, пока наконец бутылку не убрали от ее губ. Она попыталась закричать, но голос замирал в горле. Темнота навалилась на нее. Темнота не зрения, но сознания. Она почувствовала темные волны, качающие ее, засасывающие, хотя она боролась с ними.
        — Пекки!  — пыталась она закричать, но понимала, что это только бульканье и бормотание.
        Тьма охватила ее. Она глубже и глубже погружалась в нее. Еще пыталась бороться, делая отчаянные усилия, но понимала, что побеждена. Волны сомкнулись над ней, она потеряла сознание…

        Спустя много часов Равелла поняла, что колеса еще движутся. Она чувствовала их, чувствовала движение своего тела. Она лежала с закрытыми глазами, чувствуя, как рассеивается темнота в голове. Но она еще ощущала эту темноту, которая отравила ее и против которой она боролась в ужасающем бессилии.
        Тело ее казалось свинцовым, отказывалось подчиняться.
        Равелла чуть-чуть подвигалась и поняла, что слабость вызвана лекарством. Наконец, голова ее начала работать. Она вспомнила, как шла по Хилл-стрит, вспомнила причину, по которой оказалась там, экипаж, ожидающий ее, свой ужас, когда ее схватили и заставили пить какую-то гадость.
        Она протянула руку и коснулась рта. Губы были разбиты и болели. Где она? Что случилось?
        Опекун в опасности! Память вернулась к ней с пронзительной силой. Он в опасности. Она старалась поехать к нему, но потерпела неудачу. Но потерпела ли? Шум колес еще слышался. Ее куда-то везли. К нему?
        Она в фургоне. Хотя она никогда не бывала в них раньше, ошибиться не могла. Крошечная повозка двигалась и тряслась на ухабистой дороге. Она лежала на койке, поднятой над полом на высоту кровати. Очевидно, выше была еще одна койка.
        В центре фургона стоял стол, маленький, сколоченный из необструганных досок, и два стула. На стенах висели корзины, связки лука, тряпки, щетки, кастрюли, пучки трав и много других странных вещей, которых Равелла никогда не видела раньше.
        Крыша была низкой. Над столом висел фонарь. Свет, однако, шел не от него, а от двух маленьких окошек, расположенных на обеих стенах фургона и завешенных яркими красными кусками материи.
        — Как я могла очутиться здесь?  — громко спросила Равелла.
        Голова болела невыносимо, но, казалось, с каждой минутой она чувствовала себя лучше. Сознание прояснилось, и теперь она могла спросить себя, зачем ее отравили, с какой целью.
        Приступ тошноты заставил ее схватиться за край койки. Она сказала себе, что должна встать, и заставила ноги опуститься на землю. Она посмотрела на них и снова пришла в ужас: ноги были босые, а ее единственной одеждой была драная юбка, заплатанная и не слишком чистая. Равелла ясно вспомнила платье, в котором была накануне вечером.
        Оно исчезло. Ее одежда исчезла, на ней оставалась только тонкая розовая блузка, рваная и без рукавов.
        Шок быстро поставил ее на ноги. Держась за койку, боясь, что снова потеряет сознание, Равелла стояла, пытаясь сообразить, что делать дальше.
        Это не сон. Она ощущала доски под босыми ногами, грубое платье, царапающее нежную кожу. Она подняла руку к голове. Волосы были растрепаны, гребенки и ленты тоже исчезли.
        Колеса фургона двигались, и был слышен только их шум. Она неуверенно подошла к двери, подняла щеколду, но дверь не открылась. Равелла поняла, что она заперта. Испуганная этим так, что новый страх вытеснил даже шок от наркоза, она повернулась к окну. Оно было слишком высоко, чтобы видеть что-нибудь, кроме света солнца и верхушек деревьев. Она дотянулась до окна и поняла, что оно не открывается. Толстое стекло было вставлено в деревянную раму и пропускало свет, но не пропускало звук. Равелла вернулась к двери.
        — Помогите!  — закричала она.  — Помогите!
        Голос был охрипшим. Горло пересохло. Ужасно хотелось пить. Она снова закричала, барабаня кулаками по двери:
        — Помогите! Помогите!
        Колеса продолжали крутиться, унося ее куда-то медленно, но неотвратимо. Она кричала снова и снова, но голос просто возвращался к ней.
        Ей показалось, что она слышит звук, но это был только стук ее сердца. Она слушала, насторожив уши, молясь, чтобы кто-то ответил на ее крики, даже если это будет грубиян, но все, что она слышала, было медленное, неумолимое движение колес.

        Глава 12

        Через несколько часов фургон остановился. Равелла слышала голоса снаружи. Грубые голоса говорили на непонятном языке, слышался смех и плач маленьких детей.
        Время тянулось медленно, принося с собой ужас, заставлявший Равеллу дрожать. Она снова и снова убеждала себя не бояться. Какие бы открытия ни ожидали ее, она должна встретить их мужественно.
        Сначала она сердилась при мысли об оскорблении, которому подверглась, но никто не обращал внимания на ее крики. Слабость и головная боль заставили ее снова лечь на койку. Гнев испарился, оставив только жалость к себе и страх.
        Трудно было сохранять достоинство с босыми ногами и в разорванном платье, которое слишком велико для нее и удерживалось только ржавой булавкой. Трудно было и не показывать страх, и не визжать бессмысленно, колотя кулаками по запертой двери.
        Лежа на спине, Равелла снова и снова искала возможные причины своего похищения. Теперь она была совершенно уверена, что записка, выманившая ее из дому, была лишь приманкой в искусно подготовленной ловушке. Но почему ее усыпили и увезли?
        Внезапно она села, стукнувшись головой о верхнюю; койку. Ей пришло в голову объяснение! Она только удивлялась, почему не подумала об этом раньше. Это сделал лорд Роксхэм! Разве не предупреждал ее молодой человек, сидевший рядом на обеде в Белчестере? Она вспомнила разговор, когда он шутливо сказал, что Роксхэм часто думает, как избавиться от нее.
        Тогда она подумала, что это забавная шутка, теперь же отчаянно испугалась. С мужеством, которого вовсе не испытывала, она пыталась успокоить себя. Похищение будет раскрыто, это только вопрос времени. Когда узнают о ее исчезновении из Мелкомба, герцог будет наводить справки. С его могуществом и престижем нетрудно будет найти среди цыган или каких-то других людей тех, кого наняли для этого подлого похищения состоятельной молодой женщины.
        Может быть, уже теперь сыщики с Боу-стрит или даже военные ищут ее. Эта мысль заставила встать на ноги с гордо поднятой головой и с боевым огоньком в глазах. В этот момент дверь фургона открылась.
        Равелла почему-то ожидала увидеть мужчину, но это оказалась женщина. Высокая, старая, толстая, с темными волосами, заплетенными вокруг головы в бесчисленные косички, в красной кофте и грязной черной юбке. На ногах у нее были незашнурованные мужские ботинки. Она шаркала ногами, как будто ботинки были велики для нее и ей трудно поднимать ноги.
        Она вошла в фургон и поставила на стол миску с тушеным мясом и потрескавшуюся кружку с водой. Потом повернулась и, подбоченившись, осмотрела Равеллу.
        — Кто вы?  — спросила четко Равелла.  — И почему я здесь?
        Женщина осмотрела ее с головы до ног. Лицо ее было непроницаемым, но в темных глазах мелькнуло выражение, заставившее Равеллу вздрогнуть. Цыганка указала на еду.
        — Ешь,  — гортанно сказала она и вышла, захлопнув дверь.
        Она ушла раньше, чем Равелла успела собраться с мыслями.
        — Подождите!  — закричала она, но поздно. Дверь закрылась, она услышала, как женщина спускалась по деревянным ступеням.
        Равелла хотела снова позвать ее, но вид еды на столе заставил понять, что она отчаянно голодна.
        «Наверно, уже почти полдень»,  — подумала девушка и вспомнила, что со вчерашнего дня ничего не ела.
        Она осторожно посмотрела на еду в миске. Это было мясо, толстый и темный кусок, но с удивительно приятным ароматом. В миске была ложка, и Равелла нерешительно поднесла ее к губам. Ее брезгливость могла притупиться от голода, но, без сомнения, кусочек, который она попробовала, был очень вкусный.
        Она села за стол, и раньше чем поняла, что случилось, миска опустела.
        Закончив еду, Равелла подставила стул, на котором сидела, к окну. Теперь она могла выглянуть. Подумала, почему не сделала этого раньше, и решила, что виной тому лекарство, сделавшее ее вялой и апатичной. Нужно было поесть, чтобы голова прояснилась и она пришла в обычное состояние.
        Равелла вскарабкалась снова на стул, чтобы посмотреть в окно. Стекло было грязным, и надо было протереть его рукой, чтобы что-нибудь увидеть. Прежде всего она увидела множество людей, сидящих вокруг костра. За ними стояли фургоны. Равелла насчитала их дюжину и увидела, что стоят они на опушке леса. Фургоны были старые, в большинстве висели корзины, щетки и прочие вещи, которыми цыган заставляют торговать. Здесь не было ничего показного и яркого, что Равелла часто видела в других фургонах, посещавших ярмарки или следующих за странствующими зверинцами.
        Вокруг костра сидели мужчины с длинными темными волосами и злыми, как показалось Равелле, лицами. Были и женщины всех возрастов и размеров. Было много детей, играющих вокруг, одетых в тряпье, босых, с непокрытыми волосами, падающими на плечи, одинаково у мальчиков и девочек.
        Равелла некоторое время смотрела на цыган, потом отошла от окна и села за стол подумать.
        Прежде всего она постаралась вспомнить все, что слышала о цыганах. Она часто слышала, как деревенские люди со страхом говорили, что они воры и браконьеры и лучше не ссориться с ними, потому что, если вы прогоните их со своей земли, они обязательно отомстят. Потом она вспомнила, что они живут племенами. Она слышала о племенах Ловеридж, Финч, Хазер и Херон, которые бродят по стране по им одним известным дорогам.
        Равелла поднялась и стала ходить по фургону. Что она может сделать? Лорду Роксхэму будет плохо, когда герцог узнает, что он сделал, но сейчас она в руках цыган.
        За дверью послышались шаги. Снова вошла толстая женщина. Она пришла за миской и кружкой. Взяла их со стола, бросила на Равеллу странный взгляд и повернулась уходить. Но на этот раз Равелла оказалась быстрее ее. Она встала между женщиной и дверью.
        — Почему я здесь?  — спросила она.  — Я требую ответа.
        Женщина, держа миску в одной руке, а кружку в другой, посмотрела на нее.
        — Не говорю,  — сказала она глухим голосом.
        В ее акценте и в трудности, с которой она произносила слова, было что-то, подсказавшее Равелле, что она не англичанка. Она посмотрела на нее и внезапно решилась. Цыганка, нагруженная посудой, двигавшаяся с трудом в своих ботинках, была не готова к той скорости, с какой Равелла выскользнула в открытую дверь. Равелла достаточно видела из окна, чтобы знать, что ей надо повернуть налево, а не направо, чтобы выйти отсюда.
        Равелла как молния добралась до земли. Лес, в котором остановились цыгане, был сосновым, земля усыпана иголками и шишками. Равелла, не оглядываясь, бежала так быстро, как не бегала никогда в жизни. Она слышала, что женщина начала кричать. Сначала был только ее голос, потом ей ответили другие голоса — мужчин и детей.
        Равелла бежала. Она понимала, что ее ноги слишком нежны, но желание убежать было сильнее физической боли от попавших под ноги шишек или от ежевики, царапающей ей кожу.
        Лес был густым, кусты задерживали ее, но она продолжала бежать. Ветки хлестали по лицу, дыхание, смешанное с рыданиями, с трудом срывалось с ее губ. Она увертывалась от стволов, стараясь продвигаться прямо и отчаянно надеясь, что лес поредеет.
        Вдруг она поняла, что больше не слышит криков преследователей. Она изнемогала, в боку кололо, трудно было дышать. Она медленно двигалась, все еще шла вперед, прислушиваясь и пытаясь понять, почему больше не слышит звуков за своей спиной.
        Лес был темным. Солнце почти не проникало сквозь густые ветви. Только отдельные пятнышки света появлялись на земле, золотистые и рыжеватые, как шкура тигра.
        «Надо торопиться»,  — в отчаянии подумала Равелла.
        Она вспомнила, что, когда идешь в незнакомом месте, легко сбиться с дороги и двигаться по кругу, выйдя опять на то же место. Ей надо идти прямо вперед. Возможно, она найдет домик, где сможет попросить помощи. Она снова побежала, но вынуждена была замедлить шаги, потому что шиповник и ежевика создали непреодолимую преграду, возвышаясь перед ней.
        Она повернула назад, пытаясь обойти их, но услышала звук сломанных веток, словно чья-то нога наступала на них.
        Равелла почувствовала, как ее сердце остановилось, а потом застучало еще сильнее. Она стояла и дрожала. Теперь она услышала звук с другой стороны. Она неистово старалась бежать, но путь был непроходим. Она расталкивала и рвала ветки, раздирая руки. Платье ее стало еще больше рваным, чем раньше. Она услышала еще звук, на этот раз прямо перед ней. Снова трещали ветки, забилась испуганная птица. Она знала, что враги окружили ее. Вот почему они были спокойны. Они сделали сеть из людей. Она слышала, как они подходили ближе — сзади, спереди, со всех сторон.
        Она поискала место, где спрятаться. Земля была плоской. Деревья стояли плотно, кустарник густо сплетен. Она нырнула под упавшее дерево. Она старалась свернуться под ним, но это было невозможно. Она могла только молиться.
        Но даже когда она молилась, она знала, что это безнадежно. Они подходили ближе. Она слышала их шаги, их целенаправленное движение, когда они пробирались через лес. Она спряталась пониже и услышала свист. Она посмотрела вверх и убедилась, что ее нашли.
        На нее смотрел парень лет шестнадцати. Глаза его горели тем же возбуждением, как глаза мужчины, убившего на охоте зверя. Очень медленно, потому что больше ничего не оставалось, Равелла встала. Как она и ожидала, с полдюжины мужчин вышли из-за деревьев с разных сторон. Они смотрели на нее, и она инстинктивно прижала руки к груди, чтобы удержать разорванную кофту.
        Она поняла, что наполовину раздета. Платье и раньше недостаточно скрывало ее, а теперь, разорванное совсем, не было приличным. Цыгане молча смотрели на нее. Со своей темной кожей и черными прямыми волосами они выглядели примитивными созданиями эпохи варварства.
        Несмотря на желание не показать своих чувств, Равелла продолжала дрожать. Было что-то в их молчании, в блеске их глаз, что заставляло ее трепетать.
        — Дайте мне пройти!
        Ее громкий голос удивил их. Он зазвенел в лесу, эхо отдалось среди деревьев, но она с испугом услышала в нем нотки истерии. Она поняла, чего ждут мужчины.
        Между деревьями шел еще один человек. Он был высокий и пожилой, с седыми висками и кустистыми бровями, нависшими над похожими на терн глазами. Он двигался с властным видом. Остальные повернулись к нему, отступив на шаг, как бы оказывая уважение.
        Он подошел к ней. Она старалась встретиться с ним взглядом.
        — Иди назад!
        Это был приказ, и она послушалась.
        Некоторые из цыган пошли вперед, показывая дорогу. Другие охраняли ее.
        Они не трогали ее, даже больше не смотрели на нее, но она чувствовала, как они тянут ее, словно связанную невидимой цепью.
        Они шли быстро, и Равелла удивилась, как недалеко она ушла. Ей казалось, что она бежала бесконечно долго. Ноги ее кровоточили и болели.
        Немного времени понадобилось, чтобы вернуться на ту же поляну и увидеть за деревьями очертания фургонов, отблески костра. Солнце, теперь не спрятанное за ветвями деревьев, заливало все ярким светом.
        Равеллу беспокоили злые темные лица, обращенные к ней. Женщины на поляне ожидали их возвращения. Когда Равелла появилась из-за деревьев, женщина, в чьем фургоне она была, вышла вперед. Ее плотно сжатые губы и полузакрытые глаза заставили Равеллу остановиться.
        Женщина обратилась к человеку, приказавшему Равелле вернуться. Он коротко ответил ей грубым, резким голосом.
        Очевидно, женщина получила какое-то разрешение, потому что она улыбнулась. Затем указала на фургон, и Равелла ясно поняла, что должна снова войти в него. Мужчины, вернувшие ее из леса, уже отошли к костру.
        — Послушайте,  — в отчаянии закричала Равелла,  — вы должны сказать, почему я здесь!
        Никто не ответил, только женщина показала на дверь. Она протянула руку, как бы желая подтолкнуть Равеллу. Чтобы избежать ее прикосновения, Равелла вынуждена была подняться по ступеням. Дверь была открыта. Равелла вошла.
        Горькое чувство охватило ее. Она потерпела неудачу. Она не сумела бежать. Слишком могущественные силы были против нее. Она почувствовала, как слезы подступают к глазам, и отвернулась, чтобы женщина, вошедшая в фургон вслед за ней, их не заметила.
        Равелла слышала, как закрылась дверь и как тяжело дышит женщина позади нее. Казалось, она что-то искала среди кучи вещей в углу.
        «Я должна поговорить с ней,  — подумала Равелла.  — Я должна попробовать договориться с ней. Так не может продолжаться!»
        Она повернула голову и увидела женщину рядом с собой. Она почувствовала, как жесткая рука ударила ее по спине. Она удивилась, почувствовав, что летит вперед, но удивление было кратковременным, потому что ее опрокинули на койку. Она старалась не упасть, но женщина была сильнее. Уткнувшись лицом в драное одеяло, почти задыхаясь, Равелла пыталась встать, но рука твердо держала ее за шею.
        Равелла поняла, что женщина стягивает ее тряпки. Она не сразу догадалась, но услышала свист палки, и боль обожгла ее тело. Она в ужасе завизжала.
        Палка снова и снова жестоко и свирепо опускалась на ее обнаженное тело. Она чувствовала, как кожа слезает с нее. Боль была невыносимой. Она слышала свой визжащий голос, но боль и унижение подняли бурю в ее голове, а потом наступила благодатная темнота.

        Равелла пришла в сознание, услышав собственные рыдания, но ей казалось, что плачет кто-то другой. Она недолго была без сознания, поскольку все еще лежала на койке, а женщина двигалась в фургоне.
        Боль немного уменьшилась, дрожащее тело горело от побоев, руки были холодны как лед, а лоб мокрый от пота. Край койки врезался в ее тело. Едва осмелившись открыть глаза, Равелла с трудом подтянулась вперед.
        Ее движение привлекло внимание цыганки. Она прекратила делать что-то в другом конце фургона и подошла посмотреть на причиненные ею раны. Затем с хрюканьем, которое можно было принять за выражение любого чувства, но Равелла приняла за удовлетворение, она вышла из фургона, заперев за собой дверь.
        Оставшись одна, Равелла громко заплакала. Зубы ее стучали от страха. Она потрогала тело: спина была мокрой от крови. Она глянула на капли крови, и новые рыдания сотрясли ее тело.
        Это не могло случиться с ней. Это невозможно. Только вчера она была в Мелкомбе, прекрасно одетая, ее обслуживали, у нее было надежное будущее, как у наследницы и подопечной герцога. А сегодня…
        Равелла закрыла лицо руками. Она бы поплакала еще, но слезы иссякли. Они не приносили облегчения. Во всем было что-то настолько ужасающее, что она едва могла поверить, что это правда. Только жгучая боль напоминала, что это не ночной кошмар.
        Она услышала голоса снаружи и инстинктивно попыталась прикрыть тело. Ее юбка лежала на полу, там, где бросила ее женщина. Когда дверь открылась, Равелла дотянулась до нее и, увидев, что женщина не одна, поднялась на ноги, держа порванное платье перед собой.
        Ей было больно двигаться, но было нечто худшее, чем физическая боль. Она испугалась, увидев пожилого цыгана, которого считала главным. Он стоял, глядя на нее. Она подняла заплаканные глаза.
        — Я поговорю с тобой,  — сказал он наконец. Несмотря на его странный акцент, она признавала его власть.
        — Вы объясните, почему я здесь?  — спросила Равелла. Она старалась говорить смело, но голос был хриплым и дрожал.
        — Да, я скажу,  — медленно произнес цыган. Он осмотрелся в поисках стула. Цыган был так высок, что почти доставал головой до потолка. Женщина поспешно подвинула ему табуретку. Он сел, раздвинув ноги, положив руки на колени. Женщина стояла.
        С огромным трудом Равелла собрала все силы, чтобы выстоять перед ним. Это было трудно: она помнила, что почти раздета, что боль пронизывает ее тело, а из ран льется кровь.
        — Ты пыталась бежать,  — сказал цыган.  — Ты не смеешь.
        — Куда вы меня везете?
        — На север,  — ответил цыган.  — Тебе не причинят ничего плохого, тебя не будут наказывать, если ты не будешь убегать. Эта женщина будет держать тебя в фургоне, а ты будешь делать, что она скажет.
        — Но зачем вы везете меня на север?
        Мужчина посмотрел на нее:
        — Ты смелая, и я скажу тебе правду. Мы продадим тебя одной женщине. Она будет добра к тебе. У нее много хорошеньких девушек, ты понимаешь.
        — Нет, не понимаю!  — закричала Равелла.  — Кто эта женщина и зачем ей я?
        — Она не знает тебя, но всегда хорошо платит за хорошеньких девушек.
        — Но разве вы не знаете, что мой опекун — герцог Мелкомб? Вы похитили меня и увезли. Герцог будет искать меня, а когда меня найдут, вас отправят в тюрьму за то, что вы сделали со мной.
        Равелла говорила высокомерно, но ее слова, казалось, не произвели никакого впечатления на невозмутимого цыгана.
        — Нет,  — твердо сказал он.  — Тебя не найдут. Никто не знает наших путей. Так что делай, что тебе говорят, и все будет хорошо. А не послушаешься…
        Его голос оборвался, но в незаконченном предложении безошибочно слышалась угроза.
        — И что вы сделаете? Убьете меня?  — вызывающе спросила Равелла.
        Цыган покачал головой:
        — Мы не убийцы. Но у наших людей есть особое искусство. Мы изменим твое лицо: вынем кость из носа, увеличим рот, ты потеряешь свои волосы. Кто тогда узнает тебя? Кто докажет, что ты та девушка, которую мне привезли в Норвуд?
        — Меня привезли к вам? Кто? Кто ответит за все?
        Цыган не ответил.
        — Это лорд Роксхэм?  — требовательно спросила Равелла.
        — Лорд Роксхэм?  — Он медленно повторил имя.  — Нет, я не слышал о нем.
        Он повернулся и посмотрел на толстую женщину, которая во время разговора стояла молча. Теперь он заговорил с ней на их языке. Равелла напряженно слушала, но не понимала ни единого слова. Женщина ответила, засмеявшись, и губы цыгана тоже искривились в усмешке. Он повернулся к Равелле.
        — Ты будешь слушаться эту женщину,  — сказал он. Встал и зловеще добавил: — Если не будешь слушаться, она побьет тебя кнутом, как уже побила. Она говорит, что каждый удар — наказание за то, что ты сделала ее дочери.
        Он подошел к двери. Равелла удивленно уставилась на него.
        — Ее дочери?  — как эхо повторила она.  — Но я не видела ни ее дочери, ни вообще кого-нибудь здесь.
        — Ее дочь не здесь. Все женщины выходят замуж за мужчин нашего племени. Но она не одна из нас. Она испанка.
        Не тратя больше слов, цыган наклонил голову, выходя из фургона, и Равелла увидела только его спину. Женщина пошла за ним, дверь закрылась, ключ повернулся в замке.
        — Ее дочь,  — вслух повторила Равелла и вдруг поняла. Женщина была матерью сеньориты Делиты. Теперь стало ясно, что женщина — испанка. При всей ее толщине в ней угадывалось сходство с испанской певицей.
        Равелла неподвижно стояла в центре фургона. Она снова слышала страсть в голосе сеньориты. Она могла видеть пламя ее глаз, изгиб алых губ. Как, должно быть, она любила герцога, если зашла так далеко!
        Равелла вздрогнула. Она начала понимать, какую ярость вызвал ее приезд в Воксхолл, а также и то, что имел в виду цыган, когда сказал, что продаст ее женщине на севере. Может быть только одна причина, почему женщина заплатит за молодую хорошенькую девушку. Как ни невинна была Равелла, разговоры, которые она слышала за время пребывания в Лондоне, намеки, на которые прежде она не обращала внимания, теперь обрели точное и ужасное значение. Она подумала, что бывают женщины, которым мужчины дарят подарки, драгоценности и деньги, и есть леди, которым предлагают замужество. Равелла не совсем понимала разницу, но она была. Сеньорита Делита, как поняла Равелла, не получила бы предложения от герцога.
        Как глупа она была! Как нескромно и скверно совать нос в дела, которые ее не касаются! За это она и наказана.
        Равелла бросилась на одеяло. Она не плакала, лежала с сухими глазами, снова и снова обдумывая все, что произошло, не находя ни утешения, ни надежды. Что станется с нею? Что ждет ее в будущем?
        Когда наступил вечер, старуха принесла Равелле еду. Равелла молча поела и снова легла. Было еще светло, но, к ее удивлению, женщина тоже легла спать. Она, не раздеваясь, забралась на койку над Равеллой и устроилась там. Правда, перед этим она заперла дверь и положила ключ себе на грудь.
        Равелла лежала, прислушиваясь к ее дыханию. Хотя в фургоне было душно, становилось холоднее, и Равелла вынуждена была натянуть грязное рваное одеяло на свое дрожащее тело. Все болело. Она думала, что не сможет заснуть, но провалилась в тяжелый, изнуряющий сон.
        Проснулась Равелла от стука колес. Фургон двигался. Она открыла глаза и поняла, что койка наверху пуста. Была еще ночь, Равелла увидела мерцание звезд на темном небе. Значит, цыгане едут по ночам и останавливаются днем. Они направляются на север, это она узнала. Ей хотелось знать, как быстро они путешествуют и как скоро доберутся до женщины, которой ее должны продать.
        — О, пекки, пекки,  — прошептала в темноте Равелла.  — Приди и спаси меня.

        Она безнадежно заплакала. Потом снова заснула и проснулась, когда было светло и фургон стоял. Вскарабкавшись на табурет, Равелла увидела фургоны, вытянутые вокруг костра. В этот раз они не укрылись в лесу, кругом был только кустарник, за которым виднелось широкое поле пшеницы.
        Женщина принесла еду и питье. День тянулся медленно, без происшествий. Одиночество казалось Равелле лучше, чем присутствие женщины, которой она боялась. Что-то презрительное и жестокое было в ее глазах. Равелла догадывалась, что женщина гордится своей знаменитой дочерью и будет рада причинить неприятности любому, кто обидел ее дочь.
        Люди, говорившие о сеньорите Делите на балу в Ранела, были правы, описывая ее как гитану. Но кто мог представить, что она происходит из такого жалкого племени? Неудивительно, что цивилизация не коснулась сеньориты, не считая платьев и драгоценностей. Они были теми приманками, которые приносили ей талант и красота. А сама она была просто животным, сражающимся за добычу любым способом.
        В этот вечер Равелла смотрела, как цыгане готовят еду. Женщины потрошили птиц и животных, которых принесли мужчины, и бросали в большой котел, установленный над пламенем на треножнике. Сегодня принесли цыплят. Равелла могла видеть белые перья, как снежинки разбросанные по траве там, где женщины ощипывали их. Некоторые мужчины разделывали шкурки кроликов, чтобы подвесить их для просушки.
        Еда варилась медленно, и через некоторое время женщины пошли к своим фургонам за мисками и кружками. Равелла увидела свою стражницу, медленно идущую к их фургону. Она торопливо слезла с табуретки, чтобы женщина не узнала, что она может наблюдать за ними, но внимание ее привлекло движение на противоположной стороне у одного из фургонов.
        Сквозь деревья она отчетливо увидела мужчину. Сердце Равеллы подскочило: она надеялась, что это тот, кого она призывала на помощь. Но и лицо, и волосы человека даже на расстоянии изобличали цыгана. Равелла увидела, как, посмотрев куда-то, он тайком уполз прочь. Его поведение удивило ее, но смотреть дальше не было времени. Женщина уже подходила к ступеням. Она вошла с миской горячего варева.
        После ужина Равелла вернулась на место наблюдения. Нигде не было видно ничего необычного, и она решила, что это просто был человек, живущий неподалеку, которого она по ошибке приняла за цыгана.
        Она больше не думала бы об этом человеке, если бы могла думать о чем-нибудь, кроме спасения. Теперь она думала, как сможет привлечь внимание кого-нибудь, кто попадет в лагерь даже случайно. Осматривая фургон, она заметила подвешенный высоко под крышей старый топор. Равелла представила себе, как она разбивает дверь или окно и зовет на помощь.
        Она решила, что на это понадобится много сил, и стала обдумывать другие способы привлечь внимание.
        Вернулась старуха, и Равелла услышала, как скрипят доски под ее ногами, когда та шаркала по полу. Скрипящие доски привели ее к новой мысли: имея топор, она сможет поднять одну или две доски. Она решила завтра же, как только останется одна, проверить, прочно ли они прикреплены к полу.
        Спать было невозможно. Было душно, от старухи скверно пахло. Равелла лежала, прислушиваясь к храпу, доносившемуся сверху. Снаружи было очень тихо, только ухали совы и вдали лаяли собаки. Внезапно она услышала резкий свист. Старуха сразу проснулась и начала спускаться. Раздался новый свист, более настойчивый, и почти сразу поднялся невообразимый гвалт. Раздавались крики, плач, злобные вопли.
        Старуха поспешила к двери. Как раз когда она отпирала, подбежал мальчик.
        — Скорее!  — кричал он.  — Скорее! Ловелы!
        Женщина ответила ему потоком испанских слов, которые Равелла, не могла понять. Но он уже скрылся. Старуха схватила все, похожее на оружие, из всех углов фургона и поспешила выйти, не забыв запереть дверь.
        Как только Равелла осталась одна, она вскочила, подставила табуретку и выглянула из окна. Светила луна. Она не была полной, но было достаточно светло, чтобы видеть толпу сражающихся мужчин там, где днем был костер. Некоторое время Равелла наблюдала за ними, а потом увидела высоко на холмах линию фургонов на фоне неба. Она поняла, что на них напало другое племя. Ссоры между племенами могли длиться из поколения в поколение и прекращались только после продолжительных кровавых битв.
        Разглядывая сражающихся и слушая их крики, Равелла вспомнила про топор. Она спрыгнула с табуретки и, ощупывая стену в темноте, скоро обнаружила его и обрадовалась, что он острый.
        Отодвинув стол в сторону, Равелла постаралась найти доску, трещавшую, когда по ней шла цыганка. Это оказалось просто, потому что доска качалась даже под ее ногами. Равелла постаралась просунуть топор в край качающейся доски. Это отняло довольно много времени, и все это время она слышала снаружи то нарастающий, то стихающий шум боя. Равелла боялась, что бой кончится и цыганка вернется.
        Ей повезло. На одной стороне доски не было гвоздей, и ей удалось просунуть топор и на несколько дюймов приподнять доску. Этого было достаточно, чтобы просунуть пальцы. Она изо всех сил потянула доску. Руки у нее были нежные, дерево впивалось в кожу и царапало ее, но Равеллой владело только отчаянное желание бежать.
        Она снова и снова тянула доску, и наконец с громким треском конец доски поднялся почти на два фута от пола. Равелла посмотрела вниз. В темноте невозможно было ничего разглядеть, но она была уверена, что это земля. Теперь надо было попытаться проскользнуть в узкое отверстие.
        К счастью, пол был выложен широкими досками, а Равелла была маленькой. Сев на пол, она просунула ноги в отверстие и босыми ногами коснулась травы.
        Трудно было опуститься самой. Она поцарапала подбородок, разорвала свою и без того рваную одежду о гвоздь, но упрямо протискивалась, извиваясь и проталкиваясь, пока, задыхаясь, не упала на землю.
        Минуту она лежала без движения, хотя и понимала, что нельзя терять времени. Бой еще шел, хотя и не так шумно, как раньше. Равелла на животе поползла за круг, образованный фургонами, к краю пшеничного поля. Она нашла колею и, согнувшись, кралась по ней. Когда она подумала, что ее уже не видно, а шум уменьшился, она остановилась. Следы колес вели дальше.
        Она побежала. Если она бежала быстро, стараясь убежать из леса, то теперь бежала гораздо быстрее, потому что знала, какое наказание ждет ее, если ее заставят вернуться.
        Наконец она подбежала к воротам, за которыми лежала дорога. Равелла минутку постояла, сдерживая дыхание и осматриваясь. Ее не преследовали, по крайней мере, ей так казалось. Не решаясь остановиться, она пошла по дороге.
        Пройдя четверть мили, она увидела крыши нескольких коттеджей. Это была маленькая деревенька. Сначала Равелла подумала, что может постучать в первую дверь и попросить о помощи. Потом она вспомнила, как выглядит: грязная, оборванная, со спутанными волосами. Ее примут за цыганку, и трудно будет убедить кого-нибудь выслушать ее.
        Она попробовала представить, что случилось бы, если б цыганка постучала в их старый дом. Она почти услышала, как старый Адам гонит девушку прочь, приказывая ей уходить и не беспокоить добрых людей.
        Она вошла в деревню. Окна домов были задернуты занавесками, вокруг было спокойно. Бездомная собака выбежала к Равелле, рыча и обнюхивая ее ноги. Равелла заговорила с ней, и, как бы извиняясь за такой прием, собака завиляла хвостом. Равелла колебалась. Перед ней стояли несколько коттеджей, немного в стороне от дороги располагалась ферма. Она должна постучать в одну из дверей. Вдруг за коттеджами она увидела круглый дом. Он был построен в обычном стиле деревенской тюрьмы, с зарешеченными окошками и круглыми стенами. К нему примыкал дом констебля.
        Теперь Равелла знала, что делать. Она подбежала к дому и постучала. Как она и ожидала, никто не ответил. В деревне спят крепко. Она снова постучала, и через несколько минут открылось окно спальни. Выглянул человек в ночном колпаке.
        — Что вам нужно?
        — Вы констебль?  — спросила Равелла.
        — Я. И что вы хотите от меня?
        — Спуститесь, и я скажу вам.
        — Кто вас послал?  — с подозрением спросил он, пытаясь разглядеть ее в темноте.
        Равелла держалась в тени, надеясь, что он не увидит ее одежду.
        — Это очень важно,  — ответила она.  — Пожалуйста, спуститесь немедленно.
        Ее произношение и тон приказа произвели впечатление.
        — Иду!  — сказал мужчина и закрыл окно.
        Равелла нетерпеливо оглядывалась. Ее бегство могло быть открыто в любой момент, тогда цыгане бросятся за ней. Они постараются не позволить ей уйти, потому что знают, какой приговор получат, представ перед судом.
        Ей показалось, что прошла целая вечность, пока в доме послышались тяжелые шаги. Дверь открылась, и констебль в своем ночном колпаке на лысой голове и в брюках, спадающих на босые ноги, предстал перед ней.
        — В чем дело?  — спросил он и, разглядев одежду Равеллы, добавил: — Как ты смеешь беспокоить меня в такое время?
        — Я подопечная герцога Мелкомба,  — ответила Равелла.  — Меня похитили, и я хочу, чтобы вы немедленно арестовали меня.
        — Что за разговоры? Слишком поздно, чтобы шутить надо мной. Убирайся отсюда!
        — Я не шучу, правда, не шучу,  — нетерпеливо убеждала Равелла.  — Пожалуйста, поверьте мне. Я хочу, чтобы вы спрятали меня куда-нибудь и послали сообщение герцогу обо мне.
        Констебль, разглядывая ее, заметил растрепанные волосы, грязные щеки со следами слез.
        — Ты непослушная цыганка,  — презрительно сказал он.  — Убирайся отсюда!
        — Нет,  — ответила Равелла.  — Это очень срочно, и вы должны выслушать меня.
        — Я иду спать,  — объявил констебль,  — и, если ты будешь бродить здесь, я поступлю по закону.
        Он начал закрывать дверь, и Равелла с отчаянием поняла, что не сумела убедить его. Она наклонилась и подняла один из камней, украшавших клумбу перед домом констебля.
        — Я хочу, чтобы вы закрыли меня в круглом доме,  — сказала она.
        Констебль не ответил. Дверь закрывалась. Равелла сжала камень и со всей силы швырнула его в окно. Стекло треснуло, констебль на удивление быстро открыл дверь.
        — Что ты делаешь?  — закричал он.  — Ты нарочно, я видел собственными глазами.
        — Да, я сделала это нарочно. Так вы запрете меня?
        Констебль сдернул колпак и почесал голову.
        — Будь я проклят, если знаю, что делать.
        — Если вы не запрете меня,  — быстро сказала Равелла,  — я разобью все стекла в вашем доме и уж не пропущу ни одного окна.
        — Ты сумасшедшая, вот ты кто,  — прогрохотал констебль, засовывая руку в карман брюк и вытаскивая оттуда большой ключ.  — Это самое глупое, что я слыхал. Хотеть быть запертой! Герцог, как же! Не верю ни одному слову.
        Ворча, он прошел несколько шагов от дома до тюрьмы, отпер тяжелую железную дверь и открыл ее. Внутри пахло плесенью, и Равелла подумала, что такими домами редко пользуются. Внутри было две камеры.
        — Иди сюда,  — сказал констебль, указывая на камеру слева.  — Я приглашу сэра Джона утром, предупреждаю тебя. Сэр Джон не выносит бродяг.
        — Надеюсь, вы пригласите его,  — заявила Равелла.
        — Бросать камни в мое окно, действительно! Никогда в жизни не слышал о таком.
        Он запер камеру и повернулся к двери.
        — Минутку,  — закричала Равелла,  — скажите, что это за место? Эта деревня, я имею в виду.
        — Если ты не знаешь, где находишься, ты не только бродяга, но и сумасшедшая. Это Линке-Грин. Ты довольна?
        — Да, спасибо,  — ответила Равелла.
        — Будь я проклят, если понимаю, что происходит, но ты сошла с ума, я уверен. Эти несносные цыгане проехали по дороге,  — сердито сказал он,  — и в округе пропала половина кур.
        — Заприте меня,  — в отчаянии закричала Равелла,  — скорее заприте меня!
        — Это как раз то, что я собираюсь делать,  — сказал констебль, и дверь за ним захлопнулась.

        Глава 13

        Адриан Холлидей, работая в конторе поместья, удивился, увидев въезжающего во двор герцога. Он вскочил и поспешил навстречу. Сапоги герцога были покрыты пылью. Он соскочил с седла, не дожидаясь грума, бегущего от конюшни, и резко сказал:
        — Позаботьтесь об этой лошади и немедленно оседлайте мне другую.
        Адриан удивился. Даже менее опытному человеку было видно, что на лошади ехали долго и быстро. Он посмотрел на герцога и подумал, что никогда не видел, чтобы тот выглядел лучше.
        — Я хочу поговорить с вами, Холлидей,  — сказал герцог и направился в контору.
        Адриан шел за ним, чувствуя, что произошло что-то нехорошее, и, опасаясь, не имеет ли это отношения к нему. Они оказались наедине в комнате, украшенной только планами поместья, почта полностью закрывавшими стены.
        — Могу ли я помочь вашей светлости?  — спросил Адриан, немного нервничая.
        — Уверен, что можете. Вот почему я здесь,  — ответил герцог.  — Но пока мы будем говорить, пошлите кого-нибудь принести вина, эля и что-нибудь поесть. Хлеба и сыра достаточно. Ничего особенного, просто я ничего не ел с завтрака.
        Синие глаза Адриана расширились от удивления. Он взглянул на часы над камином. Было почти шесть часов. Что герцог, известный любовью к комфорту, так долго находился без еды и теперь просил только хлеба и сыра, было настолько удивительно, что трудно было в это поверить.
        — У меня нет времени,  — нетерпеливо пояснил герцог.
        — Я сейчас пошлю, ваша светлость,  — сказал Адриан и побежал в контору, где за высокими столами сидели три клерка, занимаясь делами поместья.
        Герцог стоял у окна, пощелкивая хлыстом по сапогам.
        — Вы хорошо знаете этот район?
        — Да, ваша светлость.
        — Знаете ли вы, по каким дорогам идут цыгане, направляясь на север? Известно, что они избегают больших дорог и останавливаются в тайных местах, но, может быть, местные что-то знают.
        — Я знаю один лагерь,  — ответил Адриан, не понимая причин такого вопроса.  — Один у Линке-Грин, небольшой деревушки около четырех миль отсюда.
        — Тогда едем туда сейчас же.
        — Но… Да, ваша светлость… У вас есть причины?
        — Я объясню вам,  — прервал герцог.  — Мою подопечную похитили.
        — Равеллу!
        Восклицание Адриана эхом отдалось по комнате. Герцог кивнул.
        — Да,  — сказал он.  — Равеллу похитили.
        — Тогда, ваша светлость, вам нужна помощь. Вы обращались к военным?
        — Послушайте, Холлидей,  — сказал он.  — Это особый случай, но я буду откровенен с вами и скажу правду. Равеллу похитили цыгане по подстрекательству женщины. Ее зовут Делита, она певица в Воксхолле и была под моим покровительством.
        Адриан вздохнул.
        — Вы поймете,  — продолжал герцог,  — какой поднимется скандал, если это станет известно. К сожалению, Равелла посетила эту женщину накануне, а та, злобная и ревнивая, нашла способ отомстить.
        — Но откуда вы знаете это, ваша светлость?
        — Когда Равелла исчезла, она потеряла записку. У меня нет ее с собой, я бы дал вам прочесть, но помню наизусть: «Ваш опекун в большой опасности. Если хотите спасти его, найдите экипаж, ожидающий вас на Хилл-стрит. Никому не говорите об этом, иначе может случиться худшее». Едва Равелла ушла из Мелкомба, ее горничная нашла записку на полу в спальне. Сначала я поверил, что кто-то устроил заговор против Равеллы, но потом увидел одно неправильно написанное слово и вспомнил, что видел эту же ошибку в адресованной мне записке. Я проверил обе и отправился в Воксхолл. После нескольких попыток уклониться дама призналась в том, что сделала.
        — Вы исповедали ее, ваша светлость?
        — Я чуть не задушил ее,  — мрачно произнес герцог.  — Сеньорита Делита не сможет петь несколько недель.
        — А что она сказала вам?
        На момент губы герцога сжались, лицо приняло угрожающее выражение.
        — Она сказала,  — ответил он голосом, звеневшим как сталь,  — что устроила так, что Равеллу увезут в Ливерпуль и продадут в определенное заведение. Цыгане — это племя Шевлин, членом которого она является,  — выехали из Норвуда, где, как вы знаете, цыгане собираются, две ночи назад. Они направляются прямо на север и, если мои расчеты правильны, должны быть теперь где-то в этом районе. Я искал их на всех возможных дорогах вчера и сегодня ночью. Я послал моего кузена капитана Карлиона на север, чтобы, если мне не удастся найти ее по дороге, ее спасли бы, по крайней мере, когда цыгане появятся в Ливерпуле. Трудно представить, как она страдает.
        — Да,  — сказал Адриан,  — но, ваша светлость, мы должны схватить их. Я могу показать вам их лагерь в Линке-Грин. Если мы не застанем их там, я думаю, мы поедем лесной дорогой к другому месту недалеко от Дунстабля.
        — Тогда едем сразу.
        — Но еда и вино,  — напомнил Адриан.  — Их еще не принесли. Я сожалею о задержке.
        — Не важно,  — ответил герцог.  — Едем. Нельзя терять времени.
        Он открыл дверь. В этот момент во двор на большой рабочей лошади медленно въехал парень. Герцог не удостоил его взгляда. Он приказал груму привести лошадей для себя и мистера Холлидея.
        Адриан, увидев, что парень выжидающе смотрит на него, спросил:
        — Ты ко мне?
        — Если вы мистер Холлидей.
        — Да.
        — Тогда послание для вас.
        — Откуда ты?
        — Линке-Грин.
        — Что за послание?  — спросил Адриан.
        — Это странное дело,  — ответил парень, наклоняясь вперед.  — В круглом доме сидит девушка, и мой дядя послал меня сюда спросить, что он должен делать.
        — А кто она?
        — Говорит, что подопечная герцога, но я считаю, что у нее что-то с головой. Она грязная и в лохмотьях. Хотя я не сказал бы, что она неприятная.
        Адриан быстро посмотрел на герцога:
        — Наверное, это Равелла.
        Герцог кивнул.
        — Вы говорите, она послала за мистером Холлидеем?
        — Да, она сказала моему дяде, что я должен спросить этого джентльмена, когда приеду сюда. «Вели ему сразу приехать»,  — сказала она. Только она все-таки сумасшедшая, потому что не хочет выходить из круглого дома.
        — Как она туда попала?  — спросил Адриан.
        — Это-то и есть самое странное. Она разбудила моего дядю в полночь и просила арестовать ее. Он не хотел. Тогда она взяла камень, бросила в окно и угрожала перебить все стекла в доме. Ему ничего не оставалось, как запереть ее, там она и сидит теперь.
        — Прошлой ночью!  — воскликнул герцог.  — Но почему же вы не передали раньше?
        Парень обиделся:
        — Там нет никого, кто мог бы пойти. От Линке-Грин сюда четыре мили. Мой дядя — плохой ходок. Когда я вернулся с поля вечером, он попросил меня поехать. Я остановился только выпить чаю.
        — Да, да, понимаю,  — сказал герцог.
        В это время к ним поспешил грум, ведя вороного жеребца для герцога и собственную гнедую кобылу Адриана. Герцог вскочил в седло, не дожидаясь помощи грума. Свежий жеребец заржал и, обрадованный предстоящей скачкой, пытался встать на дыбы. Герцог повернул его и выехал на хорошей скорости.
        Адриан следовал за ним. Парень остался во дворе в полном недоумении, сжимая в заскорузлой руке две золотые гинеи.
        Войдя через три часа в гостиную королевы Анны в Линке, Равелла обнаружила там отдыхающего в кресле герцога. Свечи в больших серебряных канделябрах бросали золотистый отблеск на ее только что вымытые волосы, которые непослушно лежали на небольшой головке.
        Она была бледной, но губы улыбались, и трудно было поверить, что это та же грязная, оборванная и несчастная фигура, которая бросилась в объятия герцога несколько часов назад.
        Герцог встал. Он сменил костюм для верховой езды на зеленый сюртук, сшитый самим Шварцем. Его галстук был завязан по последней моде, а на обтягивающих длинных панталонах не было ни морщинки. Только его камердинер знал, что он похудел и, если он не поправится снова, придется менять всю одежду, чтобы она сидела прилично.
        Равелла подошла к нему. Она приподняла юбки розового платья, мягко облегающего ее фигуру и украшенного на плечах и на талии серебряными лентами. Она молчала, пока не подошла близко к герцогу и не посмотрела на него блестящими как звезды глазами.
        — Я так счастлива, пекки,  — просто сказала она, прежде чем он успел заговорить. На щеках ее появились ямочки, и она добавила: — И знаете, я только теперь сумела оценить, как хорошо быть чистой.
        — Это определенно улучшение,  — отметил герцог.
        — Мне так стыдно, что вы увидели меня в столь ужасном состоянии,  — произнесла она.  — Старый констебль ворчал, когда я попросила попить, я просто не осмелилась просить воды еще и на умывание.
        — Боюсь, что заключенные не обеспечены всеми удобствами,  — заметил герцог.
        Равелла засмеялась:
        — Определенно нет. Там в камере в одном углу была грязная лужа, в ней сидела лягушка и целый день смотрела на меня. В окнах нет стекол, и я даже представить не могу, как там будут страдать люди зимой.
        — Ужасы тюрьмы предполагаются, чтобы удерживать от преступлений,  — улыбнулся герцог.
        — Больше всего мне бы хотелось не попадать туда,  — объявила Равелла и добавила: — А кто заплатит бедному человеку за окно? Он был очень огорчен.
        — Думаю, Холлидей проследит за этим,  — ответил герцог.  — Но я теряюсь в догадках, почему вы не пошли в Линке днем. Это избавило бы вас от нескольких часов неудобств.
        Равелла посмотрела на него в изумлении:
        — Не думала, что вы такой тупой, пекки. Я знала, что тюрьма — единственное безопасное место. Я боялась, что цыгане прячутся где-то поблизости и ищут меня. Будь в тюрьме даже в тысячу раз хуже, я осталась бы там, пока вы или Адриан не приехали бы за мной.
        — И вы послали за Адрианом.
        — Но вы приехали с ним,  — нежно ответила Равелла.  — Я даже не думала, что так разволнуюсь, услышав ваш голос из-за двери. Тогда я поняла, что спасена.
        — Но вы послали за Холлидеем,  — повторил герцог.
        — Конечно. Я знала, что он в Линке, но даже не думала, что вы тоже можете оказаться тут. Так чудесно, что вы здесь. Я думала, вы пошлете искать меня сыщиков с Боу-стрит или военных, но чтобы вы сами… О, пекки, как это чудесно!
        — Может, это покажется странным,  — ехидно заметил герцог,  — но я беспокоился о вас.
        — Правда, беспокоились?  — Равелла искательно посмотрела ему в лицо.  — Порой, когда я была в фургоне одна, я представляла вас на вечере или в клубе и мучила себя мыслью, что вы забудете обо мне, раз меня нет рядом.
        На мгновение их глаза встретились.
        — Забыть вас?  — очень тихо повторил он, но резко остановился и продолжал обычным тоном: — Какое бессмысленное замечание, дорогая Равелла.
        — Вы еще не сказали, как узнали, что меня похитили цыгане.
        Герцог взял табакерку.
        — Полагаю, лучше забыть этот инцидент, Равелла. Чему могут помочь ваши рассказы о страданиях?
        — Они были ужасны. Когда Кейт и миссис Мохью принесли ванну и помогли мне снять эти грязные тряпки, они закричали в ужасе, увидев рубцы на моей спине. Там глубокие раны, пекки, и они все еще болят. Я надеюсь, они заживут и шрамов не останется. Хотите посмотреть?
        Герцог покачал головой:
        — Благодарю, Равелла, но предпочитаю не терзаться. Поговорим о чем-нибудь еще. Я рад, что вы нашли платье, чтобы переодеться.
        Равелла засмеялась:
        — Вам оно нравится?
        — Кажется, вам оно очень идет,  — отметил герцог, поднимая лорнет.
        — А вы не узнаете его?
        — Откуда же?
        — А ведь оно принадлежит одной из ваших пташек,  — открыто произнесла Равелла.
        Герцог выронил лорнет.
        — Что вы сказали?
        — Не сердитесь, пекки, и не удивляйтесь. Так их называет Кейт, и миссис Мохью тоже. Видите ли, тут ничего не было из одежды для меня, совсем ничего. Две портнихи шьют из муслина платье, но оно будет готово только завтра. Сегодня надеть было нечего, а я решила обедать с вами, хотя миссис Мохью уговаривала лечь в постель и ужинать там. Когда я отказалась, она взяла меня в комнату, что-то вроде гардеробной. Пекки, вы удивитесь, если увидите, что там есть. Она хранит все ваши костюмы с тех пор, как вы были маленьким.
        Там ваши первые платьица, первый костюм для верховой езды, одежда, которую вы носили, когда были в Итоне, ваши костюмы пэра, первый пистолет, первый меч. Даже ваша обувь хранится вычищенной, как будто вы наденете это завтра. Я засмеялась, а миссис Мохью рассердилась на меня за это. Она считает, что все эти вещи — фамильные сокровища, но даже не стоит говорить, она не хранит ничего из вещей ваших сестер.
        Не нашлось ни одного женского платья кроме этого. Оно было спрятано на полке, а Кейт показала на него миссис Мохью. Когда она увидела его, стала запинаться и у нее было такое лицо, что я догадалась, что она недовольна. Но когда она сказала, что платье оставлено одной из ваших гостий, я сразу поняла, кто может быть такой гостьей. Однако это было единственное платье в доме, и я его надела. Надеюсь, я выгляжу в нем так же хорошо, как и та красивая леди, которой оно принадлежало.
        — Ее последнее описание лучше, чем первое, которое вы употребили,  — холодно заметил герцог.
        — Возможно,  — согласилась Равелла и задумчиво продолжила: — Странно, не правда ли, что хорошенькие леди — если вы предпочитаете так их называть,  — как те, что были у вас на обеде, когда я впервые приехала в Мелкомб, и те, которых я видела в опере и в разных других местах, гораздо красивее, чем большинство респектабельных леди, которых встречаешь на балах и ассамблеях. Хотелось бы знать почему?
        Дверь открылась, и герцог с огромным облегчением поднял глаза.
        — А вот и обед,  — обрадовался он.  — Я очень рад, потому что голоден.
        — Я тоже,  — согласилась Равелла.  — Старый констебль дал мне только ломоть черствого хлеба и кусок сыра, а сам ел мясо. Запах шел ко мне в окно.
        — Как мировой судья, я в будущем должен присмотреть, чтобы местные заключенные получали более аппетитную пищу,  — сказал герцог,  — а пока предлагаю сесть за стол.
        Равелла пошла к столу, и герцог собственными руками подвинул ей стул к невыразимому удивлению лакея. Равелла осторожно опустилась на стул.
        — Ох,  — сказала она,  — еще болит, особенно когда сажусь или быстро двигаюсь.
        Герцог ничего не ответил на это, но поднял лорнет и стал разглядывать меню. Медленно прочитал список блюд и передал его Равелле.
        — Маленький обед, но, безусловно, мы найдем что-нибудь, чтобы поднять аппетит.
        Равелла засмеялась:
        — Мне не надо его поднимать. Я съем все.  — Взяв ложку, она начала с черепахового супа.
        — Шампанское, мисс?  — спросил дворецкий.
        — Да, бокал,  — вмешался герцог, заметив, что Равелла намерена отказаться,  — это будет полезно.
        — Ладно, если вы хотите, пекки, но оно щекочет мне нос. Честно сказать, я предпочитаю лимонад.
        — Едва ли лимонад соответствует обеду в честь встречи.
        — А, вот в чем дело,  — восторженно сказала Равелла.  — Наша встреча — опекуна и подопечной, и я могла бы еще быть в этом ужасном фургоне.
        Несмотря на решение Равеллы съесть все, задолго до двенадцатого блюда в третьей перемене она признала себя побежденной, и они с герцогом перешли в маленькую гостиную королевы Анны.
        Комната была полна цветов, на диванах лежали мягкие подушки. Равелла с восторгом осмотрелась.
        — Здесь красиво и уютно. Я бы хотела, чтобы мы могли жить здесь, а не в официальных комнатах внизу. И чтобы мы всегда были одни, пекки.
        Возникла небольшая пауза, потом герцог сказал:
        — Едва ли это звучит комплиментом Гарриэт.
        — О, я не хотела быть недоброй. Леди Гарриэт очень милая, и я все больше люблю ее, вы знаете. Но больше всего я люблю быть с вами одна, как она — с капитаном Карлионом.
        — Они выглядят счастливыми,  — заметил герцог,  — и, насколько я знаю, должны благодарить вас за их счастье.
        — Как здорово, что я догадалась, да?
        — Здорово,  — согласился герцог.  — Хью стал совсем другим. Странно, Равелла, но вы, похоже, оказываете влияние на людей, служащих мне, с тех пор как появились в доме. Когда вы исчезли, полдома ходило в слезах, а Неттлфолд был в таком состоянии, что не мог сервировать обед.
        — Милый старик. Он ведь служил вашему дяде, но ему больше нравится у вас.
        — Вот как! А я всегда считал, что дом дяди нравился ему больше.
        — Нет, он восхищается вами. Говорит, что вы совершаете поступки как великий джентльмен.
        — Поступки?  — повторил герцог и засмеялся.  — Высокая похвала от Неттлфолда.
        — Да,  — серьезно кивнула Равелла.  — Я часто думаю, пекки, что слуги больше знают о людях, чем мы. Видят их такими, какие они есть, когда они отбрасывают светские манеры. Я думаю, все слуги в Мелкомбе любят вас.
        — Я благодарен за столь лестные мысли,  — с сарказмом заметил герцог,  — но сомневаюсь в правильности такого утверждения.
        Равелла зевнула и прилегла среди подушек.
        — Вам бы не хотелось заняться со мной любовью?  — спросила она.
        Герцог несказанно удивился:
        — Что вы сказали?
        — Это платье заставило меня подумать, как вы занимались любовью с леди, которая его носила,  — ответила Равелла.  — Я думаю, это отличается от того, что делают лорд Роксхэм или эти глупые красавчики, которые стараются поцеловать мне руку или украсть мой носовой платок.
        — Надеюсь, что отличается.
        — Я думала,  — у меня было много времени для обдумывания,  — продолжала Равелла,  — что, поскольку я так мало знаю о любви, может, неправильно было бы осуждать ее. Я подумала, что мне надо получить какой-то опыт, и как было бы хорошо, если бы вы показали мне, как прекрасные люди вроде вас, пекки, занимаются любовью.
        — Боюсь, это не слишком удачная мысль,  — сухо ответил герцог.  — Заниматься любовью можно успешно только тогда, когда люди любят друг друга.
        — Я не подумала об этом!  — воскликнула Равелла.  — И раз вы меня не любите, думаю, это будет неправильно, неискренно и неубедительно.  — Она вздохнула.  — Жаль, потому что мне хотелось знать, что вы говорите и что делаете. Думаю, мне бы хотелось, чтобы вы поцеловали меня. Меня целовал лорд Роксхэм, но это не в счет. Это было так ужасно, что мне хочется забыть.
        — Я бы так и сделал,  — посоветовал герцог.
        — Всегда легче забыть неприятное, если можешь вспомнить что-нибудь приятное,  — ответила Равелла.
        — Когда-нибудь вы найдете, что целоваться приятно,  — пообещал герцог.
        Некоторое время Равелла молча сидела среди подушек, потом постепенно расслабилась. Глаза ее закрылись. Она немного поворочалась, открыла глаза и снова их закрыла.
        Герцог ничего не сказал. Казалось, он тоже задумался, опустив загорелое лицо на руку. Равелла не открывала глаз. Она глубоко дышала и скоро заснула…
        Спустя некоторое время она почувствовала, что ее несут сильные и в то же время нежные руки. Ей не надо было открывать глаз, она и так с внезапным ощущением счастья поняла, кто несет ее. Она хотела заговорить, сказать герцогу, как счастлива она снова быть с ним и еще счастливее быть у него на руках, но она слишком устала. Сон охватил ее так же, как тот напиток, который некогда влил ей в горло похититель.
        Она лежала, довольная и умиротворенная. Она слышала, как открылась дверь, почувствовала, что ее кладут на что-то мягкое. Она хотела протестовать, но слишком устала. Она, казалось, погрузилась в полусон, где реальность не имела значения. Затем поддерживающие ее руки отпустили ее, она почувствовала внезапное прикосновение к губам. Пламя восторга охватило ее, невыразимые радость и экстаз, она хотела ответить, хотела задержать этот миг, но снова провалилась в сон и ничего больше не осознавала.

        Равелла проснулась, когда желтые лучи солнца уже пробивались сквозь занавеси. Лениво протянув руки над головой, она поняла, что спала крепко, и сон принес ей не только здоровье, но и невыразимое чувство счастья.
        Некоторое время она лежала, любуясь красотой туалетного столика, серебряное зеркало на котором отражало купидонов в лучах солнца.
        «Я должна вставать,  — подумала Равелла.  — Так много надо увидеть, так много сделать».
        Теперь она вспомнила, что, охваченная радостью при виде герцога, она едва ли перекинулась словом с Адрианом. Она ускакала из Линке-Грин на его лошади, оставив его дожидаться грума с лошадью.
        «Я должна встать»,  — снова сказала себе Равелла.
        Она протянула руку и позвонила. Через несколько секунд Кейт поспешила к ней в комнату, отдернула занавески и улыбнулась:
        — Хорошо ли вы отдохнули, мисс? Я уверена, что это было вам очень нужно, я даже сказала миссис Мохью вечером: «Мисс Шейн будет долго спать, помяните мое слово».
        — Сколько времени?  — спросила Равелла.
        — Почти полдень, мисс. Но я принесла ваш завтрак. Не сомневаюсь, вы съедите и его, и ленч.
        — Да,  — улыбаясь, ответила Равелла и села в постели.
        На подносе под салфетками было несколько блюд. Равелла попробовала почти все. Только после второй чашки шоколада она спросила Кейт, снующую по комнате:
        — Его светлость встал?
        — Его светлость уехали в Лондон час назад.
        — Уехал в Лондон!  — тревожно воскликнула она.  — Но почему он не сказал мне?
        — Их светлость не хотели вас беспокоить, но, думаю, они оставили вам сообщение, что едут по очень важному делу и надеются вернуться завтра. Их светлость полагают, что вы отдохнете, а они привезут с собой несколько ваших платьев.
        — Но я хочу его видеть,  — разочарованно сказала Равелла.  — Я о многом хотела поговорить с ним… Но я заснула вчера вечером.
        — Это неудивительно, мисс. Их светлость принесли вас в постель и позвонили мне. Я раздела вас, а вы даже не пошевелились, так вы устали.
        — Он принес меня в постель,  — прошептала Равелла.
        Она снова почувствовала экстаз, охвативший ее… огонь, пробежавший по ее венам… Было ли это сном?
        — Надеюсь, с их светлостью все будет в порядке,  — сказала Кейт, расправляя платье, в котором Равелла была накануне.
        — А почему бы нет?  — спросила Равелла.
        — Разбойники, мисс,  — ответила Кейт.  — Мой брат Том только что приехал из деревни. Он работает у мистера Холлидея, знаете ли. Он привез сообщение для их светлости и очень жалел, что они уже уехали. Он сказал, что дилижанс, проезжавший в Лондон этим утром, был остановлен под Хатфилдом. Там было четверо или больше разбойников. Настоящая банда. Они прячутся в лесу у дороги. Охрана даже не успела приготовить оружие. Они отобрали у пассажиров все ценное. Один джентльмен пытался бороться. Его ударили по голове, и пришлось везти его к лекарю, так он был плох. Эти головорезы на дорогах ужасны, мисс, и никто не может с ними справиться.
        — Но ведь их светлость поедет через Хатфилд,  — сказала Равелла.
        — Да, мисс, вот почему я и надеюсь, что с их светлостью все будет в порядке.
        — Он поехал в экипаже с сопровождающими?  — спросила Равелла.
        — Нет, мисс. Он так торопился в Лондон, что отправился в легкой коляске только с Джасоном. Джасон — хороший малый с крепкими кулаками, но мускулы немного значат против пистолета, а разбойники вооружены до зубов.
        Равелла сжала кулаки.
        — Надо предупредить его.
        — Надо, мисс,  — ответила Кейт,  — только как это сделать? Том приехал уже после отъезда их светлости, как я говорила, и никто не сможет догнать коляску, когда ею правит их светлость. Они лучший наездник в графстве, и это совсем не простое хвастовство грумов.
        — Подожди!  — закричала Равелла, выпрыгивая из кровати.  — У меня появилась мысль. Принеси мне белые бриджи и розовый камзол из шкафа миссис Мохью, те, которые его светлость носил, когда ему было двенадцать лет. Ты помнишь, она показывала их нам прошлым вечером.
        — Бриджи и камзол?  — спросила Кейт.  — Но, мисс, что вы хотите делать?
        — Я собираюсь предупредить его,  — ответила Равелла.  — Быстро, Кейт, делай, что я говорю, и принеси мне еще пару сапог. Думаю, самая маленькая пара подойдет мне.
        — Но, мисс Равелла, вы не сможете сделать ничего хорошего, потому что вы не догоните их светлость. Может, послать за мистером Холлидеем? Возможно, он что-то придумает.
        — Я знаю, что делаю,  — резко ответила Равелла.  — Нет времени разговаривать с кем бы то ни было. Принеси мне одежду, Кейт, и пошли на конюшню, чтобы оседлали Старлайта. Скажи, чтобы лошадь была у двери через десять минут. Никому ничего не говори, иначе придется спорить с миссис Мохью. Торопись!
        С удивленным лицом Кейт выбежала из комнаты. Как и предполагала Равелла, одежда почти подошла ей. Камзол был немного широк в плечах, а сапоги, хотя герцог носил их, когда ему было восемь лет, были немного велики.
        Но это мелочи, и, убрав волосы под черную жокейскую кепку, Равелла осмотрела себя в зеркале и осталась довольна.
        — Я поеду как мальчик,  — сказала она.  — Только принеси еще пистолеты.
        — Мисс Равелла, не играйте с таким опасным оружием! Вы можете причинить несчастье себе или кому-нибудь еще.
        — Пистолеты, Кейт,  — настаивала Равелла.
        Когда их принесли, она засунула их в карманы.
        Старлайт уже ждал у дверей. Прежде чем грумы и лакеи оправились от удивления при виде Равеллы, она сбежала по ступеням и оказалась в седле. Ей едва хватило времени прокричать: «Скажите мистеру Холлидею, если он будет беспокоиться, что я поехала предупредить герцога», после чего Старлайт понесся прочь, как бы обрадовавшись, почувствовав ее руки.
        Равелла хорошо чувствовала направление. Она срезала углы и объезжала деревни, зная, что это единственная возможность догнать герцога до Хатфилда.
        Старлайт, похоже, понимал, что от него требуется что-то особенное. Он сразу пошел ровным галопом, который, как хорошо знала Равелла, мог выдержать много часов. Они перепрыгнули через небольшой ручеек и пару низких оград и лишь однажды вынуждены были убавить галоп, когда скакали через лес.
        Полуденное солнце было слишком ярким, когда они покинули прохладу леса, и Равелла с отчаянием поняла, что время уходит.
        Она снова перевела Старлайта в галоп. Лондонская дорога лежала слева от нее.
        Немного дальше она петляла между низкими холмами, прежде чем повернуть в лес, окружавший деревню Хатфилд. Равелла пришпорила Старлайта и пересекла дорогу, чтобы хоть на полмили сократить путь. Она была уверена, что герцог еще впереди.
        Девушка подгоняла и подгоняла коня, пока деревья не замелькали с захватывающей дух скоростью. Когда Старлайт перевалил холм и перепрыгнул ручеек, Равелла наконец увидела впереди мелькающие желтые колеса коляски герцога.
        Даже на таком расстоянии она по ширине плеч и гордой посадке головы безошибочно узнала, кто правит великолепной упряжкой. Немного дальше лежал лес, в котором затаились разбойники. Старлайт начал уставать.
        — Вперед, малыш!
        Голос Равеллы заставил его сделать последний, стремительный рывок, который позволил ей окликнуть едущих впереди. Когда они подъезжали, ветер сорвал с Равеллы кепку, и только она окликнула Джасона, сидящего позади со сложенными руками, как волосы рассыпались по ее плечам золотым каскадом.
        Джасон сказал герцогу, и почти сразу коляска съехала к краю дороги. Равелла подскакала к ним. Ей так же не хватало дыхания, как и Старлайту, и некоторое время она не могла говорить, лишь смотрела на герцога сквозь разметавшиеся волосы.
        — Равелла! Во имя Неба, что вы здесь делаете?  — спросил герцог.
        — Разбойники прячутся в лесу как раз перед вами, пекки. Их четверо или больше. Они задержали дилижанс этим утром. Я приехала сказать вам.
        — Вы?
        Герцог мрачно посмотрел на нее, потом его лицо осветилось улыбкой.
        — Где вы взяли этот камзол, Равелла? Вот уж не знал, что вы член охотничьего клуба.
        Равелла улыбнулась в ответ:
        — Это же ваш, пекки.
        — Я так и подумал,  — заметил герцог и повернулся к груму, держащему лошадей: — Что будем делать, Джасон? Мисс Шейн сообщила, что впереди разбойники.
        — Жаль, если мы не сможем их удивить, вместо того чтобы они удивили нас,  — ответил грум.
        — Прекрасная мысль,  — одобрил герцог.  — Распряги коня и надень на него седло Старлайта. Мы не только удивим их, Джасон, но и дадим урок.
        Глаза грума заблестели.
        — Вы имеете в виду, ваша светлость?..
        — Вот именно. Вы возьмете вторую лошадь, а Старлайта мы привяжем к забору. Мисс Шейн может остаться с другой лошадью.
        — Ничего подобного,  — сказала Равелла.  — Я поеду с вами.
        — Нет!
        Ответ герцога был весьма решительным. Равелла вытащила пистолеты из карманов.
        — Вы не можете так поступить,  — запротестовала она.  — Их я тоже привезла.
        Герцог захохотал, закинув голову.
        — Равелла, вы неисправимы! Вы хоть представляете, как из них стрелять?
        — Конечно,  — ответила Равелла.  — Я обычно стреляла вместе с папой, и он сказал, что я стреляю не хуже других.
        — Ладно,  — сказал герцог,  — тогда отдайте один Джасону, тогда вместе с его собственным у него будет пара, другой можете оставить себе.
        Он зарядил пистолеты, пока Джасон перепрягал лошадей, и вытащил свои собственные, уже заряженные.
        — Можете ехать за нами,  — сказал он Равелле,  — но при одном условии, что будете держаться сзади. Вы можете наблюдать за происходящим, но, если по какой-нибудь случайности обстоятельства сложатся против нас, вы должны немедленно скакать в Хатфилд и объяснить констеблю, что случилось. Вы не должны рисковать, Равелла, вы понимаете?
        — Да, пекки.
        Ее тон был столь смиренным и послушным, что герцог глянул с подозрением.
        — Я рассержусь, если вы ослушаетесь.
        — Да, пекки.
        Герцог повернулся к груму:
        — Я считаю, Джасон, что они спрятались по обеим сторонам дороги. Мы подойдем к ним сзади. Вы будете слева, я справа. Лучше объехать подальше и прятаться за деревьями.
        — Да, ваша светлость.
        — Лучше всего подъедем одновременно. Наши лошади равны. Я предлагаю вам сосчитать до четырехсот и ехать как можно скорее при таких обстоятельствах. Когда вы увидите разбойников, сразу стреляйте.
        — Хорошо, ваша светлость. Я заставлю бродяг кое-что запомнить.
        — Теперь, Равелла, следуйте за мной, но держитесь позади,  — приказал герцог.
        Он быстро двинулся через поле на правую сторону дороги, держась под прикрытием высокого забора, покрытого шиповником в цвету. Герцог считал, Равелла тоже считала. Она досчитала до трехсот пятидесяти, когда увидела перед собой группу деревьев. Герцог замедлил ход, выбирая мягкую почву, чтобы было меньше шума от лошадей.
        Равелла посмотрела вперед и заметила движение среди деревьев. Что-то заблестело на солнце, пуговица или рукоятка пистолета, потом быстрое движение, как будто лошадь махнула хвостом. Герцог подъехал ближе. Несмотря на приказ, Равелла сократила расстояние между ними. Теперь она видела не двух человек, прячущихся среди деревьев, а трех. Сердце Равеллы подпрыгнуло. Люди смотрели в другую сторону, очевидно наблюдая за дорогой, надеясь, что на дороге покажется экипаж.
        Внезапно герцог рванулся вперед. В следующую секунду один из разбойников повернулся и увидел его.
        — Бросай оружие!  — закричал герцог, и голос его разнесся среди деревьев. В это же время с другой стороны дороги послышалось несколько выстрелов, а один разбойник поднял ружье.
        Герцог выстрелил, и Равелла увидела, как человек упал с лошади. Затем выстрелил другой разбойник и еще один. Шляпа герцога упала, потому что пуля попала в нее. Герцог выстрелил из другого пистолета, и еще один человек упал. Оставался третий, и Равелла поняла, что герцог в опасности. У него не было времени перезарядить пистолеты, но он продолжал скакать вперед.
        Она пришпорила лошадь, которая удивленно скакнула и пошла рысью. К счастью, Равелла привыкла скакать, иначе лошадь могла ее сбросить.
        Разбойник был прямо перед герцогом. На лице его играла циничная улыбка, как будто он знал, что человек перед ним беззащитен. Равелла подняла пистолет. Человек увидел ее и тут же выстрелил в герцога. Пуля пролетела, задев руку герцога и вырвав клок его сюртука. Равелла нажала на спуск. Она видела, как человек поднес руку к груди, рот его открылся и он очень медленно повалился вперед. Герцог спрыгнул с лошади и столкнул его с седла. Потом посмотрел на Равеллу.
        — Я приказал вам оставаться позади,  — сердито бросил он.
        — Я знаю, пекки, но он мог убить вас.
        — Вместо этого вы убили его.
        — Ой, он мертв?  — голос Равеллы упал.
        — Вы выстрелили ему прямо в сердце,  — коротко ответил герцог и повернулся к двум другим разбойникам.
        У первого была ранена рука, которой раньше он держал пистолет. Из раны текла кровь, которую он пытался остановить другой рукой. Второй был ранен в плечо. Он лежал на земле, и с губ его срывался поток богохульств. Герцог наклонился, взял у него разряженный пистолет и двинулся к первому разбойнику.
        Его светлость разрезал рукав на камзоле разбойника ножом и перевязал рану платком. Он еще занимался перевязкой, когда между деревьями показался Джасон. Герцог посмотрел на него.
        — Все в порядке?  — спросил он.
        — Да, ваша светлость, и, слава богу, вы тоже не пострадали. Я ранил одного, но ему удалось удержаться в седле. Другого я упустил, и они ускакали вместе. Мне нечем было стрелять, ваша светлость.
        — Может быть, это к лучшему,  — ответил герцог.  — Здесь один мертв.
        — Хорошая работа, если вы спросите меня, ваша светлость,  — твердо сказал Джасон. Он подошел ко все еще ругающемуся человеку: — Заткнись, или я вобью твои зубы тебе в глотку.
        Человек замолчал. Посмотрев на его злобное рябое лицо, Равелла вздрогнула, подумав, что их бы не пощадили, попади они в руки этих головорезов. Герцог поднялся, закончив перевязку.
        — Ты не истечешь кровью до смерти,  — сказал он.  — Будешь жить, чтобы тебя повесили.
        — Смилуйтесь, хозяин,  — заскулил разбойник.  — Дайте нам хоть какую-нибудь возможность! Проявите доброту!
        — Насколько добрыми вы были в прошлом?  — спросил герцог.  — Но я скажу, что собираюсь сделать. Я перевяжу рану твоему негодяю-приятелю, чтобы ни один из вас не истек кровью. Я вернусь к своей коляске и продолжу путь. Когда доберусь до Хатфилда, оставлю сообщение о вас в магистрате. Если вы еще будете здесь, когда они отправятся на поиск, вы знаете, чего ждать. Если вам удастся убежать отсюда, это ваш шанс. Останетесь живы — постарайтесь найти лучший способ зарабатывать на жизнь.
        — Могло быть и хуже,  — проворчал человек.  — Нам не повезло, что встретился парень, владеющий пистолетом, как вы. Я и сам проворен, но вы быстрее.
        — Вероятно, вы обычно встречались с любителями или беззащитными женщинами,  — холодно сказал герцог.
        Он перешел к другому человеку. Разрезал одежду на его плече и платком Джасона перевязал его рану, использовав и куски разорванной грязной рубахи самого разбойника.
        — Пулю надо вынуть,  — сказал он.  — Тюремный лекарь вам поможет.
        — Ах, чтоб тебя!  — ответил человек, но, увидев за спиной герцога Джасона, замолчал.
        Герцог поднялся. Руки его были красными от крови. Не говоря ни слова, Равелла протянула свой платок. Он вытер руки, и только тогда Равелла вспомнила, что одна из пуль попала в руку герцога.
        — Пекки, ваша рука,  — быстро сказала она.
        — Это просто царапина,  — ответил герцог.
        Равелла посмотрела на обожженную рваную дыру в его сером сюртуке.
        — Нет, идет кровь,  — сказала она.  — Немедленно снимите сюртук, я настаиваю.
        — Я сделаю это, когда вернусь к коляске,  — ответил герцог.  — Я не особенно стремлюсь задерживаться в этой неприятной компании.
        Он помог Равелле сесть в седло и позволил Джасону помочь ему. Когда они выехали из леса, в поле у забора увидели мирно пасущихся лошадей.
        — Боюсь, что эти разбойники сбегут,  — сказал герцог.
        — Я бы хотел, чтобы ваша светлость позволили мне связать их,  — проговорил Джасон.  — Негодяи вроде этих двух рождены, чтобы быть повешенными, и чем раньше они окажутся на веревке, тем лучше для всех законопослушных людей.
        — Я согласен, Джасон,  — сказал герцог,  — но в то же время чувствую, что надо щадить, особенно если человек надеется на пощаду.
        Равелла улыбнулась герцогу:
        — Вы правы, пекки. Я, не задумываясь, убила этого разбойника, потому что спасала вас. Но в том, чтобы умышленно повесить человека, есть что-то ужасное.
        — Боюсь, что ваши представления о справедливости столь же запутанны, как и мои,  — сказал герцог.  — Мне казалось, что вы, как женщина, должны быть потрясены или по крайней мере трепетать, застрелив человека.
        — Если бы он убил вас, я бы тоже хотела умереть,  — просто ответила Равелла.
        Больше герцог ничего не говорил.

        Глава 14

        Леди Гарриэт взяла веер.
        — Надеюсь, Себастьян не задержит нас слишком долго,  — сказала она,  — иначе мы пропустим весь первый акт.
        — Считается хорошим тоном приезжать в оперу не раньше середины спектакля,  — с улыбкой ответил Хью Карлион.
        — Но это же бессмысленно!  — закричала Равелла.  — Я терпеть не могу пропускать ни единой нотки. Кроме того, если мы опоздаем, мы не сможем увидеть ничего, кроме смутного мерцания.
        Хью Карлион вынул часы.
        — Боюсь, мы приедем по-модному поздно, хотим мы того или нет.
        Равелла выскочила из-за стола.
        — Я пойду и попрошу пекки поторопиться,  — сказала она, направляясь к двери.
        — Равелла, подожди!  — закричала леди Гарриэт, но Равелла уже выбежала из комнаты, и дверь за ней закрылась.
        — Лучше бы послать лакея,  — заметил Хью Карлион.  — Себастьян очень раздражителен, когда возвращается поздно с петушиных боев.
        Леди Гарриэт покачала головой.
        — Бесполезно пытаться остановить Равеллу, если ей что-то приходит в голову,  — мягко сказала она.  — Кроме того, если Себастьян услышит такую просьбу от лакея, он рассердится еще больше.
        — Это правда,  — согласился Хью.  — Последнее время он в дьявольски странном настроении. Малейшее слово вызывает у него угрюмость, или не знаю, как это назвать, когда он становится далеким, как горный пик, и холодным, как глубочайший ледник.
        — О, Хью, какое замечательное описание Себастьяна! Я бы хотела осмелиться сказать ему эти слова.
        — Умоляю не делать ничего подобного,  — встревожился Хью Карлион.
        — Не беспокойся, я слишком боюсь его,  — доверчиво сказала леди Гарриэт.  — Но мне кажется, что с недавних пор, с того времени как Равеллу похитили таким ужасным способом, он стал еще хуже: более недоступным и менее склонным соглашаться с тем, что мы предлагаем.
        — Я подумал, что Равелла оказывает на него смягчающее влияние,  — сказал Хью.  — Он кажется лучше, человечнее, но временами я сам боюсь его.
        — Он ужасно несчастен,  — тихо заметила леди Гарриэт.
        Хью Карлион, казалось, обдумывал это утверждение.
        — Хотелось бы знать, права ли ты. Но мне почему-то кажется, что счастье или несчастье — это слова, которые трудно применить к Себастьяну. Он так отличается от остальных людей, обычных людей вроде нас, Гарриэт, которые знают и отчаянное несчастье, и счастье, не выразимое словами.
        Он глубоко заглянул в глаза леди Гарриэт, вызвав румянец на ее щеках.
        — А ты счастлив, Хью?  — спросила она.
        — Как я уже сказал, любовь моя, мое счастье невозможно выразить словами.
        — Я едва могу поверить, что мы снова вместе,  — улыбнулась леди Гарриэт.  — Знать, что мое одиночество кончилось и ты рядом со мной так прекрасно, как я не могла вообразить в самых смелых мечтах.
        Она встала и подошла к сидящему за столом Хью Карлиону с бокалом портвейна.
        — Ты поедешь с нами сегодня, Хью?  — спросила она тихо.  — Если тебя что-то смущает или ты чувствуешь хоть малейшее неудобство, я останусь с тобой дома, но не буду заставлять тебя.
        Хью Карлион взял ее руку и прижал к губам.
        — Это так похоже на тебя, моя великодушная любовь,  — сказал он.  — Но будь уверена, что я никогда больше не буду смущаться или чувствовать неловкость перед лицом света. В твоих глазах я не чудовище и не урод, и только это имеет для меня значение. А что думают другие люди — совершенно не важно.
        Леди Гарриэт наклонилась и поцеловала его в лоб.
        — Я так люблю тебя,  — прошептала она, совершенно забыв, что хотела торопиться в театр.
        Равелла, намеренная просить герцога поторопиться, спустилась на первый этаж. Здесь в отдельном крыле дома размещались спальня герцога, гостиная, ванная и туалетная комнаты. Двери всех комнат открывались в широкий коридор, украшенный работами знаменитых итальянских мастеров. Задержавшись у входа, Равелла увидела, что двери спальни и туалета закрыты, но дверь в гостиную открыта.
        К своему удивлению, она увидела камердинера герцога стоящим на коленях около камина. Кусок стенной панели перед ним был отодвинут в сторону, открывая взору сейф, в который Скудмор что-то убирал.
        — Тайник!  — воскликнула Равелла.
        Скудмор в тревоге обернулся.
        — О, это вы, мисс,  — сказал он,  — Ну и напугали вы меня! Я уж думал, это грабитель. Мне казалось, я закрыл дверь.
        — Нет, она была открыта,  — ответила Равелла.  — Но что вы прячете здесь, Скудмор?
        — Это сейф, мисс,  — ответил камердинер.
        — Как искусно он спрятан!  — с восторгом сказала Равелла, подвигаясь поближе. Она наклонилась и посмотрела в него.  — Но, Скудмор, там деньги?
        — Да, мисс,  — ответил Скудмор.  — И много раз я говорил его светлости, что лучше держать их в банке, но он не слушает меня. Большинство этих денег он выиграл в карты.
        — Господи, как ему везет!  — воскликнула Равелла.  — Здесь, наверное, сотни фунтов.
        — Гораздо больше, мисс,  — сказал камердинер, забавляясь ее благоговейным тоном.  — Посмотрите, я покажу вам кое-что, чего спорю, вы никогда не видели.
        Он сунул руку в сейф и достал две купюры.
        — Смотрите, мисс, они стоят тысячу фунтов каждая. Ему пришлось повторить, так как глаза Равеллы недоверчиво расширились.
        — Я и не знала, что бывают купюры на такую огромную сумму!  — воскликнула Равелла.
        — Их нечасто используют,  — улыбаясь, заметил Скудмор.  — Эти его светлость выиграл три месяца назад на пари с лордом Ватфордом. Были скачки от Уайт-клуба до Ричмонда и обратно. Этот путь вдвойне труден среди дня из-за уличного движения.
        — И он выиграл?  — взволнованно спросила Равелла.
        — Да, мисс. Но я и не сомневался в этом. Немного найдется наездников, которые могли бы победить, когда он правит.
        — Две тысячи фунтов!  — сказала Равелла.  — И когда он потратит их?
        — Думаю, никогда, мисс. «Положи их в сейф, Скудмор,  — сказал он Мне.  — Мы сохраним их как память, а когда я стану старым, я повешу их в рамке на стену, чтобы они напоминали о самой хитрой моей скачке».
        Скудмор вздохнул от удовольствия и спрятал купюры обратно в сейф, закрыл тяжелую железную дверцу, запер ее и поставил панель на место.
        — Я не могу больше разговаривать, мисс,  — сказал он и пошел, положив ключ в ящик письменного стола.
        — Конечно нет,  — быстро проговорила Равелла, вспомнив, зачем она пришла.  — Умоляю, попросите его светлость поторопиться, иначе мы опоздаем в оперу, а я так хочу увидеть первый акт.
        Но Равелла была обречена на разочарование. Когда они прибыли в ложу герцога в «Ковент-Гарден», они увидели, что первый акт почти закончился. Равелле не понравилось и остальное, потому что пухлая примадонна отчаянно завывала о разбитом сердце.
        Когда опера закончилась, леди Гарриэт застенчиво спросила, не поехать ли им в Альмак.
        — О да!  — восторженно сказала Равелла.  — Давайте поедем. Там всегда все очень элегантно, а я надела новое платье и могу показаться в свете.
        Хью Карлион взглянул на герцога:
        — Тебя это раздражает, Себастьян?
        — Без сомнения,  — томно ответил герцог,  — но мои страдания ничто по сравнению с удовольствием Гарриэт и Равеллы.
        — Но, пекки,  — запротестовала Равелла.
        Герцог поднял руку:
        — Не тратьте время на долгие и утомительные споры, Равелла. Если вы хотите ехать в Альмак, я согласен. Слишком утомительно спорить дальше.
        Равелла промолчала, но Карлион заметил, что глаза ее погрустнели.
        В Альмаке было много народу. Там действительно, как и сказала Равелла, было очень элегантно, но доступен он был только людям высшего света. Одна из дам приветствовала герцога и увела его, чтобы представить нескольким дамам в другом конце комнаты. Равелла смотрела, как он уходил, и чувствовала себя потерянной и забытой. Именно в этот момент голос, который она помнила слишком хорошо, произнес:
        — Позвольте представиться, мисс Шейн.
        Она быстро повернулась и встретилась с темными глазами графа Жана де Фобера.
        — Не окажете ли честь потанцевать со мной?  — сказал граф и, раньше чем она успела отказаться, тихо добавил: — У меня есть нечто, что я хочу сообщить вам. Умоляю вас выслушать меня.
        Его тон был настолько серьезен и настойчив, что Равелла, не желая того, позволила вести ее танцевать. Она почувствовала его руку, обнимающую ее. Оркестр заиграл вальс. Близость этого человека была ненавистна, но она вынуждена была терпеть.
        — Да, сэр?  — спросила она почти вызывающе.
        — Вы ведь любите своего опекуна?  — тихо спросил граф.
        — Да.
        — И захотите помочь ему, если это будет в вашей власти?
        — Конечно!
        Говоря это, Равелла посмотрела на герцога. Увидела, что он сидит рядом с прелестной женщиной, кокетливо обмахивающейся веером и смотрящей ему в лицо. Она была темноволосой, ее платье из сатина цвета слоновой кости было сшито с элегантной простотой, в то время как другие женщины казались одетыми безвкусно, с излишеством украшений.
        — Кто это?  — спросила Равелла.
        — Моя дальняя родственница,  — ответил граф,  — принцесса Хелуаз де Фолазе Сен-Клод. Я горжусь этим родством, мисс Шейн, потому что по материнской линии в принцессе течет королевская кровь. Она очень красива и не замужем.
        Равелла с усилием оторвала глаза от герцога и принцессы и посмотрела в лицо графа:
        — Вы что-то хотели сказать мне, сэр?
        — Да,  — ответил граф.  — Я изложу все коротко и, если вы извините меня, с грубой прямотой. Ваш опекун рискует навлечь на себя большой скандал.
        — Как?
        — История, если рассказывать ее полностью, слишком длинна. Коротко же могу сказать, что в годы, когда мы воевали с Францией, ваш опекун был поклонником прелестной француженки. К сожалению, она была дочерью одного из генералов Наполеона. Как он встретил ее и где, не имеет значения, но они продолжали встречаться и переписываться после того, как она вернулась во Францию.
        — Значит, она приезжала сюда во время войны?  — удивленно спросила Равелла.
        — Нет, она навещала Ирландию,  — ответил граф.  — Но это не важно. Важно, что он написал ей несколько писем и одно из них может засвидетельствовать, что он плохой патриот и не вполне лояльный подданный его величества Георга III. Другие письма были уничтожены после смерти леди год назад, но именно это осталось.
        — Знает ли об этом мой опекун?
        — Он ничего не знает об этом, и, если вы заботитесь о нем, вы ничего ему не скажете, потому что, уверяю вас, иначе он начнет задавать вопросы разного рода, а письмо будет немедленно передано его величеству.
        — Королю!  — как эхо откликнулась Равелла.
        Граф кивнул:
        — Да, мисс Шейн, и мне не нужно объяснять вам, каковы могут быть последствия. Его величество доверяет герцогу. Думаю, он будет в ярости, если подумает, что его доверием злоупотребили.
        — Это невозможно,  — произнесла Равелла.  — Но что мы можем сделать?
        — Я надеялся, что вы зададите этот вопрос,  — сказал граф.  — Послушайте, мисс Шейн. Вы наследница, как все мы знаем, но вы несовершеннолетняя. Тем не менее, для вас не составит большого труда получить определенную сумму денег. Я уверен, что письмо, столь важное для чести вашего опекуна, можно выкупить за смешную сумму в тысячу фунтов. Но это надо сделать сразу, на самом деле немедленно, иначе оно может попасть в более беспринципные руки.
        Равелла вздохнула и сбилась в танце.
        — Но, сэр,  — в отчаянии спросила она,  — где мне найти тысячу фунтов?
        — Я уверен, что вы все сможете сделать, если захотите, мисс Шейн,  — любезно проговорил граф, улыбаясь ей той улыбкой, которая не понравилась ей еще при их первой встрече.
        В этот момент танец кончился. Граф проводил Равеллу к леди Гарриэт, тихо сказав:
        — Я принесу письмо к статуе Ахилла в Гайд-парке завтра в полдень. Если вы не сможете встретиться со мной, я ничего больше не смогу сделать, чтобы помешать письму попасть к его величеству. Если вы расскажете обо всем герцогу, письмо будет отправлено в Чарлтон-Хаус немедленно.
        Комната, казалось, кружилась, когда Равелла снова стояла рядом с леди Гарриэт. Остаток вечера она едва сознавала, что говорит или делает. Она танцевала, улыбалась, отвечала кавалерам, надеясь, что в ее словах есть хоть какой-то смысл. Но мысли ее были заняты лишь одной проблемой, которая становилась все большей по мере прохождения времени.
        Тысяча фунтов! Где, действительно, могла она найти такую сумму? Она подумала, что герцог сказал, что она будет получать двести фунтов каждый месяц, но она уже полностью потратила все деньги за этот месяц и взяла почти все за следующий.
        Тысяча фунтов! Она сомневалась в этот момент, есть ли у нее хотя бы тысяча пенсов.
        В карете по дороге домой она сидела очень спокойно.
        — Ты устала, Равелла?  — поинтересовалась леди Гарриэт.
        — Немного,  — ответила она и спросила: — Пекки, вы были в Ирландии?
        — Несколько раз,  — заметил герцог.  — А почему вы спрашиваете?
        — Просто интересно,  — пожала плечами Равелла, добавив: — Думаю, там была какая-то ирландская леди.
        — С вами сегодня многие интриговали,  — шутливо заметил Хью Карлион.
        — Правда, но принцесса прелестна, Себастьян!  — сказала леди Гарриэт.  — Маркиз Белчестер сказал мне, что она самая признанная красавица во всей Франции.
        — Уверен в этом,  — ответил герцог, но больше ничего не добавил.
        В ту ночь Равелла не спала. Она ворочалась на своей мягкой постели, смотрела на луну, пока заря не начала заливать небо слабым светом.
        Тысяча фунтов! Эти слова снова и снова звучали в ее голове. Если бы у нее было что продать. Но единственной ее ценностью была маленькая брошь, которая когда-то принадлежала ее матери и недорого стоила.
        Решение надо найти до полудня, но какое? К кому обратиться? Хоторн, адвокат, казался единственной возможностью, однако она знала, что прежде, чем он отдаст такую сумму, ему потребуется одобрение герцога. Но что еще могла она сделать, если не попросить его?
        Когда Лиззи пришла откинуть занавески и принести завтрак, под глазами Равеллы были темные круги.
        — О, мисс, какие ужасы!  — воскликнула Лиззи, ставя поднос.
        — Что на этот раз?  — спросила Равелла, хорошо зная, что Лиззи неисправимая болтушка и любит посплетничать.
        — Это лорд Роксхэм…  — произнесла Лиззи.
        — А что с ним?
        — Ну, мисс, вы знаете, он живет на Чарлз-стрит за углом от нас.
        — Не знала,  — ответила Равелла,  — но продолжай.
        — У него там дом,  — подхватила Лиззи,  — и утром, когда Джеймс вывел Гектора на прогулку, он увидел толпу торговцев под дверями его дома, потрясающих кулаками. Некоторые из них даже кричали в окна, хотя они были закрыты, а лорд забаррикадировался изнутри.
        — Забаррикадировался!  — удивленно повторила Равелла.
        — Да, мисс. Ведь давно известно, что его милость банкрот. Говорят, констебль придет за ним до конца дня. О, мисс, я, надеюсь, смогу увидеть, как его будут уводить. Когда арестовали сэра Руперта Гренарда и забрали его на флот, он сопротивлялся и боролся за каждый дюйм на пути. Шесть человек тащили его из дома. Вы никогда не видели подобного. Вроде боя быков.
        — Ты думаешь, лорд Роксхэм пойдет в тюрьму, потому что у него нет денег?  — в ужасе спросила Равелла.
        — Конечно,  — ответила Лиззи.  — Джеймс говорит, что у дома по меньшей мере полдюжины кредиторов.
        Равелла оттолкнула поднос с завтраком.
        — Немедленно принеси мне платье,  — приказала она.  — Поторопись!
        — Что за спешка, мисс?  — спросила Лиззи.
        — Делай, что я прошу,  — сказала Равелла с непривычной резкостью.
        Лиззи была так удивлена, что молча забегала между шкафом и ящиками.
        — Выпейте шоколаду, мисс,  — умоляла Лиззи, пока Равелла поправляла прическу и завязывала ленты своего голубого платья.
        — Не нужно,  — ответила Равелла.  — Не знаешь, его светлость проснулся?
        — Да, мисс, я слышала, как мистер Скудмор говорил, что его светлость сегодня поедет в Ньюмаркет.
        — В Ньюмаркет!  — воскликнула Равелла.  — О, Лиззи, почему ты не сказала мне? Господи, помоги мне не опоздать!
        Она выбежала из комнаты к покоям герцога. Даже не войдя, она поняла со скорбным предчувствием, что опоздала. Дверь спальни была открыта, она видела, что одна из горничных чистит решетку камина.
        — Его светлость уехал, Гвен?  — спросила Равелла, уже зная ответ, но понимая, что надо спросить.
        Девушка посмотрела на нее с ласковой улыбкой:
        — Доброе утро, мисс. Да, его светлость уехал с полчаса назад.
        — А Скудмор уехал с ним?
        — Да, мисс. Я слышала, его светлость сказал, что, может быть, вернется завтра, но вероятнее, послезавтра.
        Равелла была в отчаянии. Она прошла по коридору и остановилась перед дверью гостиной. Комната казалась пустой, пронизанной той особой атмосферой, которая создается, когда хозяина нет дома. Глаза Равеллы остановились на дубовой панели справа от камина.
        Медленно, как будто направляемая кем-то со стороны, она подошла к столу. Ключ лежал там, где оставил его Скудмор, в маленьком ящичке. Она взяла его неуверенно, как под гипнозом, и нашла потайную пружинку в панели. У нее заняло не больше минуты открыть сейф, достать две купюры по тысяче фунтов, сложить каждую из них отдельно и спрятать на груди. После этого она закрыла сейф и положила все на место.
        Только покинув покои герцога и вернувшись к себе в комнату, Равелла начала дрожать. Ей казалось, что какой-то чужой голос задает ей вопросы, но она ответила громко и непокорно:
        — Я заплачу… Это только взято в долг.
        Лиззи ждала в спальне. Равелла мгновение колебалась, потом решилась:
        — Приготовь накидку и перчатки, Лиззи, и переоденься, чтобы выйти на улицу, только побыстрее.
        — Мы уходим, мисс?  — с любопытством спросила Лиззи.
        — Да, и сразу. Поторопись, не трать время на вопросы.
        Минуты, проведенные в ожидании Лиззи, текли медленно. Наконец они вышли из дому и поспешили по Бекерли-стрит к Чарлз-стрит.
        — Где дом лорда Роксхэма?  — спросила Равелла.
        — Вот он слева, только перед ним никого нет.
        Это было правдой. Равелла начала сомневаться в сведениях Лиззи, когда та закричала:
        — Смотрите, мисс, дверь открыта! Они ворвались внутрь! Хотелось бы мне видеть, как его будут выводить.
        — Этого мы не увидим,  — быстро сказала Равелла и, к удивлению и тревоге служанки, поднялась по ступеням и вошла в открытую дверь.
        Ее оглушил шум голосов, доносящихся сверху. Без колебаний она отправилась туда. Не было сомнений, что здесь собрались заимодавцы. Они полукругом окружили лорда Роксхэма, стоявшего спиной к камину. Руки он беспечно положил в карманы, лицо его выражало презрение.
        Некоторые из кредиторов держали в руках длинные списки, которые старались предъявить его милости. Некоторые из них, уже уставшие от этого, трогали мебель и оценивающе рассматривали картины. Подойдя к двери, Равелла услышала, как лорд Роксхэм сказал:
        — Совершенно бесполезно приставать ко мне, проклятые дураки. Мои карманы пусты, и вы это прекрасно знаете.
        — Тогда вам место на флоте, сэр,  — раздался чей-то голос.
        Лицо лорда Роксхэма потемнело, и он готов был обругать нахала, когда увидел Равеллу. Выражение гнева на его лице сменилось удивлением. Все вдруг замолчали и повернули голову.
        Равелла медленно прошла вперед, кредиторы его милости освобождали ей дорогу так, чтобы она могла пройти через их ряды. Лорд Роксхэм постарался представить все легко:
        — Сожалею, дорогая кузина, вы выбрали такой неудачный момент, чтобы посетить меня.
        Равелла протянула ему одну из тысячефунтовых купюр, которую приготовила заранее.
        — Это небольшая сумма, милорд, но, возможно, она предотвратит нападки самых нетерпеливых джентльменов. Я бы хотела повторить в их присутствии то, что я собиралась сказать вам в Воксхолле, когда нас прервали.
        Она глубоко вздохнула. Лорд Роксхэм переводил ошеломленно взгляд с нее на тысячу фунтов.
        — Я хотела тогда сказать, милорд,  — продолжала Равелла, и ее чистый, нежный голос был слышен в каждом уголке гостиной,  — что я давно решила, что, как только я достигну совершеннолетия и унаследую состояние, которое ваш отец оставил мне, я верну его.
        Равелла еще не кончила говорить, а лица собравшихся уже изменились. Как будто Цирцея махнула своим жезлом, но превратила не людей в свиней, а свиней в людей, людей смиренных, даже раболепствующих.
        Внезапно все начали кланяться, извиняться и умолять его милость о прощении и понимании. Очень быстро Равелла и лорд Роксхэм остались одни в пустой комнате.
        — Что я могу сказать?  — спросил лорд Роксхэм хриплым голосом.
        — Я не хочу, чтобы вы что-нибудь говорили. Моя вина, что так случилось. Я должна была сказать раньше…
        — Это невероятно,  — ответил лорд Роксхэм.  — Вы должны простить меня, Равелла, за все, что я говорил и что думал о вас. Я не верил, что в мире так много великодушия.
        — Давайте отбросим прошлое,  — сказала Равелла,  — и будем друзьями.
        — Вы оказываете мне честь,  — произнес он, поднося ее руку к губам.
        Она видела, что он близок к слезам, потому поспешила попрощаться. Через несколько минут она вышла на залитую солнцем Чарлз-стрит, испытывая некоторое удовлетворение.
        Лиззи молчала от удивления. Она ждала Равеллу у входа, но прекрасно знала, что произошло. Только когда Равелла повернула к Курзон-стрит, она спросила:
        — А куда мы идем теперь, мисс?
        — У меня важное свидание,  — ответила Равелла,  — и, Лиззи, я верю тебе. Ты никому не должна говорить, что случилось утром. Обещаешь?
        — Обещаю,  — ответила Лиззи разочарованно, и Равелла поняла, что Лиззи уже приготовила драматический рассказ для слуг.
        Без десяти двенадцать Равелла подошла к статуе Ахилла. Граф уже был там, разглядывая проезжающие экипажи. Трость была в его руках, шляпа надвинута на лоб, как будто он хотел спрятать глаза от солнца.
        — Вы пришли?  — спросил он.
        Ей не понравились его взгляд и ухмылка на губах.
        — Письмо у вас?  — бросила она резко.
        — Вы принесли деньги?  — возразил он.
        В ответ она протянула ему банкнот. Он посмотрел на деньги, потом на нее.
        — В конце концов, оказалось не так трудно это получить,  — заметил он.  — Возможно, мой друг был бы умнее, если бы попросил большую сумму.
        — Письмо, сэр,  — твердо произнесла Равелла.
        Она чувствовала, что неприязнь к графу переполняет ее. Как будто понимая это, он тихо засмеялся, глядя ей в лицо, и медленно вынул письмо из кармана.
        — Вот оно, мисс Равелла,  — сказал он.  — Но прежде чем вы его возьмете, есть еще одно условие.
        — Условие?  — тревожно спросила Равелла.
        — Очень легкое,  — успокоил он.  — Просто вы не должны говорить никому, и особенно герцогу, об этом письме и о нашем соглашении. Вы должны торжественно обещать мне это, или сожалею, но не смогу отдать вам письмо.
        — Обещаю,  — воскликнула Равелла,  — конечно, обещаю!
        — Тогда все в порядке.
        Граф протянул ей письмо, но еще удерживал его.
        — Мне хотелось бы знать, осмелюсь ли я на еще одно условие — поцелуй этих нежных губ.
        Равеллу охватил гнев. Она буквально вырвала письмо из его рук.
        — Сомневаюсь,  — медленно сказала она,  — что даже спасение чести моего опекуна будет достаточным основанием, чтобы позволить вам дотронуться до меня!

        Глаза графа расширились.
        — Вот как,  — любезно молвил он.  — Очаровательная леди имеет характер. Но не беспокойтесь, я не ставлю дальнейших условий.
        — Очень благородно,  — с сарказмом ответила Равелла.  — Прощайте.
        — Прощайте, мисс Шейн,  — сказал граф.  — Сомневаюсь, что мы встретимся в скором времени, но вам будет трудно забыть меня, если моя кузина в таких близких отношениях…
        — Ваша кузина!
        Равелла повернулась уходить, но его слова заставили ее остановиться.
        — Ваша кузина?  — повторила она.
        — Да, моя кузина,  — повторил граф. Его глаза внимательно наблюдали за Равеллой.  — Принцесса Хелуаз де Фолазе Сен-Клод — вы помните, я показал вам ее прошлым вечером, когда герцог ухаживал за ней. Это, конечно, секрет, но близкие друзья знают, что скоро будет объявлено о помолвке. Вот почему, моя дорогая мисс Шейн, я так беспокоился оберечь вашего опекуна от скандала и бесчестья. Меня интересовали не его чувства, а безопасность моей родственницы.
        Равелле показалось, что ледяная рука сжала ее сердце. С огромным усилием она присела в реверансе.
        — Надеюсь, принцесса будет благодарна вам за предпринятые усилия,  — сказала она, надеясь, что голос звучит равнодушно.
        Затем повернулась и быстро пошла к Станхоп-Гейт. Граф наблюдал за тем, как она уходит, и рассмеялся сначала тихо, потом громче, убирая в то же время тысячефунтовый банкнот в карман.
        Пекки и принцесса! Она вспомнила очарование личика французской девушки, стройность ее шеи, возвышающейся над покатыми плечами. Она вспомнила ее глаза, глубокие, темные, опушенные длинными темными ресницами. Разве удивительно, что герцог влюблен и что есть леди, которой он должен предложить жениться?
        Наконец, Равелла увидела различие между Лотти, сеньоритой Делитой и дамами света. Принцесса была прелестна, но она леди высшего круга, и единственное положение, которое она могла занять в жизни герцога,  — это замужество.
        И в тот самый момент, когда ноги несли ее по мостовой Курзон-стрит, Равелла поняла правду. Она любит герцога! Она влюблена в него! Она действительно любит его, как женщина любит мужчину, страстно, обожающе, окончательно, с первого момента как он вошел в ее жизнь, чтобы спасти от назойливости лорда Роксхэма.
        Какой слепой она была! Какой глупой, каким ребенком! Теперь она знала, что означала ужасная боль в груди, когда он сердился на нее. Теперь она поняла, почему от его улыбки, прикосновения руки, просто присутствия рядом сердце ее наполнялось радостью, а мир казался золотым и прекрасным.
        Она любит его! Она знала теперь, почему избегает других мужчин, потому что только он в ее сердце.
        «О пекки, пекки!» — кричало ее сердце, и ей хотелось знать, как сможет она вынести момент, когда он назовет своей женой другую женщину.
        Они подошли к Мелкомбу. Лиззи немного задохнулась, находя трудным двигаться с такой скоростью. Равелла вошла и повернулась к лестнице, когда увидела на стуле шляпу герцога и его дорожное пальто. Она удивленно смотрела на них, и Неттлфолд ответил на ее невысказанный вопрос:
        — Да, мисс, его светлость неожиданно вернулся. Сломалось колесо экипажа. Глупо было продолжать путь, поэтому его светлость вернулся за фаэтоном, на котором и поедет в Ньюмаркет. Его должны сейчас приготовить, мисс.
        — Его светлость в библиотеке?  — спросила Равелла.
        — Да, мисс.
        Равелла побежала по коридору. Она открыла дверь и увидела герцога, стоящего у окна с газетой в руках.
        — О, пекки, вы уехали, не сказав мне!
        Герцог поднял глаза.
        — Доброе утро, Равелла,  — спокойно ответил он.  — С каких это пор я должен давать отчет о моих поездках вам или кому-нибудь другому?
        — Простите, пекки,  — произнесла Равелла, подходя ближе к нему,  — но я огорчилась, узнав, что вы уехали. Было кое-что, о чем я хотела вас просить.
        — Тогда у вас есть такая возможность. Но говорите поскорей, потому что я приказал подать фаэтон немедленно.
        Равелла глубоко вздохнула, но в этот момент дверь без всяких церемоний распахнулась, и появился бледный, взволнованный Скудмор.
        — Ваша светлость,  — трагически закричал он,  — нас ограбили!
        Герцог поднял брови.
        — И что взято?  — спросил он.
        — Я полез в сейф за деньгами, ваша светлость, как вы приказали, но обнаружил, что пропали два тысячефунтовых банкнота. Две тысячи фунтов, ваша светлость! Но клянусь на Библии, вчера они были.
        Голос его задрожал, но Равелла, собравшись с силами, сказала:
        — Вы ошиблись, Скудмор, это не грабеж. Я взяла деньги.
        — Вы, мисс?
        — Да,  — ответила Равелла.  — Я как раз собиралась сказать его светлости, что я сделала.
        Камердинер вынул платок и вытер лоб.
        — Тогда все в порядке, мисс, я полагаю,  — сказал он.  — Но напугали вы меня до смерти. Кажется, я упал бы, если бы меня коснулись перышком, так я ослаб.
        — Ну, все в порядке, Скудмор,  — успокоил его герцог.
        — Хорошо, ваша светлость.
        Камердинер, покачиваясь, вышел из комнаты, и дверь за ним закрылась.
        Герцог повернулся к Равелле. Лицо ее было бледным, глаза испуганными.
        — Я как раз хотела рассказать вам, пекки, когда вошел Скудмор.
        — Продолжайте.
        — Мне срочно нужно было две тысячи фунтов. Я пошла к вам попросить их взаймы, но вы уже уехали в Ньюмаркет. И я… взяла деньги.
        — Что же это за срочное дело?  — спросил герцог.
        — Одна тысяча нужна для лорда Роксхэма,  — ответила Равелла.
        — Роксхэма?
        Ей показалось, что голос герцога прозвучал зловеще.
        — Да, моя горничная сказала мне утром, что кредиторы собрались у дома на Чарлз-стрит. Его должны были забрать на флот, если он не заплатит. Пекки, я не могла допустить этого. Я пользуюсь его деньгами, и вы хорошо знаете, что я собиралась вернуть их ему, когда стану совершеннолетней. Я бы попросила мистера Хоторна отдать ему часть этих денег, но поняла, что нельзя терять время, поэтому пошла на Чарлз-стрит и отдала ему тысячу фунтов.
        — Широкий жест за мой счет,  — сказал герцог.
        — Пекки, вы знаете, что я заплачу вам. Я попрошу, чтобы из моего содержания половину отдавали вам.
        — А другая тысяча?  — спросил герцог.
        Равелла, казалось, стала еще бледнее, в глубине ее глаз таился страх.
        — Я должна отвечать, пекки?
        — Конечно,  — ответил герцог.
        — Тогда… сожалею, но я не могу ответить на этот вопрос сорок восемь часов. Я дала слово, мое слово чести, что не скажу, зачем понадобились эти деньги до конца этого срока. Я знаю, что вы будете недовольны, что я скрываю что-то от вас, но ничего не могу поделать. Я все расскажу через сорок восемь часов. Пожалуйста, поймите!
        Глаза герцога потемнели, как агаты.
        — Но я не намерен ничего понимать,  — сказал он.  — Хватит дурачеств, Равелла. Зачем вам понадобилась другая тысяча?
        Равелла сжала пальцы.
        — Я не могу сказать, пекки. Если бы это было возможно, я бы сказала. Ведь не думаете же вы, что я хочу что-то скрывать от вас, что у меня есть тайны, которыми я не хотела бы поделиться с вами? Но я обещала, я должна сдержать слово. Вы же не попросите меня не сдержать его?
        — Нет, не попрошу,  — сказал герцог, и голос его звучал как удар хлыста.  — Храните ваши секреты, Равелла, меня они не интересуют. Тысяча фунтов Роксхэму, тысяча фунтов другому бездельнику меня не касаются. Я могу только предложить, раз вы решили взять все в свои руки, делайте это основательно. Я полагаю, что среди джентльменов, направляющих ваше великодушие, вы найдете одного, который предложит вам выйти за него замуж или станет вашим опекуном. Другими словами, Равелла, в моем доме нет места для не вызывающей доверия подопечной.
        Равелла вскрикнула. Она протянула к герцогу дрожащие руки, но прежде, чем успела что-то сказать, вошел Неттлфолд и объявил:
        — Фаэтон у дверей, ваша светлость.
        — Спасибо, Неттлфолд,  — сказал герцог.  — Я еду немедленно.
        Не глядя на Равеллу, как будто совершенно забыв о ее существовании, он вышел из комнаты. Она так и осталась стоять, протянув руки. Казалось, она примерзла к полу, не может двинуться за герцогом, только стояла дрожа, и слезы текли по ее щекам.
        Девушка слышала, как хлопнула дверь, и поняла, что герцог ушел. Она бросилась на колени перед его бархатным креслом у камина и спрятала лицо.
        Она плакала, пока могла. Когда она подняла заболевшую голову и достала платок, чтобы вытереть мокрое лицо, услышала, что дверь открылась. Она сжалась, но не повернула головы. Голос Неттлфолда сообщил:
        — Приехал мистер Хоторн, мисс. Он хотел видеть его светлость по неотложному делу, но, когда я сказал ему, что его светлость уехал в Ньюмаркет, он спросил, может ли он поговорить с вами.
        — Пригласите его войти,  — глухим голосом попросила Равелла.
        Она вытерла глаза и щеки. Она знала, что после таких слез должна выглядеть ненормально, но внешность ее не заботила. Разве важно, как она теперь выглядит? Разве вообще что-нибудь важно? Адвокат здесь. Она скажет ему заплатить все ее содержание герцогу. Как-нибудь она проживет и без него, хотя где и как, она не имела представления. Будущее казалось темным от отчаяния и нищеты.
        — Мистер Хоторн, мисс.
        Аккуратный маленький адвокат вошел в комнату и поклонился:
        — Ваш слуга, мисс Шейн.  — Он остановился и посмотрел на заплаканное лицо Равеллы.  — Возможно, вы уже слышали новости?  — спросил он.
        — Новости? Какие новости?
        Мистер Хоторн покашлял.
        — Простите мою ошибку, мисс Шейн. Я подумал, что не похоже, чтобы кто-нибудь успел принести вам дурные вести раньше, чем я сам это сделаю.
        — И что же дурного?  — спросила Равелла.
        — Много, мисс Шейн, насколько вас это касается. Я едва могу говорить об этом, это величайшая ошибка, ничего подобного не случалась за всю мою службу.
        — И что же случилось?  — поинтересовалась Равелла.
        Его длинные речи всегда раздражали ее, но сегодня особенно.
        — Приготовьтесь перенести удар, мисс Шейн.
        — Пожалуйста, говорите,  — настаивала Равелла.
        Адвокат положил портфель на письменный стол.
        — Это здесь, мисс Шейн. Примерно час назад поверенный вашего дяди, покойного лорда Роксхэма, пришел ко мне в контору с печальной новостью. Найдено другое завещание вашего дяди, сделанное за несколько дней до смерти. Похоже, он скрывал его после того, как оно было надлежащим образом подписано и засвидетельствовано, в Библии у своей кровати. Со дня его смерти святую книгу не открывали, но вчера горничная вытирала пыль, уронила книгу и нашла завещание.
        Равелла стояла спокойно. Адвокат посмотрел на нее и продолжал:
        — С глубоким сожалением, мисс Шейн, я вынужден сообщить вам, что ваш дядя изменил свое решение перед смертью. Он оставил все состояние единственному сыну, большое наследство дому для подкидышей недалеко от Эпсона и некоторые суммы слугам.
        — И ничего мне?  — спросила Равелла.
        — Ваше имя не упоминалось,  — ответил адвокат.
        Равелла была очень бледной, но голос ее звучал твердо.
        — А как относительно денег, которые я уже потратила? Это составляет довольно значительную сумму, мистер Хоторн.
        — Этот вопрос следует обсудить,  — ответил адвокат.  — Будем надеяться, что лорд Роксхэм проявит великодушие или его светлость…
        — Нет, нет,  — прервала Равелла.  — Его светлости это не касается.
        Адвокат поднял брови, но сказал:
        — Думаю, все дело останется в моих руках до возвращения его светлости. Тогда я сообщу ему информацию. Могу я еще раз выразить вам свое сожаление по этому поводу?
        Равелла наклонила голову:
        — Благодарю, мистер Хоторн.
        — Вы извините меня, если я вернусь к себе в контору? У меня много дел.
        — Конечно. Прощайте, мистер Хоторн.
        Адвокат посмотрел на ее бледное лицо и пришел к своему заключению.
        — Еще не все потеряно, мисс Шейн,  — добродушно сказал он.  — За время, пока вы жили в Мелкомбе, у вас появились полезные знакомства. Возможно, кто-нибудь заинтересуется вами, а не богатством, предложит вам выйти за него замуж и проявит великодушие.
        Может быть, он хотел добра, но для Равеллы это было последним унижением. Ей показалось, что адвокат не был бы таким дерзким неделю назад. Она гордо вскинула голову. Мистера Хоторна потрясло, насколько трагично она выглядела, и он подумал, почему деньги так много значат для такой красивой девушки.
        — Благодарю вас, сэр, но надеюсь устроить свою жизнь без помощи, вмешательства или дерзких предложений от кого бы то ни было.
        Адвокат поклонился:
        — В таком случае, мисс Шейн, мне нечего больше сказать.
        Он повернулся к двери. Равелла ничего не ответила. Она только ждала, пока останется одна, а затем в отчаянии упала рядом с креслом герцога.

        Глава 15

        Леди Гарриэт, стоя наверху, смотрела в холл.  — Не видно его светлости, Неттлфолд?  — спросила она старого дворецкого, который стоял в холле, глядя в окно.
        Он вздрогнул при звуке ее голоса:
        — Нет, ваша милость. Но думаю, слишком рано ожидать его светлость. Грум, поехавший к нему утром, не сможет добраться до Ньюмаркета до полудня.
        — Думаю, вы правы,  — разочарованно сказала леди Гарриэт и пошла в будуар.
        Хью Карлион стоял перед камином.
        — Войди и сядь, Гарриэт, — нежно сказал он.  — Ты превратилась в тень. Мы не можем ничего сделать, пока Себастьян не вернется.
        — Да, Хью, я знаю, знаю, но не могу успокоиться. Как подумаю о бедной девочке…
        В этот момент послышались звук открываемой двери и голос в холле. Леди Гарриэт посмотрела на Хью Карлиона, глаза ее расширились, она напряженно вслушивалась, а потом быстро выбежала из комнаты на лестницу. И увидела, как внизу вошел герцог, снимая перчатки. Она вскрикнула и стремительно сбежала по лестнице.
        — О, Себастьян! Слава богу, ты приехал!
        Подбежав к нему, она едва дышала, и он свысока посмотрел на ее дрожащее лицо и растрепанные волосы.
        — Признателен тебе за такую встречу, дорогая Гарриэт,  — язвительно сказал он.  — Но есть ли особые причины для такой драмы?
        — Причины?  — задохнулась леди Гарриэт.  — Так ты не получил мою записку?
        — Я ничего от тебя не получал,  — ответил герцог.
        — Я отправила к тебе грума утром с приказом скакать как можно скорее,  — объяснила леди Гарриэт,  — но теперь это не важно, раз ты приехал.
        Герцог расстегнул пальто и позволил лакею снять его. Он поправил манжеты и несколько секунд разглядывал в зеркале свой галстук.
        — Теперь я здесь, Гарриэт. Может быть, ты объяснишь, почему нервничаешь и что беспокоит тебя?
        — Нервничаешь!  — леди Гарриэт прошептала это слово так, будто оно перехватило ей горло.
        Тут она поняла, что Неттлфолд заботливо смотрел на них и три лакея, несмотря на их бесстрастные лица, внимательно слушают их.
        — Хью в будуаре, Себастьян,  — сказала она.  — У него для тебя записка. Ты поднимешься или нам прийти к тебе в библиотеку?
        — Я поднимусь,  — ответил герцог и добавил, обращаясь к дворецкому: — Принесите вина и холодного мяса в библиотеку, Неттлфолд. Я буду обедать поздно, и надо перекусить после долгого путешествия.
        — Хорошо, ваша светлость.
        Герцог молча поднялся по лестнице вместе с леди Гарриэт. Хью Карлион ждал его у двери будуара. Он спокойно произнес:
        — Мы молились о твоем скорейшем возвращении, Себастьян.
        Герцог медленно вошел в будуар, за ним леди Гарриэт, и Хью закрыл дверь.
        — А теперь,  — сказал герцог с самым непроницаемым выражением,  — умоляю, угостите меня объяснением такого переполоха.
        В ответ Хью Карлион передал ему записку, которая лежала на столе у камина.
        — Будь любезен прочитать, Себастьян.
        Герцог поднял лорнет, посмотрел на конверт и спросил:
        — От Равеллы?
        — Да,  — ответил Хью Карлион.
        Герцог поднял голову.
        — А где моя подопечная?  — спросил он.  — Почему она не приветствует меня так же вдохновенно, как умудрились вы оба?
        Помолчав, Хью Карлион тихо ответил:
        — Она ушла из дома, Себастьян.
        — Ушла?  — резко спросил герцог.  — И куда?
        Ответила ему леди Гарриэт. Слова срывались с ее губ, словно она не могла больше молчать.
        — Вот этого мы не знаем. Вот почему мы ждали твоего возвращения. О Себастьян, я не могу понять, что происходит и почему она убежала.
        Дрожащими руками она достала из сумочки листок бумаги. Он был помят, потому что она читала его не меньше сотни раз с тех пор, как нашла у кровати. Герцог взял записку и прочел:

        «Моя дорогая мадам, я ухожу туда, где буду в безопасности. Не беспокойтесь обо мне. Я все объяснила в письме к пекки. Я испытала много счастья. Прощайте. Я никогда не забуду вас.
        Равелла Шейн».

        — Когда ты получила его?  — спросил герцог.
        — Утром, около десяти часов. Но я узнала от горничных, что Равелла ушла до зари… и одна.
        — Одна?  — спросил герцог.
        — Да, она никого не взяла с собой. И, Себастьян, она оставила практически все свои вещи. Нет только одного простого платья, ее пальто и капюшона. В какой-то момент я испугалась, что…
        Леди Гарриэт зарыдала, и Хью Карлион протянул ей руку.
        — Гарриэт боялась, что Равелла хочет утопиться или что-нибудь в этом роде. Но я уверен, что этого не надо опасаться. Не хочешь ли ты выяснить все, прочитав записку, которую она оставила тебе?
        Он еще держал ее в руке, но теперь передал герцогу, который смотрел так, словно боялся сломать печать. Наконец он распечатал письмо. Леди Гарриэт смотрела на него, затаив дыхание. Казалось, пока герцог читал письмо, прошло долгое время. Затем, не говоря ни слова, он вложил два листка в руки сестры и, держа третий, прошелся по комнате и встал у окна, глядя невидящими глазами.
        Леди Гарриэт пыталась прочитать письмо, но рука дрожала, а слезы застилали глаза. Напряжение последних нескольких часов оказалось слишком трудным для нее, и теперь она могла только рыдать.
        — Я не вижу,  — сказала она.  — О, Хью, прочитай мне. Я боюсь, боюсь того, что написано.
        Она приложила платок к глазам, а Хью Карлион, взяв письмо, прочитал громко и четко:

        «Мой дорогой, дорогой пекки.
        Я ухожу, как вы мне велели. Мистер Хоторн расскажет вам, что найдено другое завещание, по которому я больше не наследница. Я уверена, что лорд Роксхэм заплатит вам тысячу фунтов, которые я дала ему, чтобы спасти от флота, и теперь я могу сказать, что другую тысячу я отдала графу Жану де Фоберу в обмен на письмо, которое иначе было бы отдано его величеству и принесло бы вам бесчестье. Я дала слово молчать сорок восемь часов, но теперь они прошли.
        Граф сказал мне, что вы собираетесь жениться на его кузине, принцессе Хелуаз. Желаю вам счастья, милый пекки. Я постараюсь как-то вернуть другие деньги, которые потратила, но не могу сделать то, что предложил мистер Хоторн.
        Я знаю, какой утомительной была для вас. Пожалуйста, вспоминайте иногда о вашей раскаивающейся подопечной.
        Равелла Шейн».

        Закончив чтение, Хью Карлион обнял рыдающую леди Гарриэт.
        — Не огорчайся, моя дорогая,  — сказал он.  — Она в безопасности.
        — Да, но где? И как мы найдем ее?
        — Возможно, Себастьян поможет,  — сказал Хью Карлион и подождал. Затем, так как герцог не оборачивался, он добавил: — Что это значит, Себастьян? Почему она говорит, что ты велел ей уйти?
        Прошло несколько секунд, прежде чем герцог ответил. Леди Гарриэт даже перестала рыдать, чтобы слышать его ответ. Наконец голосом, которого они никогда прежде не слышали, он произнес:
        — Я сказал, что она больше не может оставаться здесь.
        Леди Гарриэт вздохнула:
        — Ты велел ей уйти? Но почему она не сказала мне? И, Себастьян, почему, почему ты так сказал? Это правда, что ты женишься на принцессе?
        — Абсолютная неправда. Лжец нарочно сказал это из мести.
        Леди Гарриэт смутилась:
        — Я не понимаю. Почему граф так сказал и что за письмо ты держишь?
        Герцог посмотрел на листок, который все еще держал в руке.
        — Это подделка,  — коротко ответил он,  — и даже не очень умная. Но это оказалось подходящим способом вытянуть большую сумму денег у богатой наследницы, которая, как уверен граф, влюблена в меня.
        — Ну, в этом он прав,  — быстро произнесла леди Гарриэт.  — О, Себастьян, как ты мог отправить Равеллу из дома, когда она так глубоко тебя любит? Я молилась… я на коленях молилась каждую ночь, чтобы ты хоть немного обратил на нее внимание. Неужели она совсем тебе не нравится?
        — Нравится?  — переспросил герцог и медленно добавил: — Я полюбил ее с первого мгновения.
        — Но, Себастьян, если это правда, почему ты не показывал этого?
        — Разве я не сказал, что люблю Равеллу?  — спросил герцог.  — Я действительно слишком люблю ее, чтобы предложить ей выйти за меня. Я надеялся, что она найдет кого-нибудь подходящего, молодого человека, порядочного и уважаемого, который сделает ее счастливой.
        — Если ты воображаешь, что, любя тебя так, как она любит, она может даже посмотреть на кого-нибудь еще, ты просто сумасшедший, Себастьян.
        — Возможно, но не настолько сумасшедший, чтобы думать, что после тех лет, которые я жил так, как жил и создал себе определенную репутацию, я смогу сделать предложение такой врожденно чистой девушке, как Равелла.
        Решительные слова герцога заставили леди Гарриэт снова заплакать, но глаза ее заблестели, когда она сказала:
        — Тогда люби ее, Себастьян, потому что настоящая любовь подготовит тебя к очищению. Ищи Равеллу и скажи ей то, что сказал нам. Разве ты не понимаешь, что она разобьет свое сердце ради тебя?
        Герцог бесцельно прошелся взад-вперед по комнате и повернулся к Хью Карлиону.
        — Хью,  — сказал он.  — Ты жил здесь все эти годы, ты знаешь, какой была моя жизнь, и, может быть, лучше других в Лондоне представляешь глубины моего падения. Скажи мне, что ты думаешь, но, ради бога, скажи правду.
        Хью Карлион протянул ему руку.
        — Гарриэт научила меня, что любовь все преодолеет,  — без колебаний ответил он.
        Герцог крепко пожал его руку, затем, как бы отложив чувства ради практических мер, взял записку Равеллы у леди Гарриэт и снова прочитал.
        — Она говорит, что уедет туда, где будет в безопасности,  — сказал он.  — Но где это может быть?
        — Мы весь день ломали голову над этим вопросом,  — сказала леди Гарриэт,  — но у Равеллы так мало друзей. Когда ты приказал ей уйти, ты подумал, куда она может пойти и что сможет делать?
        — Я был сердит,  — ответил герцог.  — По правде сказать, Гарриэт, я страшно ревновал. Она сказала, что была у Роксхэма, но она не сказала, кому дала другую тысячу фунтов, которую вынула из моего сейфа. Я вообразил, что это для человека, в которого она влюблена. Не важно, конечно, мне нет оправдания в том, как я обошелся с ней.
        — Бедная милая девочка, как она страдала! Если бы она доверилась мне! Я видела, что она плачет, но думала, это из-за того, что она больше не наследница.
        — Мне сказали об этом, когда я ехал из Ньюмаркета,  — сказал герцог.  — Так это правда?
        — Мистер Хоторн утверждает, что нет сомнений в абсолютной законности нового завещания,  — ответил Хью Карлион.  — Роксхэм заезжал сегодня утром, хотел тебя видеть, но, поскольку тебя не было, сказал, что заедет завтра. Без сомнения, он хочет, как и ожидала Равелла, вернуть тысячу фунтов, которые она дала ему. Насколько счастливее был бы этот мир, если бы мы просто верили в человека!
        — Правда,  — горячо подтвердила леди Гарриэт.  — Помнишь, Себастьян, я тебе сказала что-то в этом роде, когда была так огорчена твоим цинизмом. Как бы я хотела, чтобы ты тогда сказал мне, что любишь Равеллу. Скольких несчастий мы могли бы избежать.
        — В тот момент я едва ли осмелился верить даже себе,  — ответил герцог.
        Она подошла к брату и положила руку ему на плечо.
        — Ты был очень несчастлив,  — сказала она тихо.  — Молю Небо, чтобы все кончилось.
        — Несчастлив! Возможно, ты права, Гарриэт. Жажда мести не делает человека счастливым, но понадобилось много времени, чтобы я понял это.
        — Но месть кому?  — спросила леди Гарриэт.
        — Всем женщинам,  — ответил герцог.  — Это длинная история, моя дорогая, и я не хочу обременять тебя ею, когда мы озабочены поисками Равеллы. Достаточно сказать, что, когда я был молод и до смешного идеалист, прекрасная женщина грубо и окончательно лишила меня всех иллюзий. Я любил ее или воображал, что любил чистым сердцем, бескорыстно, как любят только в юности. Она казалась мне воплощением не только всего прекрасного, но и всего святого, что есть в отношениях между мужчиной и женщиной.
        — И она обманула тебя?
        Голос леди Гарриэт был нежным.
        — Да, она обманула меня.
        — А виделся ли ты с ней потом?  — с любопытством спросила леди Гарриэт, боясь, хотя и не выражая этого словами, что эта женщина может появиться и помешать счастью Равеллы.
        — Я часто видел ее. Она стала моей любовницей, тайно конечно, потому что она благородного происхождения. Она не знала, что касаться ее было для меня святотатством. Между телом и душой шла жестокая война, и я подвергал себя пыткам, овладевая ею, до тех пор, пока не убедился, что навсегда сделал себе прививку от любви. Но тогда любовь стала ненавистью. Я научился, страдая, ненавидеть любовь, смотреть на женщин как на естественных врагов мужчин, готовых своими хитростями лишать мужчин всего достойного. Каждый раз, когда я заставлял женщину полюбить меня, а потом оставлял сломанной и рыдающей, я мстил себе. Но думал, что женщине.
        И только когда Равелла вошла в мою жизнь, я начал верить, что женщина может быть чистой и неиспорченной. Сначала я подозревал ее. Постепенно я оценил ее тонкость и совершенную невинность. Я понял это, потому что утратил злость, и все, что я отбросил, казалось прошедшим сумасшествием.
        — Еще не поздно,  — сказала леди Гарриэт.  — И, Себастьян, я так рада за тебя и за Равеллу. Она принесла счастье нам с Хью, и мы хотим, чтобы она тоже была счастлива.
        — Я потрачу жизнь, чтобы сделать ее счастливой.  — Слова герцога прозвучали как клятва.
        Через час он заехал к вдовствующей герцогине Ларгс. Посоветовавшись с леди Гарриэт и Хью Карлионом, он сократил круг друзей и знакомых Равеллы до очень небольшого количества. Чем дольше они обсуждали, тем труднее было предположить, куда она могла пойти, к кому обратиться.
        Именно леди Гарриэт подумала о герцогине, вспомнив, как Равелла говорила о старой леди после их беседы о ее матери.
        Экипаж герцога был подан, и он, едва успев переодеться, отправился к дому герцогини в Кенсингтон.
        Он нашел бабушку, одетую, как обычно, в белое, на балконе, выходящем из гостиной. Паж в фантастической одежде обмахивал ее огромным веером из перьев, какими пользовались восточные владыки. Она обрадовалась любимому внуку и протянула ему тонкую, с синими венами руку, буквально усыпанную кольцами. Когда герцог поцеловал ее, она спросила в своей обычной манере, почему он так долго не заезжал.
        — Я думал, я в немилости,  — ответил герцог.
        Герцогиня улыбнулась:
        — В этом нет ничего нового. Но в немилости или нет, мой мальчик, ты один из самых красивых мужчин, которых я знаю, а я люблю красивое.
        Себастьян поклонился:
        — Спасибо, бабушка. Но мне нужна ваша помощь. Старая леди всматривалась в него своим острым взглядом.
        — Моя помощь? Опять что-нибудь случилось? Держу пари, опять какая-нибудь юбка. Не скажешь же ты, что эта визгливая девица из Воксхолла опять пустилась во все тяжкие?
        Герцог покачал головой. Он не удивился, что бабушка знает о его делах, потому что мало из того, что происходит в Лондоне, не доходило до нее рано или поздно.
        — Нет,  — сказал он,  — я давно не видел сеньориту Делиту.
        — Я слышала, нездоровье помешало ей выполнять контракт,  — сказала старая леди.  — Кто-то душил ее, оставив синяки на горле. Но если это не она, кто же из этих забавниц тебя беспокоит?
        — Ни одна из них,  — ответил герцог.  — Бабушка, я потерял Равеллу.
        Старая леди выпрямилась в кресле.
        — Потерял? Опять похитили?
        — Нет,  — поспешил объяснить герцог.  — На сей раз она сбежала по собственному желанию. Я… кое-что сказал ей. Тогда я не знал, что завещание Роксхэма потеряло значение.
        — Потеряло значение?  — переспросила старая леди.  — В чем дело? Говори, мальчик. Я совсем выпала из времени, если происходят такие вещи и никто не говорит мне о них.
        Герцог рассказал ей всю историю, как Равелла взяла две тысячи фунтов, как он рассердился, когда она не захотела сказать, кому дала второй банкнот, о своей поездке в Ньюмаркет и о том, что, вернувшись, узнал, что она покинула дом.
        Герцогиня слушала внимательно, выражая одобрение или неодобрение по мере рассказа. Когда он закончил, она резко спросила:
        — И что ты собираешься делать теперь?
        — Искать Равеллу,  — просто ответил герцог,  — и, когда найду, спрошу, не снизойдет ли она стать моей женой.
        Бабушка засияла:
        — Милый мальчик, вот на что я надеялась. Ты наполовину уже был влюблен в эту девушку, когда говорил с этим глупым Джорджем в Мелкомбе. Ты не мог бы сделать ничего лучшего, будь уверен.
        — Я согласен с каждым вашим словом, мадам, но мы не знаем, где может быть Равелла.
        — Здесь ее нет,  — ответила герцогиня.
        — Я надеялся, что она может прийти к вам.
        — Хотелось бы. Я бы приняла ее. В ней больше мужества, чем у большинства девушек в наши дни. Все они глупые, безмозглые создания.
        Герцог поднялся.
        — Вы простите, мадам, если я продолжу поиски?
        — Если бы ты спросил меня, я бы сказала, что она уехала в деревню. Ей никогда не нравился Лондон, насколько я слышала, и совершенно правильно!
        — В деревню!  — воскликнул герцог.  — Да, я уверен, вы правы. Очень благодарен вам, мадам.
        Он направился в Мелкомб и сообщил леди Гарриэт и Хью Карлиону, что едет в Линке.
        — Может быть, Равелла будет искать защиты у Адриана Холлидея,  — сказал он.  — Он нравился ей одно время, и я даже думал, что это вырастет во что-нибудь большее. В конце концов, когда она бежала от цыган, она обратилась к нему, а не ко мне.
        — Равелле нравится Адриан, как мог бы нравиться любимый брат,  — ответила леди Гарриэт.  — Никого не было в ее жизни, кроме тебя, Себастьян, и ты прекрасно знаешь это.
        В Линке герцог испытал разочарование. Адриан Холлидей не слышал о Равелле, и она не появлялась здесь.
        Двое мужчин разговаривали почти до утра, но не пришли к заключению, где же может прятаться Равелла.
        Мисс Примингтон в своей академии в Милдью была удивлена, когда герцог заехал к ней на следующее утро. Она улыбалась и кланялась, принимая его, но не смогла быть полезной, а лишь уверяла его светлость, что Равелла не приезжала в школу и не обращалась с просьбой о работе.
        Неспособный думать о чем-нибудь еще, герцог вернулся в Линке. Адриан ждал его с нетерпением, встречая каждый дилижанс, проходящий через деревню.
        Герцог не сказал своему управляющему, что у него есть личный интерес в том, чтобы найти Равеллу, кроме естественного беспокойства о подопечной. Но Адриан оказался бы совсем слепым, если бы не увидел беспокойства в глазах герцога и того, что он утратил обычную томность и равнодушие.
        В его светлости чувствовалось огромное напряжение, у него пропал аппетит, ему не хотелось даже сделать глоток вина.
        — Где она может быть?  — спросил герцог, и в голосе было столько отчаяния, что Адриан удивленно посмотрел на него:
        — Я хотел бы ответить на вопрос, ваша светлость. Я думал об этом весь день.
        — Ладно, подумаем еще,  — приказал герцог, прохаживаясь по гостиной, как будто не мог сидеть спокойно.  — Предположим, вы оказались бы в ее положении, бежали из Мелкомба. Перед вами вся страна и Лондон с его кишащими людьми, улицами и множеством тайных мест. Куда бы вы отправились?
        — Я бы пошел домой,  — просто ответил Адриан,  — но у меня другое положение.
        Он внезапно замолк, потому что герцог воскликнул:
        — Конечно, почему я не подумал об этом раньше? Дом — место, куда все идут, и Равелла тоже. Я уверен в этом.
        — Но… я так понял, у нее нет дома,  — пробормотал Адриан.
        — На самом деле нет, но один из слуг, человек, служивший ее отцу, живет по соседству с ее старым домом. Она говорила о нем достаточно часто, но я, тупой, не слушал ее. Адам, вот как его зовут. Скажите, чтобы мне немедленно седлали лошадь.
        — Сейчас, ваша светлость? Но уже становится поздно.
        — Я поеду ночью,  — ответил герцог.
        — Приказать груму сопровождать вас?
        — Нет, я поеду быстро. Велите приготовить лошадь через десять минут. Я успею переодеться.
        Ночь была лунной, герцогу не пришлось ехать в темноте, а когда восходящее солнце осветило холмы Уэльса, он подумал, что не видел ничего красивее, кроме волос Равеллы. Это был как раз цвет ее локонов: бледное золотое солнце рассеивало лучи на алеющем небе и закрывало последние мерцающие звезды.
        Лошадь герцога устала, но арабская кровь давала ей силы выдержать там, где другая лошадь уже свалилась бы. Возможно, то же объяснение касалось и герцога. Незаметно было следов усталости, когда он спрыгнул с седла у первой гостиницы и приказал подбежавшему конюху вычистить и накормить лошадь.
        Умывшись, поев и спросив дорогу, он тронулся дальше. Ему пришлось ехать медленнее, и только к полудню он приблизился к крошечной деревушке, гнездившейся у подножия горы. В гостинице он узнал, что слуга умершего капитана Шейна живет в коттедже на краю деревни, и, не тратя больше слов, отправился туда.
        Только достигнув маленькой двери, закрытой жимолостью, он глубоко вздохнул, и беспокойство в его глазах усилилось.
        Он постучал, и почти сразу старый человек открыл дверь. Он был близорук и долго всматривался в герцога, прежде чем увиденное заставило его выполнять роль хорошо обученного слуги.
        — Здесь ли мисс Шейн?
        Герцогу было очень трудно задать этот вопрос.
        — Могу я спросить ваше имя, сэр?
        — Я герцог Мелкомб.
        Старик открыл дверь:
        — Прошу вас, входите, ваша светлость. Вашу лошадь можно привязать к ограде.
        — Она останется здесь,  — ответил герцог.  — Она слишком устала, чтобы куда-нибудь уйти.
        Он нагнул голову, чтобы войти в очень маленький коттедж, пол которого был чисто вымыт, а на столе в центре комнаты стоял букет цветов.
        — Здесь ли мисс Шейн?  — снова спросил герцог.
        — Да, она здесь, ваша светлость,  — ответил старик и добавил: — Простите, ваша светлость, но вы приехали не для того, чтобы причинить ей дальнейшие неприятности? Вчера утром она приехала совершенно изнеможенная, бедняжка. Я был слугой ее отца, и я присматривал за ней, когда она была ребенком. Я бы отдал последние годы жизни, чтобы видеть ее счастливой, но, когда она приехала, в ее лице не было счастья, лицо белое как скатерть, ваша светлость, когда она умоляла меня со слезами на глазах приютить ее.
        — Успокойтесь,  — сказал герцог,  — меня заботит только одно — счастье мисс Шейн.
        Глаза старого Адама испытующе смотрели на герцога. Это был взгляд, в котором не было ничего неуважительного. Казалось, то, что он увидел, удовлетворило его, потому что он произнес:
        — Если вы, ваша светлость, выйдете из задней двери, то увидите маленький лесок. Идите по тропинке через него и найдете мисс Равеллу. Там ее любимое место, куда она еще ребенком убегала каждый раз, когда попадала в беду.
        — Благодарю вас.
        Герцог прошел через дом и двинулся по тропинке. Наверху на холме он мог видеть маленький дом, в котором Равелла жила со своим отцом. Теперь окна были заколочены, кругом царило запустение.
        Герцогу понадобилось несколько минут, чтобы пройти через лес, который действительно был очень невелик. Сквозь густые ветви он мог видеть, что кто-то сидит на поваленном дереве, глядя на долину. Это была Равелла.
        На ней белое платье, голова не покрыта. Было что-то в ее позе, в унылом наклоне головы, в подбородке, положенном на сложенные руки, что без слов сказало герцогу о ее страданиях.
        Он тихо подошел и немного постоял рядом, прежде чем она равнодушно подняла голову, словно ожидая кого-то еще. В тот момент, когда глаза их встретились, она недоверчиво посмотрела на него, как будто не могла поверить себе. Затем вскочила на ноги, заливаясь румянцем.
        — Пекки, это вы?
        — Я,  — спокойно ответил герцог.  — Я приехал, Равелла, чтобы забрать вас домой.
        — Но.  — Она сделала неуверенный жест и отвернулась.  — Но… вы простили меня?
        — Вы не сделали ничего, за что надо было бы просить прощения,  — ответил герцог.  — Это я должен просить у вас прощения, Равелла.
        Ее глаза снова посмотрели на него, словно она не могла поверить услышанному. Потом спросила, еле дыша:
        — Вы слышали о деньгах… что у меня ничего нет?
        — Да,  — ответил герцог,  — но это не имеет значения.
        — Но я даже не могу представить, как смогу заплатить вам за все, что истратила,  — сказала Равелла.  — Я оставила платья и все вещи, думая, что можно продать их, но боюсь, они будут стоить несколько шиллингов, хотя на них истрачены сотни фунтов.
        Герцог смотрел на ее лицо, на дрожащие губы, на трепещущие ресницы.
        — Равелла,  — начал он глубоким голосом, но она прервала его:
        — Мистер Хоторн предложил, чтобы я нашла мужа, который великодушно оплатит мои долги, но, пекки, я не могу это сделать, не могу.
        — Мне очень жаль,  — сказал герцог,  — потому что именно об этом я и хотел поговорить с вами.
        — О моем замужестве?
        Лицо Равеллы утратило всякий цвет.
        — Да, Равелла, я спрашиваю, окажете ли вы мне честь стать моей женой?
        Равелла стояла неподвижно. На мгновение казалось, что сердце ее перестало биться, потом шепотом, который он едва услышал, девушка спросила:
        — Но тогда вы не женитесь… на принцессе?
        — Я не намерен жениться ни на принцессе, ни на ком-нибудь еще кроме вас, Равелла,  — твердо ответил герцог.
        Она сложила руки на груди, чтобы сдержать волнение. Краска медленно возвращалась к ее щекам.
        — Вы делаете мне предложение из благородства, потому что у меня нет денег и мне некуда идти? Нет, подождите, пекки,  — добавила она, когда герцог попытался возразить.  — Есть кое-что, что я хочу вам сказать. Я была очень глупой, когда приехала к вам жить. Я думаю, когда мы жили с папой, он нарочно оставлял меня в неведении. Я не понимала ничего о женщинах вроде сеньориты Делиты и леди из балета. Но теперь я поняла и хочу сказать.
        — Говорите,  — мягко произнес герцог.
        — Вот,  — сказала Равелла, и он увидел, что она дрожит.  — Я никогда, в самых тайных моих мечтах, не воображала, что вы женитесь на мне. Но я думала, что, может быть, пока я не надоем вам, смогу приходить к вам и быть… вашей женщиной. Если бы вы любили меня и сделали вашей… даже на короткое время, я была бы счастлива всю оставшуюся жизнь.
        Голос Равеллы замер, и в первый раз с начала своей речи она подняла на герцога глаза. К ее удивлению, глаза его сверкали. Герцог смотрел на нее с выражением, которого она никогда не видела. Внезапно он схватил ее за плечи.
        — Как вы посмели говорить подобное?  — закричал он.  — Как вы осмелились сравнивать себя с этими женщинами, о существовании которых вы бы ничего не знали, если бы я справился со своими обязанностями по отношению к вам. Равелла, неужели вы не понимаете, что я не оказываю вам чести, прося выйти за меня замуж. Я вел скверную жизнь, которая порочит и мое воспитание, и гордый титул, которым я владею. Я умышленно выбрал порок и грех себе в компаньоны. Я не стою вас, и я прошу вас серьезно подумать, прежде чем принять мое предложение.
        Герцог резко убрал руки с плеч Равеллы и, отвернувшись от нее, глядя на мирные картины вокруг, спросил:
        — Вы знаете, что меня называют губителем сердец? Это удачный титул, Равелла. Я был мошенником настолько, что принял мошенничество как должное.
        Равелла вздохнула.
        — Но это не все,  — продолжал он резким голосом.  — Вы найдете, что жить со мной нелегко. Я властен, диктатор, и, что гораздо важнее, я забыл, как быть нежным и внимательным. Я хочу вас, Равелла, я не буду притворяться, я хочу вас, как мужчина хочет женщину. Я глубоко уважаю вас за красоту, за ваш характер, за все, что делает вас слишком хорошей для такого, как я. Но я люблю вас. Много раз вы прибегали ко мне, чтобы я защитил вас от других мужчин. Но пришел момент, когда я не могу больше защитить вас от себя.
        Он не смотрел на нее, но казалось, весь мир ждал ее ответа. Сделав два шага, Равелла оказалась прямо перед ним. Она посмотрела на него, и он увидел, что ее глаза сияют, лицо как будто светится, а в углах рта играют ямочки.
        — Какой вы глупый, мой милый, милый пекки,  — нежно сказала она.  — А я всегда верила, что вы самый умный человек в мире. Разве вы не понимаете, что я хочу вас так же, как вы хотите меня? Я хочу чувствовать, как ваши руки обнимают меня, как ваши губы прижимаются к моим. Я хочу знать, что я ваша насовсем, и я больше не боюсь.
        Он почувствовал ее руки на своей шее, она притянула к себе его голову. Затем внезапно оказалась в его объятиях. Она почувствовала его силу, ощутила сквозь тонкий муслин, как бьется его сердце. Она посмотрела в его глаза, и он сказал охрипшим от чувств голосом:
        — Предупреждаю, Равелла, я не могу быть нежным с вами, когда вы так искушаете меня. Я напугаю вас, и вы отвернетесь от меня.
        Равелла тихонько засмеялась, словно от острого бесконечного счастья, и ее губы прижались к нему. Она почувствовала, что его губы давят ее, его рот стал тверже, требовательнее. Она снова почувствовала экстаз, пламя внутри, огонь, пронизывающий тело, не выразимый словами восторг.
        Она прижалась к нему и крепче обняла за шею. Теперь они были как один человек, связанные страстью, божественной и прекрасной, как солнечный свет, охвативший их. Время остановилось, они были одни, мужчина и женщина в раю, из которого нет возврата.
        Равелла положила голову на плечо герцога. Он посмотрел на нее, на ее большие глаза, впервые загоревшиеся страстью, на приоткрытые губы, на румянец на щеках. Под его взглядом она опустила глаза и спрятала лицо, невнятно что-то бормоча.
        — О, моя маленькая любовь, моя дорогая,  — прошептал он. Затем с прежним высокомерием приподнял ее подбородок и повернул лицом к себе.  — Я никогда не позволю тебе уйти,  — властно сказал он,  — теперь ты не убежишь от меня.
        — Как будто я хочу,  — прошептала Равелла, ее губы вновь приглашали его, и все было забыто, кроме их желания быть вместе.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к