Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Любовные Романы / ДЕЖЗИК / Картленд Барбара: " Пламя Любви " - читать онлайн

Сохранить .
Пламя любви Барбара Картленд

        Проведя несколько лет за границей, Мона возвращается в Англию. Она потеряла любимого, и одинокое будущее пугает ее, но на родине ее ждет мать, здесь она найдет старых и новых друзей. Мона молода, все так же прекрасна и полна жизни, вот только призраки прошлого следуют за ней по пятам. В трудную минуту человек, в котором она прежде видела едва ли не врага, готов предложить ей свою поддержку, а может быть, и нечто большее…

        Барбара Картленд
        Пламя любви

        Сквозь них течет медлительный поток,
        Обычно серый, тусклый,
        Непрекращающийся, неустанный,
        Пока рассвет не озарит ночных небес
        И станет внятен смысл этой жатвы.
        Путь Господа -
        Взметнувшееся пламя жизни и любви.

        Глава первая

        - Черт! Ну и вид у меня!
        Привстав с сиденья вагона, Мона посмотрела на себя в зеркало. Она сильно исхудала, и под глазами залегли глубокие темные тени.
        «И украшения здесь не к месту»,  - мысленно добавила она. Сняла с плеча бриллиантовую брошь - и надолго задумалась, глядя на нее невидящим взором.
        Брошь была очаровательна. Россыпь бриллиантов в платиновой оправе - французская ручная работа: известно, что в целом свете не найдется ювелиров лучше, чем во Франции.
        Но не о красоте этой драгоценности думала Мона, рассеянно вертя брошь в пальцах, а затем вдруг, с гримасой боли, словно не в силах больше смотреть, торопливо убирая ее в сумочку.
        Она помнила, как Лайонел подарил ей эту брошь,  - помнила так живо, словно все произошло вчера!
        Это было в Неаполе. В тот вечер они поужинали вместе, а потом, незадолго до полуночи, вышли на широкий мраморный балкон.
        Под ними, призывно сверкая и мигая золотом огней, раскинулся город. Вдалеке темнел на бархатном фоне небес силуэт Везувия. А где-то неподалеку юный голос дивной красоты выводил серенаду.
        Стояла тихая, ясная ночь - ночь, когда звезды отражаются в морских волнах, вздымающихся и опускающихся тихо и плавно, словно грудь спящей красавицы.
        Мона оперлась на холодный мрамор балюстрады. Она чувствовала, как обвевает ее лицо нежный ночной ветерок, вдыхала аромат цветов, слышала отдаленный шум города - и негромкий голос Лайонела:
        - Милая, ты счастлива?
        Она повернулась к нему. Слов не требовалось - ответ он прочел в ее глазах, в молчаливом призыве приоткрытых губ.
        В этот миг, ворвавшись в их зачарованный мир для двоих, со всех концов города послышался разноголосый мелодичный бой часов - наступила полночь.
        - Милая моя, впереди у нас с тобой еще много-много счастливых дней!
        С этими словами Лайонел прильнул к ее губам; на мгновение они словно слились воедино - ошеломляющий миг, пронизанный чудом любви. Мона закрыла глаза, желая лишь одного - чтобы этот миг длился вечно.
        Но вот он отпустил ее и извлек из кармана коробочку, обтянутую кожей.
        - Это тебе, моя радость.
        Она открыла глаза, хотела его поблагодарить, но не сразу сумела оторвать взгляд от любимого и обратить внимание на его подарок. Наконец открыла коробочку - и ахнула.
        - Какая красота! Помоги мне ее надеть!
        Лайонел прикрепил брошь под глубоким вырезом платья, в ложбинке меж грудей.
        - Тебе идет,  - сказал он.
        Думая о его прикосновении куда больше, чем о подарке, она прошептала:
        - Хотела бы я, чтобы она осталась здесь навсегда! И мы с тобой - тоже…
        - А я, милая, предпочел бы переместиться в какой-нибудь более укромный уголок!  - рассмеялся он, и Мона, не ожидавшая такого резкого перехода от романтики к веселью, рассмеялась вместе с ним.
        Как чудесно провели они ту ночь! Сколько ей было тогда? Девятнадцать? Нет, уже двадцать. Пять лет назад! А кажется, будто прошла целая жизнь. И это безумное, головокружительное счастье осталось где-то в иной вселенной…
        Мона вдруг сообразила, что по-прежнему стоит, невидящим взглядом уставившись на свое отражение в зеркале. Брошь исчезла, но общий вид не слишком изменился. Покрой платья, боа из чернобурки, изящно уложенные золотисто-рыжие локоны - все выдавало в ней «девушку из высшего общества», все кричало об элегантности и богатстве. Да, в Литтл-Коббле все это будет не слишком уместно.
        А впрочем, какая разница? Мона скорчила своему отражению презрительную гримаску, но все же отколола от меха на плече букетик орхидей. Пурпурных орхидей - хрупких, экзотических и романтичных.
        Интересно, скоро ли ей в следующий раз подарят орхидеи - если подарят вообще? Тот человек был очень мил - послал за ними аж в Лиссабон.
        - На счастье,  - проговорил он, прощаясь с ней.
        Она протянула ему руку для поцелуя, а потом позволила поцеловать и в щеку. Не все ли равно? Весь этот месяц, пока она ждала места на самолете, чтобы улететь домой, он был добр к ней - а больше она никогда его не увидит.
        Кто-то однажды сказал ей: «Вы созданы для орхидей». Кто - Мона давно забыла, но хорошо помнила, каким тоном это было сказано. Быть может, этот безымянный кто-то прав. Орхидеи - цветы без запаха… красивые и бесполезные.
        «Как я,  - думала Мона.  - Живое украшение… без души».
        И тут же рассмеялась над патетичностью этой мысли.
        «Кажется, я начинаю занудствовать и жалеть себя. Этого еще не хватало!»
        Она выглянула в окно. «Через несколько минут будем на месте».
        Поезд мчался по памятным ей местам. Хмурые, унылые равнины, и с погодой на небесах как будто нарочно подгадали: серый денек, туман на горизонте, мокрые поля, земля, раскисшая от прошедших дождей.
        «Типичная английская погода,  - сказала себе Мона.  - Пора бы и привыкнуть».
        Страшно подумать, сколько времени прошло с тех пор, как она в последний раз ощущала на себе промозглую сырость английской зимы. Кажется, четыре года - или пять? Мона не помнила, когда была дома в последний раз; впрочем, мать непременно ей напомнит.
        При мысли о матери Мона нетерпеливо тряхнула головой. Вот она, истинная причина ее уныния. Милая мамочка - с каким же нетерпением она ждет! Небось и упитанного тельца заколола, чтобы как следует встретить блудную дочь!
        «И что я ей скажу?  - спрашивала себя Мона.  - Мама, согрешила я перед небом и перед тобою?»
        Строго говоря, так оно и есть. Но зачем же говорить правду? Нет, Мона уже все продумала - она скажет, что решила помочь своей стране.
        «В такие трудные дни, как сейчас, я уверена, для каждой англичанки найдется работа…»
        Да, это прозвучит убедительно… Но нет! Ее тошнит от лжи и притворства! Хватит играть! Она скажет правду - скажет…
        «Я вернулась домой, потому что мне не на что жить».
        Это будет правда, хоть и не вся.
        Но, услышав это, мать спросит:
        «Как, милая? Ты же мне писала все эти годы, что работаешь и очень неплохо зарабатываешь? Сначала ты была секретаршей у американского миллионера, потом компаньонкой у очаровательной француженки, потом управляла магазином готового платья в Каире…»
        Или в Каннах? Черт, надо было записывать! Она все позабыла!
        Не помнит даже имен людей, на которых якобы работала. Помнит только, что имена были необычные и остроумные.
        Порой они с Лайонелом развлекались, придумывая их вместе. Порой она находила своих «работодателей» среди персонажей пьесы или в колонках светской хроники местных газет, а затем в письмах домой сочиняла им характеры и биографии.
        А потом ее ложь, запечатленная на бумаге, летела через полмира - на самолетах, пароходах, поездах - домой, в Аббатство.
        Теперь все эти горы лжи ждали ее дома - бесчисленные страницы, словно стая белокрылых голубей на сером коньке крыши. Сравнение недурное: ведь в конечном счете это была «белая ложь» - ложь во спасение.
        «Да, во спасение!» - мысленно повторила Мона - упрямо, словно с кем-то споря. Благодаря этой лжи мама все эти годы была счастлива, ни о чем не тревожилась… Что же в этом дурного?
        Да и как можно было сказать правду? Как объяснить… как хотя бы начать?..
        И все же теперь, быть может, правда выплывет на свет. Разумеется, всеми силами Мона постарается этого избежать, но нельзя исключить, что рано или поздно тайное станет явным. Как там говорила ей в детстве нянюшка? «Твои грехи тебя всегда найдут…»
        Милая старая няня! С каким радостным нетерпением, должно быть, ждет она сейчас свою воспитанницу!
        Поезд замедлил ход. Мона бросила букетик орхидей под сиденье и принялась собирать вещи: чемодан крокодиловой кожи, дорожный плед из голубого кашемира, черная норковая шуба - в вагоне третьего класса все это казалось на редкость неуместным.
        После чаевых носильщику на лондонском вокзале в кармане у нее осталось ровным счетом десять шиллингов. Можно, конечно, отправиться в банк, проверить, не пришли ли наконец те жалкие крохи, что остались ей в наследство от Неда,  - вот только вряд ли стоит на это надеяться, особенно во время войны.
        Что ж, повезло, что вообще удалось вернуться домой. Многим англичанкам пришлось куда хуже - застряли в чужих странах без гроша, не имея денег даже на билет.
        Поезд остановился. Открыв дверь, Мона увидела на платформе Диксона. Ох, какой же он старенький! Должно быть, уже за семьдесят! На ее взгляд, он был стариком еще в те далекие годы, когда учил ее кататься на пони.
        - Диксон, я здесь!
        Она протянула руку.
        - Мисс Мона! Добро пожаловать!
        Для Диксона она, должно быть, навсегда останется «мисс Моной».
        - У меня в багажном вагоне куча вещей. Здесь есть носильщики?
        - Заместо носильщиков у нас теперь бабы работают,  - отвечал Диксон.  - Последнего мужика, Теда, призвали на той неделе. Придется нам ваши вещички тащить самим.
        - Боюсь, это невозможно,  - ответила Мона.  - У меня там сундуки, они очень тяжелые.
        - Ну, может, найдутся добрые люди, подмогнут,  - лаконично ответил Диксон. Вместе они пошли к багажному вагону.
        Оптимизм Диксона оправдался. Помочь им охотно согласились двое военных - и через несколько минут многочисленные сундуки и чемоданы уже стояли на платформе. Яркие иностранные наклейки на их боках напомнили Моне экзотических бабочек: странно и чужеродно смотрелись они в этой мрачной глуши.
        Мона с чувством поблагодарила офицеров.
        - Всегда рады помочь прекрасной даме,  - ответил один из них.
        В самом деле, мужчины всегда с радостью помогали Моне. Было в ней что-то неотразимо женственное, так что, стоило ей попросить о помощи, «спасители» появлялись рядом как по волшебству.
        - Сдается мне, в нашу колымагу это все не влезет,  - проговорил Диксон, почесывая голову.
        - Диксон, не хочешь же ты сказать, что приехал сюда на двуколке?!
        - А на чем же еще?  - ответил он.  - Машину-то у нас власти забрали еще в самом начале войны.
        - Нет, на двуколке мы и половину моего багажа за один раз не увезем,  - вздохнула Мона.  - Что же нам делать?
        - Пусть пока на вокзале полежат, ничего им не сделается,  - решил Диксон.  - А Робинсон, когда повезет уголь, захватит их с собой.
        Мысль, что ее багаж повезут вместе с мешками угля, несколько смутила Мону; но делать было нечего, и скоро, увозя с собой лишь один чемодан с одеждой, они двинулись прочь от станции в старенькой двуколке, на которой Мона еще ребенком каталась по окрестным полям.
        - Как мама?  - спросила она.
        - Живет себе,  - отвечал старик.  - Не слишком изменилась.
        - Ты тоже, Диксон,  - заметила Мона, но он покачал головой.
        - Все мы не молодеем,  - проговорил он.  - Однако скриплю потихоньку, грех жаловаться. Работы нынче много - ведь в Аббатстве, почитай, я единственный мужик остался.
        - Твой сын тоже в армии?  - спросила Мона. Она смутно припоминала, что у Диксона был сын-садовник - как бишь его звали?
        - Да, Джек у меня в саперах служит,  - ответил Диксон.  - Сначала был на Крите, а потом как пошли его перебрасывать то туда, то сюда - последний раз жена его из Египта письмецо получила.
        - Из Египта!  - Это слово мгновенно вызвало воспоминания: пальмы и песок, лениво текущий Нил, Луксор, блеск луны на спине загадочного Сфинкса, необъятные просторы пустынь - и жаркие, душные ночи в одиночестве, в неотступной тоске по Лайонелу…
        Нет, нечего сейчас об этом думать! Хватит страдать о прошлом - надо жить сегодняшним днем!
        Они спустились в долину, и пони, запряженный в двуколку, начал неторопливо подниматься на холм. Вдалеке показались приземистая башня церкви, крытые черепицей домики, уродливое кирпичное здание школы.
        - Деревня не слишком изменилась,  - заметила Мона.
        - В Литтл-Коббле мало чего меняется,  - отозвался Диксон.
        - А люди? Кто теперь служит в церкви - по-прежнему Гантер?
        - Конечно, Гантер, что ему сделается.
        - А доктор Хаулетт с женой? Они тоже здесь?
        - И они здесь.
        Они поднялись на вершину холма. Мона оглянулась. Перед ней раскинулся пейзаж, в сознании ее неразрывно связанный с Англией, с домом: бесконечная зеленая равнина простирается в голубую даль, по ней извивается лента реки, и стоит шеренга стройных тополей - словно ряд указующих перстов, устремленных в небо.
        Они проехали мимо церкви - Мона заметила на кладбище несколько светлых, совсем новых на вид памятников… А вот и ворота! Ворота Аббатства - такие же, какими они ей запомнились: потемневшие от времени, явно нуждающиеся в покраске. Но что за беда - главное, что они, как всегда, гостеприимно открыты!
        Двуколка двинулась по заросшей аллее, меж рододендронов вперемешку с зеленым и красным остролистом. Дубы, когда-то окаймлявшие аллею двумя строгими рядами, теперь беспорядочно разрослись, а иным из них нанесли жестокий урон время, бури и молнии.
        А вот и дом - во всей своей неброской прелести: старинный елизаветинский особняк, до самой крыши оплетенный плющом, изящные очертания окон с каменными средниками, под островерхим козырьком крыльца - дубовая дверь с медными гвоздиками.
        «Дом, милый дом!  - подумала Мона.  - А это кто? Да это же мама стоит на крыльце! И на лице у нее - такая радость, такая нежность…»
        Поднявшись наверх, Мона устало стянула с головы шляпку. Старая спальня казалась очень маленькой, но, как ни смешно, Мона едва не прыгала от счастья, снова оказавшись здесь. В глубине души она боялась, что мать поселит ее в комнате для гостей. Не глупо ли было хоть на миг вообразить, что такая мысль может прийти маме в голову?
        В Аббатстве все держится на обычаях и традициях: можно уехать на много лет - и, вернувшись, никаких перемен не обнаружить. Вот и в ее девичьей спальне ровным счетом ничего не изменилось: даже все безделушки стояли на своих местах.
        Мона оглядела комнату. Да-да, все точно как было. Даже на каминной полке по-прежнему стоит поросенок с гербом Брайтонов на спине! Кровать под ситцевым пологом, голубые шторы - кажется, чуть выцветшие,  - туалетный столик и на нем голубая скатерть с оборками, серебряные подсвечники у кровати - ничто не забыто… и все неизменно.
        «Вот и я дома,  - сказала себе Мона,  - и что ж, пока что очень этим довольна».
        Просто счастье, что можно наконец расслабиться! Не блистать остроумием, не сиять наклеенной улыбкой под взглядами холодных расчетливых глаз, под прицелом безостановочно мелющих злых языков…
        Вдруг ей отчаянно захотелось, чтобы этот дом, тихий и уютный, остался ее единственным домом. Захотелось снова стать деревенской девочкой. А ту, другую Мону - светскую, блистательную, утонченную - спрятать бы в шкаф вместе с норковой шубой и забыть о ней навсегда!
        «Надо найти какую-нибудь подходящую одежду»,  - подумала она, вспомнив о горах шифона, бархата, шелков и каракуля, смиренно ждущих сейчас на станции, когда их привезут сюда в телеге для угля.
        Нет, для здешней жизни все это не подойдет! Даже распаковывать их незачем - все это никогда больше ей не понадобится. Достаточно будет старой твидовой юбки, пары свитеров и теплых ботинок…
        - Вот только ничего такого у меня нет!  - проговорила Мона вслух.
        - Чего это у тебя нет, милочка?  - послышался голос из-за двери, и в комнату вошла няня.
        - Подходящей одежды.
        - Неужто ты ничего с собой не привезла?  - удивилась няня.  - Ну, не страшно: наденешь что-нибудь из старых своих вещичек, что я убрала в шкаф.
        - Каких вещичек?
        - Твидовых, что ты носила до замужества. И еще твой любимый халат - помнишь, черный, с кружевным воротником?
        - Ах, няня, неужели ты их сохранила?
        - Ну конечно же - знала, как ты им обрадуешься! Все эти дорогие модные штучки хороши на балах, а дома ничего нет лучше того, что много лет носишь и любишь.
        - Спасибо тебе, няня! Я об этом и мечтать не могла!
        - Только придется их ушить,  - заметила няня, неодобрительно качая головой.  - От тебя, можно сказать, одни глаза остались! Чем ты, милочка моя, занималась все эти годы? Не иначе, как в народе говорят, жгла свечу с обоих концов!
        - Именно так,  - с грустной улыбкой ответила Мона.  - И если бы ты только знала, няня, как ярко горела моя свеча!
        Старушка фыркнула.
        - Ты никогда ни в чем не знала меры! Этакая неугомонная! Но теперь-то ты дома - уж мы тебя откормим… хотя, видит бог, не знаю чем! Масла нынче не найдешь, да и сахара тоже. Я уже говорила твоей матери: в наши дни не знаешь, как и гостей-то принять - совсем угостить нечем!
        Мона вдруг крепко обняла няню и поцеловала ее в морщинистую щеку.
        - Няня, милая, как же хорошо дома!
        - Да уж, еще бы! Давненько ты дома не была - в будущем апреле пять лет исполнится!
        - Неужели столько времени прошло?!
        - Да, столько времени прошло!  - передразнила ее няня.  - Я и матери твоей говорила: просто неприлично на много лет забывать о родных… но разве ж она меня послушает? Я ей говорю: «Напишите ей и велите вернуться», а она все свое: «Не надо, няня, ей там хорошо, она отлично проводит время. Именно об этом я всегда мечтала для своей дочери - чтобы она ездила по интересным местам, общалась с достойными людьми…»
        Мона резко отвернулась. «С достойными людьми!» С губ ее рвался горький смешок. Если бы мама только знала…
        Что бы она подумала о… Но нет, нет, нечего об этом думать: все прошло, все эти люди исчезли из ее жизни, остались навсегда закрытой главой. Она старалась забыть даже их имена. Немного времени, немного усилий - и все это изгладится из ее памяти.
        Нет, конечно, не все - никогда она не сможет забыть Лайонела и то, что было между ними…
        - Детка моя, ты что-то загрустила,  - послышался голос няни.
        - Загрустила?  - отозвалась Мона.  - Что ты, вовсе нет!
        «Загрустила»… Что за глупое слово? Кто станет «грустить» оттого, что жизнь его разбита вдребезги? От этого не «грустят». От такого человек как будто утрачивает все чувства: он потрясен до основания, все кажется ему нереальным - он живет, словно в каком-то аду, лишенный права даже на скорбь.
        - Я не грущу,  - повторила она.  - Я счастлива - счастлива, что вернулась домой. Пойдем вниз. Где мама?
        - Готовит тебе чай.
        - А что же, слуг больше нет?
        - По утрам приходит одна женщина, помогает прибраться в доме. Замужняя, конечно,  - незамужние теперь все на заводах да в полях работают. А в остальное время мы с твоей матерью сами справляемся.
        - Боже мой! Как же вы вдвоем убираете целый дом?
        - Большую часть комнат мы закрыли,  - объяснила няня.  - В начале войны у нас там жили эвакуированные, но теперь все вернулись в Лондон. Говорят, у нас тут тоска зеленая. Одна дуреха так и говорит: лучше, мол, помереть от бомбы, чем от скуки. Вот нахалка! Жаловалась, что у нас тут негде патлы ее завивать. Если снова начнут бомбить, может, примем к себе каких-нибудь детей, но пока что комнаты стоят пустые. Раз в месяц я их проветриваю, а все остальное время они стоят запертые.
        - Может быть, это и к лучшему,  - заметила Мона.  - Дом всегда был слишком велик для нас - точнее, для наших доходов.
        - А еще твоя матушка сдала сторожку. Не говорила тебе?
        - Нет, никаких местных новостей я пока не слышала. А кому сдала?
        - Какой-то писательнице,  - ответила няня.  - Дом ее в Лондоне разбомбили, а у нее трое маленьких детей. И муж, конечно: он тоже здесь, летчик, на аэродроме служит. Уж и не знаю, как они все там умещаются - сторожка-то такая крохотная, там и старику Ходжу с его старухой было тесно!
        - А с ними что случилось?
        - Умерли оба. Уже давно. Подхватили воспаление легких - и так, один за другим, в одну зиму и отдали богу душу.
        - Да, я заметила на кладбище новые могилы.
        - Не только они умерли за эти годы,  - проговорила няня.
        - Няня, поговорить о смерти мы еще успеем!  - прервала ее Мона.  - Я знаю, похороны в Литтл-Коббле - любимое развлечение, но сначала я хочу послушать о том, кто родился, а тех, кто умер, оставлю на потом.
        Она вышла из комнаты и спустилась вниз по широкой дубовой лестнице с массивными резными перилами, видевшими времена королевы Елизаветы.
        Лучи солнца, просачиваясь в холл сквозь цветное стекло, освещали просторное помещение странным призрачным светом. У подножия лестницы, в сумрачной полутьме, застыли два геральдических леопарда.
        Мона отворила дверь в гостиную. Эта была длинная комната с низким потолком: над открытым камином здесь располагалась единственная достопримечательность Аббатства - портрет первого Вейла, владельца особняка, кисти Ван Дейка.
        Миссис Вейл - невысокая, хрупкая, уже совсем седая, но бодрая и энергичная - разливала чай у камина. Услышав шаги, она обернулась к дочери и улыбнулась ей. Лицо ее, хранившее отблеск былой красоты, светилось добротой и любовью.
        - Входи, милая,  - пригласила она.  - Я тебе поджарила тосты с маслом. Должно быть, ты проголодалась в пути. Хотела бы я угостить тебя омлетом, да только куры у нас отказываются нестись вот уже три дня - только сегодня с няней говорили, как нарочно к твоему приезду!
        - Ничего страшного, все равно бы я не смогла сейчас есть.
        - И все же хотела бы я предложить тебе что-то посытнее хлеба с маслом! Милая, теперь, когда ты дома, тебе надо хорошо есть - ты совсем исхудала!
        - Стройность сейчас в моде,  - легкомысленно откликнулась Мона.
        - Стройность, но не истощение же!  - ответила мать.  - Пухленькой ты никогда не была, но сейчас щеки у тебя просто как…
        - Просто скажи, что на меня страшно смотреть, и на этом закроем тему.
        Мать нежно улыбнулась:
        - Глупенькая, ты у меня всегда была красавицей! Я просто хочу, чтобы ты стала еще красивее. Тем более тебя так долго не было, что теперь я собираюсь всем-всем тебя показать!
        - Господи боже! Кому показать?
        - Всем друзьям и знакомым,  - гордо отвечала миссис Вейл.  - Ты не представляешь, как все обрадовались, услышав, что ты приезжаешь!
        Мона взяла с блюда поджаренный ломтик хлеба.
        - Неудивительно - теперь им есть о чем поговорить. С тех пор как я уехала, они, должно быть, только и ждут нового скандала.
        - Милая, не говори так!  - упрекнула ее мать.  - Ты же знаешь, то… мм… происшествие уже совершенно забыто! Да многие здесь ничего и не знали - это ведь лондонские желтые газетенки подняли шум, а сюда почти ничего и не доходило… И потом, с тех пор ты успела выйти замуж!
        - И овдоветь,  - добавила Мона.
        - Да, дорогая. Бедный Нед! А его родные так и не желают с тобой общаться?
        - Ни слова от них не слышала.
        - Не так давно я видела в газете что-то насчет его матери,  - не унималась миссис Вейл.  - Кажется, она организовала благотворительную ярмарку или что-то в этом роде.
        - Очень может быть. Утомительная женщина, мне она никогда не нравилась.
        - Бедняжка, мне ее жаль! Потерять единственного сына - и таким ужасным образом! И все же, мне кажется, это не извиняет того, что она тебе написала. Право, можно подумать, это ты его подтолкнула так глупо рисковать жизнью!
        - Может, так оно и было,  - проговорила Мона словно про себя.
        - Милая, не говори так!  - взмолилась мать.  - Вечно ты стараешься выставить себя хуже, чем есть!
        - Куда уж хуже.
        - Мона!
        - Прости, мама. Так ты говорила о том, как все радуются моему приезду и как тебе не терпится показать меня всем твоим друзьям. И как же мне одеться - в рубище, как кающейся грешнице?
        - Милая, да что с тобой? Отчего ты такая злая?
        - Прости, мамочка. Злая, это верно.  - Поднявшись, Мона положила руку матери на плечо и нежно ее поцеловала.  - В самом деле, я шучу глупо и зло, но это все от стыда…
        - От стыда?
        - Хорошо-хорошо, от смущения. Я ведь так давно не была дома!
        - И все же это твой дом, и все эти годы он ждал твоего возвращения.
        - Да, наверное. Дом, милый дом,  - где бы я ни была, что бы ни делала, он ждал… и вот дождался. Наконец я здесь! И, хотя и боюсь немного, все же счастлива оттого, что вернулась домой.
        - Боишься? Чего же тебе бояться?
        - Разве я сказала «боюсь»?  - быстро ответила Мона.  - Что за глупое слово! Не слушай меня, мамочка. Лучше продолжай - ты начала мне рассказывать о своих друзьях. Так кому же ты собираешься меня показывать?
        - Ну, во-первых, Майклу…
        - Майклу? Конечно же, совсем о нем забыла! Подожди-ка, а он все еще здесь?
        - Разумеется, дорогая моя, где же ему еще быть?
        - Честно говоря, я об этом не думала. А разве он не в армии?
        - Мона, я же тебе обо всем этом писала! Его ранило в Дюнкерке, у него теперь не сгибается нога. Боюсь, он, бедняга, так и останется хромым. Как он ни бился, чтобы вернуться в строй, все напрасно - его комиссовали вчистую, и пришлось ему вернуться к нашим полям и огородам. И очень хорошо, я считаю: ведь, пока он был на фронте, поместье его совсем пришло в упадок!
        - Майкл!  - негромко повторила Мона.  - Знаешь, мама, все эти годы я о нем не вспоминала - и все же, мне кажется, наш Литтл-Коббл не был бы самим собой, не будь Коббл-Парка и в нем - Майкла.
        - Конечно,  - ответила миссис Вейл.  - И я всегда надеялась…
        Тут она оборвала себя и умолкла.
        - Что когда-нибудь мы с ним поженимся,  - договорила за нее Мона.  - Мама, милая, разумеется, все мы об этом знали! Ты меня за него прочила, когда я еще ходить не умела! Помню, как на детском утреннике ты заставила нас танцевать в паре: я его ущипнула, а он в отместку дернул меня за косу.
        - Майкл всегда был к тебе неравнодушен.
        - Ну да, конечно! На нашем рождественском балу смотрел на меня с таким терпением и бесконечной снисходительностью! Да, мама, не спорь. Майкл смотрел на меня сверху вниз, как на маленькую глупенькую девочку,  - такой надменный, немногословный, и знаменитый мерриловский нос еще добавлял ему высокомерия!
        - Послушай, но с носом-то своим что он может сделать?!
        - Ничего, конечно. Это закон природы: зимой холодно, летом тепло, у Меррилов из Коббл-Парка носы орлиные, а у Вейлов из Аббатства - вздернутые, как у меня. Вот только, о чем бы ты там ни мечтала, милая мамочка, орлиному носу с курносым вместе не ужиться!
        - Хватит болтать глупости! Что бы ты там ни говорила, а я приглашу Майкла к нам на ужин.
        - А я буду ему очень рада,  - ответила Мона. Встав из-за стола, она потянулась.  - Как же хорошо вернуться домой! Здесь я снова чувствую себя совсем молодой. Как будто только что окончила школу и вся жизнь впереди, как какая-то радужная греза,  - сколько приключений, романтики, молодых людей, удовольствий… Как я тогда была счастлива!.. А помнишь рождественский бал? Танцы начались сразу после завтрака; а потом все катались на коньках по озеру, скатывались на санях по склону холма прямо к станции. Наш праздник был совсем не похож на другие - но как же было весело!
        - Помню,  - ответила миссис Вейл.  - И среди гостей был Лайонел. Милая, ты ведь, конечно, знаешь, что бедный Лайонел умер в Америке?
        Мона застыла словно громом пораженная. Именно этого вопроса она больше всего боялась.
        Глава вторая

        Она ожидала боли, резкой, как удар кинжала в сердце. Но боль медлила. Вместо этого Мона услышала собственный голос, холодный, равнодушный,  - голос незнакомки. И этот чужой голос ответил:
        - Да, знаю.
        - Такая трагедия!  - скорбно продолжала мать.  - Ему же было всего тридцать девять, и такие блестящие перспективы… Все говорили, что он вот-вот получит место посла. Ты ведь не общалась с ним в последние дни?
        - Нет.
        Это тоже правда. Последние три дня жизни он провел в больнице; навещать его она, конечно, не могла.
        А миссис Вейл все говорила и говорила:
        - Жена его, должно быть, теперь останется в Америке. Нет смысла рисковать: у нее ведь на руках двое маленьких детей, а путь в Англию неблизкий и нелегкий, да еще и бомбежки… Бедная девочка, как ей, наверное, сейчас тяжело! Все это случилось так внезапно, так неожиданно! Она тебе нравилась, милая?
        - Я ее совсем не знала.
        Да сколько можно об этом?! Неужели нет способа остановить этот поток вопросов?
        - А я была уверена, что вы с Энн встречались! Но потом сообразила: вряд ли ты бывала на дипломатических приемах. Чинные официальные мероприятия всегда были тебе не по душе. Но как жаль Лайонела! Как он, бедняжка, радовался своему первому назначению! Узнал об этом, как раз когда гостил у нас, помнишь? В то самое Рождество, в твой первый выход в свет.
        - Помню.
        - Как сейчас вижу: он спускается к завтраку с моноклем вместо своих обычных очков в роговой оправе. Вы все принялись его дразнить; кто-то - может, и ты, милая,  - говорит: «Лайонел, да ты с этим моноклем настоящий дипломат!» А он отвечает: «Да, я теперь настоящий дипломат». И рассказал о своем назначении. Уезжать немедленно ему не требовалось, он должен был несколько месяцев пробыть в Лондоне и только потом отправиться в Париж, верно?
        - Верно.
        - Да-да, конечно, теперь я все вспомнила! И потом, когда ты тоже переехала в Париж, вы с ним там часто виделись, правильно, милая?
        - Правильно.
        - Знаешь, Мона, одно время мне даже казалось, что вы с Лайонелом друг к другу неравнодушны. Разумеется, вокруг тебя вилось столько ухажеров, что я и счет им потеряла, но в какой-то момент мне показалось, что Лайонелу удалось растопить твое сердечко. Знаешь, если бы ты вышла за него, я бы ничуть не возражала. Правда, вы с ним родня, но очень дальняя, так что это не в счет, а сам Лайонел мне всегда нравился. Незаурядный человек и такой целеустремленный - сразу было видно, что далеко пойдет! Однако, учитывая, как все обернулось,  - может быть, все и к лучшему.
        «Хватит! Хватит!  - отчаянно вопило что-то внутри Моны.  - Не надо больше! Я не выдержу!»
        Боль, которой она ждала, явилась - и безжалостно перемалывала ее сердце. Как вытерпеть эту пытку?! И снова голос, словно принадлежащий какой-то другой женщине,  - холодный, равнодушный голос - проговорил:
        - Кажется, дождь пошел.
        - Правда?  - мгновенно сменила тему мать.  - Что ж, ничего удивительного. Сегодня с самого утра собирался дождь. Слава богу, хлынуло только сейчас. Пожалуй, это и к лучшему,  - значит, миссис Скеффингтон-Браун сегодня не придет.
        - А кто это?
        - Ох, дорогая моя, это самая надоедливая особа на свете! Она живет в «Башнях».
        - В «Башнях»? А как же полковник?
        - Милая, да ведь полковник умер два года назад. Я же тебе писала.
        - Да, конечно.
        «Странно,  - думала Мона,  - ничего об этом не помню. Неужели я не читала маминых писем? Или читала и тут же выбрасывала прочитанное из головы, потому что была слишком занята иными мыслями, слишком спешила жить - и любить?»
        - Так вот,  - продолжала миссис Вейл,  - после его кончины «Башни» купили эти Скеффингтон-Брауны. Знаешь, не хочу быть снобом, но они и в самом деле невыносимы. Всем вокруг хамят, кроме тех, кого считают вышестоящими,  - перед теми пресмыкаются. Миссис Скеффингтон-Браун помешана на титулах. Ты бы видела, как у нее глаза загорелись, когда услышала, что ты приезжаешь! «Миссис Вейл,  - говорит она мне,  - надеюсь, ваша дочь окажет нам честь, приняв наше приглашение. Хотя, боюсь, после жизни за границей здешняя глубинка покажется леди Карсдейл невыносимо скучной…»
        Мона отвернулась от окна.
        - Гадость какая,  - равнодушно сказала она. А затем заговорила серьезно и настойчиво: - Мама, хочу тебя кое о чем попросить. Я уже говорила тебе: за границей я не пользовалась титулом, почти о нем забыла, и теперь, дома, мне не хотелось бы к нему возвращаться. Мне нравится быть «мисс Вейл». Может быть, мне так себя и называть? В конце концов, это все-таки мое собственное имя!
        - Да что ты, милая!  - воскликнула миссис Вейл.  - Сама посуди, до чего это будет странно звучать! Что люди подумают?
        - И все же я бы обошлась без титула,  - настаивала Мона.
        - Милая, это невозможно. Ты же замужняя женщина, точнее, вдова - и в глазах закона, и в глазах света. Называть себя «миссис Вейл» ты не можешь, это будет вовсе ни на что не похоже, и уж конечно, тебе никак снова не стать «мисс»!
        - Да, наверное. Глупая мысль. Мне просто вдруг подумалось… хорошо бы начать все сначала!
        - Это несложно,  - с улыбкой откликнулась миссис Вейл.  - Выходи за хорошего человека - вот у тебя и начнется новая жизнь!
        - Вот этого не будет!  - решительно ответила Мона.  - Никогда!
        Голос ее прозвучал с неожиданной силой и страстью, и мать подняла на нее удивленный взгляд.
        - Но почему…  - начала она.
        Мона ее остановила:
        - Извини, мамочка. Не обращай на меня внимания. Я просто устала.
        - Разумеется, милая. Не успела ты в дом войти, а я уже надоедаю тебе разговорами о будущем! Сейчас я хочу только одного - чтобы моя любимая дочурка подольше побыла со мной! Бог свидетель, как я истосковалась по тебе за эти годы!
        Миссис Вейл положила руку дочери на плечо.
        - Но теперь ты со мной - и не могу описать, как я рада!
        - Спасибо, мама!  - Нагнувшись, Мона поцеловала мать в щеку.
        - Что-то я раскисла,  - проговорила миссис Вейл, утирая глаза платком.  - Мона, детка, устраивайся у камина и будь как дома. А мы с няней пойдем затемним окна. Окна в холле мы закрываем досками - поднять их можно только вдвоем. Столько хлопот да и расходов!
        - Мне помочь?
        - Нет, что ты! Сегодня твой первый день дома: мы будем о тебе заботиться, а ты отдыхай. Я ненадолго. А ты, пожалуйста, пока поищи недовязанный шарф цвета хаки, он должен быть где-то здесь. Ума не приложу, куда я его засунула, а ведь надо закончить его до завтра!
        - Это так важно?  - проговорила Мона, оглядываясь кругом. Она помнила, что мама вечно кладет вещи в самые неожиданные места, а потом не может их найти.
        - Да, завтра у нас собрание Вязального клуба. Или Общества помощи фронту? Вечно их путаю.
        - А между ними есть какая-то разница?
        - О, разница огромная!  - воскликнула миссис Вейл.  - Правда, я сама толком не пойму какая. Но, надо тебе сказать, дорогая, у нас в деревне из-за помощи фронту разгорелись настоящие баталии - прямо-таки собственная война началась! Долго рассказывать, да и не стоит, но в конце концов мне удалось добиться компромисса. И Вязальный клуб, и ОПФ собираются здесь, в Аббатстве, каждую неделю, но в разные дни. ОПФ заседает в столовой, а Вязальный клуб - здесь, в гостиной.
        - Если в разные дни, то почему бы им не сидеть в одной комнате?  - спросила Мона.
        - Право, сама не знаю,  - пожав плечами, ответила миссис Вейл.  - Должно быть, неприязнь между ними так сильна, что мы с няней чувствуем, как эта враждебность висит в воздухе.
        - Но это же просто смешно!  - улыбнулась Мона.
        - Разумеется! Во всяком случае, сама я ссор и раздоров терпеть не могу, так что вступила в оба общества разом. И это меня выручает - конечно, кроме тех случаев, когда я по рассеянности преподношу носки, связанные для ОПФ, Вязальному клубу или наоборот. Тогда мои дары встречают гробовым молчанием.
        - Ну, я вязать не умею,  - заметила Мона,  - так что мне не суждено вступить ни туда, ни сюда,  - и слава богу!
        - Кто знает, кто знает,  - отозвалась миссис Вейл.  - В обоих обществах состоят весьма настойчивые дамы. Ладно, милая, а теперь поищи, пожалуйста, шарф - он мне очень нужен!
        Миссис Вейл вышла из комнаты, прикрыв за собой дверь. Однако, оставшись одна, Мона не стала искать потерянный шарф. Вместо этого она застыла посреди комнаты, невидящим взором глядя в огонь камина.
        Затем, словно вдруг проснувшись, подняла руку к портрету сэра Фрэнсиса Вейла над камином. Нажала пружину, спрятанную в уголке резной рамы,  - и стенная панель по другую сторону камина медленно, бесшумно отъехала в сторону.
        Мона поколебалась несколько мгновений, глубоко вздохнула - и шагнула в тайную комнату[1 - Имеется в виду тайное убежище в старинных английских домах, где во времена преследования католиков укрывались католические священники и сами верующие.], где много веков назад сэр Фрэнсис вместе с аббатом монастыря прятался от людей королевы Елизаветы.
        Комнату, где полвека спустя еще один Вейл скрывался от «круглоголовых»[2 - Круглоголовые - так в период Английской революции роялисты называли сторонников парламента (из-за их характерной стрижки в скобку).], разорявших его поместье.
        Комнату, в которой Лайонел впервые ее поцеловал.
        В маленьком квадратном помещении, обшитом дубовыми панелями, стояли два старинных кресла с высокими спинками и prie-Dieu[3 - Католический аналой (фр.).]. Свет проникал сюда сквозь хитро сделанные, незаметные снаружи отверстия в стене. Сейчас снаружи было пасмурно - и в тайной комнате царила почти полная темнота.
        Мона закрыла за собой потайную дверь и замерла в полумраке. Воздух здесь был спертым, пахло пылью и тленом; и все же ей казалось, что воздух этой комнаты все еще напоен счастьем - тем блаженством первой любви, с которым встретилась она впервые в этом тайном укрытии.
        Тогда тоже была зима, но снежная - на улице намело такие сугробы, что из дому не выйдешь. Кто-то предложил поиграть в прятки, и первыми отправились прятаться Мона с Лайонелом. Именно Лайонел предложил скрыться в тайной комнате.
        - Но это же нечестно!  - возразила Мона.  - Эта комната - семейный секрет, чужие о ней не знают. Они никогда нас не найдут.
        - А мы сделаем так,  - ответил Лайонел,  - спрячемся там, и пусть они хорошенько нас поищут, а потом, когда обыщут весь дом, мы незаметно выйдем и удивим их, появившись в каком-нибудь очевидном месте. Пошли!
        Мона согласилась: с приезжим кузеном, таким взрослым и красивым, она охотно соглашалась во всем. Они нажали спрятанную в раме пружину, и дубовая панель отъехала в сторону. Лайонел с Моной прокрались внутрь и закрыли за собой потайную дверь.
        Тайная комната освещалась бледным, почти призрачным светом, в этом полусвете их лица были едва различимы. Казалось, Мона и Лайонел вдруг оказались в каком-то ином мире, вне времени и пространства.
        Оба молчали. Мона ощущала между ними странную напряженность, от которой дыхание замирало в груди. Никогда прежде она не чувствовала ничего подобного. С самого сегодняшнего утра она шутила и смеялась, но сейчас, когда Лайонел взглянул ей в лицо, смех замер у нее на устах.
        - Мона!  - проговорил он тихо, почти шепотом. Она не отвечала, и он повторил: - Мона! Почему ты дрожишь?
        - Не знаю,  - так же, полушепотом, ответила она.
        И все же знала. Она дрожит оттого, что он стоит так близко к ней, что склоняется все ниже, что обнимает ее и привлекает к себе, что голова ее как будто сама собой падает ему на плечо… Губы их сблизились - и на мгновение Лайонел замер.
        - Какая же ты красивая!  - проговорил он.  - Мона, красавица моя!
        И он ее поцеловал. Первый в жизни поцелуй, перевернувший весь ее мир: все вокруг пустилось вскачь, расцвело нестерпимо яркими красками, кровь загрохотала в ушах, и счастье, нахлынувшее, как океанская волна, казалось таким мощным и всепоглощающим, что едва не внушало страх.
        Он целовал ее глаза, губы, нежный изгиб шеи; он был нежным и опытным, он понимал, что она, словно пойманная птичка, трепещет в его руках.
        Губы его ловили ее пальцы, касались ладоней - и снова обращались к губам.
        - Красавица моя! Моя милая!
        Голос его дрогнул; Лайонел, искушенный, утонченный, уверенный в себе молодой дипломат, не мог совладать с собой. Мона еще дрожала - однако наслаждалась впервые познанным ощущением своей женской силы.
        Так это и есть любовь? Это счастье, от которого захватывает дух, это оглушительное биение сердца и пульса, это неустанное блуждание рук и губ?
        Она не представляла, сколько времени они провели вдвоем в тайной комнате. Между поцелуями взахлеб говорили о будущем. Разумеется, пока они никому не скажут - придется подождать… Немыслимо, чтобы дипломат, едва получивший первое назначение, явился на место службы с женой… Но, как только его повысят по службе, все изменится. А этого можно ожидать скоро, очень скоро,  - ему все прочат успешную карьеру! Пройдет год, самое большее два - и они соединятся навеки. Никто и ничто не сможет встать на пути их счастья…
        - О милый, милый!
        Она слышала собственный голос - нежный, теплый, звенящий, словно серебряные струи ручья. Юный поток, игривый и полный жизни, достигнув водопада, на мгновение замер - и ринулся в неведомые, неисследованные глубины любви. Так вот что значит любить, в восторге думала Мона… вот что значит жить.
        - Нам пора.
        Лайонел первым вспомнил о времени. Должно быть, всем прочим надоело их искать и они занялись чем-то другим - например, играют в карты или жарят каштаны на открытом огне в Длинной галерее.
        - Пора,  - эхом откликнулась Мона; однако, когда дверь тайной комнаты закрылась за ними, ей показалось, что за этой панелью она оставляет что-то бесконечно дорогое.
        Быть может, никогда больше не суждено ей испытать такого восторга, от которого останавливается время и не знаешь, часы ли пролетают за стеной, дни или столетия. Но он остался позади - Мона снова стояла в знакомой ей с детства гостиной.
        Лишь час провели они в тайной комнате, но вошла в нее резвая девочка, а вышла - влюбленная женщина. За один час Мона стала взрослой.
        И теперь, стоя в темноте с закрытыми глазами, Мона вновь ощущала то сладкое, головокружительное безумие. Голос Лайонела… его руки… губы… Она их чувствовала - прямо сейчас… Пошатнувшись, Мона бросилась к двери, ощупью нашла выход, вылетела обратно в гостиную.
        Воспоминания о былом счастье оказались слишком сильны. Она открыла дверь в прошлое… но то, что когда-то было почти невыносимым блаженством, теперь обернулось невыносимой болью.
        Мона закрыла за собой дубовую панель и опустилась на ковер перед камином. Глаза и губы ее были сухи.
        Глядя перед собой невидящим взглядом, она думала о том, что теперь знает, каково это - быть старухой, живущей лишь воспоминаниями, без надежды на будущее.
        Глава третья

        Дверь отворилась, и вошла миссис Вейл.
        - Ну вот, во всем доме закончили,  - бодро проговорила она,  - только гостиная и осталась. Слава богу, здесь хотя бы есть ставни!  - Она подошла к окну и начала закрывать ставни.  - Скоро и ты приучишься постоянно помнить о затемнении. А как хорошо было бы снова увидеть освещенные окна, яркие огни на улицах и знать, что можно оставить шторы незадернутыми и через пять минут в дверь к тебе не постучится патруль! Знаешь, мы с няней часто представляли тебя главной героиней «Огней Бродвея». Но увидеть «огни Пикадилли» нам, похоже, придется не скоро! Кстати, о Нью-Йорке,  - продолжала миссис Вейл, закрыв последнюю ставню и подходя к камину.  - Хочешь, покажу тебе альбом вырезок, куда я вклеивала все твои открытки?
        - Мои открытки?  - переспросила Мона.
        - Да, милая, все, что ты мне присылала за эти годы. Так интересно их рассматривать - настоящий дневник в картинках! Помнишь, пока ты жила в Англии, я собирала все заметки о тебе и твои фотографии в газетах? А потом ты уехала - и в альбоме получился пропуск. Разумеется, мне и в голову не приходило, что ты уезжаешь так надолго, и все же я начала подклеивать в альбом открытки, которые от тебя приходили. Сейчас у меня уже почти полный альбом. Хочешь посмотреть?
        - Конечно, с удовольствием!  - ответила Мона.  - Но, мама, какая же ты скопидомка - похоже, вообще ничего не выбрасываешь!
        - Что правда, то правда, не люблю расставаться с вещами,  - признала миссис Вейл.  - Представляешь, мы с няней недавно, разбирая хлам на чердаке, нашли там нижнюю юбку, в которой шла под венец моя матушка, и галстук, в котором венчался твой отец! Ах, дорогая моя, сколько с этим связано воспоминаний! А еще я нашла там атласный пояс, в котором выезжала на свой первый бал. Трудно представить, но талия у меня тогда была восемнадцать дюймов[4 - 45,7 сантиметра.]! Теперь-то уж, конечно, мне этот пояс не носить!
        - Зачем же ты его хранишь? Ждешь, пока тонкие талии опять войдут в моду?  - спросила Мона.
        - Да нет, милая, что ты! Вряд ли мы когда-нибудь снова начнем затягиваться в корсеты - и слава богу! Но ведь никогда не знаешь, что может пригодиться - особенно теперь, когда мы на всем экономим. Из пояса можно сделать повязку на голову, или воротничок, или еще что-нибудь в этом роде… Так, погоди - куда же я засунула твой альбом?
        Миссис Вейл открыла один за другим несколько ящиков в бюро времен королевы Анны и наконец в самом нижнем ящике нашла то, что искала.
        - Вот он!  - проговорила она.  - Здесь хранится вся твоя жизнь. «Монин альбом» - так мы с няней его и называем. Начинается он с твоего рождения.
        Миссис Вейл открыла альбом на первой странице и продемонстрировала вырезку из «Таймс», где сообщалось о рождении дочери у «Мэри, жены Стивена Торнтона Вейла, из Аббатства, Литтл-Коббл, Бедфордшир». Затем, быстро перелистнув страницы, перешла к ровным рядам открыток.
        - Вот они все,  - проговорила она,  - и над каждой я поставила дату. Сена в сумерках - какая прелесть! Вид на Неаполитанский залив мне тоже очень понравился. Помню, как мы с твоим отцом проводили там медовый месяц. А вот Египет - целая страница, оттуда ты прислала много открыток. Тебе понравился Египет?
        - Нет,  - изменившимся голосом ответила Мона.
        Но миссис Вейл, по-видимому, ничего не заметила.
        - Мне тоже часто думается, что красоты Египта слишком уж преувеличивают,  - заметила она.  - А эта из Вены. Я всегда любила Вену, но теперь, когда ее захватили эти ужасные нацисты, боюсь, она никогда уже не станет прежней. А вот в Нью-Йорке ты меня разочаровала - прислала всего пару открыток, да и те самые обыкновенные. Неужто в Америке не на что посмотреть, кроме статуи Свободы и Эмпайр-стейт-билдинга?
        - Это то, что обожают показывать иностранцам сами американцы,  - ответила Мона.  - Дай мне альбом, мамочка, я хочу посмотреть целиком.
        Она взяла альбом, пересела по другую сторону камина и, положив тяжелую книгу себе на колени, принялась перелистывать страницы назад, к началу.
        - Как я рада, что тебе понравилась моя придумка!  - радостно проговорила миссис Вейл.  - А я, бывало, говорю няне: вот представь, приедет к нам мисс Мона и мы все, что наклеили, ей покажем… Ах, да вот же он!
        С этими словами она сдвинула диванную подушку и вытащила из-под нее недовязанный шарф.
        - Так, на чем я остановилась… две изнаночных, две прямых. Представь, вчера пришлось три ряда распустить и начать заново!
        Она продолжала болтать, не замечая, что дочь ее уже не слушает.
        Мона быстро листала альбом: мимо фотографии из «Татлера» - «прелестная юная дебютантка из старинного бедфордширского семейства», мимо моментальных снимков с теннисного турнира, где она выиграла первый приз, мимо всего этого - к тому, что искала. Заголовки желтых газет, фотографии и длинные-длинные столбцы интервью.
        Они занимали несколько страниц: миссис Вейл тщательно выискивала и сохраняла все, что писали о ее дочери.
        «В этом альбоме - моя история,  - думала Мона.  - И вот тот роковой момент, когда история Моны Вейл пошла по неверному пути».
        А ведь все могло бы сложиться иначе! Из каких тривиальных мелочей строятся порой ловушки, которые расставляет нам судьба!
        Одно случайное решение, принятое от скуки, изуродовало жизни нескольких человек. Один неверный шаг, одно «да» там, где было так легко сказать «нет»,  - и широкая, прямая дорога к счастью обернулась темным и извилистым путем страданий.
        Она была тогда в Лондоне - тосковала по Лайонелу и злилась оттого, что, на ее взгляд, он задерживался за городом дольше, чем требовалось.
        Отпуск дипломата так недолог - уже совсем скоро он вернется в Париж, и один бог знает, когда еще им удастся свидеться! А все оттого, что они скрывают свою помолвку! Но ведь Лайонел уже получил место, на хорошем счету у начальства - ничто не мешает ему объявить, что он обручен!
        Да, со свадьбой придется подождать, это Мона понимала. Но к чему это нагромождение лжи? Зачем притворяться, что они с Лайонелом просто друзья, когда на самом деле между ними нечто совсем иное? Однако Лайонел был тверд как алмаз.
        - Милая, мне приходится думать о карьере,  - снова и снова объяснял он ей.  - Ты ведь желаешь мне успеха? Пойми, в начале карьеры один неверный шаг может нанести неизмеримый вред, в сущности, может изуродовать все наше будущее! Ты ведь знаешь, как я тебя люблю. Если и ты меня любишь, что стоит тебе несколько месяцев подождать, зная, что потом мы соединимся навеки? Или ты ревнуешь? Милая, ты же знаешь, для ревности у тебя нет причин.
        Нет, к другим женщинам Мона его не ревновала - ревновала к карьере, державшей Лайонела вдали от нее, ко времени, которое они проводили в разлуке, к тем дням и ночам, когда они тосковали друг по другу, к месяцам одиночества, когда она была в Англии, а Лайонел в Париже.
        Наконец он вернулся в Лондон - и Мона бросилась туда же, якобы в гости к подруге, на самом деле для того, чтобы как можно больше времени провести с любимым. И что же? На выходные Лайонел поехал домой!
        - Ничего не могу поделать, милая,  - объяснил он.  - Мама устроила прием - «для молодежи», если понимаешь, о чем я. Терпеть этого не могу!
        - Толпа красоток - и каждая мечтает стать женой будущего посла?  - поддразнила его Мона. Впрочем, для нее эта шутка звучала не слишком весело.
        - Собственно говоря, так и есть,  - признал Лайонел.  - Она пригласила Энн Уэлвин, дочь лорда Элстри. Матушка моя с ума сходит по титулам, а Элстри ищут богатого зятя.
        - Тебя они не получат!  - заявила Мона.
        - Конечно, радость моя,  - согласился Лайонел,  - но не могу же я об этом сказать напрямик! Придется поехать - и вежливо, но недвусмысленно дать понять, что Энн, может, и всем хороша, но форма ее носа меня решительно не устраивает.
        - Откуда ты знаешь? Ты ведь ее еще не видел!
        - Как бы тебе объяснить?  - улыбнулся Лайонел.  - Неужели действительно не понимаешь, почему меня не интересует ни одна другая женщина?
        Мона подняла лицо в ожидании поцелуя.
        - Да, объясни…  - прошептала она.
        Лайонел уехал в Уилтшир в пятницу вечером и обещал вернуться ранним утром в понедельник.
        Выходные Мона провела в Лондоне, не зная, куда себя деть. Возвращаться домой было нельзя - тогда пришлось бы изобретать новый предлог для второй поездки.
        В воскресенье она прогулялась в парке, пообедала со школьной подругой, а после обеда отправилась на концерт в Альберт-Холл (и концерт оказался на редкость скучным). Вечером легла спать пораньше, думая про себя: «Сейчас засну - а утром уже приедет Лайонел!»
        Однако утром понедельника к ней явился не Лайонел, а письмо от него. Он страшно извинялся и сообщал, что не сможет выбраться до вторника. На понедельник его мать запланировала игру в теннис, а вечером танцы. Пожалуйста, писал он, пойми мое положение и помни, что я тебя люблю.
        Мона все понимала и все помнила, однако была вне себя от досады. Особенно при мысли о том, что матушка Лайонела наверняка считает троюродную кузину без гроша в кармане совсем неподходящей партией для своего обожаемого сына!
        Бесконечный унылый понедельник подходил к вечеру. Мона уже собиралась ужинать - одна, в квартире, оставленной ей уехавшей в Шотландию подругой,  - как вдруг зазвонил телефон.
        Звонила Джуди Коэн, пышная говорливая еврейка средних лет. Мона познакомилась с ней на каком-то светском мероприятии, а накануне встретила в Альберт-Холле. Джуди объявила, что страшно рада застать ее дома.
        - Не хотите ли сегодня со мной поужинать?  - спросила она.  - Со мной будут двое молодых людей, и мне подумалось, что веселее будет провести вечер вчетвером.
        Мона колебалась. Леди Коэн ей не особенно нравилась; к тому же она знала, что Лайонел считает ее вульгарной и фальшивой. Но с другой стороны, почему бы и нет? Ужинать в «Кафе де Пари» в веселой компании уж точно лучше, чем сидеть дома и страдать в одиночестве! Лайонел там веселится, танцует - а ей почему нельзя?
        И все же что-то не давало ей решиться.
        «Зачем?  - думала она.  - Не лучше ли пораньше лечь и хорошенько выспаться, чтобы завтра встретить Лайонела бодрой и свежей? Можно приготовить легкий ужин, а потом почитать в постели…»
        Но тут она вспомнила, что взяла с собой всего одну книгу и та давно прочитана.
        Нечего было почитать - вот что в конечном счете толкнуло Мону тем вечером в компанию Джуди Коэн. Она приняла приглашение и, надев платье, которое никогда не нравилось Лайонелу, отправилась в «Кафе де Пари».
        Двое молодых людей оказались именно такими, как она и ожидала,  - того сорта, что вечно крутятся рядом с Джуди Коэн. Один - изнеженного вида молодой человек с огромными сапфировыми запонками, которыми он явно очень гордился; второй - румын с синеватой щетиной на подбородке, знающий по-английски всего несколько слов.
        Впрочем, плохое знание языка не мешало ему волочиться за всеми встречными дамами. Не обошел он своим вниманием и Мону: еще до первой перемены блюд она ощутила, как он трется коленом о ее колено под столом.
        «Кафе де Пари» было полным-полно. Все как обычно: сверкание драгоценностей, сияние белоснежных пластронов, шум голосов и смех, мелодичный, но как будто не слишком радостный, и обычная в дорогих ресторанах музыка - тихая, воркующая, от которой все вокруг кажется нереальным, как во сне.
        Посередине вечера в кафе вошел Нед Карсдейл, белокурый молодой баронет, с которым Мона познакомилась три недели назад. Увидев Мону, он поспешил к их столику.
        - Как я счастлив снова вас встретить!  - проговорил он, сжимая обе ее руки в своих.  - Знаете ли, что я перерыл всю телефонную книгу, опросил всех своих знакомых, готов был уже частных детективов нанимать! Где же вы прячетесь?
        - В деревне,  - ответила Мона.
        - Черт возьми, вот это мне не пришло в голову! Ну и дурень же я! Однако выглядите вы совсем не как деревенская девушка!
        - За то, как я выгляжу, благодарите моих родителей.
        - И их есть за что поблагодарить!  - значительно отвечал он.  - Послушайте, Мона, я должен снова вас увидеть! Поужинаете со мной завтра вечером?
        - Сожалею, но не получится.
        - Тогда послезавтра? Или через два дня? Или через три?
        Мона покачала головой. Бедняга явно пал жертвой ее чар, но ей нечего было ему пообещать. Каждый час, каждая минута ее времени должна быть свободной - на случай, если освободится Лайонел.
        - Позвоните мне,  - предложила она и продиктовала ему номер квартиры, где остановилась.
        - Непременно позвоню завтра утром,  - пообещал Нед Карсдейл.
        - Только не слишком рано,  - предупредила Мона.
        - И не слишком поздно - хочу застать вас дома. Второй раз я вас не упущу!
        - Это мы еще посмотрим!  - кокетливо отозвалась Мона. Молодой баронет ее позабавил и показался симпатичным.
        - Вот дуралей!  - проговорила Джуди Коэн, когда он ушел.
        - Почему?  - спросила Мона.
        - Занят тем, что проматывает огромное состояние.
        - Почему бы и нет, если это его собственные деньги?
        - А что он будет делать, когда они кончатся?
        Несколько часов спустя все отправились в ночной клуб. И снова Мона согласилась не сразу: она устала, хотела домой, но ей не хотелось разбивать компанию.
        В ночном клубе они влились в толпу друзей Джуди Коэн - франтоватых, шумных, алчных искателей удовольствий в таких местах и в таких развлечениях, где, на взгляд Моны, никакого удовольствия быть не могло.
        Но она устала и чувствовала такое равнодушие ко всему, что не находила в себе сил попрощаться и уехать домой в одиночку.
        Наконец, уже ранним утром, вся компания переместилась в какую-то студию в Челси, там пили джин и пиво из оловянных кружек. Раз или два Мона порывалась уйти, но остальные так рьяно ее отговаривали, что она сдавалась.
        Мона терпеть не могла спорить и настаивать на своем, так что остаться ей казалось легче, чем уйти. Но она очень устала и от души надеялась, что затянувшаяся вечеринка скоро закончится и все разойдутся по домам.
        Трагедия произошла около трех часов ночи.
        Юноша с запонками весь вечер очень много пил. Мона заметила, что большую часть вечера он вполголоса пререкался с Джуди Коэн. Этот молодой человек ей все больше и больше не нравился.
        Теперь они начали ругаться в полный голос. Молодой человек о чем-то просил, умолял, требовал, он махал руками, и при каждом взмахе на рукавах его сверкали сапфировые запонки.
        - В чем дело?  - спросил кто-то у мужчины, сидевшего на диване рядом с Моной.
        Тот пожал плечами.
        - Обыкновенный финал скучной истории,  - ответил он.  - Джуди вечно подбирает на улице черт знает кого, кружит им головы, а потом отправляет обратно, откуда пришли. Иногда случается, что они, много о себе возомнив, не хотят уходить. Вот и все.
        - А кто он такой?  - спросила Мона.
        - Понятия не имею,  - был ответ.  - Прошлый кавалер Джуди до знакомства с ней продавал автомобили. Жил en prince[5 - По-княжески (фр.).] примерно полгода, пока ей не надоел. Последний раз, когда я его видел, он сидел на пособии по безработице.
        - Я и не знала, что она такая…  - начала Мона - и остановилась.
        Окончание фразы - «что она такая дурная женщина» - она решила не произносить вслух. Но проговорила про себя - и добавила: «Просто ужасная! Не буду больше с ней знаться!»
        В этот миг раздался вопль - вопль ярости и ужаса. Молодой человек с сапфировыми запонками вдруг ударил Джуди Коэн по лицу, опрокинув ее на кресло, а сам с криком, больше похожим на визг загнанного в ловушку зверя, бросился к открытому окну.
        Они видели, как он исчез в окне… слышали глухой удар тела о мостовую в четырех футах внизу.
        Вокруг послышались крики и нечленораздельные восклицания. Мона молчала, окаменев от ужаса. Первая мысль ее была: «Что скажет Лайонел?»
        Глава четвертая

        Мона прислонилась к старой каменной стене, окаймлявшей берег озера.
        Это было любимое ее место - здесь, где берег изгибался, скрывая озеро от окон дома, и ряд серебристых молодых ив обозначал границу между землями Аббатства и владениями Меррилов.
        Сквозь мчащиеся по небу тучи проглядывало бледное зимнее солнце. Задумавшись, Мона невольно проговорила вслух:
        Небесную синь весны,
        Когда облака грустны,
        Мы вспомним еще не раз,
        Слезы стирая с глаз.

        - Почему же «слезы»?  - спросил чей-то голос за спиной, и Мона обернулась.
        - Майкл!  - воскликнула она.
        - Здравствуй, Мона. Добро пожаловать домой.
        Он протянул ей руку, и она пожала ее, глядя на него с удивлением. Она успела забыть, как Майкл высок, черноволос - и как хорош собой.
        - Ты подкрался сзади и страшно меня напугал,  - пожаловалась она.
        - А ты вторглась в мои владения,  - улыбнулся он.
        - Вот и нет!  - возразила она.  - Этот берег озера - спорная территория. Помнишь, как твой отец повесил здесь табличку: «Нарушители границ будут наказаны», а мой написал под ней: «Сначала поймай!»?
        - Конечно, помню,  - ответил Майкл серьезно, явно не желая поддерживать ее шутливый тон.
        Мона поняла: он догадался, что она болтает первое, что придет на ум, лихорадочно стараясь скрыть слезы, блестевшие у нее на глазах, когда он подошел к ней. Она досадовала, что Майкл застал ее врасплох.
        - Что ж,  - проговорила она, почувствовав, что снова может говорить спокойно,  - кажется, ни места здешние, ни люди не слишком изменились.
        - Зато изменилась ты.
        - Еще бы! Во-первых, стала старше. А во-вторых, если хоть слово скажешь о том, что похудела, я закричу. С тех пор как я приехала, мама и няня ни о чем другом не говорят.
        - Я имел в виду не возраст и не фигуру,  - медленно проговорил Майкл,  - а лицо. Ты стала еще красивее.
        Мона изумленно уставилась на него.
        - Комплимент?! Боже правый, Майкл! Не обманывает ли меня слух?
        Говорила она дерзко, но почему-то старалась не смотреть ему в глаза. В пристальном серьезном взгляде Майкла было что-то очень ее смущавшее.
        Впрочем, он всегда ее смущал.
        От него исходило ощущение спокойной, но грозной силы, как будто он стремится к какой-то тайной цели и готов опрокинуть любые препятствия на своем пути.
        «Не глупи!  - приказала себе Мона.  - Еще не хватало его бояться!»
        Если уж на то пошло, каких таких целей он достиг в Литтл-Коббле? И все же, как и в прошлые годы, Моне было нелегко разговаривать с ним как ни в чем не бывало.
        - Ты рада, что вернулась?
        Короткие и настойчивые вопросы - еще одна характерная черта Майкла, вспомнила она.
        - Пожалуй, да. По крайней мере, хоть что-то новое.
        - Как и для нас. Без тебя здесь скучно.
        - Хочешь сказать, не о чем посплетничать?  - усмехнулась Мона.  - Что ж, вас всех ждет жестокое разочарование. Я намерена остепениться: буду выращивать кабачки и вести себя так примерно, что даже миссис Гантер прижмет меня к своей костлявой груди!
        Губы Майкла изогнулись в улыбке, а затем, словно против воли, он рассмеялся.
        - Мона, ты неисправима! Я рад, что ты вернулась, вправду рад.
        В голосе его прозвучало искреннее чувство, и Мона вздернула бровь.
        - Да неужто? Кажется, и в самом деле… Итак, старые распри забыты. Я торжествую победу. Выкурим по этому случаю трубку мира?
        - Извини, я забыл, что ты куришь.
        Майкл извлек из кармана помятую пачку сигарет. Мона взяла одну, и он протянул ей спичку, прикрывая ее от ветра ладонями.
        - Спасибо,  - сказала она.  - Мирись, мирись, мирись и больше не дерись - и не ругайся!
        - Разве мы много ругались?
        - Случалось. И даже когда ты молчал, Майкл, знаешь, какой у тебя был презрительный и осуждающий вид?
        - Не может быть!
        - Только не говори, что ты это не нарочно! Ты считал меня ужасной девицей - и ясно давал это понять.
        - Неправда!  - запротестовал Майкл.
        На миг Моне показалось, что он смущен.
        - Тебя я никогда не осуждал. Однако… по правде говоря, твои друзья мне действительно не нравились.
        - И друзья, и мой образ жизни… Будь честным, Майкл.
        - Хорошо, если так хочешь,  - согласился он,  - и твой образ жизни тоже. И на правах старого друга иногда я позволял себе высказываться по этому поводу.
        - Позволял себе высказываться?  - воскликнула Мона.  - Да ты меня просто в грязь втаптывал! Этакий самодовольный праведник, обличающий заблудшую душу! Как я в такие минуты тебя ненавидела! Майкл, тебе, наверное, никогда не приходило в голову, что я, может быть, сама не рада тому, что со мной происходит? Что о чем-то сожалею?
        - Нет, не приходило,  - медленно ответил Майкл.  - Я был самодовольным глупцом. Позже я это понял - но гораздо позже.
        - Ладно, теперь это все не важно. Но в то время мне это казалось какой-то бессмысленной жестокостью. Банально звучит, но ты бил меня по больному месту.
        - Мона, мне очень жаль. Сможешь ли ты меня простить?
        - Бог ты мой, Майкл, да что здесь прощать? От тебя я ничего другого и не ожидала.
        - А ты тоже бываешь жестокой,  - проговорил он.
        - Правда? Хорошо, беру эти слова назад. Я не хочу никого обижать, я намерена со всеми быть доброй и милой. Остепенюсь, буду вести тихую приличную жизнь, постараюсь забыть, что есть на свете люди, занятые только развлечениями и проматыванием денег…
        - Снова сарказм?
        - Нет, я серьезно.
        - Ладно, примем это за чистую монету. И долго, ты думаешь, продлится у тебя этот идиллический настрой?
        - Пока меня не отнесут вперед ногами на кладбище. Ну вот, Майкл, теперь ты знаешь, чего от меня ждать. Прочтешь мне пару лекций по кабачкам и удобрениям?
        - Ничего у тебя не выйдет, Мона,  - решительно ответил Майкл.  - Напрасно ты меня дразнишь и стараешься разозлить. Вечная твоя манера - выставлять меня занудой.
        - Занудой? Что ты, дорогой Майкл! На мой взгляд, ты чертовски интересный тип, что-то вроде романтического злодея: сидишь в этом огромном доме совсем один и презрительно смотришь на нас, недостойных, с высоты своего мерриловского носа…
        - Знаешь, Мона,  - медленно проговорил Майкл,  - в один прекрасный день я выйду из терпения и задам тебе хорошую трепку! Видит бог, ты это заслужила! А теперь вынужден с тобой распрощаться - я еду в Бедфорд. Однако мы встретимся за ужином. На случай, если ты еще не в курсе, я приглашен на ужин в Аббатство.
        - О таком не забудешь!  - язвительно откликнулась Мона.  - Мама с няней сегодня с утра бегают по дому, хлопая крыльями, словно две наседки,  - ищут, чем бы угостить дорогого гостя!
        - Польщен.
        - Да уж, надеюсь! А мне велели надеть самое красивое мое платье!
        - И правильно сделали. Твоя мать в отличие от тебя умеет строить отношения с соседями.
        - Мама,  - ответила Мона,  - с самого моего рождения лелеет одну заветную мечту.
        - Какую же?
        - Чтобы ее дочка стала хозяйкой Коббл-Парка. Ты же знаешь, Майкл. Бедная мама до сих пор не потеряла надежду.
        И Мона дерзко усмехнулась. На миг Майкл, кажется, смутился - а затем рассмеялся в ответ.
        - Я уже говорил тебе,  - сказал он,  - что очень рад твоему возвращению. У нас здесь, в Литтл-Коббле, все смотрят на жизнь чересчур серьезно, особенно сейчас, когда идет война. Нам всем не помешает немного развлечься.
        - Значит, вот как ты на меня смотришь?  - воскликнула Мона.  - Я - всеобщее развлечение? Если так, Майкл Меррил, очень надеюсь, что твой сегодняшний ужин сгорит дотла!
        - Чтобы избежать такой беды, приду ровно в восемь,  - ответил он.  - А ты, Мона, пощади деревенских жителей - жизнь у нас здесь тихая, даже сонная, мы не готовы принимать тебя в больших дозах!
        - Ну ты и грубиян!  - проговорила она, скорчив гримасу.  - Пока!
        Майкл повернулся и пошел прочь. Присев на обвалившуюся стену, Мона смотрела, как он идет к машине, дожидающейся его на обочине дороги.
        Должно быть, он проезжал мимо, заметил ее и решил подойти, а она смотрела в другую сторону, потому и не заметила его приближения.
        Он заметно хромал - и хромота делала его походку странно дерганой, не вяжущейся с обычным его спокойным достоинством.
        Милый Майкл, с улыбкой думала Мона. Какой же он забавный в этой своей всегдашней серьезности! И всегда таким был: благонамеренный и консервативный во всем, что делает, говорит и думает.
        Ей всегда нравилось его дразнить. Когда оба они были помладше, она только и делала, что над ним подшучивала. В школе, должно быть, он ее ненавидел - столько шуток и розыгрышей пришлось ему от нее вытерпеть!
        Потом, когда оба они позврослели, Майкл, кажется, начал проявлять к ней интерес. Он неизменно танцевал с ней и всегда был в ее распоряжении, когда ей требовался спутник.
        Всякий раз, когда Моне нужно было куда-нибудь съездить, он предлагал ей свою машину и себя в качестве шофера. Она каталась на его лошадях и, по правде говоря, безбожно им помыкала - впрочем, как и всеми остальными молодыми людьми в округе.
        Миссис Вейл была в восторге и не скрывала этого. Майкл всегда казался ей идеальным мужем для ее хорошенькой и ветреной дочки.
        Однако в первое же Рождество после окончания школы к ним приехал Лайонел - и после этого Майкл, как и все прочие мужчины, для Моны перестал существовать. Точнее, остался лишь в качестве оселка, на котором она оттачивала свое остроумие.
        Теперь она вспоминала, что он отвечал на ее подтрунивание удивительно добродушно. Быть может, оно его даже забавляло.
        Никто больше во всем графстве не осмелился бы так разговаривать с человеком его происхождения и положения! Меррилы - старинный и знатный род, к тому же Майкл был сказочно богат.
        «Забавно,  - подумала Мона,  - почему-то я привлекаю именно богачей».
        Впрочем, трудно сказать, точно ли она привлекала Майкла. Он ни разу не заговаривал с ней ни о любви, ни о женитьбе и вообще по большей части хмурился и находил, в чем ее упрекнуть.
        И никогда она не забудет, как ужасно повел он себя в те роковые дни, когда она, потрясенная и перепуганная случившимся, не в силах справиться с лавиной событий, бежала домой.
        Внутри у нее все вопило и содрогалось от ужаса, но она была полна решимости этого не показывать и стояла у своего «позорного столба» с гордо поднятой головой.
        За внешней бравадой скрывался мучительный страх, подобного которому она никогда не испытывала,  - но кто мог об этом догадаться?
        Для консервативного старшего поколения Мона Вейл воплощала в себе то, о чем они до сих пор лишь читали в газетах,  - распущенные нравы нынешней «золотой молодежи».
        Если бы все, кто осуждал ее тогда, знали, что газетные репортажи о трагедии она читала со слезами на глазах, что вечер за вечером, преклоняя колени у кровати, молилась о том, чтобы все это оказалось страшным сном, чтобы каким-то чудом время повернуло вспять!
        - Боже… пожалуйста… прекрати все это… я больше не могу… Боже, спаси меня!
        Но ее молитвы оставались без ответа, и каждое утро с газетных полос бросались ей в глаза заголовки:

        Новые шокирующие подробности самоубийства в Челси! Сын известного жокея пал жертвой страсти!
        Дорогие подарки титулованной любовницы!
        При расследовании самоубийства в Челси обнаружен склад наркотиков!
        В деле замешана знаменитая актриса!
        Самоубийство в Челси раскрывает тайны высшего общества!

        И не было конца этим «шокирующим открытиям», драматическим поворотам и грязным деталям, появлявшимся в каждом номере.
        Что толку объяснять, что с несчастным самоубийцей Мона была незнакома и прежде ровно ничего о нем не знала?
        Кому интересно, что она ничего не знала о связи хозяина студии в Челси с поставкой наркотиков? Что даже никогда не видела ни кокаина, ни героина, ни прочих зелий, в изобилии хранившихся в подсобке той самой студии?
        Что толку повторять, что и с Джуди Коэн она едва знакома? И уж конечно не могла знать, что плохо выбритый румын, с которым она танцевала, незаконный сын известной актрисы от правящего восточноевропейского монарха.
        Ее оправдания и уверения ничего не значили: люди верили тому, чему хотели верить,  - а Мона пыталась смеяться над миром, не желающим слушать правду.
        Это была ошибка; более взрослая и мудрая женщина предостерегла бы ее от этого. Но Мона не была еще ни мудрой, ни взрослой, и предостеречь ее было некому.
        Поэтому она обедала и ужинала в фешенебельных ресторанах, позволяла фотографировать себя на улице и в квартире, за столом и на танцах.
        У нее брали интервью, и она охотно отвечала на все вопросы: не только о громкой трагедии, оккупировавшей первые страницы газет, но и о текущих событиях, о нравах аристократии, о современных женщинах и бог знает о чем еще.
        Поверхностно, хлестко и остроумно высказывалась она о том, в чем ровно ничего не понимала.
        Причина этой лихорадочной активности была одна - тайная причина, увлекавшая ее все дальше по безумному пути саморазрушения, причина, которую она никому не могла объяснить.
        Лайонел так и не вернулся в Лондон.
        Вместо этого телеграфировал, что его отзывают в Париж. И уехал - не попрощавшись, не заехав к ней хотя бы на один вечер.
        Мона понимала почему.
        Глубоко в душе она знала, что такой исход неизбежен,  - знала с той секунды, когда по студии разнесся страшный звериный вопль. Лайонел должен думать о своей карьере. Любовь для него всегда будет на втором месте.
        Даже тень скандала может помешать его продвижению по службе.
        Вот почему, пока Мона заливисто смеялась и танцевала с незнакомцами, истинное ее «я» горько оплакивало крушение своих надежд, свои мечты о счастье, разбившиеся в одну ночь так бесповоротно, словно самоубийца, прыгая из окна, захватил их с собой.
        Наконец пришло письмо, которого она с ужасом ждала.
        Лайонел откровенно признавался, что известие о происшедшем повергло его в ужас, а затем сообщал, что через несколько недель будет объявлено о его помолвке с леди Энн Уэлвин. «После того как мой отпуск внезапно оборвался,  - писал он,  - Энн с матерью приехали к друзьям в Париж, где я смог получше ее узнать. Мона, милая, постарайся понять и пожелай мне счастья. Всегда буду помнить счастливые часы, которые мы провели вместе. Пожалуйста, вспоминай о них - и обо мне - со светлым чувством».
        «Вспоминай о них и обо мне!» Да разве она могла забыть?!
        В то утро, когда она прочла это письмо, внутри у нее словно что-то оборвалось,  - и Мона сделала то, что следовало сделать еще две недели назад. Уехала домой, в Аббатство.
        Уползла в свою нору, как раненый зверь, мечтая об одном - лежать с закрытыми глазами, ничего не видеть, не слышать и не чувствовать.
        Но дело зашло слишком далеко. Оказалось, что теперь ей и в глуши не скрыться. Мона была не из тех людей, которых легко забыть,  - а газеты превратили ее в звезду.
        Ее описывали как «образец современной девушки». Из какого-то известного художника журналист вытянул замечание, что красота Моны напоминает ему богинь из древнегреческих мифов.
        «Язычество возвращается?» - гласил на следующее утро газетный заголовок. Под ним красовалась фотография Моны и подзаголовок мелким шрифтом: «Известная красавица поразительно похожа на языческую богиню!»
        Две недели назад в Лондон приехала хорошенькая деревенская девушка, которой восхищался лишь узкий круг ее друзей. А вернулась знаменитая красавица, чье лицо, растиражированное газетными фотографами, известно всей стране.
        Быть может, лучше для нее было бы выглядеть подавленной и удрученной; однако ничто не было так далеко от уныния, как живая прелесть Моны. Когда она улыбалась, даже принужденной улыбкой,  - нельзя было не улыбнуться в ответ.
        В ней была какая-то природная веселость: глаза всегда блестели, голос звенел серебряным колокольчиком. В свои восемнадцать лет Мона сияла кипучей красотой юности, словно играющий на солнце родник.
        Миссис Вейл почти ничего ей не говорила. Все происходящее глубоко ее тревожило, но она одна в целом свете понимала, что в происшедшей трагедии Мона была лишь невинной зрительницей.
        Понимала она и то, что досужие сплетники, обсуждающие эту трагедию, ни за что не согласятся признать невиновным кого-либо из ее участников.
        С какой-то злобной радостью люди хотят верить в то, что красота и богатство всегда ходят рука об руку с пороком, что за блестящим фасадом скрывается лишь пустота и гниль.
        В то время в стране свирепствовал экономический кризис. Люди лишались работы, теряли сбережения и уверенность в завтрашнем дне. Их мир рушился - и их утешала мысль, что все рушится вместе с ним.
        Вот почему они с наслаждением читали о «тайнах высшего общества» и черпали из бульварных газет убеждение, что у богатых, знатных и знаменитых тоже не все гладко, что и эти столпы общества прогнили насквозь.
        Мона сбежала домой, но, как выяснилось, этого было недостаточно. Чтобы спрятаться, ей следовало бы уйти в затвор.
        Мир настойчиво стучал в ее дверь. Беспрерывно звонил телефон - ее осаждали фотографы, репортеры, рекламные агенты, театральные антрепренеры. Все надеялись что-то от нее получить, как-то использовать ее новообретенную славу в своих целях.
        Несколько дней на звонки отвечала миссис Вейл, а Мона, лежа на кровати у себя в спальне, рыдала над письмом, которое могло бы рассказать всем этим людям историю куда более простую и человечную, чем им хотелось услышать.
        Но вряд ли их заинтересовала бы такая обыкновенная, старая как мир история - о девушке с разбитым сердцем, девушке, любящей мужчину, которому она больше не нужна.
        Однако юное сердце упруго - разбить его нелегко. Несколько дней Мона рыдала и мечтала умереть - а затем утерла слезы, разорвала письмо Лайонела на мелкие кусочки и, в приступе романтизма, отправилась с ним на развалины старинного замка.
        Здесь она раскинула руки - и белоснежные клочки бумаги, подхваченные легким ветерком, закружились вокруг нее, словно лепестки отцветших цветов.
        Потом Мона накрасила губы алой помадой, вздернула подбородок - и вышла на поединок с целым светом.
        Одним из первых ей встретился Майкл.
        Как и все остальные, он неверно истолковал и ее смех, и беззаботно-равнодушный тон в разговорах о происшедшем, и нежную улыбчивую красоту, ничем не выдававшую ее тайного горя.
        Он сурово ее осуждал, и каждое его слово жалило израненную душу Моны, словно удар кнута.
        Она насмехалась над Майклом, жестоко его «отбривала»; и в то же время что-то в ней страстно желало, чтобы он понял ее и пожалел.
        Но Майкл ничего не понял, а больше Мона ни к кому не могла обратиться за утешением.
        Вот почему, когда в деревню, рыча мотором, распугивая голубей на крышах и кур во дворах, въехал на сверкающем гоночном автомобиле Нед Карсдейл, Мона поспешила ему навстречу.
        По крайней мере, это друг, который ее не осудит! Друг, взявший на себя труд разыскать ее и приехать за ней сюда.
        - Возвращайся в Лондон,  - предложил он.  - Зачем ты здесь торчишь?
        - Не знаю…  - ответила Мона.
        В самом деле, она уже не понимала, зачем вернулась в деревню. Зачем плакала над письмом, обрывки которого унес ветер. Зачем слушала Майкла и позволяла ему причинять ей боль.
        - Возвращайся!  - сказал Нед, и она согласилась.
        Он сказал, что друзья не понимают, куда она пропала, что без нее на самых шикарных вечеринках стало скучно, словно на похоронах,  - и она не слушала больше ни уговоров матери, ни ворчливых упреков няни.
        Она собрала вещи, и в тот же вечер они уехали.
        Нед восседал за рулем, словно юный золотоволосый викинг на палубе своего драккара. Без шляп, в открытой машине, с ревом промчались они по тихим деревенским улочкам. Многие смотрели им вслед - но сами они видели только друг друга. Обоими владел дух бесшабашной юности, презирающей опасность, рвущейся в бой с судьбой,  - юности, еще не знающей и не желающей знать, что за все приходится платить.
        Автомобиль, словно сказочная колесница, нес их прочь из скучного мира законов и правил - в туманное, но полное соблазнов будущее.
        Своей машиной Нед очень гордился.
        - Доедем до Большого Северного шоссе, и я разгоню свою крошку на полную мощность!  - прокричал он, перекрикивая рев мотора.
        - Давай!  - ответила Мона.
        Они неслись по проселочным дорогам, не без труда вписываясь в повороты. Лишь раз Мона оглянулась назад. На теплом фоне заката темнел силуэт особняка Меррилов с его островерхой крышей и многочисленными трубами - мрачный, даже угрожающий.
        «Да не все ли мне равно, что подумает Майкл?» - сказала себе Мона.
        И все же она понимала: Майкл многое значит в ее жизни. Пусть с ним связаны лишь воспоминания детства - это хорошие воспоминания: память о смехе и играх, о чистосердечном веселье, о ничем не омраченном товариществе.
        Но теперь Майкл стал ей врагом - а друзья ждут ее в Лондоне.
        Хотя… друзья ли они ей? Всех этих людей Мона почти не знала, да и они не особенно стремились ее узнать. Суетные, жадные до новостей и развлечений, они интересовались ею, потому что она «вошла в моду». Нет, она совсем одна… может быть, только Нед… да, кажется, Неду она в самом деле нравится.
        Мона укуталась покрывалом, которое Нед бросил ей на колени, вдохнула запах привезенного им букета тубероз.
        Эти цветы она приколола к воротнику своего твидового пальто: они соблазнили ее странным экзотическим ароматом.
        Цветы казались ей частью той жизни, к которой мчал ее автомобиль,  - жизни, состоящей из веселья, восторгов и сюрпризов, полной музыки, шампанского и наслаждений.
        Жизнь, где важны только развлечения, где никого не интересует ворчание консервативных стариков. Где такие, как Майкл, считаются безнадежными занудами.
        Мир, где перед тобой стоит один-единственный вопрос: куда бы сегодня пойти повеселиться, чтобы было еще круче, чем вчера?
        Лайонел этого не одобряет, подумалось ей вдруг. Но что ей теперь до Лайонела и его одобрения?
        Он скоро женится. Быть может, сейчас он обнимает Энн Уэлвин. Никогда больше его руки - изящные, чувственные руки, которые она так любила,  - не прикоснутся к ней.
        На миг Мона зажмурилась, подставив лицо ветру. Остро, как наяву, встали перед ней воспоминания: губы Лайонела, слитые в поцелуе с ее губами, его голос, называющий ее «милая», говорящий о ее красоте.
        Лайонел нежно касается пальцами ее шеи, отбрасывает назад кудри, чтобы найти ушко…
        Лайонел любит ее - и любовь его такова, что словами ее не описать…
        Но что толку об этом думать? Мона открыла глаза, придвинулась к Неду, положила руку ему на колено. С широкой улыбкой он обернулся к ней; глаза его горели радостным возбуждением.
        - Сейчас я ее разгоню!  - крикнул он.  - На хорошей дороге моя малышка выдает девяносто в час!
        - Отлично!  - ответила Мона. Ветер сорвал ответ с ее губ и унес прочь.
        - Ты такая классная!  - прокричал Нед.  - Слушай, Мона, давай поженимся, а?
        Мир несся мимо них со страшной скоростью: дома, деревья, запряженная в телегу лошадь, ребятишки на велосипедах…
        - Скажи «да»!  - прокричал он, не отрывая глаз от дороги.
        Он улыбался; последние лучи заходящего солнца играли в его золотистых волосах.
        - Почему бы и нет?  - ответила Мона.
        И вдруг заплакала. Слезы беззвучно текли по ее лицу, ветер срывал их и уносил назад, в прошлое. Все быстрее и быстрее они мчались в Лондон.
        Глава пятая

        Покинув берег озера, Мона направилась в деревню тропинкой, ведущей мимо заднего церковного двора.
        Дойдя до приступки у ограды, она присела и окинула взглядом расстилавшийся перед ней пейзаж. Обширные пастбища плавно спускались к реке Уз, а та, разлившись, залила пойменные луга и превратила их в гладкие озера, в которых отражалось серо-голубое небо и бледные солнечные лучи.
        «Какая тишина и покой во всем!  - думала Мона.  - Быть может, и я здесь обрету мир?»
        Она поднялась; в этот миг порыв мартовского ветра взъерошил ее густые кудри, в беспорядке бросил их на лоб - и мужчине, идущему в этот миг по аллее от церкви, она показалась воплощением самой Весны, вечно юной и прекрасной.
        Услышав шаги, она обернулась в его сторону, а затем быстрым шагом пошла к нему навстречу.
        - Здравствуйте, викарий!  - поздоровалась она, протягивая ему руку.
        - Я слышал, что вы вернулись,  - ответил он,  - и как раз собирался заглянуть в Аббатство сегодня после обеда, надеясь, что одним из первых скажу вам: «Добро пожаловать!»
        - Благодарю вас,  - ответила Мона.  - Как поживаете? И как жил наш Литтл-Коббл без меня?
        - У нас здесь все по-прежнему,  - ответил он, но невольно улыбнулся - и при этой улыбке в чертах его унылого, изборожденного ранними морщинами лица мелькнуло и исчезло что-то мальчишеское.
        А ведь еще не так уж давно Стенли Гантер был настоящим красавцем: высокий и стройный, с точеным лицом, широкими плечами и спортивной фигурой.
        В Оксфорде он пользовался всеобщей любовью, и многие преподаватели говорили, что он далеко пойдет. Однако он совершил роковую ошибку: на втором году службы в должности младшего священника женился на дочери своего викария.
        Мейвис Гантер была из тех женщин, каких в былые времена, не обинуясь, отправляли на костер. Но в наш просвещенный век в ведьм уже никто не верит - и, может быть, напрасно.
        Мрачная, злобная, вечно всем недовольная, единственное удовольствие находила она в том, чтобы властвовать над окружающими и отравлять им жизнь.
        Молодой и симпатичный помощник отца привлек Мейвис, и она решила: он должен стать ее мужем. А дальше со всей целеустремленностью и решимостью сильного характера повела дело так, что избежать женитьбы ему оказалось просто невозможно.
        Стенли Гантер никогда не мог вспомнить, как же они с Мейвис оказались помолвлены. Делал ли он предложение? Вряд ли: должно быть, она сама все сказала за него. Ведь Мейвис контролировала каждое его действие, каждое движение и почти что каждое слово.
        Итак, она заполучила мужчину, которого хотела. Но, не удовлетворившись тем, что он согласен исполнять все обязанности супруга и, быть может, даже готов постепенно к ней привязаться, решила заставить его себя полюбить.
        Увы, Мейвис даже отдаленно не представляла себе, что такое любовь и где ее искать - ведь ей самой это чувство было неведомо. Своими усилиями она лишь задушила в муже первые робкие ростки нежности.
        Будучи проницательна, она поняла, что произошло,  - и принялась мстить мужу за свою неудачу, мстить изощренно и жестоко.
        Через год после брака Мейвис разродилась мертвым ребенком. Она долго болела, и врачи объявили, что детей у нее больше не будет. Тогда-то она и начала бичевать своего мужа за недостаток любви, которой так жаждала - и которая, как считала она, полагалась ей по праву.
        Она объявила: по ее твердому убеждению, в глазах Церкви брак необходим лишь для произведения на свет детей. Ей Бог в этом благословении отказал, значит, они с мужем должны вместе трудиться на благо Церкви, должны жить вместе, как муж и жена, однако отказаться от физической близости, от единения тел.
        Навязать безбрачие здоровому мужчине двадцати пяти лет от роду - поистине чудовищная жестокость. А ведь Стенли Гантер был силен, крепок телом, самой природой создан для того, чтобы стать хорошим мужем и отцом, чтобы прожить жизнь в любви и семейном счастье!
        Безупречно порядочный и мягкий по характеру, он не мог ни навязывать себя жене, ни обойтись с ней так, как она того заслуживала. Он подчинился ее решению - и медленно, исподволь, ненормальность их семейной жизни начала сказываться на нем.
        Что-то как бы иссохло и умерло в молодом священнике; все чаще те, кто обращался к нему в трудную минуту, не встречали в нем ни сочувствия, ни даже понимания.
        Проповеди его сделались монотонны и тусклы, плечи согнулись, словно под невидимым бременем. Задолго до срока он превратился в старика - безразличного ко всему, бредущего по жизни как автомат, почти отгородившегося от людей и едва ли сознающего, чего он себя лишает. От Стенли Гантера, каким он был когда-то, осталась лишь бледная тень.
        Ничто его не интересовало, все вокруг казалось серым и нудным - плоским, как равнины, среди которых он живет, неизменным, как поля и неспешные воды мутной реки.
        Только одна цель, один рубеж остался у него в жизни - смерть. А между смертью и днем сегодняшним тянулись серые дни, серые часы, в которых ему составляли компанию лишь его собственные серые мысли.
        Но сейчас, глядя Моне в лицо, он вдруг почувствовал: что-то в нем всколыхнулось.
        Он всегда считал, что красивее женщины не встречал, но сейчас ее нежное овальное личико освещалось какой-то новой, одухотворенной красотой, словно прелестные черты его стали прозрачными и сквозь них просвечивало неугасимое, бьющее ключом пламя жизни.
        - Как я рад, что вы вернулись!
        Эти простые слова он произнес так, как иззябший путник протягивает руки к огню.
        - Спасибо за добрые слова,  - ответила Мона.  - Я сомневалась, что меня здесь встретят радостно.
        - Почему же?  - ответил он.  - Без вас здесь было тоскливо. Некоторые очень скучали - например, ваша матушка: она считала дни до вашего возвращения.
        - Бедная мамочка! Пожалуйста, не упрекайте меня,  - мне и так перед ней стыдно. Няня мне уже высказала все, что думает по этому поводу,  - вы, должно быть, представляете, что это значит.
        - Еще бы!  - рассмеялся Стенли Гантер.  - Рядом с вашей няней я всегда чувствую себя маленьким мальчиком. На прошлой неделе она пришла ко мне сообщить, что на могилах на кладбище лежат давно увядшие цветы,  - и казалось, вот-вот поставит меня в угол за то, что я не позаботился их убрать!
        - Милая няня! Мне кажется, все мы для нее дети. Вообще, нянюшки, по-моему, это такая особая порода женщин - ни Бога, ни человека не боятся. Хорошо им живется, наверное!
        - А вы… неужели вы кого-то боитесь?  - спросил Стенли Гантер.
        - Разумеется!  - живо ответила Мона.  - Боюсь множества людей - и, должна признаться, особенно женщин.
        «А из них особенно - вашу жену»,  - подумала она, но вслух этого, конечно, добавлять не стала.
        - Куда вы идете?  - спросила она.
        - Да вот… гм… иду в Коббл-Парк спросить майора Меррила, нельзя ли устроить у него в поместье вечеринку для девушек из Земледельческих дружин[6 - Земледельческие дружины - в Великобритании женские добровольные дружины, заменявшие мужчин в сельском хозяйстве во время Второй мировой войны.]?
        На самом деле ничего подобного Стенли Гантер делать не собирался. Верно, временами ему приходило в голову, что «земледельческих дружинниц» в округе много, жизнь у них нелегкая и монотонная, и, может быть, стоило бы организовать для них что-нибудь этакое… но вялость и безразличие ко всему мешали додумать эту мысль до конца.
        Да и не все ли равно, будет он что-то делать или нет? Даже когда он ничего не делает, все идет своим чередом.
        Но сейчас он вдруг ощутил прилив энергии и интереса к жизни. Почему бы в самом деле не сделать то, что он давно собирался, но все откладывал на потом?
        Эти новые чувства вызвала в нем Мона. Теперь он вспомнил: она всегда обладала этим странным свойством - умела заряжать энергией и побуждать к деятельности его самого, а быть может, и других.
        Она ничего не требовала, даже не предлагала, но каждый мужчина, оказавшись с ней рядом, загорался страстным желанием жить и жаждой свершений.
        - Вечеринку? Отличная мысль!  - воскликнула Мона.  - Обязательно приду - не забудьте меня пригласить! Хочу посмотреть на Майкла в окружении прекрасных дам!
        - Многие из них работают на его землях,  - ответил Стенли Гантер.  - Мы рады, что он вернулся, хоть мне и известно, что он тоскует по армии.
        - Он сильно хромает.
        - Да, и боюсь, что хромота останется на всю жизнь,  - ответил викарий.  - Но он совершил настоящий подвиг, и я рад, что правительство оценило его по заслугам.
        - О чем это вы?  - поинтересовалась Мона.
        - А разве вам не говорили? Он получил орден «За выдающиеся заслуги».
        - Нет, я ничего об этом не слышала. А что он сделал?
        - Уже раненный, прополз почти четверть мили к брошенному пулемету и с помощью лишь одного сержанта - того потом убили - сдерживал вражеские силы почти двадцать минут, пока не подоспело подкрепление и позиция не была спасена.
        - Как это похоже на Майкла!  - заметила Мона.  - Он никогда не сдается. Кажется, ничто не способно его сломить.
        - Гм… не знаю, никогда об этом не думал,  - проговорил Стенли Гантер.  - Впрочем, я вообще не большой знаток характеров и часто не понимаю людей, даже хорошо знакомых.
        - Быть может, для некоторых из нас это и к лучшему,  - с улыбкой ответила Мона; однако от викария не укрылось, что взгляд ее омрачился.
        «Неужто и она боится людей?» - подумалось ему.
        Как и все прочие, он привык думать, что Мона идет по жизни смеясь, словно актриса на сцене, не слушая ни аплодисментов, ни свиста зрителей.
        Но сейчас он вдруг ощутил, что совсем ее не понимает. Хотел сказать ей что-то утешительное, ободряющее - и не мог найти слов.
        «Ну и болван же я!  - сердито думал он.  - За ее внешней беззаботностью что-то кроется - быть может, какая-то трагедия,  - а я ничего не могу понять!»
        Удушающее чувство своей ничтожности нахлынуло на священника. Что он за пастырь душ, если самые обыкновенные люди из маленького деревенского прихода остаются для него тайной за семью печатями! Сжав кулаки, Стенли Гантер мысленно поклялся себе это исправить.
        «Я не позволю всему этому взять надо мной верх!» - говорил он себе и в глубине души знал, что неопределенное «все это» следовало бы заменить местоимением в женском роде.
        Он судорожно искал слова - и наконец нашел, хоть и не те, которые хотелось бы услышать Моне:
        - Я часто вспоминаю вашу свадьбу. Это был прекрасный праздник для всей деревни.
        - Правда?  - ответила Мона, и горькая улыбка тронула ее губы.
        Ничего там не было «прекрасного», и Стенли Гантер кривил душой. Свадьба Моны была шумной, роскошной - и фальшивой от начала до конца.
        Поначалу они с Недом хотели пожениться тихо, без огласки. Точнее, этого хотела она, а Нед согласился с тем, что после всей газетной шумихи, связанной с ее именем, лучше всего будет обвенчаться в деревенской церкви, в присутствии лишь ее матери и шафера.
        Вот только Нед ничего не умел делать тихо.
        Разумеется, он проболтался! Все рассказал нескольким друзьям и пригласил их на свадьбу.
        С самого утра на деревенской улочке один за другим припарковывались шикарные автомобили. А когда Мона, в простеньком, второпях купленном атласном платье и старинной фате, в которой венчались ее бабушка и прабабушка, вошла в церковь, там уже яблоку было негде упасть.
        Были здесь, разумеется, и деревенские; но кроме них - друзья Неда, такие же бесшабашные юные аристократы, спортсмены, жокеи, случайные знакомые со скачек, из баров и ночных клубов и разряженные женщины с букетами орхидей.
        Нед был богат и денег не считал, так что все наперебой спешили доказать ему свою дружбу и сделаться для его молодой супруги такими же незаменимыми, как и для самого Неда в его холостяцкие деньки.
        А уж для репортеров эта свадьба стала просто манной небесной:

        ЯЗЫЧЕСКАЯ БОГИНЯ ТАЙКОМ ВЕНЧАЕТСЯ С БОГАТЫМ БАРОНЕТОМ!

        Глупое прозвище приклеилось к ней и теперь повторялось под ее фотографиями на каждой газетной странице:

        Леди Карсдейл, чья прелесть языческой богини задает новые стандарты современной красоты… Леди Карсдейл, более известная как Языческая Богиня… Античная красота в современных нарядах - леди Карсдейл в…

        Как же она устала от всего этого!
        Но бежать было некуда, да еще и Нед, вовсе о том не думая, постоянно подливал масла в огонь:

        Сэр Эдвард и леди Карсдейл совершили вынужденную посадку на частном самолете… Сэр Эдвард и леди Карсдейл организуют автопробег на вершину Сноудона… Яхта Неда Карсдейла терпит крушение в заливе Монте-Карло! Языческая Богиня чудом избежала гибели!

        Авантюрам Неда не было конца - и из каждого его приключения, удачей ли оно заканчивалось или неудачей, выходила отличная газетная новость. А Нед любил появляться на первых страницах газет - или, по крайней мере, любил хвастаться своими подвигами репортерам.
        Когда ему звонили и просили комментариев, он обыкновенно отвечал:
        - Заезжайте ко мне, старина,  - выпьем рюмочку, и я вам все расскажу!
        Среди журналистов даже ходила шутка: если тебе не хватает абзаца для светской хроники, смело звони Карсдейлам!
        «Какой была свадьба, такой же стала и семейная жизнь»,  - думала Мона.
        Ей помнилось, что Стенли Гантер нервничал. Рука его дрожала, когда он соединял ее руку с рукой Неда. Но сама она оставалась спокойной.
        Да и что теперь могло бы ее расстроить? Все ее чувства погасли, исчезло все - остались только безразличие и отстраненность, словно она смотрела на мир сквозь толстое стекло.
        Свадьба Лайонела была назначена через неделю. Что ж, хотя бы в этом она его опередила.
        Он первым услышит о ее свадьбе, первым представит ее в объятиях Неда Карсдейла - а потом уж настанет ее черед думать о нем в объятиях Энн Уэлвин.
        В газетах, вместе с объявлением о его помолвке, она нашла фотографии этой Энн. Мона внимательно их изучила. Милое, но заурядное лицо, глуповатая улыбка, открытый взгляд.
        «Идеальная жена дипломата,  - думала Мона.  - Никогда не уронит честь мужа. Лучше всего она будет выглядеть лет в пятьдесят, когда малость округлится и поднаберется уверенности в себе».
        «Надеюсь, Лайонел доволен!  - с внезапной яростью мысленно добавила она.  - Доволен, что женится на простушке, которая будет ему в рот смотреть!..»
        Но сможет ли она целовать его так, как Мона? Будет ли он рядом с ней задыхаться от волнения и терять дар речи? Сможет ли она воспламенить его так, что он, забыв, о чем только что говорил, будет тянуться к ее губам… к нежному изгибу шеи… к щеке, на которую падает кружевная тень ресниц?
        Одну фотографию Энн она вырезала из «Татлера» и сожгла в камине. Но это не помогло.
        Пустота и какое-то внутреннее онемение, ощущение себя куклой на кукольной свадьбе - все это осталось с ней.
        Однако ни свинцовая тяжесть на сердце, ни оцепенение души не сказались на сиянии ее красоты: подходя к алтарю и уверенно соединяя свою руку с рукой Неда, Мона была прекрасна как никогда.
        И Стенли Гантеру, и многим другим, собравшимся в церкви, она казалась сказочной красавицей.
        Лицо ее окаймляла старинная, чуть пожелтевшая от времени кружевная фата, складки платья вторили мягким изгибам тела.
        Она держала обычный букетик лилий; но в руках у Моны даже эти простые цветы - символ девической чистоты - превращались во что-то экзотическое и завораживающее.
        Когда служба закончилась, загремел марш Мендельсона в исполнении миссис Гантер (играла она, надо сказать, из рук вон плохо) и процессия двинулась прочь из церкви, Мона заметила, что мать и еще несколько деревенских жительниц смахивают слезы с глаз.
        Ей это показалось глупой сентиментальностью; она не понимала, что это слезы восхищения красотой молодой пары.
        Оба они, на взгляд простодушных зрителей, словно вышли из сказки. Золотоволосый юный принц, с бесстрашной улыбкой взирающий в будущее, и рядом с ним - принцесса, прекрасная, как сама мечта… Разумеется, теперь они должны «жить долго и счастливо»!
        Что ж, Нед был счастлив. Он любил Мону - по-своему, как умел; а семейную жизнь воспринимал как новое приключение - и наслаждался каждым его мгновением.
        Именно так он старался жить, каждый свой шаг превращая в театральное представление с самим собой в главной роли.
        Он пожимал руки жителям Литтл-Коббла, говорил каждому именно то, что полагается слышать от жениха. Поцеловал няню и сообщил миссис Вейл, что считает себя счастливейшим из смертных.
        Щедрой рукой выставил несколько ящиков шампанского, привезенного из Лондона, чтобы вся деревня веселилась и пила за его здоровье.
        Словом, думала Мона, свадьба получилась на редкость успешная - по стандартам сценического шоу.
        А потом они вдвоем сели в машину Неда; гости осыпали их рисом и лепестками роз, а на багажник повесили с полдюжины подков и старых ботинок.
        Автомобиль взревел и рванулся с места. Когда они отъехали от деревни, Мона попросила Неда остановиться и снять с багажника свидетельства их недавней свадьбы, но тот лишь рассмеялся в ответ.
        - Вот еще!  - ответил он.  - Милая, я не собираюсь скрывать, что мы с тобой муж и жена. Я этим горжусь!
        Они прибыли на аэродром, оттуда улетели в Париж - и в Париже встретили не только целое собрание друзей Неда, но и вторую - еще больше, чем в Литтл-Коббле,  - толпу журналистов и фоторепортеров.
        «Что за комедия!» - думала Мона.
        Но Нед был доволен, и все вокруг считали их идеальной парой.
        Она старалась не вспоминать, что в Париже они остановились в «Рице», всего в нескольких улицах от английского посольства, где жил Лайонел.
        «Скучает ли он по Энн?» - спрашивала она себя.
        Пишет ли ей такие же письма, какие часто случалось в прошлом получать ей,  - записочки из нескольких слов, написанные вечером, уже в постели, полные любви и нежности?

        Мона, любимая моя, что за нудный день! Но солнце, играющее на волнах Сены, напомнило мне о тебе - о том, как сияют твои глаза, когда я приезжаю нежданно. Целую прядь твоих волос, солнце мое, и надеюсь через несколько недель поцеловать тебя в губы.

        Много, много таких записок получила она - свидетельств любви столь глубокой, столь всепоглощающей, что ее и не выразишь словами.
        И вот она в Париже! Как мечтала она сюда попасть! Мечта сбылась… но принесла ей только муку.
        Она выглянула в окно. Силуэты темных крыш мягко вырисовывались на фоне неба, не черного по-ночному, а скорее сияющего мягким синим светом. Луны не было - лишь робко блестели несколько звезд. Снизу доносился отдаленный уличный шум и клаксоны такси.
        Париж! Как хотела она здесь побывать!
        Желание ее сбылось - но и красота, и веселье этого чудного города обернулись кошмаром, ибо любимого ее не было с ней рядом.
        «Горек мед медового месяца»,  - подумалось Моне.
        Но тут же она тряхнула головой и громко рассмеялась, не желая поддаваться судьбе.
        В этот миг в спальню вошел Нед. Его молодая жена стояла у окна, запрокинув голову, смеясь, словно юная вакханка; порыв ветра, подхватив ее шифоновую ночную рубашку, ясно обрисовал контуры тела.
        Он сжал ее в объятиях, повторяя снова и снова:
        - Какая же ты у меня красавица! Какая красавица!
        И не понял, почему она застонала, словно от боли, при этих словах, напомнивших ей Лайонела и его первый поцелуй.
        Глава шестая

        Миссис Гантер у себя в гостиной сортировала вязаные шарфы и носки цвета хаки, а сама нет-нет да и поглядывала сквозь занавеску плотного ноттингемского кружева на улицу, не желая упустить ничего из того, что там происходит.
        Вот Уэйд, садовник из «Башен», бочком проскальзывает в дверь «Короны и Якоря». А вот юный Томми Ньюэлл, выбежав из дверей школы, на ходу обменивается тумаками с еще одним мальчишкой из церковного хора. В будущее воскресенье миссис Гантер непременно поговорит с обоими об их поведении.
        Бдительно следя за уличной жизнью, миссис Гантер не забывала измерять шарфы, проверяя, положенной ли они длины. Один шарф оказался дюйма на два короче - и тонкие губы ее изогнулись в усмешке удовлетворения.
        Этот шарф связала миссис Эббот, маленькая, как воробышек, тихая и робкая женщина, живущая в одиночестве на краю деревни. Завтра вечером, когда Вязальный клуб соберется в Аббатстве, миссис Гантер обязательно укажет ей на ошибку.
        Тут она заранее мысленно проговорила свою речь:
        «Миссис Эббот, боюсь, на сей раз вы проявили невнимательность и неаккуратность. Ваш шарф на целых два дюйма короче, чем нужно! Быть может, вам кажется, что это незначительная мелочь, но не бывает мелочей, когда мы трудимся на благо фронта, на благо отважных сыновей Англии, которые сражаются за нас! Если они там начнут допускать такие же «незначительные ошибки», как мы здесь,  - подумайте, что с нами со всеми будет?»
        Миссис Эббот, разумеется, покраснеет до ушей и будет готова провалиться сквозь землю. И правильно. Да, она плохо видит, но разве это оправдание?
        Миссис Гантер не сомневалась, что послана на землю именно для того, чтобы обличать чужие пороки и указывать другим на их место.
        «Никто не знает,  - думала она,  - что я ежедневно, ежечасно приношу себя в жертву! Ни минуты покоя, ни минуты жизни для себя - все для других!»
        Взять хотя бы Стенли. Такого бестолкового, безответственного лентяя еще поискать! Страшно подумать, что стало бы с ним самим и со всем приходом, не будь ее рядом! Но, к счастью, она всегда рядом - всегда готова его подтолкнуть, подсказать, подстегнуть его память и настоять на том, чтобы он выполнял свой долг.
        Или Уинни, их новая служанка. Никчемная девчонка - распустеха, неумеха, ничего не может сделать как следует да еще и склонна дерзить!
        «Скоро придется ее уволить,  - сказала себе миссис Гантер.  - Все они рано или поздно начинают дерзить, и приходится с ними расставаться».
        Перевязывая шарфы шнурком, она снова выглянула в окно - и увидела там миссис Хаулетт, докторскую жену, катящую куда-то на вечном своем велосипеде.
        Миссис Гантер поджала тонкие губы, а глаза ее за стеклами очков превратились в две узенькие щелочки.
        Ох уж эта Дороти Хаулетт! Смотреть на нее противно!
        Подумать только: эта серая моль имела наглость возглавить Общество помощи фронту в Литтл-Коббле! Как она посмела? Ну ничего, ей это даром не прошло!
        Миссис Гантер едва не расхохоталась, с удовлетворением вспоминая, как сумела напакостить сопернице.
        Она открыла параллельную организацию - Вязальный клуб. И уже несколько дней спустя многие из тех, кто из симпатии к Дороти или из благодарности ее мужу стали членами ОПФ, начали стыдливо спрашивать, нельзя ли им вступить и в клуб к миссис Гантер.
        Неудивительно: ведь у жены священника немало способов испортить жизнь прихожанам, и очень скоро люди поняли, что с ней лучше не ссориться. Может, миссис Хаулетт у нас и добренькая, а вот миссис Гантер - совсем нет!
        Миссис Хаулетт на своем велосипеде исчезла из виду, и Мейвис Гантер хотела уже отвернуться от окна, как вдруг заметила, что в самом конце улицы, у церковных ворот, появился ее муж, а рядом с ним кто-то еще.
        Она почти прижалась к оконному стеклу, напряженно вглядываясь через очки. Да это же… Мона Карсдейл!
        Давно уже ходили слухи, что она возвращается в родные края. И вот, пожалуйста,  - Мона Карсдейл во всей красе, весело болтает о чем-то со Стенли, словно никуда и не уезжала!
        А ведь ее не было с лишком четыре года! Чтобы так долго не появляться в родных местах, нужны серьезные причины, и Мейвис Гантер непременно разузнает какие.
        Ее муж открыл ворота, ведущие на церковный двор. Должно быть, хочет показать Моне мемориальную доску в память о том юном безбожнике, за которого она так необдуманно вышла замуж.
        Право, странно, что она не приехала из Парижа даже на открытие памятника.
        Миссис Вейл, конечно, изобретала разные причины того, почему дочь не может приехать домой. Звучало убедительно, что и говорить,  - многие верили. Но миссис Гантер не из тех, кто легко верит на слово.
        Достаточно взглянуть на Мону Карсдейл - и сразу поймешь: у нее обязательно должны быть какие-то грязные тайны! Чего еще ждать от женщины, которая в восемнадцать лет оказалась замешана в скандальной истории.
        Миссис Гантер об этом не забыла, нет,  - и сделала все для того, чтобы и никто другой в округе об этом не забыл.
        Только подумайте: шлялась ночью по злачным местам в компании каких-то наркоманов! Наверняка и сама балуется наркотиками.
        Правда, на вид совсем непохожа на наркоманку - но ведь, говорят, настоящего наркомана с виду ни за что не отличишь! А если не наркотики - что ж, значит, есть в ее жизни какие-то другие пороки, поинтереснее.
        Стенли и Мона уже подошли к порогу церкви. Миссис Гантер вывернула шею и приклеилась носом к оконному стеклу.
        Но тут же отпрянула, издав сердитый возглас: мальчишка, помощник булочника, высунулся из боковой двери своей лавки и наверняка заметил, как она торчит у окна.
        Этот мальчишка, Джонни Уикс, никогда ей не нравился: вечно насвистывает за прилавком да и отвечает непочтительно.
        В следующий раз, когда пойдет в булочную, она обязательно поговорит с Холфордом. Скажет, что Джонни недостаточно добросовестен в работе и лучше ему нанять кого-нибудь еще - мало ли мальчишек в округе?
        Миссис Гантер сложила вязанье в потертую сумку, предназначенную специально для продукции Вязального клуба, и пошла прочь из столовой. Надо вытереть пыль в кабинете, а потом подготовиться к уроку в воскресной школе.
        Интересно, долго ли ее муж пробудет в церкви с леди Карсдейл? Что ж, будем надеяться, он сообразит хорошенько расспросить ее о планах на будущее.
        Хотелось бы раньше всех прочих узнать, что она намерена делать и как долго собирается пробыть дома!
        В церкви Мона долго стояла у беломраморной таблички, врезанной в серую стену у входа в склеп Вейлов.
        Табличка в память о Неде была очень простой: на ней сообщалось лишь, что двадцати двух лет от роду баронет Эдвард Карсдейл погиб в результате несчастного случая.
        Мона помнила, как потрясены были обе матери - и ее, и его,  - когда она наотрез отказалась наносить на надгробие обычную надпись: «Покойся в мире».
        Теперь она не понимала, почему так настаивала на своем. Не все ли равно, что написано о мертвом - будь то на могиле или на мемориальной доске?
        Но в то время эти слова казались ей оскорблением Неда, злым издевательством над его отвагой и неуемной жаждой жизни.
        «Что за чушь!  - говорила она.  - Нед хотел жить! Никогда он не желал ни мира, ни покоя! Он любил жизнь - для него жизнь была одним бесконечным приключением! Если там, на том свете, Неду еще что-то нужно - ему не нужен ни мир, ни спокойный сон: он и там хочет жить и рисковать собой».
        Несмотря на протесты старшего поколения, Мона настояла на своем, и теперь на табличке не было никаких религиозных словес - лишь короткая надпись: «Новое приключение».
        Теперь Мона удивлялась тогдашней силе собственных чувств. Прошло семь лет, и образ Неда сильно побледнел в ее памяти. Он напоминал ей смех - легкое, радостное чувство, захватывающее всех вокруг, но быстро проходящее и не оставляющее следа.
        Нед Карсдейл сверкнул в ее жизни как метеор - и так же стремительно исчез. И те десять месяцев беспрерывной, лихорадочной погони за острыми ощущениями померкли и почти стерлись из памяти.
        Мона вдруг сообразила, что Стенли Гантер ждет от нее одобрения.
        - Очень мило,  - мягко сказала она.  - Мне очень нравится.
        - Я так рад!  - ответил он.  - Боялся, что вы будете разочарованы.
        - Нет-нет, я именно этого и хотела,  - ответила Мона.  - Просто, без претензий. Мне кажется, такими и должны быть мемориальные таблички. Как вам кажется?
        - Мне нравится надпись,  - сказал он.  - Вначале она меня удивила. Не сразу я понял, как глубоки и истинны эти слова, но теперь все чаще ловлю себя на том, что жду смерти как приключения, как побега в новую, более глубокую и яркую жизнь.
        Мона не выказала удивления, хотя немало поразилась тому, что человек, призванный проповедовать о Воскресении, ждет смерти как избавления. Однако это отвлекло ее мысли от нее самой и заставило задуматься о Стенли Гантере.
        «Бедняга! Для него смерть - это побег!  - думала она.  - Побег от этой злобной твари - его жены, что, как паучиха, всю деревню опутала сетью своих мелких интриг и сплетен».
        Мона взглянула на его усталое, изборожденное ранними морщинами лицо, на широкие плечи, согнутые словно под невидимым грузом.
        - Мне кажется, совсем убежать от жизни невозможно,  - мягко проговорила она.  - Ведь от себя не убежишь. Но чем больше мы приближаемся к Богу, тем ярче становится все в нас и вокруг нас, верно? Наша телесная жизнь порой течет вяло и уныло - но, покинув тело, она чудесно преображается: не затухает, не превращается в сон и вечный покой, а, наоборот, обретает такую живость, полноту, такие краски и звуки, каких мы здесь и вообразить себе не можем!
        Мона сама не понимала, почему произнесла эти слова; казалось, они пришли к ней откуда-то извне, и, только заговорив, она осознала их значение.
        Стенли Гантер поднял глаза на цветные витражи церковных окон. Солнечный свет, проникая сквозь разноцветное стекло, изливался на ступени алтаря праздничной радугой.
        Быть может, такова же и наша жизнь? Свет, нисходящий свыше, преломляется в наших душах и телах, принимает множество цветов и очертаний - и в конечном счете, как пламя свечи, нетленным возвращается назад, к Творцу?
        - Так вот в чем наша ошибка!  - произнес он тихо, словно про себя.  - Мы не живем полной жизнью - так часто мы забываем о том, что жизнь… быть может, жизнь и есть Бог?
        Мона не отвечала; вдохновение, охватившее ее несколько секунд назад, ее покинуло, она вновь углубилась в свои неотвязные мысли.
        Ей предстояло найти ответ для самой себя - решить собственные проблемы, исцелить свое душевное горе.
        Ответы на все вопросы давно известны, думала она; но знать - одно дело, применять к себе - совсем другое.
        Отойдя от викария, который все еще рассеянно смотрел в окно, она опустилась на дубовую скамью с высокой спинкой - старинную, с самой постройки церкви, скамью Вейлов - и задумалась.
        Уже очень давно она не обращалась с молитвами к Богу. Все эти годы стыд удерживал ее и мешал молиться.
        Она знала, что грешит, однако была полна решимости не сворачивать с избранного пути; любовь была ей и извинением, и оправданием.
        Но где-то в глубине души Мона никогда не забывала об укорах религии, в которой была воспитана.
        «И что же,  - думала она,  - выходит, теперь я созрела, чтобы вернуться к Богу и просить прощения?»
        Библия рисует Бога суровым и неумолимым; но на самом деле, думала Мона, у Него должно быть и добродушие, и чувство юмора. Как бы иначе Он терпел эти невыносимые создания - людей?
        Взять хотя бы ее: пока был жив Лайонел - грешила вовсю, забыв и Бога, и Его учение, а теперь, когда искушение у нее отнято, надумала раскаяться и стать праведницей. Смех, да и только! Бедный Бог!
        Мона преклонила колени, сложила руки и закрыла глаза - но вместо обычной молитвы обратилась к Богу с одной-единственной просьбой:
        - Едва ли ты захочешь сжалиться надо мной, Господи,  - и все же прошу: дай мне забыть Лайонела! Позволь не тосковать по нему так, как сейчас!
        Даже такая малая просьба казалась ей чрезмерной, почти наглой,  - ведь она просила милости у Бога, которым столько лет пренебрегала. Но быть может, думала она, он поймет ее и зачтет ей в заслугу - пусть и крохотную - то, что она признает свои грехи, хоть и не готова в них раскаяться.
        Она встала и пошла прочь из церкви, викарий двинулся за ней. Когда они вышли во двор, под яркое солнце, он повторил:
        - Как я рад, что вы вернулись!
        От этих слов у Моны стало теплее на душе: она чувствовала, что он говорит искренне, а значит, у нее есть в деревне по крайней мере один друг.
        - Куда вы сейчас?  - спросил он.
        - Домой. Кстати, совсем забыла вам сказать: Майкл уехал в Бедфорд, так что в Коббл-Парке вы его не застанете.
        - Тогда загляну к нему ближе к вечеру,  - ответил Гантер.  - И не забудьте, вы обещали прийти на нашу вечеринку.
        - Не забуду. До свиданья, передайте привет вашей жене.
        - Обязательно,  - пообещал он.
        Моне показалось, что по лицу его скользнула тень.
        «Бедняга!  - подумала она.  - Как жестоко он расплачивается за свою чистоту и респектабельность! Жить с Мейвис Гантер - этого и врагу не пожелаешь!»
        Мона повернула к Аббатству; но, хоть и шла быстрым шагом, на десять минут опоздала к обеду.
        - Ничего-ничего, все равно обед у нас сегодня холодный,  - отвечала на ее извинения мать.  - Настоящее угощение будет вечером! С самого утра няня не покладая рук трудится на кухне. Я позвала ей в помощь Эллен - она всегда помогает нам, когда бывают гости,  - но Эллен не слишком хорошо готовит, а няня в этом деле настоящая мастерица!
        - Как же ты любишь принимать гостей!  - ответила Мона.  - Право, милая мама, я бы чувствовала себя виноватой, если бы не знала, что тебе самой это в радость!
        - Это верно,  - ответила миссис Вейл.  - Хотелось бы мне приглашать гостей почаще! В первые годы нашего брака с твоим отцом у нас что ни день собирались веселые компании. Мы даже жаловались, что дом у нас маловат - все, кого хотим пригласить, не помещаются в гостиной! А теперь я бы обрадовалась, будь он вполовину меньше.
        - Ну нет, вовсе ты бы этому не обрадовалась,  - возразила Мона.  - Подумай сама, как приятно собирать гостей в большой столовой, где предки улыбаются нам со стен! Кстати, кого сегодня ждем?
        - Ну, во-первых, Майкла.
        - Да-да, разумеется! Кстати, я его сейчас встретила. И сказала ему: ты до сих пор надеешься, что мы с ним поженимся.
        - Девочка моя, надеюсь, ты шутишь?  - воскликнула миссис Вейл.
        - Вот еще! Так и сказала. Он, по-моему, был в шоке. Ничего подобного ему и в голову не приходило.
        - Милая моя, ты иногда ведешь себя как проказливый ребенок!  - посетовала мать.  - Хоть раз в жизни будь разумной! Да, я хочу, чтобы Майкл тебе нравился. Ты ему уже нравишься, в этом я не сомневаюсь, но если ты будешь его отпугивать…
        - Отпугивать? Майкла?  - воскликнула Мона.  - Что-то сегодня он совершенно меня не испугался! Право, мамочка, Майкла нет нужды защищать от меня - он способен сам о себе позаботиться. Самоуверенности в нем столько, сколько во мне никогда не бывало. Ну и хватит о нем. А кто еще придет?
        - Доктор и миссис Хаулетт.
        - Отлично. Самые симпатичные люди в нашей деревне!
        - И генерал Физерстоун,  - закончила миссис Вейл.
        - О, твой кавалер! Что это, мамочка? Ты краснеешь? Помнится, ты просила меня надеть лучшее платье. А сама-то, надеюсь, тоже нарядишься как следует?
        - Что за глупости!  - пробормотала миссис Вейл; однако видно было, что подтрунивание дочери ей приятно.
        Оно и понятно - ведь генерал Физерстоун был к ней неравнодушен с первых лет ее вдовства.
        Сейчас ему было уже за семьдесят, но он сохранил мужскую красоту, статность и очаровательную старомодную галантность, словно бы источающую нежный аромат лаванды. Сколь далеко зашли их отношения, неизвестно - миссис Вейл ни с кем не делилась сердечными тайнами,  - однако несомненно, что и она всегда бывала рада его видеть.
        - Ну что ж, посмотрим на светскую жизнь Литтл-Коббла,  - говорила себе Мона вечером, переодеваясь к ужину.  - Но какова мамочка - устраивает прием на другой же день после моего возвращения!
        - Твоя мать думала об этом с того дня, как услышала, что ты возвращаешься домой,  - откликнулась няня, помогавшая ей одеться.  - Так что, деточка, ты уж постарайся ее не огорчать: оденься как следует и не говори ничего такого, что ее расстраивает. Главное, не вздумай себя ругать! Что за привычка! Я твоей матери частенько говорю: ваша дочь сама себе злейший враг! Родись она немой, никто бы не сказал о ней ни одного дурного слова!
        - Няня, милая, поучений у тебя на языке словно изюмин в пудинге,  - ответила Мона.  - Теперь помоги мне застегнуть платье сзади и беги скорее к своему цыпленку, пока он не подгорел!
        - Уж у меня не подгорит!  - гордо ответила няня.  - В чем, в чем, а в готовке я знаю толк!
        Однако, застегнув Моне платье, она поспешила вниз.
        «Чересчур нарядно,  - думала Мона, глядя на себя в зеркало.  - Куда больше подошло бы то старое, бархатное, с кружевным воротничком… Ну и ладно! Зато Майклу будет о чем подумать. Все-таки любопытно, что он на самом деле думает обо мне?»
        Отражение в зеркале заверяло Мону, что она прекрасно выглядит.
        Солнечно-желтое шифоновое платье бросало на ее густые волосы какой-то волшебный отблеск; яркое, смелого покроя, в то же время оно отличалось элегантностью, доступной лишь голливудским модельерам.
        В уши Мона вдела изумрудные серьги, еще один резной изумруд блестел на среднем пальце левой руки.
        Изумруды купил ей Лайонел в Каире. За них он заплатил сказочную цену, а когда она упрекнула его за расточительность, лишь рассмеялся и поцеловал ее ладонь.
        - Я просто хотел увидеть на тебе это кольцо,  - объяснил он.  - Никак не могу решить, что прекраснее - твоя рука или драгоценности, которыми я стараюсь ее украсить.
        Лайонел любил дарить ей подарки. В этом он был удивительно разборчив - не признавал ничего, кроме самого лучшего. И драгоценности, и одежда для его возлюбленной должны были быть эксклюзивными и высшего качества.
        Траты его не волновали: он одевал и украшал Мону с увлечением коллекционера. Иногда она спрашивала себя, не превращается ли в какую-то куклу, которую Лайонел с наслаждением украшает изысканными дарами разных стран: русскими соболями, канадскими черно-бурыми лисами, китайскими нефритами и цейлонскими рубинами.
        Подарки ей он выбирал по многу часов, с увлечением коллекционера, так что порой Моне казалось, что он стремится доставить радость не столько ей, сколько самому себе. Он стремился к совершенству - и все же Мона знала: совершенство он ищет лишь в том, что непосредственно с ним связано.
        Рядом с ним она должна быть прелестна, должна носить изумительные наряды, потрясающие драгоценности, уникальные меха.
        Но, когда его нет рядом, пусть обитает в безвкусных и потертых гостиничных номерах, пусть путешествует в одиночку, возбуждая любопытство и толки, пусть общается со сбродом, населяющим второсортные гостиницы и обедающим во второсортных ресторанах.
        В высшее общество, к достойным и интересным людям в любом городе дорога ей была закрыта - из страха, что ее путь пересечется с путем Лайонела и нанесет ущерб его карьере.
        Да, Лайонел требовал совершенства - но лишь там, где это касалось его самого…
        «Хватит о нем думать!» - приказала она себе и улыбнулась своему отражению.
        - Мона Карсдейл готова к вступлению в новую жизнь!  - насмешливо проговорила она.  - В дивный новый мир крестьян, коров и кабачков!
        И, покинув свою маленькую спальню, легким шагом сбежала по широкой дубовой лестнице вниз.
        Майкл, только что вошедший, стоял в холле, прямо под ней. Она окликнула его сверху; он поднял голову и смотрел, как она бежит к нему, золотая и сияющая, словно жаркое летнее солнце.
        - Ну как?  - спросила она, остановившись на нижней ступеньке.  - Нравится? Или ты предпочел бы увидеть скромницу в сером?
        - Ну, на это ты никогда не пойдешь!  - парировал он.  - Однако, прежде чем начнем ругаться, позволь повторить то, что я сегодня уже говорил: выглядишь ты намного лучше, чем раньше.
        - Начнем ругаться?  - повторила Мона, вздернув бровь.  - С чего это вдруг?
        - Заметил воинственный огонек в твоих глазах - и решил сразу предупредить такое развитие событий.
        - И ошибся. Няня сделала мне внушение, так что сегодня я намерена вести себя прилично. Буду сидеть с тобой рядышком, вздыхать и лепетать: «Да, Майкл!», «Совершенно верно, Майкл!», «Как ты прав, Майкл!», «Майкл, ты такой умный!» Ну, как тебе понравится такая Мона?
        - Очень понравится. Только не забудь сдержать свое обещание.
        - Непременно. Вот увидишь, как у меня это получится!
        Вместе с Майклом она вошла в гостиную. Доктор, его жена и генерал Физерстоун уже стояли у камина, а миссис Вейл разносила бокалы с хересом.
        Мона сегодня в ударе, думал Майкл, глядя, как она, впорхнув в комнату, радостно приветствует Хаулеттов, подставляет седому генералу щечку для поцелуя и интересуется, хранил ли он ей верность, пока она странствовала в чужих краях.
        За ужином Мона вела беседу и развлекала гостей. Ни на секунду она не терялась, не лезла за словом в карман; о чем бы ни заходила речь, говорила живо и остроумно, улыбаясь каждому и каждого вовлекая в беседу.
        Миссис Вейл на другом конце стола смотрела на дочь с такой радостью и гордостью, что Майклу даже жаль ее стало, так явно было ее беспокойство о том, чтобы вечер прошел гладко и Мона всем понравилась.
        Изумительно вкусный, хоть и довольно скудный ужин был окончен, и миссис Вейл повела дам в гостиную.
        - Не слишком увлекайтесь картами,  - предупредила она мужчин,  - а вы, Майкл, следите, чтобы генерал, увлекшись своими рассказами, не забывал пасовать.
        Выйдя из столовой, Мона взяла под руку Дороти Хаулетт.
        - Как поживаешь?  - спросила она.
        До свадьбы Моны Дороти Хаулетт была, пожалуй, единственным близким ей человеком в деревне.
        В молодости жена доктора была хорошенькой, хоть и довольно заурядной внешности, но со временем сделалась совсем бесцветной. Однако лицо у нее было простое, доброе, открытое, как у ребенка,  - и весь Литтл-Коббл знал, что женщины добрее и приветливее Дот Хаулетт в округе не найти. Все говорили, что у нее золотое сердце.
        Доброта и безотказность Дороти вошли в поговорку - и в результате ей часто приходилось выполнять не только свои, но и чужие обязанности. Она кормила и обстирывала мужа, занятого своими больными, растила четверых детей, а с начала войны на попечении у нее оказались еще и трое эвакуированных.
        Словно этого было мало, она взвалила на себя Общество помощи фронту, а кроме того, вызвалась руководить размещением эвакуированных в Литтл-Коббле и соседней деревушке - задача, требующая недюжинных дипломатических способностей и такта в сочетании со стальной волей.
        Но Дороти Хаулетт не жаловалась. Работала она без выходных и праздников, ни минуты не оставляла на себя - и однако всегда выглядела счастливой, а мужа своего, судя по всему, обожала.
        «Так вот что такое счастливый брак?» - спрашивала себя Мона.
        Она смотрела на вечернее платье Дороти - пятилетней давности и уже расползающееся по швам, на седину в ее каштановых волосах, явно нуждающихся в стрижке и укладке.
        После ужина и стакана портвейна (она пыталась отказаться, но уступила настояниям миссис Вейл) Дороти слегка раскраснелась. Говорила она много, с лихорадочной быстротой, стараясь не отставать от Моны.
        - Как же я рада, что ты вернулась!  - воскликнула она.
        - Все здесь так добры ко мне,  - ответила Мона.  - Удивительно, сколько людей говорят, что рады моему возвращению! Я как-то не ожидала такого.
        - Почему же?  - спросила Дороти.  - Все мы скучали по тебе - я-то уж точно!
        - А почему?  - с любопытством спросила Мона.
        Дороти взглянула на нее с удивлением.
        - Неужели не понимаешь?  - ответила она.  - Все мы хотим проснуться. Хотим услышать, что за пределами Литтл-Коббла есть другой, большой мир. Ты словно отблеск какой-то иной жизни, даже, может быть, другой цивилизации, ты как… как бы это сказать? Вот: ты как героиня голливудского фильма!
        Мона рассмеялась:
        - Спасибо, милая Дот! Никогда еще не слышала таких похвал в свой адрес. Если бы только они соответствовали истине! Но, увы, я вернулась усталой и разочарованной, чтобы сложить здесь свои бренные кости.
        В голосе ее прозвучало какое-то сильное чувство; но, прежде чем Дороти успела задать вопрос или хотя бы задуматься об этом, к ним присоединилась миссис Вейл.
        - Ну, что скажете о моей дочери?  - гордо поинтересовалась она.  - Похорошела, как вам кажется?
        - Мама напрашивается на комплимент - причем себе, а не мне,  - объявила Мона.  - Бедная мамочка до сих пор считает, что ее гадкий утенок превратился в лебедя!
        - Никогда ты не была гадким утенком!  - возразила миссис Вейл.  - Хоть ты и моя дочь, но скажу как на духу: никогда я не видела более очаровательного ребенка!
        - Мамочка, милая!  - воскликнула Мона.  - Неужели ты не знаешь, что для любой матери ее ребенок - самый красивый на всем белом свете? В Сан-Франциско я разговаривала с негритянками - они показывали мне своих малышей, приглашали ими полюбоваться и, уверяю тебя, свято верили, что розовенькие голубоглазые ангелочки ни в какое сравнение не идут с их шоколадными негритятами!
        - Что верно, то верно,  - согласилась миссис Вейл.  - Я всегда говорила: ничто не дает женщине такой радости, такой гордости, как дети. Вы согласны, Дороти?
        - Конечно,  - ответила Дороти Хаулетт.
        - И ты, милая, однажды это поймешь,  - задумчиво заключила миссис Вейл.
        В этот миг дверь отворилась, и вошли мужчины. Мона вскочила на ноги.
        - Вы как раз вовремя!  - воскликнула она.  - Спасите меня! Мало того что с самого моего приезда мамочка ищет мне мужа - теперь она требует, чтобы я родила ребенка! Только никак не могу понять, что же я должна сделать сначала, а что потом.
        - Милая, как ты все переворачиваешь с ног на голову!  - упрекнула ее мать.  - Совсем не это я говорила. Не слушайте ее, генерал, она у меня иногда такая неугомонная!
        - И прехорошенькая!  - заметил генерал.  - Не знаю, что за эликсир красоты вы открыли в Америке, но, если привозить его сюда в бутылках и продавать местным дамам, мы определенно сделаем на этом состояние!
        - Отличная мысль!  - рассмеялась Мона.  - Вы станете председателем компании, я - управляющей…
        - А я что буду делать?  - поинтересовался Майкл.
        Мона смерила его дерзким взглядом.
        - Станешь спонсором, конечно,  - ответила она.  - На что ты еще годишься?
        И по гневному блеску в глазах Майкла с удовольствием отметила, что стрела ее попала в цель.
        Ей нравилось его дразнить, а деньги, как она знала, были для него больной темой. Майкл терпеть не мог разговоров о своем богатстве; ему неприятно было думать, что окружающие, особенно друзья, быть может, тянутся к нему только из-за его щедрости.
        Тем временем миссис Вейл раздвинула столик для бриджа.
        - Дети, хватит болтать ерунду!  - приказала она.  - Мы, старички, собираемся сыграть партию в бридж. Мона, нечего вам с Майклом тут пререкаться и отвлекать нас от игры. Почему бы вам не сходить в Длинную галерею и не пожарить себе каштанов? Диксон принес сегодня целую корзину.
        - Отличная мысль, мамочка,  - смиренно ответила Мона.
        Однако, выйдя из комнаты вместе с Майклом, она расхохоталась.
        - Мамочка просто прелесть, правда?  - спросила она.  - Ты когда-нибудь еще слышал настолько прозрачный намек? По-моему, именно это называется «пусть молодые люди получше узнают друг друга». Что ж, Майкл, следующий ход за тобой.
        - И что, по-твоему, я должен делать?  - мрачно поинтересовался он.
        - Я тебе все объясню,  - ответила Мона.
        Они вышли в Длинную галерею: здесь уже ярко горел огонь и стояла приготовленная корзина каштанов.
        - Жду инструкций.
        - Ты садись в кресло,  - приказала Мона,  - а я грациозно опущусь на ковер у твоих ног. Для создания легкой непринужденной атмосферы. Дальше я буду жарить каштаны, а ты задавай мне разные вопросы. Например: «Что ты думаешь о жизни?» И таким путем рано или поздно дойдем до секса.
        С этими словами Мона действительно опустилась на ковер. В своей пышной юбке она была похожа на озеро золотистого света.
        Но Майкл молчал. Подождав немного, Мона бросила на него взгляд из-под ресниц.
        - Не хочешь ли начать?  - поинтересовалась она.
        - Начинай лучше ты,  - ответил Майкл.  - Говорят, исповедь облегчает душу.
        - Исповедь?!  - воскликнула Мона.  - Если я и решу кому-то исповедаться, то уж точно не тебе, Майкл Меррил! Уж слишком ты несгибаем и непримирим, совершенно не способен понять и простить чужую слабость. Сам-то ты со слабостью незнаком - всегда идешь напролом прямо к цели!
        - Это не значит, что я не смогу тебя понять. Попробуй.
        - Исповедаться тебе? Да никогда в жизни! Нет, я не стану просить у тебя поддержки - однажды я уже узнала, каково терпеть твое неодобрение!
        - Я ведь сказал: мне очень жаль, и я прошу у тебя прощения.
        - Что толку в этих словах? Важны дела. Если бы ты был тогда добр со мной, как я того хотела, если бы поддержал и защитил меня, как старший брат, быть может, все сложилось бы иначе…
        - Что «все»?  - резко спросил Майкл.
        - Да не все ли равно?  - нетерпеливо ответила Мона.  - Нет, наверное, все это было неизбежно - и твое осуждение тоже.  - Она отвернулась к огню.  - Каштан готов. Хочешь?
        - Нет, спасибо, я не голоден.
        - Обиделся?  - поддразнила его Мона.  - Бедненький Майкл! Что, так хотел услышать историю моей жизни? Не переживай, когда-нибудь я напишу воспоминания. Ты их прочтешь и на полях каждой страницы оставишь свои язвительные комментарии.
        - Думаешь, это на меня похоже?
        - Право, не знаю. Я пришла к выводу, что очень плохо понимаю людей. Все, с кем мне приходилось сталкиваться, делают то, чего от них никак не ожидаешь. Быть может, я, как и ты, плохой судья людских характеров.
        - А кто говорит, что я плохой судья?
        - Я говорю. Точнее, во мне говорит досада. Мне всегда, еще девочкой, хотелось, чтобы ты мной восхищался, считал меня очаровательной, умной, самой-самой лучшей. А ты смотрел на меня с таким презрением - типа «да это всего лишь девчонка»!
        - Тебя послушать, так я просто негодяй какой-то.
        - Меня послушать,  - парировала Мона,  - так ты всем хорош, вот только любишь нос задирать!
        - Откуда ты знаешь? Тебя ведь долго не было. Что, если я изменился?
        - Может быть…  - задумчиво откликнулась она.  - Об этом я не думала. А ты изменился, Майкл? И в чем же? Влюбляешься без памяти и заводишь бурные романы?
        - Может быть.
        - Как интересно! И никто мне не рассказал! А с кем?
        - Мне казалось, ты не любишь исповедей.
        - Touche![7 - Здесь: твоя взяла (фр.).] - признала Мона.  - Однако, кажется, ты пытаешься соблазнить меня сделкой: мои признания в обмен на твои. Но откуда мне знать, стоят ли того твои признания?.. Хм… мысль, конечно, соблазнительная. В тебе есть какая-то обаятельная загадочность, Майкл. Темноволосый незнакомец, суровый и молчаливый, этакий английский Гэри Купер. Знаешь что - а ведь, пожалуй, ты темная лошадка, Майкл Меррил. Как я раньше этого не замечала?
        - Теперь заметила - и что же будешь делать дальше?  - поинтересовался Майкл.
        - Даже и придумать не могу,  - насмешливо протянула Мона.  - Но как интересно: по соседству со мной живет молчаливый, загадочный и, скажем без утайки, привлекательный мужчина, о котором я на самом деле ровно ничего не знаю. Может быть, попробовать с ним пофлиртовать?
        - Твоя мать будет в восторге.
        Мона расхохоталась.
        - Майкл, ты действительно изменился! С тобой стало весело. Ладно, пойдем-ка вниз и посмотрим, что делают остальные. Должно быть, они сыграют только один роббер: генерал никогда не задерживается допоздна.
        С этими словами она поднялась на ноги и начала поправлять платье. Майкл тоже встал, не сводя с нее глаз.
        - Спасибо за интересную беседу, майор Меррил!  - игриво бросила Мона.
        А в следующий миг ахнула: Майкл шагнул к ней и сжал ее в объятиях.
        - Майкл!..  - воскликнула она, но слова застыли у нее на устах, когда он накрыл ее губы своими.
        Майкл целовал ее страстно, почти жестоко, прижимая к себе так, что она едва дышала. А через несколько мгновений так же резко отпустил.
        Она стояла пораженная тем, что он сделал, прижав одну руку к груди, а другую к щеке.
        - Майкл!  - снова вскричала она.
        - Разве не на это ты напрашивалась?  - спросил он голосом жестким и непримиримым, как пощечина.  - Кажется, ты хотела пофлиртовать со мной!
        Мгновение она смотрела на него словно на сумасшедшего, а затем и щеки ее, и шея, и грудь в вырезе платья залились краской.
        Судорожно вздохнув, она развернулась и почти бегом бросилась прочь из галереи.
        Глава седьмая

        В холл они вышли, не говоря ни слова. Мона шла впереди, гордо подняв голову; щеки ее пылали. Дойдя до подножия дубовой лестницы, она вдруг услышала, как во входную дверь постучали.
        «Няня, должно быть, уже легла»,  - подумала она и, подойдя к двери, отодвинула тяжелый засов.
        На пороге стоял молодой человек в форме ВВС.
        - Доктор Хаулетт здесь?  - спросил он.
        - Да,  - ответила Мона.  - Вы хотите с ним поговорить?
        - Он мне срочно нужен!  - ответил незнакомец.  - Мой сын ранен!
        - Сейчас позову доктора,  - ответила Мона.  - Заходите.
        - Вы, кажется, командир нашей летной эскадрильи?  - услышала она голос Майкла у себя за спиной.
        Через несколько секунд в холл выбежал доктор Хаулетт.
        - Что случилось, Арчер?  - спросил он.  - Кто-то из ваших ребятишек заболел?
        - Джерри порезался,  - отвечал молодой летчик.  - Он проснулся и попросил молока. Жена дала ему молока в стакане. Отвернулась всего на секунду, но он как-то умудрился разбить стакан и сильно порезался осколками. Нам не удается остановить кровь.
        - Иду немедленно,  - ответил доктор.  - Слава богу, мой саквояж со мной в машине! В такое время, как сейчас, я никуда без него не выхожу.
        И начал надевать пальто.
        Повинуясь какому-то порыву, Мона открыла дверцу гардероба и достала оттуда старое твидовое пальто - одно из тех, что хранила там мать.
        - Я с вами,  - коротко сказала она в ответ на вопросительный взгляд доктора.
        - Объясните Дороти, что случилось, хорошо?  - попросил доктор Майкла.
        Тот кивнул.
        - Все объясню, а потом догоню вас,  - ответил он.  - Кто знает, быть может, и я вам пригожусь.
        До сторожки они добежали за несколько минут.
        «Должно быть, это муж той «писательницы», о которой говорила няня,  - думала Мона на ходу.  - Для командира эскадрильи он еще очень молод, а для отца нескольких детей тем более!»
        Интересно, думала она, как все это семейство умещается в сторожке?
        С детских своих лет, когда в сторожке еще жили садовник с женой, она запомнила темную тесную гостиную, загроможденную ветхой старинной мебелью, вечно с плотными шторами на окнах. В такой мрачной комнате, по ее мнению, должны были обитать ведьмы или гоблины.
        Они поднялись на крыльцо. Не тратя времени на церемонии, доктор Хаулетт первым вошел в дом. Мона вбежала за ним.
        Комната оказалась гораздо больше, чем ей помнилось. Сразу бросились в глаза стены, оклеенные нежно-золотистыми обоями, солнечно-оранжевые занавески, скромная, но аккуратная дубовая мебель.
        Но в следующий миг все ее внимание обратилось на молодую женщину, сидящую у огня с плачущим ребенком на руках.
        Женщина была прехорошенькой - личико сердечком, темные волосы с модной стрижкой «паж», миндалевидные глаза. Но сейчас лицо ее было искажено страхом.
        Ребенок, на вид лет трех, вопил во весь голос. Кровь была повсюду: у него на ногах, на платье матери, на полу…
        - Я пыталась наложить ему жгут,  - срывающимся от волнения голосом сообщила миссис Арчер.
        - Вы все сделали правильно,  - ободрил ее доктор.  - Не беспокойтесь, через несколько минут мы все исправим.
        На левой руке мальчугана зияла огромная уродливая рана, казалось перерезавшая ручку почти пополам.
        - Горячей воды,  - коротко приказал доктор,  - и тазик, если есть.
        Летчик беспомощно застыл, в ужасе глядя на окровавленного сына. Мона и Майкл поспешили в тесную кухоньку.
        Майкл нашел большую миску, а Мона включила электрический чайник. Вернувшись в гостиную с горячей водой, она услышала слабый голос миссис Арчер:
        - Простите, но я… я, кажется, сейчас упаду в обморок!
        Мона сама толком не поняла, как ребенок оказался у нее на руках. Дальше - тошнотворно-сладкий запах хлороформа… и вот маленькая, теплая и неожиданно твердая детская головка расслабленно прильнула к ее груди.
        Врач начал зашивать рану. Мать ребенка, пепельно-бледная, лежала в кресле, а муж суетился вокруг нее со стаканом бренди.
        - Мона, поверните его немного,  - попросил доктор Хаулетт.  - Так, хорошо. Теперь держите крепче. Отлично.
        Он уже заканчивал операцию.
        На крохотную ручку, изуродованную раной, Мона смотреть не могла; поэтому не отрывала глаз от кудрявой белокурой головки, от нежного детского личика, такого бледного на фоне ее блистательного наряда.
        Лишь один раз она подняла глаза - и встретилась с пристальным взглядом Майкла. Мона поспешно отвела взгляд, с некоторым усилием напомнив себе, что на Майкла она сердита.
        Здесь, рядом с ребенком, уютно устроившимся у нее на руках, ее обида почему-то казалась совсем неважной.
        «Я ведь люблю детей,  - подумалось ей вдруг.  - Когда-то мечтала, что у нас с Лайонелом ребятишек будет полный дом. Интересно, какие бы у меня получились дети? Должно быть, хорошенькие - и страшные шалуны, и непоседы!»
        На миг она позволила себе помечтать о том, что держит на руках собственного ребенка… но от этих грез оторвал ее голос доктора Хаулетта:
        - Отлично, Мона, большое вам спасибо. Теперь отнесите его в колыбель.
        - Это наверху?  - спросила она у летчика.
        - Я вам покажу,  - ответил он.  - Нет-нет, Линн, сиди,  - обратился он к жене,  - тебе не стоит вставать.
        Следом за молодым отцом Мона поднялась по узкой скрипучей лестнице. Он открыл дверь в спальню. Здесь было темно и слышалось ровное сонное дыхание.
        Летчик зажег свет; Мона увидела две детские кроватки и колыбель, стоящие в ряд. Она осторожно положила малыша в пустую колыбельку и накрыла одеялом.
        - Слава богу, остальные так и не проснулись,  - полушепотом проговорил летчик.
        Мона взглянула на другие кровати. На одной спала девочка лет пяти, на другой мальчик, должно быть, годом постарше. Они крепко спали, и лица их, полные мира и покоя, напоминали ангелов.
        В спальню поднялся доктор.
        - Теперь с ним все будет хорошо,  - сказал он.  - Еще некоторое время он поспит. Я оставлю вашей жене снотворное; когда он проснется, пусть даст ему, чтобы заснул снова. Думаю, всем вам нужно хорошенько отдохнуть.
        - Да уж, перепугались мы не на шутку!  - с улыбкой облегчения ответил летчик.  - Доктор, как насчет стаканчика виски?
        - Именно это лекарство я и собирался вам прописать,  - ответил доктор Хаулетт.  - И с удовольствием к вам присоединюсь.
        Все они снова спустились вниз. Миссис Арчер уже встала и теперь сидела на ковре перед камином.
        - Мне ужасно стыдно за свое малодушие,  - проговорила она.  - Доктор Хаулетт, простите ли вы меня?
        - Не за что извиняться, дорогая моя,  - ответил он.  - Вы очень хорошо держались. По крайней мере, нас дождались.
        Взглянув на Мону, миссис Арчер воскликнула:
        - Боже мой! Ваше платье - какой ужас! Извините нас!
        Взглянув на себя, Мона обнаружила на тонком шифоне длинный потек крови.
        - Ничего страшного,  - ответила она.  - Вряд ли в Литтл-Коббле мне представится случай снова его надеть.
        - И все же мне ужасно жаль!  - настаивала миссис Арчер.  - Билл, что же нам делать?
        Билл Арчер был смущен и расстроен не меньше жены.
        - Право, не знаю,  - ответил он.  - Разве что начнем платить миссис Вейл двойную цену за жилье?
        - Ах да, конечно, вы же дочь миссис Вейл!  - воскликнула миссис Арчер.  - Я сразу и не поняла. Мы слышали, что вы возвращаетесь домой. На самом деле все здесь только об этом и говорят.
        - Приятно слышать,  - ответила Мона.
        - Я тоже так вас ждала!  - продолжала миссис Арчер.  - И вот, пожалуйста, с первого же знакомства мы с Джерри все испортили!
        - Джерри ничего не способен испортить,  - с улыбкой ответила Мона.  - Никогда не видела такого очаровательного мальчугана - даже когда кричит во весь голос, в нем чувствуется какое-то особое обаяние. Если он вам надоест, дайте мне знать - я его усыновлю.
        - Боюсь, на это вам надеяться не стоит,  - с улыбкой ответила миссис Арчер.  - Мы с Биллом его обожаем, хотя порой, признаюсь, мне приходит на ум, что детей у нас многовато. Особенно когда я пытаюсь писать.
        - Неужели вы здесь пишете?  - удивилась Мона.  - Но как? В такой тесноте, и дети, наверное, шумят?
        - Да, мне приходится нелегко,  - призналась миссис Арчер.  - Если на улице хорошая погода, то просто выставляю всех в сад и прошу погулять подольше.
        - На самом деле вы затронули больную тему,  - вставил Билл.  - Линн пишет новую книгу, и работа у нее не ладится. Если к ней не придет вдохновение, мы не сможем больше платить за жилье и переселимся в сад навсегда.
        - Непременно попробую вас вдохновить,  - шутливо предложила Мона.  - Только не сегодня: вы, должно быть, не можете дождаться, когда же мы уйдем. Зайду завтра и познакомлюсь по всем правилам.
        Она поднялась и протянула руку. Доктор Хаулетт взглянул на часы.
        - Пожалуй, посижу еще четверть часика. Если Дороти уже наскучила вашей матери, скажите ей, пусть идет к машине и подождет меня.
        - Что вы такое говорите, как Дороти может наскучить!  - возразила Мона.  - И потом, время еще совсем раннее.
        - Если она готова идти,  - предложил Майкл,  - я довезу ее сюда на машине. А если нет, подождем вас.
        - Хорошо,  - согласился доктор Хаулетт.
        Мона и Майкл попрощались с Арчерами и вышли. Мона села рядом с Майклом; он завел автомобиль и медленно покатил к дому. Некоторое время оба молчали; Майкл заговорил первым.
        - Я хотел бы принести извинения,  - начал он.
        Ей показалось, что в голосе его прячется усмешка.
        - За что?  - поинтересовалась она.
        Вдруг ее охватила страшная усталость - и печаль.
        Зрелище семейной жизни Арчеров, мирной и уютной, с тремя детьми в тесной спаленке, вызвало в ней новую скорбь - скорбь о собственных утраченных надеждах, о мечтах, которым не суждено было сбыться.
        - За то, что вышел из себя,  - объяснил Майкл.
        С некоторым усилием Мона вспомнила, о чем они только что говорили.
        - Любопытный у тебя способ выходить из себя,  - заметила она.
        - Мне нет оправданий - разве только то, что это ты меня довела. Я считал, что еще много лет назад научился оставаться глухим к твоим колкостям, но, как видно, ошибся. И все же я не имел права делать то, что сделал, хоть ты это и заслужила,  - прибавил он с усмешкой.
        Мона неожиданно рассмеялась.
        - Ты меня поражаешь!  - призналась она.  - Я совершенно сбита с толку. Все, что я о тебе думала, оказалось ошибкой. Конечно, я на тебя сержусь… гм… ну, по крайней мере, мне надо бы на тебя сердиться,  - и в то же время ты прав: я это заслужила.
        - Почему бы нам с тобой просто не стать друзьями?  - спросил Майкл.
        - Я бы с удовольствием,  - ответила Мона.  - На самом деле я очень этого хочу. Но знаешь, Майкл, во мне словно какой-то бесенок сидит. Не знаю, как объяснить… я так несчастна, я в отчаянии - и тут появляешься ты, такой спокойный, сильный, невозмутимый… Я восхищаюсь твоей силой и спокойствием - и страшно завидую. Потому и пытаюсь вывести тебя из равновесия.
        Прежде чем ответить, Майкл остановил машину и заглушил мотор. Однако открывать дверь не стал - вместо этого повернулся к Моне, вгляделся в ее лицо, освещенное тусклым светом приборной доски.
        - Что с тобой такое случилось?  - спросил он.
        - Лучше спроси, чего со мной не случалось,  - проглотив комок в горле, сдавленным голосом ответила она.  - Майкл, я не могу об этом говорить - ни с тобой, ни с кем другим. Просто поверь: мой мир рухнул. Рухнула жизнь, рухнула вера… и, кажется, мужество тоже меня оставило.
        - Ну нет! Ты никогда не лишишься мужества,  - успокаивающе проговорил Майкл. Он наклонился к ней и взял обе ее руки в свои.  - Послушай,  - сказал он.  - Когда кажется, что жизнь кончена, на самом деле это всего лишь конец главы. Завтра начнется новая глава.
        - А если я не хочу?
        - Все равно начнется.
        Мона всхлипнула.
        - Ох, Майкл, как бы я хотела умереть!
        - Это было бы слишком просто.
        - Просто?  - повторила она, удивленная этим словом.
        - Да,  - ответил Майкл.  - Все мы приходим в этот мир ради какой-то цели. Если при первой же неудаче, при первом же серьезном препятствии на пути к цели мы будем опускать руки и с плачем убегать с поля боя, не будет ли это малодушием, даже предательством самих себя?
        - Иногда испытания превышают наши силы.
        - Никогда!  - твердо ответил Майкл.  - Поверь, все, что встречается на нашем пути, мы в силах вынести и преодолеть.
        Моне вдруг представилось, как он ползет к пулемету, волоча за собой искалеченную ногу,  - терзаемый болью, но полный неотступной решимости, движется к своей цели.
        Инстинктивно, не думая об этом, она сжала его пальцы - а миг спустя со вздохом разжала руку.
        - Что-то я расклеилась,  - сказала она, стараясь, чтобы эти слова прозвучали легко и шутливо.
        Майкл ничего не сказал, не изменился в лице, однако она почувствовала: он разочарован тем, что разговор внезапно оборвался.
        - Когда-нибудь, Мона,  - проговорил он,  - ты узнаешь много нового о самой себе.
        - Быть может, я и о тебе узнаю что-то новое, Майкл?
        - Меня узнать несложно. Конечно, если тебе это интересно.
        - Откровенно говоря, сейчас мне не интересно ничего. И такое чувство, что уже никогда ничто меня не заинтересует.
        - Поживем - увидим,  - ответил Майкл.  - Не спеши выносить приговоры ни себе, ни другим. Я теперь занимаюсь сельским хозяйством, а оно учит терпению. Быть может, и ты здесь этому научишься, Мона,  - не полагаться на то, что вспахали другие, а самой бросать семена в землю и ждать, когда они взойдут.
        - О чем ты?  - с внезапным интересом спросила она.
        Но Майкл не ответил: вместо этого он неловко, с трудом опираясь на больную ногу, выбрался из машины и, хромая, пошел открывать ей дверь.
        Она вышла в ночную прохладу, взяла его за руку.
        - Майкл, мне нужен друг.
        - Я всегда был твоим другом. Так я прощен?
        - За что? Я уже все забыла!
        Это была ложь. Вечером, раздеваясь, Мона поймала себя на том, что думает о Майкле: о его сокрушительном, почти жестоком объятии, о губах, до боли впившихся в ее губы.
        Что почувствовала она при этом?.. Разумеется, унижение. Поступок Майкла лишь подкрепил ее неуверенность в себе и беспокойство о том, что думают о ней люди.
        - Все оттого, что совесть нечиста,  - объяснила она своему отражению в зеркале.  - Я была тем, что в свете называют «женщиной легкого поведения»,  - вот и жду, что именно так со мной и будут обращаться.
        Однако она радовалась, что примирилась с Майклом. Он надежен, как скала, на него можно положиться. Как нужны ей сейчас такие люди - и как жаль, что так мало их рядом!
        Теперь она готова была проклинать прежнюю свою жизнь, когда, всецело сосредоточившись на одном-единственном человеке, отрезала себя от всех остальных. Лайонела больше нет - и что у нее осталось? Ничего.
        Кроме памяти о тех годах, что они провели вместе. И все же Мона знала: вернись время назад, предложи ей кто-нибудь прожить эти годы заново - не колеблясь, она выбрала бы прожить их точно так же.
        Ей вспомнилось, как Лайонел вошел в гостиную ее лондонской квартиры - с экстравагантной обстановкой, которую они подбирали вместе с Недом и которую теперь, после его гибели, приходилось распродавать за долги.
        Когда он явился, Мона разбирала нефритовые украшения. Поначалу она не поверила своим глазам - застыла, судорожно сжав в руке холодные зеленые камни, глядя на него широко открытыми изумленными глазами.
        - Мона! Я пришел к тебе, потому что… потому что не мог не прийти.
        С усилием выдавив эти слова, он умолк. Мона заметила, что он сильно постарел за тот год, что они не виделись.
        - Лайонел! Не могу поверить, что ты здесь!  - Затем, приложив все усилия, чтобы скрыть свои чувства, она заговорила спокойно и непринужденно: - Однако очень рада тебя видеть. Ну что же, садись и расскажи мне все последние парижские сплетни. Я ведь уже давно не была в Париже!
        Не обращая внимания на ее лихорадочную болтовню, медленными шагами он пересек гостиную и подошел к ней вплотную, едва не касаясь ее.
        Только тут Мона осознала, что дрожит и не может поднять на него глаз - лишь судорожно сжимает в руке нефритовые четки, словно надеется, что холодные гладкие камни усмирят бурю в ее сердце.
        - Мона!  - проговорил Лайонел; в голосе его она узнала знакомые ноты.
        - Не надо, Лайонел!  - прошептала она.  - Я этого не выдержу. Уходи! Как ты можешь так поступать со мной - после всего? Неужели не понимаешь?..
        - Без тебя я не могу жить,  - выговорил он хрипло и отчаянно, словно срываясь в пропасть.
        На какой-то безумный миг она вообразила, что он свободен и пришел исполнить ее мечту - просить ее руки. Но затем - без слов, без жестов, без единого намека с его стороны - все поняла. Лайонел все еще хочет ее, но - на своих условиях.
        Она колебалась… кажется, что-то нежное и прекрасное, приподнявшее было голову, умерло в ней в этот миг. Но мир молчал и ждал ее ответа.
        Она неуверенно подняла глаза.
        - Не понимаю…  - начала она, но закончить ей не пришлось.
        Лайонел уже сжимал ее в объятиях, губы его прильнули к ее губам; влюбленные прижались друг к другу с отчаянием моряков на плоту среди бушующего моря.
        - Мона! Мона!  - снова и снова повторял он ее имя.
        Она молчала - близость его губ и рук лишила ее дара речи. Слов не осталось - все в ней было захвачено неописуемым восторгом, в котором наслаждение неразрывно сплетено с болью,  - чувством, для которого не существует слов.
        - Вернись ко мне! Вернись!
        Мона знала: у нее нет выбора. Куда бы он ни пошел, она отправится за ним, потому что принадлежит ему, потому что без него ее жизнь безрадостна и пуста.
        Смутно, словно во сне, она помнила, как готовилась к отъезду.
        Приходили и уходили люди. Говорили, какая это щедрость с ее стороны - ведь ей не жаль расстаться со всеми этими прекрасными вещами, сопровождавшими ее в короткой семейной жизни. И еще говорили, с каким поразительным мужеством переживает она трагическую гибель бедняги Неда!
        Они не понимали, что сейчас она совсем не думает о Неде - бедняге Неде, разбившемся на машине в безумных гонках от Лондона до Джон-о’Гротса, все участники которых должны были сидеть за рулем в гетрах и серых цилиндрах.
        Очередная безумная затея Неда, очередное заманчивое приключение, о котором непременно напишут в газетах… Газеты-то, конечно, написали - вот только Нед их уже не прочел.
        Но не все ли равно, что скажут и что сделают люди, думала Мона.
        Так ли важно, что мать Неда терпеть ее не может и демонстрирует это при каждом удобном случае? Что громадное состояние его испарилось без следа, оставив по себе одни долги?
        Что друзья Неда - такие верные, готовые за него в огонь и в воду,  - пожали плечами и отправились на поиски новых приятелей-спонсоров?
        Какое все это имеет значение, если через десять дней она уезжает в Париж?
        Так Мона снова оказалась в Париже - в городе своей мечты, в чудном городе, казавшемся ей обворожительнее самого прекрасного сна.
        Квартирка на Елисейских Полях - под самой крышей, с видом на соседние крыши и трубы; наряды и украшения, что покупал ей Лайонел,  - все слилось для нее в каком-то калейдоскопе цветов, музыки, страсти, всепоглощающего счастья любить и быть любимой.
        Теперь, оглядываясь назад, легко было забыть о долгих часах одиночества, о днях, тянувшихся как столетия, о ночах мучительной тоски по Лайонелу, когда он не мог быть с ней.
        Ей нечем было занять себя - лишь сидеть и смотреть в окно. Ни друзей, ни знакомых у нее здесь не было, и заводить знакомства она опасалась, боясь выдать Лайонела,  - только сидела и тосковала и сама себе казалась воплощением неутоленного желания.
        Но вот являлся Лайонел - и забывалось все, кроме того, что они снова вместе.
        Очень редко они куда-то выходили, Лайонел боялся, что их увидят вместе. Чаще всего они оставались в ее крошечной квартирке, не желая в мире ничего, кроме друг друга, сжигаемые неутолимым пламенем любви.
        Слышался звук ключа, поворачиваемого в замке,  - и у Моны замирало сердце.
        Она спешила из комнаты в крохотную прихожую. Не нужно было слов, объяснений,  - они просто бросались друг другу в объятия, и губы их жадно искали друг друга.
        Да, в Париже она была счастлива, как нигде и никогда больше! Но Париж не длился вечно. Лайонелу предложили перевод в Египет.
        Соглашаться было не обязательно - но он согласился, и из-за этого его решения они с Моной в первый раз поссорились.
        Тогда она сбежала, бросив и Париж, и квартиру, и все его подарки. Ничего не объясняя, не предупреждая о своем приезде, примчалась в Аббатство.
        - Вот и я!  - объявила она с порога, словно готовясь защищаться от упреков.
        - Милая, ты потеряла работу?  - спросила миссис Вейл.
        Мона вспомнила: она говорила матери, что получила в Париже работу, якобы закупает там одежду для какого-то английского магазина.
        - Я потеряла все,  - коротко ответила она.
        И это было правдой.
        Прошло три дня - и Лайонел устремился на поиски. Он звонил, он писал. Он примчался в Лондон и требовал, чтобы она с ним встретилась. Слабость то была или неизбежность - но она согласилась.
        «Только чтобы попрощаться»,  - говорила она себе, прекрасно понимая, что сама себя обманывает.
        Ее провели в номер, снятый Лайонелом в «Клэридже». Гостиная была пуста; мгновение спустя он вышел из спальни.
        Лицо его было хмуро и решительно; но стоило им увидеть друг друга… забыто было все, кроме неудержимой радости оттого, что они снова вместе.
        Снова она таяла в его объятиях, гладила по голове, прижималась щекой к его щеке…
        - Любимая моя, как ты могла?  - спрашивал он.
        И она отвечала, плача и смеясь:
        - Должно быть, я сошла с ума! Милый, милый, как я могла подумать, что смогу жить без тебя?
        И они поехали в Египет. Все решилось так, как хотел Лайонел. Он всегда добивался своего. Страдала она, но, если бы решилась с ним расстаться, страдала бы куда сильнее. Ей вспомнились слова, сказанные однажды няней: «Так устроен мир: одни дают, другие берут,  - и тех, кто берет, на свете гораздо больше».
        Лайонел, несомненно, принадлежал к «тем, кто берет». Он властно требовал от жизни всего, что она могла дать. Требовал, чтобы его желания всегда удовлетворялись,  - и все, чего желал, хотел получать только на своих условиях.
        «И всегда побеждал»,  - устало подумала Мона.
        А расплачивались по его счетам всегда другие. Не деньгами, как она после смерти бедного Неда,  - страданием, одиночеством, несчастьем, угрызениями совести и мукой загубленной жизни.
        Глава восьмая

        В гостиной у Хаулеттов Мона ожидала Дороти.
        Доктор с семьей обитал в уродливом кирпичном доме с высокими квадратными комнатами, в которых любая мебель смотрелась как-то нелепо; однако Дороти Хаулетт делала все, что могла, чтобы оживить свое неказистое жилище и придать ему уют.
        Не ее вина в том, что годы и нелегкая жизнь стерли глянец с мебели, что желтые занавески выцвели, а паркет потемнел. Гостиная выглядела скромно, даже бедно, и все же в ней чувствовалась атмосфера дома.
        Там и сям были расставлены фотографии, на подоконнике стояла корзинка с выпечкой, из-под дивана выглядывала игрушечная машинка, а возле камина мирно прикорнул серый персидский котенок.
        Здесь не было ни роскоши, ни претензий. Ковры дешевые, но подобранные со вкусом; массивные, неуклюжие на вид, но прочные и удобные кресла, и горка поленьев перед камином.
        Дверь отворилась, и вошла Дороти Хаулетт.
        - Извини, Мона, что заставила тебя ждать,  - проговорила она извиняющимся тоном.  - Все из-за этого ходячего кошмара в юбке!
        Не было нужды уточнять, о ком она,  - в Литтл-Коббле имелся лишь один «кошмар в юбке», и все его знали.
        - Что она устроила на этот раз?  - сочувственно спросила Мона.  - Только ради бога, Дот, не смотри так озабоченно, от этого ты выглядишь лет на десять старше.
        Дороти Хаулетт сняла шляпу и обеими руками пригладила седеющие волосы.
        - О своих годах я давно уже не думаю,  - ответила она.  - Но несколько лет жизни она у меня точно отняла!  - Взяв полено, она сунула его в камин, и пламя весело затрещало.  - А теперь,  - проговорила Дороти, усаживаясь,  - мои ребята придут из школы не раньше четырех, так что у нас есть почти три часа, чтобы поболтать.
        - Слава богу!  - воскликнула Мона.  - По-моему, легче получить аудиенцию у короля, чем застать тебя одну.
        - Знаю,  - поморщившись, ответила Дороти,  - но что же тут поделаешь? Мало мне своих четверых ребятишек - приходится заботиться еще о троих эвакуированных. А помогает мне всего одна девушка пятнадцати лет от роду - очень старается, но, откровенно говоря, ей самой еще нянька нужна. И этого мало - еще мое Общество!.. Мона, но что же мне делать с Мейвис Гантер?
        - А что она натворила?  - спросила Мона.
        - То, что она творит, в газетах называется «саботаж»,  - ответила Дороти.  - Я просто вне себя: она увела у меня двух лучших участниц! На них я всегда могла положиться - не только отлично вяжут, но и варенье варят, и вообще делают все, что попросишь!
        - Увела? Как?
        - Чистым шантажом. Право, было бы смешно, не будь это все так противно. Одна - миссис Уотсон: помнишь, полная такая, живет на Вязовой аллее?
        - Помню.
        - У нее есть дочка, слабого здоровья, но большая умница. Мать ее обожает и очень хочет, чтобы девочка получила приз в воскресной школе. Так вот, миссис Уотсон передали - разумеется, через третьи руки и в самых обтекаемых выражениях,  - что, если она не бросит ОПФ и не перейдет в Вязальный клуб, на приз ее Вера может не рассчитывать.
        - Невероятно!  - воскликнула Мона.  - Она что, с ума сошла?
        - Ничуточки. Просто у Мейвис Гантер такой ум.
        - А вторая женщина?
        - Это миссис Янг, ты, скорее всего, ее не знаешь. Сама она прекрасный человек во всех отношениях, но муж у нее пьяница и бездельник, постоянно сидит без работы. Уже некоторое время они получают помощь от прихода, иначе ее детям просто пришлось бы голодать. Ей передали: если не сделает того, чего Мейвис Гантер от нее хочет, церковной помощи больше не увидит.
        - Господи, Средневековье какое-то!  - воскликнула Мона.  - С этим надо что-то делать!
        - Да, но что?  - вздохнула Дороти.  - Деревенские жители рассуждают здраво. Понимают: что бы там ни было, а Артур все равно будет их лечить на совесть, я им тоже мстить не стану,  - вот и, памятуя, с какой стороны у бутерброда масло, или как там по пословице, подчиняются ей.
        - И кто стал бы их за это винить?
        - Я их винить точно не стану,  - ответила Дороти,  - но знаешь, Мона, эту женщину я уже просто убить готова!
        - Мне особенно жаль ее мужа.
        - Стенли Гантера? Да у меня сердце кровью обливается, как подумаю о нем. Только представь себе, изо дня в день засыпать и просыпаться рядом с этой тварью!
        - С ним она все такая же мерзкая?  - спросила Мона.  - Я помню, как она его тиранила в былые годы.
        - Ты не поверишь - еще хуже стала!  - ответила Дороти.  - Чего только ему не говорит, и все на людях, никого не стесняясь! Как змея, подползет, когда он меньше всего этого ожидает, и прямо плюется ядом! Почти не скрывает удовольствия, когда ей удается выставить его дураком в глазах у всей деревни или как-нибудь унизить перед его друзьями!
        - Убийство - для таких слишком мягкое наказание,  - проговорила Мона.  - Знаешь, Дороти, теперь я понимаю, что люди везде одинаковы. Такие, как Мейвис Гантер, встречались мне в самых разных слоях общества,  - и везде одно и то же: жестокость, страсть к мучительству и стремление к власти любой ценой.
        - Да, власть - вот чего она хочет,  - задумчиво ответила Дороти.  - Потому она меня и ненавидит. Хотя я ведь не напрашивалась - это леди Бьюмонт, жена главного мирового судьи, предложила мне организовать в нашей деревне отделение ОПФ. Надо было отказаться, но я подумала: это ведь наш долг. Мы так мало можем сделать, чтобы помочь фронту!
        - Мало?  - воскликнула Мона.  - Бог с тобой! Не сомневаюсь, ты делаешь больше многих и многих - и уж точно больше всех здесь, в Литтл-Коббле.
        - И все же это гораздо меньше, чем нужно,  - ответила Дороти.  - Но если бы ты знала, какие войны у нас тут ведутся! Представляешь, что сказала Мейвис Гантер на последнем собрании Вязального клуба? Твоя мать мне передала. Кто-то из женщин предложил связать что-нибудь для летчиков - и знаешь, что она ответила? «Это еще к чему? Ведь никто из нашей деревни не служит в ВВС!»
        - Вполне в духе Мейвис Гантер,  - заметила Мона.
        - Однако расскажи о себе. Я хочу забыть о Литтл-Коббле, обо всех наших заботах и мелочных дрязгах. Расскажи, чем ты занималась все эти годы! Я привыкла думать, что ты веселишься и наслаждаешься жизнью в самых живописных и увлекательных уголках мира!
        - Понимаю, так казалось тем, кто сидел дома,  - вздохнула Мона.  - Но на самом деле, поверь, ничего особо увлекательного в моей жизни не было. Развлечения быстро надоедают, а все живописные места либо замусорены апельсиновой кожурой, либо пахнут туземцами, жующими чеснок.
        - Что за ерунда!  - с чувством воскликнула Дороти.  - Не вздумай меня разочаровывать! Ты не представляешь, как часто под дождем, шлепая по грязи в своем старом макинтоше, я утешала себя мыслями: а вот Мона, должно быть, сейчас нежится на золотом песке или окунается в изумрудное море! Или: должно быть, Мона сейчас, в легком шифоновом платье и широкополой шляпе, сидит, наблюдая за игрой в поло, а вокруг толпятся статные красавцы, и каждый наперебой спешит поднести ей бокал прохладительного…
        - Ты меня вообразила какой-то героиней мюзикла!  - рассмеялась Мона.
        - Неужели ты еще не поняла, что ты значишь для всех нас? «Мюзикл» - не то слово; скорее, мы смотрим на тебя как на кинозвезду. Одно наше знакомство с тобой привносит в нашу серую, унылую жизнь чуточку отраженного света.
        - Ну и ну!  - воскликнула Мона.  - Но ведь богатые тоже плачут, и у женщин в шифоновых платьях порой разбиваются сердца!
        Она хотела, чтобы ответ прозвучал шутливо, но на последних словах голос ее дрогнул. Дороти накрыла ее руку своей.
        - Прости, дорогая. Понимаю: все это слишком хорошо, чтобы быть правдой.
        Мона сморгнула выступившие на глазах слезы.
        - Дот, я не хочу об этом говорить. Точнее, не могу. Не всегда мне было весело - порой я жила как в аду. Но сейчас со всем этим покончено. Я дома.
        Дороти сжала ее руку.
        - И слава богу!  - проговорила она.  - Быть может, это прозвучит эгоистично, но я надеюсь, что ты останешься здесь надолго.
        - Скорее всего, навсегда,  - ответила Мона.
        В голосе ее прозвучало уныние, но Дороти предпочла этого не заметить.
        - Заварю-ка я чаю - это лучшее лекарство от любых печалей и забот,  - предложила она.  - Выпьешь чашечку?
        - Нет, спасибо,  - ответила Мона.  - Я обещала маме, что к чаю вернусь домой.
        Послышался стук входной двери, и секунду спустя в гостиную просунул голову Артур Хаулетт.
        - У нас гости?  - воскликнул он.  - О, да это вы, Мона! Ну, девочки, чем заняты? Сплетничаете?
        - Разумеется,  - ответила Мона.
        - Отлично, отлично,  - проговорил он, входя в комнату.  - С тех пор как вы уехали, Дороти было совсем не с кем облегчить душу. Ведь кому-то что-то рассказывать в Литтл-Коббле - все равно что с крыши кричать! Ладно, долго я не задержусь, у меня больной в Уиллингтоне. Зашел только захватить кое-какие препараты.
        - А не боитесь, что скоро у вас появится больной в собственном доме?  - сурово поинтересовалась Мона.
        - Кто бы это?  - спросил Артур Хаулетт.  - Кто-то из ребят?
        - Нет, не из ребят!  - отрезала Мона.  - Посмотрите на Дороти! Она вконец измотала себя заботой о детях, об эвакуированных, об ОПФ и бог знает о чем еще!
        - Знаю,  - ответил Артур Хаулетт.  - Ей по справедливости за все это полагается медаль.
        - Медаль?!  - воскликнула Мона.  - Не медаль ей нужна - ей нужен букет роз!
        Доктор уставился на Мону так, словно она вдруг лишилась рассудка.
        - Да, букет роз!  - настаивала Мона.  - Артур, позвольте спросить: давно ли вы дарили своей жене цветы? Когда вы с Дороти последний раз были в кино? Когда вообще куда-нибудь ходили с ней вместе? Ужинали вдвоем? Когда говорили, что любите ее?
        - Ох, Мона!  - прервала ее Дороти.  - Ну что ты такое говоришь! Артур еще, пожалуй, решит, что я тебе на него жаловалась!
        - Разумеется, не жаловалась,  - ответила Мона.  - Жаловаться ты не станешь, даже если он начнет в тебя гвозди вбивать. Уж извини, Дороти, но ты слишком многое прощаешь своему мужу! Понимаю, работа врача многого требует от человека - и все же это не причина приходить в собственный дом, как в гостиницу, интересуясь только тем, заправлена ли постель и готов ли обед!
        - Мона, должен сказать, вы ко мне чересчур суровы,  - проговорил Артур Хаулетт.  - Положим, в ваших словах есть доля истины… даже немалая доля… но поймите и вы меня: с начала войны у меня нет ни секунды покоя! Два врача из соседних деревень ушли на фронт, и мне пришлось взять их практику…
        - Да хоть бы девяносто врачей ушли на фронт!  - отрезала Мона.  - Дороти должна быть для вас на первом месте. Буду откровенна: когда я увидела Дороти на прошлой неделе, она меня просто поразила. Конечно, она старше меня, но ведь совсем ненамного,  - а выглядит столетней старухой!
        Теперь возмутилась и Дороти:
        - Ну и ну! Что ж, продолжай, не щади мои чувства!
        - И не буду,  - твердо ответила Мона.  - Я тебя не щажу, но для твоего же блага. Завтра или послезавтра мы с тобой едем в Бедфорд и делаем тебе перманент. А еще - на все карточки Артура покупаем тебе какую-нибудь приличную одежду. Если кому-то из вас придется зимой ходить босиком - пусть он ходит!
        - Почти на все карточки я уже накупила разных вещей для детей,  - извиняющимся тоном пояснила Дороти.
        - Дети для тебя такой же кумир, как для Артура его пациенты,  - упрекнула ее Мона.  - И то и другое прекрасно, но всему свое место. Неужели вы не замечаете, что оба давно уже не живете по-настоящему? Чего вы хотите от жизни - тонуть в бедфордширской грязи все глубже и глубже, пока вас окончательно не засосет? Только на одно и остается надеяться: быть может, в деревне объявится какой-нибудь симпатичный мужчина, начнет ухаживать за Дороти - и хоть это, Артур, заставит вас проснуться!
        - Мона, по-моему, вы переходите все границы!  - заявил доктор Хаулетт.
        Однако глаза его заблестели, и улыбка тронула уголки губ. Он переминался с ноги на ногу, запустив пальцы в волосы,  - ни дать ни взять мальчишка, пойманный за воровством яблок в чужом саду.
        - Дороти, что скажешь?  - обратился он к жене.  - В нашу жизнь ворвался ураган и грозит перевернуть тут все вверх дном. По-моему, к нему стоит прислушаться. Как насчет того, чтобы вечером, когда вернусь из Уиллингтона, сходить со мной в кино?
        - Вечером?  - воскликнула Дороти.  - Ох, нет, я, наверное, не смогу…
        - Еще как сможешь!  - рявкнула на нее Мона.  - Не смей отказываться! Пойдешь в кино и будешь развлекаться. А с твоей сопливой малышней я посижу, если нужно.
        - Что еще за «сопливая малышня»?  - возмутилась Дороти.  - Дети у меня уже большие и прекрасно воспитаны!
        - Если так, ты с чистой совестью можешь оставить их дома одних,  - возразила Мона.  - Вот что я сделаю, чтобы ты не смогла увильнуть: сейчас же позвоню Майклу и попрошу заказать нам в «Лебеде» ужин на четверых.
        - Ни за что!  - запротестовала Дороти.  - Что он подумает?
        - Пусть думает что хочет,  - ответила Мона.  - В конце концов, зачем ему деньги, как не на то, чтобы их тратить? Не я подскажу, на что их пустить, так подскажет кто-нибудь другой.
        И она вышла в соседнюю комнату к телефону, краем глаза успев с удовлетворением заметить, как Артур Хаулетт, неловко хмыкнув, потянулся поцеловать удивленную жену.
        «Им просто нужно встряхнуться,  - сказала она себе.  - Оба они очень милые люди, но погрязли в рутине».
        Позвонив Майклу, она узнала, что он уехал на ферму. Получила телефон фермы, позвонила туда - и почти десять минут ждала, когда он подойдет к телефону.
        Она объяснила, чего от него хочет,  - и услышала на том конце провода его смех.
        - Так и знал, что в роли тихой скромницы ты долго не выдержишь!  - проговорил он.  - Мона Карсдейл не будет Моной, если не начнет лезть в дела всех встречных-поперечных!
        - Не груби, Майкл,  - ответила Мона.  - Так заедешь за мной сегодня вечером?
        - Обязательно.
        Мона бегом вернулась в гостиную. Дороти сидела здесь одна, раскрасневшаяся, смущенная и очень довольная.
        - Не понимаю, что нашло на Артура!  - проговорила она.  - Давненько я его таким не видела!
        - Твой Артур - милейший человек,  - ответила Мона,  - но слеп как крот. Запомни: намеков он не понимает. Ему нужно все говорить прямым текстом. Привлекай к себе внимание - только тогда он будет помнить, что ты не робот.
        - Ну, в этом ты не совсем права,  - отвечала любящая жена.  - Но скажу тебе откровенно: порой мне приходит мысль, что все хорошее осталось позади, а впереди - лишь серые, унылые будни.
        «Мне тоже»,  - с внезапной горечью подумала Мона.
        Однако тут же она приказала себе забыть о собственных горестях и заняться жизнью подруги.
        - У тебя есть приличное выходное платье?
        - Ни одного!  - смущенно улыбаясь, ответила Дороти.
        - Значит, подберу тебе какое-нибудь из своих.
        Дороти рассмеялась:
        - Дорогая, очень мило с твоей стороны, но я так раздалась в бедрах, что ни одно твое платье на меня не налезет!
        - Еще как налезет!  - возразила Мона.  - У меня есть несколько платьев с пышными юбками, они тебе отлично подойдут. И, Дороти, перестань хмуриться! Ты сегодня должна быть во всеоружии - ведь тебе предстоит соблазнить собственного мужа!
        - Боже мой, что ты такое говоришь! Ты меня в краску вгоняешь! Зачем тебе все это?
        - Чтобы ты снова стала молодой. Видишь ли, я эгоистка: мне совсем не хочется думать о собственном возрасте - а это неизбежно, когда рядом женщина, которая всего на несколько лет меня старше, а выглядит как старуха.
        - Неужели я так плохо выгляжу?  - простонала Дороти.
        - Именно так, и даже еще хуже,  - безжалостно отрезала Мона.  - Но мы это исправим! Я пришлю тебе из дома лосьон для лица, румяна и помаду. Ты еще не забыла, что со всем этим делать?
        - Ох, что скажет Мейвис Гантер, если встретит меня в таком виде!
        - Ничего такого, чего еще о тебе не говорила.
        - И то верно!  - рассмеялась Дороти.  - Однако скоро вернутся ребята, мне пора заваривать чай. Точно не хочешь остаться и выпить чашечку?
        - У меня еще много дел,  - ответила Мона.  - И предупреждаю: если сегодня вечером ты не постараешься, я у тебя Артура отобью!
        - Он будет только рад - он всегда тобой восхищался.
        - Хотела бы я этому верить. Но, увы, при первой нашей встрече я болела свинкой, и что-то мне подсказывает, что это первое впечатление врезалось ему в память. Нет, пожалуй, кокетничать сегодня буду только с Майклом. А твоя задача - помочь Артуру ощутить, что ему снова двадцать два!
        - Сделаю все, что смогу!  - пообещала Дороти. Вдруг она нагнулась к Моне и поцеловала ее.  - Какая же ты прелесть! Нам очень тебя не хватало. Все мы здесь слишком поглощены собой!
        «Я не заслужила такой похвалы,  - думала Мона, выходя на улицу.  - Разве я сама все эти годы не была поглощена собой?»
        Она тщетно пыталась припомнить, интересовалась ли во все эти годы кем-то или чем-то, кроме Лайонела и своей любви к нему.
        Но нет, не вспоминалось ничего, кроме кратких восторгов, когда они были вместе, и тоски и отчаяния, когда она оставалась в одиночестве.
        - Хватит об этом думать!  - пробормотала она.
        Задумавшись, Мона не смотрела, куда идет,  - и столкнулась нос к носу с миссис Гантер.
        - Как, леди Карсдейл, это вы? Какой сюрприз!  - воскликнула миссис Гантер своим резким, визгливым голосом, наводившим ужас на всех, кому случалось получать от нее выволочки.
        - Да неужто?  - отозвалась Мона.  - Деревня у нас маленькая, миссис Гантер, а я дома уже почти неделю. Рано или поздно мы бы с вами непременно встретились.
        Секунду миссис Гантер смотрела на нее в удивлении - видимо, не ожидала, что ее слова примут так буквально,  - а затем продолжила:
        - И как же, наверное, вы рады вернуться! Давненько вы не были в родных краях! Бедная ваша матушка, должно быть, и не знала, суждено ли ей еще с вами свидеться.
        Все это она произнесла со слащавой улыбкой, однако и в голосе, и в словах звучала несомненная враждебность, а острые глазки-бусинки за стеклами очков тем временем словно ощупывали Мону с ног до головы.
        «Старается меня смутить»,  - подумала Мона; ее позабавило, что миссис Гантер ведет себя точь-в-точь так, как Мона от нее ожидала.
        - Вы правы, боюсь, маме было одиноко без меня,  - ответила она.  - Но теперь я наконец дома и надеюсь загладить свою вину.
        - И надолго вы приехали, леди Карсдейл?
        - Очень надолго,  - ответила Мона.  - Разумеется, все в воле божьей, но я надеюсь остаться здесь до конца жизни.
        - Вот как! Ваше решение нам льстит,  - проговорила миссис Гантер,  - однако, боюсь, здешняя жизнь вам покажется очень скучной. У нас в Литтл-Коббле не так уж много… развлечений.
        Последнее слово она протянула на редкость многозначительно - оставалось лишь гадать, что она имеет в виду.
        - Вы думаете?  - невинно ответила Мона.  - А мне думается, жизнь в деревне только кажется неинтересной - на самом деле она очень увлекательна. Особенно любопытно наблюдать за людьми. Надо вам сказать, хоть я здесь и совсем недолго, но некоторые соседи уже успели меня удивить… Впрочем, кому я это говорю? Ведь вам известны все секреты Литтл-Коббла!
        - Секреты?  - навострила уши миссис Гантер.  - А что за…  - Тут она прикусила язык и, мгновение подумав, избрала другую тактику.  - Разумеется, вы здесь человек новый и замечаете то, что легко может укрыться от глаз местных жителей…
        Мона рассмеялась:
        - Вы так думаете? Действительно… ох, нет! Кажется, я готова проболтаться, а ведь сплетничать, тем более выдавать чужие тайны грешно, не правда ли, миссис Гантер? К тому же вы наверняка все это уже знаете. Ладно, рада была с вами повидаться. Всего доброго. Скажите мужу, будет проезжать мимо Аббатства - пусть заглядывает к нам на рюмочку хереса.
        И, кивнув миссис Гантер, Мона пошла прочь.
        «Пусть поломает голову, что это у нас за секреты, которых она не знает!  - думала она.  - Такие, как она, не успокоятся, пока не разузнают все до последней мелочи! Точь-в-точь Чар Стратуин - та тоже вечно выспрашивала и вынюхивала, боялась что-то упустить».
        Она обошла церковь и двинулась к дому напрямик, через поля. Уже подходя к Аббатству, Мона вспомнила, что собиралась зайти к Линн Арчер.
        Почти каждый день она заходила к ней справиться о здоровье Джерри. Малыш поправлялся, хотя два дня его лихорадило и до сих пор он был еще слаб от шока и потери крови.
        Она постучала в дверь сторожки и услышала голос Линн:
        - Входите!
        Линн была одна: она сидела у окна за письменным столом, перед стопкой чистых листов.
        - Я вам не помешала?  - спросила Мона.
        - Нет,  - отозвалась Линн.  - Заходите. Пытаюсь писать, но не могу. Почему я не выбрала какую-нибудь другую профессию? Даже полы мыть легче, чем сидеть с карандашом в руке и тупо таращиться на чистый белый лист!
        - А где дети?  - спросила Мона.
        - Ваша няня - она просто ангел!  - увела их гулять,  - ответила Линн.  - Утром заходила ваша матушка и заметила, что у меня усталый вид; а после обеда пришла няня и увезла младших в коляске, а Джона на трехколесном велосипеде. Хотела бы я, чтобы у нас была такая няня! У меня ребятишки вечно вопят и дерутся, а она в две минуты их успокоила, натянула на них курточки, рейтузы, строго-настрого приказала не снимать перчаток,  - и я вздохнуть не успела, как они уже скрылись из виду. Чувствую себя свободной женщиной! Но писать по-прежнему не могу.
        - Отчего же?  - спросила Мона.
        - Все из-за того, что вокруг деревня!  - с жестом отчаяния ответила Линн.  - Понимаю, звучит глупо, но я всю жизнь прожила в большом городе, привыкла к шуму, движению, веселью, суете… А когда вокруг тихо и ничего не происходит, писать не получается. Мне не раз говорили: «Линн Арчер, вам стоит уехать на полгодика в деревню - там, в тишине и покое, вы напишете великолепную книгу!» Я и сама так думала, пока не переехала сюда. И что же? Оказалось, все мое творчество замешано на вечеринках и коктейлях, а если вокруг ничего интересного нет, я и текст для почтовой открытки составить не в силах!
        - Да, не повезло вам,  - заметила Мона.
        - Не повезло? Да я просто в отчаянии,  - ответила Линн.  - Хотите сигарету?  - Она встала и пересекла комнату - стройная энергичная женщина в синих домашних брюках и вишневом свитере.  - Я вас не утомляю своими жалобами?
        - Что вы!  - ответила Мона.  - Как говорится, приятно послушать о чужих несчастьях, чтобы отвлечься от собственных. Пожалуйста, продолжайте.
        - В моей собственной истории ничего увлекательного нет,  - сказала Линн.  - Случись мне написать книгу о себе, читатели умерли бы от скуки, а единственным покупателем нового романа стала бы моя матушка. Весь сюжет состоял бы из одного слова, чертовски распространенного в английской лексике,  - самого отвратительного слова на свете!
        - Какого же?  - спросила Мона.
        - «Долги»,  - ответила Линн.  - Долги, долги, долги! Мы с Биллом по уши в долгах. Только нам показалось, что вот-вот расплатимся, как фрицы разбомбили наш лондонский дом и пришлось залезать в новые долги, чтобы как-то наладить жизнь заново. Подозреваю, что в долг нас и похоронят. Впрочем, если Билл получит повышение, можно надеяться, что через пару лет расплатимся, но ведь все это время нам еще нужно что-то есть!
        - А чтобы кормить семью, вам надо писать?
        - Вот именно. А я не могу! Не могу, и все! Невозможно. Сегодня утром пришло письмо от издателя - просит прислать ему развернутый план романа. Развернутый план! А я еще и сюжета не знаю! И где в этой дыре найти сюжет? О чем писать - о любви двух кабачков на грядке? О том, как огурец отбил у помидора его помидорку? Говорю вам, я погибаю!
        - Глупости!  - решительно сказала Мона.  - Не верю, что мастерство писателя полностью зависит от внешних впечатлений. Ведь ваш талант остался при вас! Все, что вам нужно,  - проникнуться здешней атмосферой.
        - Как у вас все просто!  - саркастически ответила Линн.  - Да знаете ли вы, что я тут несколько месяцев души живой не видела, кроме вашей матушки (она у вас ангел, конечно), вас и доктора Хаулетта? Билл ночует дома три-четыре раза в неделю, все остальное время он занят на аэродроме. Сослуживцев своих к нам приглашает очень редко - все они сильно заняты по службе. А когда приглашает, нам практически нечем их угостить. Это, впрочем, не так уж важно - было бы о чем писать! Но проблема в том, что никаких идей они мне не подают. Все молодые ребята, такие простые, смелые, честные, открытые… словом, такие хорошие люди, что и сказать о них нечего!
        - Бедная миссис Арчер!  - рассмеялась Мона.
        - Бога ради, зовите меня Линн!  - с внезапным раздражением воскликнула хозяйка.  - Вот что еще меня убивает в деревне - эта ужасная чопорность. Наверное, надо здесь лет шесть прожить, чтобы меня начали звать по имени.
        - Дорогая моя, я очень вам сочувствую,  - проговорила Мона.  - Мне это чувство знакомо. Когда-то и я считала, что обречена состариться и умереть в этой тоскливой дыре, где ровно ничего не происходит, в то время как все интересное случается где-то в других местах! Тогда мне было семнадцать лет. И в самом деле, в жизни моей тогда еще не произошло никаких драматических событий. Самое интересное, что у нас случалось,  - это, бывало, какой-нибудь мальчик из церковного хора на службе упадет в обморок от духоты или корова сорвется с привязи, забредет в чей-нибудь сад и съест цветы с клумбы.
        - Тогда вы меня понимаете,  - ответила Линн.  - Но что же мне делать? Вернуться в Лондон с детьми я не могу. Видите ли, может, я и сумасшедшая, но не мыслю жизни без своих ребятишек.
        - Неудивительно. У вас очаровательные малыши - все трое как будто вышли из сказки.
        - Да, вы меня понимаете! Хватит с нас одного прямого попадания. Слава богу, когда нас разбомбили, мы все сидели в убежище,  - но где гарантия, что и в следующий раз так повезет? И потом, Билл должен оставаться здесь - а я ни за что его не покину!
        Когда Линн заговорила о муже, лицо ее просияло.
        «Она его любит!» - подумала Мона.
        - Что ж, тогда надо что-то придумать,  - проговорила она вслух.  - Вопрос - что? Не пробовали ли вы познакомиться с кем-нибудь из местных? В жизни любого человека, даже в деревне, есть свои истории - нужно только уметь их находить.
        - Какие еще истории?  - с неохотой спросила Линн.
        - Например, могу рассказать вам о викарии и его жене.
        И Мона коротко, но красочно пересказала Линн историю семейной жизни Стенли и Мейвис Гантеров.
        Удивительно, что история эта была на три четверти правдивой: хотя ни муж, ни жена никогда ни с кем не делились интимными подробностями своей биографии, люди все равно как-то обо всем узнали.
        Неосторожное словцо здесь, случайно оброненный намек там, болтовня тех, кто знал мужа или жену с детства,  - так и сложилась история, в целом недалеко отстоящая от истины.
        Линн слушала, забравшись с ногами на диван, не спуская с Моны внимательных темных глаз.
        - Интересно!  - заметила она.  - И что же, она в самом деле тиранит мужа?
        - Как сущая ведьма!  - отвечала Мона.  - Стоит ему чем-то ей не угодить - и она пускается, например, на такой трюк: в церкви, играя на органе, нарочно начинает играть все медленнее и медленнее. Знает, как это его злит! А когда она по-настоящему зла - играет не тот гимн, какой положено, отговариваясь тем, что, мол, захватила из дома не те ноты. Бедный Стенли Гантер объявляет название гимна… и тишина. Пауза затягивается. Наконец жена наклоняется к кому-нибудь из хора и что-то шепчет ему на ухо. Хорист идет через всю церковь к викарию и сообщает ему, что сегодня будет играться другой гимн. Прочие хористы фыркают в кулак - они прекрасно понимают, что происходит, как и все прихожане, как и сам Стенли Гантер. Но бедняга мужественно улыбается и объявляет другой гимн.
        - Обязательно схожу в церковь в воскресенье,  - сказала Линн.  - Я и не представляла, что там могут разыгрываться такие сцены!
        - На самом деле это не слишком-то весело. Ведь Стенли был когда-то незаурядным человеком. Когда он только приехал к нам, помню, как его все занимало. Он сколотил в деревне крикетную команду, стал ее капитаном, мы играли с соседними деревнями и выигрывали. Организовал занятия спортом для детей - и там тоже добился успехов. Наша спортивная школа прославилась на мили вокруг, на соревнования зрители приезжали издалека, давали призы… Но постепенно он утратил к этому интерес - и все развалилось.
        - Неудивительно. Но расскажите что-нибудь еще! Не могу описать, как мне интересно вас слушать!
        - Хорошо, расскажу про няню,  - ответила Мона.  - С первого взгляда кажется, ну что в ней может быть интересного? Самая обыкновенная старуха, своих детей нет, всю жизнь присматривает за чужими и ничем больше не интересуется. А в действительности жизнь нашей няни похожа на роман. Начнем с того, что родилась она в спасательной шлюпке.
        - Правда?
        - Чистая правда,  - ответила Мона.  - Корабль, на котором плыли ее родители, затонул. Войны тогда, конечно, не было - он напоролся на риф или что-то в этом роде. Словом, отец ее утонул, а мать спаслась; но от потрясения у нее начались роды, и няня родилась в шлюпке, за несколько часов до того, как их подобрали и спасли. Ее привезли в Англию, выросла она в деревушке неподалеку отсюда. Когда подросла, родственники решили отдать ее в услужение. Она выбрала ходить за детьми. Устроилась на службу в семью офицера, служившего в Индии, и отправилась в Индию вместе с хозяевами. Они жили на севере Индии как раз в то время, когда там вспыхнул мятеж. Подробностей я уже не помню - спросите няню, она сама вам все расскажет. Но больше недели они сидели в губернаторском доме, осажденные мятежниками, съели все припасы до последней крошки и уже прощались с жизнью, когда подоспела подмога.
        Несколько лет спустя она вернулась на родину и поступила к маме, тогда беременной мною. Когда мне было года два, няня влюбилась. Но избранник ее был простой батрак, и ее родня сочла это мезальянсом. Жених решил ехать в Австралию, чтобы там сколотить состояние и вернуться богатым человеком, а она пообещала ждать его возвращения. Он сел на корабль… и больше она ничего о нем не слышала. Что с ним случилось, мы так и не знаем, но, мне кажется, няня до сих пор верит, что когда-нибудь он к ней вернется.
        - Хорошо бы и вправду вернулся!  - воскликнула Линн.
        - Боюсь, на это надежды мало,  - ответила Мона.  - Скорее всего, его убили или просто сгинул где-то. Но няня и сейчас ходит по гадалкам и прорицательницам, чтобы узнать его судьбу. Стоит в округе появиться цыганам - непременно встретишь цыганку у нас на кухне и увидишь, как она гадает няне на ее жениха.
        - Должно быть, вы правы,  - задумчиво проговорила Линн.  - Повсюду есть свои истории - я просто до сих пор их не искала.
        - Разумеется.
        - А как насчет вашей истории?
        Мона поспешно поднялась с места.
        - Ну нет, сегодня я уже достаточно наболтала! И потом, моя история слишком сложна и запутанна - хорошего романа из нее не выйдет.
        - И все же мне хотелось бы послушать,  - настаивала Линн.
        - Тогда вам придется подождать,  - ответила Мона.  - Может быть, как-нибудь, когда буду в настроении пооткровенничать, но не сейчас. А теперь вам пора за работу. Няня вот-вот вернется, и дома у вас снова начнется ералаш.
        - В самом деле,  - рассмеялась Линн.  - Спасибо вам! Приходите еще! После разговора с вами я чувствую себя другим человеком.
        Мона попрощалась и вышла на улицу.
        «Интересно, какой роман она написала бы обо мне?  - думала она.  - Что ж… возможно, когда-нибудь я найду в себе силы рассказать кому-то о Лайонеле. Может быть, расскажу Линн».
        Ей казалось, говорить об этом с малознакомым человеком будет легче, чем с кем-то из близких. Но не сейчас… сейчас, чувствовала она, любая попытка поделиться своим горем обернется для нее слезами.
        Та оцепенелость чувств, с которой она приехала в Англию, отступила - теперь ее эмоции в любой миг готовы были вырваться наружу.
        «Хватит об этом думать!  - приказала она себе.  - Забудь о прошлом, не тревожься о будущем - учись жить в настоящем!»
        Надо постараться развить в себе интерес к окружающим. Она любит Дороти, ей понравилась Линн Арчер; наверняка найдутся здесь и другие симпатичные люди. Ведь сама она только что советовала Линн интересоваться чужими историями!
        Увы, давать хорошие советы другим куда легче, чем следовать им самой.
        На миг ей показалось, что усаженная деревьями аллея и Аббатство в конце ее - лишь сон или мираж, что сейчас она проснется - проснется в объятиях Лайонела…
        Но рассудок холодно и логично вернул ее к действительности. Лайонела больше нет. Он умер и лежит в земле. А ей предстоит доживать жизнь без него - длинную, одинокую, серую жизнь, такую же унылую, как раскисшая дорога под ее ногами.
        Глава девятая

        «Как все-таки хороша Англия!» - думала Мона.
        Она замерла на миг, любуясь открывшимся перед ней пейзажем. Солнце садилось, окрасив западный край неба розовым сиянием.
        Над полями сгустился легкий туман, и в нем, словно на старинной гравюре, чернели оголенные ветви деревьев; но над озером воздух был чист и прозрачен.
        Озеро раскинулось перед Моной, словно зеркало из расплавленного серебра. По берегам его плескались и ныряли утки, а ближе к середине по озерной глади величественно, почти невесомо скользили белоснежные лебеди.
        На противоположном берегу высился особняк Коббл-Парк - громада красного кирпича елизаветинской постройки, с многоступенчатыми лестницами крыш и башенками труб, а вокруг него - старая тисовая изгородь. В лучах закатного солнца особняк выглядел величественным и немного нереальным, словно сложный геометрический чертеж.
        И как будто для того, чтобы добавить последний штрих к этому чудесному и истинно английскому виду, стая голубей вспорхнула с конька крыши и закружилась над флагом, лениво колеблющимся в порывах легкого ветерка.
        Стоя здесь и любуясь этой красотой, трудно было поверить, что весь мир охвачен войной, свирепой и неумолимой, что в любой миг вся мощь современных орудий смерти может обрушиться и на этот «зеленый мирный край».
        «Словно в кошмарном сне, когда никак не можешь проснуться»,  - подумала Мона.
        Ей вспомнилось недавнее путешествие через Атлантику. Днем пассажиры делали вид, что им все нипочем, но вскакивали и испуганно озирались при любом неожиданном звуке. А ночью Мона плохо спала, в любой миг ожидая сигнала тревоги, по которому нужно будет вскакивать и бежать к шлюпкам, спасаясь от грозящей гибели.
        Но здесь, в Англии, хоть многие города и села несли на себе уродливые шрамы войны, остались и мирные, не тронутые бедой места - такие как это.
        Из размышлений о красоте и покое, царящим в поместье Майкла, Мону вывел автомобильный гудок. Армейский грузовик защитной окраски, набитый солдатами, промчался мимо нее и свернул к дому.
        Тут Мона вспомнила, что половину своего особняка Майкл отдал под нужды армии. Лишь теперь она заметила новые, необычные черты знакомого пейзажа: огневую точку на берегу озера, несколько складов боеприпасов между деревьями, окружающими аллею. Да и сама аллея совсем разбита - должно быть, по ней часто ездят тяжелые грузовики.
        Даже здесь ни на минуту нельзя забыть о войне.
        Мона двинулась дальше. Чем ближе подходила она к Коббл-Парку, тем разительнее действовала на нее красота старинного особняка. Как будто бы этот дом властно требовал от нее: запомни меня - запомни на случай, если больше мы не свидимся.
        Дверь открыл старик дворецкий, служивший Меррилам со времен детства Майкла. Сейчас он почти совсем оглох и с трудом ходил из-за ревматизма.
        - Бейтс, где майор?  - спросила его Мона.
        - В библиотеке, миледи. По крайней мере, последний раз я его видел там.
        - Я пройду,  - сказала Мона.  - Объявлять не нужно, майор меня ждет.
        Она прошла по широким коридорам, украшенным картинами старых мастеров, через просторную гостиную с высоким потолком: когда-то здесь была роскошная зала, но Майкл предпочел превратить ее в обычную жилую комнату. Наконец Мона добралась до библиотеки - небольшого помещения с рядами книг от пола до потолка. Здесь Майкл обыкновенно работал; здесь было его личное святилище.
        Мона открыла дверь и, услышав голоса, с удивлением поняла, что Майкл не один.
        Обычно, зная о ее приходе, он выходил ее встретить, но сегодня, как видно, был занят с кем-то другим.
        Первое, что увидела Мона,  - девушку с толстой белокурой косой, обвитой вокруг изящной головки. Огромные глаза девушки смотрели на нее с удивлением и даже некоторым испугом. Майкл поднялся из-за письменного стола и пошел навстречу гостье.
        - Здравствуй, Мона!  - поздоровался он.  - Извини, я был занят, поэтому тебя не встретил. Со Стеллой Ферлейс ты, наверное, еще не знакома. Мисс Ферлейс - леди Карсдейл. С тех пор как мой Гэллап ушел на фронт, Стелла управляет ближайшей к дому фермой.
        «Так она из Земледельческой дружины!» - подумала Мона. Теперь она заметила на зеленом джемпере девушки форменный значок.
        - Здравствуйте!  - проговорила она, протягивая руку.  - Надеюсь, майор Меррил не слишком строго вами командует?
        - Что вы, совсем нет!  - ответила Стелла Ферлейс.
        Мона заметила, что говорит она тихо и робко.
        «Какая хорошенькая!  - подумала она.  - Просто Юнона в форме».
        - Нашими дружинницами командовать незачем,  - с улыбкой добавил Майкл.  - Свое дело они прекрасно знают, и мои указания им не требуются. Откровенно говоря, посмотрев, как они работают, я начинаю подозревать, что Гэллап и многие другие мои работники в последние годы зря ели свой хлеб.
        - У меня много дел, я, пожалуй, пойду,  - проговорила Стелла Ферлейс.  - Спасибо вам, майор Меррил.
        - Увидимся утром, Стелла,  - ответил Майкл, провожая ее до дверей.  - Найдете дорогу обратно?
        - Теперь, наверное, найду,  - ответила Стелла,  - хотя, по совести сказать, никогда еще я не бывала в таком огромном доме.  - Она робко улыбнулась Майклу, затем перевела взгляд на Мону.  - До свиданья, леди Карсдейл.
        - До свиданья,  - ответила Мона.
        Она подошла к камину и удобно устроилась в кожаном кресле с высокой спинкой. Когда Майкл закрыл дверь, Мона обвиняюще повернулась к нему:
        - Так-так, оказывается, у тебя есть свои секреты! И как же тебе удается прятать от всех такую красавицу?
        Майкл рассмеялся:
        - А ты раньше не видела Стеллу? Хороша, правда? Она живет здесь, у меня.
        - Бог ты мой! Что скажет миссис Гантер?!
        - Ничего она не скажет. Стелла ночует в одной комнате с экономкой, а строгий нрав моей миссис Микерс всей деревне известен. Мне всегда казалось, что она происходит из семейства Гранди[8 - Миссис Гранди - воплощение светских условностей. Это имя, которое постоянно упоминается в старинной комедии Томаса Мортона, хотя сама миссис Гранди так и не появляется на сцене, стало в Англии нарицательным.].
        - Так прекрасная Стелла - твоя единственная постоялица? Или у тебя тут целый гарем?
        - Еще четыре девушки живут здесь, и еще шестеро расквартированы в деревне.
        - Очень, очень любопытно! Ну, расскажи мне о прелестной Стелле. Кто она, откуда?
        - Я сам почти ничего о ней не знаю. Она скромница и молчунья, как говорится, все держит при себе. Насколько я понял, она из Девоншира, отец у нее адвокат; жила она тихо и скромно, но, когда началась война, записалась в Земледельческую дружину. К делу она подошла ответственно - для начала окончила курсы в агрономическом институте и сдала экзамены, так что хорошо понимает, что делает. Вообще она хорошо образованна и, что важнее, умна.
        - Просто совершенство ходячее,  - пробормотала Мона.
        Неожиданное раздражение в собственном голосе удивило ее саму. Почему-то ей не понравилось, что Майкл говорит об этой девушке с явным интересом и симпатией.
        Бывая рядом с Майклом, она прилагала все силы, чтобы он обращал внимание в первую очередь на нее, и в последние несколько недель ей это, кажется, вполне удавалось.
        Однако Майкл не переставал ее удивлять.
        Он изменился - в этом сомнений не было; Мона подмечала в нем все новые черточки, которых прежде и заподозрить не могла.
        Например, он вдруг оказался внимательным и чутким.
        Взять хотя бы тот вечер, когда она попросила его угостить ее и Хаулеттов ужином в Бедфорде. Без лишних слов он прекрасно понял, что от него требуется, и с первой же секунды встречи легко, естественно, без натуги создал нужную атмосферу.
        Он заказал отличный ужин и много выпивки - и осыпал комплиментами Дороти Хаулетт, чувствовавшую себя немного неловко в своих заемных нарядах.
        Мона одолжила ей платье и шубу - по словам Дороти, такую тяжелую, что в ней и не повернешься. Однако, одевшись по-праздничному и отправившись развлекаться, Дороти как будто лет на десять помолодела. На несколько часов она позволила себе забыть и о детях, и об ОПФ, и о прочих своих заботах.
        Новая Дороти - юная, хорошенькая и веселая - сидела рядом с мужем, нежно сжимая его руку, проливала слезы над сентиментальным финалом фильма, а потом без долгих уговоров согласилась отправиться в гостиницу, выпить еще по рюмочке и поболтать, прежде чем разъезжаться по домам.
        Мона была благодарна Майклу за этот вечер.
        Она опасалась, что он будет обращать внимание только на нее, а с Дороти, которую видел каждый день, станет обращаться с обычной небрежной вежливостью.
        Но Майкл прекрасно понял, что от него требуется,  - он великолепно сыграл свою роль, и вечер превзошел все ожидания.
        Расчувствовался даже доктор. На полпути к Литтл-Кобблу он остановил машину, крепко обнял сонную, но довольную жену и нежно ее поцеловал.
        - Я не слишком хороший муж, Дот,  - прошептал он,  - но ты же помнишь, что я тебя люблю, правда?
        Она взглянула в его лицо, слабо освещенное огоньками приборной доски.
        - Сам знаешь - зачем же спрашивать?
        - Я виноват в том, что слишком редко тебя об этом спрашиваю,  - ответил Артур Хаулетт.  - Когда вырастет наша дочь, возьму с нее обещание не выходить замуж за врача. Люди нашей профессии так заботятся о чужих семьях, что порой забывают о своей собственной.
        - Артур, это неправда!  - возразила Дороти, любящая жена.  - Ты чудесный муж и отец, просто… просто слишком много работаешь.
        - И поэтому то вас не замечаю, то рычу на вас, как медведь. Знаю, знаю. Но, Дот, старушка, потерпи меня еще немного, а?
        - Конечно, глупый мой старичок!
        И она нежно его обняла.
        Он осторожно погладил мех ее шубы, одолженной Моной.
        - Видит бог, как хотел бы я что-нибудь такое тебе подарить. Черт, как же ненавижу бедность и все, что с ней связано!
        - Артур!  - воскликнула Дот, не зная, смеяться или плакать.
        Никогда еще она не слышала, чтобы муж жаловался на бедность. И однако сразу поняла: в такой неуклюжей манере он пытается сказать, что сам хотел бы дарить ей дорогие подарки и страдает оттого, что не может себе этого позволить. Но Артур уже заводил мотор.
        - Ну что, домой и в постель?  - спросил он.
        - Да,  - ответила его жена.  - Чудесный был вечер, правда? Надеюсь, с детьми все в порядке.
        До дома они доехали в молчании; только уже выходя из машины, Дороти проговорила сонно:
        - Хотела бы я, чтобы Мона вышла за Майкла! Прекрасная пара, правда?
        И, погрузившись в свои мысли, едва расслышала ответ мужа:
        - Господи боже! Ох уж эти женщины - все бы им всех сватать и женить!
        Да, думала Мона, Майкл тем вечером был просто великолепен.
        Глядя на него, она гадала, как относится он в глубине души к ее желанию принести в дом Хаулеттов радость, вернуть им то, что сама она мысленно называла солнечным светом.
        Быть может, он считает, что напрасно она лезет в чужую жизнь? Кажется, его это забавляет; и все же она инстинктивно чувствовала, что многое из того, что она говорит и делает, Майклу представляется сомнительным.
        Он никогда с ней не спорил, выполнял все ее желания; однако всякий раз, как они оказывались вместе, Мона ощущала, что он держится чуть отстраненно, словно глядит на ее действия со стороны, оценивает их и - чувствовала она с неудовольствием - мысленно критикует.
        - О чем думаешь?  - спросила Мона.
        Она заметила, что Майкл хмурится, закуривая сигарету.
        - О том, что в Бланхеме, говорят, обнаружился случай ящура,  - ответил он.  - Не слишком-то весело, если по соседству с нами начнется эпидемия.
        Мона промолчала, и Майкл улыбнулся ей.
        - Прости, что надоедаю тебе разговорами о сельском хозяйстве.
        - Вовсе ты мне не надоедаешь,  - ответила Мона.  - Пожалуйста, Майкл, не говори так! Если бы ты знал, как это раздражает!
        - Почему же?  - спросил он.
        - А ты не понимаешь, что это оскорбительно?  - продолжала Мона.  - С девушкой вроде Стеллы Ферлейс, очень хорошенькой, но не накрашенной и плохо одетой - или, если хочешь, скромно одетой,  - люди вроде тебя с удовольствием говорят и о коровах, и о картошке, и бог знает о чем еще - и не сомневаются, что ей интересно! Так вот, мне тоже интересно. Но я выгляжу как светская дама, и все считают, что со мной надо говорить о ночных клубах и о черной икре. Не могу тебе передать, как это нудно - особенно в исполнении людей, ничего не знающих ни о том, ни о другом!
        Майкл расхохотался.
        - Смейся на здоровье,  - горячо продолжала Мона,  - но меня это просто бесит! Каждый из нас склонен говорить о том, чем занимается, чем хорошо владеет,  - иначе и быть не может. И когда люди пытаются рассуждать о том, чего не знают… Если бы ты знал, как это нудно и противно!
        - Если, боже сохрани, у нас начнется ящур,  - пообещал ей Майкл,  - ты об этом узнаешь во всех подробностях!
        Мона поняла, что он над ней подшучивает.
        - Будешь надо мной смеяться - уйду!  - пригрозила она.
        - Что ты, я никогда над тобой не смеюсь!
        Он встал и, подойдя к огню, остановился у нее за спиной. А потом удивил ее - взял ее руку и принялся задумчиво ее рассматривать.
        В его жесте не было нежности или ласки - он просто рассеянно смотрел на тонкие пальчики с ухоженными розовыми ногтями, затем перевернул ее руку ладонью вверх и всмотрелся в линии на ладони.
        - Интересно бы знать, что здесь написано?  - проговорил он.  - Тебе никогда не гадали по руке?
        - Много раз,  - ответила Мона.  - Все предсказания противоречили друг другу, и ни одно не имело отношения к реальности - может быть, кроме одного.
        - И что же сказала тебе эта гадалка?
        - Гадальщик. Это был египтянин, он сидел на ступенях «Винтер-Палас-отеля» в Луксоре. Вот что он сказал: «Сейчас над тобой светит солнце - но ты во тьме. Настанет день, когда тебя окружит тьма, когда над головой твоей нависнет черная туча,  - и тогда ты обретешь солнце».
        Наступило короткое молчание.
        - Все эти предсказатели любят наводить тень на плетень,  - шутливо сказал наконец Майкл и отпустил ее руку.
        Моне показалось, что он хотел о чем-то еще спросить, но решил промолчать.
        Быть может, не понимал, почему, живя на яркой стороне, она в то же время пребывала во тьме уныния? Что ж, она могла бы ответить, что по крайней мере здесь гадальщик не ошибся.
        В то время она была глубоко несчастна.
        Как она ненавидела Египет! И однако в памяти ее он остался яркой, красочной страной: золотые, пропитанные солнцем пустыни, голубое сверкание Нила, легкая дымка жары в воздухе и далекое мерцание миражей, поднимающихся от горячих песков.
        Ей вспомнились пронзительные крики туземцев на верблюдах, вопли арабских мальчишек, дерущихся в пыли, вечерние призывы муэдзинов, созывающих народ на молитву с вершин стройных минаретов, и еще - неразлучная со всем этим тоска, бесконечная досада, желание бежать…
        Тряхнув головой, Мона повернулась к окну.
        - Ладно, хватит о прошлом,  - проговорила она.  - Эта тема на меня тоску наводит. А о будущем гадать - еще тоскливее. Может быть, пойдем прогуляемся?
        - Уже поздно,  - ответил Майкл.  - А кроме того, в зале нас ждет чай, и я хочу тебя кое с кем познакомить.
        - С кем?  - с любопытством спросила Мона.
        - С моей тетей,  - ответил Майкл.  - Она приехала ко мне погостить. Закрыла свой лондонский дом и теперь объезжает всех племянников и племянниц.
        - Звучит внушительно. И какая она?
        - Я бы сказал, типичная тетушка.
        - Правда? Может, мне лучше сбегать домой, переодеться во что-нибудь кружевное и сиреневое?
        - Ты и так хороша,  - успокоил ее Майкл, пристально взглянув на ее юбку из клетчатой шотландки и короткую бобровую шубу.
        - Что ж, любопытно будет с ней познакомиться,  - заметила Мона.  - Странно, почему-то мне не приходило в голову, что у тебя много родни.
        - Звучит довольно обидно, тебе не кажется?  - проворчал Майкл.
        - Ох, какие мы чувствительные! А по-моему, это комплимент. Я своих родственников всегда терпеть не могла.
        «Кроме одного,  - шепнуло ей сердце.  - Кроме одного».
        Майкл открыл дверь, и они вышли в просторную гостиную. На столике перед большим открытым камином, рядом с которым на стальной подставке для дров лежала целая поленница, был накрыт чай.
        За столиком сидела женщина - небольшого роста, с тщательно уложенными седыми волосами. Руки ее, порхающие над чайными чашками, блистали кольцами.
        С первого взгляда она казалась старушкой; со второго взгляда Моне пришли на ум слова: «Женщина без возраста».
        Она держалась с безупречным достоинством; однако, уже здороваясь с ней, Мона обратила внимание на огонек любопытства в ее выразительных глазах и на вдумчивый проницательный взгляд.
        - Тетя Ада,  - проговорил Майкл,  - это леди Карсдейл, о которой я тебе столько рассказывал. Мона - миссис Уиндлшем, моя тетушка.
        - Добрый день!  - проговорила тетушка Майкла.  - Много о вас наслышана… и не надо так на меня смотреть, уверяю вас, я слышала только хорошее! Терпеть не могу людей, которые сразу этого не уточняют! «Я о вас много наслышан»,  - говорят они, и собеседник вынужден гадать, что они такое слышали и не следует ли ему позаботиться о том, чтобы опровергнуть эти толки.
        Мона рассмеялась.
        - В наших краях обо мне немало сплетничают,  - ответила она,  - и я вовсе не уверена, что говорят только хорошее. Майкл вам не рассказывал, что в Литтл-Коббле меня считают чем-то вроде заблудшей овцы?
        - Ничего подобного,  - ответила миссис Уиндлшем.  - Он мне говорил, что вы замечательная красавица, и, должна вам сразу сказать, я с этим совершенно согласна.
        - Благодарю вас,  - ответила Мона.  - Вы очень добры ко мне. Майкл, можно мне вон тот пончик?
        - Пожалуйста. Только, может быть, после таких комплиментов тебе лучше не есть сладкого?  - улыбнулся он. Затем, передав блюдо с пончиками тетушке, добавил: - Услышав, что ко мне приехала погостить тетя, Мона собралась бежать домой и переодеться в сиреневое и кружевное.
        Миссис Уиндлшем от души рассмеялась.
        - При словах «тетя Майкла Меррила» люди вечно воображают себе какую-то суровую старуху в корсете и с турнюром,  - ответила она.  - Должно быть, что-то в нашем Майкле вызывает у них такие ассоциации!
        Мона рассмеялась, а Майкл проворчал:
        - Ну вот, началось! Теперь вы обе объединитесь против меня. Так нечестно! Тетя Ада, я-то ждал, что хотя бы вы будете ко мне добры.
        - Добра?  - переспросила тетя Ада.  - Давненько никто не просил меня быть доброй! В наше время это не принято. Все ждут друг от друга высказываний смелых, неординарных, остроумных, но никак не добрых. Не правда ли, леди Карсдейл?
        Мона уже поняла, что тетушка Майкла ей нравится. Несомненно, эта женщина умна и проницательна, знает свет, умеет тонко подмечать человеческие слабости и смешные стороны, и в то же время в ней чувствуется какое-то мудрое спокойствие.
        «Хорошо, когда у тебя есть такие родственники»,  - подумалось ей.
        - Расскажите мне, что у вас здесь творится,  - продолжала между тем миссис Уиндлшем.  - Вы же знаете, мужчин бесполезно расспрашивать о том, что за люди их соседи. Майкл может сообщить их имена и адреса, рассказать, кому сколько лет и у кого сколько детей, но о том, как и чем они живут, знает не больше, чем справочник «Кто есть кто» - на редкость нудное чтение, по-моему!
        - Моя тетя интересуется людьми,  - объяснил Майкл.  - Как иные собирают марки или фарфоровые безделушки, так она собирает коллекцию характеров. В ее лондонском доме кто только не бывает! Один раз я там встретил настоящего убийцу.
        - Кого же это?  - озадаченно спросила тетушка.  - А, поняла, о ком ты. Нет, дорогой мой, уверяю тебя, ничего страшнее поджога он не совершал.  - Она повернулась к Моне: - Майкл прав: я обожаю изучать людей. Это мое увлечение, можно сказать, страсть. На мой взгляд, это куда интереснее, чем читать книги.
        - И зачастую куда дороже обходится,  - вставил Майкл.
        Тетушка улыбнулась:
        - Ты о том бойком юноше, что уговорил меня вложить деньги в несуществующие золотые прииски? Ну что ж поделаешь, за удовольствия приходится платить. Да и не думаю, что на этот прииск я потратила намного больше, чем вы, молодые люди, тратите на букеты и театры для своих дам.
        - Ну, к Майклу это не относится,  - рассмеялась Мона.  - Когда ему хочется покутить, он покупает себе корову или новый трактор. Согласна с вами, миссис Уиндлшем,  - я тоже считаю, что удовольствия стоят того, чтобы за них платить. Однако не могу сказать, что интересуюсь всеми людьми без разбора. Иные из них, на мой вкус, просто тошнотворны.
        - Так ведь это в них и интересно!  - подхватила миссис Уиндлшем.
        В голосе ее прозвучал такой энтузиазм, что все невольно рассмеялись.
        - Бесполезно, Мона,  - проговорил Майкл.  - Отговаривать тетю Аду коллекционировать людей - такое же бессмысленное занятие, как убеждать алкоголика бросить выпивку.
        - Не слишком-то изящное сравнение,  - упрекнула его миссис Уиндлшем,  - но понимаю, что ты имеешь в виду. А теперь, леди Карсдейл, не расскажете ли вы мне все-все-все о здешних жителях? А ты, Майкл, иди погуляй часок-другой, просмотри счета или еще чем-нибудь займись - в таком разговоре ты совершенно бесполезен.
        - Ладно, тогда я вас оставлю,  - сказал Майкл.  - Мона, не рассказывай ей слишком много: узнав о местных жителях всю подноготную, тетя заскучает и быстро уедет, а я хочу, чтобы она погостила подольше.
        - Прекрати мне так откровенно льстить!  - воскликнула тетушка.
        Как только Майкл вышел, она повернулась к Моне:
        - Милый мальчик, но изящных манер ему всегда недоставало. И отец его был такой же. Неудивительно, что и сын таким вырос.
        - Каким «таким»?  - не поняла Мона.
        - Крутым и неприветливым,  - ответила миссис Уиндлшем.  - Разумеется, за внешней шероховатостью скрывается застенчивость; все Меррилы таковы, но ни за что в этом не признаются.
        Мона улыбнулась.
        - Трудно в это поверить,  - ответила она.  - Майкл - и застенчивость: по-моему, они друг с другом совсем не сочетаются.
        - Вот тут вы ошибаетесь,  - ответила тетушка.  - Майкл и застенчив, и чувствителен. Особенно в детстве таким был. Потом-то нарастил себе толстую кожу, точь-в-точь как дерево обзаводится грубой корой. Держу пари, вы с этой его «корой» особенно хорошо знакомы.
        - Я?  - воскликнула Мона.  - Почему это вы думаете, что со мной Майкл особенно застенчив?
        - А разве нет?  - спросила миссис Уиндлшем.
        И взглянула на Мону так проницательно, что та невольно рассмеялась.
        - Сдаюсь!  - воскликнула она.  - Вижу, я столкнулась с настоящим экспертом-психологом. Вы правы: я всю жизнь дразнила Майкла, но мне казалось, что его это только забавляет. Честно говоря, поэтому я от него и не отстаю - все надеюсь, что однажды он взвоет и запросит пощады.
        - Ну разумеется! И еще говорят, что мы цивилизованные люди,  - вздохнула миссис Уиндлшем.  - Воспитание воспитанием, но жестокие инстинкты глубоко укоренены даже в лучших из нас. Так, значит, вы дразните и изводите Майкла, стараетесь вывести его из равновесия - и забавляетесь этим? Увы, дорогая моя, мужчины и женщины везде одинаковы!
        - Вы меня пристыдили,  - проговорила Мона.
        - Вовсе нет,  - ответила миссис Уиндлшем.  - Вы опускаете глаза и краснеете, но в глубине души радуетесь тому, что так действуете на Майкла. Надеюсь, однажды он отбросит свою стеснительность и задаст вам трепку, какой вы заслуживаете!
        - Может быть, уже и задал,  - ответила Мона.
        Ей вспомнился тот поцелуй в Длинной галерее - долгий, грубый, оскорбительный поцелуй, за который Майкл потом извинялся.
        - Очень приятно это слышать,  - сказала миссис Уиндлшем.  - Однако, сдается мне, он обошелся с вами слишком мягко. В глазах у вас, когда вы дразните Майкла, вспыхивает огонек, который не сулит бедному мальчику ничего хорошего. Впрочем, не важно: прожив здесь пару дней, я узнаю гораздо больше и о нем, и о вас. А теперь расскажите мне, кто еще обитает в этом равнинном и довольно-таки пустынном краю!
        По дороге домой Мона улыбалась, вспоминая неуемное любопытство миссис Уиндлшем. Ее новая знакомая обладала быстрым и проницательным умом: Мона увлеченно следила за тем, как из мелких деталей чужой жизни она восстанавливает общую картину.
        «Непременно схожу к ней завтра,  - думала Мона.  - Как похоже на Майкла - скрывать от всех такую чудесную тетушку! Любопытно, какова история ее собственной жизни? Интересно было бы послушать…»
        Однако тут же она напомнила себе, что должна соблюдать осторожность. Если уж миссис Уиндлшем захочет что-то выяснить о человеке, от ее проницательного взора и острого ума ничто не укроется! Хотя в то же время Мона инстинктивно ощущала, что тетушке Майкла можно доверять.
        Размышляя над этим разговором, она обратила внимание на то, что миссис Уиндлшем внимательно ее слушала, но почти ничего не рассказывала сама. Прекрасная слушательница, она не утомляла собеседника собственными рассуждениями, если же и говорила что-то, то ее замечания были неизменно кратки, метки и били прямо в цель.
        «Как видно, у старости есть свои хорошие стороны,  - размышляла Мона.  - И все же никому не хочется стареть!»
        В первый раз после смерти Лайонела она вдруг поняла, что совсем не хочет умирать. Жизнь простиралась перед ней - разноцветная, многообещающая жизнь, в которой еще оставалось место и радости, и надежде.
        «Что это - я становлюсь разумнее или просто старше?  - спросила она себя.  - Или, может быть, и то и другое?»
        Что-то бодро напевая, она открыла дверь Аббатства. В холле было совсем темно: миссис Вейл и няня уже закрыли окна черными досками. Мона включила свет и увидела на столе письмо, адресованное ей.
        «Кто бы это мог мне писать?» - удивилась она. Может быть, адвокаты Неда сообщают, что в банке ее ждут деньги? Хорошо бы…
        Она взяла в руки конверт… и вдруг застыла как вкопанная. Мелкий косой почерк казался удивительно знакомым. Где же она его видела?
        Нет, нет, это невозможно! Должно быть, она ошиблась! Но, дрожащими пальцами разрывая конверт, Мона уже знала, что глаза ее не обманывают - так пишет лишь один человек на всем белом свете.
        Глава десятая

        Свое знакомство с Чар Стратуин Мона помнила так ясно, словно все произошло вчера.
        Это было в Каире, на скачках. Стоя в очереди за свои выигрышем, Мона заметила неподалеку женщину, впившуюся в очередь счастливчиков алчным и тоскливым взором.
        Женщина была очень некрасивой - тощая, нескладная, в бесформенном туссоровом[9 - Туссор - индийский натуральный грубый шелк типа чесучи.] костюме мужского покроя, с панамой на голове.
        Возраст ее определить было затруднительно: такие высохшие изможденные лица свойственны женщинам самого разного возраста, проведшим много лет на Востоке,  - особенно тем, кто злоупотребляет выпивкой по вечерам.
        Мона разглядывала ее, и вдруг женщина поймала ее взгляд и улыбнулась. Устыдившись своей невежливости, Мона улыбнулась в ответ. Женщина немедленно двинулась к ней.
        - Повезло вам сегодня?  - проговорила она скрипучим голосом, вполне гармонировавшим с ее обличьем.  - А мне вот не повезло. Может, что подскажете на следующий забег?
        Мона взглянула на открытку, куда записала для себя клички скаковых жеребцов. Ставить на этих лошадей посоветовал ей Лайонел,  - следуя его советам, она почти всегда выигрывала.
        - Честно говоря, сама я не очень в этом разбираюсь,  - ответила она,  - но мне говорили, что стоит поставить на Мицпаха. Он, разумеется, аутсайдер.
        - Спасибо вам огромное!  - с жаром ответила женщина.  - Может, вы мне принесете удачу. Она мне так нужна!
        Она поспешила делать ставку, а Мона и думать о ней забыла; но час спустя, когда она шла к паддоку, за спиной у нее раздался знакомый голос:
        - Как же я вам благодарна! Если бы не вы!..
        Обернувшись, Мона увидела женщину в туссоровом костюме.
        - Поставили на Мицпаха?  - воскликнула она.  - Рада за вас. Немалый получился выигрыш, верно?
        - Тысячу раз спасибо! Я так вам благодарна!  - не отставала женщина.  - А может, еще что-нибудь подскажете?
        Глаза ее горели такой нескрываемой алчностью, что Моне очень захотелось ответить «нет» и отойти подальше.
        Однако природная доброта взяла верх. «Бедняжка! Должно быть, она в отчаянном положении и хватается за соломинку»,  - подумала Мона и, снова заглянув в свои записи, ответила:
        - В следующих двух забегах я бы ни на кого не ставила, а вот в последнем, как мне говорили, наверняка победит Принц. Правда, он фаворит, так что много вы не выиграете.
        - Благодарю вас!  - пылко воскликнула женщина, а затем добавила: - Вы идете в паддок?
        - Да, собиралась…
        - Отлично, пойдемте вместе!
        Мона согласилась, поскольку трудно было отказаться.
        - Моя фамилия Стратуин,  - продолжала незнакомка.  - Чар Стратуин.
        - А я Мона Вейл.
        Мона сама не знала почему, но новая знакомая сразу вызвала у нее безотчетную неприязнь. Обычно она легко знакомилась и сходилась с людьми, однако в Чар Стратуин почувствовала что-то отталкивающее.
        «Надо от нее избавиться,  - сказала она себе.  - Вот увижу кого-нибудь знакомого - тут же извинюсь и попрощаюсь».
        Однако вскоре выяснилось, что избавиться от Чар Стратуин практически невозможно. Кто имел неосторожность с ней познакомиться, тот обречен: она вцепляется в нового знакомого мертвой хваткой и таскается за ним повсюду, как рыба-прилипала.
        В следующие несколько недель Мона почти уверилась, что Чар Стратуин ее выслеживает. В самых неожиданных местах, где ей случалось бывать, вдруг мелькал туссоровый костюм, и с упавшим сердцем Мона видела, что Чар с радостными возгласами бежит ей навстречу.
        Вскоре они перешли на «ты». Эта навязанная дружба тяготила Мону - откровенно говоря, она не испытывала к Чар ни малейшей симпатии. Однако ей почему-то трудно было понять точную природу своих чувств к Чар Стратуин.
        Порой Мона ее жалела, порой почти ненавидела, но не могла принудить себя к грубости, к тому, чтобы сказать прямо - мол, не нужна ей ее дружба, да и вообще она знать ее не хочет.
        В Каире Мона мучилась одиночеством и радовалась возможности хоть с кем-то поговорить. Порой ей бывало очень тоскливо, и тогда она почти радовалась, видя перед собой изможденную физиономию и беспокойные блестящие глаза новой «подруги».
        О жизни Чар она почти ничего не знала: Мона старалась не расспрашивать ее ни о прошлом, ни о настоящем, опасаясь ответных расспросов.
        В этой женщине, некрасивой, плохо одетой, жалкой, чувствовалось что-то необычное. Однако Мона не могла понять, чем выделяется она из сотен таких же женщин - немолодых, как правило, вдов, проведших лучшие годы жизни где-то на задворках империи и теперь скитающихся в одиночку по британскому Востоку, без дома, без семьи, без друзей.
        Они странствуют из порта в порт, из столицы в столицу в поисках сами не зная чего - быть может, своей юности, сожженной безжалостным южным солнцем?
        Чар знала в Каире всех и вся, а кого не знала, с тем рано или поздно ухитрялась добиться знакомства.
        Порой, глядя на нее, Мона вздрагивала: быть может, думала она, когда-нибудь и я стану такой же - буду вот так же лихорадочно цепляться за людей в поисках противоядия от бесконечного душевного одиночества?
        Секретов для Чар не существовало. Кажется, целью ее жизни было знать все обо всех. Тайны и интриги она чуяла, как собака чует спрятанную кость, и так же неутомимо докапывалась до истины.
        Будь то вопросы дипломатии, международной политики или просто какой-нибудь светский скандал, можно было не сомневаться: рано или поздно Чар будет знать все, что только можно знать. Мона подозревала, что из своих знаний Чар временами извлекает выгоду.
        Скоро она поняла, что для женщины в ее положении Чар опасна. Ведь у нее тоже есть тайна, и эту тайну не должен узнать никто и никогда.
        В таком месте, как Каир, где любой слух мгновенно становится общим достоянием, им с Лайонелом приходилось принимать такие меры предосторожности, какие в Париже им и в голову не приходили.
        Там Мона просто снимала квартиру, а Лайонел приходил к ней, когда мог. Но здесь о таком нельзя было и помыслить. Все дурные предчувствия, мучившие Мону после нового назначения Лайонела, оправдались сполна.
        Жить ей пришлось во второразрядном отеле, а встречаться они могли лишь за городом, на вилле, принадлежавшей приятелю Лайонела.
        Этот приятель надолго уехал охотиться, оставив на вилле лишь двух надежных слуг. Лайонел и Мона приезжали туда на разных машинах, чтобы насладиться несколькими часами свидания, часами, полными восторгов страсти и облегчения оттого, что они снова вместе, но и омраченными страхом и сознанием опасности.
        И все же для Моны эти краткие встречи стоили всех тоскливых часов и дней, что приходилось ей проводить в ожидании.
        Сад позади виллы полого спускался к Нилу. Часто они сидели там, в кружевной тени пальм, на зеленой лужайке, выращенной искусным садовником на иссохшей, почти бесплодной почве.
        Здесь они разговаривали и смеялись, здесь были счастливы, но остро сознавали, что минуты бегут и скоро им снова придется расстаться.
        Лайонел вернется к жене, а Мона - в тесный и душный гостиничный номер.
        Порой такая жизнь казалась ей почти невыносимой.
        Лайонел настаивал на том, чтобы она дорого и элегантно одевалась,  - в результате везде, где появлялась Мона, она скоро начинала возбуждать любопытство и сплетни.
        В Каире, где европейцев немного, все знают всех,  - и скоро о «таинственной мисс Вейл» пошли разговоры. У нее начали появляться знакомые.
        Лайонел предупреждал, что это игра с огнем; но не могла же Мона полностью отгородиться от людей - разве что запереться у себя в спальне и никуда не выходить. К ней подходили, с ней здоровались, и, чтобы не выглядеть непозволительно грубой, ей приходилось любезно отвечать.
        Не все, разумеется, были так настойчивы, как Чар Стратуин, и все же круг ее знакомств постепенно увеличивался.
        Однажды Лайонел заговорил о путешествии в Луксор и Асуан. Сам он собирался отправиться туда поездом, а Моне предложил плыть по реке на пароходе.
        Она тут же согласилась, не только потому, что это предложил Лайонел, но и потому, что увидела возможность вырваться из Каира, прочь от жары, пыли, шума, бесконечной череды скачек и ресторанов.
        Лайонел дал ей денег на билет и сказал, что собирается остановиться в «Винтер-Палас-отеле»; в любом случае по приезде ее будет ждать письмо, где он сообщит свои планы.
        На последнем свидании она никак не хотела его отпускать. Бесконечный круговорот «здравствуй» и «прощай» вконец ее измучил.
        - Как бы я хотела поехать куда-нибудь с тобой вдвоем!  - восклицала она.  - Сбежать хотя бы на один день! Милый, я так больше не могу! Я не выдержу!
        Тогда он обратил все в шутку, но она знала, что он понимает и разделяет ее чувства. Знала и то, что, хотя слова ее звучат угрожающе, она никогда не решится осуществить свою угрозу: не сможет оставить его, разорвать отношения, составляющие для нее всю жизнь.
        Ярко светило солнце, и в городе царила одуряющая жара, когда Мона ступила на борт нильского парохода. Мальчишки-туземцы несли за ней багаж.
        На реке веял легкий ветерок, а палуба была оборудована тентами от солнца; они манили к себе, обещая тень, прохладу и отдохновение от жары, духоты, смешанной вони автомобилей и верблюдов - от того смешения Востока и Запада, что привлекательно лишь в романах.
        У себя в каюте Мона распаковала самое необходимое, а затем вышла на палубу, чтобы посмотреть, как пароход отчалит от берега и неторопливо двинется по голубым водам Нила.
        Матросы уже убирали трап, когда какой-то араб на берегу начал кричать и отчаянно жестикулировать, призывая их подождать.
        Мона с любопытством перегнулась через перила - и, к ужасу своему, узнала опаздывающую пассажирку. Чар Стратуин!
        Обычный туссоровый костюм ее был измят и полурасстегнут, словно она одевалась в страшной спешке, панама залихватски сбита на затылок. В первый миг Моне показалось, что Чар пьяна.
        Быть может, так оно и было, но Чар Стратуин относилась к тем женщинам, на чьей внешности алкоголь не отражается. Выпив, она начинала говорить громче и бессвязнее, но лицо ее оставалось все таким же - иссохшим, бесцветным, лишенным возраста, словно у Сфинкса.
        «Что она здесь делает?  - думала Мона.  - Знает ли, что я здесь?»
        Ей уже давно казалось, что Чар ее выслеживает и не случайно, а вполне намеренно сталкивается с ней в разных публичных местах.
        Похоже, эта женщина питает к ней какую-то странную привязанность, хоть и трудно представить, что Чар Стратуин способна испытывать к кому-то нежные чувства.
        Быть может, объяснение было проще. Мона знала, что Чар считает ее удачливой. С той первой встречи на скачках она осаждала Мону просьбами о советах - каких-нибудь подсказках, которые помогут ей выиграть в той или иной игре.
        Чар обожала азартные игры, делала ставки и держала пари по самым смехотворным поводам - и все время проигрывала.
        Моне казалось нелепостью, что человек, настолько неудачливый и в картах, и в скачках, снова и снова - день за днем, неделя за неделей - с каким-то фанатичным упрямством отдается на волю случая.
        Но Чар преследовала Фортуну почти так же неотступно и навязчиво, как саму Мону.
        Увидев, что Чар направляется прямиком к ней, Мона собралась с духом и изобразила приветливую улыбку.
        - Какой сюрприз!  - сказала она.
        - А я всего час назад услышала, что ты уезжаешь,  - задыхаясь, выговорила Чар.  - Едва успела вещи в чемодан побросать! Почему ты мне не сказала?
        - Не думала, что тебе это будет интересно,  - ответила Мона.
        Ей очень хотелось спросить: «А с какой, собственно, стати?» - но она вспомнила, что впереди у них несколько недель совместного плавания и от ссоры с Чар она ничего не выгадает.
        - Разумеется, мне интересно!  - с негодованием ответила Чар.  - А как же! Надеюсь, ты не пыталась от меня отделаться? Ты здесь одна или с кем-то?
        И она подозрительно уставилась на Мону своими маленькими острыми глазками.
        Мона едва не застонала вслух. Что за невозможная женщина! Какого черта она не оставит ее в покое? Мона так ждала этого путешествия - долгих дней покоя, свежего воздуха, знакомства с новыми людьми, которых никогда не видела и, скорее всего, никогда больше не увидит.
        Она надеялась на отдых и перемену обстановки, надеялась отдохнуть от своих каирских знакомых, но Чар Стратуин, явившись на борт, как будто принесла с собой весь Каир.
        Мона облокотилась на перила. Она была очень раздосадована, но имела мудрость этого не показывать.
        - Интересно, кто еще с нами плывет?  - продолжала болтать Чар.  - Знаешь, в таких путешествиях можно познакомиться с очень интересными людьми и, между прочим, богатыми! Если предложить им партию в покер…
        - У меня нет лишних денег.
        - У меня тоже. Тем больше причин пощипать какого-нибудь богатого дуралея!
        Пароход уже отчалил; мимо них плыли зеленые пальмы, белые крыши, вершины минаретов - под раскаленным золотым небом все это казалось нереальным, словно в сказке.
        И вместо того, чтобы любоваться этой красотой, ей придется сидеть и играть в карты? Мона вдруг разозлилась.
        - Я не собираюсь играть на пароходе,  - решительно ответила она.  - Даже в бридж.
        И, развернувшись, пошла к своей каюте. Но Чар так легко не сдавалась.
        - Глупости!  - крикнула она ей вслед.  - Сегодня после ужина составим партию на пятерых! Так не забудь, я тебя жду!
        Мона не сомневалась, что Чар своего добьется: она всегда добивалась своего.
        Раздосадованная и злая, она сбросила шляпу и платье и растянулась на кровати. Жара стояла такая, что даже чемоданы разбирать не хотелось. Она позвонила, заказала джин с тоником и задумалась, потягивая холодный напиток из высокого стакана со льдом.
        Увы, от Чар Стратуин ей уже не отделаться. Почему, ради всего святого, эта женщина так за нее цепляется? Может быть, подозревает, что у нее есть деньги?
        Мона понимала, что ее легко принять за богачку. Чар в таких вещах разбирается и прекрасно понимает, сколько стоят ее наряды от Молине, Шанель и Скиапарелли. Видела она и драгоценности - подарки Лайонела, которые Мона, по его разумному совету, перед отъездом сдала на хранение в один из каирских банков.
        Да, все это могло ввести Чар в заблуждение, но, с другой стороны, она же знает, где Мона остановилась. Очевидно, что ни одна богачка не выбрала бы по доброй воле вместо «Шеферда» или «Мена-хауса» крикливую и неряшливую «роскошь» второразрядной гостиницы!
        - Да какая мне разница, что она думает!  - сердито пробормотала Мона. Однако, понимая, что от Чар не скрыться, она собралась с духом и приготовилась встретиться с ней лицом к лицу.
        Чар ждала ее, неизбежная, как счет в конце праздничного ужина. Острые любопытные глазки ее видели всех насквозь и ничего не упускали.
        «Кроме одного,  - сказала себе Мона.  - Что бы ни случилось, о нас с Лайонелом она не должна узнать ни за что, никогда!»
        Она понимала, что, когда они приплывут в Луксор, присутствие Чар на пароходе сильно усложнит ее задачу.
        «Ничего,  - уверенно сказала она себе,  - Лайонел что-нибудь придумает».
        Однако ей было не по себе, ведь Лайонелу она ничего о Чар не рассказывала. А он терпеть не мог, когда что-то усложняло их и без того сложную жизнь.
        «Конечно,  - думала Мона,  - ему-то все нипочем, а о том, каково мне приходится, он и не вспоминает!»
        Она уже начала понимать, что часто, когда дело касается чужого благополучия или чужих интересов, Лайонел становится глух и слеп.
        Раз или два она даже упрекала его за это, но упреки, высказанные в объятиях, в кратком промежутке между двумя поцелуями, теряли свою остроту и проходили незамеченными.
        Нет, на Лайонела полагаться не стоит - своей жизнью она должна управлять сама. Но стоит ли тревожиться заранее? Быть может, Чар найдет себе на пароходе другую компанию и оставит ее в покое!
        Надежды Моны не сбылись. В самом деле, Чар собрала вокруг себя небольшое общество заядлых игроков, однако по-прежнему цеплялась за Мону. Стоило ей на несколько минут опоздать к столу или позволить себе подремать днем дольше обычного, и Чар являлась к ней, как призрак к отцеубийце.
        Отказаться от игры с ней тоже не удавалось. Чар не слушала никаких отговорок.
        «Я для нее - что-то вроде талисмана, вот и все»,  - говорила себе Мона.
        Однако сама чувствовала: дело не только в этом. Она воплощала в себе все, чего в жизни Чар недоставало,  - красоту, элегантность, очарование, позволяющее легко и без усилий завоевывать друзей, и в довершение всего - внешние признаки богатства и расточительности.
        У Чар не было ни того ни другого. Днем она ходила исключительно в безобразных туссоровых костюмах, к ужину надевала черное вечернее платье, а поверх него накидывала что-то очень похожее на мужской пиджак.
        И все же деньги у нее водились. Судя по ее рассказам, она объехала весь свет; да и путешествие по Нилу в Луксор стоит недешево.
        Немало денег тратила она и на выпивку. От спиртного Чар никогда не отказывалась, и, даже притом что виски было дешево и многие ее угощали, к концу недели ее счет за алкоголь должен был составлять значительную сумму.
        Порой Моне очень хотелось спросить Чар, на что та живет, но она не осмеливалась, понимая, что в ответ Чар пристанет с расспросами к ней самой.
        «Слава богу, она плохо знает Англию!  - думала Мона.  - Не хватало еще, чтобы она выяснила, что я была замужем и имею титул! Наверняка она сумела бы как-то обратить это себе на пользу».
        Чар и сейчас использовала Мону в своих целях - для привлечения мужчин за карточный стол.
        Однажды, проходя мимо, Мона услышала ее разговор с одним пассажиром, по слухам, богатым, но до сих пор отказывавшимся садиться с ними за покер.
        - …Такая милая, она вам непременно понравится!  - уговаривала его Чар.
        Мона прекрасно поняла, о ком речь, и вздохнула с досадой, когда старик сдался и присоединился к вечерней партии в покер.
        Но ей было лень спорить и протестовать. «Не все ли равно?» - говорила она себе. Ведь единственное, что имеет значение,  - долгожданная встреча с Лайонелом в Луксоре.
        Почти каждый вечер с ними играла одна американская туристка. Эта вдовушка путешествовала якобы для того, чтобы повидать мир, на деле же искала себе нового мужа, предпочтительно европейца.
        Судя по всему, у нее водились деньги, при этом пила она, как последний пропойца. Несмотря на все советы и предостережения, накачиваться спиртным она начинала с самого утра и не замедляла темпа до вечера.
        Выглядела она симпатично, хоть и вполне заурядно, и была бы гораздо миловиднее, если бы на лице ее не начали уже проступать следы порочной привычки.
        Первые несколько дней Сэди - так ее звали - еще держалась в рамках, но затем показала себя во всей красе.
        Каждый день, примерно в середине вечера, либо Чар, либо Моне приходилось отводить ее в каюту и звонить горничной, чтобы та раздела ее и уложила в постель.
        - Пьет как лошадь!  - говорила о ней Чар.  - И день за днем - удивительно, как только выдерживает! В таком режиме она, по-моему, не доживет до конца плавания.
        - Может быть, в Луксоре она придет в чувство,  - предположила Мона.  - Здесь ей скучно, дело еще и в этом.
        - А как ей в картах везет!  - завистливо проговорила Чар.
        Она была зла на то, что Сэди, выиграв внушительную сумму, рухнула лицом на стол и захрапела, не дав партнерам возможности отыграться.
        На следующий вечер Сэди снова выиграла. Чар явилась к Моне почти в отчаянии.
        - Подумать только, эта свинья так и уйдет с нашими деньгами!  - жаловалась она.  - Убить ее мало! Ну ничего, времени у нас еще полно. Легко она от нас не отделается. Начнем играть в четыре и постараемся продержать ее трезвой до ужина - тогда мы непременно все себе вернем!
        - Меня, может быть, уже не будет на пароходе,  - проговорила Мона.
        За разговором она причесывалась и сейчас увидела, как лицо Чар в зеркале конвульсивно дернулось.
        - К-к-как не будет? Ты сойдешь?  - пролепетала она.
        - Пока не знаю.
        - Нет-нет, не бросай меня!  - взмолилась Чар.
        - Говорю тебе, я пока не знаю. В «Винтер-Палас-отеле» меня будет ждать письмо.
        Чар судорожно сглотнула.
        - Неужели ты не понимаешь? Ты - мой талисман. Если тебя не будет рядом, я никогда, никогда не верну свои деньги!
        - Разумеется, вернешь,  - успокаивающе ответила Мона.  - И я здесь ни при чем, Чар. Ты просто вбила себе в голову эту фантазию. Не бывает удачливых людей и неудачливых: каждому иногда везет, иногда нет.
        - Ошибаешься!  - с истерическими нотками в голосе отвечала Чар.  - С самой первой нашей встречи на скачках мне начало везти. Мона, ты должна быть рядом со мной - иначе я погибла!
        - Что за чушь!  - нетерпеливо воскликнула Мона.  - Не поддавайся таким мыслям. Должно быть, это жара на тебя действует. Выпей что-нибудь.
        Она позвонила. Чар присела на ее кровать и молчала, пока официант подавал ей прохладительное.
        «Вид у нее словно у больной обезьяны,  - думала Мона.  - До чего же глупы женщины - даже те, что, казалось бы, сами себе хозяйки и вполне способны о себе позаботиться!»
        Чтобы приободрить Чар, она солгала:
        - Не убивайся так - скорее всего, я останусь.
        Чар просияла:
        - Правда?
        - Правда.
        - Ты не представляешь, что это для меня значит! Знаешь, когда-нибудь я тебе расскажу свою историю - вот тут ты поймешь, что такое настоящее невезение! Да у тебя просто глаза откроются и волосы дыбом встанут!
        - С интересом послушаю как-нибудь в другой раз,  - быстро проговорила Мона,  - а сейчас я не хочу расстраиваться.
        Чар достала сигарету и закурила; Мона заметила, что пальцы ее дрожат.
        «Может быть, она заболевает»,  - подумала Мона и, как это ни жестоко, в глубине души пожелала, чтобы так оно и было.
        Ей казалось, Чар, словно какой-то осьминог, обвила ее своими щупальцами - ни вырваться, ни скрыться.
        «Забавно,  - думала Мона.  - По ней никак не скажешь, что она склонна так цепляться за людей. На вид такая независимая, самодостаточная… а на самом деле - просто пиявка, питающаяся чужой кровью! Например, моей».
        Она оделась и сошла на берег.
        - Мисс Вейл?  - переспросил портье в «Винтер-Палас-отеле».  - Да, для вас есть письмо.
        Он протянул ей конверт - и она узнала почерк Лайонела.
        Мона скрылась в благоухающем цветами саду, где для развлечения гостей в клетках содержались антилопа с огромными печальными глазами и другие животные.
        Здесь, под тенистыми деревьями, Мона опустилась в шезлонг и вскрыла письмо.
        Как и всегда, от первых слов письма у нее вспыхнули щеки и сладко замерло сердце. Лайонел был бесконечно изобретателен в придумывании для нее ласковых имен. Счастливо вздохнув, она продолжила чтение:

        Милая моя, у меня замечательная новость! Мы сможем провести с тобой неделю вдвоем в Александрии. Как это вышло, долго объяснять на бумаге, но на следующий день после того, как ты получишь это письмо, я буду там. Тебе, разумеется, придется лететь самолетом. Садись на утренний рейс и помни, что я с нетерпением жду тебя в аэропорту! О Мона…

        Дальше было еще много всего, и под конец постскриптум:

        Будь осторожна - смотри, чтобы никто о нас не пронюхал и не узнал, куда ты направляешься.

        «Можно подумать,  - сказала себе Мона,  - он чувствует, что Чар Стратуин следует за мной как тень!»
        Взяв себе билет на самолет, она вернулась на борт парохода. Время подходило к ужину, Мона решила собрать вещи и уйти потихоньку, чтобы Чар не заметила ее бегства. Путь к ее каюте лежал мимо каюты Сэди, и, проходя мимо, она заметила, что дверь приоткрыта.
        Едва ли думая о том, что делает, Мона заглянула внутрь. Сэди, мертвецки пьяная, распростерлась на полу. Но с ней была Чар. Мона хотела тихонько проскользнуть мимо, надеясь, что Чар ее не заметит, и в этот миг увидела нечто необыкновенное.
        Сумка Сэди лежала на полу. Выскользнув из рук пьяной хозяйки, она открылась, из нее выпали губная помада и косметичка. Из сумки торчала толстая пачка денег. И вот Мона увидела, как чужая рука - рука Чар - тянется к деньгам и вытаскивает их из сумки!
        Все произошло в одно мгновение. Мона вбежала к себе в каюту, захлопнула и заперла дверь.
        Она опустилась за туалетный столик, чувствуя слабость и тошноту. Мона сама не понимала, почему воровство Чар так ее расстроило,  - чувствовала только, что она сама, она лично оскорблена и унижена так, что не описать словами. Так вот до чего она опустилась! Вот до чего довела ее жизнь во грехе!
        Ей вспомнилась мать, родной дом, и она ощутила, что больше не выдержит. Что за грязь, что за мерзость! Как будто ее засасывает какая-то вонючая трясина.
        В памяти всплыли давние предостережения няни: «Коготок увяз - всей птичке пропасть!», «Рыбак рыбака видит издалека!», «Два сапога пара!».
        Нет-нет, она совсем не такая, как эти женщины! Но… может быть, ей грозит стать такой же? Ведь впереди еще много лет бесприютных странствий, и иных подруг у нее не будет…
        Раздался стук в дверь.
        - Кто там?
        - Это я, Чар.
        - Я отдыхаю.
        - Впусти меня.
        - Нет. Я устала, у меня болит голова. Я хочу лечь.
        - Но ты же выйдешь к ужину? Выйдешь, правда?
        - Нет, Чар! Оставь меня в покое.  - Мона заметила, что голос ее поднялся до крика, и усилием воли заставила себя говорить спокойно и твердо: - Я ложусь в постель. И спорить не собираюсь.
        За дверью наступило молчание; быть может, Чар прикидывала, не вломиться ли в каюту силой. Затем, к облегчению Моны, она обиженно проворчала:
        - Ну ладно, раз ты так хочешь…
        И ушла. Мона сидела, напряженно выпрямившись и прислушиваясь, пока шаги ее не стихли вдалеке и не воцарилась тишина. Затем вскочила и начала лихорадочно швырять вещи в чемоданы.
        Ее охватило нетерпеливое, почти истерическое желание бежать.
        «Лишь бы никогда больше не встречать этих кошмарных женщин!» - говорила она себе.
        Глава одиннадцатая

        Неделя в Александрии пролетела для Лайонела и Моны как один миг - миг безмятежного счастья.
        С какой радостью узнала Мона, что им не придется возвращаться в Каир! Лайонела перевели в Вену - так образовался у него неожиданный недельный отпуск.
        Одежда и драгоценности Моны приехали из Каира поездом, и вместе с ними она села на пароход, отплывающий из Александрии в Неаполь. Стоя на палубе и озирая огромную Александрийскую гавань, где бок о бок покачивались на волнах суда под флагами всех стран, она благодарила небеса за то, что покидает Египет.
        «Ненавижу эту страну!  - думала она.  - Эту жару, вонь, людей!»
        Но сама понимала: больше всего она ненавидит Чар, ибо при одном воспоминании о ней чувствует себя грязной.
        Ну что ж, решительно сказала она себе, даже это я готова выносить ради того, чтобы быть с Лайонелом. Чтобы стирать с его лица морщины заботы и тревоги, чтобы рядом со мной он дурачился, как мальчишка, и снова безоглядно любил жизнь.
        Ведь не только она страдала от этого неестественного существования. Лайонел, человек сильный и страстный, любил ее всеми силами души, и фальшивая семейная жизнь была для него постоянным мучением.
        Энн действовала ему на нервы. Даже не будь Моны, едва ли она могла стать хорошей женой для умного мужчины, ищущего в женщине чуткую и близкую по духу собеседницу. Энн была рассудительна, прямолинейна и полностью лишена воображения.
        Дав согласие выйти за Лайонела, она не сомневалась, что на этом ее задача выполнена - дальше все будет как в сказке: «жили долго и счастливо». От семейной жизни она не ожидала ни неожиданных поворотов, ни страстей, ни тревог.
        Она даже не представляла себе никаких семейных треволнений, разве только тех, что связаны с деньгами или с переездами. Проблемы душевной жизни, своей или чужой, Энн не занимали: для нее мир делился на черное и белое, без полутонов, и в собственном замкнутом мирке она имела дело только с белым.
        Жизнь свою она заполняла мелочами: хозяйственными хлопотами, покупками, непритязательными развлечениями. Дипломатия ее не занимала - интриги лидеров и вождей оставались недоступны ее пониманию, да она и не старалась их понять.
        Горизонт ее ограничивался домом и детьми, которых она воспитывала строго и разумно, стараясь и не пренебрегать ими, как модные современные мамаши, и не баловать.
        Иными словами, Энн стала бы идеальной женой какому-нибудь добропорядочному, рассудительному, вполне заурядному человеку. Но Лайонел заурядным не был.
        Он был умен и талантлив - ему прочили блестящую карьеру - и, как многие талантливые люди, страдал от частых перепадов настроения: за гордыми взлетами следовали падения в пучину отчаяния.
        Однако он научился так держать себя в руках, что для всех знакомых и даже друзей оставался всегда одинаковым: любезным, остроумным, безупречно сдержанным.
        Лишь Мона знала, как мучает его порой уныние и неверие в собственные силы, знала и мучилась вместе с ним.
        С ней он делился всеми своими заботами и тревогами, зная, что она поймет и посочувствует, что она одна способна спасти его от самого себя и разогнать черные тучи его отчаяния.
        Порой она с улыбкой думала о том, как много знает и какую ценность представляли бы ее знания для иностранных шпионов. Без сомнения, многие свои успешные переговоры, составившие ему славу, Лайонел провел удачно благодаря ободрениям и советам Моны.
        У Лайонела не было от нее секретов, и она терпеть не могла что-то от него скрывать.
        Однако так и не решилась рассказать ему об этих кошмарных женщинах, о том унижении, что принесла ей «дружба» с ними.
        Еще и поэтому она благодарила судьбу за то, что возвращаться в Каир ей не пришлось - из Александрии они направились прямиком в Австрию.
        В самом деле, после Каира Вена показалась ей настоящим раем. Мона сразу полюбила этот город - ветхий, бедный, но и в бедности очаровательный.
        В Вене чувствовалось что-то такое, чего словами не передать, как будто в здешнем воздухе все еще плыли нежные отголоски штраусовских вальсов. А здешние жители даже в страшной нищете продолжали улыбаться и гостеприимно встречать друзей, и это трогало ее до слез.
        Бедность здесь была ужасающая; но и безденежье, и голод граждане переносили мужественно, с улыбками на устах.
        Мона остановилась в маленькой гостинице, где, кажется, ничего не изменилось за последние двести лет. Голубые изразцовые печи в углах комнат, религиозные картины на стенах, огромные позолоченные кровати - все напоминало о днях, когда Вена воистину была городом музыки, смеха и любви.
        Но время летело слишком быстро. Над Европой сгущались тучи; германская военная машина зловеще расправляла плечи и поигрывала мускулами. По настоянию Лайонела Мона покинула Вену - за два дня до того, как Гитлер вторгся в Австрию и захватил ее без единого выстрела.
        Мона отправилась в Париж, куда приехал и Лайонел неделю спустя на дипломатическом поезде.
        - Что же с тобой будет дальше?  - спросила она, и он пожал плечами.
        - Не знаю,  - ответил он.  - И сейчас, милая моя, даже думать об этом не хочу!
        Вскоре выяснилось, что теперь Лайонела отправляют в Буэнос-Айрес.
        И снова Мона поняла, что окажется отрезана от людей и обречена на такое же одиночество, как в Каире. На миг мужество ее покинуло - она поняла, что никуда не поедет. Но в следующий миг Лайонел повернулся к ней, ища поддержки, и в глазах его сияла такая вера в ее любовь, такая уверенность в том, что она его не подведет… И Мона согласилась.
        Однако накануне отплытия - перед тем как ей пуститься через Атлантику на неспешном пассажирском пароходе, а Лайонелу вместе с Энн на королевском почтовом экспрессе,  - произошло нечто такое, что показалось ей тогда дурным предзнаменованием.
        В Париже они были вдвоем: Энн вернулась в Англию, чтобы попрощаться с родителями. Они решили поужинать вместе в ресторанчике на улице Мадлен.
        Лайонелу и Моне так редко удавалось куда-то выйти вдвоем, что каждый такой случай становился праздником.
        К плечу ее темно-зеленого платья Лайонел приколол букет орхидей; такой же букет ожидал их на столике.
        - Какая расточительность!  - поддразнила его Мона, но он лишь рассмеялся.
        - Для тебя, дорогая, мне ничего не жалко. Ты заслуживаешь только самого лучшего.
        Казалось бы, избитая фраза - но только не в устах Лайонела.
        Под негромкую оркестровую музыку наслаждались они изысканными блюдами и винами, много лет хранившимися в подвалах как раз для такого случая.
        Потом началось кабаре, но смотреть им уже не хотелось - души их были слишком полны друг другом. Лайонел и Мона сжимали друг другу руки под столом; она чувствовала себя совсем юной, беспечной и счастливой, как будто ей снова восемнадцать и они с Лайонелом - опять жених и невеста.
        «Интересно,  - думала она,  - если бы мы поженились тогда, то к нынешнему времени смогли бы сохранить свою любовь? Была бы между нами такая же страстная потребность друг в друге, такая же жажда сердца, тела и души, отравляющая разлуку, но окрашивающая встречи неописуемым счастьем?»
        Она повернулась к Лайонелу, чтобы заговорить с ним об этом, но слова замерли у нее на губах: словно в замедленной киносъемке увидела она, как отворяется дверь и в зал вместе с хохочущей компанией вваливается Чар Стратуин!
        Вся компания двинулась в соседний зал, и несколько секунд спустя Чар исчезла из виду.
        Мона торопливо схватила меню и закрыла им лицо, но она не сомневалась, что Чар заметила и ее, и Лайонела.
        «Ну и что?  - спрашивала она себя.  - Я же завтра уезжаю!»
        Однако, несмотря на все доводы рассудка, что-то внутри нее кричало: осторожнее, Чар опасна!
        Если она и не знает, кто такой Лайонел, то скоро это выяснит и обязательно - в этом Мона не сомневалась - как-то использует эти сведения к своей выгоде.
        Лайонел ничего не заметил, но несколько мгновений спустя он инстинктивно почувствовал, что волшебство вечера ушло.
        - Ты устала,  - сказал он.  - Пойдем.
        Она с благодарностью согласилась. Лайонел накинул ей на плечи соболий мех, и они вышли из ресторана через другую дверь, так что Чар не заметила их ухода.
        И все же Моне было не по себе. В Чар она ощущала какую-то смутную, но неизбежную угрозу, словно эта женщина сделалась частью ее судьбы. Неужели она когда-нибудь принесет ей беду?
        На следующее утро она отплыла в Буэнос-Айрес, а год спустя, вслед за Лайонелом, перебралась оттуда в Нью-Йорк. Страхи ее были забыты. О Чар она больше не вспоминала - до того мига, когда обнаружила в холле, словно неразорвавшийся снаряд, письмо, написанное ее рукой.
        На мгновение Мону охватило отчаянное желание бросить его нераспечатанным в огонь. Но она знала: это бесполезно. Если уж Чар решила до нее добраться, так легко от нее не отделаешься.
        Она медленно извлекла письмо из конверта и развернула. Сперва взглянула на подпись, отчаянно надеясь, что все-таки ошиблась. Но ошибки не было - подпись гласила: «С любовью, твоя подруга Чар». Вздохнув, Мона начала читать.
        На словах «Дорогая моя Мона!» она, словно что-то сообразив, снова посмотрела на конверт. Да, письмо адресовано леди Карсдейл. Выходит, Чар знает ее настоящее имя! Мона снова взялась за письмо.

        Дорогая моя Мона!
        Я слышала, ты вернулась в Англию. Добро пожаловать домой! Везет же тем, кому есть куда возвращаться!
        Я сейчас в Лондоне, и что-то мне здесь тоскливо. Может, будешь ангелом и приютишь меня на пару дней? Понимаю, что в войну не слишком удобно принимать гостей, но я буду только рада, как говорится, отплатить добром за добро. А если свободной кровати у тебя не найдется, может, найдется комната в местном трактире?
        Буду ждать ответа. Ты не представляешь, как я по тебе соскучилась и хочу снова тебя увидеть! Кстати, в любом случае скоро окажусь в твоих краях: один мой друг управляет авиационным заводом неподалеку от Бедфорда.
        С любовью,
        твоя подруга Чар

        Постороннему и невнимательному читателю письмо показалось бы милым и вполне дружеским, но Моне намерения Чар были очевидны. Она читала между строк:
        «Не пытайся отделаться от меня отговорками. В Аббатстве места нет - поселюсь в гостинице. В крайнем случае приеду к другу в Бедфорд и уж тут-то вцеплюсь в тебя, как бультерьер!»
        «Что же мне делать?» - в отчаянии думала Мона, понимая, что сопротивление бесполезно: Чар всегда добивается своего.
        «Как же она не понравится маме!» - была ее следующая мысль; и с этой мыслью она отправилась искать миссис Вейл.
        Ее мать писала письма; когда Мона вошла в комнату, она ласково улыбнулась дочери.
        - Ну как, хорошо пообщались с Майклом?  - спросила она.
        - Хорошо,  - коротко ответила Мона, думая только о письме, которое держала в руке.  - Мамочка,  - начала она робко,  - ко мне хочет приехать погостить одна женщина. Мы познакомились в Каире.
        - Ну что ж, место для нее всегда найдется,  - ответила миссис Вейл.  - Тебе, наверное, приятно будет увидеть старую подругу.
        - На самом деле она мне не подруга. Она мне совсем не нравится, просто как-то неудобно отказать. Вот, почитай сама.
        Она протянула матери письмо; та прочла его и отдала дочери.
        - Разумеется, дорогая, мы ее примем. Напиши ей и пригласи приехать в четверг или в пятницу - в среду лучше не надо, сама знаешь, в среду у нас собирается Вязальный клуб, и тут будет яблоку негде упасть.
        - Хорошо, так и напишу,  - уныло проговорила Мона.
        Она сама не могла объяснить, почему ждала встречи с Чар с таким ужасом. Это просто смешно. Да и что дурного можно сказать о Чар, кроме того, что она любит совать нос в чужие дела и обожает азартные игры?
        «Бог ты мой!  - думала Мона.  - Ну почему у меня всегда все так сложно? Почему я не могу жить нормальной жизнью, как любой другой человек?»
        В самом деле, ничто и никогда не давалось ей просто, и, по-видимому, простой жизни ей и не суждено. Стоило понадеяться на то, что в тишине сельской жизни она сможет забыть о прошлом - и вот пожалуйста: в ее уединение вторгается Чар с ее пронзительным, ничего не упускающим взглядом, с вечным желанием выведывать и разнюхивать.
        На один безумный миг Мону охватило желание все рассказать Майклу. Что, если поймать его на слове и заставить выслушать свою исповедь - рассказать и о жизни с Лайонелом, и о Чар и своем беспричинном страхе перед ней?
        Но тут же она горько рассмеялась над собой.
        «Да Майкл умрет от потрясения!  - сказала она себе.  - Он вообще не представляет, что можно так жить! Нет, сама попала в беду, сама и буду из нее выпутываться. В конце концов, что она мне сделает?»
        Но, как она ни старалась приободрить себя, страх ее не оставлял; и в субботу, отправившись в двуколке на станцию встречать Чар, она так нервничала, словно с этого поезда должен был сойти полицейский, призванный ее арестовать.
        Впрочем, для тех, кто видел ее в деревне, Мона в твидовом костюме в зеленую клетку и бархатной шляпке, из-под которой выбивались густые кудри, сияла своей обычной красотой. Напротив почты ей помахала Линн Арчер.
        - Куда это ты?
        - На станцию,  - ответила Мона, придерживая пони.  - Вас прокатить?
        Линн была со своими двумя старшими, и Моне вдруг подумалось, что на встречу с Чар неплохо бы явиться с «подкреплением».
        - Боюсь, на катание у нас нет времени,  - ответила Линн.  - Сегодня Билл ночует дома, и мы покупаем сладости к ужину.
        - Тогда мне не повезло,  - улыбнулась Мона.  - Но завтра обязательно к тебе зайду и приведу с собой женщину, которую ты сможешь живьем вставить в книгу.
        - Не говори мне о книге!  - скорчив гримасу, воскликнула Линн.  - Только написала пару глав - и опять застряла!
        - Ты безнадежна: не сможешь выдумать сюжет, пока кто-нибудь кого-нибудь не убьет прямо у тебя под дверью.
        - Хорошо бы! А кто она, эта твоя подруга?
        - Путешественница с таинственного Востока.
        - О-о, звучит увлекательно! Спроси, не хочет ли она доверить мне литературную обработку своих мемуаров?
        - Непременно. А теперь поеду, иначе опоздаю на станцию.
        - Хорошо, пока. И не забудь зайти завтра.
        - Не забуду,  - пообещала Мона и начала спускаться с холма.
        Линн Арчер ей нравилась. Забавно было наблюдать, как деревенские кумушки судачат о ее странной профессии (где это видано: женщина - и вдруг пишет романы?), о том, что она ходит в брюках и чертыхается, как матрос.
        Миссис Гантер уверяла, что Линн Арчер отвратительная, безнравственная женщина. Но Дороти Хаулетт была вполне согласна с Моной: Линн - прекрасный человек, а за любовью к смелым нарядам и крепким словечкам скрывается любящая жена и нежная мать.
        Поезд пришел на станцию одновременно с Моной. Она выпрыгнула из двуколки и, крикнув игравшему во дворе сынишке начальника станции, чтобы он придержал пони, поспешила на платформу.
        Хоть она и ожидала увидеть Чар, но все же недовольно поморщилась, обнаружив в окне вагона первого класса знакомую иссохшую физиономию с плотоядной улыбкой на устах. Чар вышла из вагона и протянула ей обе руки.
        - Ну вот и я!  - проговорила она.  - А как ты, Мона? Впрочем, нечего и спрашивать!
        Говорила она в своей обычной манере, сухо и отрывисто, так что и комплименты из ее уст звучали точно критические замечания. И голос все такой же скрипучий, словно, как и ее кожа, нуждается в смазке.
        - В багажном вагоне у меня чемодан,  - сказала Чар.
        Носильщик вынес чемодан и поставил его в двуколку между двумя сиденьями.
        Чар все такая же, думала Мона. Только туссоровый костюм сменился на твидовый в какой-то мелкий серый горох, в котором она напоминала взъерошенную птицу. Впрочем, теперь, увидев Чар воочию, Мона несколько успокоилась.
        «И чего я так боялась?  - спрашивала она себя.  - В конце концов, это всего лишь немолодая, одинокая, несчастливая женщина».
        Поначалу они ехали молча; лишь когда пони начал взбираться на холм, Чар наклонилась к Моне, положила обтянутую перчаткой руку ей на колено.
        - Как я рада тебя видеть!  - проговорила она.  - Давненько не виделись, правда?
        - Да, много лет.
        - А я тебя видела и после Египта. Один раз, в Париже.
        Кровь бросилась Моне в лицо. Она не ожидала, что Чар заговорит об этом сразу и напрямик. Теперь ей следовало бы выразить удивление, спросить где, притвориться, что тогда ее не заметила,  - но почему-то Мона была не в состоянии разыграть такую сцену.
        Вместо этого она подстегнула пони и сказала просто:
        - Теперь нескоро мы снова попадем в Париж.
        - Да уж, это точно,  - согласилась Чар.
        Мона чувствовала, что та так и пожирает ее глазами.
        Они поднялись на вершину холма, и Мона указала вперед.
        - Вот и наша деревня. Тихий уголок. Откровенно говоря, Чар, боюсь, тебе здесь будет скучно.
        - Ничего страшного. Скучнее, чем в Лондоне, не будет. Ты не представляешь, как тяжело вернуться в Лондон после многолетнего отсутствия и узнать, что все твои друзья уже умерли или просто неизвестно где.
        - Я в Лондоне была всего один день по возвращении.
        - Видела кого-нибудь из знакомых?
        Мона покачала головой:
        - Нет, у меня была только деловая встреча с поверенными.
        - А почему ты вернулась?
        - Не могла получать деньги из Англии, живя в Америке,  - ответила Мона.
        Она чувствовала, что, задавая все эти вопросы, Чар играет с ней, как кошка с мышью. Наверняка она знает, почему Мона вернулась домой,  - Чар вообще столько о ней знает!
        И в тот же миг голос Чар, сухой, как пески египетских пустынь, подтвердил ее подозрения.
        - Я слышала, твой кузен Лайонел скоропостижно скончался в Вашингтоне,  - проговорила она.  - Какой, должно быть, удар для тебя!
        Глава двенадцатая

        Чар стянула шляпу и со вздохом бросила ее на кровать. Во вздохе ее звучала не столько усталость, сколько торжество: путешествие благополучно закончено и она выполнила некую поставленную перед собой задачу.
        Она одобрительно оглядела просторную спальню, отметив и тяжелую дубовую кровать под вышитым балдахином, и ореховый гардероб, и чиппендейловские зеркала, и старинные полотна на стенах.
        Мысленно она прикидывала, сколько все это стоит, но в то же время подмечала и потертый исцарапанный паркет, и выцветшие и кое-где залатанные шторы, и старомодный викторианский умывальник с плохо вычищенной чугунной раковиной.
        Острые глаза Чар ничего не упускали. Закончив осмотр, она присела перед камином и протянула костлявые руки к огню.
        Аббатство ей очень понравилось. Чар подозревала, что Мона не захочет ее видеть, начнет придумывать разные отговорки, и уже готовилась пробиваться к ней силком. Однако проявлять настойчивость не пришлось - в ответ на письмо Мона без возражений пригласила ее погостить.
        Интересно, понимает ли Мона, как рада Чар ее видеть? Чар догадывалась, что ее чувства едва ли взаимны, но этого и следовало ожидать.
        Она привыкла к тому, что никто ее не любит, никто не хочет видеть. Повсюду встречая недоверие и неприязнь, она научилась этим не огорчаться… за исключением редких случаев.
        Быть может, таких как сейчас.
        Почему-то Мона сделалась для нее важна, как никто другой. Даже себе Чар не могла этого как следует объяснить. Едва ли она привязалась к Моне - чувство привязанности было ей слишком чуждо.
        Нет, к Моне влек ее какой-то инстинкт, суеверное чувство, что эта женщина - «эта золотая девочка», как называла ее про себя Чар,  - принесет ей удачу.
        Чар казалось: с того дня на скачках, когда Мона вошла в ее жизнь, неудачи ее покинули. Советы Моны всегда оказывались удачными, благодаря ей Чар неизменно выигрывала - в руках у нее все буквально обращалось в золото.
        В то время Чар сидела на мели и не знала, куда податься; но стоило появиться Моне - и неудачи начали обходить ее стороной.
        Даже исчезнув из ее жизни, Мона оставила после себя какую-то счастливую ауру: ведь то путешествие вверх по Нилу оказалось на редкость удачным для Чар. На том судне она завязала одно очень полезное знакомство.
        Один из тех, кто играл с ними в покер, несколько лет спустя снова встретился Чар и удивительно ей пригодился. Эту удачу она также приписала воздействию Моны. Девушка казалась ей каким-то живым талисманом, одна мысль о котором привлекает успех.
        Воспоминания о Моне придавали Чар уверенность в своих силах так же, как и ее присутствие, когда они бывали где-то вместе. Мона - такая живая, полная сил, словно мчащаяся вперед на приливной волне жизни… она воплощала в себе все, что самой Чар никогда не удавалось.
        Тепло очага в доме Моны согревало не только ее руки - казалось, оно проникало и в сердце, иссохшее сердце, окаменевшее от бесчисленных разочарований и обид, с годами превратившееся в бездушный анатомический орган.
        Всю свою жизнь Чар верила в удачу.
        За удачей она гналась неутомимо, и, хоть погоня эта порой приводила ее в самые странные места, а иной раз низвергала на самое дно ада, Чар продолжала верить своему божеству, обманывающему столь многих и в конечном счете разочаровывающему всех, кто полагается на него.
        Удача была богиней Чар - и удача для нее отождествилась с Моной.
        Узнав, что Мона сбежала от нее в Луксоре, Чар едва не рехнулась от ярости.
        Если бы она не помнила о том, что сидит без гроша и должна еще обобрать Сэди, напилась бы до бесчувствия и надолго забыла обо всем, что происходит вокруг.
        Когда мысли ее немного прояснились, она окинула мысленным взором всю свою жизнь, свое прошлое, о котором пыталась было поведать Моне, но та счастливо ускользнула, и поняла (довольно смутно, ибо в самоанализе Чар была не сильна), почему ее так влечет к этой девушке. По крайней мере, отчасти дело в том, что Мона была полной ее противоположностью - тем, чем Чар всегда желала, но не могла стать.
        Чар, при рождении нареченная совершенно неподходящим ей именем Чармэйн[10 - Имя Чармэйн созвучно со словом «charm» - очарование, привлекательность (англ.).], родилась в Индии, в семье колониального служащего.
        Отец ее занимал какой-то невысокий пост в Канпуре. Когда Чар было всего несколько лет от роду, он отослал ее в Англию, в семью своего брата. Семья была многолюдная, шумная, беспорядочная и вечно на грани разорения. Племянница, невзрачная, неловкая и нелюбимая, означала для них только лишние хлопоты и расходы.
        Детство Чар было несчастным - отчасти потому, что ее постоянно дразнили из-за внешности. Она и в самом деле была на редкость некрасива, без единой симпатичной черточки, к тому же неуклюжа и слаба здоровьем. Среди кузин, милых и пышущих здоровьем девочек, она выглядела гадким утенком и, чем старше становилась, тем мучительнее сознавала собственное несовершенство.
        В семнадцать лет ее отправили обратно в Индию, к родителям. Мать ее к тому времени превратилась в настоящую мегеру, недовольную всем на свете: она ненавидела страну, в которой жила, но еще сильнее страшилась выхода мужа на пенсию и возвращения в Англию.
        В Индию Чар стремилась с нетерпением, надеясь забыть там английские невзгоды. Но скоро обнаружила, что и в Индии все идет по-старому. Свои невзгоды она возила с собой, ибо ни в малейшей мере не обладала тем свойством, что в более поздние времена получило название «сексапильность».
        Говорят, в колониях любая уродина без труда найдет себе мужа. Может, и так, но на бедную Чар даже в Индии никто не смотрел.
        На танцах она вечно сидела в углу, на балы, приемы и пикники, которыми заполняют свой досуг индийские англичане, ее не приглашали. Постепенно Чар ожесточилась и возненавидела человечество.
        Некоторое утешение находила она в том, чтобы со злобным удовлетворением подмечать дурные стороны людей, повторять и даже выдумывать о них разные гадости.
        В результате люди начали еще больше ее избегать, а она озлобилась еще сильнее.
        В двадцать четыре года она все-таки вышла замуж за знакомого своего отца, старика почти в три раза ее старше, хозяина чайной плантации на Цейлоне.
        Жил он в своем поместье, где на двадцать пять миль вокруг не было ни одного белого человека. Пил беспробудно, был груб, а в пьяном виде и жесток. Но все-таки это был какой-никакой, а мужчина.
        Его предложение Чар приняла с благодарностью. В последующие годы она часто спрашивала себя, не лучше ли было отказаться. И все же, признавалась она себе, даже зная заранее, как беспросветна будет ее семейная жизнь, зная, что муж будет ее колотить и издеваться над ней, едва ли нашла бы в себе смелость ответить «нет».
        Слишком много значило для нее положение замужней женщины, слишком важно было доказать миру и себе, что ее возжелал хотя бы один мужчина, пусть и такой, как ее муж.
        Хоть он и ясно дал понять, что ему нужно - бесплатная экономка. И не скрывал, что считает жену уродиной, а развлекаться предпочитает с туземками.
        Наконец он умер, и Чар осталась одна, ожесточенная годами издевательств и битья, с несколькими сотнями фунтов в кармане и без единого друга во всем белом свете. Ни в Англию, ни в Канпур возвращаться она не хотела, а весь остальной мир был для нее открыт.
        Что ж, решила она, надо как-то учиться жить и наслаждаться жизнью. Раз мужчины не замечают, что она женщина, придется возбуждать в них интерес иными способами.
        Бары и дешевые гостиницы английского Востока - вот питательная среда для того отребья человечества, в которое влилась Чар. Порой по счастливой случайности ей удавалось проникнуть в ряды отребья уровнем повыше, но везде она использовала одни и те же методы, жила одними и теми же принципами.
        Интерес в жизни у нее был один - деньги. Не только потому, что на них можно жить, но и потому, что они стали для нее воплощением власти.
        С каждым пенни, которое ей удавалось из кого-нибудь вытянуть, приходило злобное удовлетворение, словно этим она мстила человечеству, которое так дурно с ней обошлось.
        Она прекрасно знала, что на нее показывают пальцами, что старшие предостерегают молодых людей и девиц от знакомства с нею, что несколько раз власти в тех или иных городах обсуждали, не выдворить ли ее из британских владений.
        Но и на стезе порока Чар осталась неудачницей. Хитрость странно сочеталась в ней с простодушием: то она хладнокровно разыгрывала сложнейшие комбинации, то вдруг прокалывалась, и как-нибудь очень глупо.
        В конце концов, она все-таки оставалась человеком, несчастной женщиной, так и не забывшей свою горькую юность, и стоило затронуть ее слабое место, как она ослабляла хватку и выпускала жертву из своих когтей. Многие так ускользнули от нее, благодаря за это судьбу, но не понимая, как и почему им повезло.
        В глубине души Чар мечтала о мире и комфорте, который принесет ей богатство.
        Алчно гоняясь за деньгами, она, сама того не понимая, искала любви, которой не знала даже в детстве.
        Жалкое существо! Но, чтобы ощутить к ней сострадание, необходимо было проникнуть взором сквозь толстую броню эгоизма, злобы и порока.
        О том, что Мона вернулась в Англию, Чар узнала по чистой случайности. Выпивая в маленьком баре в лондонском Вест-Энде, она услышала, как какой-то мужчина рядом говорил своему спутнику:
        - Не знаешь, где сейчас Хьюз?
        - Я его не видел с тех пор, как он тренировал жеребцов для Неда Карсдейла,  - ответил другой.  - Отличный парень, но ни одного забега выиграть для бедняги Неда ему не удалось.
        Первый рассмеялся:
        - Да Нед никогда бы и нигде не выиграл! Он вообще не получал денег - только тратил. Мне говорили, жена после него осталась без гроша и с кучей долгов.
        - Ну, с таким личиком, как у нее, бедность не проблема.
        - Да, выглядит она классно!  - согласился тот.  - Кстати, я ее видел месяц назад. Сходила с самолета в Кройдоне. Меня не узнала, так что я не стал с ней заговаривать. Должно быть, прилетела из Лиссабона.
        - Я бы с удовольствием с ней повидался,  - ответил другой.  - Что-что, а посмотреть на Мону Карсдейл всегда приятно! Старина Нед от нее был просто без ума - вечно «Мона то», «Мона се». И я прекрасно его понимаю.
        - Все Вейлы хороши собой,  - подтвердил первый.  - Я в школе учился с одним Вейлом - такой был красавчик, девчонки по нему просто с ума сходили. Его убили под Пашендалем.
        Вначале Чар слушала рассеянно, но теперь навострила уши и скоро под каким-то предлогом вступила в беседу.
        Уходя из бара, она уже знала все, что хотела знать, и, вернувшись к себе, тут же написала Моне.
        Дело не только в том, что Чар очень хотелось с ней повидаться, она, как всегда, страшно нуждалась в везении. Но, кроме того, она сразу сообразила, чем Мона сейчас может быть ей полезна.
        Как удачно, думала Чар, что именно сейчас она мне подвернулась!
        Дело в том, что Чар, как обычно, затеяла интригу. Дело это было для нее самое обыкновенное - за последние двадцать лет дни, когда она ничего не замышляла и не интриговала, можно было по пальцам посчитать.
        Она только и делала, что плела вокруг людей свои сети, каждому находя место в головоломке, которой предстояло сложиться к ее выгоде.
        С самого своего возвращения в Англию она плотно приклеилась к человеку по имени Джарвис Леккер.
        Чар познакомилась с ним на пароходе, на котором возвращалась из-за границы в начале войны. Она сразу поняла, что с этим человеком они в чем-то похожи - он так же расчетлив - и если она сможет оказать ему какую-нибудь услугу, то получит щедрое вознаграждение.
        Джарвис Леккер был из тех людей, что, как говорится, «сами себя сделали»: сообразительный, с деловой хваткой, с поразительной способностью оказываться в нужное время в нужном месте. Дед его был евреем из Германии; отец выучился на инженера и недурно зарабатывал, а сам он начал с работы в магазине велосипедных запчастей в Ковентри.
        В тридцать пять лет Джарвис Леккер владел собственным автомобильным заводом и разрабатывал новый тип моторов. Пятнадцать лет спустя выяснилось, что двигатель, созданный под его руководством, незаменим в воздухе, и перед самой войной Джарвис Леккер переключился с автомобилей на самолеты.
        Он уже достиг солидного возраста, купался в деньгах, однако положения в обществе пока не приобрел. А ему, как и многим другим людям того же типа, очень этого хотелось.
        Первую половину жизни он гнался за деньгами и получил их в избытке, однако, к его удивлению, выяснилось, что есть на свете немало вещей, которых за деньги не купишь.
        Ему хотелось завоевать вес не только в кругах промышленников и финансистов, но и в том кругу общества, что так ценится и имеет такое значение в Англии,  - в так называемом «высшем свете».
        Чар, отлично умевшая угадывать чужие потребности, догадалась о его желании намного раньше, чем сам он в этом признался, и приложила все усилия, чтобы произвести на него впечатление дамы из высшего общества, знающей там всех и вся.
        В женщинах Джарвис Леккер не разбирался; Чар с ее отрывистой речью, острым языком и презрением ко всем прочим пассажирам развлекла его и заинтересовала.
        Кроме того, немало впечатлило его то, что Чар всю жизнь путешествует, бывала в таких местах и видела много такого, на что ему вечно не хватало времени.
        В разговоре она привлекла его проницательностью и остроумием. Скоро он понял, что Чар добывает средства к жизни своим умом, как и он сам.
        Именно Чар напрямик объяснила ему, кто ему нужен.
        - Жена,  - сказала она.  - Жена, которая будет тратить ваши деньги и знакомить вас с нужными людьми.
        - Женщина из высшего общества,  - проворчал Джарвис Леккер, и Чар с ним согласилась.
        А случайно подслушанный разговор в баре подал ей отличную идею.
        Она страшно боялась потерять Джарвиса Леккера - а рано или поздно это должно случиться; ведь не вечно ей обманывать его, притворяясь светской дамой. «Нужно стать для него необходимой,  - думала она.  - Но как?»
        Она знала: Джарвис Леккер щедр к тем, кто ему полезен,  - но и безжалостен. Едва он обнаружит, что от Чар нет больше пользы,  - выкинет ее на улицу так же спокойно, как увольняет ненужных ему рабочих.
        И вдруг в ночи страха и отчаяния ярким огоньком сверкнула мысль о Моне! Да, конечно, не факт, что Мона согласится, однако… Чар, кажется, догадывалась, почему она вернулась домой.
        Тот вечер в Париже, в переполненном ресторане, когда Мона испугалась, увидев ее, и явно не хотела быть замеченной, сказал Чар все, что нужно знать. Итак, в деле замешан мужчина!
        Разумеется, всегда где-то прячется мужчина, иначе не бывает. Чар мыслила просто и грубо, и, как правило, ее умозаключения о людях оправдывались.
        В Каире она потратила немало времени и сил, пытаясь разгадать тайну Моны. Впрочем, загадка уединенной виллы на берегу Нила так и не открылась ни ей, ни другим любопытствующим.
        Она подкупала слуг в гостинице, где жила Мона, но безуспешно - они ничего не знали. И к тому времени когда Мона скрылась с парохода в Луксоре, о ее личных делах Чар знала не больше, чем при первой встрече. Нечасто приходилось ей терпеть такие неудачи!
        Однако несколько секунд в Париже дали ей желанный ключ к разгадке. Кто такой Лайонел, она быстро выяснила. Это было несложно: метрдотель знал всех порядочных людей, посещавших его ресторан. Карьеру Лайонела легко было проследить по прессе и общедоступным справочникам: Париж, Египет, Вена. Чар записала даты и стала сравнивать.
        Нет нужды говорить, что ей сразу бросилось в глаза: исчезновение Моны из Египта совпало по времени с переводом Лайонела из Каира в Австрию.
        Услышав о возвращении Моны, Чар навела справки в Лондоне. Узнала, что Лайонел умер в Америке. Это ей и требовалось! Мона свободна, вернулась домой, живет в деревне, возможно, скучает и, быть может, жаждет повидать старых друзей.
        Чар почти надеялась, что Мона встретит ее с радостью, но нескрываемый страх на ее лице, когда Чар упомянула Лайонела, ясно дал ей понять, что на это рассчитывать не стоит. Мона ее боится.
        Что ж, оно и к лучшему, сказала себе Чар. Она привыкла иметь дело с теми, кто ее боится, привыкла добиваться своего, используя страх как оружие. И все же это заставляло задуматься. Чего Мона так испугалась?
        Тот человек мертв - она, Чар, уже ничем не в силах ему навредить. Так в чем же дело?
        Разгадка пришла ей на ум, когда она встретилась с миссис Вейл. Мона, очевидно, была очень преданна матери; что же до самой миссис Вейл, ее гордость дочерью ощущалась почти физически.
        Через три минуты пребывания в Аббатстве Чар уже знала, что в рукаве у нее козырной туз.
        В полном восторге она с трудом удержалась от того, чтобы не броситься к телефону и не предложить Джарвису Леккеру приехать немедленно! Разумеется, она уже описала ему Мону в самых лестных тонах.
        Приятно было видеть, что она не преувеличила. Дом Моны вполне соответствовал описанию, взятому ею «с потолка»: большой старинный особняк, словно воплощающий в себе наследие и традиции старой Англии.
        Именно это и ищет Джарвис Леккер! А если учесть, что его будущая жена не только родовита, но и хороша собой, известна да еще и титулованная особа,  - право, ему грех жаловаться на судьбу!
        «И все в выигрыше!» - торжествующе сказала себе Чар: она видела, что для поддержания Аббатства требуются средства, которых нынешней его хозяйке явно не хватает, и не сомневалась, что Мона только обрадуется богатому жениху.
        Надев домашние туфли и причесавшись, она спустилась вниз. Мона ждала ее в гостиной.
        - Мама заваривает чай,  - сообщила она.  - Надеюсь, наверху нашлось все, что тебе нужно?
        - Да-да, спасибо,  - ответила Чар.  - Очень рада тебя видеть, Мона. Ты совсем не переменилась!
        - Постарела на несколько лет. Если внимательно вглядишься в мои волосы, быть может, заметишь первую седину.
        Мона старалась говорить легко и непринужденно, однако руки ее беспокойно двигались, и она избегала взгляда Чар. Наконец, словно собравшись с силами, взглянула на нее и с усилием выдавила:
        - Чар, буду тебе благодарна, если ты не станешь говорить при маме о моем кузене Лайонеле. Его смерть очень ее огорчила, и нет нужды ей об этом напоминать.
        Чар мысленно рассмеялась, а вслух любезно ответила:
        - Что ты, конечно. Раз ты так говоришь, разумеется, не буду. Терпеть не могу приносить соболезнования, это так грустно! Я и с тобой об этом заговорила только потому, что догадывалась, как ты расстроена.
        В ответ Мона промолчала. Затем вскочила на ноги.
        - Пойду помогу маме с чаем,  - сказала она и вышла из комнаты.
        После чая Чар завела разговор о Джарвисе Леккере.
        - Не возражаете, если я приглашу его сюда?  - спросила она у миссис Вейл.  - Замечательный человек, хозяин завода в Бедфорде. Очень, очень хотел с вами познакомиться. Как вы думаете, сможете его принять?
        - Может быть, пригласить его завтра на обед?  - предложила миссис Вейл.  - Если вы уверены, что его не смутит наша простая деревенская жизнь.
        - Ни в коем случае!  - ответила Чар.  - Мона, он тебе понравится, вот увидишь!  - Она вскочила на ноги.  - Не возражаете, если я позвоню ему прямо сейчас? Хочу застать его на работе.
        - Да-да, конечно,  - ответила миссис Вейл, а Мона показала Чар, где у них стоит телефон.
        Вернувшись в комнату, она тихо спросила мать:
        - Зачем ты пригласила его на обед? Достаточно было позвать на чай - тогда бы мы быстрее от него избавились.
        - Но, милая, судя по словам миссис Стратуин, он очень интересный человек. Мне кажется, новые знакомства тебе не повредят. Ты ведь скучаешь в деревне.
        - Вовсе нет!  - горячо возразила Мона.  - Мне нравится деревня, нравятся здешние люди, а какие-то непонятные чужаки мне совершенно ни к чему!
        - Ну-ну, милая, незачем тебе прятаться от людей,  - проговорила миссис Вейл, похлопав дочь по плечу.
        «Чар что-то замышляет!» - думала Мона; однако ей трудно было облечь в слова свою неприязнь и недоверие. Она просто чувствовала, что у Чар что-то на уме, и, скорее всего, что-то недоброе. Но как об этом сказать?
        Спорить с Чар, раз уж она настаивала на своем, было совершенно невозможно, окружающим приходилось просто принимать ее решения. И все же Мона чувствовала странное нежелание видеть у себя в доме ее друзей.
        Мало ей мучительных размышлений о том, что же знает Чар и насколько она опасна! Смотреть, как она тащит сюда своих приятелей, как дурачит мать рассуждениями об «интересных людях»,  - все это было просто невыносимо.
        Моне казалось, что ее оплетают какой-то паутиной - тонкой, почти невидимой и неощутимой,  - но, когда плетение окончится, она окажется в ловушке, если не погибнет.
        Она боялась - и особенно острый страх внушало ей то, что на первый взгляд бояться было совершенно нечего.
        Вернулась Чар. Она сияла; такое выражение появлялось на ее лице при редких и нежданных выигрышах.
        - Джарвис благодарит за приглашение,  - промурлыкала она,  - и приедет завтра к часу дня.
        - Должно быть, не так уж много он работает,  - недовольно проговорила Мона,  - если имеет возможность уезжать с завода в обед.
        - Обычно он так не делает, но завтра особый случай,  - ответила Чар.  - Он тебе понравится, вот увидишь, непременно понравится!
        Мона не знала, что ответить; ее охватила внутренняя дрожь, и она отвернулась, чтобы не смотреть в горящие торжеством глаза Чар.
        Глава тринадцатая

        Дворецкий распахнул дверь, и вместе с холодным воздухом в холл ворвались смех и гул голосов.
        - Леди Карсдейл, миссис Стратуин, мистер Леккер!  - провозгласил Бейтс.
        В просторной гостиной царил дух праздника: повсюду гирлянды разноцветных лент, остролиста и омелы, толпа людей в праздничных нарядах, музыка, смех и болтовня.
        Девушки из Земледельческой дружины преобразились, словно целый отряд Золушек, попавших на бал: вместо униформы - яркие разноцветные платья, вместо строгих причесок - завитые локоны, вместо бесформенных сапог - изящные бальные туфельки.
        «На угощение Майкл не поскупился!» - подумала Мона, заглядывая сквозь приоткрытую дверь в бар и буфет.
        Она со своей компанией припозднилась - им пришлось ждать Джарвиса Леккера; так что, кажется, весь Литтл-Коббл уже собрался здесь.
        Дороти Хаулетт, раскрасневшаяся и совершенно счастливая, отплясывала с толстым усатым майором саперных войск. Вокруг Линн Арчер, как и следовало ожидать, столпились молодые летчики - сослуживцы ее мужа. А в сторонке от остальных, острым глазом выискивая повод для критики, непоколебимым утесом высилась миссис Гантер.
        Прихрамывая, к Моне подошел Майкл.
        - Я уж думал, ты забыла обо мне,  - проговорил он с упреком.  - Ты ведь обещала приехать пораньше.
        - Извини, не получилось,  - ответила Мона.  - Чар ты, наверное, уже знаешь. Познакомьтесь: мистер Джарвис Леккер - майор Меррил.
        Мужчины пожали друг другу руки; Моне бросился в глаза контраст между ними. В другой обстановке Джарвис Леккер мог бы показаться представительным мужчиной, но рядом с Майклом безнадежно терялся.
        Он был невысок ростом, крепко сбит и коренаст, с толстой шеей; и в фигуре его, и во всей повадке чувствовалось что-то грубое, плебейское. «А о Майкле,  - думала Мона,  - даже злейший враг не скажет, что у него плебейский вид». Невольно она ощутила легкий укол стыда за своего спутника - и тотчас же устыдилась этого чувства.
        Встретившись глазами с миссис Уиндлшем, Мона двинулась через всю комнату к ней. Тетушка Майкла крепко ее обняла.
        - Милое мое дитя,  - проговорила она,  - вы нас совсем забыли! Как давно вы у нас не появлялись!
        Мона принялась объяснять, что в последние дни у нее ни минуты свободной нет, но миссис Уиндлшем не слушала.
        - Это и есть миссис Стратуин, о которой я уже столько наслышана?  - поинтересовалась она, вглядываясь в Чар.  - Познакомьте нас.
        - Новый экспонат в вашу коллекцию?  - усмехнувшись, поинтересовалась Мона.
        Миссис Уиндлшем внимательно, без улыбки посмотрела на нее.
        - Быть может. Ну же, дорогая моя, приведите ее сюда.
        Мона послушалась. На обратном пути у плеча ее вновь вырос Джарвис Леккер. Мона уже обнаружила за ним неприятную привычку держаться к ней вплотную, почти касаясь ее плечом, и вообще вести себя так, словно она его собственность.
        По-видимому, так он демонстрировал внимание к ней.
        Всю последнюю неделю Джарвис Леккер буквально не вылезал из Аббатства. Приехав к обеду, он остался и на чай; на следующий день напросился на ужин, а дальше начал появляться день за днем, уже не дожидаясь приглашения.
        Он катал Мону и Чар на автомобиле, возил их в Бедфорд за покупками. Каждый день привозил с собой подарки.
        Вручил миссис Вейл индейку, достать которую в окрестностях Бедфорда было практически невозможно; доставил в Аббатство ветчину, присланную, по его словам, из Ирландии, икру от «Фортнема и Мейсона», несколько ящиков вина.
        И конечно, цветы - охапки орхидей, гвоздик и фиалок, должно быть стоящие целое состояние. Мону и миссис Вейл такая показная щедрость смущала, но Чар была в восторге. Она не скрывала, что восхищается Джарвисом, и злилась на то, что Мона ее чувств не разделяет.
        - Знаешь ли, миллионеры на дороге не валяются!  - говорила она «подруге».
        - И слава богу,  - отвечала Мона.
        - Не глупи!  - приставала к ней Чар.  - Уж со мной-то можно не притворяться: нет на свете женщины, которая не мечтала бы выйти за богатого! Подумай, каково твоей матери управляться с этим огромным домом при ее-то доходах?
        Мона пожимала плечами. Все в ней противилось тому, чтобы Чар совала нос в дела ее матери, однако сказать об этом прямо она не могла.
        Впрочем, сватовство Чар Джарвису Леккеру не требовалось - он вполне способен был ясно выказать свои намерения сам.
        Леккер не принадлежал к тем людям, что склонны ходить вокруг да около,  - к своим целям он привык идти напрямик, точнее сказать, напролом. Чужие чувства и интересы его мало интересовали. Настойчивостью и упорством он добивался всего, чего хотел,  - по крайней мере, так было до сих пор.
        Только слепой не догадался бы, чего он хочет от Моны, а Мона отнюдь не была слепа. И почти с истерическим ужасом сознавала, что не понимает, что с этим делать.
        Чар прожила в Аббатстве неделю и съезжать явно не собиралась. Уже несколько дней Мона собиралась с духом, чтобы поговорить с ней начистоту и попросить покинуть ее дом.
        Задача была нелегкая, но Мона пообещала себе, что сделает это сегодня после праздника или завтра утром.
        Да, после праздника у Майкла - так будет лучше всего. Всю неделю в деревне почти ни о чем другом не говорили, так что просить Чар уехать накануне праздника было бы невежливо.
        Познакомив Чар с миссис Уиндлшем, Мона отвернулась от Джарвиса Леккера, упорно старавшегося завладеть ее вниманием, и, увидев у стены Стенли Гантера, двинулась к нему.
        - Как здесь весело!  - проговорила она.  - Должно быть, мистер Гантер, вы гордитесь своей идеей! Мне и в голову не приходило, что у нас в Литтл-Коббле можно устроить такой бал!
        - Мне тоже,  - с улыбкой ответил викарий.  - Спасибо майору - он пошел на такие хлопоты и расходы, о каких я никогда не осмелился бы его просить.
        - Пусть отдохнет от своих забот и повеселится с прекрасными дамами,  - проговорила Мона, почти не вдумываясь в свои слова.  - Для одинокого холостяка этот дом слишком велик.
        В этот миг за плечом у нее снова раздался голос Джарвиса Леккера:
        - Так наш хозяин холост? Ну что ж, держу пари, это ненадолго! Смотрите, что за цыпочка там, с ним рядом!
        Взглянув в другой конец комнаты, Мона увидела, что с Майкла не сводит глаз Стелла Ферлейс. Простенькое черное платье подчеркивало сливочную белизну ее кожи и золото волос; сейчас она была удивительно красива.
        - Да, очень милая,  - рассеянно согласилась Мона, невольно подумав, что они с Майклом прекрасно смотрятся вместе.
        Словно картинка из журнала: «Идеальный англичанин и идеальная англичанка, 1942». Сильные, здоровые, любят свою страну: такие люди смогут служить родине до последней капли крови, смогут поднять Англию из руин, залечить раны, нанесенные войной, восстановить и приумножить демократию, дать жизнь новому поколению…
        Да, конечно, Джарвис Леккер прав. Майкл непременно женится на Стелле - или на ком-нибудь вроде Стеллы. Вместе они будут «возделывать свой сад»[11 - «Надо возделывать свой сад» - это выражение Вольтера из философской повести «Кандид» стало нарицательным. Обычно употребляется в значении «каждый должен делать свое дело, то, к чему у него лежит душа».] и наслаждаться тихим, ничем не омраченным счастьем…
        Вдруг Мона ощутила себя чужой на этом празднике. Вокруг нее радуются жизни простые люди; эта безыскусная вечеринка для них - идеал развлечения. Что она здесь делает? И зачем здесь эти чужаки, которых она привела с собой?
        Взглянув на Чар, она вспомнила вечера в Каире: какой-нибудь низкопробный ночной клуб, воздух, пропитанный табачным дымом, бесконечные потоки спиртного, карты… Большие деньги переходят из рук в руки, и к рассвету не один неудачливый игрок плетется домой, понурив голову, быть может думая о самоубийстве, ибо за ночь он потерял все, что имел…
        Да, это стихия Чар: мир, где блуд, прелюбодеяние и прочие смертные грехи - не страшные слова из проповеди, а старые знакомые, которые давно уже никого не удивляют и не пугают.
        И Джарвис Леккер… Этот тип Моне также был слишком хорошо знаком: бизнесмен, не слишком чистыми и честными методами пришедший к успеху и теперь готовый скупить весь мир.
        Никто и ничто, думала она, не сумеет его убедить, что не все на свете покупается и продается, что есть в мире вещи, которых купить не сможешь, будь ты даже богат как Крез.
        Джарвис Леккер уверен, что все имеет свою цену. В том числе и она.
        От этой мысли Мона зябко поежилась и поспешно перевела взгляд на Стенли Гантера. Он смотрел на нее, словно ожидая ответа.
        - Прошу прощения,  - сказала она.  - Вы что-то спросили?
        - Мистер Леккер спросил, не хотите ли вы потанцевать,  - ответил викарий,  - но вы удалились от нас куда-то в страну грез.
        - На самом деле я думала обо всех вас.
        - Надеюсь, это были приятные мысли,  - улыбнулся викарий.
        - О, разумеется!
        В этот момент к ней подошла миссис Уиндлшем.
        - Мона,  - проговорила она,  - миссис Стратуин еще не видела картин в Длинной галерее. Надо попросить Майкла показать их ей.
        - Не позволите ли мне вас сопровождать?  - предложил викарий.  - Я изучал эти картины много лет и, думаю, знаю их не намного хуже хозяина этого дома.
        - Да, викарий, отличная мысль!  - одобрила его миссис Уиндлшем.  - Проведите миссис Стратуин по галерее, покажите ей все и не забудьте, что большого Ван Дейка Майкл перевесил в библиотеку.
        - Не забуду,  - пообещал Стенли Гантер, и они удалились.
        - Ну как?  - спросила Мона.
        Миссис Уиндлшем сразу ее поняла.
        - Дорогая моя, и долго еще она здесь пробудет?
        - Понятия не имею.
        - На вашем месте я бы постаралась поскорее от нее избавиться,  - заметила миссис Уиндлшем.
        Мона поняла значение этих слов. Миссис Уиндлшем была проницательна и разбиралась в людях не хуже самой Чар Стратуин. Она хотела сказать что-то еще, но тут у Моны за плечом снова возник Джарвис Леккер.
        - А мне не хотите показать картины? С удовольствием посмотрю.
        - Чуть позже,  - коротко ответила Мона.  - Сейчас я хочу поговорить с Линн Арчер.
        - А вот и мой ангел-хранитель!  - весело проговорила Линн, представляя Мону двум незнакомым офицерам.  - Вот кто спас семью Арчер от голодной смерти!
        - Как вам это удалось?  - поинтересовался молоденький летчик.
        - Мона убедила меня, что работа писателя сродни журналистике. До того я писала по личному опыту, а теперь пишу по наблюдениям за другими!
        - Наблюдать за чужой жизнью совсем не так интересно, как жить самому,  - заметил командир звена.
        - Что верно, то верно,  - вздохнула Линн.  - От такой жизни я скоро пылью покроюсь и жиром зарасту! Однако, Мона, эта твоя подруга, миссис Стратуин,  - настоящее сокровище! Ты бы знала, какие истории она рассказывает о разных людях, которых встречала в своих путешествиях,  - сплести их вместе, и получится роскошный триллер!
        - Чар непременно потребует с вас свою долю гонорара,  - заметил Джарвис Леккер.
        - И готовься к искам за клевету,  - добавила Мона.
        - Если истории миссис Стратуин правдивы,  - возразила Линн,  - то никто на меня в суд не подаст - не решится признаться, что это он!
        «Похоже, Линн - единственная в деревне, кто сумел подружиться с Чар Стратуин и извлечь из знакомства с ней какую-то пользу»,  - подумала Мона. Она знала, что матери их гостья совсем не по душе, да и Майкл не трудился скрывать свои чувства.
        Встретившись с Чар два или три раза, он начал держаться с ней так нескрываемо враждебно, что Мона почла за лучшее больше не принимать приглашений в Коббл-Парк, кроме приглашения на праздник, от которого невозможно было отказаться.
        Забавно, что Мейвис Гантер и Чар невзлюбили друг друга с первого взгляда. При первой встрече они смерили друг дружку свирепыми взглядами, словно бойцовые куры бентамской породы; затем, как видно, каждая убедилась, что с противницей так просто не сладишь, и обе погрузились в мрачное, угрожающее молчание.
        И на этой вечеринке Чар выглядела удивительно чужеродной. Немолодая, некрасивая, дурно одетая, среди юных девушек, сияющих безыскусной красотой молодости, и респектабельных людей постарше она мгновенно привлекала к себе взгляд как нечто странное и чуждое.
        - Так как насчет картин?  - прогудел у нее над ухом Джарвис Леккер, и Мона неохотно поднялась.
        - Пойду покажу мистеру Леккеру картины в Длинной галерее,  - сказала она Линн.  - Не хочешь пойти с нами?
        - Мне лень вставать,  - улыбнулась ей Линн.
        - Линн хочет сказать, что мы ей нравимся больше любых картин,  - подхватил один молодой летчик, и все засмеялись.
        Рука об руку с Джарвисом Леккером Мона вышла из гостиной. Она была раздражена, ибо прекрасно понимала, что картины Леккера не интересуют - он просто хочет увести ее от друзей.
        Как многие сильные мужчины, он инстинктивно стремился быть в центре внимания, хотел вещать и пользоваться безраздельным вниманием своих слушателей; но в гостиной, среди беззаботно веселящейся молодежи, на это надеяться не стоило.
        «Хоть бы он заскучал и ушел!» - сердито думала Мона, но понимала, что на это надежды нет; пока она здесь, он никуда не уйдет.
        Свернув в Длинную галерею, они встретились с выходящими оттуда викарием и Чар.
        - Вы уже уходите?  - с нескрываемым разочарованием спросила Мона.  - Викарий, может быть, пройдете с нами по второму кругу? Я об этих картинах почти ничего не знаю, вы сможете рассказать мистеру Леккеру гораздо больше…
        Но Чар, разумеется, такого допустить не могла.
        - Сначала викарий выпьет со мной рюмочку!  - объявила она.  - Такое обилие духовной пищи нужно запить чем-нибудь материальным! А вы идите, мы вас догоним.
        Мона прекрасно поняла, что это означает. В молчании дошли они до конца галереи и остановились перед прекрасными старинными портретами, изображающими Меррилов былых времен. Здесь они были одни, и шум вечеринки почти не долетал в это отдаленное помещение.
        - Ну, расскажите же мне о них,  - попросил Джарвис Леккер. На предков Меррила кисти знаменитых художников он не смотрел - только на нее.
        - Я не слишком хороший экскурсовод,  - нервно проговорила Мона.  - О картинах лучше спрашивать самого Майкла или викария.
        - А я предпочитаю послушать вас,  - отозвался Джарвис Леккер.
        С этими словами он положил руку на ее обнаженное плечо. Мона резко отстранилась.
        - Ну-ну, будьте же со мной подобрее!  - протянул он.
        - Не люблю, когда меня трогают,  - холодно отозвалась Мона.
        Но на Джарвиса Леккера ее тон не подействовал.
        - Должно быть, это зависит от того, кто трогает.
        - Может, вы и правы.
        - Смешная вы! Чар предупреждала, что с вами будет трудновато,  - теперь вижу, что она была права.
        - Чар вас предупреждала? И о чем же?
        Мона присела на широкий подоконник, уложенный вышитыми подушками.
        - Говорила, чтобы я не гнал коней,  - ответил Джарвис Леккер.  - Сказала, что не так давно вы потеряли кого-то, кто был вам очень дорог.
        - Так она и это сказала…  - тихо проговорила Мона.
        - Да. А я ответил: не бывает таких сердечных ран, которые нельзя исцелить.  - Джарвис сел рядом с Моной, положил руку ей на колено.  - Может, позволите мне вас утешить?
        Мона взглянула на него с отвращением.
        - Никто,  - медленно и раздельно проговорила она,  - никто на свете меня утешить не сможет!
        Ответить он не успел: она вскочила на ноги и двинулась в другой конец галереи.
        - Идемте посмотрим миниатюры,  - бросила она через плечо.  - Они в башне.
        Только включив свет в маленькой восьмиугольной комнатке, где хранились под стеклом ценные миниатюры, она сообразила, что допустила ошибку. Джарвис Леккер вошел за ней следом, и на лице его она разглядела нескрываемую усмешку мужского торжества. Он захлопнул за собой дверь.
        - Вот что я вам скажу, милая моя,  - проговорил он, подходя к ней вплотную.  - Довольно вы от меня бегали. Я человек прямой: в делах, когда хочу чего-то, так об этом и говорю и не вижу, почему бы и в любви не поступать так же. Я хочу тебя, Мона. Ты же знаешь, верно?
        Он хотел положить руки ей на плечи, но Мона попятилась.
        - Простите,  - тихо ответила она,  - но вы ошибаетесь. Не знаю, что вам там наговорила Чар, в чем она вас убедила, но это все неправда…
        - Плевать мне на Чар!  - грубо оборвал ее Джарвис Леккер.  - Мне посредники не нужны - все, что хочу, я беру сам! А теперь послушай меня, Мона, детка…
        Она пятилась, пока не прижалась спиной к застекленному шкафу с миниатюрами. Бежать было некуда. Джарвис загнал ее в угол; она была в ловушке.
        Рядом с этим мощным и грубым хищником она ощущала себя беспомощной, словно зверек в западне,  - такой слабой, такой усталой, неспособной сопротивляться…
        - Джарвис, пожалуйста!..  - взмолилась она, но договорить не успела. Дверь отворилась; на пороге стояли двое.
        Джарвис быстро (хоть и неохотно) отодвинулся, однако того, что между ним и Моной происходила некая интимная беседа, было уже не скрыть. На лице Стеллы Ферлейс отразилось нескрываемое изумление; что же до Майкла, Мона ощутила, что он не только удивлен, но и разъярен.
        Несколько секунд все молчали; затем Мона, пытаясь спасти ситуацию, проговорила нервно:
        - Я показывала мистеру Леккеру миниатюры…
        - Надеюсь, миниатюры мистеру Леккеру понравились,  - ледяным тоном отозвался Майкл.
        Джарвис Леккер недобро сощурился. Атмосфера в маленькой комнате была накалена до предела.
        - У вас, Меррил, очень любопытная коллекция редких вещичек,  - проговорил Джарвис Леккер.  - Надумаете от них избавиться - дайте мне знать.
        Если он хотел разозлить Майкла еще сильнее, то своей цели достиг: хозяин дома смерил его таким взглядом, что любой человек, чуть менее напористый и уверенный в себе, на месте Леккера провалился бы сквозь землю.
        - Это мое наследство,  - сухо ответил он.  - Оно не продается.
        - Как знать, как знать - вы сами в курсе, какие нынче времена!  - отвечал Леккер.  - Мона, пойдем потанцуем?
        - Лучше поищу Чар,  - поспешно отозвалась Мона.  - Она ведь здесь почти никого не знает.
        - Свою подругу ты найдешь в столовой,  - проговорил Майкл.
        И открыл дверь жестом, который даже Джарвис Леккер не смог бы истолковать двояко.
        Мона молча прошла по галерее; щеки ее пылали. «Что подумал Майкл?» - спрашивала она себя, содрогаясь от стыда и унижения при мысли о том, в какой неудачный момент его угораздило войти.
        Неужели он теперь считает, что она принимает ухаживания этого грубого пошляка? Ведь увиденную им сцену трудно истолковать иначе.
        Сама Мона, попадись ей на глаза Майкл с девушкой в укромном уголке, именно так бы и подумала… Кстати, вот вопрос: зачем он повел в башню Стеллу Ферлейс?
        В дни их с Майклом ранней молодости, когда в Коббл-Парке постоянно устраивались вечеринки, башня была у всех на устах. Порой какая-нибудь влюбленная парочка пропадала из виду. Где их искать? Конечно, в башне! Приглашая туда Джарвиса Леккера, Мона совершенно об этом забыла; она просто была смущена и хотела любым способом прекратить неприятный разговор.
        И как же теперь об этом жалела! С ужасом она понимала, что Джарвиса эта сцена совершенно не смутила - наоборот, он доволен собой.
        Он уверен, что Майкл ревнует, и ощущает свое превосходство над ним. Как он и сказал, он всегда получает то, что хочет, даже если за это приходится драться,  - вот и сейчас он готов драться с Майклом.
        Мона вдруг почувствовала, что больше не выдержит. Сеть, сплетенная вокруг нее, затягивалась все туже, жить становилось все сложнее. С самого начала, когда Чар напросилась к ней погостить, надо было знать, чем это кончится!
        Где появляется Чар, там вечно возникают недоразумения, ссорятся старые друзья…
        «Сегодня же скажу ей, чтобы уезжала!» - поклялась себе Мона.
        Вечер был в разгаре. Чар, со стаканом виски с содовой, присоединилась к компании летчиков, окружавших Линн, и что-то оживленно им рассказывала. Молодые офицеры смеялись, но как-то сконфуженно.
        Должно быть, делится с ними какими-нибудь грязными историйками, подумала Мона, или отпускает ядовитые замечания о других гостях.
        Несомненно, Чар умела быть занимательной и забавной, однако юмор ее был не того сорта, к которому привыкли в Литтл-Коббле, и вряд ли мог здесь всерьез кого-то привлечь.
        Прощаться было еще слишком рано, так что Мона нашла глазами миссис Уиндлшем и подсела к ней.
        - Потанцуйте со мной!  - взмолился Джарвис Леккер, но она покачала головой.
        - Если вам не трудно, принесите мне чего-нибудь выпить,  - попросила она и повернулась к тетушке Майкла.  - Я хочу побыть здесь.
        - Отлично, мне как раз хотелось поделиться впечатлениями,  - ответила миссис Уиндлшем.  - До чего же приятно смотреть, как веселится молодежь! Говорят, счастлив тот, кто умеет радоваться чужой радостью как своей: старикам поневоле приходится осваивать это искусство.
        Появился Джарвис Леккер с бокалом для Моны.
        - Вам что-нибудь принести?  - поинтересовался он у миссис Уиндлшем.
        Та покачала головой.
        - Ничего, благодарю вас,  - ответила она.  - Мистер Леккер, почему бы вам не пойти потанцевать с молодежью? Такому партнеру, как вы, любая девушка будет рада. А мы с Моной, как две старушки, посидим здесь и посудачим о гостях.
        - Я лучше вас послушаю.
        - Идите-идите, не отлынивайте!  - настаивала миссис Уиндлшем.
        К удивлению Моны, он послушался. Мона испустила нескрываемый вздох облегчения, а миссис Уиндлшем довольно рассмеялась.
        - Дорогая моя, вы, оказывается, не так искушены в жизни, как я думала. Если еще не умеете обращаться с мужчинами такого рода, самое время научиться.
        Мона слабо улыбнулась:
        - Мне еще многому предстоит учиться. Теперь я понимаю, что совсем… совсем ничего не понимаю в жизни!
        - Все мы рано или поздно к такой мысли приходим,  - ответила миссис Уиндлшем.  - Огорчаться тут нечему, и стыдиться тоже нечего. На самом деле это хорошо. Это значит, что мы достигли низшей точки и теперь у нас одна дорога - вверх.
        Мона поняла, о чем говорит ее собеседница.
        - Кажется, я веду себя очень глупо.
        - Вовсе нет,  - возразила миссис Уиндлшем.  - Просто - по-человечески. Вы очень человечны, это мне в вас и нравится. И Майклу понравится, если вы не побоитесь показаться ему такой.
        - Какой «такой»?
        - Слабой,  - ответила миссис Уиндлшем, и в глазах ее блеснул озорной огонек.
        - Ну уж нет, такой радости я ему не доставлю!  - отрезала Мона.
        - Ох уж эта молодежь!  - вздохнула миссис Уиндлшем.  - Сколько гонора, сколько шипов и колючек!
        - О чем это вы?
        - Вообще-то о вас, моя дорогая,  - ответила тетушка Майкла.  - Что, не так?
        - Может быть, и так,  - ответила Мона.  - Но вы даже не представляете… не представляете, насколько все сложно!
        - Все кажется гораздо сложнее, чем на самом деле, когда мы отталкиваем протянутую руку друга. Вам, дорогая моя, нужна помощь…
        - Мне никто не поможет!  - отрезала Мона. Она вдруг ощутила, что больше не выдержит.
        Невыносимо сидеть здесь и ждать, когда из галереи вернется Майкл. Ждать, когда он взглянет на нее и на лице его отразится неодобрение, быть может, даже презрение и отвращение… Мона вскочила на ноги.
        - Мне что-то нехорошо,  - быстро проговорила она,  - но я не хочу никому портить праздник. Пожалуйста, скажите остальным, что я ушла домой. Пройдусь пешком - ничего страшного, проветрюсь.
        Миссис Уиндлшем не стала спорить: один из ее принципов, пришедших вместе с опытом и знанием людей, состоял в том, чтобы не вмешиваться в чужие дела.
        - Так и передам миссис Стратуин и мистеру Леккеру… чуть позже,  - пообещала она.
        Мона догадалась: старушка получит большое удовольствие, заставив Чар и Джарвиса Леккера гадать, куда она исчезла. Импульсивно она наклонилась и поцеловала миссис Уиндлшем в щеку.
        - Вы прелесть!  - прошептала она.
        - Да и вы, милая моя, не так уж плохи. Уж точно лучше, чем сами считаете,  - отвечала миссис Уиндлшем, заставив Мону глубоко задуматься.
        Глава четырнадцатая

        Взошла луна и озарила призрачным светом сказочную, почти нереальную красоту сельской Англии.
        Над озером стелился легкий туман; он напомнил Моне австрийские озера с их туманами, что, казалось ей, в свете восходящей луны порой сгущались и принимали облик нимф или призраков.
        Плотнее запахнув шубу, она двинулась вперед по аллее. В Коббл-Парк она приехала вместе с Чар, в машине Джарвиса Леккера, стоявшей сейчас у парадного подъезда вместе с двумя дюжинами других машин.
        Подмораживало, дул пронзительный ветер, но Мона радовалась тому, что ледяные пальцы ветра касаются ее лица и отбрасывают волосы со лба.
        Зимний холод, свежий, энергичный, почти безжалостный, прочищал ее мысли и хоть немного отгонял чувство унижения.
        Когда-то, думалось Моне, она гордилась собой, своей жизнью, мыслями, поступками; но эта гордость покинула ее так давно, что теперь уже и не вспомнить, как это было.
        В последние годы неотвязным спутником ее был стыд - стыд, заставлявший гордо вздергивать голову и дерзко смотреть людям в глаза, хотя ни гордости, ни смелости она в себе не ощущала.
        Уважение к себе - вот что отдала она за мимолетное, вечно ускользающее счастье.
        - Как я могла быть такой дурой?  - проговорила Мона вслух.
        Лунная ночь в своей холодной и нагой красоте раскинулась перед ней и молчала.
        Обогнув озеро, Мона оглянулась на дом, который только что незаметно покинула. В стройности и строгости его линий ей почудилось высокомерие, схожее с высокомерием его владельца.
        Что он теперь о ней подумает? Этот вопрос снова преследовал ее, и она боялась сформулировать ответ.
        «Всю жизнь,  - думала Мона,  - я искала одобрения Майкла и никогда не получала».
        Быть может, она инстинктивно тянулась к нему и сверяла себя с ним оттого, что выросла в тени Меррилов - их дома, их семьи, их традиций.
        Меррилы много значили и для Литтл-Коббла, и для нее; мать с детства внушила ей какое-то особое отношение к Майклу.
        Став постарше, она принялась нещадно его вышучивать, дразнить, разыгрывать. Так Мона пыталась привлечь его внимание, но, увы, Майкл этого не понимал.
        От природы добрая и великодушная, Мона никогда не стала бы насмехаться над тем, в ком чувствовала слабость; но Майкл производил впечатление такой непогрешимости и неуязвимости, что над ним она шутила бесстрашно, надеясь хоть так к нему приблизиться.
        Теперь ей казалось, что бесполезно даже пытаться стать ему другом; в его мнении она упала так низко, что не сможет вернуть себе даже внешнее очарование.
        В этом было единственное преимущество Моны: грубую и грязную реальность ее жизни прикрывал тонкий слой внешнего блеска, и многие простые души принимали эту позолоту за настоящее золото.
        Для Линн Арчер, для Дороти, еще для множества людей в Литтл-Коббле Мона воплощала в себе искристую, беззаботную радость жизни. Их восхищение убаюкало ее ложным чувством безопасности.
        Даже мать с восторгом слушала ее рассказы о бесконечных развлечениях и наслаждениях в самых роскошных и живописных уголках мира.
        Лишь сама она знала истину - грубую и неприглядную.
        Но явились Чар и Джарвис Леккер, и мыльный пузырь ее лжи лопнул - если не для всех, то по крайней мере для Майкла.
        Пусть Майкл и не знает всей правды - он о многом теперь догадывается. В этом Мона не сомневалась; она видела его лицо, когда он шагнул через порог башни, видела взгляд - холодный, пронзительный, полный презрения.
        «Я обманщица,  - устало думала Мона,  - и теперь мой обман раскрыт».
        Сзади послышался шум мотора, и Мона посторонилась, чтобы пропустить автомобиль. Но, подъехав к ней, машина затормозила. Отворилась ближайшая дверь.
        - Садись,  - послышался голос.
        Прежде чем он заговорил, она знала, кто это.
        - Со мной все нормально,  - ответила она.  - Я лучше пройдусь.
        - Садись.
        Ослушаться Майкла, когда он говорил таким тоном, было невозможно, и Мона подчинилась. Она села в машину; перегнувшись через нее, он закрыл дверь и укутал ей ноги теплым мехом.
        Она приняла его заботу молча, но с благодарностью - только сейчас она вдруг осознала, что ноги у нее совсем заледенели. Ветер растрепал прическу, превратив ее в беспорядочную массу кудрей. Мона открыла сумочку и достала зеркальце.
        - Вид у меня, должно быть, просто жуткий,  - проговорила она, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно и легко.
        Майкл промолчал. Машина не трогалась с места. Мгновение спустя он наклонился и выключил зажигание. Мона удивленно смотрела на него.
        - Почему мы стоим?  - спросила она.  - Разве ты не отвезешь меня домой?
        - А ты хочешь домой?
        - Разумеется. Потому и ушла.
        - Только поэтому?
        - Я устала, у меня разболелась голова, мне стало нехорошо. На вечеринке в таком состоянии делать нечего.
        Голова у нее и вправду раскалывалась, хоть боль эта была, быть может, скорее душевной, чем физической. Она чувствовала, что вымотана и измучена до предела.
        - Мне очень жаль,  - проговорил Майкл после некоторого молчания, медленно, словно тщательно взвешивая слова.
        - Ничего страшного,  - ответила Мона,  - просто мне хотелось поскорее попасть домой. А о других я не подумала - я ведь эгоистка.
        - Хорошо, отвезу тебя домой, если ты этого хочешь.
        Майкл завел машину. Сквозь ветровое стекло Мона смотрела на озеро и дом на берегу, словно плывущий в чаше расплавленного серебра.
        От этой красоты у нее захватило дух - и вдруг подумалось, что высокие стены и крыши этого дома выносят безжалостный приговор человеческим слабостям.
        Всю дорогу они молчали. Мона скоро закрыла глаза и открыла их, лишь когда автомобиль остановился у дверей Аббатства.
        - Уже приехали?  - спросила она, хотя ответ был очевиден.
        Майкл повернулся к ней.
        - С тобой все в порядке?  - спросил он.
        - Не беспокойся, до утра доживу,  - ответила Мона, стараясь говорить шутливо.
        Какое-то напряжение возникло между ними - напряжение от несказанных слов, невысказанных обвинений и требований. И Мона вдруг сдалась.
        - Прости меня, Майкл,  - проговорила она тихо и покаянно.  - Прости, что оторвала тебя от гостей.
        Протянув руку, Майкл, к ее удивлению, обнял ее за плечи.
        - Гости и без меня найдут, чем себя развлечь. А я беспокоился о тебе.
        - Не надо обо мне беспокоиться,  - горько проговорила Мона.  - Я этого не стою.
        Майкл крепче сжал ее плечи.
        - Ты устала,  - произнес он сочувственно.
        На миг Мона позволила себе опустить голову ему на плечо.
        - Да, Майкл, я страшно устала. Устала и телом, и душой. И эту усталость отдыхом не излечишь.
        - Непохоже на тебя.
        - Разве?  - спросила она.  - А может быть, непохоже на то, какой я обычно кажусь людям? Мне кажется, уже много лет я играю роль - все время, даже наедине с собой; а теперь смертельно устала, не могу больше, но боюсь того, какой окажусь без маски.
        Он промолчал; и несколько минут они сидели молча. Мона опустила голову ему на плечо, сильная рука его обнимала ее за плечи. Сейчас ей было почти хорошо.
        «Хотела бы я остаться вот так,  - думала она.  - Погрузиться в вечный сон без сновидений и не думать больше о своих бедах и заботах. Должно быть, дело в том, что впервые в жизни я осталась одна. Раньше Лайонел всегда был рядом, я знала, что, если случится беда, я могу положиться на него, а теперь никого нет…»
        Она почувствовала, что сейчас заплачет, и заставила себя открыть глаза.
        - Ладно,  - торопливо проговорила она,  - не дело держать тебя тут всю ночь. Спокойной ночи, Майкл, и спасибо тебе. Извини, что испортила тебе праздник.
        - Ты ничего не испортила,  - ответил он, но хлопанье дверцы заглушило его слова.
        - Не выходи, не надо!  - крикнула Мона и вышла из машины сама, не дожидаясь, когда он со своей больной ногой обойдет автомобиль и откроет ей дверь.
        Он увидел, как за ней захлопнулась дверь Аббатства, и повернул машину к дому.
        Стараясь не шуметь, Мона вошла в дом и включила свет. Мать ее всегда спала очень чутко, а сейчас к тому же была сильно простужена.
        Майкл усиленно приглашал ее к себе на вечер, но вместо этого она выпила горячего чаю и отправилась в постель, понимая, что в таком состоянии на многолюдном празднике ей делать нечего.
        Мона тихонько прокралась наверх. Будить мать она не хотела, потому что не смогла бы внятно объяснить ей, зачем ушла домой одна, бросив Чар.
        В камине у нее в комнате горел огонь, разожженный перед сном заботливой няней. Мона разделась и завернулась в халат. Она сидела перед камином, глядя на огонь, когда за спиной у нее отворилась дверь.
        Мона подняла голову, ожидая увидеть мать, но перед ней стояла Чар.
        - Я не слышала, как ты подъехала,  - вырвалось у Моны.
        Ложась спать, она собиралась запереть дверь, чтобы Чар по возвращении не смогла пристать к ней с разговорами.
        - Джарвис высадил меня в начале аллеи,  - сухо объяснила Чар.  - Он очень зол.
        - Извини…  - проговорила Мона и тут же сообразила, что этого говорить не следовало.
        - Правильно извиняешься!
        Чар пересекла комнату, устроилась в кресле у камина и вставила сигарету в длинный черный мундштук. Мона молча смотрела на нее. Выпустив в огонь клуб дыма, Чар заговорила:
        - Завтра он приедет сюда обедать.
        Мона глубоко вздохнула:
        - Мне это будет неудобно.
        - Серьезно?  - не вынимая мундштука изо рта, проговорила Чар.
        - Да.
        - И почему же?  - выпалила Чар.
        - Потому что мистер Леккер мне не нравится, и я не вижу смысла поддерживать это знакомство,  - не отрывая глаз от пламени камина, твердо произнесла Мона.
        - Ну и дура!
        - Может быть. Но это мое дело, разве нет?
        - Ошибаешься,  - рявкнула Чар,  - это касается нас всех!
        Мона почувствовала, что пора наконец проявить твердость.
        - Чар, мне жаль, если ты разочарована, но, в конце концов, нам с тобой не могут всегда нравиться одни и те же люди. Не сомневаюсь, в Лондоне множество женщин, которые будут только счастливы закрутить роман с Джарвисом Леккером, и ему с ними будет куда веселее, чем со мной сейчас. Кстати, когда ты возвращаешься в Лондон?
        Этот монолог дался ей нелегко, и все же Мона произнесла его до конца. Чар бросила на нее взгляд, значения которого Мона не поняла, вскочила и зашагала по комнате взад-вперед, роняя пепел на ковер.
        Сейчас она напоминала животное в клетке. Какого-то хищника - тощего, ободранного, без малейшей кошачьей грации. Скорее, даже хищную птицу. «Стервятник, питающийся падалью»,  - подумала Мона, вспомнив, как однажды видела этих отвратительных существ на трупе льва в пустыне.
        Наконец Чар рухнула обратно в кресло.
        - Ладно, выложим карты на стол,  - проговорила она своим хриплым, будто сорванным голосом.
        - У меня карт нет, Чар. Покажи свои.
        - Знаешь, это не игра,  - проговорила Чар.  - Для меня это чертовски важно.
        Мона почувствовала, что она всерьез раздосадована.
        - Почему?  - спросила она.  - Объясни, я не понимаю.
        - Ты, значит, стала туго соображать за последние годы. Джарвис Леккер - миллионер. Как только я с ним познакомилась, сразу сказала себе: вот он, большой куш! Скоро я поняла, что ему нужна жена - жена из хорошего семейства, которая введет его в высшее общество. Тогда я познакомила его с тобой и не сомневалась, что все пройдет гладко! Я точно знала, что от тебя он будет в восхищении,  - все мужчины тобой восхищаются; но все обернулось так, как я не ожидала. Он влюбился в тебя. Втрескался как сумасшедший. Если теперь ты ему откажешь, другую жену для него мне уже не найти.
        - Чар, мне очень жаль,  - невольно улыбнувшись, ответила Мона,  - но, право, тебе стоило обо всем этом сначала посоветоваться со мной.
        - Хватит дурочку валять!  - свирепо рявкнула Чар.  - Ты что, намерена остаток жизни провести в этой дыре? Да-да, знаю, дома и стены помогают, и все такое прочее; но, девочка моя, через пару месяцев ты здесь со скуки сдохнешь! Если еще не сдохла. Что тебе здесь делать? А я тебе предлагаю настоящую жизнь!
        Мона не ответила. Чар продолжала:
        - Только подумай, на что Джарвис будет готов для тебя! Он богат - может быть, один из богатейших людей в стране - и будет еще богаче. Немного его пообтесать, и из него получится отличный муж!
        Мона поднялась на ноги и потянулась.
        - Я не собираюсь обтесывать Джарвиса Леккера,  - холодно сообщила она.  - Я вообще не хочу больше его видеть.
        - А ему ты об этом сказала?
        - Нет, ему об этом скажешь ты.
        О вежливости Мона больше не заботилась. Она смертельно устала от Чар и ее махинаций. Одно дело - смотреть на интриги со стороны, и совсем другое - когда паутиной интриг опутывают тебя.
        - И не надо спорить, Чар,  - продолжала она.  - Это ни к чему не приведет. Я приняла решение и его не изменю. Утром ты позвонишь Джарвису Леккеру, попросишь его поужинать с тобой в Лондоне и там ему все объяснишь.
        Слова эти звучали вполне однозначно, и Чар бросила на Мону свирепый взгляд.
        - Значит, меня ты тоже выставляешь за дверь?
        - Не то чтобы выставляю, однако, сама видишь, нам сейчас тяжело так долго принимать гостей. Няня стареет, ей все труднее работать, а каждый новый человек в доме - это много дополнительного труда.
        - Ты не имеешь права так со мной поступать!  - завопила Чар, вцепившись обеими руками в подлокотники кресла.
        - Чар, не будь ребенком!  - взмолилась Мона.  - Я вернулась домой, чтобы отдохнуть и побыть с матерью. Спасибо, что решила обо мне позаботиться, но, честное слово, мне сейчас не нужны ни кавалеры, ни мужья. Все, что мне нужно,  - одиночество и покой.
        Чар вдруг вскочила на ноги. Мона увидела, что глаза ее полны слез.
        - Я такую уйму времени убила!  - проговорила она.  - Думала уже, что все на мази, что в кои-то веки мне повезло,  - и тут ты все рушишь! Как же так, Мона? Я верила в тебя, верила, что ты принесешь мне удачу!
        - Я всегда тебе говорила, что это просто суеверие,  - ответила Мона.  - Ну же, Чар, приободрись. Может быть, совсем скоро удача тебе улыбнется. Только не от меня: я сама сейчас несчастна и никому другому счастья не принесу.
        - С твоим-то лицом, с твоей фигурой - и несчастна!  - горько откликнулась Чар.  - Откуда тебе знать, что такое настоящее несчастье? Знаешь, что это такое - когда тебе ничто никогда не дается даром? Когда за все, чего хочешь, надо бороться, цепляться, выпытывать, лгать и обманывать? Тебе легко: стоит мило улыбнуться и сказать «пожалуйста» - и любой готов тебе достать луну с неба! А никогда не задумывалась, каково жить женщине с таким лицом, как у меня? Ничего, ничегошеньки в этой распроклятой жизни мне не доставалось, вечно я получала только пинки, толчки и насмешки… А почему? Потому что добрый боженька подарил мне такую рожу! Я никогда не могла, как ты, прямо подойти к человеку и попросить о том, что мне нужно,  - мне приходилось на коленях ползать, башмаки лизать и быть довольной, если мне кидали объедки со стола! Но где тебе это понять - ты-то родилась с хорошеньким личиком и с фигуркой, от которой мужчины с ума сходят! Говорят, жизнь справедлива - только не для меня! Мне-то не надо заливать о справедливости!
        Она дрожала, как в лихорадке. Мона обняла ее за плечи и усадила в кресло.
        - Не надо, Чар,  - проговорила она.  - Не расстраивай себя понапрасну. Подожди, я схожу принесу тебе что-нибудь выпить.
        Тихо отворив дверь, она спустилась в столовую. Здесь нашла виски и сифон с содовой и, взяв их под мышку, поспешила наверх.
        Ей и раньше случалось видеть Чар в таком настроении: как правило, жалеть себя она принималась, перебрав виски или джина. Единственное лекарство заключалось в новой дозе выпивки - иначе Чар жаловалась на свои беды, пока слушатели не разбегались.
        Однако слезы ее были искренними, и, несмотря на усталость и отвращение к этой женщине, Мона чувствовала к ней сострадание. Хоть бы одно что-нибудь, думала она устало; но как можно быть отвратительной и жалкой одновременно?
        Так всегда получалось с Чар: к ней трудно было отнестись однозначно. Она вызывала неприязнь, но рядом уживались и жалость, и даже какое-то понимание.
        - А вот и я!  - бодро проговорила Мона, возвращаясь в спальню.  - Выпей, и тебе сразу станет лучше.
        Чар сидела на краешке кресла, упершись локтями в колени и положив подбородок на руки.
        «Точь-в-точь больная обезьяна»,  - подумала Мона и припомнила, как однажды ей уже приходила та же мысль.
        Ей живо вспомнилось то плавание по Нилу - то болото тоски и унижения, в которое затянула ее Чар. Нет, с этой женщиной невозможно иметь дело! Она словно распространяет вокруг себя заразу, с ней опасно даже дышать одним воздухом.
        Мона протянула Чар стакан и проговорила ласково:
        - Ты же сама говорила, что терпеть не можешь деревню. В Лондоне тебе сразу станет легче. Поезжай домой, а в конце недели я постараюсь выбраться в город и с тобой пообедать.
        Она от души надеялась, что Чар проглотит эту кость и оставит ее в покое. Чар медленно поднесла стакан к губам.
        - Если я уеду,  - проговорила она,  - то тебе придется мне помочь. Из-за тебя я потеряла Джарвиса Леккера - придется тебе это загладить.
        - Что значит «загладить»?
        В глазах Чар больше не было слез, и голос звучал как-то особенно резко и скрипуче. Выпрямившись в кресле, она пронзительно взглянула на Мону.
        - Что, вправду не понимаешь, о чем я?
        - Извини,  - ответила Мона.  - Может быть, я дура, но в самом деле не понимаю, что ты хочешь сказать.
        Чар зло рассмеялась.
        - Ну конечно! «Мисс воплощенная невинность» - твоя любимая роль!  - ядовито проскрипела она.  - Но я прекрасно помню, как в Каире ты уходила от ответа всякий раз, когда у тебя спрашивали, зачем ты приехала и когда уезжаешь. Ты очень умело это проделывала!
        Жуткое ощущение надвигающейся катастрофы охватило Мону. Она еще не понимала, куда клонит Чар, но ясно видела: та готовит что-то страшное.
        - Я по-прежнему тебя не понимаю.
        - Что ж, тогда скажу прямо,  - ответила Чар.  - Говоря попросту, если бы мне удалось выдать тебя за Джарвиса, он отвалил бы мне кучу денег. Он был бы мне благодарен, а у таких людей - я-то их хорошо знаю - благодарность всегда выражается в денежных знаках. Дайте ему то, чего он хочет,  - и не будете больше знать нужды, подведете его - и можете умереть у него на пороге, он на вас больше и не взглянет! Теперь я его подвела - точнее, это ты, Мона, подвела меня!
        - Не многовато ли ты от меня требуешь?  - пробормотала Мона. Несмотря на всю серьезность ситуации, от такой наглости она невольно улыбнулась.
        - Я еще не кончила!  - рявкнула Чар.  - Мне надо на что-то жить. На Джарвиса Леккера теперь можно не рассчитывать. Что ж, он свое дело сделал - по крайней мере, эти три месяца я прожила безбедно.
        - А теперь хочешь, чтобы тебе помогла я?
        - Ну наконец-то дошло!
        Мона поморщилась.
        - Но, Чар, я не могу дать много. Откровенно говоря, собственных денег у меня практически нет. Я надеюсь найти себе какую-нибудь работу, а пока живу за счет матери…
        - Повезло тебе - есть мать, готовая тебя кормить!
        - Я знаю.
        - И твоя матушка тебя просто обожает, верно? Восхищается, считает тебя совершенством во всем…
        Мона быстро взглянула на свою собеседницу. Кажется, она начинала понимать, к чему клонит Чар.
        - Жаль будет,  - протянула Чар, и голос ее стал опасно-вкрадчивым, словно шуршание змеи в траве,  - очень, очень будет жаль, если ее любовь, ее вера в тебя обернутся… ужасом и омерзением.
        - О чем ты говоришь?!
        Чар вытащила изо рта сигаретный мундштук и стряхнула пепел.
        - Мне нужно не меньше тысячи фунтов.
        Мона застыла словно парализованная.
        - Это невозможно,  - проговорила она несколько секунд спустя.
        Чар подняла брови:
        - Драгоценности сейчас в цене. Повезло тебе - твой кузен Лайонел отлично умел выбирать изумруды и бриллианты!
        Мона сжала кулаки, борясь с желанием ударить Чар.
        Эта женщина осмелилась поганить своим грязным ртом подарки Лайонела! Подарки, драгоценные не своей стоимостью, а теми воспоминаниями, с которыми они были связаны. Минуты счастья, запечатленные в драгоценных камнях и сохраненные для вечности, в устах Чар превратились во что-то мерзкое, вроде оплаты содержанке.
        И как унизительно, как невыносимо думать о том, чтобы продать эти подарки и заплатить Чар за молчание! Невыносима сама мысль о том, чтобы воплощение ее любви - бескорыстной, самоотверженной, любви наперекор житейской мудрости и всем житейским расчетам - переплавить в звонкую монету.
        - Шантаж? Грязное слово, Чар.
        - Совершенно с тобой согласна,  - благодушно отозвалась Чар.  - Поэтому никогда его и не использую. Для меня это просто бизнес.
        Наступило долгое молчание.
        - Допустим…  - заговорила наконец Мона,  - допустим… я дам тебе деньги. Где гарантия, что в будущем ты не явишься снова и не потребуешь еще?
        - Придется тебе поверить моему честному слову,  - с усмешкой гаргульи объявила Чар.
        «Я в ловушке!  - в отчаянии думала Мона.  - Чар загнала меня в капкан - и знает это».
        Она отчаянно пыталась найти хоть какой-то выход, но выхода не было. Впереди простиралось беспросветное будущее, полное страха и отчаяния,  - будущее, в котором она станет марионеткой в руках чудовища в женском облике, жалкого и страшного одновременно. Вот оно сидит у нее в спальне, скорчившись словно больная обезьяна; рот искривился в триумфальной усмешке, глаза горят огнем алчности и злобного торжества.
        Глава пятнадцатая

        Вдруг дверь отворилась, и обе женщины привстали в испуге. В комнату вошла миссис Вейл.
        - Что-то случилось, милая?  - спросила она.  - Я слышала, как кто-то спускался вниз.
        - Ничего, мамочка, все в порядке,  - быстро ответила Мона.  - Просто Чар захотела выпить, а я ей принесла.
        Миссис Вейл взглянула на Чар, затем снова перевела взгляд на дочь.
        - Понятно. А я что-то вдруг забеспокоилась - как глупо с моей стороны!
        - Извини, что мы тебя разбудили.
        - А я и не спала,  - ответила ей мать.  - Кашель не дает мне заснуть. Ну как, повеселились? Не ожидала вас так рано.
        - Да, Майкл устроил грандиозный праздник,  - ответила Мона,  - но, мамочка, я тебе все расскажу утром. А теперь ложись скорее. У нас очень холодно, я не хочу, чтобы ты слегла.
        И, приобняв мать за плечи, Мона почти вытолкала ее из комнаты. Чар молчала; все это время она сидела на своем месте у камина, неотрывно глядя в огонь.
        Мона задумалась о том, успела ли мать расслышать что-то из их спора, ведь говорили они на повышенных тонах и голоса, должно быть, разносились по всему холлу. Однако спрашивать об этом, конечно, не стала. Она уложила миссис Вейл в постель и укрыла одеялом.
        - Может быть, хочешь горячего молока?  - спросила она.  - Я схожу вниз и принесу.
        - Ничего не хочу, спасибо, милая,  - ответила мать.
        Но Мона чувствовала, что мать смотрит на нее с любопытством.
        - А теперь - спать!  - скомандовала она и, наклонившись, поцеловала миссис Вейл в морщинистую щеку.
        В просторной двуспальной кровати ее мать выглядела совсем маленькой и хрупкой; волосы ее были почти так же белы, как подушка под головой.
        «Все, что угодно,  - отчаянно думала Мона,  - все, что угодно, лишь бы не разбить ей сердце!»
        Она вдруг осознала, что мать осталась единственным человеком на свете, кого она по-настоящему любит и кто по-настоящему любит ее. Странно подумать, но всех мужчин, когда-то столь много для нее значивших, больше нет.
        Многие любили ее, но лишь одна любовь прошла сквозь годы, все такая же чистая и беззаветная: любовь матери.
        - Спокойной ночи, мама,  - попрощалась она с порога,  - и благослови тебя Бог.
        Сама она не знала, почему ей пришли на ум такие слова, но произнесла их с искренним чувством. Всем сердцем и душой Мона желала, чтобы Бог благословил ее мать, столько лет хранившую нерушимую любовь и верность дочери.
        Вернувшись к себе, она обнаружила, что Чар все сидит у камина, а перед ней стоит новый стакан виски с содовой. Недолго думая, Мона взяла бутылку и сифон и выставила их за дверь.
        - Сейчас, ночью, мы ничего не решим,  - сказала она,  - а кроме того, наши разговоры беспокоят маму. Свое решение я сообщу тебе утром.
        - Ладно.  - Чар встала на ноги. Направилась было к двери, но у порога остановилась.  - Послушай, Мона, я не хочу терять твою дружбу…
        Мона горько рассмеялась:
        - У нас с тобой разные представления о дружбе, Чар.
        Чар обиженно надула губы - это ее выражение Моне было хорошо знакомо.
        - Ты забываешь, что мне надо на что-то жить! Мне очень жаль, что до такого дошло. Конечно, я предпочла бы получить деньги от Джарвиса Леккера.
        Не будь все так серьезно, Мона бы расхохоталась. Конечно, для Чар все это «просто бизнес»: деньги деньгами, дружба дружбой, и она не понимает, почему одно должно мешать другому.
        Странное сочетание коварства и простодушия в этой женщине не переставало поражать Мону. Вот и сейчас, глядя на ее нелепую фигуру, она почувствовала укол жалости. Но лишь на мгновение.
        - Спокойной ночи,  - резко сказала она.
        Беспомощно махнув рукой, словно жалуясь на свою вековечную злую судьбу, Чар исчезла за дверью.
        Когда она ушла, Мона заперла дверь, бросилась на кровать лицом вниз и лежала так очень долго.
        Догорел и погас камин; в комнате становилось все холоднее. С усилием Мона встала, сняла халат и забралась под одеяло.
        Однако о сне и речи не было. Она лежала, глядя в темноту; в уме ее снова и снова прокручивались сцены сегодняшнего вечера. Вот объяснение с Джарвисом Леккером; вот Майкл везет ее домой; а вот и последнее - разговор с Чар.
        История подошла к развязке - за неделю Чар удалось опутать ее своей паутиной, и теперь она в ловушке. Бежать некуда.
        - И разумеется, это только начало!  - пробормотала она.
        Мона понимала: тысяча фунтов мгновенно утекут у Чар сквозь пальцы. Получив деньги, она тут же отправится за карточный стол. В Лондоне немало злачных мест, готовых открыть ей двери; Чар начнет играть в своей обычной манере - безрассудно, повышая ставки, пытаясь сорвать крупный куш,  - и очень скоро потеряет все. А затем явится за следующей порцией.
        На какое-то время Мону могут спасти драгоценности. Подарки Лайонела, выбранные им с такой заботой и любовью,  - каждый совершенен, каждый драгоценен, ибо в нем запечатлен какой-то из счастливых моментов их тайной общей жизни… Но и им скоро настанет конец.
        Уйдут изумруды, уйдут и бриллианты. Что останется? Несколько вещиц попроще: цирконовый браслет, что он подарил ей в Вене, сказав, что камни цвета морской волны удивительно подходят к ее глазам… рубиновые серьги и такое же колечко - дар после чудесной недели, проведенной вместе в Александрии… жемчужное ожерелье, которое она носит не снимая,  - его последний подарок, полученный всего за две недели до смерти.
        Все это уйдет. Потом можно продать меха. А после них… что тогда?
        Рано или поздно ее средства иссякнут - решится ли тогда Чар исполнить свою угрозу? Или удовлетворится тем, что получила от своей жертвы?
        Но нет, невозможно себе представить, чтобы Чар чем-то удовлетворилась. Услышав, что у Моны кончились деньги, она попытается использовать ее как-то иначе. Например, подыщет ей нового Джарвиса Леккера…
        Мона вздрогнула.
        Все это похоже на какой-то кошмар. Нигде, никогда ей теперь не скрыться от жадных щупалец Чар!
        «Что же мне делать?  - мысленно восклицала она.  - Что же делать?»
        Она села в кровати и закрыла лицо руками. Где-то вдалеке церковные часы пробили четыре. Совсем скоро - так показалось ей - бой часов повторился. Но ее разум не находил решения.
        Текли ночные часы, а воображение Моны лишь запугивало ее все новыми и новыми ужасами вместо того, чтобы искать выход.
        «Будь я посмелее,  - думала Мона,  - я бы просто велела Чар убираться ко всем чертям - и будь что будет!»
        Но знала: никогда она не осмелится рискнуть счастьем своей матери.
        А счастье миссис Вейл полностью зависит от веры в свою дочь и гордости за нее. Мона не вправе отнимать у нее эту единственную отраду - мать ее и без того слишком много страдала.
        Муж ее - отец Моны - умер от рака. Умирал он долго и мучительно; врачи ничего не могли сделать, ибо опухоль обнаружили слишком поздно, когда операция была уже невозможна.
        А до того, когда Моне было всего шесть лет, семью постигло еще одно несчастье. Брат ее родился мертвым; миссис Вейл долго пробыла между жизнью и смертью, а когда оправилась, врачи сказали, что детей у нее больше не будет.
        С тех пор вся ее радость, весь интерес в жизни сосредоточился в единственном ребенке; а когда умер муж, она привязалась к Моне еще сильнее.
        Мона никогда не забудет, с каким мужеством переносила мама все испытания в последние месяцы жизни отца.
        А потом, когда он упокоился в семейном склепе Вейлов, мать не пролила ни слезинки; но на лице ее читалось такое безмерное страдание, что страшно было на нее смотреть.
        Когда они ехали домой с кладбища, мать взяла маленькую Мону за руку.
        - Милая моя,  - проговорила она,  - вот и остались мы с тобой вдвоем на всем белом свете. Только вдвоем…  - И по застывшему лицу ее наконец покатились слезы безутешного горя.
        «Она так верила в меня, а я предала ее веру!  - думала Мона.  - Господи, пожалуйста, пусть она никогда об этом не узнает!»
        Жизнь матери всегда казалась ей кристально чистой и ясной. Миссис Вейл никогда не отступала от строгих принципов, ею самой для себя установленных; все, что считала своим долгом, она исполняла безукоризненно и с такой добротой и любовью к людям, что даже самые неприятные задачи в ее руках обращались в радость и удовольствие.
        Иной раз казалось, что мать Моны возложила на себя монашеский обет - так самоотверженно и неустанно она приносила свою жизнь в жертву всем, кому нужна была ее помощь.
        Если заболевала какая-нибудь женщина в деревне, миссис Вейл приходила к больной и всю ночь дежурила у ее постели. Случались ли у кого-то неприятности с детьми, с деньгами, с пенсией, с чем-нибудь еще - миссис Вейл бросалась на помощь.
        В ее благотворительной работе не было ничего помпезного, ничего напоказ; о ней мало кто знал, но Мона догадывалась, что мама не только помогает людям в беде, но и утешает их в горе и успокаивает в тревогах не хуже священника.
        Она жила тихой, спокойной деревенской жизнью: возделывала свой сад, следила за домом, обменивалась визитами с соседями и никогда не вмешивалась в чужую жизнь, если только люди сами об этом не просили.
        Друзей у нее было множество, однако в глубине души она была одинока.
        Она никогда об этом не говорила, но Мона без слов понимала, как мать тоскует по отцу. Семейная жизнь их была тихой, неяркой, без приключений и страстей, но они любили друг друга так, как только могут любить супруги.
        Но муж безвременно ее оставил, и вся жизнь миссис Вейл сосредоточилась в том единственном, что осталось от ее семьи, в ее собственной плоти и крови: дочери.
        «А я предала ее!  - снова и снова повторяла себе Мона.  - Ужасно, непростительно предала!»
        Как же, должно быть, пуста и уныла была жизнь ее матери все эти годы, пока Мона скиталась за границей, слишком занятая своими делами, чтобы заехать домой хотя бы на несколько недель!
        Писала она редко и немного, словно совсем не думая о том, как, должно быть, нелегко было матери объяснять знакомым ее продолжительное отсутствие.
        «Она горда - она никогда не позволила бы себе в чем-то меня заподозрить»,  - думала Мона.
        Но понимала: речь не только и не столько о гордости, сколько о любви, безусловном доверии, о вере в свою дочь - вере, которую нельзя разрушать, за которую не жаль отдать любую цену!
        И все-таки что же ей делать?
        Снова и снова Мона перебирала все возможности, но не видела пути к избавлению. Она в ловушке, и что хуже всего - в ловушке, куда загнала себя сама.
        «Я получаю то, что заслужила,  - говорила она себе.  - Но почему из-за того, что я преступила заповеди, в которых была воспитана, должна страдать моя мать?»
        Часы за окном пробили семь, и Мона встала с постели. Надела плотную твидовую юбку и толстый кардиган, сверху накинула бобровую шубу, голову повязала платком на цыганский манер, осторожно отперла дверь и на цыпочках спустилась вниз.
        Няня уже возилась на кухне, но в остальном дом молчал. Мона отперла входную дверь и тихо выскользнула наружу.
        Близился рассвет. Белая изморозь ложилась под ноги, и в кружеве голых древесных ветвей на фоне бледно-розовеющего неба чернели прошлогодние грачиные гнезда.
        Мона перелезла через садовую ограду и пошла прочь от дома, через поля. Ей нужно было скрыться и побыть наедине с собой, подальше от Чар и ее угроз.
        Под ногами хрустела мерзлая земля, ломались травинки. Стоял холод, но ветер стих, и весь мир как будто застыл в ожидании наступающего дня.
        Мона дошла до своего любимого местечка на берегу озера, там, где земли Аббатства граничили с Парком. Оперлась о стену и задумалась, глядя на озеро. И вдруг… где-то совсем рядом торжествующе зазвенела первая песня птиц, вестниц утра!
        Птичье пение как будто пробудило что-то, дремавшее в ней; утомление, отчаяние прошедшей ночи поблекло и отступило - нечто иное, живое и бодрое, поднялось в ее душе, властно рванулось вперед и вверх, навстречу восходящему солнцу.
        «Возвращение к жизни»,  - подумала Мона.
        Она чувствовала: так и есть. Энергия нового дня струится сквозь нее, она вновь стала единым целым с бесконечной Вселенной, со всей ее первозданной свежестью и силой.
        В миг, когда золотое солнце поднялось над горизонтом, Мону охватило странное чувство. Каким-то внутренним зрением она словно видела целиком весь огромный, необозримый мир и в нем - потоки Жизненной Силы, проницающей все и вся: людей и зверей, одушевленное и неодушевленное, видимое и невидимое.
        Видение это, величественное и неописуемое, тут же исчезло, но оставило по себе трепет, восторг и чувство новой, неисчерпаемой силы. Оно придало Моне мужества.
        «Я буду бороться!  - говорила она себе.  - Я не позволю прошлому меня поглотить! Должен быть какой-то путь к искуплению - и я его найду!»
        Незаметно для нее самой мысли ее превратились в молитву - молитву о помощи и защите для матери.
        Она обращалась к Богу с такой простотой и уверенностью, каких не знала уже очень давно, может быть, с детства, когда перед сном поверяла Ему свои простые желания, не сомневаясь, что Он поймет и рано или поздно исполнит ее просьбу.
        Долго ли простояла она у стены, закрыв глаза и сложив руки на груди, Мона не знала; но, открыв глаза, увидела, что к ней шагает через поле военный в длинной шинели и с винтовкой на плече.
        «Кто бы это мог быть?» - рассеянно подумала она. Военный подошел ближе, и Мона его узнала: конечно же это Майкл в форме дружинника.
        Подойдя к ней, он отдал честь, и Мона улыбнулась.
        - Майкл! Не ожидала тебя здесь встретить.
        - Иду с ночного дежурства. Этим путем быстрее всего с холма до моего дома.
        И он указал на высокий холм, нависающий над долиной вдалеке.
        - Похоже, спать тебе сегодня ночью не пришлось.
        - Тебе, кажется, тоже.
        Мона отвернулась:
        - Ты прав, я сегодня плохо спала.
        - Почему?  - серьезно спросил он, но Мона постаралась, чтобы ответ прозвучал шутливо:
        - Совесть нечиста - почему же еще?
        Майкл не ответил. Снял с плеча винтовку и прислонил к стене, достал пачку сигарет, жестом предложил одну Моне. Та покачала головой:
        - Еще слишком рано.
        Он не стал закуривать - убрал сигареты в карман и несколько секунд спустя, словно решившись, задал вопрос:
        - Тебя тревожит этот человек?
        Сперва Мона не поняла, о чем он.
        - Какой человек?  - Мысли ее были так заняты Чар, что о Джарвисе Леккере она совсем забыла. Но тут же сообразила, о ком речь.  - Нет-нет,  - торопливо ответила она,  - все в порядке. Просто не хочу больше его видеть - только и всего.
        - Хорошо,  - ответил Майкл, и в тоне его она почувствовала явное облегчение.
        - Я очень рада,  - неуверенно проговорила Мона,  - что ты не подумал обо мне… ну… то, что мог подумать вчера вечером.
        - Тогда я очень разозлился,  - признался Майкл,  - но сразу сообразил: кто-кто, а ты не из тех женщин, что станут поощрять такого наглеца!
        В голосе его прозвучала такая ярость, что Мона удивленно взглянула на него.
        - Спасибо, Майкл. Кажется, впервые ты говоришь обо мне нечто такое, что очень приятно слышать.
        Он прислонился к стене.
        - Ты, наверное, поняла, почему меня это так разозлило?
        Она колебалась, и, не дождавшись ответа, он продолжал:
        - Видишь ли, я ведь люблю тебя. И всегда любил.
        - Майкл!
        В возгласе ее прозвучало такое изумление, какое невозможно подделать.
        - Я любил тебя всю жизнь,  - спокойно и просто продолжал Майкл.  - Ждал много лет и готов был ждать еще столько, сколько понадобится, чтобы попросить тебя выйти за меня замуж. Но вчера, когда увидел, как этот тип тебя домогается, меня это просто взбесило. И я подумал: может, хватит ждать? Того гляди, кто-нибудь меня опередит!
        - О, Майкл…  - беспомощно простонала Мона.  - Я… я… не знаю, что сказать.
        - А тебе и не нужно ничего говорить. Просто хочу, чтобы ты знала: я тебя люблю. Если когда-нибудь я тебе понадоблюсь - я всегда здесь.
        От этих слов, а еще больше от той простоты и спокойствия, с каким они прозвучали, у Моны перехватило горло, задрожали губы, и слезы опасно подступили к глазам. Она попыталась рассмеяться, но из груди вырвался странный звук, больше похожий на сдавленное рыдание.
        - Майкл, дорогой! Двадцать пять лет мы знаем друг друга, и ты нашел, где сделать мне предложение: на капустном поле!
        - Разве так важно где?  - спросил он.
        И снова она не знала, что ответить,  - лишь отвела взгляд и уставилась на озеро, борясь со слезами. Наступило молчание; но она знала, что Майкл ждет ответа.
        - Майкл, я не смогу стать тебе хорошей женой,  - проговорила она наконец дрогнувшим голосом.
        - Об этом уж мне судить. А тебе решать, будешь ли ты со мной счастлива.
        - Не знаю. Мне кажется, я утратила способность быть счастливой. Может быть, навсегда.
        Майкл взял ее за плечи и осторожно развернул лицом к себе. Он стоял так, глядя на нее, на лице его в ласковом свете зари читались сила, целеустремленность и вместе с тем поразительная нежность.
        - Что-то случилось?  - спросил он.  - У тебя какое-то несчастье? Что бы это ни было, расскажи мне.
        Он коснулся больного места; Мона вздрогнула и попыталась высвободиться.
        - Нет, ничего,  - быстро ответила она.  - Ты все равно не сможешь мне помочь.
        - Почему?  - Она не отвечала, и он спросил: - Мона, ты боишься меня?
        - Немного.
        - Почему?
        - Ты мне кажешься почти сверхчеловеком. У всех у нас есть свои слабости, ошибки, но ты, Майкл,  - тебе все это как будто незнакомо. Я не смогу соответствовать твоим стандартам.
        - Глупенькая! Зачем тебе чему-то соответствовать? Неужели не понимаешь, как ты хороша такая, какая есть?
        Он отпустил ее плечи, но в следующую секунду заключил ее в объятия и, чуть помедлив, склонил голову и прижался губами к ее губам.
        На этот раз его поцелуй не был ни требовательным, ни грубым. Он целовал ее нежно, легко, как ребенка, и все же от этого ласкового прикосновения слезы защипали ей глаза и двумя ручейками побежали по щекам.
        «Должно быть, я очень устала»,  - подумала она.
        Но в глубине души знала: плачет она не от усталости, а просто… просто от Майкла. Она зажмурилась, чтобы не встречаться с ним взглядом.
        - Я здесь, чтобы присмотреть за тобой и о тебе позаботиться,  - мягко проговорил он.  - Обещаешь, что всегда будешь об этом помнить?
        - Обе… обещаю.
        Мона с трудом выговорила это слово. Майкл снова ее поцеловал - сперва в дрожащие губы, затем в мокрые глаза.
        А потом, вскинув на плечо винтовку, взял Мону под руку и повел к воротам, видневшимся в конце поля.
        - Куда мы идем?  - спросила Мона.
        - Завтракать,  - ответил Майкл.  - Я умираю от голода, да и ты наверняка тоже.
        Теперь голос его звучал бодро и радостно.
        Медленно рука об руку они шли через поля, говоря о вчерашней вечеринке, о деревне и деревенских жителях, о разных житейских пустяках - словом, обо всем, что придет в голову. Часто разговор сменялся молчанием, но в молчании этом не было ни напряжения, ни неловкости, им было хорошо молчать вместе, слушая лишь шорох шагов по мерзлой земле да веселое чириканье птиц, приветствующих солнце.
        - Есть хочешь?  - спросил Майкл, когда они вошли в Коббл-Парк.
        - Быка съем!  - со смехом ответила Мона. В этот миг она забыла обо всех заботах, скорбях и страхах, поджидавших ее дома.
        Вместе они вошли в столовую, и Майкл кликнул Бейтса.
        - А твоя тетя не спустится к завтраку?  - поинтересовалась Мона, когда Бейтс поставил перед ними тосты и кофе.
        - Тетя Ада - безнадежная горожанка и по-деревенски жить не умеет,  - объяснил Майкл.  - Завтрак ей приносят наверх, вместе с утренней газетой. В результате сам я узнаю новости только за обедом - от нее.
        - По-моему, отлично, что у тебя в доме наконец появилась женщина!  - поддразнила его Мона.
        - Тетушка очаровательна,  - ответил Майкл,  - но я бы предпочел жену.
        И улыбнулся ей через стол, а Мона покраснела. Сама не зная почему, сейчас она чувствовала себя совсем девчонкой.
        Вся светская утонченность и опытность слетели с нее в один миг; она снова была школьницей - только Майкл держался с ней куда галантнее, чем двенадцать лет назад. Удивительно, но сейчас ей было с ним спокойно и легко.
        Кажется, что может быть проще, чем вот так сидеть и болтать обо всем, что придет на ум? Без запредельных восторгов, но и без страха, горя, отчаяния, разрывающих душу надвое…
        У Майкла есть талант к счастью, поняла вдруг Мона, и рядом с ним несложно быть счастливой. Быть может, потому ей так нравилось его дразнить, что он как будто излучал спокойствие и довольство жизнью.
        Рядом с Майклом спокойно, надежно, уютно, с ним можно не тревожиться о том, что принесет завтрашний день… и, однако, выйти за Майкла для нее совершенно немыслимо.
        «Почему же я не скажу ему правду прямо сейчас?  - думала она, в недоумении и гневе на себя.  - Почему не скажу: нет, оставь надежду, я никогда не выйду за тебя замуж, я никогда тебя не полюблю? Потому что Лайонел для меня один-единственный и никто никогда его не заменит!»
        Но тут же ей пришло на ум: а верно ли, что Майкл хочет заменить для нее Лайонела? Майкл хочет стать ее мужем - а Лайонел? Он ведь был только возлюбленным.
        Никогда Мона даже не могла вообразить себя его женой. Не представляла с ним тихого безмятежного счастья, создания семьи, воспитания детей - только тайные свидания, только краткие, опасливые часы блаженства, украденного у судьбы.
        С Майклом все будет совсем иначе. «Миссис Меррил из Коббл-Парка» - это определенное положение в обществе. У нее появятся обязанности; люди будут смотреть на нее как на образец и брать с нее пример.
        И здесь, в этом огромном доме, полном традиций, обычаев и церемоний, прошедших сквозь столетия, разумеется, нужно будет дать жизнь следующему поколению Меррилов.
        Дети! При мысли о детях сердце Моны сладко содрогнулось. В тот миг, когда к ее груди прижалась кудрявая головка Джерри Арчера, она поняла, что упустила в жизни нечто очень важное. Маленький мальчик, как Джерри,  - ее сын… и сын Майкла!
        Взглянув на него через стол, она подумала, что о таком отце для своих детей можно только мечтать, но тут же нетерпеливо одернула себя. О чем она только думает?!
        Все это не для нее. Свой выбор она сделала много лет назад, когда, вместо того чтобы лечь спать, отправилась с Джуди Коэн в «Кафе де Пари».
        В этот миг, раз и навсегда, она отказалась от всего, что может предложить ей Майкл, и ступила на скользкую дорожку, которая, точь-в-точь как в библейских пророчествах, с каждым шагом становится все более узкой и тернистой.
        Голос Майкла прервал ее мысли.
        - У тебя такой серьезный вид,  - проговорил он.  - Скажешь мне, о чем ты думаешь?
        И снова Мона поразилась тому, как безошибочно он читает в ее душе. Он понял, что она чем-то глубоко встревожена, однако, с обычной своей деликатностью, не хочет давить на нее и ждет, когда она поделится своими тревогами сама.
        «Что, если все ему рассказать?» - подумала Мона.
        Один безумный миг на губах ее трепетала правда. Какое было бы облегчение - излить ему все свои страхи, переложить свои заботы на другого!
        Она уже почти готова была признаться во всем, и будь что будет, но в этот миг дверь отворилась и в столовую влетела Стелла Ферлейс.
        - Ох, майор Меррил!  - вскричала она, задыхаясь.  - У меня срочное сообщение от доктора Хаулетта!
        - Что случилось?  - спросил Майкл. По испуганному виду Стеллы он сразу понял: стряслось что-то серьезное.
        - Вечером, когда все разъезжались с праздника,  - ответила Стелла,  - мистер и миссис Гантер столкнулись с грузовиком на бедфордской дороге. Викарий почти не пострадал, но для миссис Гантер, боюсь, надежды нет.
        Глава шестнадцатая

        Майкл бросил взгляд на Мону:
        - Едем к ним. Может быть, мы сумеем чем-то помочь.
        Мона кивнула и встала из-за стола.
        - Они не в доме викария,  - объяснила Стелла.  - Они в «Башнях». Этот дом - ближайший к месту катастрофы, и водитель грузовика доставил их туда.
        - Пойду выведу машину из гаража,  - сказал Майкл.
        Он вышел, а Мона, накидывая шубу, обратилась к Стелле:
        - Откровенно говоря, особенной скорби по миссис Гантер я не испытываю, но очень рада, что викарий остался цел.
        - А уж я-то как рада!  - откликнулась Стелла.  - Он такой добрый и внимательный, было бы ужасно, если бы с ним что-нибудь случилось!
        Мона вышла на крыльцо. Мгновение спустя подъехал Майкл, и они помчались в коттедж «Башни», расположенный всего в полутора милях от Парка.
        У подъезда стояла машина доктора; не успели они позвонить у дверей, как Хаулетт открыл им сам.
        - Рад, что вы здесь, Меррил,  - сказал Артур Хаулетт.  - Я даже звонил вам в Парк, но мне сказали, что вы только что уехали.
        - Мне сообщила Стелла,  - ответил Майкл.  - Ужасное происшествие.
        - Да уж, скверно. Машину их я видел - вдребезги. Должно быть, миссис Гантер гнала на приличной скорости и со всего маху врезалась в грузовик!
        - Так это она вела машину?  - спросила Мона.
        Доктор повернулся к ней:
        - Да, она.
        - Стелла Ферлейс сказала, надежды для нее практически нет. Это правда?
        - Она умерла полчаса назад,  - коротко ответил Артур Хаулетт и снова повернулся к Майклу: - Меррил, мне понадобится ваша помощь. Здесь многое нужно сделать.
        Все вошли в дом, не говоря ни слова,  - чувствуя, как всегда перед лицом смерти, что здесь уместно только молчание.
        - Сюда,  - проговорил доктор, открывая дверь в большой кабинет. Претенциозная комната, обставленная в стиле Людовика XIV, вполне отражала натуру своей хозяйки.
        - А где миссис Скеффингтон-Браун?  - вполголоса спросила Мона.
        Артур ухмыльнулся.
        - Дал ей сильное успокоительное,  - ответил он,  - и отправил в постель.  - Усмешка в его глазах ясно сказала им, что с этой дамой ему пришлось повозиться.  - Она совсем не тот человек, что нужен сейчас бедняге Стенли.
        - Он ранен?  - спросил Майкл.
        - Физически нет,  - ответил доктор,  - но он в шоке. Для него это страшное потрясение. На самом деле я очень рад, что вы приехали, Мона. Мне кажется, здесь будет полезен именно такой человек, как вы.
        - Как я?  - перепросила она.
        - Да, именно вы. Поговорите с ним. Помогите облегчить душу. Он сейчас на грани срыва и… могу ошибаться, но, по-моему, вы сможете успокоить его лучше меня.
        - Хорошо, поговорю,  - без особой уверенности в голосе ответила Мона.  - Только не обещаю вам, что справлюсь.
        - Он в студии. Найдете дорогу?
        - Конечно.
        - Тогда идите, посмотрите, что тут можно сделать.
        Мона вышла, а доктор повернулся к Майклу:
        - Если кто-то и сможет помочь бедняге Стенли, то это Мона.
        - Почему вы так думаете?  - с любопытством спросил Майкл.
        - А вы разве не заметили за Моной удивительную способность оживлять людей - возвращать им бодрость и радость жизни? Право, не знаю, как ее назвать, не уверен, что в английском языке есть такое слово. Но Мона не просто энергична и бодра - энергичных людей немало на свете,  - она еще и порождает некий отклик, я бы сказал, некую реакцию в каждом, с кем вступает в контакт. В нашей профессии часто приходится иметь дело с людьми, способными усмирять и успокаивать больных. Это свойство очень ценится в медсестрах. Но Мона обладает прямо противоположным качеством. Она - как бы это сказать?  - она побуждает людей раскрываться, помогает им ощутить свои силы, подсказывает, что еще не все потеряно, что у них есть возможность жить полной жизнью. Неоценимый дар, и, надеюсь, сейчас он нам пригодится.
        - Да, согласен с вами,  - проговорил Майкл задумчиво, как бы взвешивая теорию доктора.  - Я никогда так об этом не думал, но, кажется, вы правы.
        - Это легко заметить, когда Мона присоединяется к какому-нибудь обществу,  - продолжал доктор Хаулетт.  - Замечали, как сразу ускоряется темп разговора? Люди начинают говорить живее, энергичнее, больше смеются, у них как будто прибавляется сил… Она - настоящее тонизирующее средство, и я рад был бы прописывать ее всем и каждому!
        И он рассмеялся собственной шутке. Майкл молчал, но доктор Хаулетт видел, что ему приятно это слышать. На лице у него отразилось даже что-то вроде гордости.
        «Бог ты мой,  - подумал доктор,  - а Дороти-то, похоже, не ошиблась! Неужто поженятся? Вот хорошо бы - давно пора Меррилу обзавестись наследниками!»
        С необычным для себя тактом он не стал развивать эту тему вслух - вместо этого заговорил о приготовлениях к похоронам миссис Гантер, предложив Майклу:
        - Думаю, нам с вами стоит обсудить все детали: викарий сейчас явно не в том состоянии, чтобы этим заниматься.
        Тем временем Мона тихо отворила дверь студии. Стенли Гантер, бледный и потерянный, сидел у камина. Огонь пылал вовсю, и на плечи его было накинуто пальто, но он дрожал от холода, как-то неловко сгорбившись в кресле.
        - Не вставайте!  - поспешно сказала она, присаживаясь рядом на скамеечку.  - Соболезную вам. Что тут еще сказать? Мне страшно жаль, что так случилось.
        Стенли Гантер смотрел на нее так, словно не понимал ни слова. Лицо его было иссиня-бледным, словно у мертвеца; пальцы сплетены и сжаты с такой силой, что костяшки их побелели.
        - Вам сказали…  - проговорил он хрипло.  - Вам сказали…
        - Да, и не могу выразить, как я вам сочувствую.
        Наступило тяжелое, неловкое молчание; Мона не знала, что еще сказать. Какие слова могут принести утешение, успокоение человеку, только что потерявшему жену? Она молча смотрела в огонь, не понимая, почему доктор решил именно на нее возложить столь трудную задачу.
        - Она ненавидела слабость,  - проговорил вдруг Стенли Гантер.  - Ни за что не согласилась бы стать калекой. А именно так бы и вышло, если бы… если бы…
        Голос его задрожал и прервался, но Мона и без слов поняла, что он хотел сказать.
        - Да, так лучше,  - мягко ответила она.  - Из здоровой, полной сил женщины превратиться в беспомощную больную, долго, может быть, годы, даже всю жизнь, ходить на костылях или оставаться прикованной к постели - все это было бы для нее ужасно. Она не смогла бы так жить.
        Стенли съежился в кресле, закрыв лицо руками.
        - Никогда себе не прощу! Никогда!
        - Почему же? Ведь вы ничего не могли сделать.
        - Это я виноват, что она так гнала машину. Видите ли, мы с Мейвис поспорили…
        - Я бы не стала вас за это винить.
        - А я себя виню!  - отрезал он.  - Надо было согласиться с Мейвис, надо было сделать, как она хочет, но нет, я заупрямился, и она на меня рассердилась…
        Мона встала и прошлась по комнате.
        «Теперь понимаю, чем так обеспокоен Артур,  - думала она.  - Много лет Стенли жил под тиранией жены, наконец-то освободился, но теперь сам себя загоняет в еще более страшное рабство. Ему грозит прожить остаток жизни с чувством вины, считая себя убийцей».
        Мона достала пачку сигарет.
        - Давайте закурим,  - предложила она,  - это вас немного успокоит.
        Стенли Гантер покачал головой.
        - Прошу вас!  - настаивала Мона.  - За сигаретой нам будет легче поговорить.
        Поколебавшись, викарий взял сигарету.
        - Не следовало бы мне сидеть здесь и болтать с вами,  - пробормотал он.  - Столько дел… нужно еще организовать по… похо…
        Губы его задрожали, и Мона испугалась, что он сейчас разрыдается. Однако священник овладел собой, нетвердой рукой он зажег сигарету.
        - Не беспокойтесь ни о чем,  - сказала Мона.  - Артур и Майкл все возьмут на себя. Когда вам станет получше, мы отвезем вас домой.
        - Боюсь, я… я слишом потрясен тем, что случилось.
        - Разумеется, потрясены! Так, значит, вы с женой поспорили, сидя в машине…
        Она сознательно вернулась к причине его самобичевания, понимая, что лучше ему сейчас облегчить душу, чем замкнуться в себе и остаться наедине с чувством вины.
        Лицо викария оставалось напряженным; однако, когда он заговорил, Мона ощутила, что ему становится легче, как будто постепенно спадает с плеч тяжкий, многолетний груз.
        - Это из-за моего брата,  - медленно проговорил он.  - Вчера мы узнали, что он попал в плен в Ливии.
        - Какой ужас! Сочувствую.
        - Мы с ним уже довольно давно не виделись… так получилось. Они с Мейвис, что называется, не сошлись характерами. Но я решил, что должен поехать навестить его жену, что это мой долг. Она живет в Плимуте. Живут они бедно, брат служил в армии, но получал очень мало и не мог как следует обеспечивать семью…
        Говорил он тихо, прерывисто, так что Мона с трудом разбирала слова, а потом и вовсе замолчал.
        - А миссис Гантер не хотела, чтобы вы к ней ехали?  - догадалась Мона.
        - Она никогда не любила ни Джона, ни его жену. Считала, что это введет нас в ненужные расходы. Наверное, была права, но в тот момент я думал иначе, и это… это ее убило.
        Лицо его снова исказилось от боли.
        Мона стряхнула пепел, а затем заговорила - мягко, но решительно:
        - Не все ли равно, что ее убило? Может быть, просто настал ее час. Не знаю, верите ли вы в предопределение, но я верю. Не знаю, что заставило миссис Гантер ехать слишком быстро, но это произошло, и теперь уже поздно об этом сожалеть.
        - Вы не понимаете!  - воскликнул Стенли Гантер.  - Это преследует меня! Я никогда не смогу об этом забыть! Никогда не сотру память о тех последних секундах, когда мы кричали друг на друга! Бедная Мейвис! Я обидел ее, она сказала мне… она…
        Моне представилось, как Мейвис Гантер тянет из могилы костлявую руку, чтобы порабощенный ею муж оставался рабом и после ее смерти.
        От этой картины она вздрогнула, как от кошмара. Что-то подобное происходит и в ее собственной жизни, ведь в Аббатстве ее ждет Чар, требуя за грехи прошлого принести в жертву будущее.
        А затем, словно тихие звуки небесной музыки, словно прохладная рука, ложащаяся на разгоряченный лоб, в душе ее пробудилось воспоминание о сегодняшнем рассвете.
        О том волшебном мгновении, когда весь мир вдруг сделался для нее прозрачным и исполненным гармонии; когда она поняла чудо Вселенной, пронизанной потоками жизни, безостановочно мчащейся по своему пути - вперед, вверх, вдаль…
        Сейчас она этого не видит, но это чудо никуда не исчезло. Вот и сейчас жизнь, мощная и всепобеждающая, струится сквозь ее хрупкую телесную оболочку. И Стенли Гантер - он тоже в этом потоке жизни, только не чувствует этого и не замечает. Но как ему объяснить?
        «Что же мне сказать?» - мысленно спросила она, и тут же ей явился ответ.
        Сейчас Стенли не помнит о том, что он священник, значит, и ей нужно об этом забыть. Его духовное призвание пока отложим в сторону, перед ней просто слабый, измученный человек, и та же слабость, что прежде заставляла его подчиняться жене, сейчас ясно проявилась в хрупкости его веры.
        Перед ней - просто человек, стонущий от страшной муки, зовущий на помощь, и лишь тогда она сможет достучаться до него, когда отложит все мысли о его высоком призвании, подойдет к нему как к утопающему и - как ни странно это прозвучит - бросит ему спасательный круг.
        Чтобы вырвать его из когтей отчаяния, нужны решительные меры, подобно тому как пощечина отрезвляет во время истерики.
        - Я-то думала, вы христианин!  - резко сказала Мона.
        Стенли Гантер уставился на нее в изумлении; но, прежде чем он успел раскрыть рот, она продолжила:
        - Вы христианин и, значит, верите в будущую жизнь. Где бы ни была ваша жена сейчас, несомненно, теперь она лучше понимает смысл страданий и неудач, с которыми встречаемся мы здесь, в нашем мире. Если вы не знаете, поймет ли, простит ли она вас, могу заверить: поймет и простит. А для вас здесь найдутся занятия и получше, чем сидеть и предаваться унынию.
        - «Занятия получше»?!  - горько повторил Стенли Гантер.  - Но ведь я - безнадежный грешник!
        - Как и все мы,  - ответила Мона.
        Она говорила и говорила с искренностью, исходящей из самых глубин ее души, порой обращаясь не столько к человеку, сидящему перед ней и жаждущему утешения, сколько к самой себе, однако вскоре заметила почти с отстраненностью наблюдателя, что опасность нервного срыва отступает.
        Стенли Гантер выпрямился в кресле; он внимательно слушал Мону, и мертвенная бледность его постепенно уходила. Наконец, когда она умолкла, он тихо проговорил:
        - Вы меня совсем застыдили.
        - Глупости!  - ответила Мона.  - Стыдиться вам стоит только одного.
        - Чего же?
        - Потерянных возможностей. Буду откровенна с вами, викарий. Я хорошо помню, как весело жилось в Литтл-Коббле много лет назад, когда вы все время что-то для нас придумывали. Чего только вы не устраивали! Танцевальные вечера, детские праздники, крикетные матчи, даже катания на коньках, когда озеро замерзало. За каждым из этих мероприятий стояла какая-то серьезная цель, но, боюсь, о ней мы не вспоминали. Эти развлечения вносили в нашу жизнь радость, укрепляли дружбу, благодаря им вся деревня становилась одной семьей!
        - Весело было, правда?  - неуверенно, словно во сне, откликнулся Стенли Гантер.
        - Очень!  - ответила Мона.  - Так, может быть, начнем сначала? В последние годы, как я погляжу, Литтл-Коббл превратился в какой-то клубок змей: сплошные ссоры и раздоры, сплетни и обиды. Давайте попробуем снова всех сдружить!
        Поначалу, как ей показалось, священник был шокирован тем, что в такой момент она говорит о развлечениях, но мгновение спустя протянул ей руку.
        - Понимаю, о чем вы,  - сказал он.  - Могу только сказать вам спасибо. И пообещать: все, что вы говорили, я сохраню в своем сердце, еще не раз над этим подумаю и постараюсь исполнить.
        Мона пожала ему руку; затем, вдруг ощутив легкую неловкость, встала и позвонила слугам.
        - Попросим что-нибудь поесть,  - сказала она.  - Я уверена, вы толком не завтракали.
        - Мне что-то приносили, но я ни к чему не притронулся.
        - Значит, пора притронуться. Хозяйка дома, как я слышала, лежит в постели, так что позаботимся о себе сами!
        Десять минут спустя, войдя в студию, Артур и Майкл обнаружили, что викарий с аппетитом поглощает завтрак и непринужденно разговаривает с Моной. Доктор послал ей быстрый одобрительный взгляд.
        Викарий выглядел уже гораздо лучше. Ночная трагедия, разумеется, оставила на нем свои следы, но выражение душераздирающего отчаяния на его лице сменилось принятием своей судьбы и надеждой на будущее.
        - Викарий, вы позволите майору отвезти вас домой?  - спросил доктор.  - Я не смогу - после завтрака мне нужно ехать к больному на другом конце графства.
        - Если это вас не затруднит…
        - Совсем не затруднит,  - заверил его Майкл.
        - Что ж, тогда я со всеми прощаюсь,  - объявил Артур Хаулетт.  - Викарий, заеду к вам после обеда. Вы, должно быть, будете дома?
        - Да, конечно.
        - Вот и хорошо. Тогда скоро увидимся. До свиданья, Мона.
        Проходя мимо, он сжал ее плечо; Мона поняла, что он благодарит ее за помощь.
        Майкл отвез викария домой. Подъезжая к дому, священник вдруг съежился, словно знакомый вид, прочно связанный с женой, напомнил ему о ней. Мона, сидевшая с ним рядом на заднем сиденье, сжала его руку.
        - Понимаю, что вы сейчас чувствуете,  - тихо проговорила она.  - Но помните, это как ночной кошмар: рано или поздно он прекратится.
        В этот миг ей вспомнилась собственная потеря - тот миг, когда она вдруг, без всяких причин или предзнаменований, поняла, что Лайонел мертв.
        Она шла тогда по улице, заглядывая в витрины магазинов, и ровно ничего не предчувствовала. Хоть где-то на задворках сознания ее и не оставляло беспокойство за Лайонела, ни на секунду она не предполагала, что операция может завершиться трагедией.
        Вот уже два или три месяца Лайонела время от времени мучили боли, и в последнее свидание он сказал Моне, что врачи советуют ему удалить аппендикс.
        Ничего серьезного в этом не видели ни он, ни она. Моне аппендикс вырезали в шестнадцать лет, и запомнилось ей только то, что потом пришлось долго лежать в постели.
        «Неприятное дело, конечно,  - говорил Лайонел,  - но необходимое. Врачи говорят, чем скорее, тем лучше. А у меня сейчас как раз нет запарки, так что можно на пару недель отвлечься от работы и заняться своим здоровьем».
        Мона досадовала на то, что теперь долго его не увидит, но он обещал позвонить ей, как только сможет встать с постели.
        В Вашингтоне, как и во всех прочих городах, им приходилось бдительно следить за тем, чтобы никто не увидел их вместе, никто не связал их имен. Одна радость - здесь вместо второсортного отеля ей удалось найти квартиру.
        Лайонел приходил к ней всякий раз, когда получалось вырваться, и ночь перед операцией, до самого утра, они провели вместе.
        А три дня спустя Мона вдруг поняла, что его больше нет. Она не могла объяснить, откуда у нее такая уверенность: никакие призраки к ней не являлись, не было ни видений, ни голосов свыше. Просто Лайонел умер, и это было так очевидно, так непреложно, что, забыв обо всех правилах конспирации, она бросилась в ближайшую аптеку, чтобы позвонить оттуда в больницу.
        Она помнила - это навек запечатлелось в ее памяти,  - как бросала монетки в автомат, как ждала, пока телефонистка соединит ее с больницей, и думала: если бы Лайонел был жив, он бы страшно на нее разозлился.
        Медсестра подошла к телефону не сразу. Мона ждала, и сердце ее билось так, словно хотело выскочить из груди.
        Может быть, она сошла с ума… может быть, это просто глупый страх, какому подвержены порой влюбленные женщины,  - в девяти случаях из десяти такие страхи не оправдываются…
        Медсестра взяла трубку. Вышколенный голос, секунду поколебавшись, произнес первые слова: «Мне очень жаль, но должна вам сообщить…» - и Мона поняла: она не ошиблась.
        Это правда.
        Дальше все было словно в каком-то тумане.
        Она помнила, как за стойкой в той же аптеке пила что-то крепкое, и, кажется, не одну рюмку. Потом шла домой, долго блуждала по незнакомым улицам, никак не могла вспомнить свой адрес.
        Наконец добралась до дома. И лишь много часов спустя поняла, что лежит ничком на полу в спальне. За окном было уже темно, только мерцал электрический свет освещенных окон и фонарей. Мона медленно села и потянулась за носовым платком.
        Лицо ее было мокро от слез, но она не помнила, плакала или нет. Почему-то вся дрожала. Почему?
        «Лайонел умер». Эти два слова снова и снова звучали у нее в сознании, но ничего для нее не значили. Смысл их ускользал. На нее нашло какое-то отупение - благодатная защита от невыносимой боли, нестерпимой муки.
        Лайонел умер, и жизнь ее окончилась вместе с ним.
        Для викария все иначе, думала Мона. Он потерял не любимого человека - скорее, ненавистного. Но даже смерть врага нас пугает, как пугает всякое соприкосновение с Великой Неизвестностью, заставляющей ощутить, как мало мы понимаем значение и этого мира, и будущего.
        «Что происходит с нами после смерти?» - спрашивала себя Мона, входя в дом викария. Представить Мейвис Гантер в традиционном раю ей решительно не удавалось.
        Изнутри дом викария выглядел уныло, безрадостно и теперь, оставшись без властной хозяйки, как-то безжизненно.
        - С вами все нормально?  - спросил Майкл, когда викарий поблагодарил его.
        - Абсолютно,  - ответил Стенли Гантер.  - Пойду приму ванну, побреюсь, а потом, наверное, посплю. Чуть позже мне многое предстоит сделать, но сейчас я так устал, что едва соображаю.
        - Вот и отлично,  - сказал Майкл.  - Заеду к вам вечером, а пока, викарий, обязательно постарайтесь поспать. До свидания.
        - До свидания, Меррил, и спасибо вам, леди Карсдейл.
        Стенли Гантер взял руку Моны и, поколебавшись, поднес ее к губам. Было что-то жалкое в этом жесте благодарности, но Мона его поняла.
        Со слезами на глазах она вместе с Майклом вернулась к машине.
        - Время уже почти обеденное,  - заметил он.  - Может быть, пообедаешь со мной в Парке? А потом я отвезу тебя домой.
        - С удовольствием,  - ответила Мона,  - но домой я и пешком доберусь.
        Это приглашение ее обрадовало. Если снова явится Джарвис Леккер, думала она, лучше избежать с ним встречи. Да и Чар пусть побесится, гадая, куда она скрылась. Мона знала, что мать не будет волноваться без нужды - ее дочь часто оставалась обедать у друзей, мать об этом знала и никогда не беспокоилась.
        - Сегодня ты очень нам помогла,  - сказал Майкл, когда они сели в машину.
        - Бедный Стенли!  - ответила Мона.  - Мне кажется, он так долго прожил в тюрьме, что теперь боится свободы. Знаешь, Майкл, ужасно так говорить, но я рада - по-настоящему рада, что Мейвис Гантер умерла!
        - Я тоже,  - согласился Майкл, но предупредил: - Только в деревне никому об этом не говори!
        - Нет, разумеется, нет. Хотя почему бы и не сказать? Не сомневаюсь, все в деревне думают то же самое. Иногда мне кажется, мы в жизни только и делаем, что притворяемся. А зачем?
        Майкл ненадолго задумался.
        - Может быть, дело в том, что представления о жизни у всех разные. И не стоит без нужды задевать других, говоря или делая то, что их шокирует, даже если нам их стандарты кажутся глупыми или фальшивыми.
        Мона улыбнулась ему:
        - Майкл, как мне нравится, когда ты философствуешь!
        - А ты мне нравишься в роли ангела-хранителя.
        Мона быстро взглянула на него, чтобы понять, не смеется ли он над ней, но глаза Майкла были полны нежности.
        - Мне было неловко,  - призналась она,  - но, кажется, я все-таки немного утешила бедного викария.
        - Не сомневаюсь.
        - Нынче у нас все вверх дном,  - со вздохом заметила Мона.  - Странно, но мир перестал доверять специалистам. Светская дамочка проповедует, утешает священника, а тот внимательно слушает. А если какая-нибудь голливудская кинозвезда вздумает написать книгу по агрономии, ее будут читать с куда большим интересом и доверием, чем такую же книгу, скажем, написанную тобой.
        Майкл рассмеялся:
        - Не беспокойся, книг по агрономии я писать не собираюсь.
        - Но ты понимаешь, о чем я?  - настаивала Мона.  - Меня Стенли Гантер послушал - а на своего собрата-клирика, быть может, и внимания бы не обратил.
        - Да, понимаю, о чем ты,  - ответил Майкл.  - И все же в этой роли ты мне очень нравишься.
        Мона улыбнулась:
        - Приятно знать, что ты хотя бы изредка меня одобряешь!
        - И даже не изредка,  - ответил Майкл.  - Мона, помнишь, что я сказал тебе утром?
        - Да.
        - Так что же, может, нам пожениться? Тебе не кажется, что вместе мы будем счастливее, чем порознь?
        Он не смотрел на нее - глаза его были устремлены на дорогу. Они поднимались на холм, на вершине которого стоял Коббл-Парк, и в этот миг Мона вдруг ясно поняла: никогда до сих пор она так ясно не осознавала, чего хочет.
        Она хочет ответить Майклу «да». Хочет стать его женой. Хочет идти по жизни рука об руку с ним, зная, что он всегда будет рядом, всегда охранит ее и защитит.
        «Наверное, это любовь»,  - думала она и понимала, что такой любви никогда еще не испытывала.
        В ней не было восторгов и экстазов, но было тепло, согревающее душу и сердце ровным, добрым огнем.
        Теперь она понимала: рядом с Майклом она узнает лучшее, что есть в жизни.
        В союзе с ним она расцветет, обретет уверенность и силу, рука об руку с ним сможет противостоять всем проблемам и заботам повседневной жизни.
        Никогда прежде она не знала и не желала этого - защиты от тревог. Мона мечтала о жизни, полной приключений, и не сомневалась, что приключения дадут ей все, чего можно желать; она знала жизнь, полную страстей и треволнений, но никогда не испытывала того душевного мира, что неразрывен с истинным счастьем.
        А истинное счастье для человека заключено не в головокружительных восторгах, не в блеске успеха или пламени страсти, а в том, чтобы делить «заботы дневные» с теми, кого любишь.
        Теперь Мона понимала: с Лайонелом она никогда не делила жизнь. Они страстно любили друг друга; она играла свою роль в его жизни, готова была отдавать ему и больше, но он этого не требовал.
        Для него она была чем-то вроде драгоценной и редкостной вещицы, но не частью его самого; истинного единения между ними не было.
        Они почти ничего не делали вдвоем. Не работали вместе в саду, не решали, в какой цвет выкрасить стены, не поднимались наверх посмотреть, как спят в колыбельках их дети.
        «Я любила Лайонела,  - думала Мона,  - но то, что я чувствую сейчас, это, быть может, большая, более чистая, более настоящая любовь».
        Майкл ждал ответа. Автомобиль поднялся на холм, свернул к воротам Парка, и тут Мона вспомнила Чар… Чар и Лайонел… Боже, как она может думать о будущем с Майклом - да и с кем бы то ни было?
        Нестерпимая боль обрушилась на нее - боль от того, что придется причинить боль ему. Она закрыла глаза и ощутила, как он сжал ее руку.
        - Милая моя, не заставляй меня ждать слишком долго,  - нежно проговорил он.  - Я люблю тебя и всегда буду любить.
        Глава семнадцатая

        «А теперь мне предстоит встреча с Чар»,  - думала Мона, открывая дверь Аббатства.
        На душе у нее вновь лежал камень.
        За обедом в Коббл-Парке, с Майклом и его тетей, было так хорошо! Все смеялись и шутили; особенно весел был Майкл - в лице его, в голосе, во всем чувствовалась какая-то новообретенная радость.
        «Он счастлив»,  - понимала Мона и не могла в этот миг развеять его счастье, рассказав ему о том, что ее гнетет.
        Рядом с Майклом мерзкие угрозы Чар казались почти нереальными, и она уже готова была поверить, что сама их выдумала.
        Но теперь, с каждым шагом приближаясь к дому, понимала: это не иллюзия. Угроза по-прежнему здесь, опасная и неотвратимая,  - враг готов нанести удар по спокойствию и счастью ее матери.
        Открыв дверь в гостиную, она увидела, что миссис Вейл сидит у камина и вяжет.
        - А, вот и ты, милая!  - взглянув на нее с улыбкой, воскликнула мать.
        Мона подошла к ней и поцеловала.
        - Надеюсь, ты обо мне не беспокоилась? Я позавтракала и пообедала в Парке. Ты уже слышала о миссис Гантер?
        - Слышала. Бедный викарий! Должно быть, он страшно потрясен.
        - Когда он поймет, от чего освободился, то будет благодарен этому грузовику. Как говорится, катастрофа, но не беда!.. Ну, мама, перестань!  - проговорила она, заметив выражение лица матери.  - Ты же знаешь: если быть честными, то все мы вывесили бы флаги в честь упокоения Мейвис Гантер! По совести сказать, это лучшее, что произошло в Литтл-Коббле за долгие-долгие годы!
        - Лучше вообще не допускать таких мыслей,  - ответила миссис Вейл,  - но если уж ты так думаешь, по крайней мере не говори вслух!
        - Мамочка, да ты у меня ханжа!  - поддразнила ее Мона. Затем осторожно спросила: - А где Чар?
        Мать сложила вязание и убрала его в сумку:
        - Миссис Стратуин вернулась в Лондон.
        Мона уставилась на мать, словно не веря своим ушам.
        - В Лондон?!  - выпалила она.  - Но когда?.. Почему?
        Миссис Вейл подняла глаза на дочь:
        - Сегодня утром у меня был с ней разговор. Я попросила ее уехать.
        - Ты попросила ее уехать!  - тупо повторила Мона.  - Но, мама… что ты ей сказала? Что произошло?
        Мать молчала, только смотрела ей в глаза с бесконечной нежностью и состраданием. У Моны вдруг подогнулись ноги, и она опустилась на колени возле кресла матери.
        - Ну скажи мне!  - потребовала она.  - Что она сказала?
        Миссис Вейл ласково обняла дочь за плечи и заговорила - медленно, тщательно выбирая слова:
        - Послушай, милая моя. Когда ты была еще совсем маленькой, я поклялась, что никогда не стану ни давить на тебя, ни лезть в твои дела. Я ведь сама в юности от этого страдала. Моя мать так обожала нас, детей, что не позволяла нам жить собственной жизнью. Она хотела, чтобы мы всему научились из ее наставлений и советов, но со временем, конечно, поняла, что это невозможно. Я же твердо решила, что ты у меня будешь свободной и независимой. Быть может, я сделала ошибку, впала в другую крайность - надеюсь, ты, когда придет твое время, будешь с детьми мудрее и разумнее меня,  - но я делала то, что считала правильным. Кроме того, ты знала, что я всегда здесь, всегда готова прийти к тебе на помощь.
        До сих пор ты ни разу о помощи не просила, но сегодня я решила вмешаться в твои дела. Я стара, я принадлежу к иному поколению, но мне думается, Мона, время и годы не так уж важны, когда имеешь дело с собственным ребенком.
        Когда у тебя будут свои дети, ты меня поймешь. То, что происходит с другими людьми, мы видим и слышим; то, что происходит с нашими детьми,  - чувствуем.
        Разумеется, все мы порой совершаем ошибки, но винить за ошибки следует себя, а не своего ребенка.
        Когда человек несчастлив, это всегда заметно. Что уж говорить о матери - она сердцем чувствует, что дочь ее несчастна, даже если та держится храбро и мужественно. Милая моя, с самого своего приезда ты держалась поистине мужественно, но я видела, что ты в отчаянии, и если бы ты знала, как тяжело мне было смотреть на это и молчать!
        - Мамочка!..  - Голос Моны дрогнул, она закрыла лицо руками.  - Что мне ответить?
        - Не отвечай,  - мягко ответила миссис Вейл.  - Ничего не говори, если не хочешь. С тех пор как ты немного подросла, я надеялась, что ты станешь поверять мне и радости свои, и горести. Но ты ничем со мной не делилась. И я подумала: должно быть, я не смогла завоевать твое доверие, не смогла выстроить ту дружбу, что протягивается сквозь годы, соединяя мать и дочь.
        - Нет-нет!  - торопливо возразила Мона.  - Не думай, что я тебе не доверяла - просто…
        Она запнулась и умолкла.
        - Просто не была уверена, что я пойму,  - докончила за нее мать.  - Что ж, может, ты и была права. Мне и в самом деле трудновато понять, как ты, такая прелестная, очаровательная, одаренная, могла выбрать жизнь, принесшую тебе только несчастье и угрызения совести. Но все это в прошлом - что толку говорить об этом теперь? Важно то, что происходит с нами сейчас.
        - Что сказала тебе Чар?
        - Очень немногое. Я спросила миссис Стратуин, о чем вы с ней спорили вчера. Этот вопрос застал ее врасплох: она растерялась и не смогла внятно ответить. Тогда я спросила: это из-за Лайонела? Отвечать ей не было нужды - я прочла ответ у нее на лице.
        - Но как ты узнала?..
        Миссис Вейл вздохнула.
        - Я, конечно, стара,  - повторила она,  - но еще не выжила из ума. Я прекрасно понимала: у тебя есть причины жить за границей и не приезжать домой. И, прости, твоим историям о работе я не слишком верила. Видишь ли, милая, у тебя в письмах иногда концы с концами не сходились. Случалось, в следующем письме ты забывала или путала то, что писала в предыдущем. И потом, где видано, чтобы наемная служащая порхала с курорта на курорт, от развлечения к развлечению? Разве бывают на свете такие щедрые и нетребовательные наниматели, как у тебя?
        - И ты начала подозревать?..  - прошептала Мона.
        - Не люблю слово «подозревать»,  - ответила мать.  - Скажем лучше: я забеспокоилась.
        - Продолжай же, мамочка, я хочу знать все!
        - Ну, мне показалось странным, что ты ни разу не упоминаешь Лайонела. Я, разумеется, знала, где он, и, когда вы с ним оказывались в одном месте, странно было, что вы не пересекались. Я знала, как невелико общество в Каире и в Вене - и там и там я была с твоим отцом,  - так что со временем начала задумываться о том, не сознательно ли ты избегаешь упоминаний о Лайонеле в своих письмах. И все же я не была уверена - до тех пор, пока после его смерти ты не вернулась из Америки.
        - Значит, тогда?..
        - Тогда, дорогая моя. Я упомянула о его смерти - и увидела твое лицо. Ты думала, тебе удалось притвориться безразличной, но мать не так легко обмануть. В твоем голосе ясно звучала боль. И еще: как бы ты ни старалась это скрыть, в первые несколько недель после твоего возвращения я постоянно замечала, что ты очень несчастна.
        А когда явилась миссис Стратуин и я заметила, что ты терпеть ее не можешь, но почему-то боишься ей отказать, я постепенно начала понимать, что происходит, пока мне не стало ясно, что пора вмешаться.
        - Ох, мамочка, что же ты теперь обо мне думаешь!  - простонала Мона.
        Миссис Вейл ласково опустила руку на ее склоненную голову.
        - А что же, по-твоему, я должна думать?  - спросила она.  - Что ты у меня дурочка?
        - Дурочка?!  - вскричала Мона.  - Я погубила свою жизнь, а теперь и твою!
        Миссис Вейл рассмеялась, и в смехе ее звучала нежность и любовь.
        - Милая моя, мою жизнь ты никогда не погубишь. Ты здесь, со мной - чего мне еще желать? Помни всегда: мы любим людей не за то, что они делают, а просто за то, что они есть. Да если бы ты даже убила кого-нибудь, неужели, думаешь, я бы перестала тебя любить? Мне было бы больно и горько, но никогда я не разлюбила бы тебя: ведь ты - часть меня, моя плоть и кровь, и об этом я забыть не в силах.
        Мона уже плакала, закрыв лицо руками, беспомощно и горько, так, как не плакала со дня смерти Лайонела.
        - Не надо, милая, не надо!  - утешала ее мать.  - Теперь все хорошо: ты дома, никто тебя не обидит, пока я здесь, рядом с тобой.
        Мона потянулась за носовым платком.
        - Мамочка,  - проговорила она, всхлипывая,  - ты у меня такое чудо! Никогда не думала, что ты такая!
        - У меня лишь одно желание - чтобы ты доверяла мне.
        - Если бы я тебе доверяла, насколько все было бы проще! Но я думала только об одном - как скрыть все это от тебя. Понимаешь, мне было стыдно.
        - Да, я так и подумала.
        Мона вытерла глаза.
        - Во что я превратила собственную жизнь! Почему не могла жить, как все нормальные девушки: выйти замуж, обзавестись домом, нарожать детей?
        - Я бы очень этого хотела,  - задумчиво проговорила мать.  - Всегда надеялась, что рано или поздно так и произойдет, но, может быть…  - Она остановилась.
        - Что?
        - Быть может, для некоторых людей жизненный опыт так важен, что за него не жаль заплатить любую цену. Видишь ли… мне трудно облечь свою мысль в слова… но всегда, даже в детстве, ты отличалась от других девочек. Была умнее, живее, подвижнее. Всегда хотела от жизни чего-то большего, чем тихое, безмятежное существование. Быть может, во всем, что с тобой произошло, был какой-то смысл, которого мы, в нашей человеческой слепоте, понять не можем.  - Взглянув на Мону, она добавила: - Никогда не могла понять, почему иные верующие столь узколобы и нетерпимы. Мне всегда казалось, что вера, напротив, расширяет наш кругозор и помогает принимать людские слабости.
        - И все же, мамочка,  - настаивала Мона,  - неужели ты на меня не сердишься? Ты такая честная, такая благочестивая; я ожидала услышать от тебя, что проявила слабость, поступила дурно,  - а ты только сочувствуешь… Как-то это неправильно.
        - Тому, что ты делала, я совсем не сочувствую,  - ответила миссис Вейл,  - но сочувствую тебе. Думается мне, каждый из нас заслуживает наказания. Но ты свое наказание уже получила.
        Мона наклонилась и поцеловала мать в щеку.
        - Мама, ты так правильно все говоришь, что мне просто нечего сказать в ответ!  - Затем, взяв мать за руку, она прибавила: - Кроме одного - одно я все-таки скажу. Майкл хочет на мне жениться.
        Мать ее просияла, но Мона добавила быстро:
        - Но я не могу! Неужели ты не понимаешь, что это невозможно? Я не могу его обманывать, а если расскажу ему о Лайонеле, Майкл никогда этого не поймет!
        - А зачем ему рассказывать?
        Мона удивленно взглянула на мать:
        - Ты хочешь, чтобы я оставила его в неведении? Но ведь это нечестно!
        Миссис Вейл вздохнула:
        - Да, так все говорят. И моя мать считала так же. Но, если хочешь знать мое мнение, это лишь предрассудок, идущий и против здравого смысла, и против всех законов человеческой психологии.
        - Как ты можешь так говорить?  - воскликнула Мона.
        - Взглянем на это трезво, без эмоций,  - предложила мать.  - Ты хочешь исповедоваться Майклу в том, что обе мы считаем твоими грехами, потому что думаешь, что нечестно будет оставить его в неведении. Это традиционная идея викторианских времен: тогда считалось, что женщина должна все о себе рассказывать мужу и что, исповедуя свои грехи, она каким-то образом от них освобождается. Но на самом деле ты просто стремишься облегчить свою ношу. От того, что Майкл узнает о твоем прошлом, никто ничего не выиграет, ты просто, так сказать, сделаешь его свидетелем своих былых преступлений. Без всякого своего желания он сделается соучастником дел, которые, вообще говоря, совершенно его не касаются. Мало того,  - продолжала миссис Вейл,  - в попытке сделать Майкла чем-то вроде своего духовника ты забываешь о его чувствах. Ведь Майкл любит тебя. И любит именно такой, какова ты сейчас. Кто знает, быть может, особую любовь вызывают в нем именно те черты, что ты приобрела в результате своего опыта. Конечно, трудно судить, какой бы ты была, если бы не полюбила Лайонела, но… быть может, конечно, я ошибаюсь, но мне
кажется, эта любовь придала тебе нежности, женственного очарования, какой-то трепетности, каких могло бы и не быть, живи ты более нормальной и обыкновенной жизнью.
        - Да, понимаю, о чем ты,  - медленно проговорила Мона,  - и все же… мне это кажется диким.
        - А мне кажется диким то, что ты защищаешь слабость,  - возразила мать.  - Да, слабость, пришедшую к нам из тех времен, когда мы смотрели на мужчин как на высших существ, как на безукоризненных судей слабого пола. Спроси себя вот о чем: стоит ли удовлетворение от того, чтобы во всем признаться Майклу, того, чтобы разрушить его веру в тебя? На мой взгляд, нет страшнее жестокости, чем разрушить чью-то веру. Мужчины как дети: полюбив женщину, они вверяются ей сердцем и душой. Готова ли ты разрушить доверие ребенка? А мужчина в таких делах - тот же ребенок.
        - Быть может, ты и права,  - проговорила Мона,  - но как-то слишком уж все просто получается…
        - Просто не будет,  - ответила мать.  - Это сейчас тебе кажется, что просто. На самом деле тебя всегда будет преследовать страх - страх, что Майкл как-нибудь все узнает, что ты не сможешь соответствовать его требованиям, что пережитое тобою как-нибудь, незаметно для тебя самой, огрубило тебя и испортило. От последствий содеянного уйти невозможно - в этом и наказание наше, и награда. Но, дорогая моя, никто за тебя твою жизнь не проживет. И, если ты действительно любишь Майкла, поступай так, как будет лучше для него, а не легче и удобнее для тебя.
        Их беседу прервала няня, принесшая чай. Она пожурила Мону за то, что та не явилась к обеду, разожгла камин и вышла. Когда мать и дочь вновь остались вдвоем, Мона сказала матери:
        - Не могу поверить, что Чар действительно уехала! Как будто окончился кошмар.
        - Бедная женщина!  - неожиданно проговорила миссис Вейл.
        - Тебе действительно ее жаль?
        - Очень жаль. Перед отъездом она рассказала мне кое-что из своей жизни, и я поняла: ей пришлось столкнуться с такими страданиями, такими искушениями, какие большинству из нас и во сне не снятся.
        - А Джарвис Леккер приезжал к обеду?
        - Нет, миссис Стратуин ему позвонила и сказала, что приезжать не стоит. У них был долгий телефонный разговор. Боюсь, он ей нагрубил - она была чрезвычайно расстроена.
        «Чар была права,  - подумала Мона.  - Теперь он не даст ей ни гроша. На что же она будет жить?»
        И, словно прочтя мысли дочери, миссис Вейл сказала:
        - Сейчас-то у нее все хорошо, я об этом позаботилась.
        Мона едва не уронила чашку с чаем.
        - Мамочка! Ты дала ей денег?
        - Мне стало ее жаль. В конце концов, у бедняжки ни своего дома, ни родных или друзей, к которым можно обратиться.
        - Мамочка, ты безнадежна!  - воскликнула Мона.  - У тебя самой ничего нет, а ты раздаешь деньги - и кому?
        - Такую малость я могу себе позволить,  - ответила миссис Вейл.
        - Я бы сама все отдала, лишь бы от нее избавиться,  - проговорила Мона,  - но как мне отблагодарить тебя за то, что ты для меня сделала?
        Мать улыбнулась:
        - Очень просто: выходи за Майкла и поскорее роди мне целую толпу внучат!
        Однако, несмотря на все, что говорила мать, убедить Мону ей не удалось. Теперь Мона знала, что любит Майкла, знала, что вместе они будут счастливы, и все же не могла заставить себя забыть о прошлом.
        Легко давать советы другим - например призывать Стенли Гантера оставить тени прошлого в прошлом и повернуться лицом к солнцу. Но сама Мона чувствовала: годы, проведенные с Лайонелом, стоят у нее на пути, заставляя чувствовать себя недостойной и преграждая путь к счастью.
        Невозможно было не замечать, как разнятся по характерам эти двое мужчин, сыгравшие такую важную роль в ее жизни.
        «Если бы Лайонел не умер,  - спрашивала себя Мона,  - что было бы с нашей любовью дальше? Через много лет, когда я бы постарела и утратила привлекательность, он бы по-прежнему любил меня?»
        Она вздрогнула, как от удара, при мысли, что Лайонел мог бы ее бросить, потеряв к ней интерес, утрать она молодость и красоту. Неужели их любовь основывалась только на физическом влечении?
        И все же, если быть откровенной с самой собой, она не могла не признать, что Майкл резко отличается от человека, составлявшего всю ее жизнь на протяжении этих семи лет. Сама не зная, как и почему, она была совершенно уверена: любовь Майкла не подвластна ни времени, ни переменам - его любовь будет длиться вечно.
        Он мало говорил, но она видела без слов, что он полностью, абсолютно принадлежит ей. Однако были в его характере и глубины, которых она не понимала.
        Что он ответит, если она расскажет ему о Лайонеле?
        «Разумеется, поймет!  - думала она.  - Мама ошибается - она не понимает, что наша жизнь вместе может быть основана только на откровенности!»
        Весь вечер она размышляла об этом, но ни к какому решению так и не пришла.
        После ужина мать поднялась наверх. Ее все еще мучила простуда; и няня, хлопоча вокруг нее, «как наседка», по выражению Моны, настояла на том, чтобы миссис Вейл выпила стакан молока и две таблетки аспирина и легла в постель.
        - Что бы ты ни говорила, а я завтра выйду на улицу!  - пригрозила миссис Вейл; но няня настояла на своем, и в половине девятого мать пожелала дочери доброй ночи.
        Мона осталась одна в гостиной, перед камином. Стояла тишина; лишь тиканье дедовских часов да треск поленьев в огне нарушали молчание. Но ум Моны не знал покоя. Она все билась над своим вопросом - и не могла его разрешить.
        Ни на секунду не удавалось ей ни забыть, ни отвлечься.
        Наконец, почувствовав, что больше не выдержит, она вскочила на ноги. Накинула пальто, натянула ботинки и отправилась в путь через поля.
        Этой ночью мороза не было; луну затянуло облаками, в холодном ветре чувствовалась близость дождя. Мона шла, сама не зная, чего больше боится - идти вперед или вернуться назад.
        Впереди выросла темная громада Коббл-Парка, и Мона замедлила шаг. Она не знала, что скажет Майклу, но какая-то сила властно влекла ее вперед.
        Она позвонила. За дверью послышались шаркающие шаги Бейтса. «Должно быть, я сошла с ума,  - думала Мона.  - Неужто я готова по собственной воле, вопреки совету матери, уничтожить для себя последнюю возможность счастья? Если я потеряю Майкла,  - думала она,  - у меня ничего не останется».
        Вдруг ей представились годы без него - годы одиночества, безрадостного увядания и старения, без семьи, без детей, без тепла любви…
        Может быть, повернуться и бежать, пока не поздно? Искушение было сильно… но в этот миг Бейтс отворил дверь, и она вошла.
        - Майор в библиотеке, миледи.
        - Один?
        - Думаю, да, миледи. Миссис Уиндлшем слушает радио. Сегодня передают оперу, а майор их терпеть не может.
        - Я тоже,  - улыбнулась Мона.  - Спасибо, Бейтс, я пойду к нему.
        Мона открыла дверь в библиотеку и увидела, что Майкл сидит за столом. Он удивленно обернулся и, увидев ее, с радостным возгласом поднялся на ноги.
        - Мона! Как я рад тебя видеть! Почему ты не предупредила, что собираешься ко мне? Я бы за тобой заехал.
        - Мне хотелось пройтись.
        - Входи же, садись! Ты, наверное, замерзла.
        Он помог Моне снять пальто. Она остановилась, чтобы пригладить волосы перед большим зеркалом в позолоченной раме над каминной полкой.
        - Ты просто красавица!  - сказал Майкл.  - Когда ты вошла, я как раз думал о тебе.
        - А я думала о тебе, Майкл. Поэтому и пришла. Мне хотелось тебя увидеть. Я… я хочу кое-что тебе сказать.
        На этих словах голос ее дрогнул, и, вдруг оробев, словно испугавшись чего-то, она опустила глаза под его взглядом.
        Майкл обнял ее; в голосе его зазвучало такое торжество, какого она никогда еще не слышала.
        - Так ты решилась!  - радостно воскликнул он.  - Милая моя, не говори ничего, я и так знаю, что ты скажешь!
        Он прижал ее к себе так крепко, что Мона ощутила, как бьется его сердце. Прикоснулся губами к ее губам - вначале нежно, затем поцелуй стал более властным, требовательным.
        Он захватил ее врасплох; Мона попыталась было вырваться, но тут же обмякла в его руках.
        Она не могла ему возразить, не могла объяснить, что он ошибся,  - могла лишь подчиняться его поцелуям, а затем и отвечать на них, ибо касания его губ зажгли в ней пламя, страстно рвущееся к нему…
        Мону охватило блаженство, равного которому она никогда не испытывала: казалось, весь мир преобразился и засиял, казалось, незримый хор ангельских голосов воспевает и прославляет их любовь…
        Наконец он отпустил ее. Она отступила на шаг - растрепанная, раскрасневшаяся, прижав руки к пылающим щекам, потрясенная и счастливая.
        - Милая! Милая моя!  - проговорил Майкл и снова потянулся к ней.
        Она вытянула руки, чтобы его остановить, он поймал их и поцеловал каждую ладонь, а потом - каждый палец в отдельности.
        - Я люблю тебя!
        - И я люблю тебя, Майкл!  - вырвалось у Моны.
        - Если бы ты знала, что значат для меня эти твои слова!  - хриплым от волнения голосом проговорил он.  - Я не верил, что когда-нибудь их услышу! Ты всегда казалась мне такой прекрасной, такой… сказочной - как такая королева может полюбить деревенского парня вроде меня?
        - Не говори так, это неправда!
        - Ошибаешься. Рядом с тобой я всегда чувствовал себя как нищий рядом с принцессой. Не верил, что ты когда-нибудь обратишь на меня внимание, хотя сам полюбил тебя еще в школе. Ты будешь смеяться, но еще совсем мальчишкой я мечтал о тебе.
        - О Майкл! А я тебя так обижала!
        - Да уж, ты мне не давала пощады!  - с широкой улыбкой отозвался Майкл.  - Порой доводила меня почти до слез. Но и самые злые шутки от тебя мне были стократ дороже улыбок других девушек. Видишь ли, я тебя обожал. Для меня все, что ты делала, было прекрасно, удивительно. Я знал: моя королева не может поступить дурно.
        - О Майкл!
        Мона вспомнила, зачем пришла. Пальцы ее судорожно сжали его руку. «Я должна собраться с духом и рассказать ему! Должна!»
        Он усадил ее на диван и сел рядом - плечо к плечу, щека к щеке.
        - Теперь,  - начал он нежно,  - когда исполнились все мои мечты, можно поговорить о нашем будущем. Знаешь, где-то в глубине души я всегда знал, что это случится. Я верил, что ты предназначена мне судьбой. Даже когда все пошло не так, когда ты вышла за другого, я не терял надежды.
        - Но, Майкл, ведь ты никогда и ничего мне не говорил!
        - Боялся сказать. Мне это казалось дерзостью, почти кощунством - предложить этой прекрасной женщине, которую я боготворил, разделить со мной мою серую скучную жизнь.
        - Вот глупый!  - нежно проговорила Мона.
        Она все яснее понимала, что так и не сможет начать свою исповедь.
        «Как,  - думала она в отчаянии,  - как ему признаться, когда он говорит мне такое?»
        Майкл взял ее за подбородок и повернул лицом к себе.
        - Милая моя,  - сказал он,  - ты доверилась мне, и я никогда не обману твое доверие. Вместе мы будем счастливы. Вся жизнь моя, все счастье заключены в тебе; ты моя, а я твой - мы принадлежим друг другу отныне и навеки.
        Слова его прозвучали торжественно, словно брачный обет. Он снова склонился к ее губам, и в этот миг Мона поняла, что назад дороги нет. «Я ничего ему не скажу,  - решила она.  - Мама права - это убьет его веру в меня».
        Глава восемнадцатая

        Мона поставила чемодан на платформу и потерла ноющее плечо.
        Было холодно и еще темно, и хотя она прекрасно знала дорогу на станцию, но даже с фонарем местами сходила с тропинки и спотыкалась об островки покрытой инеем травы.
        Мона взглянула на часы. Половина седьмого - поезд подойдет через две минуты.
        На платформе никого не было, станция казалась совершенно пустынной. Однако, когда вдали уже послышался шум поезда, во двор въехала двуколка, и из нее вышел какой-то человек. Мона поспешно поднялась на платформу, надеясь, что это не кто-то из знакомых, который может ее узнать.
        Она не хотела, чтобы ее увидели. Теперь она чувствовала себя виноватой, но в предрассветный час, когда приняла решение уехать, отъезд казался ей единственным выходом.
        «Какая же я трусиха!» - горько думала она теперь, кляня себя за слабость.
        Трусливо бежать от Майкла; еще хуже снова бросать мать. Но она чувствовала, что не выдержит их возражений, споров… и, главное, просьб.
        Да, просьбы хуже всего. Она ясно представляла, как мать умоляет ее остаться, не совершать непоправимого шага: пусть, мол, все идет как идет, пусть как-нибудь само образуется… и в конце концов она выйдет за Майкла.
        Да, если она останется, так и будет. Она выйдет за Майкла, не исцелив шрамы прошлого, по-прежнему преследуемая воспоминаниями.
        Нет, так нельзя! Мона поняла это сегодня ночью, лежа в постели без сна. Приняв решение, она встала и написала записку матери.
        Записка была короткой и совсем не передавала ее истинных переживаний, но Мона понимала, что больше написать не в силах, и надеялась, что мама, мудрая и понимающая, прочтет ее чувства между строк.
        Прости меня, милая мамочка, но я должна бежать. Ты была права насчет Майкла. Я не могу разрушить его веру в меня, не могу нанести ему такой удар, но все, что есть во мне достойного, содрогается в ужасе при мысли о том, чтобы выйти за него сейчас. Быть может, со временем мои чувства переменятся, быть может, нет. Но, пока не переменятся, я не осмелюсь здесь оставаться. Быть может, ты решишь, что это глупо, но, верю, поймешь меня. Найду себе работу - буду трудиться на благо Англии, как и собиралась с самого начала. Благослови тебя Бог, мама; прости за всю ту боль, какую я тебе причинила, и вспоминай меня в своих молитвах.
        Вот и все. Прежде чем уйти, она тихо положила это письмо на коврик перед дверью маминой спальни, чтобы няня, когда подойдет к дверям с утренним чаем, заметила его и отнесла матери в постель.
        Сборы длились недолго. Мона решила взять с собой лишь немногое, самое необходимое, да еще красный сафьяновый футляр с драгоценностями. Насчет их она тоже приняла решение в бессонные ночные часы.
        Когда дедовские часы в гостиной пробили шесть, она на цыпочках спустилась вниз и выскользнула из дома. Мрак и холод окружили ее, и Мона ощутила острое желание вернуться.
        «Я сошла с ума!  - думала она.  - Ради чего все это?»
        И вдруг услышала в собственном сердце ответ: «Ради чести».
        Да, так и есть! Честь - добродетель, забытая ею в прошлом,  - теперь вернулась к ней и властно требовала жертвоприношения.
        Поезд подъехал к станции, и Мона поспешила подхватить чемодан. Подойдя к дверям вагона, в свете, падающем из открытой двери, она узнала вторую путешественницу из Литтл-Коббла: это была Стелла Ферлейс.
        - Доброе утро, леди Карсдейл!
        - Доброе утро,  - коротко и довольно сухо ответила Мона.
        Они вошли в ближайший вагон. Пассажиров здесь не было; Мона и Стелла сели лицом друг к другу.
        - Не так уж часто кто-то из деревни едет на этом поезде,  - заметила Стелла, видимо желая начать беседу.
        - А вы часто на нем ездите?  - спросила Мона.
        - Всякий раз, когда еду в Лондон,  - ответила Стелла.  - Заканчиваю там все дела до обеда, а после обеда возвращаюсь.
        - Да, очень удобно,  - равнодушно ответила Мона и, раскрыв чемодан, достала оттуда книгу.
        Читать ей не хотелось, но не хотелось и разговаривать. Она хотела побыть наедине со своими мыслями: снова и снова перебирать в уме все «за» и «против», спрашивать себя, верно ли она поступает или собственными руками уничтожает для себя последнюю возможность счастья.
        Но Стелла болтала, не закрывая рта. Она была в форме Земледельческой дружины - потому что едет в Министерство сельского хозяйства, объяснила она Моне,  - в мешковатом пальто и измятой шляпке, сильно ее портивших. Однако нетрудно было заметить, что в нормальной одежде эта девушка будет очень привлекательна.
        Она сияла свежестью и здоровьем; рядом с этим юным существом Мона вдруг ощутила себя усталой и старой.
        «Интересно,  - думалось ей,  - если я не вернусь… Майкл женится на Стелле?»
        Мысль, зароненная Джарвисом Леккером, не оставляла ее, ей снова вспомнилось, как хорошо смотрелись вместе Майкл и Стелла на празднике.
        «Идеальная жена для Майкла!» - ожесточенно подумала она, хоть и сама понимала, что это не так.
        Секрет идеального брака не в схожести супругов по внешности или по типу, а, напротив, в противоположности их характеров.
        Они с Майклом совершенно противоположны друг другу, и, может быть, поэтому любовь способна дать им такое счастье: вместе они составят целое, каждый найдет в другом то, чего недостает ему самому.
        Майкл! При мысли о нем сердце ее заныло. В первый раз она поняла, как будет скучать по нему.
        Как много он начал значить для нее всего за несколько дней! Впрочем, Мона чувствовала: время здесь ни при чем. Ее любовь не возрастала ни день ото дня, ни даже час от часу,  - она всегда жила где-то глубоко в душе, так что теперь, признавшись Майклу в любви, она просто вывела на свет свои истинные чувства.
        Майкл! Само его имя трогало в ней какие-то невидимые струны… Но тут она вспомнила о Стелле и заставила себя прислушаться к ее болтовне.
        - …если бы вы мне подсказали,  - говорила Стелла,  - где купить платье получше, я была бы так вам признательна! Знаю, одета я просто ужасно - ведь у меня никогда не было денег на наряды. Но я долго копила, надеюсь, хотя бы на одно платье хватит. Только оно должно быть действительно хорошим - и по материалу, и по покрою!
        - Я вам дам адреса двух-трех магазинов,  - ответила Мона.
        И она продиктовала названия магазинов и адреса, думая при этом:
        «Что это ей вдруг понадобилось наряжаться? Ради Майкла? Может быть, она уже в него влюблена?»
        Это было бы неудивительно: ведь Стелла живет в Коббл-Парке, видит Майкла каждый день и подолгу с ним общается.
        Он очень привлекателен - Моне это отлично известно,  - а для деревенской девушки из Девоншира, где она, наверное, и приличных молодых людей-то не видела, должен быть просто неотразим.
        Даже гордость не смогла удержать Мону от вопроса:
        - С чего это вы решили принарядиться? Появился кавалер в Литтл-Коббле?
        Сама тут же устыдилась, но было поздно - «шутливый» вопрос уже слетел с ее губ. Она просто не могла оставаться в неведении, если дело касалось Майкла.
        Стелла поколебалась - и вдруг, к удивлению Моны, залилась ярким румянцем.
        - Нет-нет!  - пролепетала она, но любому было бы ясно, что это неправда. Помолчав несколько секунд, Стелла вдруг наклонилась к Моне.  - Леди Карсдейл,  - начала она,  - вы так добры ко мне, что я хочу вам рассказать. Видите ли, я еще никому не признавалась, на самом деле мне и некому признаваться, но вы, наверное, уже догадались… Я… я люблю… одного человека.
        - Что ж, надеюсь, это чувство взаимно?
        Мона чувствовала, что голос ее холоден как лед. Как будто все тепло ушло из ее тела.
        - Нет,  - ответила Стелла.  - Он ничего не знает… даже не догадывается… должно быть, ему и в голову не приходит… но ведь, когда любишь, нельзя просто взять и перестать любить, правда?
        Наивно и трогательно прозвучал этот вопрос молоденькой девушки, напуганной силой собственных чувств.
        - Нет, конечно нет,  - медленно ответила Мона.  - Любовь - это то, что просто однажды случается с нами. С каждым из нас. Но надеюсь и желаю вам, чтобы конец у этой истории был счастливый.
        - Я почти не смею об этом думать, но, может быть, когда-нибудь… Знаете, теперь у меня есть о чем мечтать, есть ради чего трудиться и… простите, может быть, это прозвучит слишком книжно… есть ради чего жить.
        Лицо ее сияло восторгом. И снова Мона сказала то, чего совсем не хотела говорить, словно пересохшие губы ее двигались сами собой:
        - Попробую угадать, кто это. Майор Меррил?
        Стелла удивленно взглянула на нее, а затем от души рассмеялась:
        - Что вы, конечно нет! О майоре Мерриле я никогда и не думала. Он слишком - как бы это сказать?  - ну, слишком величественный, что ли.  - Она снова поколебалась.  - Я знаю, вы никому не скажете… мне так стыдно… но… это мистер Гантер - Стенли. Я его полюбила, наверное, сразу, как приехала в Литтл-Коббл. Конечно, я знала, что это невозможно, но теперь… теперь он свободен, и, может быть, когда-нибудь он меня заметит?
        Ледяной холод отступил - душу окутало благодатное тепло. Мона наклонилась к Стелле, коснулась ее руки:
        - Надеюсь, так и будет. И вы будете счастливы вместе.
        Признание Стеллы словно открыло шлюзы, и слова потекли рекой. Стелла говорила и говорила, голос ее журчал ручейком. Мона почти ее не слушала. Странно, но она чувствовала себя счастливой, словно с плеч спал тяжелый груз. Она рассеянно прислушивалась к потоку слов (Стелла, кажется, вознамерилась рассказать ей всю свою жизнь), время от времени вставляла подходящие по смыслу восклицания, но думала о своем, точнее, не думала вовсе, лишь наслаждалась покоем.
        Когда поезд подъехал к вокзалу Сент-Панкрас, Стелла с сияющими глазами повернулась к Моне.
        - Вы так добры!  - воскликнула она.  - Как мне вас благодарить? Теперь я верю: я буду счастлива!
        - Но я ведь ничего не сделала,  - улыбнулась Мона.  - Не могу передать вам, как я надеюсь, что у вас с мистером Гантером все будет хорошо. Один совет: проявляйте инициативу! Викарий, быть может, считает себя слишком старым или неинтересным для юной девушки, так что вам придется отбросить стеснительность и ему помочь. Не бойтесь сами проявлять к нему интерес - это то, что ему сейчас нужно.
        - Я запомню ваш совет!  - торжественно пообещала Стелла.
        Вместе они проложили путь сквозь толпу пассажиров, заполнивших вокзал. Садясь в такси, Мона бросила последний взгляд на Стеллу: девушка направлялась к метро, гордо подняв голову, и на хорошеньком личике ее играла улыбка.
        Первым делом Мона отправилась на Бонд-стрит, к известному ювелиру. У его фирмы был свой магазин и в Париже; именно там были приобретены многие подарки Лайонела. Мона сказала, что хочет видеть управляющего, открыла сафьяновый футляр и показала ему свои драгоценности.
        - Я хочу продать все это за наличные.
        Нимало не удивившись, управляющий внимательно осмотрел каждый предмет, затем вызвал нескольких ювелиров и спросил их мнение об изумрудах и жемчуге. Мона сидела молча.
        Странно, но она ничего не чувствовала. Роскошные дары Лайонела утратили для нее всякое значение.
        Когда-то они значили так много, но сейчас она как будто смотрела на них из дальнего далека. Те эпизоды жизни, с которыми они были неразрывно связаны, безвозвратно отошли в прошлое; воспоминания о мужчине, делавшем ей эти подарки, уже не жгли и не мучили, как прежде.
        Еще совсем недавно ей казалось, что расстаться с подарками Лайонела означает разбить то немногое, что осталось от ее сердца. Теперь же эти драгоценности обрели совсем иной смысл: они - часть той преграды, что отделяет ее от Майкла. Преграды, возведенной ее неспокойной совестью.
        «Ангел с огненным мечом»[12 - Имеется в виду библейский эпизод - изгнание из Рая после грехопадения: «И изгнал Адама, и поставил на востоке у сада Едемского Херувима и пламенный меч обращающийся, чтобы охранять путь к дереву жизни» (Быт. 3:4).], - подумала она, представив себе рукоять меча, сверкающую изумрудами и бриллиантами.
        Размышления ее прервал управляющий. Он произнес перед ней небольшую речь.
        Бриллианты сейчас повысились в цене. Изумруды можно будет продать, если найдется подходящий покупатель. А вот натуральным жемчугом теперь мало кто интересуется - рынок заполонили его дешевые искусственные собратья.
        Словом, обычная смесь объяснений и оправданий, какую слышит каждый, кто пытается продать вещи, когда-то купленные по дорогой цене.
        Наконец управляющий сделал свое предложение - назвал огромную, на взгляд Моны, многотысячную сумму. Она согласилась без споров, добавив:
        - Пожалуйста, наличными и все сразу.
        Управляющий ответил, что это сразу не сделаешь,  - она согласилась подождать. Кто-то предложил ей сигарету. Мона равнодушно смотрела на драгоценности на черном бархате под стеклом, она не замечала почти ничего вокруг - все мысли ее были в полях между Аббатством и Коббл-Парком, где всего лишь вчера утром она случайно встретила Майкла.
        Все иные воспоминания отошли на задний план, словно подернулись туманом. Все заслонило настоящее - Майкл и то, что он значит теперь для нее.
        Париж… Египет… Буэнос-Айрес… Нью-Йорк… Когда-то от самих этих названий ком вставал в горле и кровь в жилах убыстряла свой бег, а теперь они остались лишь вехами, растворяющимися в тумане пройденного пути.
        Наконец ей принесли деньги. Мона попросила конверт, положила в него две пятидесятифунтовые банкноты, адресовала «Мисс Стелле Ферлейс, в Коббл-Парке». Написала лишь одну фразу:
        «Вам в приданое - с наилучшими пожеланиями».
        Она попросила, чтобы посылку отнесли на почту, а остальные деньги сложила в другой конверт.
        - Надеюсь, вы будете осторожны, леди Карсдейл,  - предупредил ее управляющий.  - Не слишком разумно ходить по улицам с такой суммой на руках.
        - Эти деньги долго у меня не задержатся,  - ответила Мона и, сев в такси, назвала шоферу адрес на Пикадилли.
        Приехав туда, она попросила шофера подождать, позвонила в дверь и передала конверт привратнику.
        - Для фонда «Спасение детей»,  - объяснила она.
        Чуть позже, оставив чемодан в номере тихой гостиницы, она спустилась к телефону. Просмотрела телефонную книгу в поисках нужного ей имени.
        Она набрала номер - трубку снял сам отец Эндрю Вейл. Брат покойного отца Моны стал католическим священником; жизнь свою он посвятил работе в трущобах, служению самым бедным и обездоленным из английских граждан.
        - Дядя Эндрю, это Мона.
        - Как поживаешь, дитя мое?
        - Мне нужен твой совет. Я хочу работать на благо страны. Никаких навыков у меня нет, но работать хочу там, где по-настоящему тяжело и где я буду наиболее полезна.
        - Тогда иди к миссис Марчант - дом тысяча три по Квин-Виктория-стрит.  - Отец Эндрю всегда был немногословен; добавив еще пару слов, он повесил трубку.
        Так Мона и сделала.
        Миссис Марчант, симпатичную седую женщину, она нашла в тесном, полном людей кабинете. Перекрикивая оглушительный стрекот нескольких пишущих машинок, Мона рассказала, кто ее прислал, и лицо миссис Марчант озарилось приветливой улыбкой.
        - Мы все любим отца Эндрю!
        - Он мой дядя.
        - Тогда тем более рада с вами познакомиться.
        - Я ищу работу,  - объяснила Мона.  - Поэтому дядя прислал меня сюда. Он сказал, что вы сможете мне помочь.
        - Конечно, сможем!  - ответила миссис Марчант.
        Но на лице ее отразилось колебание. Мона поняла, что чересчур нарядно одета да и весь ее вид - вид светской дамы - не может не настораживать.
        - Мне нужна по-настоящему тяжелая работа. Такая, чтобы не оставалось времени на размышления.
        Миссис Марчант, кажется, ее поняла.
        - Не знаю, стоит ли предлагать вам такое,  - сказала она,  - но сейчас нам страшно не хватает рабочих рук в детских садах, которые мы организуем во всех частях страны. Есть два типа детских садов: одни располагаются около фабрик, чтобы рабочие могли оставлять там детей на весь день. Другие - интернаты - для эвакуированных детей, тех, что слишком малы, чтобы просто распределять их по чужим домам. Их мы отправляем в деревню организованно, группами, вместе с нянями и воспитательницами. Среди них, разумеется, много сирот или тех, чьи матери погибли при бомбежках.
        - Такая работа мне по душе,  - ответила Мона.  - Я люблю детей, хоть, боюсь, не слишком много о них знаю.
        - Скоро узнаете,  - ответила миссис Марчант.  - Но работа будет нелегкая. Уверены, что справитесь?
        - Уверена,  - твердо ответила Мона.
        Несколько часов спустя она уже сидела в поезде, направляющемся в Фултон-андер-Слау, деревушку на западе страны, где недавно был организован новый детский сад.
        Перед отъездом Мона попросила миссис Марчант, чтобы та пересылала письма ее матери со своего лондонского рабочего адреса. Объяснять эту странную просьбу она не стала, но миссис Марчант пообещала все ее письма немедленно пересылать адресатам.
        Сидя в поезде, Мона написала матери первое письмо: в нем она постаралась так мягко, как только могла, объяснить, почему не хочет сообщать ей свой нынешний адрес.

        Милая мамочка, у тебя слишком доброе сердце. Я знаю, что перед Майклом ты не устоишь. Он выпытает у тебя, где я, приедет за мной - и все мои труды окажутся напрасными.

        О драгоценностях она не упомянула - слишком сложно было бы объяснить это даже матери; однако с энтузиазмом писала о предстоящей работе, стараясь, чтобы в письме ее не проскользнуло ни слова неуверенности или тревоги.
        Только наедине с собой, глядя на бегущий за окном пейзаж, Мона призналась себе, что не просто сомневается в правильности своего поступка - она почти в отчаянии. Она обрекла себя на мучительное одиночество; сердце ее разрывалось от мысли, что она осталась совершенно одна, без единой близкой души рядом.
        О Майкле она вспоминала теперь так, как человек, выгнанный в лохмотьях на мороз холодной зимней ночью, вспоминает о тепле очага.
        «И все же я права,  - говорила себе Мона.  - Я знаю: я поступаю правильно».
        Однако это было слабое утешение. Что толку в благородстве ее поступка, если каждая клеточка ее тела и души стонет от тоски по Майклу?
        Ей вспомнился вчерашний вечер: объятия, поцелуи, клятвы любви…
        - О Майкл!  - простонала Мона вслух.
        Слезы заструились по ее щекам, и она закрыла лицо руками.
        Чужие дети, как бы ни нуждались они в помощи и заботе, плохая замена дому, который предложил ей Майкл, его любви, его защите, наконец, малышам, которые могли бы у них родиться,  - собственным детям, совершенным плодам совершенного счастья.
        Досадуя на себя за слабость, Мона утерла слезы. Обратной дороги нет - нужно идти вперед.
        Она сделала свой выбор и теперь с каждой минутой удалялась прочь от гладких, наезженных путей. Трудный путь по бездорожью - вот что станет ее искуплением. Будь что будет - она не сдастся, не позволит слабости себя победить.
        Мона вытерла глаза и напудрилась как раз перед остановкой в Фултон-андер-Слау. За окном накрапывал дождь; сгущались ранние сумерки, станция выглядела серой и унылой. Мона вышла, таща за собой чемодан.
        Похоже, ее никто не встречал - ни на машине, ни на лошадях. Возле станции стояла лишь телега, груженная мешками картошки. Мона подошла к седобородому вознице.
        - Вы не знаете, нет ли здесь кого-нибудь из Айвидина?  - спросила она.  - Или скажите, далеко ли это отсюда?
        - Айвидин?  - переспросил он.  - Да, слышь, недалёко. Ждут вас там, что ли?
        - Надеюсь, что ждут,  - ответила Мона, гадая, добралась ли до Айвидина отправленная утром телеграмма.
        Возница вынул изо рта трубку и крикнул через двор:
        - Билл! Да где этот постреленок? Эй, Билл!
        Из сторожки показался вихрастый щербатый парнишка в отцовской, судя по всему, куртке.
        - Леди в Айвидин приехала. Проводишь, что ли?
        - Провожу. Вы уж извините, мисс, я не слыхал, как поезд подошел.
        Мальчишка выкатил из сторожки двухколесную тачку и поставил на нее чемодан Моны.
        - Тут недалёко, всего четверть часа идти,  - сообщил он.  - Правда, в горку.
        И они двинулись в путь. Дождь припустил сильнее, и Мона пожалела, что не взяла с собой макинтош. Вскоре она промокла насквозь, так, что волосы прилипли к щекам.
        «Не слишком удачное начало»,  - думала она.
        Но шла вперед без единого слова жалобы, бок о бок с юным Биллом, фальшиво насвистывавшим себе под нос какую-то неузнаваемую мелодию.
        Глава девятнадцатая

        - Тетя Мона, тетя Мона! Смотри, какой там котик!
        Мона разогнулась, не выпуская из рук швабры.
        - Где, милый?  - спросила она.
        - Вон там!
        Малыш указал в дальний конец сада, где восторженная малышня окружила здоровенного полосатого кота.
        - Какой хороший!  - проговорила Мона.  - Иди приласкай его, только будь осторожнее, не напугай.
        - А он меня не поцарапает?  - спросил малыш.
        - Нет, если не сделаешь ему больно,  - ответила Мона.  - Погладь его. А вот на руки лучше не брать.
        На прошлой неделе кто-то из детворы притащил в дом найденного во дворе котенка. Из самых лучших намерений малыш нес его за шею и едва не задушил.
        Все это были городские дети - они не умели обращаться с животными. Некоторые до сих пор боялись кур, а при виде коровы с криком ужаса цеплялись за взрослых.
        Забавно: бояться коров после всего, что пришлось пережить этим детям! Большинство из них потеряли дом при бомбежках, многие потеряли родных; однако нервы их по большей части не пострадали.
        Война оставила свой отпечаток на тех, кому пришлось много ночей подряд провести в бомбоубежищах. Такие детишки были бледными, худенькими, с темными кругами под глазами, словно изголодавшимися по воздуху и солнечному свету.
        Но стоило им пару недель прожить в деревне, и даже самые слабенькие чудесно изменились: поздоровели, окрепли, начали бегать, шалить и просить за обедом добавки.
        Глядя на то, как ребятишки рассаживаются за круглым обеденным столом, Мона говорила себе: их счастье, их благополучие стоит и боли в спине, и усталости, и страшного изнеможения, знакомого ей с первого дня в Айвидине.
        В интернате работало всего три человека, и все они сбивались с ног.
        Во главе интерната стояла директриса - почтенная женщина, перед самой войной ушедшая на пенсию с должности сестры-хозяйки в большой детской больнице. Ей подчинялась сестра Уильямс - дипломированная медсестра, много лет отдавшая частной практике. Знала и умела она много, но, на взгляд Моны, воплощала в себе все недостатки своей профессии. Делала она ровно «от и до», и почти невозможно было заставить ее взяться за то, что не входит в ее профессиональные обязанности.
        Из Лондона директрисе постоянно обещали прислать еще двух-трех помощниц, но пока прислали одну только Мону.
        Найти прислугу на месте тоже не удавалось.
        До войны Фултон-андер-Слау был богом забытой деревушкой, в которой и проезжающий автомобиль становился событием.
        Теперь всего в пяти милях от деревни возводился аэродром, а еще ближе, практически на выселках, заработал завод по производству точных инструментов.
        Квалифицированные рабочие ехали сюда из городов, но неквалифицированную рабочую силу вербовали из местных, так что все девушки и даже многие замужние женщины из деревни теперь работали на аэродроме или на заводе.
        Кто в таких условиях согласится идти стирать или мыть полы за мизерную плату? Единственная местная работница, какую удалось «привлечь» директрисе, была Глэдис - девушка, про которую односельчане говорили, что у нее не все дома.
        В самом деле, ни ловкостью, ни сообразительностью Глэдис не отличалась. Хоть она и старалась, но порой вытворяла такое, что просто ум за разум заходил.
        - Она два раза лежала в психиатрической лечебнице,  - объяснила Моне директриса.  - Но что же делать? И такая пара рабочих рук для нас лучше, чем никакой. По крайней мере, она хоть что-то может.
        «Что-то» Глэдис могла - но очень немногое, и вскоре Моне пришлось близко познакомиться с черной работой. Кто-то же должен был готовить, стирать, убирать, мыть полы, так что они делали это по очереди.
        Всякий раз, когда подходила очередь сестры Уильямс, она так сокрушалась по этому поводу, что директриса и Мона предпочитали сделать все сами, лишь бы не слышать ее ворчания.
        Иногда, в изнеможении вползая к себе в спальню и в одежде падая на кровать, Мона спрашивала себя, не сон ли все это. Или, быть может, все прежнее было лишь сном?
        Ей вспоминались годы, проведенные в роскоши и безделье. Парижская квартира, где жена консьержа прислуживала ей и по первому требованию готовила любые эпикурейские блюда… или квартира в Нью-Йорке, куда каждое утро прибегала расторопная негритянка, прибиралась и, прежде чем вернуться к себе в Гарлем, обязательно оставляла на леднике что-нибудь аппетитное к ужину…
        Забавно вспомнить: в то время ей было неуютно в гостиницах, она жаловалась на неудобные кровати, а обслуживание частенько именовала «отвратительным».
        Теперь, в неотапливаемой спальне, лежа на жестком комковатом матрасе под тощим одеялом, она клялась себе, что никогда больше ни на что не пожалуется.
        Однако все это - холод, неудобства, вечная суета, постоянная усталость - не затмевали главного: от этой работы она испытывала такое удовлетворение, как никогда и ни от чего прежде.
        Она гордилась своей неутомимостью, гордилась тем, что без слова жалобы делает все, что от нее требуется.
        Конечно, бывали и минуты уныния, даже отчаяния, когда Моне казалось, что больше она не выдержит. И порой, особенно когда миссис Марчант пересылала ей письмо от матери или от Майкла, трудно было не поддаться искушению отринуть эту взятую на себя задачу и первым же поездом уехать домой, в Литтл-Коббл.
        Тяжелее всего было читать письма Майкла. Писал он немного, но за скупыми строками Мона ощущала его чувства - недоумение, неуверенность, страх. Он не понимал, что произошло, и страшно боялся, что потерял ее навсегда - что она к нему не вернется.
        «Что случилось?  - спрашивал он.  - Я слишком поспешил? Или требовал слишком многого?»
        Если бы и так - неужели она стала бы возражать?!
        - Бедный Майкл!  - шептала Мона, читая эти письма; и все же день ото дня в ней росла уверенность, что она поступила правильно, что, чем дольше продлится их добровольная разлука, тем крепче будет счастье вдвоем.
        Иногда она позволяла себе отвечать ему, но лишь иногда, и писала коротко, не углубляясь ни в свои, ни в его переживания, а рассказывая в основном о своей работе с детьми в Айвидине.
        Матери она писала подробнее: с ней делилась и мыслями своими, и чувствами, и даже - очень осторожно - надеждами на будущее.
        В разлуке между матерью и дочерью складывалась невиданная прежде близость.
        С радостью Мона думала о том, что есть на свете человек, которому она может во всем признаться, может говорить обо всем, что придет на ум.
        Опершись на подоконник, она подставила лицо весеннему ветерку и подняла глаза к небу. Там плыли на север легкие пушистые облачка - словно обещание лета.
        На деревьях уже распускались зеленые листочки, а в саду зацветали крокусы, с такой заботой выращенные прежними хозяевами Айвидина. Теперь за садом никто не следил; к лету, должно быть, он зарастет сорняками.
        Но детям это не важно, думала Мона, глядя, как малыши с визгом гонятся за котом, а тот, спасаясь от их внимания, взлетает на верх кирпичной стены.
        Смех и возбужденные голоса детей разносились по всему саду, не было сомнения, что они счастливы и мир кажется им раем.
        «Пора за работу»,  - сказала себе Мона.
        Она закончила оттирать пол на кухне, поставила швабру и ведерко под раковину. У Глэдис, безусловно, были свои достоинства, но чистоплотность к ним не относилась.
        Вытирая руки полотенцем, висящим за дверью, Мона обратила внимание на то, как загрубели они за два месяца: короткие неотполированные ногти, шершавая и покрасневшая кожа - какая противоположность ухоженным белоснежным ручкам, которыми она когда-то так гордилась!
        Ей вспомнились мужчины, целовавшие ей руки, особенно Лайонел и Майкл, и с грустной улыбкой она подумала, что такие-то руки никто не захочет целовать!
        В Айвидине для заботы о себе не оставалось времени.
        Мона вставала еще до рассвета, одевалась, проводила гребешком по волосам и спешила вниз, не трудясь даже взглянуть в зеркало.
        Забавно, как легко она привыкла обходиться без пудры, без кремов для лица и прочих косметических ухищрений, без которых когда-то жизни не мыслила!
        - Всего три месяца назад без помады я бы чувствовала себя голой,  - сказала она как-то сестре Уильямс.
        - В нашем деле пользоваться косметикой запрещено,  - ответила сестра Уильямс.  - Но это, конечно, в больницах - в частной практике все иначе. Я всегда считала, что для женщины очень важна презентабельная внешность!
        Мона невольно улыбнулась. Сама сестра Уильямс не могла похвастаться «презентабельной внешностью»: волосы у нее были редкие и тусклые, лицо самое заурядное. Однако о своем внешнем виде она очень заботилась - в отличие от Моны, во время работы не боявшейся ни растрепаться, ни запачкаться.
        А чепец и передник сестры Уильямс в конце дня оставались такими же белоснежными, без единого пятнышка, как и утром.
        К директрисе Мона по-настоящему привязалась, но сестру Уильямс было трудно любить. Глэдис как-то высказала общее мнение о ней:
        - Вечно у нее «подай то, принеси это» - нет бы пойти и самой взять!
        Но главным в работе Моны, конечно, оставались дети. Всякий раз, когда ей становилось особенно грустно или одиноко, достаточно было зайти в большую игровую на первом этаже, взять на руки кого-нибудь из малышей, прижать его к груди.
        В нежном тепле детского тельца было что-то успокаивающее, и близость ребенка постепенно рассеивала все ее печали.
        Любимцем Моны стал малыш Питер - «Питеркин», как она его называла, во многом напоминавший ей Джерри Арчера.
        Он был пухленьким, белокурым и, хоть ему едва сровнялось два года, уже очень недурно говорил. В первую ночь по приезде он горько плакал и звал маму - никак не мог успокоиться. Мать его погибла несколько дней назад.
        По радио в тот вечер сообщили скупо: «Сегодня после полудня на территорию Восточного побережья проник одиночный вражеский бомбардировщик. Сброшено несколько бомб, есть человеческие жертвы».
        Одной из «человеческих жертв» стала мать Питера. Отец его служил в армии; однажды он приезжал повидать Питеркина, и Мона задумалась о том, как будут жить после войны эти двое осиротевших мужчин, отец и малютка сын.
        Трагедия Питеркина была лишь одной из многих.
        Едва ли нашелся бы в детском саду хоть один ребенок, чья семья не пострадала от войны.
        Однако, когда к осиротевшим детям приезжали родственники, Мону неизменно поражало их мужество. Пережив страшные трагедии, эти люди готовы были жить дальше и заново отстраивать мир для тех, кто выжил.
        Мона отправилась в игровую, чтобы там прибраться, но на полпути ее остановил громкий плач. Узнав голос Питеркина, она поспешила в сад.
        - Что случилось?  - спросила она одного из ребят постарше.
        - Не знаю,  - ответил тот.  - Питер сегодня все время плачет. Может, у него живот болит.
        Действительно, Питер стоял в одиночестве и громко ревел; по пухлым щечкам его катились слезы. Мона подхватила его на руки.
        - Милый мой, что случилось?  - спросила она.
        Малыш уткнулся ей в плечо, и тут она заметила красные пятнышки у него за ухом и на шее.
        Она внесла Питера в дом и, приподняв его синий шерстяной свитер, взглянула на его грудь. Сомнений не было - у Питеркина ветрянка!
        Сестры Уильямс не было, а директриса отсыпалась после ночного дежурства: все они по очереди сидели с детьми по ночам. Мона решила ее не беспокоить. Она отнесла Питеркина наверх, положила его к себе в кровать и позвонила врачу.
        - Загляну к вам после обеда,  - пообещал он.  - Нет, изолировать его не нужно. Раз он все утро играл вместе с другими, то, можете не сомневаться, заразились все. Ничего страшного - это обычная детская болезнь, и чем раньше ею переболеть, тем лучше.
        «Ему-то хорошо говорить,  - подумала Мона, кладя трубку,  - не ему придется за ними ухаживать!»
        Сегодня ночью, решила она, Питеркин будет спать с ней. Если ему что-то понадобится, она будет рядом. Она перенесла его колыбельку наверх и поставила рядом со своей кроватью.
        Он уже успокоился и повеселел. Она дала ему для развлечения пару книжек с картинками, разожгла огонь и пошла посмотреть, встала ли директриса.
        Та была уже на ногах, и Мона обо всем ей рассказала.
        - Я подумала, что стоит вызвать врача,  - сказала она не совсем уверенно, не зная, не превысила ли свои полномочия.
        - Это правильно,  - услышала она в ответ,  - только врач тут ничего не сможет сделать. Скажет: «Уложите ребенка в постель и держите в тепле» - и только.
        - Теперь нам предстоит трехнедельный карантин,  - заметила Мона.  - Я болела ветрянкой в школе и помню, как скучно было выздоравливать - казалось, это никогда не кончится!
        Директриса с ней согласилась.
        - Пожалуй, хороший повод написать миссис Марчант и напомнить, что нам остро необходимы рабочие руки.
        - Хорошая мысль!
        - С Глэдис с каждым днем становится все труднее,  - пожаловалась директриса.  - Знаете, что она выкинула вчера вечером?
        - Какую-нибудь очередную глупость?
        - Детскую одежду, которую надо было высушить, развесила перед кухонным очагом - у самого огня! Я ей говорю: ты нам так пожар устроишь. А она: зато за ночь все высохнет. Вот скажите на милость, что мне с ней делать?
        - Ничего с ней не сделаешь,  - ответила Мона.  - Но не выгоняйте ее: если даже заболеет только половина ребят, рабочие руки нам понадобятся.
        Директриса вздохнула:
        - Ох, где моя добрая старая больница - там-то порядок был! Только не подумайте, что я жалуюсь. Вы чудо, леди Карсдейл. Ума не приложу, что бы мы без вас делали.
        - Ваша похвала для меня - все равно что медаль!  - ответила Мона.
        И, сбежав вниз по лестнице, повела детей в дом обедать.
        …Около трех часов ночи Мона проснулась с непонятным, но сильным ощущением: что-то не так.
        Первая ее мысль была о Питеркине, но он крепко спал у себя в колыбельке, удобно устроившись на подушке, подложив под щеку пухлый кулачок.
        Мона прислушалась - ни звука. Но что-то же ее разбудило!
        Тихо, чтобы не потревожить спящего малыша, она надела халат и тапочки и открыла дверь. По-прежнему ни звука.
        Не веря, что инстинкт ее подвел, Мона тихо спустилась вниз. Заглянула в большую спальню на первом этаже. Дети крепко спали; спала и сестра Уильямс на своем ночном дежурстве. Поставив ноги на скамеечку и укрывшись одеялом, она громко свистела носом. Мона не стала ее беспокоить.
        «У меня разыгралось воображение»,  - заключила она, повернулась к лестнице, чтобы подняться к себе… и в этот миг почуяла запах дыма.
        Запах был очень слабым; но стоило Моне толкнуть тяжелую, обитую сукном дверь, отделяющую холл от кухни и подсобных помещений, как облако дыма вырвалось оттуда ей навстречу.
        «Глэдис - ее работа!» - сразу подумала Мона. Попыталась пройти на кухню, но тут же, поперхнувшись, остановилась. Дым становился все гуще, где-то впереди потрескивало пламя. Попасть на кухню было невозможно.
        «Да тут все в огне! Дети - надо вывести детей!»
        Она повернула назад и, захлопнув за собой тяжелую дверь, стремглав бросилась вверх по лестнице. Забарабанила в дверь спальни директрисы.
        - Вставайте,  - крикнула она,  - скорее, у нас пожар!
        И поспешила обратно в спальню. Сестра Уильямс все спала, а проснувшись, не сразу поняла, что происходит. Мона грубо встряхнула ее.
        - Скорее! Заворачивайте детей в одеяла и выносите на улицу!
        - Что, все так серьезно?  - протянула сестра Уильямс.
        Тут в дверях появилась директриса и приказала:
        - Всех детей - быстро в сад!
        От сонных малышей помощи было мало. Мона вдвоем с сестрой Уильямс заворачивали их в одеяла, давали каждому в руки охапку его одежды, сложенной на утро возле кроватки или колыбельки.
        - Держи!  - приказывали они и несли ребятишек вниз одного за другим.
        Из сада было хорошо видно, что кухня и все подсобные помещения уже в огне. Пламя пылало ярко, и очень скоро прибежали люди из деревни.
        Появились дружинники с насосами, кто-то крикнул, что послали за пожарной машиной. Мона не думала ни о чем, кроме детей.
        Только вынося в сад предпоследнего из малышей, она заметила, что пожар разгорается все сильнее, что холл полон дыма, что сама она уже не бежит, а, кашляя и задыхаясь, ощупью пробирается к дверям.
        Она передала ребенка директрисе и снова повернула к дому. В этот миг раздался ужасающий треск - это рухнул потолок в столовой.
        - Не ходите туда!  - крикнул ей кто-то.
        - Там остался еще ребенок!  - ответила она.
        Мона не забыла Питеркина, но оставила его на потом, боясь, что ночной холод будет вреден больному, и надеясь, вопреки всякой очевидности, что, может быть, тревога не так серьезна, как кажется.
        Теперь она поняла, какую совершила глупость. Питер - на третьем этаже, а весь первый этаж уже в огне.
        - Сейчас приедут пожарные!  - крикнули ей из толпы.
        Кто-то положил ей руку на плечо. Мона сбросила руку и, не оглядываясь, вошла в дом.
        Здесь стоял такой густой дым, что на миг Мона испугалась, что задохнется. Массивную дверь и стену холла уже лизали языки пламени, но лестницу огонь пока не тронул.
        Мона задержала дыхание, зажмурила слезящиеся глаза и, нащупав перила, двинулась вверх по лестнице.
        Питеркин наверху по-прежнему спал. Она быстро сдернула со своей кровати одеяло, укутала его. Он заплакал со сна - Мона постаралась его успокоить.
        - Все хорошо, милый. Мы с тобой сейчас пойдем вниз. Я закрою тебе лицо - не пугайся, так надо.
        Плотно завернув испуганного ребенка в одеяло и прижав к груди, Мона пустилась в обратный путь.
        Теперь дым, казалось, хватал ее за горло: невозможно было ни дышать, ни двигаться. Снова раздался страшный треск. Что рухнуло на этот раз? Но Мона заставила себя идти вперед.
        Добравшись до первого этажа, она увидела, что нижние ступени лестницы лижут языки пламени - желтые, свирепые, угрожающие, словно на старинных картинах, изображающих ад.
        Оставалось одно - бежать сквозь огонь. Входная дверь прямо перед ней, она открыта. Пламя вздымается все выше, отплясывая какой-то дьявольский танец…
        - Господи, помоги!
        Мона не знала, произнесла ли это вслух, но в тот же миг ощутила прилив сил и решимости.
        «Я должна его спасти!» - мысленно проговорила она.
        Крепче прижала малыша к себе, уткнулась лицом в его одеяло…
        И бросилась вперед.
        Огонь с ревом накинулся на нее. Она ощутила страшную боль в ногах… с ужасом почувствовала, как пылают волосы на голове, услышала собственный крик…
        А затем - благословенная прохлада весенней ночи… кто-то берет Питеркина у нее из рук… ее толкают наземь, сбивают пламя… и вот - блаженное забвение.
        Глава двадцатая

        Мона открыла глаза и осмотрелась. Она лежала в маленькой комнате с белыми стенами. Мона пошевелилась - к кровати подошла медсестра, поднесла к ее губам стакан.
        - Вам лучше?  - спросила она.
        Мона смутно помнила голоса, страшную боль, пожирающую тело, и бегство от этой боли в серую пустоту.
        Какое-то время, быть может, она спала и видела сны. Но сейчас вспомнила, что произошло на самом деле.
        - Питеркин! Как он?  - хрипло выдавила она.
        - Мальчик?  - тихим, успокаивающим голосом переспросила медсестра.  - С ним все хорошо. Вы спасли его.
        - Он не… не обгорел?
        Медсестра покачала головой:
        - Нет, и с ним, и с другими детьми все в порядке. Пострадали только вы.
        Мона прикрыла глаза. Постепенно она начала сознавать, что одна рука у нее забинтована, перевязана и голова, а ноги словно придавлены каким-то тяжелым грузом. Она снова открыла глаза.
        - Я сильно пострадала?
        - Не слишком,  - ответила медсестра.  - Ожоги на ногах заживут, даже шрамов не должно остаться. И волосы отрастут.
        Мона с облегчением зажмурилась. Волосы, ноги… какая ерунда. Хорошо, что не пострадало лицо - страшно было бы жить изуродованной, но все остальное… какое это имеет значение?
        Главное, что Питеркин жив и здоров.
        Она услышала, как открывается дверь в палату, услышала голос медсестры, затем чьи-то шаги у кровати.
        «Не буду открывать глаза,  - решила Мона,  - пусть думают, что я сплю».
        Она страшно устала, не хочет никого ни видеть, ни слышать… Но неизвестный все стоял у кровати - и глаза ее сами собой открылись.
        На нее смотрел Майкл.
        Мона не удивилась, увидев его. Майкл здесь, рядом с ней,  - так и должно быть. Вместо удивления ее охватила такая радость, как будто сама жизнь вернулась в ее измученное тело.
        - Здравствуй… Майкл,  - проговорила она уже более твердым голосом.
        - Милая, тебе лучше?  - вполголоса спросил он.
        - Да, намного… лучше. Как ты меня нашел?
        - Мы с твоей матерью уже несколько недель назад выяснили, где ты,  - ответил он.  - Мы волновались о тебе.
        - Правда? Как… глупо…
        - Совсем не глупо. Ведь мы тебя любим.
        Блаженное тепло охватило душу Моны. Майкл здесь - теперь все будет хорошо.
        Смутно, словно в тумане, припоминала она, что когда-то в прошлом была одинока и несчастна, чего-то боялась… Но теперь все позади. Искупление свершилось: перед ней расстилается новый, чудный мир - и в этот мир она войдет рука об руку с Майклом.
        Никогда прежде она не испытывала такого счастья, даже не знала, что оно возможно; и Мона лежала молча, наслаждаясь этим счастьем и боясь заговорить, чтобы его не спугнуть.
        - Здесь твоя мать,  - сказал Майкл.  - Позвать ее?
        - Погоди,  - попросила Мона.  - Сначала хочу… тебя спросить… во-первых… я долго здесь пролежу?
        - Около недели, а потом мы заберем тебя домой.
        «Домой… какое прекрасное слово, когда его произносит Майкл»,  - подумала Мона.
        - Дом… полностью сгорел?  - спросила она вдруг.
        - Восстановлению не подлежит.
        - А… как же… дети?
        - Дети без крова не останутся. Мы с твоей матерью даже поспорили о том, куда их забрать, в Коббл-Парк или в Аббатство. Но я победил. Когда ты снова выйдешь на работу, хочу, чтобы ты работала рядом со мной.
        Мона улыбнулась; хотела даже рассмеяться, но на смех у нее не хватило сил.
        - О Майкл!  - проговорила она.  - Ты всегда… получаешь… все, что хочешь?
        Он покачал головой, однако в глазах его вдруг вспыхнула надежда; и снова, как когда-то, ей представилось, как он, стиснув зубы, ползет к брошенному пулемету.
        Радость, гордость, любовь переполняли ее сердце, она чувствовала, что не в силах больше ни говорить, ни глядеть,  - остается лишь закрыть глаза и плыть по волнам этого счастья.
        Но, прежде чем раствориться в блаженстве, она подняла взгляд на Майкла.
        - Еще один… вопрос,  - прошептала она.
        - Какой, милая?
        Этот вопрос она задала еле слышно - так, что ему пришлось наклониться к ее губам.
        - Ты… все еще… хочешь на мне жениться?
        Лицо его озарилось неописуемой радостью, и, опустившись на колени возле кровати, он склонился к самому ее лицу.
        - Милая моя, бесценная! Я же люблю тебя! Как ты могла рисковать жизнью, зная, что твоя жизнь принадлежит мне?
        В голосе его звучало такое обожание, что Мона затрепетала от неописуемого восторга.
        - Майкл!  - простонала она.  - Прости меня! Я вела себя глупо… но теперь я знаю, что люблю… люблю тебя… всем сердцем!
        - Это все, что мне нужно знать,  - нежно проговорил он.  - Радость моя, мы с тобой никогда больше не расстанемся!
        - Никогда?  - еле слышно переспросила она.
        И прикрыла глаза, чувствуя, что иначе не выдержит такого счастья.
        - Никогда,  - ответил он и прикоснулся губами к ее губам.
        Поцелуй был легким, почти неощутимым, но от него во всем существе Моны словно вспыхнуло пламя. Неугасимое пламя жизни.
        - Майкл! О Майкл!  - прошептала она.  - Так вот что такое любовь!

        notes

        Примечания

        1

        Имеется в виду тайное убежище в старинных английских домах, где во времена преследования католиков укрывались католические священники и сами верующие.
        2

        Круглоголовые - так в период Английской революции роялисты называли сторонников парламента (из-за их характерной стрижки в скобку).
        3

        Католический аналой (фр.).
        4

        45,7 сантиметра.
        5

        По-княжески (фр.).
        6

        Земледельческие дружины - в Великобритании женские добровольные дружины, заменявшие мужчин в сельском хозяйстве во время Второй мировой войны.
        7

        Здесь: твоя взяла (фр.).
        8

        Миссис Гранди - воплощение светских условностей. Это имя, которое постоянно упоминается в старинной комедии Томаса Мортона, хотя сама миссис Гранди так и не появляется на сцене, стало в Англии нарицательным.
        9

        Туссор - индийский натуральный грубый шелк типа чесучи.
        10

        Имя Чармэйн созвучно со словом «charm» - очарование, привлекательность (англ.).
        11

        «Надо возделывать свой сад» - это выражение Вольтера из философской повести «Кандид» стало нарицательным. Обычно употребляется в значении «каждый должен делать свое дело, то, к чему у него лежит душа».
        12

        Имеется в виду библейский эпизод - изгнание из Рая после грехопадения: «И изгнал Адама, и поставил на востоке у сада Едемского Херувима и пламенный меч обращающийся, чтобы охранять путь к дереву жизни» (Быт. 3:4).

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к