Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Любовные Романы / ДЕЖЗИК / Картленд Барбара: " Против Течения " - читать онлайн

Сохранить .
Против течения Барбара Картленд

        Роман Барбары Картланд «Против течения» из сборника «Театр любви» с легким интригующим сюжетом — это красивая любовная история с запутанными ситуациями и очаровательными героями и героинями.

        Барбара Картланд
        Против течения

        1

        — Спорим, я прав.
        — Ставлю шиллинг — нет!
        — Да у тебя же нет шиллинга.
        — Ах да. Ну тогда двухпенсовик, вот.
        — По рукам! Но смотри, тебе придется платить.
        — Это тебе придется платить.
        — О чем вы тут болтаете?
        — Ох, Майра, ты видела папиного пациента? Энтониета думает, что он умер.
        — Ничего подобного. Он просто спит. Или мог бы спать, если бы тут не трещали так громко.
        — Но он совсем не шевелится. Я уверена, он умер.
        — Чепуха. Дайте-ка взглянуть.
        — Ну и как ты считаешь?
        — Я считаю, что он красивый. Даже очень красивый.
        Мужчина, лежавший на кровати, улыбнулся про себя.
        Он слышал разговор сквозь полудрему. Все еще сонный и усталый, он попробовал повернуться и неожиданно ощутил пронизывающую боль в боку.
        И вся картина всплыла в памяти…
        Выскочивший навстречу на огромной скорости автомобиль, визг тормозов, собственный гневный крик — и лязг железа. Должно быть, его оглушило, и, возможно, прошло довольно много времени, прежде чем он обнаружил, что придавлен, не в состоянии двинуться в перевернувшейся на бок машине.
        Джарвис. Что с ним? Джарвис испытал всю силу удара, который пришелся на его сторону. Он вспомнил, как звал на помощь, и, когда помощь подоспела, повторял: «Врача, врача для Джарвиса!»
        Все, что произошло потом, ускользало. Он снова ощутил невыносимую боль, когда его подняли и положили на носилки, и потерял сознание.
        Что же было дальше? В памяти остались обрывки впечатлений: весь мир кружится, он лежит в постели, какой-то человек — по всей вероятности, врач — подносит к его губам стакан и говорит: «Выпейте это, и никаких вопросов». Он даже не сознавал, что задает вопросы, но был уверен, что спрашивал о Джарвисе…
        Больше он не мог вспомнить ничего, вплоть до того момента, когда его смутные и несвязные сны были развеяны юными голосами. Говорили, конечно, о нем.
        — Ну нет, он совсем некрасивый. Он же старый.  — Голос ребенка.
        — Вам, конечно, он может показаться старым.  — Более взрослый голос с покровительственными нотками.
        — Что вы тут делаете, дети?  — В разговор вступило новое лицо.
        «Да там их целая толпа»,  — подумал мужчина.
        — О Энн, мы смотрели на папиного пациента, и Майра говорит, что он красивый.
        — Вы же знаете, что нельзя мешать больному. Уходите немедленно, поиграйте в другом конце сада. А Майре пора быть умнее и не поощрять вас к озорству.
        — Не будь такой сердитой, Энн. Ты же понимаешь, насколько это потрясающе. Подумать только, мы ведь даже не знаем, кто он. А вдруг переодетый принц?
        — Или коммивояжер. Попридержи свои романтические фантазии, Майра.
        — А почему бы нет? Кто знает? Увидишь, я права. Только представь себе, Энн, он окажется миллионером и скажет папе: «Доктор Шеффорд, в благодарность за услуги — вот вам тысяча фунтов. Прошу потратить их на ваших очаровательных детей».
        — Полагаю, мы не услышим ничего подобного. Если он похож на прочих папиных больных, он, конечно, поблагодарит нас, но забудет заплатить по счету. А сейчас намерена ли ты убрать свою постель? Твоя комната выглядит как после бомбежки.
        — Оставь в покое мою комнату! Я просто заболеваю от этой работы по дому.
        — Не могу понять, как такое может быть, если учесть, как мало ты этим занята.
        — Ну почему бы миссис Бриггс не убрать мою комнату, когда она убирала лестницу?
        — Ох, Майра! Не начинай сначала. Сегодня и без того полно дел.
        — Ладно. Мне суждено страдать безмолвно. Но не забудь: если он окажется миллионером, первой участок застолбила я.  — Раздался звонкий смех и звук удаляющихся от окна шагов.
        Мужчина в постели открыл глаза и осторожно повернул голову. Он увидел, что занавески на окне чуть раздвинуты и узкий солнечный луч проникает в небольшую спальню с открытым французским окном, выходящим в сад.
        Он огляделся.
        Медная кровать, на которой он лежал, была старомодной, как и вся остальная чрезвычайно разнохарактерная мебель. Комната свидетельствовала о том, что у ее хозяев очень мало денег и не так много вкуса, однако все сверкало безукоризненной чистотой. На туалетном столике стояла большая ваза с розами, а простыни и наволочки источали сладковатый аромат лаванды.
        Мужчина обнаружил, что пытается разобраться с семейством доктора Шеффорда. Энтониета и ее напарник, судя по голосу мальчик, очевидно, очень любопытны, Майра — особа романтичная, а Энн строга и практична. Ему понравилось, как они говорили, а в голосе Энн, несмотря на нотку властности, звучала пленительно-спокойная ласка. Он был разборчив: голоса большинства из тех, кого он знал, казались грубыми или пронзительными. А голос этой незнакомки был нежным и мелодичным.
        В дверь постучали. Прежде чем он успел ответить, дверь открылась, пропуская грузную, пожилую рыжеволосую женщину. Она прошла к окну и с шумом раздвинула занавески. Ослепительно-золотой солнечный свет хлынул в комнату.
        — Вы не спите, сэр?
        — Нет. Я проснулся.
        — Доктор велел сказать вам, что его вызвали к больному, но он надеется быстро вернуться и чтобы вы не беспокоились.
        — Спасибо.
        — Мисс Энн сейчас принесет завтрак. Доктор сказал, если вам что-нибудь надо, обратитесь к ней.
        — Спасибо, я так и сделаю.
        — Если я могу чем-то услужить вам, сэр, я все сделаю с удовольствием, только увольте меня от ран и перевязок, я никогда не выносила этого. В войну я посещала курсы первой помощи, но это мне не пригодилось. Доктор так и сказал мне: «Миссис Бриггс!» Это мое имя, сэр. «Миссис Бриггс,  — сказал он,  — держитесь ближе к кухне».
        — Значит, вы кухарка, миссис Бриггс?
        — О, я не настолько заносчива, чтобы считать себя кухаркой. Просто я справляюсь со всякой работой по дому. Уборка — вот моя специальность, но я не совру, если скажу, что умею готовить ничуть не хуже, а может, и лучше, чем любая другая женщина в этой деревне.
        — Я вам верю.
        — Не то чтобы вам требовалось много еды сейчас, после всего, что вы испытали вчера. Я видела катастрофу своими глазами и сказала доктору: «Чудо, что кто-то вышел живым из этой мясорубки. Чудо, что…» А! Вот и мисс Энн с вашим завтраком.
        За дверью послышалось легкое дребезжание, и мужчина повернул голову, чтобы увидеть, как в комнату входит девушка с подносом.
        — Доброе утро.
        Ее улыбка была такой же нежной, как и голос, который он слышал за окном. Темные волосы обрамляли овальное лицо, и брови, как тонкие крылья, взметнулись над большими и удивительно синими глазами.
        «Так вот какая Энн,  — подумал мужчина.  — Хороша, очень хороша».
        Энн поставила поднос рядом с кроватью.
        — Я не знала, голодны ли вы, но на всякий случай захватила яйцо. Думаю, вы с ним справитесь.
        — Сейчас, когда я подумал об этом, я понял, что проголодался.
        — Чудесно. Утром отец заглянул к вам перед тем как уйти. Он сказал, что вы спите спокойно и почувствуете себя лучше, когда проснетесь.
        — Ваш отец очень добр. Я чрезвычайно благодарен ему за то, что он доставил меня сюда. Я помню очень немногое из того, что случилось после… столкновения.
        — Это произошло неподалеку, и, к счастью, папа был дома.
        Она застенчиво улыбнулась мужчине, лежавшему в кровати. «Он симпатичный,  — подумала она,  — только внушает некоторое благоговение». Ясные, хорошо вылепленные черты лица мужчины были изящными, но, даже лежа на спине в кровати, он производил впечатление человека, облеченного властью и привыкшего приказывать.
        Она ждала, что он улыбнется в ответ, но вдруг осознала, что его глаза, строгие и проницательные, рассматривают ее оценивающе.
        Она почувствовала, что краснеет.
        Миссис Бриггс все еще стояла, подбоченясь, по другую сторону кровати. Энн посмотрела на нее:
        — Кажется, я слышала звонок, миссис Бриггс.
        — Ничего удивительного,  — ответила миссис Бриггс.  — Как только примешься за работу в этом доме, раздается звонок в дверь. Я передавала джентльмену распоряжения вашего отца.
        — Спасибо, миссис Бриггс.
        Женщина удалилась, и Энн, поправив поднос, сказала:
        — Не знаю, о чем говорила миссис Бриггс, но сестра придет в девять. Если вам что-то нужно сейчас, скажите, пожалуйста, мне.
        — Ничего, спасибо. Единственное, что я хотел бы знать: что с моим шофером?
        Энн колебалась. Ее глаза потемнели, и мужчина знал, что услышит, прежде чем она тихо произнесла:
        — Полагаю, вам лучше услышать правду. Он погиб. Сразу.
        — У меня было именно такое ощущение. Спасибо, что сказали.
        Как будто поняв, что ему хочется побыть одному, Энн выскользнула из комнаты.
        Бедняга Джарвис! Небольшое утешение знать, что он умер без страданий. Похоже, можно действительно считать чудом, как выразилась миссис Бриггс, что он сам отделался так легко. Он вполне мог сидеть за рулем, и тогда они поменялись бы местами: Джарвис лежал бы здесь, а его нашли бы мертвым.
        И к чему бы это привело?
        Он задал себе вопрос и попытался ответить честно. Было бы это для кого-то потерей? И если да, то кто горевал бы о нем? Для избирателей это стало бы досадным неудобством — дополнительный выборы всегда связаны с суетой. С другой стороны…
        Он мысленно пожал плечами. Воображаешь себя таким важным, но достаточно соприкоснуться со смертью, чтобы убедиться в обратном.
        Что же в действительности имеет значение? Власть, авторитет, собственность, деньги — что такое все это? Ничто, если сравнить их даже с простым дыханием. Остановите его, и все остальное станет не более чем ненужным багажом, пустой оболочкой.
        Он думал о Джарвисе. Пятнадцать лет преданной службы; человек, который был незаменимым. И вот — ему не только найдут замену, но и забудут со временем. С этим трудно смириться, но еще труднее принять факт, что никто, в том числе и ты сам, по-настоящему миру не нужен.
        Лежа в кровати, мужчина думал о той битве, через которую только что прошел, о настоящем сражении, разгоревшемся вокруг финансирования закона о фабриках. Страсти накалились. Оппозиция казалась не только обструктивной, но и злобной. Его собственная партия вела себя апатично, что и злило, и обижало его.
        А сейчас он думал: имело ли все это значение? Если реформы необходимы, рано или поздно они станут законом. По меньшей мере ребячеством считать, что он сам или его идеи необходимы для прогресса.
        Мужчина утомленно провел рукой по глазам. Он знал, что такого рода самоанализ не характерен для него. Он борец, всегда был борцом. А еще он деспот. Он ненавидел противодействие, и любая оппозиция рождала в нем твердое решение идти своим путем.
        Похоже, он ставит под сомнение свою непогрешимость. Почему?
        «Из-за Джарвиса,  — сказал он себе, и цинично добавил: — Это всего лишь реакция».
        И тем не менее он удивлялся… Удивлялся себе.
        Завтрак остывал. Он осторожно подвинулся, преодолевая боль в боку,  — чтобы принять позу поудобнее.
        Несмотря ни на что, он проголодался.
        «По-видимому, хороший ночной сон стер последствия шока,  — подумал он.  — Интересно, что за снотворное дал мне доктор? Надо попросить рецепт».
        Он вспомнил ночи, когда часами лежал без сна — с ясным умом, рассчитывающим, встревоженным — и безуспешно перепробовал всевозможные снотворные таблетки. Очевидно, этот деревенский врач имеет в запасе что-то новое… «Или что-то очень подходящее мне»,  — добавил он про себя.
        Открылась дверь, и вошел доктор Шеффорд, человек средних лет с сединой в волосах, в поношенном костюме с потертыми обшлагами,  — ничего примечательного. Но как только он улыбнулся, в его лице сразу появились и сочувствие, и легкий юмор.
        — Доброе утро. Как вы себя чувствуете?
        Голос был мягким и располагающим к доверию.
        — Я хорошо спал ночью и, как видите, хорошо позавтракал.
        — Превосходно. Вы не будете возражать, если я быстренько осмотрю вас? Мне удалось вырваться из заточения. Я пытался объяснить очень взволнованному будущему отцу, что его отпрыск не появится раньше, чем через три часа, но он мне не верит, и телефон может зазвонить в любую минуту.
        Мужчина в постели засмеялся.
        — Я не спешу,  — сказал он,  — и не хотел бы стать причиной страданий другого пациента.
        — В любом случае мне надо взглянуть на вас,  — ответил доктор и, откинув одеяла, принялся осматривать больного.
        Мужчина смог наконец увидеть собственную перевязанную ногу в шине. На его вопрос доктор легко ответил:
        — Всего лишь перелом. Это меня не тревожит. Вот здесь… и здесь… Болит? Вдохните поглубже.  — Осмотр закончился, доктор Шеффорд прикрыл больного и кивнул: — Слава Богу, у вас все в порядке.
        — Чего вы опасались?
        — Внутренних повреждений. Если бы вы видели, что случилось с шофером, вы поняли бы меня. Моя дочь сказала вам, что он умер?
        — Да.
        — Его увезли в морг. Чувствуете ли вы себя настолько хорошо, чтобы ответить на ряд вопросов? Полиция захочет расспросить вас о катастрофе, я хочу узнать кое-что о вас.
        — Я могу дать всю необходимую информацию о Джарвисе.
        — А о себе?
        — Что вы хотите знать?
        — Первое: кому вы желаете сообщить о происшествии? Второе: не желаете ли, чтобы вас перевезли?
        — Перевезли? Почему меня должны перевозить?
        — Это одна из причин, по которым мне не терпелось осмотреть вас. Когда вчера вас принесли сюда, я должен был выбирать одну из двух возможностей: либо сразу отправлять вас в ближайшую больницу для рентгеноскопии и лучшего лечения, чем могу обеспечить я, или оставить вас здесь. Но ведь до больницы пятнадцать миль. А я сторонник лечения шока в первую очередь, а всего остального — потом. И я послушался своего инстинкта.
        — За что я вам очень благодарен. И, смею добавить, мне здесь вполне удобно.
        Доктор Шеффорд улыбнулся:
        — Спасибо. Эта комната всегда готова для непредвиденных случаев. Не странно ли, что такие вещи случаются нередко, хотя мы живем в удаленном от больших дорог месте?
        — Не имею ни малейшего понятия, где я.
        — Название нашей деревни Литтл Копл. Это несколько в стороне от шоссе, примерно в двадцати милях от Мелчестера.
        — О да, теперь я представляю, где это.
        — Так вот о вас. Семья или родственники? Если желаете, я могу позвонить им. Или вы предпочитаете написать или послать телеграмму?
        — Можно не спешить. Достаточно ли я крепок, чтобы вернуться домой?
        Доктор Шеффорд задумался:
        — Я бы хотел, чтобы вы отдохнули два-три дня, прежде чем принимать решение. Конечно, если ваш отъезд абсолютно необходим…
        — Вы не станете возражать, если я останусь здесь?
        — Конечно нет. В сущности, я предпочитаю оставить вас, если это возможно. Одна из вещей, которые мне не по душе,  — это бросать недоделанную работу.
        — Я сторонник того же.
        — Прекрасно. Если вы хотите остаться, я с удовольствием оставлю вас. А теперь…  — Его прервал стук в дверь.  — Кто там?
        — Папа, звонит мистер Ноулис. Он говорит, чтобы ты приехал немедленно.
        — Скажи ему, я выезжаю.  — Доктор подошел к двери.  — Ну вот, видите? Уж эти нервные папаши! И никакой надежды на то, что ребенок появится на свет раньше, чем через два часа. Там не менее мой долг поддержать дух семейства. К счастью, это всего в полумиле отсюда вниз по дороге. С минуты на минуту должна подойти сестра. Она вас вымоет и причешет. Это великолепная женщина. Все, что вам нужно, просите у нее. До свидания.
        Доктор Шеффорд поспешно покинул комнату, и, только когда Энн, поджидавшая отца в холле, подала ему сумку и шляпу, он вспомнил, что до сих пор не знает имени своего пациента.
        — Держи больного на легкой диете, Энн, милая,  — сказал он.  — И узнай его имя. Я забыл.
        — Очень похоже на тебя, папа,  — улыбнулась Энн и помахала рукой, когда маленькая старая машина тронулась с места.
        Тем не менее она не пошла прямо к больному: туда направилась сестра с горячей водой и полотенцами, и Энн рассудила, что имя пациента может подождать до тех пор, пока он не будет вымыт и побрит. И она пошла на кухню.
        Майра у раковины чистила картофель для ленча и одновременно читала роман, пристроенный на подоконнике.
        — Майра, ну на что это похоже?  — засмеялась Энн. Ее позабавила ситуация, хотя она и привыкла к маленьким хитростям сестры.
        — О Энн, ты должна прочесть эту книгу!  — откликнулась Майра.  — Абсолютно захватывающе! Послушай только: «Извивающаяся и неуловимая, как змея, она была одета в платье из серебристой ткани, которое скорее обнажало, чем скрывало ее фигуру, а вокруг ее шеи цвета слоновой кости сверкало ожерелье из кроваво-красных рубинов, подаренное раджой в Бомбее». Разве это звучит не чудесно?
        — По мне, это звучит странно,  — ответила Энн.  — Почему она взяла кроваво-красные рубины у раджи?
        — Я дам тебе три выпуска.
        — Не надо. Где ты берешь эти книги и зачем читаешь? Это же просто макулатура.
        — Они совершенно захватывающие.  — Майра бросилась на защиту романов.  — Кроме того, должно же быть в моей жизни хоть немного ярких красок!
        Энн улыбнулась:
        — О Майра, какие смешные вещи ты говоришь!
        — Ничуть. Все так и есть. Я влачу серое, бесцветное существование без всякой надежды на перемены. Кто мечтает о коммерческих курсах? К тому же я не в состоянии одолеть их премудрости.
        — Майра, на этот раз ты должна сдать экзамен.
        — А я уверена, что не смогу. Если бы ты только знала, как трудно читать собственную стенографию, ты бы посочувствовала мне.
        — Но ты же обещала папе, что будешь упорно работать.
        — Я так и делала,  — ответила Майра.  — Но мне не нравится коммерция. Лучше бы вы позволили мне стать продавщицей или пойти на сцену.
        Энн вздохнула. Все это они обсуждали не раз. Она беспокоилась о будущем Майры: девочка была прелестна, но превращалась в безмозглую дурочку, как только дело касалось практических вопросов. Однако сердиться на нее было невозможно. Энн смотрела на сестру и думала, как уже много раз до этого, что та рождена исключительно для жизни полной удовольствий. Волосы девушки, глубокого орехово-коричневого цвета с золотисто-красноватым оттенком, вьющиеся от природы, тяжелой массой укрывали ее небольшую головку. Голубые глаза, обрамленные длинными черными ресницами, сияли на круглом детском лице с чуть вздернутым носом. Если отбросить простое, дешевое, поношенное платье и картофель, которым были заняты руки девушки, в этот момент Майра казалась только что сошедшей с обложки журнала.
        Единственное, что огорчало девушку в ее семнадцать лет,  — это некоторая склонность к полноте, и хотя она старалась не отступать от диеты, ее решимость была не более зрелой, чем возраст: рано или поздно она капитулировала перед едой, от которой полнела. Шоколад и торты были неотразимы для тех, чья голодная юность страдала от рациона военного времени. Еще одной характерной чертой Майры было безошибочное умение избрать линию наименьшего сопротивления. Но никто не мог долго сердиться на нее. Ведь она была так забавна и мила, так добродушна и расположена к людям и неисправимо романтична. Она всегда воображала себя героиней, а в каждом встреченном мужчине видела потенциального героя. Даже Энн, которая баловала сестру, иногда была уверена, что «мистер Райт в «роллс-ройсе» ждет ее прямо за углом».
        Тем не менее проблема будущего Майры оставалась реальной. Доктор Шеффорд уже истратил на ее образование больше, чем мог позволить себе, и было ясно, что ей пора начать самой зарабатывать деньги, поскольку то, что они могли бы отложить, следовало оставить для близнецов.
        Им исполнилось двенадцать лет, и пока еще они ходили в деревенскую школу. Однако Энн, надеясь на чудо, мечтала в ближайшие два года отправить Энтони в закрытую частную школу для мальчиков. А Энтониета, по всей вероятности, получит такое же бессистемное, случайное образование, какое досталось ей самой.
        Энтони и Энтониета, до смешного похожие, невысокие для своего возраста, были по-своему очень привлекательны, хотя и лишены спокойной нежности Энн и яркой прелести Майры. Отчаянно озорные, они обладали особым свойством: при всем обилии совершенных ими проказ в обществе они выглядели чрезмерно серьезными для своих лет, умели вести себя, и люди с трудом верили, что эти дети придумали и претворили в жизнь свои возмутительные проделки.
        Обычно близнецы устраивали тайное совещание где-нибудь в укромном уголке, обдумывая очередную вылазку. А после того как акция завершалась, они ухитрялись выглядеть обезоруживающе невинными, и только тот, кто хорошо знал их, мог быть уверенным в том, что настоящие преступники — близнецы.
        Многолетний опыт научил Энн достаточно точно определять, когда близнецы что-то натворили, поскольку именно в эти минуты они становились особенно серьезными, неестественно спокойными и вежливыми.
        И хотя соседи имели все основания клеймить их как юных негодяев, о них обычно говорили с улыбкой и любовно: «Эти близнецы». Несмотря на то что их имена были длинными и легко поддающимися сокращению, к ним все обращались, называя их полным именем — Энтони и Энтониета. И это, возможно, объяснялось тем, что в них ощущались характер и оригинальность. В самом деле, близнецы были наделены естественным чувством собственного достоинства. Только оставшись один на один, они пользовались прозвищами, которое каждый из них дал другому, но никому их не раскрывали.
        Была суббота и ни у Майры, ни у близнецов занятий в школе не было. Энн принялась готовить ленч и думала, куда могли подеваться эти двое и чем они сейчас заняты. Майра уткнулась в книгу и часто перелистывала страницы пальцем с прилипшей к нему влажной картофельной кожурой.
        — Что тебе хотелось бы к ленчу,  — спросила Энн,  — вишни или малину? Есть и то, и другое.
        Некоторое время прошло в молчании, потом Майра с блаженным вздохом подняла глаза:
        — Что ты сказала?
        — Извини, что прервала,  — сказала Энн с сарказмом.  — Что поделывает раджа?
        — Становится все более зловещим.
        — Я так и знала, что он захочет что-то получить за свои рубины,  — засмеялась Энн.  — Знаешь, я не люблю читать нравоучений, но я бы очень хотела, чтобы ты так же сосредоточенно занималась своей стенографией. Ты должна знать, Майра, скоро нам потребуется много денег. Мы задолжали ренту, и я не представляю, каким будет счет из лавки за этот месяц.
        — Не переживай. Новый постоялец оплатит.
        — Кто? О, ты имеешь в виду пациента? Кажется, он приятный человек.
        — Ты видела его?  — воскликнула Майра.  — Расскажи о нем. Что он сказал? Кто он?
        — Не знаю. И папа забыл у него спросить. Очень похоже на папу, да?
        — Точно,  — ответила Майра и задумалась.  — Он, должно быть, богат, ты видела багаж, когда его вытаскивали из машины? Чемодан из свиной кожи стоит фунты и фунты. Да и машина из дорогих.
        — Может, это вовсе не его машина.
        — Конечно его,  — возразила Майра.  — С гербом на дверце.
        — Откуда ты знаешь?
        — Я пошла и посмотрела. Лебедь с какой-то веткой в клюве. О Энн, я уверена, он герцог.
        Энн засмеялась:
        — Что в этом хорошего для нас?
        — Было бы потрясающе познакомиться с живым герцогом. Но, вполне возможно, он самый скучный тип. И я подозреваю, у него уже есть жена и шестеро детей. У них всегда жены и дети.
        — Что значит всегда?  — удивилась Энн.
        — В настоящей жизни,  — объяснила Майра.  — Однажды в поезде я познакомилась с очаровательным мужчиной — это было, когда вы отправили меня в Истбурн после кори. Он был таким милым, даже угостил меня шоколадом.
        — Ох, Майра! Я же наказывала тебе не вступать в разговоры с незнакомыми мужчинами в поездах!
        — С этим все было в порядке. В этом же купе ехали несколько страшно респектабельных старушек с корзинами. Я была убеждена, что он кто-то безумно потрясающий и важный. А он высадился на следующей станции, и там его ждала огромная толстая женщина в мешковатом клетчатом костюме и трое грязных мальчишек, которые просто взревели: «Папочка!» — так что можно было безошибочно определить, что он — отец семейства!
        — Бедная Майра! Это следовало воспринять как урок: не будь такой романтичной.
        — Родник надежды не иссякнет вечно!..  — драматично воскликнула Майра.
        — Ну хорошо. Я пойду спрошу нашего гостя,  — улыбнулась Энн.  — Я скажу: «Будьте добры, сэр, мы хотели бы знать ваше имя, адрес, есть ли у вас жена и сколько детей?» Я что-нибудь упустила?
        — Разумеется! Ты забыла самое главное.
        — И что же это?
        — «Есть ли у вас деньги?» И если их у него нет, лучше бы он заплатил вперед.
        — Звучит по-ирландски,  — заметила Энн.
        Однако она смеялась, выходя их кухни.

        2

        — Я принесла вам чай.  — Майра поставила поднос у кровати и дружески улыбнулась.
        Мужчина поднял глаза, и в его взгляде промелькнуло изумление.
        — Я Майра,  — объяснила девушка,  — и я хочу с вами поговорить. Вы не возражаете?
        — Нисколько.
        — Поговорить о вас,  — с вызовом сказала Майра и добавила, понизив голос: — Я все про вас узнала. Хотите, чтобы это осталось в тайне?
        Мужчина в кровати смотрел на нее, и уголки его губ дрогнули.
        — Что же вы узнали?  — спросил он.
        Майра подошла к спинке кровати и оперлась о медный поручень, бессознательно приняв полную грации и артистизма позу.
        — Сегодня утром, когда Энн сказала, что ваше имя Джон Мелтон, я была озадачена. Я чувствовала, что вы не обычный человек.
        — Но меня действительно зовут Джон Мелтон.
        — Конечно, так оно и есть. Сэр Джон Мелтон, владелец Галивера — этого вы не сказали.
        — Я точно ответил на вопрос, который задала ваша сестра,  — сказал сэр Джон небрежно и добавил: — Как вам удалось добыть эту интересную информацию?
        — Я нашла конверт в кармане вашего пальто на вешалке в холле,  — объяснила Майра с нотками дерзости в голосе.
        — Неужели так просто? Я ожидал, что вы по меньшей мере пошлете детектива по моим следам.
        — Вот вы уже смеетесь надо мной. Честно, по-дружески: если вы не хотите, чтобы кто-нибудь знал об этом, я не выдам вашей тайны. На самом деле не выдам.
        — У меня нет оснований скрываться,  — сказал сэр Джон.  — Ваша сестра спросила, как меня зовут, и я сказал.
        — И вы не против, если все будут знать, кто вы такой?
        — Нет, конечно нет.
        — Вот это потрясающе! Подумайте, какие разговоры пойдут в деревне и какой успех для папы! Хотя, я уверена, вы сразу же захотите уехать к лондонским знаменитостям и лечиться у них.
        — Почему вы так думаете?
        — Почему я должна думать иначе? О, я видела фотографии вашего дома довольно часто, а сейчас вспоминаю, что и ваши фотографии в «Тетлере» и других газетах. Ведь вы чем-то заняты в политике, правда?
        — Я член парламента.
        — Все это просто потрясающе! С самого начала у меня появилась мысль, что вы кто-то очень важный. Энн смеялась надо мной, но я чувствовала, что это так.
        — Если я не забыл, вы думали, что я переодетый принц.
        Майра остолбенела:
        — Что вы имеете в виду?  — Потом она облегченно вздохнула: — А, вы слышали. Мы думали, что вы спите.
        — Вы меня разбудили.
        — Как хорошо, что вы не сказали папе. Он пришел бы в ярость.
        — Не могу представить вашего отца в ярости.
        Майра улыбнулась:
        — Он душечка, не правда ли? Если бы он немного больше заботился о деньгах! Мы мучительно бедны, знаете ли.
        — Вспоминаю, что и об этом слышал,  — сказал сэр Джон с улыбкой.  — Но мне кажется, это ваша сестра заметила, что большинство его пациентов не затрудняют себя оплатой счетов.
        Майра устроилась в кресле рядом с кроватью.
        — Вы можете подумать, что мы ужасные… я имею в виду, как семья. Но вы не знаете, как отвратительно быть бедным. Уверена, вы не имеете об этом ни малейшего представления.
        — Может быть, смутное…
        — Каким образом, если вы живете в таком поместье, как Галивер?
        — Я не сижу там постоянно. У меня бывают встречи с другими людьми.  — Сэр Джон говорил, почти извиняясь.
        — Кроме того, вы мужчина,  — продолжала Майра,  — а мужчины чувствуют бедность и вполовину не так сильно, как женщины. Например, вы знаете, что значит беспокоиться о платьях?
        — Нет, слава Богу. Но расскажите мне о себе. Почему вы оказались в таком положении?
        — Не знаю. Наверное, нас слишком много. Но конечно, Энн тут вовсе не виновата: она превосходная хозяйка. Это она платит по счетам и вообще распределяет деньги с тех пор, как умерла мама — а это было семь лет назад. Но папа безнадежен. Он может отдать последний пенни и даже снять с себя рубашку для больного. А его попытки получить плату за лечение? О, если бы вы его послушали, то подумали бы, что он считает привилегией лечить своего пациента.
        — А в результате страдаете все вы?  — спросил сэр Джон. В его вопросе проскользнула нотка цинизма. Он любовался Майрой, ее задорным вздернутым носиком, живым прелестным лицом, быстрой улыбкой. Она казалась искренней и правдивой, как ребенок. И все-таки он сомневался. Какой-то придирчивый, искушенный голосок в глубине его сознания спрашивал: «Нет ли здесь подделки? Уверен ли ты, что это не ловушка? Не вовлечена ли эта девочка в обман?» И если это был обман, то очень ловкий.
        — Страдаем? Конечно страдаем,  — ответила Майра.  — Как вы думаете, чем мне придется заниматься?
        — Не имею представления.
        — Я учусь стенографировать и печатать на машинке, и не могу вообразить ничего более тошнотворного.  — В голосе Майры прозвучала мировая скорбь.
        — А чем бы вы хотели заниматься вместо этого?  — спросил сэр Джон.
        — Ну, это трудный вопрос.  — Майра откинулась в кресле.  — Если сказать совсем честно, то я вовсе не желаю зарабатывать себе на жизнь. Терпеть не могу женщин, озабоченных карьерой, а вы? Чего я по-настоящему хотела бы, так это посещать приемы, веселиться и знакомиться с интересными людьми.
        — Кого вы называете интересными людьми?
        Майра на минуту задумалась:
        — Ну, людей из общества, светских людей. Я встречаю их имена в газетах, вижу их фотографии, когда они собираются в таких домах, как Галивер.
        Сэр Джон прищурил глаза:
        — Значит, вы на самом деле хотите получить приглашение в Галивер?
        — Конечно!  — в упоении воскликнула Майра, но тут же сникла.  — Что пользы думать об этом? Даже если вы пригласите нас — в знак благодарности,  — мы не сможем приехать.
        — Почему?
        — А что нам надеть? Как мы можем позволить себе платья, похожие на те, что носят ваши друзья? Разве трудно вообразить, как они отворачивают носы от моего лучшего воскресного? Вам надо бы его увидеть. Ему уже четыре года, а до меня его носила Энн.
        Джон невольно засмеялся. Бесполезное старание — сохранить подозрительность. Это милое дитя изумляло его.
        — Появилось ли у Энн новое платье, когда она отдала вам свое?
        — Это был жакет с юбкой,  — уточнила Майра.  — Энн получила его от одной из наших богатых кузин.
        — Так у вас есть богатые родственники?
        — Были,  — коротко заметила Майра и объяснила: — Нелл умерла. Она была очень доброй девушкой, ровесницей Энн; она погибла во время налета.
        — Понятно. Значит, красивых платьев больше не было.
        — И никаких надежд,  — весело подтвердила Майра.  — Так вот. Теперь вы видите, что такое жить в бедности.
        — Расскажите мне о себе. У вас ведь есть младшая сестра, не так ли? Мне кажется, я и ее слышал утром.
        — О, это близнецы — Энтониета и Энтони. Ужасные маленькие негодяи — и никто не может устоять, все их любят. Если бы их не было, я не сидела бы здесь.
        — Почему?
        — Потому что они попали в переделку, и Энн должна была пойти и все уладить. Вот она и попросила меня отнести вам чай. Иначе у меня не было бы шанса увидеть вас, хотя я до смерти хотела этого.
        — Я польщен. Но я считал, вы меня видели.
        — Разве можно все разглядеть через щель в занавеске? А когда я обнаружила, кто вы, я решила добиться своего любым путем и поговорить с вами наедине.
        — А Энн могла не разрешить?
        — Уверена, что нет. Обычно она присматривает за папиными пациентами, когда сестра уходит. Но сегодня после обеда она услышала, что миссис Берроуз в ярости от близнецов, и помчалась извиняться. Видите ли, мистер Берроуз — владелец гастронома, и мы ему задолжали; и вы можете понять, как это важно.
        — Да, могу себе представить,  — серьезно сказал сэр Джон.  — И что же наделали близнецы?
        Майра захихикала.
        — Нельзя удержаться от смеха,  — сказала она.  — Эрик, мальчик Берроузов, ужасная скотина, понимаете — избалованный единственный сыночек, страшно толстый и перекормленный. Мы много раз заставали его, когда он мучил животных. А сегодня утром близнецы увидели, что он привязывает старую кастрюлю к хвосту одного деревенского кота. Они дождались, когда он почти закончил, потом отобрали у него и отпустили кота, а Эрика повалили в кучу с утилем. И там они привязали к нему всякие старые кружки и кастрюльки. Получилось фантастическое зрелище — Эрик с мисками и котелками за спиной! На голову ему надели соусник и Бог знает что еще и заставили бежать по деревне. Конечно, он кричал и отбивался, а кастрюли гремели, так что каждый выскочил на улицу посмотреть, что случилось.
        — А как они заставили его бежать?  — спросил сэр Джон.
        — У Эрика Берроуза очень толстые ноги,  — ответила Майра,  — а близнецы хорошенько прошлись по ним жгучей крапивой.
        Сэр Джон закинул голову и захохотал.
        — Вам-то хорошо смеяться,  — сказала Майра,  — а бедная Энн должна объясняться с миссис Берроуз.
        — Мне жаль Энн, но я рад, что правосудие свершилось. Близнецов следует поздравить.
        — Как раз наоборот, в наказание их послали наверх в их комнаты. Но они не переживают из-за этого. Они там сидят и замышляют очередное преступлении, если я что-нибудь о них знаю.
        — Я чувствую, что мне просто необходимо познакомиться с близнецами.
        — Лучше спросить об этом у Энн или у папы. Если я приведу их сюда и вам станет хуже, у меня будут неприятности.
        — Я готов рискнуть,  — ответил сэр Джон.  — После ленча я крепко спал и чувствую себя на удивление хорошо.
        — Нельзя знать наверняка, пока не пройдет двое суток. Но если вам уже настолько лучше, я полагаю, вы оставите нас,  — тоскливо сказала Майра.
        — С чего бы это?  — возразил сэр Джон.  — Нет причин спешить с отъездом. Здесь очень удобно.
        — Но так не может быть!  — воскликнула Майра.  — Посмотрите только на эту комнату! Вы, должно быть, смеетесь, когда сравниваете ее с вашим домом.
        — Поверьте, здесь нет ничего смешного,  — сухо сказал сэр Джон,  — и было бы глупо сравнивать такие разные помещения.
        — А теперь вы рассердились.
        — Нет, я не рассердился,  — сказал сэр Джон.  — Я только думаю, что ваше отношение к Галиверу отдает снобизмом. Имение знаменито как историческое место, а не потому, что я…
        Он не закончил фразу: дверь внезапно отворилась, и Майра вскочила. В комнату вошла Энн. Она была в легком пальто поверх летнего платья и держала в руках шляпку.
        — А, вот ты где, Майра! Я удивлялась, куда ты могла деться?
        — Я беседовала с сэром Джоном,  — ответила Майра с легким нажимом на слове «сэр».
        — Сэр Джон?  — повторила Энн и посмотрела на кровать.
        — Ваша сестра,  — объяснил сэр Джон,  — подозревает, что я намеренно ввел вас в заблуждение, мисс Шеффорд. Но, уверяю вас, я вовсе не хотел этого.
        — Но на самом деле это сэр Джон Мелтон, владелец Галивера,  — быстро сказала Майра.  — Ты же знаешь, о ком я говорю. Вспомни, как мы однажды рассматривали фотографии имения и ты восхищалась им.
        Энн ошарашенно переводила взгляд с Майры на сэра Джона, и щеки ее постепенно розовели.
        — Извините, я не поняла этого утром,  — несколько натянуто произнесла она.
        — Но вы тут ни при чем,  — запротестовал сэр Джон.
        — А теперь, Майра, может ты займешься чаем и для нас?  — сказала Энн.  — Скажи близнецам, они могут сойти вниз.  — Она взяла чайник и наполнила чашку.  — Не хотите ли выпить чаю, пока он горячий, сэр Джон?  — Она говорила, соблюдая формальности и не глядя на него.
        Майра подошла к двери, на пороге оглянулась на сэра Джона и, скорчив рожицу за спиной Энн, выскользнула из комнаты.
        Сэр Джон почувствовал, что от него чего-то ожидают.
        — Я задержал вашу сестру разговорами, мисс Шеффорд; надеюсь, вы не будете пенять ей за это.
        Энн взглянула на него, и он ощутил, как велика разница между сестрами. Глаза Энн тоже были ясными и искренними, но в них светился ум, а выражение лица говорило о том, что она встревожена и несколько взволнована.
        Она посмотрела на дверь и сказала тихо:
        — Прошу вас, сэр Джон, не поощряйте Майру. Она переживает период буйного романтизма, и, если вы действительно хозяин Галивера, она размечтается о самых невероятных и абсурдных вещах, а вы в ее глазах станете сказочным принцем. Она очень молода и неопытна. Мне не хотелось бы баловать ее больше, чем необходимо.
        — Разве романтическое воображение может кого-то избаловать?
        Сэр Джон наблюдал за лицом Энн. Он отметил смущенную морщинку на лбу девушки, ее манеру обдумывать вопрос, прежде чем ответить.
        — Мне кажется,  — наконец сказала она,  — что Майре надо запастись хорошей порцией здравого смысла, необходимого для жизни. Но возможно, я не права. Она так прелестна, и порой я опасаюсь того, что может произойти с ней.
        — Вы и сами еще слишком молоды, чтобы опекать такое большое семейство,  — заметил сэр Джон.
        — О, на самом деле нет,  — ответила Энн.  — Мне уже двадцать один. Кроме того, они все очень милые, включая папу, который иногда кажется просто младенцем.
        — Вам удалось уладить неприятность с близнецами?
        Энн улыбнулась, и улыбка вытеснила тревогу из ее глаз.
        — Майра рассказала вам? Да, миссис Берроуз простила близнецов, однако я заставлю обоих написать письма с извинениями. Не Эрику Берроузу, он противный мальчишка, а его матери. Она чувствует себя униженной в глазах всей деревни, это имеет гораздо большее значение, чем страдания Эрика.
        — А они напишут?
        — Конечно напишут, если я их попрошу. В сущности, они очень добрые. Вот только им нечем заняться. Их надо бы отправить в подходящую школу, им надо бы заниматься спортом и… Но я не хочу обременять вас, сэр Джон, нашими проблемами. Я надеюсь только, что Майра не утомила вас.
        — Уверяю вас, ничто из того, что можете сказать вы или Майра, не может меня утомить.
        — Вы очень любезны,  — сказала Энн,  — а теперь, пожалуйста, выпейте чай, пока он не остыл.
        Она вышла из комнаты, прежде чем он придумал предлог, чтобы задержать ее. Однако он не сразу приступил к чаю, который сопровождался тонким ломтиком хлеба с маслом.
        Сестры Шеффорд не были похожи ни на кого из тех, с кем он встречался до сих пор. Он привык видеть красивых женщин, но они не производили на него большого впечатления, если вообще производили. Он привык к разговорам с девушками, которые не скрывали своих намерений, к махинациям и уловкам их матерей, видевших в нем желанный матримониальный приз. Но он редко встречал полную и абсолютную искренность или бесхитростность, какую видел в Майре, по-настоящему невинной и наивной, или кого-то похожего на Энн… Он думал о ней.
        А наверху в спальне близнецов Майра, устроившись на краю кровати, делилась с ними новостями.
        — …И площадка для поло, и крытый теннисный корт, и плавательный бассейн, самый большой частный бассейн в Англии; в доме сотня спален — буквально сто! Он богат, страшно богат! Интересно, куда подевался журнал, в котором были фотографии Галивера: его надо непременно отыскать.
        Послышались шаги и голос Энн за дверью:
        — Вы что же, не хотите чаю?
        Майра вскочила и бросилась к двери.
        — О Энн! Ну разве не потрясающе? Я рассказываю близнецам о сэре Джоне.
        — Не вижу, отчего можно так всполошиться,  — спокойно ответила Энн.  — Он попал сюда случайно и очень скоро уедет.
        — Он не спешит, он мне сказал сам,  — возразила Майра с вызовом.
        — Даже если так, что в этом такого, чтобы восторгаться?  — спросила Энн.  — Я не уверена, что у папы будет больше пациентов, если мы прибьем к двери вывеску: «Личный врач сэра Джона Мелтона».
        Энн поддразнивала сестру, а Майра не любила, когда ее дразнили. Она обиженно повернулась к двери.
        — Прекрасно,  — сказала она.  — Как вам будет угодно. Конечно, для нас богатые пациенты ничего не значат. Мы их просто не замечаем; мы не интересуемся ни самым знаменитым домом в Англии, ни его владельцем. Я считаю, ты совершенно лишена воображения и банальна.
        Она хлопнула дверью. Энн и близнецы остались в спальне, с некоторым испугом глядя друг на друга.
        — Милые мои,  — сказала Энн,  — я вовсе не хотела ее расстроить.
        — У нее быстро пройдет,  — успокоил ее Энтони.  — Слушай, Энн, что сказала про нас старушка Берроуз?
        — Она вас прощает,  — ответила Энн.  — Но вы оба должны написать ей письма с извинениями по всем правилам. И я очень прошу вас, дети, не делайте больше ничего такого, ну хотя бы тем, кому мы задолжали. Мы сейчас были бы просто не в состоянии расплатиться с мистером Берроузом.
        — Но нам это и в голову не пришло. Правда же?  — спросил Энтони.
        — Нет. И нам очень жаль, Энн.  — Энтониета подбежала и повисла у сестры на шее.
        — Ну хорошо, мои дорогие. Я смотрела на Эрика, как он хлюпает и стонет в лучшем кресле своей матери, и, в сущности, не винила вас. Но вы должны понимать, насколько все осложняется, когда дело касается денег.
        — Конечно, мы понимаем,  — начала Энтониета,  — но…
        — Но если мужчина там, внизу, так богат, как говорит Майра,  — перебил ее Энтони,  — папа получит хороший куш за его лечение.
        — Ему придется остаться здесь навечно, если мы рассчитываем оплатить его деньгами все наши счета,  — откликнулась Энн,  — и я не думаю, что ему это понравится. О мои дорогие! Какая досада эти деньги. И тебе, Энтони, давно нужен новый костюм.
        Энтони посмотрел на свои серые фланелевые брюки.
        — Вчера мальчишки опять начали кричать мне «Заплатки на штанах!»,  — сказал он,  — но я так дал одному из них, когда учитель не видел, что они все заткнулись.
        Энн вздохнула. Она не собиралась говорить этого при Энтони, но ей были отвратительны грубые деревенские мальчишки, с которыми он общался. Энн относилась к брату очень ревниво и знала, что, если они догадаются об этом, они задразнят и засмеют его.
        И быстро предложила, как бы желая отвлечься от своих мыслей:
        — Пошли. Я принесла что-то вкусное к чаю.
        — Что?  — спросил Энтони.
        — Земляника со сливками.
        — Со сливками?  — эхом отозвалась Энтониета.  — О-о! Откуда?
        — С фермы. Я зашла туда по дороге домой сказать, что нам нужно свежее молоко для пациента, и миссис Дрю дала мне горшочек «для деток».
        — Для деток, как же!  — недовольно пробурчал Энтони.  — Но все равно она свойский парень. Догоняй, Энтониета!
        Энн не успела дойти и до лестничной площадки, а они уже скатились вниз с ужасным шумом, но у Энн не хватило духу выбранить их.
        Так мало вкусного доставалось им в эти дни, а Энтони и Энтониета достигли возраста, когда у них проснулся подлинный интерес к еде. И все же Энн хотелось поделиться лакомством с сэром Джоном. Но потом она вспомнила рассказ Майры о Галивере и остудила свой порыв. «У него так много всего,  — думала она,  — а у детей так мало».
        Она тайком переложила две самые большие ягоды из своей тарелки в тарелку Энтони. Перед чаем Майра разделила клубнику на равные порции, но у Энн вошло в привычку отдавать самые лакомые кусочки Энтони. Было что-то такое в маленьком братишке, что больно отдавалось в ее сердце, и хотя она чувствовала к Майре и Энтониете глубочайшую привязанность, Энтони она любила больше. Он всегда казался ей таким маленьким и храбрым и, несмотря на близость с Энтониетой, таким одиноким. Энн подозревала, что ему недостает матери больше, чем всем им. Ему было всего пять лет, когда она умерла, но Энн была уверена, что он живо помнит ее. Иногда он заговаривал о ней, задавая странные вопросы, и Энн знала, хотя он и не признавался ей, что мальчик хранит все это глубоко в сердце.
        Энтониета обожала отца. Она была во многих отношениях независимой маленькой личностью и получала все необходимое для жизни от отца, который баловал ее, и от общения с близнецом. Энтони был другим, Энн понимала это. И по вечерам перед сном она горячо и страстно молилась, чтобы она смогла дать брату все то, чего он лишился, потеряв материнскую любовь.
        Они почти закончили чаепитие, как вдруг Энн вспомнила:
        — Майра, сэр Джон не просил тебя отправить телеграмму?
        — Нет. А что?
        — Папа за завтраком сказал, что надо узнать, кому сэр Джон хочет сообщить о том, что с ним случилось. Он тогда еще не знал, кто его пациент. Но я уверена, что сэр Джон не передавал никакого сообщения папе, а если и передал, папа, конечно, забыл о нем.
        — Может, он передал через полицейского, который приходил после ленча?
        — Да, может быть,  — согласилась Энн.  — Но все равно лучше узнать.
        — Если хочешь, я могу спросить,  — предложила Майра преувеличенно небрежно.
        — Нет. Не беспокойся, я сама.
        Энн прошла по коридору, постучалась и открыла дверь. Сэр Джон лежал с закрытыми глазами, и ей пришлось подождать, пока он медленно повернул голову и посмотрел на нее.
        — Мне очень жаль беспокоить вас,  — извинилась Энн,  — но я вспомнила, что, возможно, вы хотите кому-то послать телеграмму о том, что с вами произошло. Отец говорил об этом утром, но боюсь, что я забыла и вспомнила только сейчас.
        — Ваш отец упомянул об этом в разговоре со мной. Но я решил не посылать никаких сообщений.
        — Но, несомненно,  — сказала Энн,  — о вас беспокоятся!
        — Кто?
        — Ну кто-нибудь… ваша мать… жена.
        — Мать не ждет меня раньше, чем через три или четыре дня. А жены у меня нет. Разве ваша сестра не проинформировала вас об этом?
        На миг Энн застыла, почувствовав в его словах неприязнь к Майре. Сама она могла осуждать назойливость Майры, но не собиралась позволять кому-то критиковать ее. Потом она поняла, что он шутит, и улыбнулась.
        — Обитатели этого дома не всегда слушают сказки Майры,  — сказала она.  — Но если вы уверены, что никто…
        — Я напишу матери; думаю, это будет меньший шок для нее,  — сказал сэр Джон.  — А в лондонском доме народ тренированный. Они ждут меня, когда бы я ни появился. Поэтому нет необходимости в телеграммах. Все, что я хотел бы иметь позже, это лист бумаги и карандаш.
        — Я принесу их вам сейчас же.
        Энн говорила стесненно и, как только принесла требуемые предметы, вышла из комнаты без дальнейших разговоров. Она вдруг ясно ощутила всю глубину пропасти между ними. Нельзя же поставить на одну доску этого богатого, важного господина с его раболепной прислугой, ожидающей его приказаний, и собственную маленькую семью с ее простыми заботами и разговорами, не выходящими за рамки домашних дел. Его драматичное вторжение в их скучное существование — простая случайность. Они не должны позволить этому мимолетному посещению нарушить привычное течение их жизни.
        «Чем скорее он уедет, тем лучше — думала Энн.  — Он будоражит Майру, и ничего хорошего не сулит заглядывание в его большой экстравагантный мир, с которым у нас не может быть ничего общего».

        3

        — Значит, это и есть кухня?
        Энн, которая, опустившись на колени, скребла пол, вскрикнула и обернулась. В дверях, опираясь на трость, стоял сэр Джон. Энн показалось, что на его лице при виде ее отразилось изумление и растерянность.
        — Ради всего святого, что вы тут делаете? Я полагала, что вы отдыхаете в саду.
        — Да, так и было. Но мне это надоело, и я отправился на поиски какой-нибудь книги или собеседника. Сначала я подумал, что вы — это миссис Бриггс. Что вы делаете?
        — Разве вы не видите, что я делаю?  — В одной руке Энн держала щетку, в другой кусок мыла.
        — Не может быть, чтобы вы мыли этот пол!
        — Конечно может. Это когда миссис Бриггс не желает приходить. Обычно она убирает у нас по утрам три дня в неделю. Но она в очередной раз свалилась, а это значит, что мы не увидим ее по крайней мере две недели. Последствия астмы, высокого давления и слишком большого количества пива в субботний вечер,  — во всяком случае, так считает папа.
        — Но неужели нельзя найти кого-то еще?
        — Чтобы заняться этим?  — Энн показала рукой на мощенный каменными плитами пол, влажный и чистый.
        — Ну конечно. Вы не годитесь для таких вещей.
        — Это вы так считаете,  — возразила Энн.  — Я занимаюсь этим довольно часто. И кто, если не я? Даже если мы найдем замену миссис Бриггс, когда она больна, это будет стоить денег.
        — Но это же смешно! Я не могу понять, как ваш отец позволяет такое.
        Энн взглянула на хмурое лицо сэра Джона и усмехнулась:
        — Милый папа считает, его полы моются сами, а еда готовится при помощи магии. И было бы бесполезно жаловаться ему. А теперь вы пойдете обратно в сад, сэр Джон, и забудете нашу внутреннюю политику. Если вы будете послушным, я скоро принесу вам большой стакан охлажденного кофе. Я сварила его для вас, и сейчас он остывает.
        Она говорила с ним как с ребенком, который чем-то огорчен.
        Вместо того чтобы послушаться, сэр Джон медленно прошел по кухне и уселся в кресло у окна.
        — Я хочу поговорить с вами.
        Энн открыла рот, словно хотела возразить, но, увидев решимость на его лице, сказала:
        — Хорошо. Но вам придется подождать, пока я не закончу. Остался всего один угол.
        Она повернулась к нему спиной и принялась усердно скоблить пол. Сэр Джон смотрел без всяких замечаний, пока она наконец не сложила щетку и тряпку в ведро и, встав, объявила не без гордости:
        — Ну вот, дело сделано.
        Сэр Джон не отозвался, и Энн, держа ведро в одной руке, мыло и подставку для колен в другой, прошла в маленькую комнату для мытья посуды. Он слышал, как полилась вода, потом она вернулась в кухню. Сняв передник из коричневой мешковины, который закрывал ее льняное платье, она повесила его на дверь и, зайдя за шкаф, скинула старые стоптанные туфли и надела другую пару, поджидавшую там. Затем она сняла с головы цветастый платок, тщательно закрывавший волосы, тряхнула головой, чтобы взбить прижатые платком локоны, и сказала с улыбкой:
        — Вот я и готова.
        Сэр Джон отметил про себя, как свежо и мило она выглядит. Платье ее было старым и выцветшим от многочисленных стирок, но тщательно отглаженным. Простой золотой брошью она закрепила у ворота полурасцветший розовый бутон, и цветок, отбрасывая на кожу девушки розовые рефлексы, подчеркивал ее белизну. Она стояла перед ним, опираясь одной рукой на кухонный стол, другой поправляя выбившуюся темную прядь на лбу. Он молчал, и Энн заботливо спросила:
        — Вы выглядите обеспокоенным. Что-то болит?
        — Нет, со мной все в порядке.
        — Вам не следует ходить,  — быстро сказала Энн.  — Вы же знаете, папа велел вам отдыхать. Я скажу ему, что вы не выполняете предписаний.
        — Я не боюсь вашего отца,  — отшутился сэр Джон.  — И вы мне даете больше предписаний, чем он.
        Энн засмеялась:
        — А вот это — предписание для меня, не так ли? Полагаю, однажды вы скажете, что я доминирующая личность, но ведь кто-то должен распоряжаться в этом доме.
        — Именно потому,  — заметил сэр Джон,  — что вы приняли командование на себя, я и хочу поговорить с вами. Дело в том, что я у вас уже десять дней и за все это время ничего не платил. В отличие от вашего отца, я знаю, что продукты стоят денег, а услуги надо оплачивать. Я обдумал разные варианты и решил, что будет справедливо, если вы возьмете с меня плату, как с постояльца. Я предлагаю также — и надеюсь, что вы найдете это приемлемым — платить вам ту же сумму, которую с меня брали в частной клинике, где я лежал после операции аппендицита три года назад. Ну как, согласны?
        — Звучит убедительно,  — ответила Энн.  — И сколько же вы платили?
        — Двадцать пять гиней в неделю.
        У Энн перехватило дыхание.
        — И вы предлагаете нам такую же плату? О, но это же смешно! Разумеется, мы не можем взять с вас так много.
        — Но почему?
        — Ну, во-первых, это фантастическая сумма. И во-вторых, все, что мы могли вам предложить, не стоит таких денег. Вы говорите о плате за услуги, но сестра в любом случае работает каждое утро, поэтому ваше пребывание здесь не потребовало от папы дополнительных затрат на то, что входит в ее обязанности. А за свой уход — каким бы он ни был — я денег не беру. Значит, речь может идти о белье и о питании. Однако вы получали самую простую пищу, практически то же, что мы готовили для себя. Кроме того, вспомните фрукты, которые присылали сюда из вашего дома — все эти великолепные персики, сливы, клубнику — и которыми вы щедро делились с детьми. В сущности, я уже думала о том, сколько с вас запросить, и решила, что тридцать шиллингов в неделю будет вполне достаточно.
        Сэр Джон не согласился:
        — Мисс Шеффорд, мне здесь было очень хорошо. Я остался у вас, потому что хотел остаться. Я получил тот же самый медицинский уход, какой мне был предоставлен в самой дорогой больнице, и вдобавок к этому внимание, которое вряд ли можно оценить в деньгах. Так что я не вижу причин, почему мы не можем отнестись к ситуации по-деловому.
        — Это слишком много,  — не сдавалась Энн.
        — Но ведь вам нужны деньги?
        — Еще как! Но это наша проблема, не ваша. Мы не можем вас грабить только потому, что из-за собственной глупости влезли в долги.
        — Я не стал бы называть вашего отца глупым человеком. Я назвал бы его филантропом и истинным христианином.
        От неподдельной теплоты в голосе сэра Джона на глазах Энн навернулись слезы.
        — Спасибо за такие слова,  — отозвалась она.  — Это правда, конечно. Папа удивительный человек. Только он не может понять, что даже самое необходимое стоит денег и, как бы ты ни был счастлив, прожить только любовью и дружбой нельзя.
        — И в то же время,  — добавил сэр Джон,  — у вашего отца очень верное убеждение, что подлинная ценность — вовсе не деньги. Вот почему я предлагаю вам без дальнейших препирательств согласиться принять сумму, которую я намерен заплатить.
        — Но я не могу!  — воскликнула Энн.  — Возможно, это прозвучит глупо, но я не могу взять эти деньги даже ради детей. Видите ли, я не хотела, чтобы вы оставались у нас…  — Она внезапно замолчала, и кровь бросилась ей в лицо, как будто слова нечаянно сорвались с губ. Затем с заметным усилием она продолжала: — Ну вот, раз уж я не смогла удержать это при себе, я договорю. Сэр Джон, я бы хотела, чтобы вы уехали.
        — Почему?  — вопрос был прямой и жесткий.
        — Потому что вы расстраиваете всех нас. Папе нравится ваше общество, он наслаждается разговорами с вами по вечерам. Долгое время он не имел возможности общаться с человеком, с которым мог бы спорить, обсуждать политику. Но когда вы уедете, ему будет вас очень недоставать. До того, как вы появились, он был вполне умиротворен, даже не подозревая, насколько одинок, окруженный только детьми,  — ни жены, ни другого человека его возраста. Вы уедете — и в его жизни оставите пустоту, и чем дольше вы откладываете отъезд, тем больше будет его потеря.
        А Майра?  — Энн говорила быстро, едва переводя дыхание.  — Она же думает, что влюблена в вас. Она не находит себе места, придумывает новые прически, требует денег на новое платье, надеясь — глупое дитя!  — покорить вас. Она не прикоснулась к учебникам с тех пор, как вы появились. Вам и невдомек, что, когда вы вернетесь в свою жизнь, к своим друзьям, Майра опять провалит экзамен и деньги, потраченные отцом на ее учебу, пропадут без пользы. Это вас не заботит, вы даже не догадываетесь об этом. Но я-то останусь с этими проблемами. В результате пострадает Энтони: ведь если Майра не устроится на работу, мы не сможем послать мальчика в приличную школу, а Энтониета будет лишена многих вещей, которые могли бы сделать ее счастливой. Но хотите ли вы знать об этом? Может ли это заботить вас? Я могла бы сказать больше, но что пользы? Постарайтесь понять, сэр Джон! И прошу вас, возвращайтесь в мир, которому вы принадлежите.
        Энн закончила, умоляюще сложив руки, ее широко раскрытые темные глаза сверкали непролитыми слезами.
        Сэр Джон выслушал ее, не шелохнувшись. Повисло продолжительное молчание, и тишину в кухне нарушало только тиканье больших часов на каминной полке. Энн смотрели на него, и выражение его лица казалось ей жестким и суровым.
        «Да, он упрямый,  — подумала она в смятении.  — Жесткий и самолюбивый. Он не понимает того, чего не хочет понять». Она резко повернулась, пошла через кухню, остановившись у буфета спиной к сэру Джону, и уставилась на блюдо — старое китайское блюдо с трафаретным узором, которое от частого и продолжительного пребывания в духовке стало коричневым по краям и треснуло посредине.
        В результате она справилась со слезами, угрожавшими сломить ее. В опасности был ее мир, мир ее маленькой семьи, заключенный в четырех стенах этого дома; мир, в котором она искала только любви и счастья для отца, Майры и близнецов.
        Что еще могло иметь значение — политика и государственные дела, обстоятельства жизни других людей, блеск и слава таких мест, как Галивер? Энн достала из кармана платок и осушила слезы, катившиеся по щекам. И наконец услышала голос сэра Джона:
        — Прошу вас, вернитесь сюда.
        Она повернулась, все еще готовая продолжать борьбу и в то же время ощущая внутреннюю слабость и нежелание спорить. К ее облегчению, лицо сэра Джона уже не было таким упрямым и жестким. То, что она увидела на его лице на этот раз, казалось близким к извинению. Он ничего не говорил, только смотрел на Энн, и она прошла к нему через кухню.
        — Садитесь,  — сказал он мягко,  — и давайте обсудим все это.
        Энн взяла стул, на который он показал, и села, придвинув к углу стола.
        — Прежде всего,  — спокойно начал сэр Джон,  — я хочу сказать, что очень сожалею. Мне и в голову не приходило, что вы можете испытывать подобные чувства. Во-вторых, я хотел бы, чтобы вы знали мою точку зрения. Она эгоистична, если вам угодно, однако здесь, в вашем доме, я по-настоящему отдыхал. В первый раз за много лет я обрел способность расслабиться и забыть все служебные неприятности, отбросить в сторону заботу и ответственность, которые никогда не оставляли меня ни дома в Лондоне, ни в кругу друзей. Вы удивились бы, мисс Шеффорд, если бы узнали, как часто за последнюю неделю я благословлял этот мой несчастный случай. Вы знаете так же хорошо, как и я, что здоровье давно позволяло мне покинуть этот дом, но я не хотел. А причина в том, что уже много лет я ощущаю гнетущую усталость, я забыл, что значит быть молодым, забыл — хотя вам это покажется невозможным,  — как радуются люди. И вот я отдыхал и наслаждался жизнью в качестве вашего гостя. В обществе вашего отца и, смею сказать, вашем тоже я был самим собой, просто мужчиной Джоном Мелтоном, без всяких должностей и титулов. Это было новым
впечатлением, и оно приносило больше удовольствия, чем я могу выразить словами. Хотите ли вы это понять?
        Энн закрыла лицо руками, как будто ощутила свою беспомощность.
        — Хотела бы я, чтобы вы мне этого не говорили,  — ответила она.  — Было бы легче, если бы я и впредь ненавидела вас.
        — Неужели вы должны ненавидеть меня?  — В его улыбке было что-то странное.
        Энн подумала немного.
        — Я предполагаю, если говорить откровенно, это оттого, что я боюсь вас,  — сказала она.  — Мы очень маленький пруд, а вы слишком большой камень, упавший в него. Я пыталась уговорить себя, что вред уже нанесен, что бесполезно тревожиться, надо стараться исправить все, что можно. И все равно я чувствую, что, если бы я могла побыстрее отправить вас отсюда, возможно, со временем все пришло бы в норму.
        — Не делаете ли вы из мухи слона?
        — Не думаю, что вы настолько скромны, чтобы считать себя мухой,  — ответила Энн.  — Все изменилось, мы стали другими за то время, что вы здесь.
        — Даже вы?
        — Да. Даже я. Когда я слушала ваши разговоры, когда я слышала о других местах и других людях, абсолютно чуждых нашей спокойной, лишенной событий жизни, я тоже стала думать, что чего-то лишена. Недолго, но достаточно, чтобы почувствовать к вам неприязнь: ведь вы угрожали единственной вещи, которая имела для меня реальную ценность.
        — Не кажется ли вам, что вы жадничаете, оберегая свое счастье исключительно для себя, когда весь остальной мир изголодался по тому, чего у вас в избытке.
        — Неужели весь остальной мир такой? Откуда мне знать? Все, что известно мне,  — нам было очень хорошо. Конечно, у нас есть свои маленькие проблемы. Но ваше присутствие превращает их в огромные, почти непреодолимые. Вы посеяли в нашу жизнь семя недовольства собой и своим окружением. О сэр Джон! Уезжайте, и, может быть, нам еще удастся вернуться к прежнему состоянию.
        — А если я откажусь?  — неожиданно резко спросил сэр Джон.
        — Почему вы должны отказаться?  — Энн уже не просила, она вступила с ним в борьбу.  — Что мы для вас? Я не хочу обманывать себя, сэр Джон, и не мечтаю о сказочных событиях, как Майра. Я знаю, что интерес, который мы представляем для вас, не более чем мимолетное покровительство и расположение богатого и важного господина по отношению к причудливому зрелищу, которое нечаянно встретилось на его пути. Что может быть общего у сэра Джона Мелтона с врачом из небольшой деревни, не знаменитым и даже не разбогатевшим на своем поприще? Что может быть общего у сэра Джона Мелтона с двумя полуобразованными девушками из глухой провинции, не читавшими книг, которые читал он, не знакомыми с людьми, с которыми знаком он, не имевшими даже представления обо всех его интересах и делах? Нет, сэр Джон, можете дурачить других, меня вы не одурачите. Как только этот отдых, который пополнит ваши силы, этот спокойный оазис в деловой жизни начнет вам надоедать, вы уедете. Разумеется, вы будете великодушны и хорошо заплатите, в этом я не сомневаюсь: эти деньги значат для вас столько же, сколько цена за место в театре. Вы уже
посмотрели спектакль, и этого достаточно. Вряд ли вас беспокоит то, что вы оставляете опустевшее место в чьей-то жизни, или пепел в чьем-то глупом и впечатлительном сердце, или атмосферу сомнений и уныния, которая еще долго не будет развеяна, когда вы уже забудете эту каникулярную интерлюдию.
        И снова Энн говорила страстно, но слез не было.
        — Да, вы не боитесь сказать то, что думаете,  — заметил сэр Джон.
        — Не боюсь, если это касается людей, которых люблю.
        — Превосходно. Я согласен с вашим решением, мисс Шеффорд. Я сделаю, как вы хотите.
        Энн глубоко вздохнула:
        — О, благодарю вас.
        — Но при одном условии,  — быстро добавил он.  — Я заплачу за лечение и пребывание в вашем доме цену, которую назначу сам, а вы согласитесь с ней, поскольку это выгодно тем людям, ради которых вы выдворяете меня отсюда.
        Подбородок Энн гордо приподнялся, и ее глаза встретились с глазами сэра Джона: какое-то время шла молчаливая борьба.
        Что-то сильное и магнетическое вибрировало в воздухе между ними, оба были напряжены, участившееся дыхание Энн слегка раздвинуло ее губы, глаза потемнели и расширились.
        Совершенно внезапно она сдалась:
        — Я принимаю ваше условие, сэр Джон, коль скоро вы оставляете нас.
        — Я уеду завтра,  — сказал он.  — Я позвоню и велю прислать машину, чтобы уехать сразу после ленча. Это вас устроит?
        — Прекрасно.
        Энн могла позволить себе расслабиться. Теперь, когда битва закончилась, она вновь казалась холодной, собранной и уверенной в себе. Ничто не напоминало о том, какой юной она выглядела только что, какой огонь был в ее голосе и какие горькие слезы на глазах. Сэр Джон встал:
        — Итак, мы договорились. И спасибо вам за гостеприимство.
        — За это вам надо благодарить отца.
        Сэр Джон сделал несколько шагов по кухне, потом обернулся и взглянул на Энн:
        — Вы великолепный борец, мисс Шеффорд. Я редко признаю себя побежденным.
        На момент холодность исчезла, и Энн улыбнулась:
        — Это звучит несколько устрашающе для меня.
        — И все-таки,  — с усмешкой заметил он,  — это не тревожит вас, ведь вы выиграли.
        — Выиграла?  — Энн снова стала серьезной.  — Я не скажу этого вам со всей уверенностью, пока не пройдет по меньшей мере три месяца, а может, и больше.
        — И тогда скажете?
        — Конечно нет. Полагаю, через какое-то время вы даже не захотите вспомнить наши имена. «Шеффорд? Шеффорд?  — скажете вы.  — Это, должно быть, та семья в ужасной деревеньке, где я попал в аварию. Интересно, что с ними случилось?» — Она имитировала великосветскую речь, но в ее тоне был оттенок презрения и горечи.
        Сэр Джон криво усмехнулся:
        — Мисс Шеффорд, мне следовало включить еще одно условие в наше соглашение, прежде чем я сдался. Очень сожалею, что не сделал этого.
        — Что же это за условие?
        — Следовало оговорить, что мне позволено хорошенько отшлепать вас,  — сказал сэр Джон.  — Вы этого заслуживаете.
        Энн засмеялась, хотя ее щеки зарумянились, а глаза смотрели застенчиво.
        — Слишком поздно,  — сказала она.  — Соглашение подписано.
        Из коридора донесся звонок телефона.
        — Звонят!  — воскликнула Энн.  — Я отвечу, в доме больше никого нет.
        Она прошла в кухонную дверь и побежала по коридору, как будто была рада тому, что их прервали. Сэр Джон медленно двинулся следом. Телефон был в холле, и он невольно слышал разговор.
        — Что?.. Кто говорит?.. Да, это Энн Шеффорд… Что?.. Что вы имеете в виду?.. Да… Да, доктор Шеффорд… но я не понимаю… Кто это сказал?.. Что? Да, у него это было и раньше… Да, доктор Эштон, я иду. Сию минуту, конечно. Я приду сама… Да, да, немедленно.
        Сэр Джон дошел до середины холла, когда Энн положила трубку. Она стояла мгновение ошеломленная, с побелевшим лицом. Он подумал даже, что сейчас она потеряет сознание. Затем с видимым усилием девушка взяла себя в руки.
        — В чем дело? Что случилось?
        Она повернулась, чтобы ответить, и у сэра Джона возникло впечатление, что она не понимает, кто он, и едва ли видит его.
        — Это папа,  — сказала она тупо, голос был еле слышен.  — У него был сердечный приступ, и они думают, что он… умер.

        4

        Доктор Эштон проглотил последний кусок пудинга, который сохраняли для него в горячем виде в течение полутора часов, отчего он превратился в сухой, жесткий и совершенно несъедобный корм. Отодвинув кресло от стола, он встал и быстро глянул на часы: в его бесконечном состязании со временем неизменно выигрывало время. Заторопившись, доктор вышел из столовой прямо в темный холл, отделанный дубовыми панелями.
        — Я пошел, Эвелин!  — крикнул он.
        — Хорошо, дорогой. Постарайся не задерживаться.
        Это напутствие он слышал ежедневно уже более двадцати лет и машинально отвечал всегда одно и то же:
        — Сделаю все, что смогу.
        С бокового столика он взял шляпу и черный саквояж, стоявший наготове, и повернулся к двери. Как раз в этот момент у дома остановился автомобиль, и доктор выругался про себя — если это пациент, сегодня он опоздает больше обычного. Он распахнул дверь.
        Из большого серого «роллс-ройса» медленно и неловко, с помощью шофера, выходил мужчина с тростью в руке.
        Когда наконец он ступил на тротуар и поднял голову, доктор Эштон узнал неожиданного посетителя и сбежал по ступенькам крыльца ему навстречу.
        — Добрый день, сэр Джон.
        Сэр Джон Мелтон протянул руку:
        — Добрый день, доктор. Вы не могли бы уделить мне минутку?
        — Разумеется.
        Доктор Эштон с облегчением отбросил мысли о назначениях, которые и без того уже наползали одно на другое, и успокоил свою совесть соображением, что нельзя же уклониться от встречи с таким человеком, как сэр Джон Мелтон.
        — Входите, сэр Джон,  — говорил он, провожая посетителя и отметив про себя, что его гость идет довольно уверенно.
        — Как ваши дела?  — поинтересовался он, когда они достигли холла.
        — Нога практически здорова, спасибо,  — ответил сэр Джон,  — если не считать, что слегка коченеет, когда я долго веду машину или сижу без движения. Но на ходу это быстро проходит.
        — Не перетруждайте ногу чрезмерно еще с недельку или около того,  — посоветовал доктор, открывая дверь в кабинет.
        Сэр Джон проследовал в комнату.
        — Мне повезло, что застал вас. Я понял, что вы собирались уходить.
        — Обычный послеобеденный обход,  — сказал доктор Эштон.  — Никто из моих пациентов не болен настолько серьезно, чтобы не подождать полчаса. Кроме того, ваш визит большая честь для меня.
        — Я хотел посоветоваться с вами насчет Шеффордов,  — объяснил сэр Джон.
        — Семья Шеффорда. Я так и подумал, что в этом причина вашего приезда в наши края. Печальная история.
        — Вы хорошо знали доктора Шеффорда?
        — Очень хорошо. Он был старше меня, так что в университете мы учились в разное время, но мы подружились с тех пор, как начали практиковать. Мы никогда отсюда не уезжали, и он часто помогал мне в разных обстоятельствах. Думаю, могу сказать, что и я, со своей стороны, имел возможность помогать ему. Для меня, как и для многих его друзей, смерть Шеффорда была большим потрясением.
        — Полагаю, он страдал болезнью сердца уже некоторое время?
        — Годы. Он знал об этом и знал о риске, которому себя подвергает. Мы все предостерегали его. Не далее как три месяца назад я показал его сэру Гилберту Хьюлетту — лучшему специалисту-сердечнику,  — и сэр Гилберт сказал ему прямо: если он не уменьшит свою нагрузку и не будет вести более щадящий образ жизни, он убьет себя. Однако, как большинство людей, он не соблюдал предписаний, и результат вам известен.
        — Да. Я все еще был здесь, когда он умер.
        — Энн говорила мне. И с вашей стороны, я считаю, было чрезвычайно тактично удалиться в такой момент.
        — Я видел, что им хочется остаться одним,  — спокойно сказал сэр Джон.  — Обе старшие сестры очень любили отца.
        — Младшая тоже,  — добавил доктор Эштон.  — Малышке Энтониете это разбило сердце. Она обожала отца и, думаю, была его любимицей. Но они все чудесные дети. И мне дьявольски жаль их.
        — Именно в этом и заключена причина, по которой я хотел повидать вас. Я ждал, когда завершатся хлопоты, связанные с похоронами, чтобы понять, чем мог бы помочь им.
        — Артура Шеффорда похоронили позавчера, и обстановка проясняется,  — сказал доктор Эштон.  — Вчера я послал свою секретаршу попробовать разобраться в том хаосе, который покойный оставил в своих бумагах. Она очень деловая женщина, работает у меня несколько лет. Так вот, вчера вечером она сообщила, что в жизни не видела ничего более жалкого, чем счета Артура Шеффорда. Что касается финансовой стороны — ну, говоря откровенно,  — нет никакой надежды, насколько я вижу, что детям останется хотя бы что-нибудь, на что они могли бы жить. Нет денег даже на самое необходимое. Зато есть закладная на дом и немыслимая сумма невыплаченного подоходного налога. Где же выход?
        Вопрос доктора Эштона прозвучал весьма драматично, но если он ждал столь же драматичного ответа, ему пришлось разочароваться. Сэр Джон вынул из кармана портсигар и открыл его.
        — Вы не возражаете, если я закурю?
        — Дорогой сэр Джон, примите мои извинения! Я сам курильщик — курю трубку,  — и мне следовало догадаться предложить вам это первому. Дайте-ка вспомнить, куда я засунул спички…
        — Не беспокойтесь,  — остановил его сэр Джон,  — у меня зажигалка.  — Он высек огонь и прикурил сигарету.
        Тем временем доктор Эштон изучал своего собеседника и прикидывал, на какую сумму может потянуть желание сэра Джона помочь Шеффордам. Он был знаком с репутацией этого человека в течение многих лет, но никогда до него не доходили слухи, что сэр Джон особенно щедр. Конечно, он приобрел известность другими качествами — как человек с незаурядным умом и большим будущим в политике. Его деньги и положение обеспечили ему влияние и власть, но доктор Эштон не мог вспомнить ничего такого, что давало бы возможность утверждать, будто сэр Джон может оказаться благотворителем, или филантропом, или выделить существенную помощь семье ничем не примечательного доктора — к этой же категории доктор Эштон относил и себя,  — попавшей в безвыходное положение.
        «И все-таки,  — думал доктор,  — мало лучше, чем совсем ничего. И уж конечно, Джон Мелтон не пострадает, если передаст им немного денег. Сотня или около того для него не потеря, а для них — большая поддержка». Он вспомнил лицо Энн во время похорон — очень бледное, как он и ожидал, с темными тенями под глазами, как будто она проплакала всю ночь. Но что задело доктора больше всего — это выражение напряжения и тревоги на ее лице. Раз во время службы она протянула руку и придвинула поближе к себе Энтони, потом он увидел, как она тем же самым жестом привлекла к себе Энтониету.
        «Она любит детей,  — сказал он себе и добавил: — Любит, как мать. Она могла бы быть их матерью». Он знал, что тревога, отразившаяся на лице Энн, связана с ними. «Она опасается за их будущее,  — решил он.  — И не без причины».
        В то время он еще не знал результатов следствия, проведенного его секретаршей, но хорошо представлял себе состояние дел друга. Артур Шеффорд всегда был безнадежен в делах, касавшихся денег. Он был просто неспособен сосредоточиться на финансовых вопросах или на чем-то похожем. Всю свою жизнь он посвятил заботам о больных так же, как иной полностью посвящает свою жизнь Богу, забыв обо всем остальном. И хотя теперь Артур Шеффорд избавлен от обстоятельств, созданных годами небрежения к делам, его семья столкнулась с ними лицом к лицу. И доктор Эштон не мог не ощущать жестокости того, что дети вынуждены платить по долгам, которые оставил их отец, не умевший заботиться о себе.
        Что ж, возможно, помощь придет откуда не ждали. Доктор Эштон отметил про себя, что ошибся в своем суждении о сэре Джоне. Когда он узнал о его отъезде, он думал, что они больше ничего не услышат о нем, разве что получат чек. И вот в опровержение этого мнения знаменитый человек здесь лично и, несомненно, достаточно заинтересован, чтобы понять, что можно сделать. Доктор Эштон отказался от намерения искать обтекаемые слова:
        — Говоря откровенно, сэр Джон — и я думаю, Энн простит меня, если я выдам семейные секреты, чтобы полностью прояснить ситуацию для вас,  — состояние дел таково: мой друг оставил семью в крайне затруднительном положении. Денег нет даже на оплату похорон. Конечно, я как старый друг делаю все возможное, чтобы получить деньги хотя бы с части его пациентов. Но даже если четвертая их часть будут настолько честны, что заплатят по счетам, это не покроет все расходы.
        Дети смогут жить вместе, как раньше, не больше недели или около того. Мы с женой уже обсудили этот предмет и думаем, что можем предоставить крышу над головой для Энн на какой-то срок, чтобы она могла осмотреться, но мы не в состоянии пригласить остальных — у нас нет даже комнат для этого. У Шеффордов есть одна родственница, которая берется помочь. Это двоюродная сестра Артура, пожилая женщина, которая прибыла на похороны. Я имел с ней короткую беседу и понял, что она берет к себе близнецов. На Энн и Майру она не обратила внимания, и я пришел к заключению, что старушка из тех старых дев, которые не одобряют современных девушек.
        — Но ведь разлука будет для них очень болезненна?  — перебил доктора сэр Джон.
        — Совершенно верно, будет,  — согласился доктор Эштон.  — Но давайте смотреть на вещи трезво. Энн и Майра уже в том возрасте, когда могут зарабатывать деньги. Конечно, не имея опыта, а в случае Энн и профессии, они не могут рассчитывать на заработок, достаточный для того, чтобы содержать дом и младших детей. Я еще не говорил с Энн и не знаю, чем она хотела бы заняться. Я попробую устроить ее в какую-нибудь больницу, где найдется вакансия экономки; хотя она еще очень молода, это может получиться, если она захочет. А если близнецы не будут висеть на ней, это сильно облегчит ее положение.
        Сэр Джон встал:
        — Вы сказали мне все, что я хотел узнать, доктор Эштон. Я вам очень признателен. Сейчас я еду в Литтл Копл повидать мисс Шеффорд, но я не хотел смущать ее расспросами — ведь ей пришлось бы рассказать о том, насколько плохи их дела.
        — Надеюсь, вы поможете им, сэр Джон?
        В голосе доктора Эштона явственно прозвучал вопрос. Им владели одновременно и тревога, и любопытство: хотелось узнать, что собирается предпринять сэр Джон. Однако гость, протянувший руку для прощания, не открыл своих намерений.
        — До свиданья, доктор Эштон,  — сказал он.  — И еще раз спасибо.
        По пути в Литтл Копл, занявшем около двадцати минут, сэр Джон погрузился в свои думы и уже у самой деревни сообразил, что новый шофер не знает, куда ехать, и надо показывать ему дорогу.
        Найти дом не составило труда. Машина остановилась у зеленой двери, остро нуждавшейся в новой окраске, и шофер выскочил, чтобы помочь пассажиру. Но прежде чем открыть дверцу машины, он дернул за ржавую цепочку старомодного звонка, которая висела у дверей. Цепочка была в одном месте разорвана и скреплена куском проволоки. Но даже к тому времени, когда сэр Джон с помощью шофера выбрался из машины и поднялся на крыльцо, дверь не открыли.
        — Позвонить еще раз, сэр Джон?  — Шофер протянул руку к цепочке, но сэр Джон покачал головой:
        — Не надо. Я войду так. Возможно, никого нет дома.
        Он толкнул дверь и вошел в прохладную тишину холла. Закрыв за собой дверь, он, медленно и слегка прихрамывая, двинулся к гостиной. Дверь была распахнута, и, войдя в комнату, сэр Джон увидел, что французские окна, выходящие в сад, тоже открыты. Подойдя к одному из них, заметил, что кто-то сидит под большим кленом на противоположном конце лужайки. Это было любимое место Энн. Закончив домашние дела, она уединялась там с книгой или шитьем, оставаясь в пределах слышимости, если кому-то была нужна.
        Сэр Джон вышел в сад и пошел через лужайку. Энн сидела спиной к нему, и он с удивлением отметил, что ее руки праздно лежат на коленях. Она смотрела прямо перед собой на сад со старыми необрезанными фруктовыми деревьями и золотым ковром лютиков под ними. Сэр Джон подошел ближе. Траву давно не стригли, и она приглушала его шаги. Он подошел почти вплотную, когда Энн не столько услыхала, сколько почувствовала его присутствие и обернулась. Она вскрикнула, пораженная его внезапным появлением, и прижала руку к груди:
        — О сэр Джон! Вы напугали меня.
        — Виноват,  — серьезно ответил сэр Джон.  — Я звонил, но никто не откликнулся. Я и подумал, что найду вас здесь.
        — Я забыла о звонке,  — сказала Энн.  — А если бы и вспомнила, то решила бы, что это неважно, потому что звонят вовсе не те, кому нужен доктор.  — Она старалась сохранить будничный тон и, презирая себя за слезы, появившиеся на глазах, отвернулась, чтобы скрыть их.
        — Разрешите сесть?
        — О, конечно же. Простите, мои манеры нынче ни на что непохожи.  — Она показала на свободное место на некрашенной деревянной скамье рядом с собой.
        Сэр Джон обошел ее и осторожно уселся, вытянув больную ногу.
        — Как нога?  — спросила Энн.
        — Лучше,  — бодро ответил он, как будто этот предмет мало интересовал его.
        Энн тяжело вздохнула:
        — Вы очень добры. Спасибо, что навестили нас, сэр Джон. И я хотела поблагодарить вас за то, что вы уехали тогда. Я знаю, почему вы так поступили. Этот день я помню не очень отчетливо, особенно после того, как увидела папу и привезла его домой. Но Майра позже сказала, что вы уехали, и она поняла, так же как и я, что вы сделали это незаметно, потому что знали, как нам захочется побыть одним с нашим… с нашим горем. Я рада, что вы это поняли, сэр Джон. И благодарю вас за венок, он был очень красивый. Спасибо.
        — Ваш отец был очень добр ко мне. Я всегда буду вспоминать его с теплым чувством.
        — Я рада этому,  — сказала Энн.  — Вы ему тоже нравились, он считал вас талантливым человеком. В тот день утром он сказал мне, что вы далеко пойдете и станете одним из великих людей, которые помогут нашей стране преодолеть многие трудности и решить проблемы.
        — Спасибо, что сказали мне это. А теперь вы позволите мне объяснить, почему я приехал?
        — Конечно.
        — Я приехал,  — медленно начал сэр Джон,  — потому что знаю: в этот тяжкий и горестный момент ваш отец хотел бы, чтобы я помог вам. Живя в этом доме как гость и беседуя вечерами с вашим отцом, я не кривил душой, когда говорил, что нашел в нем не только человека, с которым у меня много общего, но и человека, которого с гордостью могу назвать в числе моих друзей. И сегодня я приехал как друг вашего отца. Я знаю, что обстоятельства складываются для вас очень тяжело. Но верю, что, если вы позволите мне проявить дружбу, они не будут столь непреодолимы.
        Энн улыбнулась ему слабой, безжизненной улыбкой, но и она смягчила выражение боли и страдания на ее лице.
        — Спасибо вам, сэр Джон. Откровенно говоря, тут нечем помочь. Секретарь доктора Эштона привела в порядок бумаги отца, и выяснилось: первое, что мы должны сделать, это покинуть наш дом. Возможно, это звучит глупо, но я даже вообразить не могла такого. Я полагала, что, если мы с Майрой устроимся на работу, мы будем в состоянии содержать дом. Но это невозможно, и нам придется расстаться. Энтони и Энтониету возьмет к себе папина кузина — мы ее зовем тетя Элла,  — Майра будет жить со своей подругой, пока не закончит коммерческие курсы, после этого мы с ней постараемся соединиться. Мы снимем комнату, может быть в Мелчестере.
        — А вы? Что вы решили для себя?
        — Я надеюсь найти работу.  — Энн говорила спокойно, и ни в глазах, ни в голосе не было даже намека на слезы. Но сэр Джон знал, какая невыразимая мука стояла за каждой фразой о том, что семья распадается, о том, что она теряет близнецов, о том, что рвутся последние нити, связывавшие их с отцом, друг с другом и с домом. За всем этим стояло глубокое страдание.
        — И вы полагаете, что найти место будет нетрудно?
        Энн неопределенно развела руками:
        — Должно же быть что-нибудь такое, с чем я могу справиться. Я хорошо готовлю, а на кухарок всегда спрос.
        — Но вы не можете стать прислугой!
        — Почему? Я хорошо мою полы, вы сами это видели. Вы всегда хвалили нашу еду, но не всегда знали, что готовила я.
        Сэр Джон помолчал.
        — У меня есть другое предложение,  — сказал он.  — Но захотите ли вы выслушать его?
        — Разумеется захочу,  — ответила Энн и, повинуясь порыву, добавила: — Я ужасно виновата перед вами. Пожалуйста, простите меня.
        — За что?
        — За сцену в тот день… в тот день, когда умер папа. Я вела себя безобразно. Теперь я знаю это. А вы были так добры и великодушны. В сущности, вы привели меня в смятение. Я была настроена враждебно и позволила себе лишнее. Потом я часто вспоминала о нашем разговоре, и мне было совестно. Папа любил вас, а вам тоже нравилось его общество. Этого было достаточно, чтобы я держала язык за зубами, я должна была понять, что не имею права вмешиваться, но тогда я думала, что поступаю правильно. А после, когда вы с таким тактом уехали и прислали те прекрасные цветы, я чувствовала себя ужасно. Я была не по-христиански непримиримой по отношению к вам. Так вот, сейчас я прошу вас простить меня.
        — Тут нечего прощать,  — сказал сэр Джон.  — Я ведь объяснил вам в тот раз, что мне посчастливилось провести в вашем доме настоящие каникулы, доставившие мне большое удовольствие. Я благословлял этот случай тогда и благословляю теперь. Пожалуйста, не надо больше об этом говорить. Но если сожаление поможет вам набраться терпения, чтобы выслушать меня, я буду рад.
        — Слушаю вас,  — тихо отозвалась Энн.
        — С тех пор, как я покинул ваш дом,  — начал сэр Джон,  — я тоже много размышлял. И особенно много думал о вас. Я наблюдал, как вы заботились о Майре и близнецах, какой любовью окружили детей, оставшихся без матери.
        — Это правда,  — прошептала Энн чуть слышно и воскликнула: — О сэр Джон! Я боюсь за них! Боюсь. Вы не знаете тетю Эллу.
        Сэр Джон увидел отчаяние на милом лице девушки и догадался, что тревога уже давно гложет Энн изнутри.
        — Расскажите, какая она,  — попросил он, зная, что простая просьба прорвет плотину сдержанности Энн.
        — В сущности, никакой пользы от того, что я расскажу вам, нет,  — ответила Энн,  — и все же мысль о том, что близнецы вынуждены будут жить с ней, не дает мне покоя. Тетя Элла — женщина строгая, порой даже суровая. Она хорошо обеспечена и, конечно же, желает близнецам добра, но она не станет посылать Энтони в такую школу, которую выбрала бы для него я. И я не могу не думать, что она будет их обуздывать и давить на них и что после той свободы, в которой они жили всю свою жизнь, им будет тяжело, по-настоящему тяжело примириться с ее требованиями и стандартами. Она считает, что я их избаловала. Возможно, она права. Но ведь она считает, что папа был слабым и бестолковым человеком, не добившимся коммерческого успеха только потому, что ему недоставало ума заняться чем-то другим. Она не поняла, как поняли вы, что в нем было нечто более значительное и прекрасное, чем желание преуспеть. Но если она не поняла отца, как могу я поверить, что она поймет детей или увидит в них то милое и доброе, чем они обладают? Они временами бывают озорными, конечно это так, но ведь они скованы здешней жизнью, потому что у нас
мало денег. И что с ними будет потом, когда она их изломает и втиснет в форму, для которой, я твердо убеждена, они не подходят?  — Энн дала волю чувствам, боль дрожала в ее голосе.  — Я боюсь, сэр Джон, да, боюсь,  — повторила она и закрыла лицо руками.
        Сэр Джон подождал немного, чтобы дать утихнуть буре, сотрясавшей плечи девушки.
        — Послушайте, Энн,  — он впервые назвал ее по имени, но ни он, ни она этого не заметили.  — Послушайте меня. У меня есть решение всех ваших проблем, но я не могу заставить вас слушать.
        — Решение? Какое тут может быть решение?  — Она отняла руки от лица, не пытаясь скрыть слезы. Она принялась вытирать их маленьким носовым платком, который не сразу отыскала.
        Сэр Джон достал из кармана пиджака большой белый платок и положил ей на колени.
        — Спасибо.  — Она вытерла глаза, стараясь успокоится.  — Я очень бестолкова. Обычно я совсем не такая, но сегодня вы застали меня врасплох.
        — Не надо извиняться,  — сказал сэр Джон.  — Вы пережили сильное потрясение, и, думаю, ваш отец — если вы помните, большой специалист по лечению шока — сказал бы вам, что это совершенно естественная реакция.
        Энн попыталась улыбнуться:
        — Я почти слышу, как папа говорит мне: не напрягайся и не принимай близко к сердцу.  — Она еще раз тщательно вытерла глаза и вернула платок владельцу.  — Спасибо. Не могу понять, почему женщины не заведут себе более подходящие носовые платки?
        — А теперь,  — сказал сэр Джон,  — будет ли мне позволено сказать то, что я хочу сказать, не опасаясь, что меня перебьют?
        — Я буду молчать,  — пообещала Энн.
        Сэр Джон с сомнением посмотрел на нее и сказал:
        — Полагаю, если бы сейчас появилась фея и предложила выполнить ваше желание, вам не пришлось бы долго думать. Вы хотели бы, чтобы Майра, Энтони и Энтониета остались с вами.
        — Да, конечно. Это мое самое большое желание.
        — Так вот, мое предложение позволяет исполнить его.
        — Позволяет нам не разлучаться?  — переспросила Энн. Потом она взглянула на него и быстро добавила: — Если вы хотите предложить нам деньги, мы не сможем их принять.
        — Я имел в виду не это,  — сказал сэр Джон.  — Но мне интересно почему.
        — Потому… О, потому что мы не лишены определенной гордости,  — ответила Энн.  — У меня появилось такое ощущение, когда вы начали говорить, что вы предложите что-нибудь подобное. Это очень любезно с вашей стороны, и вы страшно, страшно добры, но вы должны понять, сэр Джон, что, если мы не хотим потерять уважение к себе — хотя бы в том, что касается Майры и меня,  — мы не можем принять деньги от совершенно незнакомого человека или, если это задевает вас, от человека, с которым не были знакомы еще несколько недель назад, не предложив ничего взамен.  — Глаза Энн внезапно загорелись.  — Но если вы можете помочь мне устроиться на хорошую работу, найти место, где я могла бы иметь приличные деньги, это было бы совсем другое дело. Или, может быть, когда Майра сдаст экзамен, вы подыщете ей место секретаря у кого-нибудь по-настоящему симпатичного, я приняла бы это, сэр Джон, с огромной благодарностью за помощь.
        — Но это совсем не то, что я собирался предложить,  — сказал сэр Джон.
        — О!  — Воодушевление Энн пропало.
        — Но я и не собирался предлагать вам большую сумму денег. Я догадывался, хотя это и кажется странным, что вы не примете денег от меня.
        — Тогда в чем же заключается ваше предложение?  — спросила Энн.
        — Я подхожу к нему,  — продолжал сэр Джон.  — Может показаться, что я подхожу уж очень издалека, но это для того, чтобы полностью прояснить мою точку зрения. Ваше положение понятно: вы хотите сохранить семью, но не желаете принять помощь за исключением той, которая не заденет вашей чести. Другими словами, вы не хотите принять подаяния. Правильно?
        — Совершенно верно.
        — Так вот. Мое предложение заключается в следующем,  — сказал сэр Джон.  — Я человек, ведущий очень насыщенную деловую жизнь. К тридцати двум годам я достиг определенного положения в политике, не без участия значительного состояния, которое мне оставил отец. У меня есть различные обязанности в финансовых кругах. У меня дом в Лондоне, я владелец Галивера. И, несмотря на все это, а возможно, благодаря этому, я одинок. В отличие от Энтони и Энтониеты, у меня нет никого, кто заботился бы обо мне или тревожился бы за меня. Не думаю, что я понимал, насколько я одинок, до тех пор пока не попал в ваш дом. Я никогда не встречал семьи, где люди были бы так близки, и не знал ни об одной, столь единой. Вы казались полностью поглощенными собой, удовлетворенными вашими отношениями и любовью друг к другу — в противоположность остальному миру со всеми его тревогами и трудностями. Я понял тогда, возможно впервые, чего был лишен. Вот почему я приехал сюда сегодня. Я хочу предложить вам положение, которое будет выгодно мне так же, как и вам, если не больше.
        Энн смотрела на него в замешательстве.
        — Простите, если я покажусь тупой,  — сказала она,  — но я не могу понять, чего вы хотите от меня. Вы предлагаете мне должность экономки в Галивере или в вашем лондонском доме?
        — Если вы хотите воспринимать это с такой стороны, да: обязанность вести дом является частью этого положения. Однако более правильно было бы назвать это иначе: хозяйка Галивера и хозяйка моего дома в Лондоне.
        Энн онемела от изумления.
        — Я прошу вас выйти за меня замуж,  — сказал он спокойно.
        Воцарилась тишина. Энн в смятении подумала, что это какая-то шутка, потом, взглянув в лицо сэра Джона, она поняла, что это вовсе не шутка, а самая трезвая правда.
        — Вы хотите, чтобы я вышла за вас замуж?  — медленно и недоверчиво повторила она его слова.  — Но почему?
        Создалось впечатление, что этот вопрос привел сэра Джона в замешательство. Он не ответил, впервые отвел глаза от ее лица и посмотрел на сад.
        — Неужели эта просьба выглядит такой невероятной?  — спросил он наконец.
        — Вы не должны так думать,  — быстро сказала Энн.  — Ведь мы почти не знаем друг друга, и я не…
        Она замолчала.
        — Продолжайте, я догадываюсь, что вы собирались сказать,  — подбодрил девушку сэр Джон.
        — Хорошо. Вы мне не нравитесь, вот что я собиралась сказать,  — закончила Энн.  — Я дала вам понять это достаточно открыто в последний день вашего пребывания здесь, не так ли? Сейчас… Вы были очень добры… и я… Но почему вы должны хотеть жениться на мне?
        — У меня свои соображения, некоторые из них я уже изложил вам.
        — То, что вы одиноки? Но ведь ваша мать жива.
        — Вы не знакомы с моей матерью.
        — О!  — Энн помолчала, затем добавила: — Положим, я могу понять ваше одиночество в большом доме и со всеми этими деньгами. Мне жаль вас. И в то же время…  — Она смотрела на свои руки, потом с надеждой произнесла: — Я думаю, не могла бы Майра заменить меня? Она уверена, что влюблена в вас.
        — Боюсь, Майра слишком молода.  — Сэр Джон говорил совершенно серьезно.
        — Да, полагаю, что так и есть,  — ответила Энн.  — Кроме того, она совершенно не готова быть хозяйкой — хотя, конечно, я могла бы заняться этим за нее.
        — Боюсь, я должен со всей определенностью сказать, что ни Майра, ни Энтониета не могут иметь отношения к моему… э… предложению,  — сказал сэр Джон, и улыбка тронула его губы.
        — Думаю, все это выглядит так, будто мы слегка свихнулись.
        — Напротив, я считаю, что все это вполне разумно,  — возразил сэр Джон.  — И что в этот конкретный момент может быть более удовлетворительным, с вашей точки зрения? Вы будете вместе до тех пор, пока ваши сестры и брат не женятся. Ваш дом будет открыт для вашей семьи. Это я вам обещаю. Майра получит все то, о чем мечтает, включая светскую жизнь, которая, как она воображает, столь заманчива. Энтони сможет отправиться в Итон, когда ему исполнится четырнадцать.
        — В Итон?
        — Или другую частную школу, которую вы предпочтете.
        — О!  — Восклицание Энн прозвучало совсем иначе, чем раньше.
        — И Энтониета тоже получит приличное образование в хорошей школе или дома. У вас появится возможность предоставить все это вашим близким, и все, что я прошу взамен,  — это чтобы вы носили мое имя и чтобы вы старались — когда у вас найдется время — сделать мою жизнь несколько более удобной.
        Энн сцепила пальцы.
        — Это звучит… слишком чудесно, чтобы быть правдой,  — сказала она.  — За исключением одного обстоятельства, о котором вы забыли.
        — Что же это?
        — То, что я не люблю вас,  — опустив голову, едва слышно сказала Энн.
        — Я знаю это очень хорошо,  — ответил сэр Джон,  — и не прошу вашей любви. Если вы выйдете за меня, Энн, я обещаю: я никогда силой не стану добиваться вашей благосклонности. Возможно, когда-нибудь у вас возникнет привязанность ко мне, но до тех пор, пока этого не случится, мы будем друзьями — добрыми друзьями, я надеюсь,  — но только друзьями.
        — И вы в этом не сомневаетесь?  — Энн взглянула на него.
        Сэр Джон твердо встретил ее взгляд:
        — Я не из тех людей, кто легко обещает.
        Энн отвернулась.
        — Знаю,  — прошептала она.  — Но почему-то мне кажется, что это не очень справедливо по отношению к вам. Разумеется, я буду делать все, что смогу, буду стараться выполнить любую вашу просьбу. И все-таки не выглядит ли все это как игра в одни ворота? Ведь я получу так много!
        — Я буду удовлетворен тем, что вы пойдете за меня.
        Она все еще смотрела в сторону. Глаза ее расширились и потемнели, на щеках появился нежный румянец, и руки, лежавшие на коленях, передвинулись вверх, к горлу, как будто успокаивая бурю, которая клокотала там. Губы девушки раскрылись, она выглядела очень юной и беззащитной. Сэр Джон смотрел на нее, не говоря ни слова, с бесстрастным лицом.
        Наконец Энн нарушила молчание:
        — Должна ли я принять решение сейчас?
        — Конечно нет. Если вам нужно время, чтобы обдумать все это, вы можете думать, сколько захотите. Но есть ли смысл ждать?
        — Нет. Думаю, что нет.
        Она все еще не смотрела на него. Внутренняя борьба продолжалась,  — острая и жестокая борьба, которая затрудняла дыхание и лишала сил. Сэр Джон ждал. Он сидел тихо, почти не дыша.
        Наконец борьба завершилась. Энн бессильно уронила руки и повернулась к нему.
        — Если вы абсолютно уверены, что хотите этого,  — сказала она, и голос ее прозвучал жалобно, почти по-детски,  — я выйду за вас замуж.

        5

        Энн закрыла чемодан и бросила последний взгляд на платья, оставшиеся висеть в шкафу.
        — Не бери с собой много вещей,  — сказал сэр Джон.  — Тебе захочется купить новые платья, и вы с Майрой сможете осуществить свои желания в Лондоне.
        Новые платья! Энн не могла припомнить, с каких пор она мечтала хотя бы об одном новом платье, не говоря уже о полном приданом. И все же каким-то образом перспектива получить их не взволновала ее, как ожидалось.
        Сэр Джон сказал… нет, надо привыкнуть называть его Джоном даже про себя. Но это трудно. Так же трудно, как поверить в то, что завтра утром она будет замужем, замужем за человеком, которого едва ли знает.
        Энн подошла к окну и, собравшись в комок, уселась на низенькой скамеечке. Она хотела обдумать свое будущее, но почему-то мысли путались, она не могла сосредоточиться на чем-то дольше, чем на секунду.
        Она выходит замуж. По крайней мере это — бесспорный факт. Но что это значит для нее? Что она ощущает? Трудно сказать. Все кажется нереальным, как во сне, и рано или поздно ей придется проснуться, когда позовет отец:
        — Энн! Энн! Где ты?
        Так он звал ее и по вечерам, и днем, когда возвращался домой к ленчу, появляясь обычно после того, как все уже давно встали из-за стола. Он шел прямо по коридору в сторону кухни, уверенный, что найдет ее там за мытьем посуды, а свой ленч — тщательно укутанным, чтобы не остыл.
        — Энн! Ты здесь? Вот и я!
        Папа был дома. Придавалось ли этому значение в прошлом? А теперь этот дом, их дом, приходится покидать. И все же благодаря Джону — она должна помнить об этом — прощание с родным гнездом не стало безнадежным, мучительным разрывом, как могло бы случиться, если бы они вынуждены были расстаться. Энн едва ли могла представить, что ощущала бы, если бы пришлось распрощаться с Майрой и близнецами. И хотя замужество — это тоже шаг в неведомое, но она не останется одна без близких. Разве что на несколько дней, которые она проведет в Галивере, чтобы познакомиться с матерью Джона. А потом все они соберутся в Лондоне и будут жить вместе.
        Майра и близнецы отправляются туда сразу после венчания. Энн не раз ловила себя на желании остаться с ними, чтобы увидеть их восторг от первой встречи с Лондоном. Все будет для них настоящим приключением: и дом Джона с его неисчислимыми сокровищами, и уличное движение, и сама атмосфера города, такая не похожая на Литтл Копл. Но, вне всякого сомнения, ей придется делать то, что хочет Джон, а он хочет познакомить ее с матерью.
        — У вас будет не очень-то длинный медовый месяц,  — сказала удивленная Майра.
        Энн ответила:
        — Я не могу позволить вам одним долго оставаться в Лондоне. Бог знает, в какие переделки вы можете попасть.
        — Если бы я вышла замуж за Джона…  — начала Майра.
        Энн поспешно прервала ее:
        — Но вышла не ты, и не стоит сотрясать воздух разговорами об этом.
        Перед откровенным любопытством Майры было трудно таить свое истинное отношение к предстоящему событию, а между тем Энн не хотелось выходить замуж, не хотелось менять имя и посвящать себя заботам о чужом человеке — и бесполезно было стараться думать о нем как-то иначе.
        Девушка опустила голову на руки, опиравшиеся о подоконник, и попыталась представить себе Джона как личность, как мужчину, который завтра станет ее мужем. Что она знала о нем?
        Он был высоким и привлекательным, и это несколько утешало; но его привлекательная внешность казалась Энн несколько аскетической, почти суровой. А еще он выглядел незаурядным человеком, и она могла предположить, что со временем будет с гордостью говорить: «Это мой муж». К тому же он не только выглядел незаурядным, он был незаурядным человеком.
        Энтониета первая заметила вечером после того, как Энн объявила, что выходит замуж:
        — Знаешь, Энн, ведь ты теперь будешь леди Мелтон. Ей-богу, забавно услышать, как тебе говорят: «Миледи».
        Жена Джона, леди Мелтон! Что на самом деле это влечет за собой? Энн беспокойно поерзала. Он обещал им так много, а она очень опасалась, что не сможет выполнить свою часть соглашения. Она обязалась внести в его жизнь больше душевного тепла, постараться избавить его от одиночества. Сможет ли она когда-нибудь преуспеть в этом? Она относилась к Джону как к человеку намного старше себя, как будто он принадлежал другому поколению, он был таким серьезным, таким уверенным в себе, и она чувствовала, что ее разговоры должны казаться ему ужасающе бестолковыми и беспомощными, почти детским лепетом.
        Что она знает о мире — о его мире, о людях одаренных, талантливых и значительных? О людях, занятых государственными делами, о людях, рожденных и вскормленных в роскоши? Она знает только, как любить своих близких и заводить дружбу с простыми, добрыми деревенскими соседями. Она научилась растягивать небольшие деньги на долгий срок, готовить вкусную еду из немногих продуктов так, чтобы ее хватало пятерым. Но что значат эти ее способности в таком доме, как Галивер?
        Энн пыталась вспомнить, что слышала о Галивере, но в памяти возникали отдельные слова вне контекста и без всякого смысла: рококо, барокко, резной портик. Все, что она читала об этом доме, перемешалось с описаниями других домов, поместий и дворцов, ни один из которых она не имела возможности посетить. А теперь? Где она может оказаться? В каких дворцах и в каком обществе?
        Энн подняла голову и посмотрела на сад. Вечерние тени, длинные и пятнистые, легли на траву. Алые розы пылали на фоне старого дуба, лилии, девственно белые, с золотыми сердечками в середине, плавно покачивались под порывами ветерка. Солнце зашло, и высоко в небе зажглась первая вечерняя звезда. Было очень тихо, безмятежно, и в этот момент все, что было перед взором девушки, показалось ей отрешенным, замкнутым и уютным.
        Маленький мир, но мир, в котором она была королевой. Это ее дом — и она покинет его!
        Она посмотрела на скамью под кленом, где Джон просил ее руки и где она так часто сидела вечерами с отцом. Там они вели свои беседы с тех пор, как она еще ребенком с радостью отозвалась на его приглашение, и до кануна того дня, когда его не стало.
        Если бы только можно было поговорить с ним сейчас! Если бы он мог сказать ей, верный ли путь она выбрала. Энн мысленно обратилась к отцу:
        — О папа, я боюсь. Правильно ли я поступаю? Хорошо ли по отношению к Майре, Энтони и Энтониете? И главное, хорошо ли по отношению к Джону?
        Отец понимал Джона и любил его. Энн решила, что теперь он нравится и ей. Невозможно не оценить такого доброго, такого внимательного к тебе человека, готового охотно согласиться со всем, что ты предлагаешь.
        Она вспомнила, в какой восторг пришла Майра, когда он сказал, что она и близнецы поедут в Лондон, и обещал договориться с кем-нибудь, кто покажет им достопримечательности и пригласит в театр, пока он сам и Энн будут в Галивере.
        — Неужели это правда? О Джон, вы просто ангел. Может ли быть что-то более потрясающее?
        Майра едва не пустилась в пляс, а Энтониета быстро спросила:
        — Нам можно будет пойти в зоопарк? Энтони очень хочется туда пойти, но он не решается спросить сам.
        — Конечно, вы пойдете в зоопарк,  — улыбнулся Джон. Он назвал еще множество мест, которые они могут посетить: Тауэр, Вестминстерское аббатство, Монетный двор… Глядя на сияющие лица, Энн еще и еще раз говорила себе, как бы стараясь убедить, что сделала верный шаг.
        Она вспоминала, что после разговора с Джоном она ненадолго оставила его в саду и пошла в дом.
        — Мне надо подумать,  — сказала она.  — Майра и близнецы через несколько минут вернутся к чаю. Позвольте мне побыть одной до их прихода. Вы хотите, чтобы я сказала им?
        — Я хочу, чтобы вы поступали так, как считаете нужным,  — спокойно ответил он.
        Энн нерешительно постояла, затем произнесла:
        — Я скажу им до чая, до того, как вы присоединитесь к нам.
        Она говорила еле слышно, как будто сама мысль о том, что ей придется сделать такое заявление, лишила ее голоса, и, не дав ему возможности ответить, повернулась и ринулась к дому, словно спасаясь бегством.
        Джон Мелтон смотрел, как она удалялась, потом вздохнул и открыл портсигар.
        Близнецы вошли в дом почти бесшумно, но Энн, занятая приготовлением чая, услышала, что они пришли, и сердце ее сжалось: она слишком хорошо знала, почему они стали такими смирными. Они очень немного говорили с тех пор, как Энн объяснила им, что папа умер, оставив долги, что поэтому им придется уехать и жить у тети Эллы. Они просто смотрели на нее полными боли глазами животного, которое терпит удары и уколы хозяина, зная, что жаловаться некому. Но с этого часа близнецы выглядели очень подавленными. Энн заметила, что они еще больше сблизились, даже ходили иногда, держась за руки, как будто без слов подбадривая друг друга.
        И лишь когда она поднялась к ним, чтобы пожелать им доброй ночи, каждый из них приник к ней со страстью, которая выразила их чувства лучше, чем любые слова. В темноте спальни Энтониеты она ощутила влажные щеки девочки, прижавшейся к ней. Но она не смогла ничего произнести, чтобы успокоить ее, боясь потерять самообладание, и лишь поцеловала сестру и выскользнула в дверь, соединявшую спальню Энтониеты с комнатой Энтони. Шторы в его спальне не были задернуты, и он стоял на коленях на окне, глядя в сад. Увидев Энн, он спрыгнул, без слов забрался в постель и протянул ей руки. Она встала на колени рядом с кроватью, тесно прижав брата к себе. Некоторое время он ничего не говорил, только крепко обнимал ее. Наконец мальчик прошептал:
        — Энн, ты думаешь, папа сейчас вместе с мамой?
        Энн кивнула.
        — Да, милый,  — смогла она ответить через мгновение.
        — И ты думаешь, она знает о том, что мы будем жить у тети Эллы?
        Энн не нашла в себе силы для ответа: слезы слепили ее; она нежно высвободилась из объятий Энтони и на ощупь нашла свою комнату, где могла плакать так, чтобы ее никто не слышал.
        На другое утро близнецы поздно спустились к завтраку с темными кругами вокруг глаз. Энн знала, хотя никто не говорил ей об этом, что они, в нарушение всех правил, сидели допоздна, обсуждая свое будущее. Вялые, они отправились в школу. Она позволила им уйти, хотя не имело никакого значения, пойдут они в школу или нет. Но видеть их в доме и знать, что они мысленно прощаются со всем, что им так дорого, она не могла…
        Энн нарезала сэндвичи к чаю и уложила их на поднос. Затем услышала, как хлопнула входная дверь, и поняла, что вернулась Майра.
        — Где Энн?
        Энн слышала вопрос и догадалась, что близнецы сидят, как они часто это делали, на нижних ступенях лестницы в холле.
        — Мы еще не видели ее.  — Это был голос Энтониеты.
        — По-видимому, она на кухне. Лучше бы вы помогли ей приготовить чай. Я проголодалась.
        Майра говорила резко, что случалось всякий раз, когда она была взбудоражена или расстроена. Она бросила книги на стол, швырнула шляпку в кресло и пошла на кухню. Близнецы потянулись следом, шаркая ногами, как будто потеряли всякий интерес к еде или к чему бы то ни было.
        Энн ждала их.
        — Привет,  — сказала она и обратилась к близнецам: — Я слышала, как вы пришли. Разве вы не хотите чаю?
        — Не особенно,  — ответила Энтониета.  — Мы будем пить чай в саду?
        — Послушай, Энн,  — сказала Майра,  — на той стороне улицы под деревьями стоит большой автомобиль. Это «роллс-ройс». Ты не знаешь, чья это машина?
        — Знаю. Это машина сэра Джона Мелтона,  — ответила Энн.
        — О, так он здесь?  — спросила Майра, но уже без того воодушевления, какого можно было ожидать неделю назад. Смерть отца и неизбежная разлука с домом сильно подействовали на энтузиазм и блеск Майры. Временами казалось, что в ней пропал даже интерес к людям, а воображение иссякло.
        — Да, он здесь,  — спокойно ответила Энн.  — И если вы послушаете меня с минуту, я что-то скажу вам.
        Она глубоко вздохнула и рассказала, как Джон приехал навестить ее, как она обещала выйти за него замуж, а это означало, что все они смогут быть вместе.
        Энн слышала, как ее голос замер.
        Повисло молчание, тишину нарушало лишь тиканье кухонных часов. Энн видела, как три пары глаз уставились на нее, видела изумление на лицах Энтони и Энтониеты, и внезапно раздался радостный вопль Майры:
        — Энн! Этого не может быть! Как чудесно! Просто чудесно!  — Она импульсивно обняла Энн.
        Потом ее целовали близнецы, и все кричали одновременно.
        — Вы все поедете со мной, все,  — снова и снова повторяла Энн.  — Нам не надо будет разлучаться… вам не надо ехать к тете Элле… Майра может не работать в офисе… мы будем жить вместе… всегда…
        Несколько позже она вспомнила, что давно пора садиться за стол и что ее будущий муж ждет, когда подадут чай. И она, и Майра помчались в свои комнаты смыть слезы и попудрить носы, оставив близнецам возможность отнести подносы в сад.
        Сойдя вниз, Энн обнаружила свою семью, сбившуюся вокруг Джона. Все смотрели на него с некоторым недоверием, в то время как он строил планы их будущего…
        Все хлопоты, связанные со свадьбой, Энн доверила Джону.
        — Мы поженимся через три дня,  — сказал он.  — Это значит, что твое приданое придется покупать после венчания, но вряд ли это так сильно заботит тебя. Думаю, ты хотела бы венчаться в церкви? Это улажено, у меня есть специальное разрешение. Поскольку вы в трауре, я уверен, ты не хочешь, чтобы присутствовал кто-то еще, кроме семьи.
        Все согласились с ним, хотя после Майра сказала несколько жалобно:
        — Я бы хотела быть настоящей подружкой невесты в соответствующем наряде, с букетом и всем прочим.
        — Но, Майра, мы не можем… когда папа…
        — Да, да, знаю,  — перебила Майра.  — Но… О, Энн! Какая жалость, что ты не можешь венчаться в белом атласном платье, в венке из цветов апельсина, с огромным тортом и твоей фотографией в «Тэтлере».
        — Но я не хочу ничего подобного,  — сказала Энн.
        — Что ж, а я бы хотела. Особенно, если бы выходила замуж за сэра Джона Мелтона.
        — Жалко, что выходишь не ты,  — не подумав, сказала Энн и испытала облегчение, когда услышала, как Майра отозвалась:
        — Какая разница, кому он достался, если мы теперь одна семья.
        Энн подумала о вылинявшем от стирок голубом платье, которое наденет завтра, и снова пожалела, что Джон женится не на Майре. Она получала бы удовольствие от всей этой суеты и торжественности, ей нравилось быть на виду, нравилось, когда ею восхищались, она любила тратить деньги, ездить в дорогих машинах и хотела приобрести положение в обществе.
        «А я боюсь,  — откровенно призналась она себе,  — все это приводит меня в ужас».
        И снова она вернулась к мысли об отце: как хорошо было бы посоветоваться с ним! Она вспомнила, что снобизм всегда забавлял его. В ее памяти всплыл случай, когда какой-то важный деятель сломал ключицу на охоте и к нему вызвали доктора Шеффорда. Он вернулся, и взволнованная Майра с любопытством бросилась расспрашивать, каков из себя пациент и не привела ли отца в трепет сама возможность общаться с таким известным человеком. Доктор Шеффорд засмеялся:
        — Когда ты будешь в моем возрасте, Майра, ты поймешь, что у всех мужчин и женщин, какое бы положение в жизни они ни занимали, потечет красная кровь, если их уколоть.
        Энн вспомнила это, потому что была единственным застенчивым членом семьи. Майра никогда не возражала против того, чтобы встречаться с незнакомыми людьми: в сущности, она обожала самые разнообразные сборища, будь это собрание комитета прихожан в церкви или благотворительный базар.
        А Энн, входя в незнакомый дом, чувствовала себя скованно и немного нервничала, но, стоило ей вспомнить слова отца, сказанные с усмешкой: «Уколи их — и увидишь красную кровь», она неосознанно приподнимала подбородок и улыбалась.
        Ей надо стараться не быть стеснительной ради Джона. Она должна стать хорошей хозяйкой и научиться развлекать разных людей, не показывая ни того, что боится их, ни того, что боится себя. Все это будет частью ее замужней жизни.
        А как насчет ее отношений с Джоном? Энн вздохнула. Почему-то она никогда не представляла себе, что будет охвачена подобными чувствами накануне замужества, и, в отличие от Майры, никогда даже на секунду не предположила, что влюблена. Она любила многих — отца, Майру, близнецов, и особенно Энтони, девочек, с которыми училась в школе, старушек в деревне, которых навещала, когда они болели. Она по-своему любила даже миссис Бриггс, потому что та была доброй душой и относилась к ее домашнему окружению.
        Но она еще не встречала мужчины, который заставил бы ее сердце биться быстрее, или опустить глаза под его взглядом, или потерять дар речи от таинственного магического притяжения, возникшего между собой и им. Сейчас она думала, что вообще редко встречала молодых людей: то ли многие из них ушли на войну, то ли семьи в округе Литтл Копл не вырастили сыновей. И все же она представляла, что рано или поздно появится кто-то и полюбит ее так же, как она его, и они согласятся жить вместе и иметь детей.
        Энн часто думала, что ей очень хотелось бы иметь собственных детей — малыша, нежного и пухлого, каким был Энтони, ребенка, который принадлежал бы только ей и которому она отдала бы всю любовь, переполнявшую ее сердце.
        Она представляла и свою свадьбу, рисуя в воображении, как идет по проходу в церкви об руку с отцом, одетая в белое атласное платье, с фатой на голове — венчальной фатой матери, хранившейся в верхнем шкафу в ее спальне. Она держала бы в руках не лилии — их выбирали все невесты, и цветы стали чересчур обыденными,  — а белые розы, каждое лето расцветающие на высоком кусте в саду, розы, которые, как сказал отец, были любимыми цветами матери.
        Да, именно так она мечтала выйти замуж. Но реальность оказалась совершенно иной. Отца нет с ней, она будет венчаться в голубом платье, единственном приличном летнем платье, которому уже три года. Странный наряд для венчания, но папе он всегда нравился. Ему нравились яркие краски, и он часто говорил им, чтобы они никогда, никогда не носили черное после его смерти; он и сам не носил траура ни в каком виде после смерти жены.
        — Мы оплакиваем не тех, кого нет с нами, а себя, потому что надолго остались без них,  — говорил он.
        Как часто повторял он эти слова, когда умирал кто-то из знакомых, и все же выйти замуж без папы, без поддержки его уверенной руки, без его негромкого напутствия… Только теперь Энн полностью осознала со всей мучительной болью, что значит быть одинокой.
        Завтра она станет женой Джона Мелтона, но что она знает о сэре Джоне Мелтоне или что он знает о ней?
        Он будет хорошо относиться к ней, в этом она была уверена. Но что было намного важнее — он будет хорошо относится к Майре и близнецам. И они договорились, что это будет не брак, но союз друзей и только друзей.
        — Почему, почему он хочет жениться на мне?  — спрашивала себя Энн, повторяя этот вопрос снова и снова, как и много раз до этого вспоминая те слова, которые он произнес, делая ей предложение.
        Он оказался достаточно проницательным, чтобы понять, что она не возьмет его денег, что, как бы ни сложились обстоятельства, она не согласится жить на подаяние, даже если его предложит сэр Джон Мелтон, и это она считала его большим достоинством. И еще: он почувствовал состояние Энн после смерти отца и незаметно исчез из дома, устроив все так, что она хватилась его лишь через несколько часов. Все это говорит о натуре чуткой и внимательной. Что еще можно сказать? Очень, очень немногое. Но имеет ли это значение, если Джон доволен? А то, что он доволен, совершенно очевидно.
        Энн вздохнула. В этот момент кто-то позвал ее.
        — Энн! Энн!  — кричала Майра.
        — Я здесь,  — откликнулась Энн и встала. Ее ноги затекли, и она осознала, что просидела на скамеечке у окна довольно долго.
        Майра ворвалась в комнату:
        — А, вот ты где! Я не могла понять, куда ты подевалась. Приехал Джон, он хочет видеть тебя.
        — Джон!  — воскликнула Энн.
        — Да, он прикатил на машине. Он сказал, что особенно хочет видеть тебя. О Энн! Он привез тебе цветы для завтрашнего дня. Они великолепны. И мне тоже он привез букет. Не чудесно ли это с его стороны?
        Энн повернулась к зеркалу и пригладила волосы.
        — Он сказал, что не хочет встречаться с нами больше до завтрашнего утра в церкви, потому что это плохая примета,  — тараторила Майра,  — вот почему он привез цветы сегодня. Ты знала, что он собирается привезти тебе букет?
        — Нет,  — ответила Энн.  — Но он спросил, какого цвета платье я надену.
        — Ну хорошо, поторопись и спускайся к нему. Он в гостиной и хочет встретиться с тобой наедине.
        Энн медленно спускалась по лестнице. В холле на столе лежал огромный букет цветов. Их запах напомнил ей, как тут несколько дней назад лежали цветы, которые принесли многочисленные друзья отца на его похороны. Затем она разглядела, что это за цветы: небольшие, совершенно белые орхидеи с малиновыми серединками, изысканные, экзотические цветы, по-видимому баснословно дорогие. Энн возмутилась.
        «Эти цветы не подходят мне,  — думала она.  — Я хочу быть самой собой, я хочу жить, как жила всегда, среди простых, обычных вещей, подходящих для Энн Шеффорд».
        Но знала, что это невозможно.
        Тут же в кресле лежал другой букет, который она не сразу заметила. Должно быть, Майра положила его сюда, оставив неразвернутым. Розовые розы великолепной формы, бутоны, едва начавшие раскрываться во всей своей красоте.
        «Как сама Майра»,  — подумала Энн и довольно усмехнулась.
        Открывая дверь в гостиную, она улыбалась.
        Джон стоял у пустого камина спиной к двери. Он повернулся, когда она вошла, и она подумала, каким высоким он выглядит в маленькой убогой гостиной. Она подошла к нему.
        — Ты удивилась моему появлению?  — спросил он.
        — Я не ждала тебя,  — ответила Энн.
        — Я собирался позвонить перед отъездом из Лондона, но забыл. Я не останусь, так что не будь такой встревоженной.
        — Нет,  — сказала Энн.  — Я не тревожусь. Я запаковала вещи, но их было немного. Рада видеть тебя.
        Ее слова прозвучали по-светски очень вежливо даже для нее самой. Ей показалось, что Джон бросил на нее острый взгляд. Затем он опустил руку в карман и вынул маленькую коробочку из розовой кожи.
        — Я хотел преподнести тебе это, пока не наступило завтра.
        Энн не выразила желание взять коробочку, и он открыл ее сам.
        — Какая прелесть!  — Энн не могла удержать восклицания, сорвавшегося с губ: на кремовом бархате лежал самый большой синий камень из когда-либо виденных ею, камень цвета моря в летний день, окруженный бриллиантами, они сверкали и переливались, как пена на гребне волны.
        — Твое обручальное кольцо,  — с облегчением сказал Джон.
        — О! Но ты не должен дарить мне таких вещей,  — сказала Энн.  — Это действительно прелестно, но…
        — Никаких «но»,  — тепло сказал Джон.  — Это сапфир. Знаешь, сапфир ведь олицетворяет дружбу.
        Ей показалось, что в этом есть какой-то скрытый смысл. Она пытливо посмотрела на него, но он, избегая встретиться с ней взглядом, сказал:
        — А теперь позволь мне надеть его тебе на палец.
        Она протянула руку. Ее пальцы были длинные и тонкие, и кольцо оказалось слегка великоватым. Большой сияющий камень таил в своих глубинах обещание доверия и, как заметил Джон, дружбы.
        — Спасибо.
        Больше ей нечего было сказать. И сразу она подумала, что если бы на ее месте была Майра, она повисла бы у Джона на шее и поцеловала его в порыве благодарности; Майра способна выразить удовольствие так легко и естественно, тогда как она сама застенчива и не уверена в себе.
        — Кольцо великолепно,  — повторила она.
        — Я рад, что доставил тебе удовольствие,  — ответил Джон и снова сунул руку в карман.  — Здесь у меня к этому кольцу кулон и серьги.  — Он открыл коробочки. Драгоценности, крупные и роскошные, сверкали и искрились.
        Энн слегка вскрикнула, не от удовольствия, а протестуя:
        — О Джон! Я не могу, не могу взять все это.
        — Моя жена должна носить драгоценности.
        Энн восприняла эти слова как выговор. На мгновение она ощутила озноб, как это бывало в детстве, когда ее бранили за неуклюжесть.
        — Да, разумеется. Я забыла.
        Она смотрела на сапфиры, которые он держал в руке, но не выразила желания ни взять их, ни надеть. В следующий миг Джон захлопнул коробки с легким щелчком.
        — В таком случае они твои. Я подумал, может быть, ты захочешь надеть их завтра.
        — Конечно, я надену. И благодарю.
        — Тогда все в порядке. А цветы ты найдешь в холле. Надеюсь, они тебе тоже понравятся. Орхидеи очень подойдут тебе.
        Энн с удивлением смотрела не него. Он уже дошел до дверей.
        — До свидания, Энн. Увидимся в церкви.
        Он ушел раньше, чем она придумала, что бы еще сказать. Она осталась в гостиной одна и стояла с двумя коробочками в руках. Энн не могла бы объяснить почему, но она чувствовала себя смущенной, словно каким-то непонятным образом обманула ожидания Джона.
        Но это, конечно же, было просто нелепо.

        6

        — Вот и Галивер.
        Джон остановил машину на месте, откуда начинался последний спуск, и Энн прямо перед собой увидела дом, о котором так много слышала.
        Был прекрасный день. Теплый, яркий солнечный свет лился на землю, и дул легкий ласковый ветерок. Тени деревьев волнами ложились на траву, а в голубом небе там и тут с триумфом проплывали белые облака. Галивер, залитый солнечными лучами, окрасившими его серые камни в цвет густого серебра, отражался в воде, прильнувшей к самому его подножию. Черные лебеди величественно скользили под арками, прорезавшими стены,  — часть этого сказочного замка, который казался созданным волшебными чарами, не доступными человеческому пониманию. «Это видение»,  — думала Энн.
        В картине, которую являл собой Галивер, не было симметрии. Множество строителей за многие минувшие столетия оставили в нем где зубчатые стены, где башенки и башни — и тысячи окон, радужным сиянием отражавших солнце.
        — Тебе нравится?
        Энн очнулась: Джон повернулся и смотрел на нее. Она быстро ответила, не желая его разочаровывать:
        — Он прекрасен. Но ведь тебе, должно быть, все говорят это.
        Ей показалось, что Джон искал чего-то в ее лице и ждал большего. Однако, не добавив ни слова, он взялся за руль и повел машину дальше медленно и старательно, как и всю дорогу от Лондона, то ли из-за больной ноги, то ли из-за чего-то другого — возможно, из-за ее присутствия в машине.
        Когда Энн узнала, что он намерен сам вести машину, она запротестовала.
        — Ненавижу сидеть сзади,  — сказал он.  — И в любом случае слуги — лишняя помеха. Я хочу, чтобы мы были одни.
        Она ничего не могла возразить. И хотя она не раз замечала, что боль в ноге беспокоит его, он не жаловался.
        Утром после венчания они поехали из Литтл Копл в Лондон поездом. Это была утомительная и шумная поездка. Майра и близнецы болтали без умолку. И только спустя какое-то время Энн обратила внимание, что Джон почти не участвует в разговоре. Сама же она немного расслабилась: ее семья была с ней. Но в церкви она была очень скованна.
        Этим утром она проснулась с навалившимся на нее тяжелым чувством страха. Когда она открыла глаза, страх уже ждал ее, как зверь, готовый к прыжку. И Энн вспомнила: сегодня день ее свадьбы. Она вскочила с постели, раздвинула шторы, распахнула окно и глубоко вдохнула свежий утренний воздух. Ей казалось, что она задыхается. Как будто огромная рука легла ей на плечи и ведет ее… в неволю.
        На туалетном столике лежали три розовые кожаные коробочки. Энн смотрела на них и старалась разобраться в своих чувствах. Сапфиры были очень красивы, и девушку, все драгоценности которой состояли из простой золотой броши и браслета, принадлежавших ее матери, их великолепие просто ошеломляло.
        Жена Джона, конечно, должна носить драгоценности, этого требует его репутация, и она должна ее поддерживать. И все-таки ей очень хотелось, чтобы он еще немного подождал с этим.
        Все время, с первого дня знакомства, он хотел ей дарить какие-то вещи, и всегда, вплоть до вчерашнего вечера, Энн отказывалась от его подарков. Но справедливо ли это по отношению к Джону? Ведь если бы он не дал ей обручального кольца, его, несомненно, можно было бы осудить. Но ее пугал выбор драгоценностей. Они казались ей цепями, цепями, которые она вынуждена принять, поскольку связана с ним договором.
        Было еще очень рано, и, одевшись, Энн пошла на кухню, чтобы приготовить завтрак, как делала это тысячи раз прежде. Все было готово, когда, зевая, появилась Майра. Свежая, чистая, юная, с волосами, свободно заброшенными на спину, она была похожа на весну.
        — Не могу понять, почему вы с Джоном решили жениться так рано,  — ворчала она.  — Лучше бы это произошло после ленча. У нас было бы время для наведения красоты.
        — У нас масса времени, чтобы сделать все необходимое,  — улыбнулась Энн.  — Нам ведь не придется выбирать из бесчисленного количества платьев.
        — Я себе куплю несколько новых вещей в тот же миг, как окажусь в Лондоне. Джон сказал, что разрешает. Он уже дал мне деньги.
        Майра говорила небрежно, но Энн интуитивно поняла, что эта информация утаивалась от нее до последнего момента, чтобы попусту не волновать ее. Энн внезапно ощутила приступ гнева. Почему Джон не посоветовался с ней по поводу платьев Майры? Это ее дело — решать, сколько потратить и на что. Потом Энн вспомнила, что Майра пробудет в Лондоне без нее дня три или четыре: ведь она сама поедет с Джоном в Галивер. Она ничего не ответила, и ее молчание, казалось, озадачило Майру — было видно, что она приготовилась к возражениям.
        — Я буду тратить деньги экономно, не волнуйся,  — сказала она.  — Но, Энн, разве он не чудо? Я считаю, ты самый счастливый человек в мире.
        — Он очень добр.  — Энн уловила в своих интонациях оттенок чопорности и быстро добавила: — Надеюсь, ты его поблагодарила?
        — А как же!  — ответила Майра.  — Я его крепко обняла и сказала: «Если уж вы не стали моим мужем, то лучшее, что может быть после этого,  — стать братом». Кажется, он был доволен.
        Энн вспомнила, как сама она приняла вчерашний подарок, и устыдилась. Да, Майра поблагодарила его очень мило, но подобные слова так и не сошли с ее собственных уст, и она опять почувствовала себя скованной и неуклюжей.
        После завтрака Энн поднялась к себе, чтобы переодеться. Она натянула голубое платье и, глянув в зеркало, удивилась, как она ухитрилась выглядеть такой скучной и безжизненной.
        — Ты, должно быть, собралась к зубному врачу,  — сердито сказала Энн своему отражению.
        Лицо, которое смотрело на нее из зеркала, было напряженным и мрачным.
        — Почему он выбрал меня, не могу понять!  — вслух сказала она, потом быстро закрепила кулон на шее и вдела в мочки ушей серьги. На кровати лежала голубая тюлевая шляпа и лента, их вчера приготовила для нее Майра. Энн надела ее и завершила туалет. Она взяла свой букет — белый с малиновым, экзотический и очень красивый. Орхидеи казались девушке символом той жизни, в которую она вступала и с которой не имела ничего общего. Но она и не ожидала, что подарки Джона изменят ее.
        Майра, войдя в комнату, восхищенно воскликнула:
        — Энн, милая, какая ты красивая!
        И только тогда Энн забыла об убогости своего платья. Орхидеи и украшения придали ее облику утонченность, хотя в себе она этого не ощущала, и смягчили выражение ее лица. Теперь из зеркала на Энн смотрела другая девушка — с влажно блестящими глазами, яркая и трепетная. Невеста перед встречей с женихом.
        — Все это сон!  — прошептала она себе еле слышно.
        Они шли в маленькую церковь через поле, и ноги несли Энн помимо ее воли. Джон предлагал прислать за ними машину, но из их сада до церкви была проложена тропинка, и Энн, которой не хотелось показываться на людных улицах, решила пройти пешком вместе с детьми по этой привычной дорожке.
        О свадьбе не говорили никому, это хранилось в строгой тайне, и Джон пообещал уговорить викария и внушить ему необходимость соблюдать тайну. Но, дойдя до церкви, они все же поняли, что новость о предстоящей свадьбе мистическим образом распространилась сама по себе, и некоторые из самых любопытных деревенских соседей уже были здесь.
        Все равно не могло быть ничего более умиротворяющего, чем эта маленькая церковь из серого камня и викарий, которого Энн знала всю свою жизнь и который совсем недавно похоронил ее отца, проведя службу с неподдельной теплотой в голосе, как человек, провожающий в последний путь дорогое дитя. И тем не менее все окружающее казалось Энн нереальным, частью странного сна, в котором девушка пребывала с той поры, когда пообещала Джону выйти за него замуж.
        Он ждал ее у церкви, и, увидев его, Энн внезапно ощутила панику. «Я не могу сделать этого, не могу» — эти слова сами по себе возникли в ее сердце и повторялись вновь и вновь, пока она не почувствовала, что должна произнести их вслух, должна повернуться и бежать… Бежать от новых обязательств, от всего незнакомого и странного, и ужасного,  — бежать от Джона.
        Но в этот момент, казалось, другая личность владела ею: новая Энн, та Энн, которую Майра называла красивой, та Энн, которая держала в руках большую охапку экзотических орхидей и носила дорогие украшения. Эта Энн подошла к Джону, и не успела девушка осознать того, что происходит, как он взял ее за руку и тепло пожал.
        — С тобой все в порядке?
        Он спросил это таким тоном, как будто разговаривал с больным человеком. Она хотела объявить ему твердо, хотя и судорожно, что не может пройти через все это, не может даже ради детей. Кто этот мужчина? Что значит он для нее или она для него? «Отпустите меня! Отпустите!» — хотела сказать Энн — и не могла. Другая Энн ответила Джону, ее напряженные губы двигались с трудом, но говорила она четко:
        — Со мной все в порядке, спасибо.
        Он испытующе заглянул ей в глаза, затем продел ее руку в свою и повел ее по проходу в церкви.
        Викарий уже ждал их. Во время службы Энн действовала автоматически. Она вручила свои цветы Майре, протянула руку, и Джон надел ей кольцо на средний палец. Она сознавала только, что чувствует озноб, что собственный голос, отвечающий на вопросы, кажется ей голосом чужого человека. И вот они уже расписываются в регистрационном журнале, и она выводит свое девичье имя в последний раз.
        — Благослови вас Бог, Энн, и да будет ваша жизнь полной счастья.  — Это говорил викарий. Он пожал обе ее руки и по-отечески похлопал по плечу.  — Нам жаль расставаться с вами, милое дитя. Она была незаменимой помощницей в деревне, сэр Джон. Мы будем скучать без нее.
        Энн не слышала, что ответил Джон. Она повернулась к своим родным, которые ждали ее. Первой она поцеловала Майру.
        — Это была прелестная свадьба, дорогая,  — сказала та.
        Потом Энтони и Энтониету.
        — Мы почти не слышали тебя,  — объявила девочка.  — Ты просто шептала свои слова. Зато Джон блистал. Правда, Джон?
        Близнецы смотрели на него с гордостью. Энн поняла, что они уже видят в своем новом родственнике героя, достойного обожания. Нельзя сказать, чтобы это ей понравилось. Она ощутила в сердце легкий укол ревности: раньше у нее не было соперников.
        — Я заказал особенный ленч для нас в Лондоне,  — объявил Джон, когда они ехали на станцию.
        — Вы не забыли про торт?  — забеспокоилась Майра.
        — Когда вы узнаете меня лучше, вы будете уверены, что я никогда ничего не забываю,  — поддразнил ее Джон.
        — Охотно верю,  — заявила Майра.  — Думаю, вы ужасно предусмотрительны.  — Она гордо посмотрела на свои розы.
        — Цветы придется оставить в машине,  — сказал Джон.  — Энн будет неловко предстать перед публикой в роли невесты.
        В ответ Майра взяла одну розу из букета и прикрепила к платью.
        — Я надеюсь только, что ваш шофер не растеряет остальные по дороге. Знаете, Джон, ведь я впервые получила цветы от мужчины.
        — Разве в Литтл Копл нет молодых людей?
        — Есть один. Он фермер. И он уже несколько лет вздыхает по Энн.
        Джон взглянул на жену:
        — Меня никто не предупредил о наличии соперника.
        К своему неудовольствию, Энн почувствовала, что краснеет.
        — Майра говорит чепуху.
        — О нет, Энн!  — возразила неугомонная Майра.  — К тому же он был полезен. Во время войны он снабжал наших кур зерном. А главное, молодой картофель появлялся у нас раньше, чем у всех других.
        — Вижу, мне придется подыскать какие-нибудь лавры для себя.
        — О, он не может соревноваться с сапфирами,  — заметила Майра.
        — Я нахожу этот разговор неуместным.  — Энн и сама ясно различила резкую ноту в своем голосе. Она не знала почему, но чувствовала себя не в своей тарелке и была благодарна, когда машина остановилась у станции.
        В лондонский особняк Джона они приехали как раз к ленчу. Это был большой, впечатляющий дом с портиком на Беркли-сквер, и когда они вошли в парадную дверь, оказалось, что в холле их ждут слуги. Джон представил ей дворецкого:
        — Треверс служит у нас больше тридцати лет. Не так ли, Треверс?
        — Да, сэр Джон. И от всех слуг я хочу передать вам самые сердечные поздравления. И вам, миледи. И наши добрые пожелания по поводу столь значительного события.
        — Спасибо, Треверс. Мы очень благодарны. Не правда ли, Энн?
        — Да, благодарю вас.  — Энн застенчиво подала руку, и Треверс сердечно пожал ее.
        Почему-то с этого момента она почувствовала себя дома. Слуги в большинстве своем были пожилыми, и их улыбки и добрые пожелания смягчили помпезность дома, она стала меньше бояться его.
        Дом был очень большим и темноватым, комнаты казались Энн невероятно высокими, а огромный полированный стол в столовой, украшенный серебряным орнаментом и уставленный вазами с оранжерейными фруктами, поразил близнецов настолько, что они почти онемели.
        Как и обещал, Джон не забыл про торт. Это был большой глазурованный торт в три яруса, увешанный серебряными колокольчиками.
        — Торт пришлось купить,  — извинился он перед Энн.  — Кухарка не успела бы приготовить его. Она разочарована: я ведь обещал ей, что мой свадебный торт приготовит она.
        — Разве мы не могли подождать?  — спросила Энн.
        — И разочаровать близнецов?  — возразил он.
        Энн улыбнулась. Он, похоже, искренне наслаждался восторгом близнецов, их громкими восклицаниями, сопровождавшими каждое новое открытие.
        — Давайте сначала съедим ленч,  — предложил Джон,  — иначе вы потеряете аппетит. А нам подадут омара, жареных цыплят и мороженое. Кажется, я вспомнил большинство вкусных вещей, которые вам нравятся.
        Энн снова улыбнулась ему, но тут же занервничала, когда поняла, что ее место напротив Джона на другом конце стола.
        Треверс разлил шампанское, и, прежде чем приступить к ленчу, Джон поднял бокал.
        — За невесту,  — сказал он и отпил из бокала.
        Но Майра запротестовала:
        — Этого недостаточно. Вы должны сказать больше, пожелать ей счастья.
        — Предоставляю это вам,  — ответил Джон.
        — Что ж, прекрасно, раз так.  — Майра подняла свой бокал: — За двоих самых милых на свете людей, и пусть они будут бесконечно счастливы вместе.
        Близнецы быстро выпили свои несколько капель шампанского, которое плеснул в их бокалы Треверс.
        — Спасибо, Майра,  — сказал Джон.
        «Если бы я любила его,  — думала Энн,  — как счастлива была бы я сегодня!»
        Эта мысль преследовала ее весь день. Они осмотрели дом, познакомились с Доусоном Баркли, секретарем Джона, очаровательным молодым человеком, пообещавшим присмотреть за семейством Энн, пока они с Джоном будут в отъезде; потом сели в машину и отправились в Галивер.
        «Если бы я любила его, если бы любила». Мотор повторял эти слова бесконечно, даже колеса, казалось, подхватили их. «Если бы я любила его… Если бы любила…»
        «Я схожу с ума»,  — сказала себе Энн. Но слова по-прежнему преследовали ее, настигали, и, чтобы избавиться от них, она начала о чем-то говорить — наобум, почти в истерике, пока спокойные реплики Джона не вернули ей ощущение безопасности и покоя.
        «Он же счастлив,  — с вызовом сказала она себе.  — Он хочет только общения, и я в состоянии дать ему это. Не знаю, каким образом я смогу обеспечить ему комфорт, но, возможно, со временем найду способ».
        Машина бежала, оставляя позади перегруженные транспортом магистрали, сворачивала на тихие дороги, где живые изгороди пестрели цветущим шиповником, а таволга высоко вздымала белые соцветия.
        — Уже близко,  — сказал Джон.  — Ты устала?
        — Нисколько. Но меня беспокоит твоя нога.
        — С ней все в порядке. Нет ничего более надоедливого, чем собственные недуги.
        — И даже чьи-то еще.
        — Неужели тебе могли надоесть недуги других людей? Никак не ожидал услышать такое от тебя.
        — О, я выслушала достаточно много жалоб. Можно сказать, всю жизнь.
        — Но ты действительно произвела на меня такое впечатление — девушка из породы ангелов, призванных помогать.
        — Что за ужасная мысль!
        — Ты думаешь? Я полагал, это тебе скорее к лицу.
        Джон на миг оторвал взгляд от дороги и посмотрел на нее. Энн неожиданно почувствовала, как кровь бросилась ей в лицо. У нее возник порыв прямо спросить, что он думает о ней, но она постеснялась облечь свой вопрос в слова, подходящий момент прошел, и они снова замолчали.
        А потом Джон остановил машину на вершине перед началом спуска.
        — Вот и Галивер,  — сказал он.

        Они поехали к дому. Машина миновала мост, построенный там, где в древности был подъемный мост, и остановилась у огромной дубовой двери в готической арке. По сторонам двери стояли высокие каменные вазы, заполненные ярко-красными цветами герани, а сам дом, высокий и массивный, поднимался над ними, в то время как вода, зеленая и прозрачная, искрилась внизу, и в солнечном сиянии трудно было различить, где кончается ров и начинается зеленый луг.
        Энн запаниковала.
        — Ты не оставишь меня одну?  — спросила она, не уверенная, что заговорит, пока слова не были произнесены.
        — Нет, конечно нет,  — ответил Джон.  — Ты боишься?
        — Ужасно боюсь.
        — Ты не первая, кто ощущает нечто подобное, попав в Галивер,  — сказал Джон.  — Он может оказаться совершенно неудобоваримым для приема одним глотком. Он — как история Англии. Его надо принимать небольшими дозами.
        Она знала, что он говорит все это, чтобы дать ей возможность собраться, и была благодарна Джону, но тем не менее ее охватили холод и волнение, когда она вышла из машины.
        — Нас не ждут,  — продолжал Джон,  — поскольку я сказал, что мы приедем во второй половине дня, но вечером нам не миновать речей; и слуги захотят познакомиться с тобой.
        — Как страшно!
        — О, тебе не надо будет говорить ничего, кроме спасибо, и это ты сможешь сказать очень мило, я в этом уверен.
        Он открыл дверь и провел ее в большой холл. Мраморный пол, стены, покрытые панелями и увешанные старинным оружием, широкая дубовая лестница с геральдическими львами, сидящими у подножия перил, витражи на окнах и неподвижная аура другого века — все это лишило Энн дара речи.
        — Подожди минутку, я вызову Баркера,  — сказал Джон.  — Ты думала, что Треверс служит у нас долго, но Баркер появился здесь еще при моем дедушке. Ему около восьмидесяти, он совсем оглох, но ничто не может вынудить его оставить свой пост. Мы уже несколько лет пытаемся соблазнить его жизнью на пенсии, но он отвечает, что уйдет только вперед ногами.
        И с этого момента все впечатления Энн слились в одно, состоящее из голосов, длинных галерей и огромных комнат с полированными полами, гобеленами и гербовыми щитами, с оранжерейными цветами, обюссонскими коврами, окнами, открытыми в тихие дворики, цветники и сады, не имевшие ничего общего с теми садами, что довелось Энн видеть прежде.
        Она догадывалась, что Джон показывает ей Галивер с гордостью, и знала, что он хочет, чтобы она восхищалась всем тем, чем он не только восхищается, но и любит.
        И все же она чувствовала, что невозможно уложить все это в сознании — такое огромное, такое неправдоподобное. И, стараясь сосредоточиться, она все больше приходила в замешательство.
        Матери Джона не было дома. Баркер сказал им:
        — Ее светлость надеется, что вы поймете, но у ее светлости сегодня собрание Красного Креста, и она обещала выступить и не хотела разочаровывать собравшихся. Но она вернется, как только представится такая возможность.
        — Мы прекрасно понимаем,  — ответил Джон.  — В сущности, это дает нам возможность осмотреть дом до чая. Подайте чай в утренней комнате, Баркер.
        — Ее светлость приказала подать в гостиной, сэр Джон.
        — О, прекрасно.  — Джон повернулся к Энн: — Это в твою честь.
        — Чай в гостиной?
        — Да. Парадная гостиная используется в особенных случаях — свадьба, смерть или прием королевских особ. Когда увидишь, поймешь.
        Энн поняла. Это была одна из самых больших комнат, которые когда-либо видела Энн.
        — Превосходный образец барокко,  — сказал Джон. Но Энн была ошеломлена: позолоченная мебель, картины в витиеватых резных рамах, зеркала, отражавшие сверкающие хрустальные люстры. На каждом столе и на угловых консолях были цветы, казавшиеся даже более нереальными, чем сам дом. Орхидеи всех форм и цветов, гвоздики и лилии, составленные в букеты так, чтобы показать каждый цветок с самой выгодной стороны — картины в картине.
        — Моя мать — великий садовод,  — объяснил Джон.  — Кроме всего прочего, естественно. В сущности, немного найдется предметов, в которых она не была бы знатоком.
        Дрожь пробежала по телу Энн.
        — Расскажи мне о ней.
        — Она совершенно замечательная женщина,  — ответил Джон.  — Думаю, вы поладите.
        — Ты предупредил… ты сказал ей о нас?
        — Я ей написал,  — небрежно произнес Джон.
        Энн почувствовала, что он что-то скрывает от нее.
        И только они собрались сесть, дверь открылась. Коротенькая женщина в форменном платье Красного Креста быстро вошла в комнату.
        — Мой дорогой Джон,  — сказала она.  — Мне очень жаль, что я не смогла остаться дома и встретить вас. Баркер должен был передать вам мои извинения. На сегодняшнем собрании я должна была присутствовать непременно: секретарь уже разослала приглашения.
        Джон пошел навстречу матери, наклонился и поцеловал ее в щеку, затем повернулся и повел ее к Энн.
        — Это Энн, матушка.
        Энн с удивлением смотрела на леди Мелтон. Почему-то она представляла ее высокой, похожей на Джона. Но когда она встретилась с ней взглядом, она поняла: несмотря на коротенькую фигуру, в ее свекрови не было ничего мелкого или незначительного.
        Леди Мелтон протянула руку:
        — Что ж, Энн, полагаю, я должна сказать: добро пожаловать в Галивер.
        Но радушия не было в ее голосе.

        7

        И тогда, и впоследствии Энн казалось, что свой первый день в Галивере она запомнит на всю жизнь как нескончаемый кошмар, в котором на тебя неотвратимо надвигается неведомая опасность, а спасения нет.
        Девушка иногда встречала людей, в присутствии которых чувствовала себя маленькой и ничтожной, и единственной защитой от них для нее становилось молчание; она пряталась за него, потому что боялась таких людей.
        Леди Мелтон была одной из них. С первой минуты ее появления в гостиной Энн почувствовала враждебность в ее взгляде и почти неуловимое неодобрение в чистом и хорошо поставленном голосе.
        — Так, а теперь вы должны рассказать мне о себе,  — промолвила она, скорее приказывая, чем вызывая на откровенность.
        Энн со стыдом ощутила, что язык ее парализован, и быстро посмотрела на Джона, словно призывая на помощь.
        — Надеюсь, вы прочли мое письмо, матушка,  — вмешался он.  — В нем достаточно полное жизнеописание Энн.
        Леди Мелтон перевела взгляд на сына.
        — Да, прочла,  — сказала она.  — Оно оказалось для меня сюрпризом, если не сказать шоком.
        — Этого я и боялся,  — сказал Джон.  — Но в то же время я рассчитывал, что вы поймете нас, матушка: Энн только что понесла тяжелую утрату, поэтому наилучшим в сложившейся ситуации могло быть очень тихое бракосочетание.
        — Боюсь, я не в состоянии понять необходимость такой спешки,  — холодно заявила леди Мелтон,  — Энн могла бы приехать сюда и пожить у нас пару месяцев, после чего вы поженились бы как подобает.
        — О, мы женаты по всем правилам,  — заметил Джон с усмешкой.
        Леди Мелтон не обратила внимания на замечание сына и продолжала, как будто ее не прерывали:
        — Помимо всего прочего, Джон, ты не должен был забывать о своих обязанностях, и не только по отношению ко мне — это, разумеется, мелочь,  — но по отношению к своим арендаторам, к своим друзьям и, что далеко не последнее, к своим избирателям. Я тревожусь, очень тревожусь, как они все это воспримут.
        — Предполагаю, что мы дадим им новую пищу для пересудов,  — холодно ответил Джон.
        Открылась дверь, вошли дворецкий и лакей с большим подносом, на котором стояли заварочный чайник с гербом и серебряный чайник побольше с горячей водой. Стол был накрыт у камина. Энн сравнивала его с тем, что обычно подавала к чаю у себя в доме и что доставляло такое удовольствие Джону.
        Скатерть из белого полотна была густо покрыта вышивкой и обшита широкой оборкой из настоящего кружева. На ней, как определила Энн, был расставлен очень красивый старинный фарфор.
        Еда была разложена изящно, со вкусом, но ее было так много, что у Энн невольно возникли сомнения, управятся ли они хотя бы с десятой ее частью. Там были два блюда с крошечными лепешками, уложенными пирамидой,  — на одном сделанные из черной муки, на другом из белой; аспарагус, свернутый в спираль, на тонких, как облатка, кусочках хлеба с маслом; сэндвичи с огурцами, горчицей, кресс-салатом и помидорами; прелестной формы печенье, украшенное разнообразными узорами из цветной глазури, и два больших торта: один из них на вид такой легкий, что, казалось, малейшее дуновение воздуха унесет его, а другой — так тяжело нагруженный фруктами, что напоминал сливовый пудинг.
        — Пора приступать к чаю,  — сказала леди Мелтон и, подойдя к столу, остановилась.  — Но теперь, Джон, дорогой, конечно, твоя жена будет разливать чай.  — Она сделала жест королевы, отрекающейся от трона.
        Энн быстро воскликнула:
        — О нет, прошу вас, леди Мелтон, я даже думать не могу ни о чем подобном!
        — Ну что ж, если вы отказываетесь…  — В голосе леди Мелтон прозвучал легкий намек на удовлетворенность.
        Она села к столу и, взяв чайник, насыпала в него чай из серебряной чайницы с видом человека, совершающего религиозный обряд.
        — Надеюсь, вы полюбите наш чай,  — обратилась она к Энн.  — Его нам присылают из Китая. Когда-то мой отец владел там обширными плантациями, и хотя мы уже давно отделались от них, чай до сих пор получаем оттуда.
        — Как интересно,  — пролепетала Энн.
        Но когда ей вручили чашку, она была несколько озадачена: чай оказался слабоокрашенной жидкостью с едва уловимым запахом.
        — Лимон или молоко?  — спросила леди Мелтон.
        — Молоко, пожалуйста,  — попросила Энн.
        Но, увидев, как хозяйка положила в свою чашку два тонких ломтика лимона, Энн подумала, что, по-видимому, совершила очередную ошибку.
        Джон наполнил свою тарелку едой, похоже он проголодался, но Энн не смогла съесть ни крошки, аппетит нее совсем пропал, во рту пересохло, и она тщетно пыталась придумать, что же такое сказать.
        — А теперь,  — предложила леди Мелтон,  — расскажите о свадьбе. Где вы венчались?
        — В деревенской церкви в Литтл Копл,  — ответил Джон.
        — И кто присутствовал?
        — Несколько деревенских жителей, сестра Энн Майра и ее маленькие брат и сестра, близнецы.
        — Да-да, помню. Ты написал о них. О дорогой! Но это должно было выглядеть чересчур буднично, неофициально. Хорошо, что ты не пригласил меня: я бы этого не одобрила.
        — Именно поэтому вас там и не было, матушка. Я знаю, вы любите, чтобы все было сделано по полной форме и эффектно.
        — Смею заметить, не считаю это недостатком,  — сказала леди Мелтон.  — Ну, Энн, расскажите мне о вашей семье. Джон говорил, что ваш отец был доктором. А из какой семьи была ваша мать?
        — Фамилия моей матери была Уинтер.
        — Уинтер, Уинтер… Дайте-ка подумать. Из какого графства она родом?
        — Ее семья жила в Сомерсете.
        — Не могу припомнить никаких Уинтеров из Сомерсета. А ты, Джон?
        — Нет,  — ответил Джон,  — я тоже не могу. Уверен, в Сомерсете великое множество людей, которых я не только не могу вспомнить, но никогда и не знал.
        Леди Мелтон посмотрела на него:
        — Помилуй, Джон, кажется тебя возмущают мои расспросы. Но если ты уведомляешь меня о появлении невестки всего за минуту, вряд ли ты можешь рассчитывать, что я не проявлю любопытства.
        Над чайным столом взоры сына и матери скрестились. Совершенно неожиданно Энн почувствовала, что не вынесет этого. Обдумывая свое замужество, силясь разобраться в своих чувствах, она забыла, что семью Джона тоже следовало принять во внимание. Она уже собралась заговорить, сказать что-нибудь — что именно, она не знала,  — как вдруг дверь распахнулась и в гостиную вошла девушка — высокая, худая, исключительно пропорционально сложенная. Ее волосы, сияющие как полированное зерно, падали на плечи с обеих сторон характерного и чрезвычайно привлекательного лица.
        — Джон!  — закричала она и побежала к нему. Джон встал ей навстречу, она положила руки ему на плечи и нежно поцеловала в щеку.  — Добро пожаловать домой. Мы все крайне взволнованы новостями. Ты счастлив?
        Она пристально смотрела в его лицо, затем, не дожидаясь ответа, повернулась к Энн:
        — А это, должно быть, Энн!  — Она протянула руку, и браслет с амулетом на ее запястье звякнул.
        — Моя кузина,  — объяснил Джон,  — Вивьен Линтон.
        — Здравствуйте,  — тихо сказала Энн.
        — Вы хотите сказать, что Джон не говорил вам обо мне?  — спросила Вивьен.  — Какая рассеянность с его стороны! Или это делалось намеренно?  — Она смотрела на Джона, слегка искривив красные губы, словно в создавшейся ситуации ее что-то забавляло.
        — У меня не было времени рассказывать Энн о всех своих родственниках,  — серьезно ответил Джон.
        — Что, может быть, даже неплохо,  — подхватила Вивьен.
        Она села в кресло с другой стороны стола и положила ногу на ногу — длинные, тонкие и очень стройные ноги, обтянутые прозрачными шелковыми чулками.
        На ней было платье из крепдешина, очень простого фасона, но прекрасно сшитое, с двумя золотыми застежками на вороте, усаженными разноцветными камнями. Энн знала, что рядом с этим прелестным созданием она выглядит тусклой и неприметной.
        «Я знаю, на кого я похожа в ее глазах»,  — думала она. И ее потянуло почти с физической силой к Майре и близнецам, к своему окружению, к людям, которых она знала и понимала.
        — Чаю, Вивьен?  — предложила леди Мелтон.
        — Нет, спасибо, кузина Маргарет. Я пила чай у Лофтонов. Я сказала Сэму, что ты женился, но он мне просто не поверил. Он считает, как думали и все мы, что ты убежденный холостяк.
        — Ну уж нет. Просто я ждал, когда встречу женщину, на которой по-настоящему захочу жениться.
        — И какое счастье, что наконец встретил,  — ответила Вивьен медовым голосом, но на языке ее чувствовалось остренькое жало.
        — Да, я считаю себя очень счастливым,  — сказал Джон.
        — А как себя чувствует новая леди Мелтон?  — обратилась девушка к Энн.  — Вы должны простить нас за то, что мы несколько обескуражены. Видите ли, мы годами умоляли Джона жениться, но он всегда отговаривался тем, что вполне располагает временем. И вдруг время оказалось последним, что имело значение для вашего брака.
        Энн неосознанно подняла подбородок чуть выше:
        — Сожалею, что стала причиной столь серьезного потрясения. Но видите ли, Джон очень мало говорил о своей семье и родственниках, так что я приняла во внимание только своих.
        Она говорила очень мягко и в то же время внутренне была уверена, что дала достойный отпор. Ей даже показалось, что во взгляде Джона она уловила что-то похожее на одобрение.
        Леди Мелтон протянула руку к чашке сына.
        — Еще чаю, Джон?  — спросила она и добавила: — Ну ладно, дело сделано, и, я полагаю, сожаления пользы не принесут. И все же, я думаю, нам надо быть готовыми к объяснениям.
        — И я готов их дать,  — сказал Джон.  — Чаю больше не надо, спасибо, матушка.
        — Как чудесно!  — воскликнула Вивьен.  — Но разумеется, член парламента должен быть специалистом в ответах на щекотливые вопросы.
        — К счастью, этот не относится к щекотливым,  — парировал Джон.
        — Неужели?  — Вивьен вскинула брови, выщипанные до тонкой линии и подведенные черным карандашом. Энн не могла отвести от нее глаз. Девушка была очень эффектна, этого никто не смог бы отрицать, но лицо ее было жестким. «Она не очень молода,  — думала Энн.  — Старше меня». Но даже при желании быть критичной она не могла не восхищаться легкостью и грацией, с которыми эта странная девушка развалилась в кресле, элегантностью длинных пальцев, волосами, обрамлявшими лицо.
        Джон встал.
        — Я иду переодеваться,  — объявил он.  — Мне жарко. И хочу показать Энн ее комнату. Куда мне ее проводить, матушка?
        — В Королевскую спальню, конечно,  — ответила леди Мелтон.  — Ее приготовили, как только я получила письмо. Ты должен помнить, что невесты Мелтонов всегда занимали эту комнату.
        — О да, я и забыл,  — сказал Джон.  — Мы не можем отступать от традиций, не так ли?
        — Кажется, ты делаешь это вполне успешно,  — вмешалась Вивьен.  — Невесты Мелтонов всегда венчались в фате из брюссельских кружев и прабабушкиной диадеме, за исключением тех случаев, когда они по каким-то странным причинам убегали из дома, или других.
        — Данный случай относится к категории других.  — Джон подхватил под руку Энн, нерешительно стоявшую рядом с ним.  — Пошли, Энн, проинспектируем Королевскую спальню. А диадему прабабушки ты наденешь на первый же придворный бал. Мы им покажем!
        Он вел ее по полированному паркету, и Энн чувствовала, как две пары глаз, безмолвно провожавшие их, впились в ее спину, пока дверь за ними не закрылась. Когда они пересекали холл и поднимались по лестнице, все еще держась рядом, Энн молчала. Джон открыл дверь на широкую площадку, и она взглянула на его лицо: ей показалось, что подбородок Джона стал более квадратным, чем обычно, а губы сжались в твердую линию.
        Они вошли в комнату, очень большую и величественную, со стенами, затянутыми блекло-голубой парчой. Царила в комнате резная золоченая кровать. Четыре стойки с султанами из страусовых перьев на концах поддерживали балдахин из парчи в тон стенам, а на покрывале был вышит королевский герб.
        — Шесть королев Англии прославились тем, что спали в этой кровати в разное время,  — сказал Джон, но в этот момент Энн повернулась к нему; он увидел ее лицо и замолчал.
        — Мы совершили ужасную ошибку,  — быстро сказала Энн.  — Ты не должен был привозить меня сюда. Ты не должен был жениться на мне. Ты расстроил свою мать, и совершенно очевидно, что она невзлюбила меня.
        Джон с минуту не отвечал, потом вздохнул.
        — Послушай, Энн,  — наконец сказал он.  — Я очень сожалею, но я предвидел все это. Моя мать очень сильная женщина. Я ее единственный сын, и, боюсь, она чувствует себя задетой моей женитьбой, которую она не одобрила и о которой даже ничего не знала.
        — Тогда зачем ты это сделал?  — спросила Энн.  — Я не думала об этом, не понимала, что ты делаешь. Не знаю почему, но я вообразила, что твоя мать инвалид. Видимо, я должна была расспросить тебя подробнее. Вместо этого я думала о себе и своей семье.
        Джон подошел к камину, положил руку на мраморную полку и встал, глядя на решетку.
        — Я не могу объяснить тебе, Энн,  — сказал он,  — или нет, я не хочу говорить того, что может прозвучать как обвинение. Я не хочу облекать это в слова. Но неужели ты не попытаешься понять? Ведь я просил тебя дать мне… общение.
        Энн почувствовала, как ее гнев растворяется от его слов. Он рос в ней, как прилив,  — гнев на то, в какое положение он ее поставил, гнев на собственную глупость, на собственную стеснительность. А сейчас впервые Джон не был подавляющим, умудренным жизнью мужчиной, у ног которого лежит весь мир и который может получить все, что только захочет, стоит ему приказать. Он был просто молодым человеком со своими тревогами и трудностями, как и все прочие люди. Она удержала слова, готовые сорваться с языка, и вспомнила, как много он обещал Майре и близнецам, а все, чего хотел взамен,  — всего лишь дружбы.
        И даже если ее здесь ждут испытания и неприятности, каким бы ни был их источник, разве она не может своим вниманием к его проблемам и своим сочувствием каким-то образом помочь ему и исполнить свой долг?
        Она вздохнула и сдалась:
        — Извини, Джон. Но, прошу тебя, не оставляй меня одну, если хочешь помочь.  — Она попыталась улыбнуться, но губы не слушались.
        Он выпрямился, отвернулся от камина, и их глаза встретились. И он тоже улыбнулся. В этот момент они казались ближе и расположеннее друг к другу, чем когда-либо раньше.
        — Доверишь ли ты мне заботу о себе?  — спросил Джон.
        — Д-да,  — ответила Энн, но в голосе ее не было уверенности.
        Ей пришло на ум, что еще никогда о ней не заботились, но она всегда заботилась о других. Ее мимолетный гнев улетучился, и она старалась найти объяснение враждебности, которую ощутила в гостиной, не столько ради Джона, сколько ради себя — она не переносила враждебности и боялась неприятностей. Энн старалась уверить себя, что любая мать была бы расстроена; Джон, несомненно, поступил плохо. А как быть с Вивьен, этой прелестной родственницей, которую она не ожидала увидеть? Должно быть, у Джона найдется множество таких родственников, которых задевает его пренебрежение к их мнению и его неожиданный брак.
        — Кто такая мисс Линтон?  — спросила Энн, нарушая молчание и стараясь, чтобы вопрос звучал по-деловому.
        — Мать Вивьен была двоюродной сестрой моего отца,  — ответил Джон.  — Когда ее родители умерли, они с братом переселились сюда и наш дом стал их домом. Это было пять лет назад.
        — Она красивая.
        — Ты считаешь?
        — А ты разве нет?
        — Я знаю Вивьен слишком давно, чтобы быть беспристрастным судьей,  — ответил Джон. Затем, словно желая переменить тему, спросил: — Так ты не хочешь сказать мне, что ты думаешь об этой комнате?
        — Я думаю, комната чересчур велика и величественна для меня,  — сказала Энн.  — Мне будет страшно спать в этой кровати. Здесь есть привидения?
        — Никогда об этом не слыхал,  — ответил Джон.  — Привидение водится в западном крыле дома. Монах, который полюбил монахиню и утопился в озере, когда она отказалась бежать с ним.
        — Как романтично!  — сказала Энн.  — Но давай не будем говорить про это близнецам, иначе они по ночам перестанут спать, пока не увидят его.
        — Постараюсь не забыть,  — сказал Джон.  — Мне надо переодеться. Полагаю, мои вещи в гардеробной.
        Он открыл дверь рядом с камином, Энн прошла за ним и увидела другую комнату, поменьше своей, но тем не менее слишком большую по ее представлениям.
        — Ты будешь спать здесь?  — спросила она.
        Он кивнул:
        — Позови меня, если испугаешься.
        — Но это так далеко! Я не уверена, что ты услышишь.
        — Я буду слушать очень внимательно.  — Он говорил легко, но, несмотря на это, кровь прилила к щекам Энн, и она опустила глаза.
        — Я пошутил,  — поспешно сказал он.
        Она отвернулась и пошла к туалетному столику в Королевской спальне.
        «Почему я так безнадежна?  — спрашивала она себя.  — Почему я не могу вести себя нормально и естественно, как Майра. Она бы воспринимала ситуацию как само собой разумеющуюся».
        И, даже думая так, Энн знала, что это неправда, поскольку, будь Майра на ее месте, этой ситуации не было бы. Майра любила бы Джона, она любила бы его как мужа — как мужчину, заботам которого она вручила бы себя.
        Настоящее положение вещей было, в сущности, смешным. Интересно, была бы удивлена леди Мелтон, если бы узнала, что ее сын заключил такую сделку? И почему, о почему он вообще захотел жениться на ней? Она пристально разглядывала свое отражение в зеркале. Когда-то она считала себя хорошенькой, но теперь этот громадный дом с его богато украшенным волшебным содержимым превратил ее в карлика, давил ее.
        Она вспомнила о Вивьен Линтон, и контраст между ними показался ей почти смешным.
        Джон закрыл дверь, ведущую в его комнату. Энн огляделась и увидела у кровати телефон. Она подняла трубку, ей почти сразу ответила станция. Она назвала номер телефона в лондонском особняке Джона, который записала на клочке бумаги, чтобы иметь возможность связаться с Майрой. Она ждала, чувствуя, что ей необходимо услышать голос родного человека. Она заблудилась, стала чужестранцем в чужой стране и хотела прикоснуться хотя бы на несколько мгновений к тому, кого любит и кто любит ее.
        На звонок ответили, и она попросила позвать Майру. После долгого, как ей показалось, ожидания она услышала голос сестры.
        — О, Майра! Привет. Это Энн!
        — Энн, моя самая дорогая, у нас был такой чудесный день! Как ты думаешь, что мы видели?..  — В следующие две минуты Майра одним духом выпалила новости. Казалось, язык завяжется узлом от волнения, с которым она описывала удовольствия и радости, пережитые ею. Наконец она остановилась, чтобы перевести дыхание, и Энн получила возможность сказать:
        — Я рада, дорогая, что вы так хорошо развлекались.
        — А ты? Как Галивер?
        — Огромный… и… и, разумеется, очень красивый.
        — Просто умираю, хочу увидеть его. О Энн! Я бы хотела, чтобы ты была с нами сегодня.
        — Вы скучали без меня?  — В голосе Энн прозвучала тоска.
        — Ну конечно!  — ответ Майры успокаивал, но Энн чувствовала, что он не совсем правдив.
        Она спросила о близнецах.
        — Они едят,  — сказала Майра.  — Я не очень удивлюсь, если сегодня ночью им станет плохо: столько волнений плюс несколько кусков торта со сливками, который подали к чаю.
        — Я позвоню завтра,  — сказала Энн.
        — Да, позвони,  — ответила Майра.  — Мы собираемся встать рано и пойти гулять. Не хотим потерять ни минутки. До свидания… и наслаждайся.
        — До свидания,  — сказала Энн.
        Она положила трубку, но восторженный голос Майры все еще эхом звучал в ее ушах. Энн думала о близнецах. У них было так мало удовольствий, что даже небольшое застолье или приглашение к чаю обсуждали, комментировали и вспоминали долгое время после того, как событие состоялось. Сейчас все это они получили сразу — и без нее. Она чувствовала себя одинокой, отстраненной от всего милого сердцу. Конечно, это нехорошо и эгоистично с ее стороны, но она ничего не могла поделать. Она чувствовала себя такой потерянной!
        В дверь постучали, и Энн, сообразив, что все еще сидит у телефона, вскочила.
        — Войдите.
        Это был всего лишь Джон.
        — Я переоделся,  — сказал он.  — И хочу показать тебе сад. Или ты очень устала?
        — Я ничуть не устала,  — сказала Энн.  — Но подожди, я сниму шляпу.
        Она подошла к туалетному столику. Ее вещи были уже распакованы, и она взяла со стола простую щетку, которой пользовалась с детства.
        — Мне следовало бы подарить тебе туалетные принадлежности, как ты считаешь?
        Энн посмотрела на щетку, на расческу с двумя сломанными зубьями, на бедненькую коллекцию кремов для лица и на маникюрный набор.
        — Возможно, они мне просто необходимы как твоей жене,  — ответила Энн, но, увидев его лицо в зеркале, решила, что сказала что-то не то. Она убрала волосы со лба.
        — Когда мы вернемся в Лондон, я хочу, чтобы ты сходила к хорошему парикмахеру,  — сказал Джон.  — Вивьен порекомендует кого-нибудь. Мне бы хотелось, чтобы ты носила волосы на прямой пробор. Возможно, я не прав, но в любом случае я бы хотел, чтобы ты попробовала.
        Энн положила расческу на стол и открыла ящик стола, чтобы найти свежий платок. На какое-то время она не могла довериться своему голосу: вот он уже хочет изменить ее, сделать похожей на Вивьен.
        «Почему,  — в тысячный раз спрашивала она себя,  — почему он женился на мне?»

        8

        Когда в дверь постучали, Энн, неподвижно сидевшая у окна, виновато вскочила, потом, потуже запахнув халат, пригласила:
        — Войдите.
        Вошла горничная — пожилая женщина, седые волосы которой, зачесанные назад, были аккуратно забраны под белый чепчик.
        — Я пришла помочь вам одеться, миледи.
        — Нет, нет, спасибо,  — быстро сказал Энн, но, не желая, чтобы это было воспринято как недовольство, добавила: — Я привыкла управляться сама.
        — Ее светлость распорядилась, чтобы я состояла при вас, миледи. Если вам что-то понадобится, вы можете вызвать меня звонком — он рядом с кроватью.
        — Спасибо.
        После некоторого колебания горничная сказала:
        — Я нашла только одно вечернее платье, когда раскладывала ваши вещи, миледи.
        — Других и не было,  — ответила Энн с улыбкой, но, уловив что-то в выражении лица женщины, спросила: — Вы считаете, оно не подходит для сегодняшнего вечера?
        — О, я бы так не сказала, миледи. Я уверена, что это очень милое платье. Только ее светлость и мисс Вивьен будут в более торжественных нарядах. Видите ли, к обеду приглашены гости, а арендаторы и штат собираются прийти после обеда поздравить сэра Джона и познакомиться с вами, миледи.
        — Понятно.  — Энн почувствовала, как в ней нарастает протест. Гости к обеду, после этого формальное представление, леди Мелтон и Вивьен в прекрасных платьях, соответствующих случаю, а она… Испытывая почти истерическое желание остаться одной, она сказала: — Ну что ж. Полагаю, с этим ничего не поделаешь. Вы и сами видели, когда распаковывали чемодан, у меня с собой всего одно платье.
        — Конечно, миледи. Надеюсь, вы не в претензии ко мне за то, что я сказала.
        — Нет, нет, разумеется нет. Я позвоню, если вы мне понадобитесь, спасибо.
        Дверь за горничной закрылась, и Энн медленно подошла к креслу, на котором было разложено ее единственное платье. Она помнила каждый его шов, знала все недостатки, несоответствия, каждую мелочь и все же вновь осмотрела его. Осмотрела и убедилась, что оно совершенно не подходит для этого вечера из вечеров, когда она будет — почему не употребить настоящего названия?  — будет выступать в шоу в качестве жены Джона.
        Это платье было единственным парадным одеянием Энн уже больше трех лет, но она никогда не любила его, даже когда платье было новым. Она хорошо помнила, как получила отрез темно-серого шелка. «Ты в нем будешь выглядеть как боевой корабль»,  — посмеялась Майра, когда Энн принесла отрез домой.
        Но это был дар любви, преподнесенный от полноты сердца и в знак благодарности.

        В Литтл Копл жила старая женщина, которая оставалась пациенткой отца Энн на протяжении почти двадцати пяти лет. Она была очень старой и практически прикованной к постели, а ее сестра, которая ухаживала за ней, была немногим моложе. Бедные, больные, не имея других родственников и имея немногих друзей, они тем не менее казались двумя самыми счастливыми людьми из всех, кого когда-либо знала Энн: вера, упование на Божье милосердие светились в глазах этих хрупких, стареющих женщин.
        Нельзя было общаться с ними и не впитать частицу той чистой внутренней радости, которую им давала вера в Бога, всепрощающего, охраняющего их под своей отеческой рукой.
        Они старели, и обитатели деревни стали потешаться над ними. Конечно, они говорили странные вещи о видениях, посещавших их ночью, об ангельских голосах, предупреждавших о грядущих бедах… Когда мисс Дженни, младшая из сестер, начала слабеть, доктор Шеффорд надеялся, что соседи сплотятся и сообща помогут им, потому что старушки отчаянно боялись, что им придется покинуть их тесный домик и отправиться в богадельню. Однако соседи или боялись их, или были слишком эгоистичны, чтобы подумать о ближнем. Поэтому решение проблемы взяла на себя Энн. К счастью, дом старушек был недалеко. Она прибегала к ним три-четыре раза в день, мыла их, убирала постели, готовила еду или у них, или у себя. Каждый вечер перед сном она закрывала их, убедившись, что лампы погашены, а огонь в очаге не грозит пожаром.
        Старшая сестра умерла первой, через неделю за ней последовала мисс Дженни, которая умерла, как сказал доктор Шеффорд, из-за разбитого сердца, потому что не стало ради кого жить.
        Но перед смертью она попросила Энн порыться в верхнем отделении старомодного шкафа, всегда стоявшего в спальне ее сестры. Там девушка нашла пакет, завернутый в бесчисленные слои оберточной бумаги.
        — Принесите его мне,  — попросила мисс Дженни. Сидя в постели, она дрожащими от волнения руками медленно, с трудом развернула пакет и достала из него отрез на платье темно-серого шелка.  — Сестра хотела, чтобы вы взяли это, дорогая,  — сказала она Энн.  — Это должно было стать ее свадебным платьем.  — Слабый надтреснутый голос оборвался.
        — Свадебное платье!  — воскликнула Энн.  — И она не вышла замуж?
        Мисс Дженни покачала головой:
        — Он утонул, милая, утонул на обратном пути из Индии. Его корабль пошел ко дну.
        Неприкрашенные, простые слова, но Энн знала — за ними стоит трагедия целой жизни. Наконец она поняла, почему с годами сестра мисс Дженни все чаще бредила морем, а однажды, уже умирая, она произнесла совершенно ясно:
        — Он зовет… он зовет меня. Но волны заглушают его голос. Я не слышу… не слышу…
        Энн смотрела на серый шелк, сохраненный как сокровище все эти долгие, долгие годы сердцем, полным веры и неугасшей любви.
        — Она хотела, чтобы вы взяли его, дорогая,  — прошептала мисс Дженни.  — Может, он принесет вам счастье, которого у нее самой не было.
        Энн поблагодарила старушку и поцеловала ее в морщинистую щеку.
        Но, придя домой, она разглядывала подарок с некоторым унынием. Шелк был превосходного качества, недостижимого для современных тканей, но она знала, что этот цвет не пойдет ей: он не гармонировал с ее темными волосами и очень белой кожей. Энн вообще не нравился серый цвет, он казался ей безжизненным и скучным. Но когда она сказала Майре: «Мы не можем заглядывать дареному коню в зубы», та ответила: «В любом случае мне этот шелк не нужен».
        — И прекрасно,  — отозвалась Энн,  — потому что я намерена сшить себе вечернее платье. Ткани достаточно, чтобы сделать длинную юбку и пышные рукава.
        — Что бы ты ни сшила из этого шелка,  — сказала Майра с насмешкой,  — все равно ты будешь похожа на призрак прабабушки.
        — В конце концов надо же что-нибудь носить,  — решила Энн, вспомнив о потертом бархатном платье, которое уже много лет служило ей обеденным костюмом и фактически давно было за пределами приличия.
        Энн скроила и сшила платье и носила его, но никогда не любила. Она пыталась украсить его цветной полоской по вороту и на талии, но странным образом это придавало платью вид более уродливый и вульгарный, и оно осталось без украшений.

        Собираясь уезжать на медовый месяц, она уложила в чемодан и это платье, поскольку другого не было. «Какое значение это может иметь?» — сказала себе Энн тогда. Но теперь знала, какое значение это имеет,  — огромное!
        Она стояла над платьем, не отрывая от него глаз, и вдруг закрыла лицо руками.
        — Зачем я приехала сюда?  — вслух спросила она.
        И внезапно в ней поднялась волна раздражения против Джона. Он дал Майре деньги на платья, но не подумал о том, что жена может почувствовать себя униженной и пристыженной величием и роскошью этого дома. «Король и пастушка — вот что это такое»,  — подумала она и горько улыбнулась.
        Часы на каминной полке пробили чистым серебряным звоном. Энн взглянула на них и заторопилась. Она не должна опоздать. Джон может зайти за ней в любую минуту. Интересно, о чем он думает там, по ту сторону двери?
        Их совместная прогулка по саду доставила Энн удовольствие. Он показал ей озеро и пруд с кувшинками, фонтаны и цветник с лекарственными травами, разбитый еще во времена королевы Елизаветы, оранжереи и огород. Красота всего увиденного поражала, вызывала благоговение, очень близкое к тому чувству, от которого захватывает дух, как было и при осмотре дома. Однако прогулка по саду принесла Энн больше наслаждения: здесь она не ощущала, что ей предназначено играть какую-то роль. Она была просто зрителем, который любуется тем, что ему показывают. Но как только они вернулись в дом, Энн ощутила силу его власти, его давление, и осознала, что отныне это фон, на котором ей предстоит изображать жену Джона.
        Наедине с собой в спальне она почувствовала внезапную, почти невыносимую потребность в отце. Весь день она старалась отогнать мысли о нем, боясь надломиться, но сейчас они захлестнули ее: мысли о том, что она осталась без него, об одиночестве, о том, что она совершенно потерялась без его советов и его любви.
        — О папа, папа!  — вырвалось из самого сердца девушки.  — Как я это вынесу? Как мне жить без тебя?  — Она всхлипнула, готовая разразиться слезами, полностью потеряв самообладание, но, как ни странно, в этот самый момент, когда она осознала всю безмерность своего горя, она поняла, что боль отступила. Живо, так живо, как будто это была подлинная реальность, она увидела лицо отца, улыбающегося ей, и услышала его голос:
        — Но ты же никогда не сдавалась, Энн, девочка моя!
        И правда, она никогда не сдавалась. Как часто они смеялись над этим вместе, отец и дочь! Когда препятствия казались безмерными и даже непреодолимыми, Энн не смирялась с ними. «Я найду способ обойти их»,  — говорила она. Или настаивала: «Я непременно добьюсь своего, вот увидишь!»
        — Тебе надо было родиться мальчиком,  — не раз говорил ей доктор Шеффорд,  — ты могла бы стать отменным исследователем.
        Разве не сила ее духа поддерживала всех обитателей их дома в Литтл Копл, разве не у нее черпали они мужество и не признавали себя побежденными? У нее всегда хватало решимости высоко держать голову.
        — Ты никогда не сдавалась, девочка моя!  — И Энн обрела несокрушимую детскую веру: она не одинока. Все еще дрожа от остроты переживаний этого момента, она нашла в себе силы улыбнуться:
        — Я не сдамся, папа, не сдамся!
        Но так уж устроен человек, что высокий порыв нельзя удержать надолго. Когда Энн оделась и накинула через голову серое платье, она снова была и испуганна, и раздражена. Достаточно тяжело встретить лицом к лицу поспешный брак с мужчиной, которого не знаешь, но оказаться одновременно заброшенной в другую жизнь — это представлялось ей почти пыткой, утонченной жестокостью.
        Она с неприязнью смотрела на себя в зеркале:
        — Унылое, бесформенное, похожее на привидение создание,  — сказала она себе и отвернулась, дерзко подняв подбородок, когда послышался стук в дверь.  — Войдите.
        Она ждала Джона, но это опять была пожилая горничная.
        — Сэр Джон просил передать, миледи, что ему необходимо до обеда встретиться с агентом мистером Бронлоу. И он надеется, что, когда вы будете готовы, вы сами спуститесь в гостиную.
        — Спасибо.  — Энн надеялась, что выглядит не такой испуганной, какой чувствовала себя.
        Это была последняя капля. Рядом с Джоном она не стала бы обращать так много внимания на неодобрительные взгляды свекрови и на презрение Вивьен Линтон. Но идти одной…
        Взяв со стола свежий платок, Энн повернулась к двери.
        — Я сделаю это,  — решила она.  — И чем скорее, тем лучше.
        Она заставила себя идти уверенно, но, оказавшись за дверью, снова заколебалась и поняла, что не в состоянии переставлять ноги по ковру, устилавшему широкую площадку. Лестница была прямо перед ней.
        «Я должна идти, должна»,  — уговаривала она себя, услышав позади себя шаги.
        — Вы заблудились?  — спросил кто-то.
        Энн быстро оглянулась: за ее спиной стоял молодой человек, худой, светловолосый, необычайно красивый. Больше того, он улыбался, и улыбка его была дружеской и неотразимой. Энн обнаружила, что улыбается в ответ, не задумываясь, естественно и просто.
        — Нет, дорогу я знаю,  — ответила Энн, даже не пытаясь подбирать слова.  — Но…
        — Вы боитесь?
        Его откровенность обескураживала.
        — Да, боюсь,  — призналась Энн.
        — В таком случае положитесь на меня,  — сказал он.  — Вы, конечно, Энн, а я Чарлз, Чарлз Линтон.
        — Как поживаете?  — Энн протянула ему руку.
        — Вам не говорили обо мне?  — Энн покачала головой.  — Еще скажут,  — пообещал он.  — В настоящий момент я стараюсь произвести хорошее впечатление, чтобы смягчить все то плохое, что вы обо мне услышите.
        — Почему плохое?
        — Вы узнаете все в свое время, но сейчас давайте забудем об этом, потому что я хочу сказать вам, как я рад познакомиться с вами и как счастлив видеть вас здесь, в Галивере.
        Энн почувствовала внезапное облегчение застывшего страдания, в которое, казалось, была закована со времени приезда, Появился кто-то, теплый и человечный, расположенный к ней и открыто выражающий свое отношение.
        — Спасибо,  — сказала она так серьезно, что это простое слово приобрело особую ценность.
        — А теперь, полагаю, мы должны проследовать в гостиную?
        Энн послушно повернулась, но он заметил выражение ее лица и остановился:
        — Вас что-то тревожит?
        Энн без всяких рассуждений выложила правду:
        — Это платье!  — и быстро добавила, словно устыдилась своей откровенности: — Думаю, что ни одной женщине не понравится быть Золушкой.
        — Конечно нет.  — В голосе Чарлза звучали и симпатия, и понимание.
        — Но это мое единственное платье.
        — Понятно,  — ответил Чарлз.  — А дорогой Джон со своей обычной мужской тупостью даже не подумал о столь земном предмете, как платье, когда привез вас сюда.
        В том, как он произнес это, было столько юмора, что Энн рассмеялась.
        — Смешно придавать этому такое значение, не правда ли?  — спросила она.  — Пожалуйста, не говорите никому, что я такая глупая.
        — Вовсе нет,  — ответил Чарлз.  — Это очень ответственный момент в вашей жизни, и вы хотите выглядеть наилучшим образом. Подождите-ка!  — Он отодвинулся, чтобы оглядеть ее, прищурил глаза и вдруг сказал:
        — Есть!
        — Есть?
        — Есть идея,  — сказал Чарлз.  — Вдохновение, если хотите. Что бы это ни было, я знаю, что делать. Предоставьте все мне, идите в свою комнату и никому не показывайтесь. Мне понадобится не больше трех-четырех минут.
        — Но я не понимаю,  — воскликнула Энн и быстро добавила: — Если вы хотите занять для меня чье-то платье, я прошу вас не делать этого. Я предпочитаю… остаться в своем.
        — Разумеется,  — ответил Чарлз.  — Доверьтесь мне. Энн поступила, как ей велели, сама не зная почему: она вернулась к себе и стала ждать, несколько взбудораженная и заинтригованная.
        Она сознавала, что питает к Чарлзу необъяснимую симпатию, так же как к его сестре питала столь же необъяснимую антипатию. Предположение, что он предложит ей платье, взятое взаймы, испугало Энн, потому что она ни за что не прикоснулась бы ни к одной вещи, принадлежащей Вивьен.
        Вивьен ее враг, Энн была в этом уверена, но, в чем причина вражды, не знала. Чарлз был совсем другим, но как он мог помочь ей?
        Быстрее, чем она предполагала, раздался стук в дверь, и, не дожидаясь ее ответа, вошел Чарлз. Какой-то миг она не могла понять, что он принес, но, когда он прошел в комнату, узнала: камелии, чудо совершенства, белизны и симметрии. Чарлз осторожно положил их на туалетный столик, затем достал из кармана смокинга моток тонкой мягкой проволоки. Он быстро плел венок, а Энн, глядя на его пальцы, думала, что это пальцы художника — длинные, тонкие и чуткие, и трудно было представить, что они принадлежат молодому мужчине.
        Он освободил цветы от зеленых листьев и собрал их на проволоке так, что получился полукруг, который он приложил к голове Энн.
        — Прикрепите их,  — сказал он.  — Они будут выглядеть как нимб. И этот венок намного удобнее и намного больше идет вам, чем любая из дорогих диадем, которые вы будете носить в грядущие годы как жена Джона.
        Чувствуя себя слегка озадаченной, Энн уселась у туалетного столика. Она закрепила венок на голове шпильками для волос, размещенными среди цветов так, что их не было видно. Концы проволоки, державшей венок, она связала сзади под волосами. Когда венок был полностью закреплен, Энн взглянула на себя в зеркало, и у нее вырвалось тихое восклицание. Но прежде чем она успела что-нибудь сказать, Чарлз остановил ее:
        — Я еще не закончил.
        На столе оставалось около полудюжины камелий. Чарлз собрал их в небольшой нежный букет и приложил к вороту платья.
        — Приколите их здесь,  — сказал он,  — и будьте осторожны, помните лепестки.
        Энн выполнила его указание, а затем, глядя на свое отражение в зеркале, выдохнула с облегчением и восхищением.
        — Хорошо, правда?  — спросил Чарлз.  — Новоиспеченная юная квакерша.
        Да, теперь все смотрелось не просто хорошо, а превосходно.
        Было что-то скромное и все же чрезвычайно привлекательное в строгости тусклого серого платья, облегченной мертвенно-белыми цветами с бархатистыми лепестками. Венок на голове Энн оттенил живую красоту ее глаз и светящуюся нежность кожи. Она больше не была унылой, бесформенной, похожей на привидение. Она стала женщиной, одетой необычно, и в ее облике ощущалось прикосновение руки гения, способного банальное превратить в чудесное одним взмахом волшебной палочки.
        Энн чувствовала себя королевой в короне из цветов и была уверена в себе. Она знала, что выглядит прелестней, чем когда-либо до этого.
        — О, спасибо. Это чудо. Я чувствую себя гораздо лучше.
        — Вы и выглядите просто красавицей.
        Он сказал это нарочито медленно. Было что-то в его глазах, что заставило Энн быстро повернуться к двери.
        — Мы опаздываем.
        — Пусть подождут новобрачную. Новую леди Мелтон. Он последовал за ней, и они спустились по лестнице вместе.
        Из гостиной доносилось жужжание голосов, но, входя в комнату рядом с Чарлзом, Энн держала голову высоко.
        На миг ей показалось, что наступила тишина, и тут же быстро подошел Джон.
        — Я уже собирался пойти за тобой,  — сказал он.  — Я боялся, что ты заблудилась.
        — Как раз это и произошло,  — ответила Энн с легкой улыбкой,  — но Чарлз спас меня.
        Показалось ей или на самом деле незаметная тень легла на лицо Джона?
        — А, Чарлз,  — сказал он и без дальнейших замечаний повел Энн знакомиться с присутствующими.
        Это были три пожилые супружеские пары, двое молодых людей, вдова, которая пристально разглядывала ее в лорнет, а потом Джон подвел ее туда, где, чуть обособившись от групп, у камина стоял маленький немолодой мужчина. Сначала Энн думала, что он стоит наклонившись, потом увидела на его спине горб.
        — Мой кузен Синклер,  — сказал Джон.  — Он живет здесь и заботится обо всех нас. Разве это не так, Синклер?
        — Я надеюсь, что это правда,  — ответил горбун негромким глубоким голосом, в котором было странное очарование.  — Временами я способен быть мудрым, а ты иногда слушаешь меня. Я ничего больше не прошу у жизни, а только надеюсь, что однажды и Энн сделает мне честь, обратившись ко мне, если ей понадобится друг.
        Пожатие его руки было теплым и ласковым. Энн захотелось побольше узнать об этом кузене Джона. Красиво вылепленное лицо горбуна, изборожденное сетью морщин, как будто наложенных страданием, и все же очень привлекательное, выдавало характер человека не от мира сего. «Какая трагедия,  — думала Энн,  — для такого мужчины быть горбатым!» Она взяла себе на заметку расспросить Джона о нем при первой же возможности, но в это время ее взгляд упал на Вивьен, и все остальное вылетело из головы.
        Вивьен была изумительно красивой. В платье, обшитом блестками цвета морской волны, она напоминала русалку. При взгляде на нее трудно было не признать, что она сверхъестественно красива. Обходя группы гостей, она приближалась к ним, улыбаясь Джону, ее длинные черные ресницы взлетали над прозрачными глазами. Потом она повернулась к Энн.
        — Как чувствует себя невеста?  — спросила она.  — Я думаю, что все мы ведем себя чрезвычайно нескромно, подглядывая за твоим медовым месяцем, Джон.
        — Наверняка были предприняты меры, чтобы это стало заметным?  — ответил Джон. В его голосе послышалась стальная нотка, которую Энн прежде не замечала.
        Вивьен, однако, резкий ответ не смутил. Она коснулась рука Джона:
        — Не будь таким сердитым, дорогой. Ведь это самый счастливый день в твоей жизни.
        Энн поняла, что Вивьен выиграла очко, но времени раздумывать, как это воспринял Джон, не было: леди Мелтон двинулась в столовую. Чарлз оказался рядом с Энн.
        — Держите хвост трубой,  — шепнул он.  — Вы всех сшибли с ног, как Золушка, когда она явилась на бал.
        — Благодаря волшебству ее крестной,  — отшутилась Энн.
        Он насмешливо поклонился, их разделили, и Энн обнаружила, что ее ведут к столу в большом банкетном зале. Она запаниковала.
        Высокие канделябры с тонкими свечами, огромный серебряный прибор с гербами, хрупкие, как яичная скорлупа, фарфоровые блюда, заполненные оранжерейными фруктами, орхидеи, украшавшие вышитую скатерть с кружевными краями,  — все это в сочетании с чужими лицами, окружавшими ее, заставило ощутить непреодолимое желание убежать и спрятаться. Она вцепилась в резные подлокотники кресла.
        Спокойный глубокий голос раздался рядом с ней:
        — Мне была предложена честь занять место справа от вас. Вы позволите мне сказать, как я рад этому?
        Энн смотрела в добрые, понимающие глаза Синклера, но пересохшими губами не сразу смогла ответить.
        — Эта комната неизменно вызывает благоговение, когда видишь ее впервые,  — продолжал он, и девушка догадалась, что он понимает ее состояние и дает время прийти в себя.
        — Сегодня было слишком много такого, что я видела впервые,  — сказала она нетвердо.  — Я впервые присутствую на таком торжественном обеде и вижу… ну, подобных людей.
        — А с какими людьми вы привыкли общаться?  — спросил он, и Энн почувствовала в его вопросе не только вежливость, но и подлинный интерес.
        Почти невольно она заговорила о своем доме, об отце. Обед, при всей его официальности, проходил гораздо быстрее, чем Энн считала возможным. С левой стороны от нее сидел унылый прозаический сквайр, любитель охоты на лис, который приехал с женой и дочерью из соседнего поместья. Он не знал, о чем говорить с человеком, не умеющим оценить наслаждение охотой, и при любой возможности Энн с облегчением поворачивалась к кузену Синклеру. Почему-то, несмотря на их абсолютное несходство, он очень напоминал ей отца. У него было то же спокойное чувство юмора, тот же неподдельный интерес к людям и то же равнодушие к их положению и внешним атрибутам, которыми они определяли свое место в жизни.
        Обед показался Энн приятным, потому что рядом с ней сидел этот человек. Она забыла, почему она оказалась здесь и кто она, и удивилась, когда услышала слова леди Мелтон:
        — Мы должны, конечно, выпить за здоровье жениха и невесты.
        Все сидевшие за столом встали, и Энн попала бы в неловкое положение, поскольку тоже хотела встать, если бы Синклер не положил руку на ее ладонь и не шепнул:
        — Вы должны сидеть. Это тост за вас и Джона.
        Бокалы взметнулись вверх.
        «Жених и невеста». Ощущая, как краснеет, Энн надеялась, что не позорит Джона. Он сидел на дальнем конце стола и, казалось, воспринимал все хладнокровно, в своей обычной серьезной манере.
        Гости сели.
        — Спич!  — потребовал кто-то, но Джон покачал головой.
        — Слишком много спичей я произнес за последнее время,  — сказал он.  — Сегодня у меня выходной.
        — Но вы же выпьете за здоровье вашей невесты,  — предложил кто-то еще.
        — Разумеется.  — Джон поднял бокал, глядя на Энн.
        Она с усилием подняла в ответ свой бокал к губам и, ощутив вкус шампанского, почувствовала всю фальшь происходящего. «Мы как будто на сцене,  — думала она,  — как куклы, которых дергают за веревочки. Все, что происходит здесь, не настоящее. Мы все притворяемся, играем, вместо того чтобы жить».
        В ней быстро нарастала волна протеста. Ее взгляд остановился на Чарлзе. Он смотрел на нее через стол искрящимися глазами, и улыбка, которую она почему-то нашла неотразимой, кривила его губы. Поймав ее взгляд, он почти совсем незаметно подмигнул ей. Энн поняла, что если она бунтует против помпезности и высокопарной формальности, то он видит в этом забавную сторону. Для Чарлза это не трагедия, а комедия — повод посмеяться.
        Почувствовав себя юной и беззаботной, Энн подмигнула в ответ.

        9

        Леди Мелтон вошла в библиотеку и, плотно закрыв за собой дверь, быстро прошла к столу, за которым работал ее сын.
        — Ну, Джон, я думаю, настало время нам с тобой поговорить откровенно.
        Джон медленно поднялся.
        — Очень хорошо, матушка,  — ответил он.  — Если вы считаете, что это принесет пользу.
        — Мой мальчик, ты должен мне кое-что объяснить.
        Джон улыбнулся, как будто был слегка озадачен:
        — Полагаю, было бы смешно с моей стороны притворяться, что я не понимаю, о чем идет речь?
        — Очень смешно,  — отозвалась леди Мелтон.  — Ты прекрасно знаешь, что поступил плохо.  — Внезапно ее тон изменился, в голосе зазвучало человеческое чувство: — О Джон, как ты мог быть таким дурачком?
        — Дурачком, матушка?
        — Да, дурачком,  — горько повторила леди Мелтон.  — Что тебя заставило жениться на этой девушке? Она мила, не могу ничего сказать, но она никто. У нее нет ни положения в обществе, ни светского лоска, ни, насколько я поняла, умения вести беседу. Как ты мог вообразить хотя бы на минуту, что она может занять место твоей жены? С тобой всегда было трудно, Джон, но на этот раз я в отчаянии. Ради чего ты сделал это?
        Джон вынул портсигар, открыл его и, казалось, полностью погрузился в выбор сигареты. Наконец он сказал:
        — Полагаю, очевидное объяснение вас не устроит?
        — Ты любишь ее?  — спросила леди Мелтон.  — Но почему? За что? Вспомни, какой выбор был у тебя всю жизнь! По-настоящему привлекательные женщины. К тому же я надеялась, да, я всегда надеялась, что рано или поздно ты женишься на Вивьен.
        — Ваше желание было слишком откровенным, матушка, если можно так сказать.
        — А почему бы нет?  — спросила леди Мелтон.  — Я очень привязалась к Вивьен. Она чрезвычайно здравомыслящая молодая особа и могла бы стать очень подходящей женой для честолюбивого мужчины.
        — К несчастью, я не честолюбив.
        — Дорогой мой Джон, не будь столь абсурдным. Что за новый период ты переживаешь? Я не понимаю тебя, откровенно говоря. А что касается твоего мезальянса — это просто трагедия. И я не могу придумать, что можно с ним предпринять.
        — К счастью, матушка, могу сказать так же откровенно: я не желаю, чтобы вы что-нибудь предпринимали. Должно быть, вы удивитесь, если я скажу вам, что я счастлив.
        — Полагаю, тебе кое-что перепало,  — кисло сказала леди Мелтон.  — Но могу сказать тебе одну вещь, Джон. Девушка не любит тебя. Она вышла за тебя из-за денег.
        Джон захлопнул портсигар так резко, что звук эхом разнесся по всей комнате, затем расправил плечи, как человек, на которого легла тяжкая ноша.
        — Извините, матушка, но ни сейчас, ни в какое-либо другое время я не буду обсуждать Энн.
        На какой-то миг леди Мелтон казалась загнанной в угол, но всего лишь на миг.
        Она начала атаку с другой стороны:
        — Хорошо. Возможно, ты соблаговолишь сказать мне, какие распоряжения ты хочешь сделать. Это же твой дом, Джон.
        — Благодарю вас за напоминание,  — спокойно ответил сын.  — В данный момент я не хочу ничего менять. Вы можете остаться здесь, как Вивьен, Чарлз и, конечно, Синклер. Позже я возможно распоряжусь иначе, но сейчас я не хотел бы взваливать на Энн ведение такого большого дама. Кроме того, в период сессии парламента мы будем жить в Лондоне.
        — Что ж, если ты ожидал, что я рассыплюсь в благодарностях, ты ошибся. Я останусь здесь и буду, как прежде, исполнять свой долг. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы быть вежливой с девушкой, но не проси и не жди от меня большего.
        — Я научился никогда не ждать от людей больше того, что они могут дать,  — бесстрастно ответил Джон.
        Мать посмотрела на него, как будто пыталась определить, была ли это дерзость с его стороны или нет, но больше ничего не сказала. Она вышла из комнаты с характерной для нее поспешностью, которая, однако, не могла принизить ни ее достоинства, ни почти давящего впечатления властности. Недаром ее прозвали Мегерой.

        В оранжерее Энн пыталась соблазнить кусочком сахара чрезвычайно древнего и не менее надменного попугая.
        — Я хочу поговорить с вами,  — вдруг услышала она знакомый голос и уронила сахар в клетку.
        Повернувшись с радостной улыбкой, она сказала:
        — Доброе утро, Чарлз. Я надеялась увидеть вас, потому что хотела сказать спасибо.
        — За что?
        — За то, что вы были так внимательны ко мне вчера вечером. За то, что спасли меня от опасности превратиться в дурочку. И за то, что я выглядела по меньшей мере прилично.
        — Это как раз тот предмет, который я хотел обсудить с вами,  — сказал Чарлз.  — Пойдемте посидим в розовом саду. Я знаю скамью, где нам никто не помешает.
        Они вышли на солнечный свет, и Чарлз привел Энн к скамье, обрамленной благоухающими кустами пурпурных и желтых роз, ветви которых сплелись, образовав уединенное, почти тайное убежище, откуда, оставаясь невидимым, можно было видеть, что творится вокруг.
        Розовый сад был знаменит среди цветоводов, хотя Энн этого и не знала. Но ее покорили буйство красок, жужжание пчел, перелетавших с цветка на цветок в поисках меда, и гомон птиц, трепыхавшихся в птичьем бассейне из резного мрамора, расположенном в центре сада.
        — Как красиво!  — воскликнула Энн.
        — Это как раз то, что я собирался сказать,  — отозвался Чарлз.
        Что-то в его голосе и взгляде насторожило Энн, и она испытала легкий шок, когда поняла, что он говорил не о саде. Она поспешила спросить:
        — О чем вы хотели поговорить?
        — О вас.
        — Обо мне?
        — Я хочу, чтобы вы выслушали меня, Энн. Вы знаете, что я ваш друг — если вы позволите мне быть им.
        — Позволю? Конечно позволю. Мне отчаянно нужен друг, Чарлз. Я не так тупа, чтобы не понимать этого. Вчера, когда Джон привез меня сюда, я испугалась. И испугалась еще больше после чаепития со свекровью и…  — Она замолчала.
        — Моей сестрой,  — закончил Чарлз и добавил: — Я знаю, знаю слишком хорошо. И когда я увидел, как вы стоите на лестничной площадке, растерянная и униженная, я почувствовал себя странствующим рыцарем, посланным для спасения плененной девы.
        Энн засмеялась:
        — Я действительно выглядела так плохо?
        — Прелестно-уныло.
        — Так я и чувствовала себя,  — подтвердила Энн.  — Но потом, когда вы были так добры и изменили мой внешний вид этими камелиями, я почувствовала себя по-другому. Ну не глупы ли женщины, если подумать? Платье значит так много!
        — Конечно. Именно поэтому я хочу сделать вам одно предложение.
        — Какое?
        — Вы предоставите мне выбор всех новых платьев для вас.
        — Вам?
        — Да. Не смотрите так удивленно. Я делаю эскизы костюмов сестры уже много лет. И единственный мой талант, причем самый предосудительный должен заметить,  — это чувство одежды. Вы услышите об этом в свое время: «Чарлз, бедняга, никчемный малый. Растрачивает свою жизнь на пустяки. Представьте, его единственный интерес — платья, женские платья! Разве это не ужасно для его семьи?»
        Энн не удержалась и засмеялась еще до того, как он кончил говорить. Чарлз очень точно передал мимику и интонации леди Мелтон: Энн почти слышала свою свекровь.
        — Правильно, смейтесь надо мной.
        — О Чарлз, я не могу не смеяться. Вы так забавны.
        — И в то же время я очень практичен, как вы уже успели заметить. Я кое-что скажу вам. Вы слышали это неоднократно, так что вас не очень удивят мои слова: вы очень красивая женщина.
        Энн вздохнула:
        — Если это правда, то вы единственный человек, который так думает.
        — Но…
        — И конечно, имеется «но»,  — быстро сказала Энн.
        — Да,  — ответил Чарлз,  — имеется «но», и я объясню вам, в чем дело. Вы плохо экспонированы. Вы как хорошая картина, висящая в невыгодном свете и вставленная в мучительно неподходящую раму. Вы напоминаете неотшлифованный драгоценный камень. О, я мог бы продолжать смешить вас, но вместо этого я намерен прекратить разговоры и приступить к действиям. Я хочу получить ваше разрешение сегодня же поехать в Лондон и купить вам несколько платьев, для начала.
        — Сегодня?  — воскликнула Энн.  — Но как?
        — У меня есть друг,  — объяснил Чарлз.  — Он модельер. Да, да, он, а не она. Со временем вы привыкнете к этим новым идеям. Он еще только начинает приобретать известность. Я часто помогал ему в дизайне, да и заказчиков посылал немало. Так вот, я возьму у него несколько готовых моделей. Он не будет возражать, особенно если узнает, кому они предназначены. Ваш размер, благодарение Богу, совпадает с размером моделей, а позже вы дадите ему большой заказ. У вас появятся чудесные платья, настоящие произведения искусства, а я стану продюсером самой красивой женщины, которая когда-либо сидела во главе стола в Галивере.
        — Все это звучит как сказка,  — отозвалась Энн.  — Я вряд ли в состоянии поверить хотя бы одному слову. Но мне на самом деле нужны новые платья, это и очевидно, и разумно.
        — И вы намерены предоставить мне их выбор,  — вставил Чарлз.
        Мгновение Энн колебалась, затем ответила:
        — Если это действительно вас интересует.
        — Интересует,  — сказал он.  — Вчера вечером мы сравнили вас с Золушкой, если память мне не изменяет. Но мы перепутали сказки. На самом деле вы Спящая красавица.  — Он помолчал и мягко добавил: — Однажды кто-нибудь разбудит вас.
        Энн опустила глаза под его взглядом.
        — Я уже давно проснулась, спасибо,  — легко сказала она.
        — Отнюдь нет,  — ответил Чарлз.  — Хотите, я скажу вам еще кое-что о вас?
        Энн инстинктивно почувствовала, что ступает на опасную почву. Она встала:
        — Думаю, нам надо вернуться в дом. Джон, возможно, уже ищет меня.
        — Да, конечно, Джон,  — вздохнул Чарлз, но тоже встал.  — Я хотел, чтобы вы поехали со мной в Лондон.
        — Выбирать платья?
        — О Боже, нет. Я пока не доверяю вашему вкусу. Та Энн, которую вы видите в зеркале, совсем не та, что я мысленно вижу перед собой. Я хотел отвезти вас к парикмахеру.
        — Господи!  — воскликнула Энн.  — Что же не так с моими волосами? Джон хочет, чтобы я причесала их на прямой пробор, а теперь и вы начали жаловаться.
        Брови Чарлза поднялись.
        — Джон необычайно проницателен,  — заметил он,  — поскольку я хотел предложить вам то же самое.
        — Я решительно отвергаю эти предложения,  — заявила Энн.  — В общем, я думаю, что лучше остаться самой собой.
        — Чепуха,  — возразил Чарлз.  — Вы уже освободились от того, что называете собой, как змея, сбросившая старую кожу. Вы разделите волосы на прямой пробор, моя дорогая! И если вам не понравится то, что вы увидите, что ж, тогда я оставлю моделирование одежды и займусь вместо этого угольными шахтами.
        Энн засмеялась:
        — Все это действительно нелепо.
        — И в то же время вы хотели бы стать красивой? Значит, вам надо делать то, что скажу я.
        Энн вспомнила о Вивьен: о том, как она вчера вечером ходила по гостиной, как переливались зеленые блестки на ее фигуре, превращая девушку в фантастически прекрасное существо, поражающее воображение; она вспомнила ее сияющие волосы, ее уверенность в себе, ту атмосферу изящества и отточенности каждой детали, которая окружала ее.
        И ее мнение внезапно изменилось.
        — Чарлз, я все сделаю так, как вы предложите,  — сказал она, и ее голос прозвучал торжественно, словно она давала обет, а не просто принимала решение.
        — Я никогда не попрошу у вас ничего сверх этого,  — сказал он, и почему-то тон его сказал больше, чем слова.
        — И вы в самом деле привезете несколько платьев сегодня?
        — При одном условии.
        — Каком?
        — Что вы никому не позволите разбудить себя, пока я не вернусь.
        На миг его глаза удержали ее взгляд. Что-то сильное и магнетическое, казалось, промелькнуло между ними. Энн быстро вздохнула и отвернулась. Они подошли к террасе, когда увидели лакея, ждущего их.
        — Вас просят к телефону, миледи.
        — Это должно быть Майра из Лондона,  — радостно воскликнула Энн и побежала в дом. В утренней гостиной никого не было, и она схватила трубку, которая лежала на столе у открытого окна.  — Алло!
        Ей отвечала Майра:
        — О Энн! Произошло нечто потрясающее. Сестра мистера Доусона миссис Доути пригласила меня провести у них уик-энд. Вечером в субботу будут танцы, а я купила самое чудесное новое платье. Я должна поехать! Ты не возражаешь?
        — Нет, разумеется нет, дорогая. Передай мистеру Баркли, я считаю, что это очень мило со стороны его сестры. Но как же близнецы?
        — Это то, о чем я хотела сказать тебе. Мы с Доусоном считаем, что лучше всего им было бы поехать сегодня в Галивер. Правильно?
        — Конечно,  — сказала Энн, хотя ее внезапно охватило сомнение, но она не желала охлаждать энтузиазм Майры.  — Я сейчас же пойду и скажу Джону. Я уверена, он согласится.
        — О Энн, разве все это не потрясающе? Я купила себе вечернее платье, два восхитительных платья из хлопка, шляпу, сандалии и множество других вещей, о которых по телефону лучше не упоминать.
        — Ты потратила все деньги, которые дал тебе Джон?  — спросила Энн.
        — Практически до пенса. Но он не будет возражать, правда же? В конце концов, у него их полно, а это и твои деньги тоже — теперь.
        — Но мы не можем…
        — О, я знаю, что ты скажешь,  — перебила Майра.  — Не волнуйся, Энн. Я сама выпрошу у него. Доусон тоже думает, что он не будет против.
        — Полагаю, с этим все в порядке,  — сказала Энн с сомнением.
        — Теперь о близнецах…
        — Здесь есть человек, который поедет в Лондон на машине. Так что он захватит их.
        — Фактически они уже уехали,  — ответила Майра.  — Я пытаюсь дозвониться до тебя почти целый час. Мы с Доусоном уезжаем через двадцать минут, и я подумала, лучше отправить их сразу. Доусон отвез их на станцию и посадил в купе первого класса, так что они должны прибыть в порядке. Их поезд приходит в Крокли-Кросс в двенадцать часов.
        — Очень хорошо. Я встречу их.
        — Ты понимаешь меня, правда же, дорогая? Ты не сердишься за все это?
        — Нет, нет, конечно нет.
        — Ну и чудно. Я позвоню тебе вечером, если смогу. О Энн, какое потрясающее развлечение мне предстоит!
        Энн осторожно положила трубку. Она ничего не могла с собой поделать: ее охватило чувство потерянности. Ею пренебрегли, ее забыли. Майра встала на ноги, живет своей жизнью, сама принимает решения, покупая платья и заводя знакомства. А ведь всего несколько дней назад она казалась девочкой — ребенком и не более,  — привязанной к старшей сестре, и обращалась к ней за советом по любому поводу. Прежняя жизнь кончилась, а новая почему-то не казалась такой привлекательной.
        «Леди Мелтон из Галивера». Почему это должно быть лучше, чем «Энн Шеффорд из Литтл Копл» — девушки, чей тихий мир был сосредоточен в тесном доме, который она называла своим, девушки, правившей своей маленькой семьей с любовью в сердце и получавшей в ответ такую же безграничную любовь и обожание?
        Какое-то время Энн боролась с собой, боясь потерять самообладание.
        «Я перенесу это,  — сказала она себе,  — как перенесла все остальное». Но в душе остался горький осадок, хотя Энн утешала себя: Майра стала независимой от нее, но близнецы все еще с ней.
        Энн пошла к Джону. Некоторое время она не могла сообразить, где его искать, но потом вспомнила: накануне, когда он показывал ей дом, он упомянул, что работает в основном в библиотеке.
        Она пошла по длинному коридору и открыла дверь тихо, несколько смущенно, ведь Джону, возможно, не понравится появление близнецов, не говоря уже о леди Мелтон.
        Открывая дверь, она услышала голос Вивьен:
        — О Джон, как ты мог, как ты мог сделать это? После всего, что мы…
        Она оборвала фразу, увидев Энн, стоящую в дверях. В наступившей тишине Энн поняла, что Вивьен говорила о женитьбе Джона на ней.
        Джон сидел в кресле, чуть отодвинутом от стола, скрестив ноги и свесив кисти рук с подлокотников. Казалось, он внимательно смотрел на Вивьен, сидящую на ручке дивана — живую красочную фигуру в платье из жемчужно-зеленого полотна. Ее поза выгодно подчеркивала и грацию ее изящного тела, и красоту ее ног, и Энн тоже живо ощутила приковывающее взгляд очарование лица Вивьен — алый рот, который ждал поцелуев, большие выразительные глаза, оттененные длинными, искусно подкрашенными ресницами.
        — Входи, Энн,  — сказал Джон, видимо нисколько не смущенный тем, что Энн прервала их разговор.
        Но Вивьен быстро добавила со злорадной нотой в голосе:
        — Мы только что говорили о вас.
        — Я так и поняла,  — спокойно сказала Энн.
        Проходя по комнате и усаживаясь в кресло напротив стола, она внутренне сжималась от страха, но знала, что не должна показывать этого. Разумеется, тяжело встречаться с Джоном под критическим и враждебным взглядом Вивьен. Торопливо, потому что она была смущена, Энн прервала молчание.
        — Только что мне позвонила Майра,  — сказала она, обращаясь только к Джону.
        — Все в порядке, надеюсь?  — спросил он.
        — Да, все хорошо,  — ответила Энн,  — но сестра мистера Баркли пригласила Майру на уик-энд.
        — Ради чего Доусон устроил это?  — перебила ее Вивьен.
        Ее холодный и слегка высокомерный голос вклинился в поспешную речь Энн.
        — Почему бы нет?  — удивился Джон.  — Я просил его позаботиться о Майре, и он видимо старается сделать для нее все, что может.
        — Ну что ж, я не уверена, что она получит удовольствие,  — сказала Вивьен.  — Сьюзен Доути ужасно скучная, по крайней мере, мне она всегда казалась такой,  — одна из деловых, во все вмешивающихся сестер, которые смотрят на братьев как на свою собственность.
        — Майра особенно ждет этого визита,  — пояснила Энн,  — потому что они собираются потанцевать завтра вечером.
        — Помилуйте, Доусон становится беспутным гулякой в свои преклонные годы,  — насмешливо сказала Вивьен.  — Или, может быть, ваша сестра удержит его от опрометчивых поступков?
        — Боюсь, я мало знаю мистера Баркли,  — ответила Энн, затем, повернувшись к Джону, словно исключая из разговора Вивьен, сказала: — Поскольку они уезжают, Майра решила, что будет лучше отправить близнецов сюда. Их поезд приходит в двенадцать.
        Она с облегчением увидела, что Джон искренно рад.
        — Чудесно,  — сказал он.  — Мы поедем их встречать. Согласна?
        — Это было бы здорово,  — ответила Энн.
        Вивьен поднялась, намеренно привлекая внимание к себе.
        — Ты станешь семейным человеком, Джон, не успеешь оглянуться,  — сказала она и пошла к дверям.
        — Надеюсь, что так и будет,  — спокойно ответил Джон.
        Что-то в его серьезной уверенности смутило Энн больше, чем грубость Вивьен. Дверь закрылась, и она осталась наедине с мужем.
        — Я хочу сказать тебе еще что-то, Джон.
        — Да?
        — О моих платьях,  — нервничая, начала она и почувствовала, что все мероприятия, которые они с Чарлзом наметили, выглядят смешными.
        — Тебе, конечно, нужны деньги,  — перебил ее Джон.  — Я думал об этом и собирался обсудить с тобой.
        — Речь идет не только о деньгах,  — быстро сказала Энн,  — но и о том, что Чарлз предложил выбрать для меня кое-что из одежды.
        — Чарлз это умеет.  — Энн показалось, что он сказал это с усмешкой.
        И сразу волнение улеглось. Чарлз, по крайней мере, был добрым и чутким. А Джон не понимал, в какое унизительное положение поставлена женщина, одетая в поношенное тряпье, когда под одной крышей с ней живут такие создания, как Вивьен.
        — Мне отчаянно нужно одеться. Я должна была понимать это и купить хотя бы несколько вещей, прежде чем приехала сюда.
        Джон встал и подошел к окну. Он стоял, глядя вдаль некоторое время, как будто спорил о чем-то сам с собой, потом повернулся к Энн:
        — Я должен извиниться пред тобой.
        — За что?
        Казалось, он не может подобрать слов.
        — За то, что создал путаницу из многих вещей,  — сказал он наконец.  — Я понял теперь, что мы должны были провести наш медовый месяц где-то в другом месте. Мы должны были лучше узнать друг друга, а потом приехать в Галивер. Но… я не ожидал приема, который мы оба встретили здесь.
        Было видно, насколько трудно ему выразить свое состояние, Энн сразу забыла о своем страхе перед ним.
        — Не переживай, Джон,  — сказала она.  — Я, разумеется, понимаю, что твоя мать и мисс Линтон расстроены твоей женитьбой. Они думают, что я недостаточно хороша для тебя, и я… ну, я с ними согласна.
        — Это неправда, и ты не должна так говорить,  — сказал он так резко, что она с удивлением посмотрела на него.  — Когда ты согласилась выйти за меня замуж, ты оказала мне величайшую честь, какую женщина может оказать мужчине. Если я в чем-то наколол дров, прошу тебя, отнеси это на счет моей тупости или, возможно, неопытности… и ни при каких обстоятельствах ни за что не обвиняй себя.
        Энн не знала, что ответить, но через секунду застенчиво, потому что в глубине души она все еще боялась его, сказала:
        — Я не хочу никого расстраивать или ввергать тебя в неприятности.
        Джон взглянул на нее и улыбнулся:
        — Ты удивительная женщина, знаешь ли.
        Энн усмехнулась.
        — Это второй комплимент за утро,  — сказала она.  — Если дело так пойдет и дальше, я задеру нос.
        — И кто же тот счастливчик, кто сделал это первым?
        — Чарлз,  — ответила Энн.  — Он сказал…  — Она замолчала и почувствовала, что заливается краской.  — О, он говорил много разной чепухи, но пообещал: если ему будет доверен выбор моей одежды, он превратит меня в достаточно респектабельную жену для тебя.
        — Очень мило с его стороны,  — сухо сказал Джон, но потом, как бы желая быть великодушным, добавил: — Он знаток всего, что касается одежды. Это единственное, что он делает хорошо, если берется.
        — Он сказал, что никто не одобряет его. Но ко мне он был очень добр.
        — А это, конечно, самое важное,  — заметил Джон серьезно, без иронии.  — Хорошо. Если тебе нужно мое согласие, ты его получила. Скажи ему, пусть купит все, что ему понравится, и счета пришлет ко мне. Думаю, сейчас самое время решить денежный вопрос. Я хотел бы, чтобы у тебя были собственные деньги. Я переведу часть акций на твое имя, и прибыль с них будет в твоем распоряжении, так что тебе не придется просить у меня деньги каждый раз, когда ты захочешь что-то купить.
        — Ты очень добр,  — сказала Энн.  — Но пусть это будет не слишком много.
        — Почему?
        — Ты знаешь почему.
        — Ты не хочешь быть мне обязанной.
        — Нет, не то. Я не хочу брать слишком много, отдавая при этом так мало.
        — Мы ведь уже говорили об этом,  — сказал Джон.  — Почему бы тебе не увеличить свою щедрость, вместо того чтобы обуздывать мою?
        — Ты же знаешь, что я готова сделать все, что ты хочешь.
        — Все?
        — Ну конечно,  — ответила Энн.  — Чего ты хочешь?
        Она смотрела на Джона широко открытыми глазами и внезапно замолчала.
        Ей показалось, что он впервые приковал к себе ее взгляд, и за спокойной серьезностью, которая была большей частью его натуры, она вдруг увидела… мужчину. И не поняла того, что увидела. Ей казалось, будто какое-то пламя бушует в нем, такое неистовое, что в страхе у нее прервалось дыхание… Этот мужчина был ей незнаком. Он удерживал ее в плену… В глазах Джона была бездна желания, от которого она отпрянула. Сердце девушки билось все быстрее. Руки невольно сами сложились в беспомощном жесте — и власть силы, зачаровавшей ее, исчезла.
        Опять перед ней стоял Джон, спокойный, серьезный, собранный,  — мужчина, которого она едва ли знала, но который тем не менее был ее мужем.

        10

        Энн сбежала по лестнице в холл, держа в руках шляпу с широкими полями. Машина с шофером стояла у подъезда, но Джона не было видно. В этот момент он вышел из библиотеки и подошел к ней.
        — Энн,  — сказал он,  — ты простишь меня, если я не поеду с тобой? Мне только что позвонил председатель городской комиссии по очень важному делу. Он приехал издалека, узнав, что я дома. Он старый человек, и мне крайне неприятно обижать его, и в то же время я не хочу разочаровывать тебя.
        — Все в порядке, Джон,  — ответила Энн.  — Не волнуйся. Я все прекрасно понимаю.
        — И ты меня простишь, правда же?  — серьезно спросил Джон.
        — Тут нечего прощать,  — улыбнулась она.
        — Я бы хотел, чтобы ты считала, что есть,  — сказал он и, когда поймал ее удивленный взгляд, добавил: — Чтобы ты была всегда слегка разочарована, когда я не могу побыть с тобой.
        — Разумеется, мне очень жаль,  — вежливо сказала Энн и почувствовала укол совести.
        На самом деле в глубине души она даже обрадовалась: она предпочитала встретить близнецов одна. Конечно, ехать в компании Джона было бы неплохо. Но Энн была достаточно честна, чтобы сознаться себе, что, сильно тоскуя по близнецам, она хотела остаться с ними наедине, без свидетелей услышать их доверчивую болтовню, владеть их вниманием безраздельно. Но Джон не должен догадываться о ее мыслях и чувствах, с ним она будет мила и обходительна.
        — Конечно, мне жаль, что ты не можешь поехать,  — повторила она и, взглянув на часы, заторопилась: — Мне пора выезжать. Я узнала, что дорога до станции занимает около двадцати минут.
        — Тогда до свидания.
        — До свидания.  — И Энн быстро сбежала по ступенькам крыльца к машине.
        Когда автомобиль тронулся, Энн оглянулась: Джон стоял в дверях, провожая ее взглядом, и в этот момент Энн поразило, каким одиноким он выглядел. Но она отогнала эту мысль как абсурдную: если и был кто-то в Галивере одиноким, то это она — пришелец в чужой стране.
        Пока они ехали, шофер, молодой человек, рассказал ей, что он всего лишь второй шофер, что он был ранен на войне и пережил очень тяжелые времена в Бирме.
        — Хорошо быть дома, миледи, и снова увидеть зеленые поля, хотя все это трудно выразить словами. Жара там была страшная, она въедалась в тебя, и, что бы ты ни делал, от нее было не избавиться. Я часто представлял, когда лежал в джунглях, что лежу в поле в Галивере и пытаюсь поймать в реке рачков, как делал это мальчишкой.
        — Значит, вы всегда жили в этих краях?  — спросила Энн.
        — Да, Галивер — мой родной дом, миледи. У моей матери небольшой коттедж в имении. Она работала в замке до того, как ей дали пенсию. И жена тоже работала в буфетной, пока мы не поженились.
        Энн вздохнула.
        «Все они часть Галивера,  — думала она.  — Все до одного. Но не я».
        К станции вела извилистая, обсаженная деревьями дорога, и солнечный свет рисовал на ней пятнистые узоры из золота и теней. Пахло свежескошенным сеном, а сквозь высокие хлеба, спеющие на солнце мягко качаясь под ветром, открывались неожиданные виды.
        — Все это действительно прекрасно,  — вырвалось у Энн.
        Сама того не ожидая, она произнесла это вслух.
        — На земле нет лучшего места, миледи,  — ответил шофер.
        Они въехали в небольшой торговый городок Крокли-Кросс, в котором мирно уживались очень древний крест из серого камня, маленькие дома времен королевы Анны, с изящными полукруглыми окнами над входными дверями, магазины с окнами-фонарями, напоминавшие о царствовании Георга, и дома с балконами, воскрешающими времена регентства. И только уродливое современное здание станции из красного кирпича было здесь совершенно не на месте.
        — Если вы минуточку подождете в машине, миледи,  — предложил шофер,  — я схожу и узнаю, когда придет поезд. В это время года иногда в расписание вклиниваются экскурсии, а кроме того, сегодня скачки в Майденхерсте, значит, вводятся дополнительные поезда и дорога забита.
        Энн осталась в машине, шофер ушел и очень быстро вернулся.
        — Как я и думал, поезд опаздывает, миледи. Начальник станции сказал, что его ждут не раньше чем через три четверти часа.
        — Что дает мне возможность познакомиться с городом,  — сказала Энн.
        — Вы желаете, чтоб я вас отвез?
        — Нет, спасибо. Я пройдусь.
        Энн вышла из машины и по тенистой дороге с деревьями по сторонам направилась в город. Скоро она оказалась на базарной площади. Народу на улицах было немного. Несколько хозяек занимались покупками или сплетничали, загородив своими корзинками тротуар, их дети от скуки гонялись друг за другом. По главной улице лениво проезжали машины, как будто никуда не торопились.
        Городок тем не менее обладал определенным шармом. Казалось, что он так и не проснулся, навсегда сохранив замедленный ритм жизни, который царил в те времена, когда его построили.
        Энн осмотрела витрины магазинов, но не находила в них ничего интересного, пока ее взгляд не привлекла совсем новая вывеска над дверями, выкрашенными в серебристо-зеленый цвет. «Парикмахер Лилит»,  — прочла она и улыбнулась про себя. «Многие ли в этом полусонном городке помнят, что на Лилит была возложена миссия изобрести все колдовские приемы, связанные с женскими чарами, как на самую первую в мире соблазнительницу?  — подумала она.  — Во всяком случае, кто-то здесь обладает чувством юмора».
        Энн уже пошла дальше, но вдруг остановилась. Она посмотрела на часы, что-то прикинула и быстро приняла решение.
        — Почему нет?  — сказала она себе.
        Она вошла в салон. Интерьер был столь же привлекательным, как входная дверь и вывеска: светло-зеленые занавеси, кресла, окрашенные под серебро, эстампы с изображениями цветов в серебряных рамах на зеленых стенах. К ней вышла девушка в зеленом халате.
        — Чем могу служить, мэм?
        — Я хотела бы знать, найдется ли здесь герой, который согласится заняться моими волосами,  — объяснила Энн.  — У меня не так много времени, я встречаю поезд в двенадцать сорок пять.
        — Думаю, мы справимся,  — ответила девушка.  — Как раз сейчас я свободна.
        — Выходит, мне повезло.
        Энн прошла в кабину, также отделанную в зеленых и серебряных тонах.
        — Здесь очень мило!  — воскликнула она.
        — Рада, что вам нравится,  — ответила девушка.
        — Вы хозяйка этого салона?
        Девушка кивнула.
        — Я мечтала завести собственный салон пять лет, в сущности все то время, что была в армии,  — сказала она.  — И теперь, когда мечта осуществилась, я с трудом верю, что это правда.
        — А почему вы обосновались здесь?  — поинтересовалась Энн. Ей казалось, что если не Бонд-стрит в Лондоне, то какой-то другой, более оживленный город подошел бы больше.
        — Здесь живет моя мать. Она очень старенькая и ни за что не согласилась бы оторваться от своих корней,  — ответила девушка.  — Кроме того, я подумала, что пора этому городу начать просыпаться. Вы знаете, здесь никогда прежде не было дамской парикмахерской.
        — И как идут дела?
        — Сейчас у нас как раз столько клиентов, сколько мы в состоянии обслужить. У меня две помощницы, причем одна из них вошла в дело как партнер. В дальнейшем мы надеемся расширить наше предприятие: возможно, у нас появится маникюр и даже косметический кабинет. Но мы не настолько честолюбивы, чтобы замахиваться на все это сразу.
        Она вымыла голову Энн чуткими и опытными руками и вытерла их почти насухо, затем положила ей на плечи свежее полотенце и взяла в руки расческу.
        — Сделайте мне прямой пробор,  — попросила Энн.  — Кое-кто уверяет, что он пойдет мне больше.
        Лилит провела прямую и чистую линию в густых темных волосах Энн.
        — И как вы хотите их уложить?
        — Не имею представления,  — сказала Энн.  — Что-нибудь простое и легко выполнимое.
        Девушка отступила на шаг и окинула Энн взглядом.
        — Да, вам надо носить волосы на прямой пробор,  — сказала она,  — и приподнять их с боков, чтобы они падали на плечи тяжелыми прядями по сторонам лица, а концы подвернуть внутрь крупными завитками. Вы согласны?
        — Звучит превосходно,  — одобрила Энн.  — Но не знаю. Никогда серьезно не занималась собой.
        — А я могу утверждать, что вы и не нуждались в этом,  — заявила Лилит.  — Миллионы женщин отдали бы фунты и фунты, чтобы иметь такую кожу и вьющиеся от природы волосы, как у вас.
        Энн улыбнулась про себя. «Это уже третий человек, который делает мне комплименты сегодня. Не пойму, что со мной произошло,  — думала она.  — Возможно, это эффект замужества».
        Лилит начала работать, молча и сосредоточенно добиваясь, чтобы волосы легли именно так, как ей хотелось, создавая прическу со всем воодушевлением настоящего художника.
        Неожиданно тишину нарушили голоса в соседней кабине.
        — Привет, Молли. Я так и думала, что найду тебя здесь.
        — Привет, дорогая. Я надеялась, что ты навестишь меня. Садись и возьми сигарету.
        Послышался звук отодвигаемого кресла, и первый голос, несколько жеманный, но несомненно принадлежащий не простолюдинке, спросил:
        — Что нового в наших краях? Я только вчера вечером вернулась из Шотландии.
        — Только не говори мне, что не слышала о Джоне Мелтоне!
        — А что с ним? Я целую вечность о нем вообще ничего не слышала.
        — Моя дорогая, он женился!
        — Женился? Боже мой! На ком? И почему об этом молчат газеты?
        — Это как раз то, что все хотели бы знать. Видимо, он женился на ком-то абсолютно неизвестном. По крайней мере, так сказала Анджела, она звонила мне утром. Джетлисы были приглашены вчера в Галивер на обед, чтобы познакомиться с невестой.
        — Ну и какая она?
        — О, они говорят, хорошенькая. Очень спокойная. Не из тех, кого, как нам кажется, выбрал бы Джон или, скорее, его мать.
        — А что говорит Мегера леди Мелтон? Ей не понравится быть вдовствующей.
        — Ну, Анджела говорит, будто Джетлисам показалось, что она в ярости. Похоже, девушка — дочь нищего врача, а как ей удалось окрутить Джона, никого не касается.
        — А что обо всем этом говорит Вивьен?
        — Держу пари, ей горько, как от хины. Думаю, она считала, что в конце концов получит Джона, особенно после того, как открыто обращалась с ним как со своей собственностью. Помнишь, как она вела себя на балу у Дрейтонов в прошлом году?
        — Ну, значит, Джон оставил ее с носом. Но я не хотела бы быть на месте невесты, если Вивьен запустит в нее свои коготки.
        — Уж если она сумела окрутить Джона, она сумеет и о себе позаботиться. Мне любопытно посмотреть на нее. Давай съездим в Галивер.
        — Нет уж, дорогая моя, уволь. Атмосфера Галивера вызывает у меня аллергию, а выдерживать взгляды леди Мелтон выше моих сил. На любого, кто не входит в число ее близких друзей, она смотрит так, как будто его кошка вскормила.
        — О да, это правда!
        Раздался взрыв смеха. Щеки Энн пылали. С чувством огромного облегчения она обнаружила, что Лилит закончила укладку и уже придвигает к ней фен. Пристроив колпак над головой Энн, она включила его, и продолжение разговора потонуло в шуме аппарата.
        «Так вот что думают о Галивере за его пределами»,  — думала Энн. Видимо, он совсем не был тем обиталищем романтики и красоты, каким его изображали иллюстрированные газеты. И сама она не ошиблась в определении характера Вивьен. Для нее было важно получить подтверждение того, о чем она только догадывалась: Вивьен хотела выйти замуж за Джона.
        Но почему тогда Джон не женился на ней? Она была бы, думала Энн, очень подходящей хозяйкой Галивера, и достаточно очевидно, что леди Мелтон одобряла ее.
        Отделенная шумом фена от остального мира, Энн сидела и размышляла. Она познакомилась с несколькими новыми людьми за последние сорок восемь часов.
        Мужчины ей понравились. Первым был Доусон Баркли, секретарь Джона. Она видела его совсем недолго, но сразу почувствовала к нему расположение и доверие. Это человек, которого одобрил бы отец, и она без колебания оставила на его попечение Майру и близнецов. Чарлз и Синклер, оба стали ее друзьями, и Энн знала, что будет дорожить их дружбой.
        Но совершенно другими — и тут Энн вздохнула — оказались женщины.
        Ее свекровь была сильной, жесткой и устрашающей. Почти невозможно было поверить, что она любит или хотя бы привязана к кому-то, даже, Энн была уверена, к собственному сыну. Если это не так, почему она возражала против брака Джона без ее одобрения? Или она боялась, что невестка будет ей противоречить? Но Энн не могла представить себе леди Мелтон, которой кто-нибудь противоречит. Дом и состояние принадлежали Джону, но управляла всем его мать, управляла так эффективно и умело, демонстрируя такие деловые способности, которые могли бы обеспечить ей место у руля индустрии, но которые почему-то казались неестественными и неприятными в пожилой знатной женщине, леди Мелтон. Этим утром за завтраком она говорила Джону об усовершенствованиях, уже проведенных ею в имении, и об изменениях, которые сделает вскоре. Слушая ее, Энн поняла, что не многое может укрыться от взора леди Мелтон. Она имела полное представление о каждой детали в состоянии дел, и, когда Джон возразил против какой-то мелочи, она привела неопровержимые доказательства своей правоты. «Что произойдет, если все это придется делать мне?» — в
тревоге думала Энн. Она сама хорошо разбиралась в медицине, поэтому была в состоянии сразу определить компетентность, если сталкивалась с ней, и отдавала должное леди Мелтон в этом отношении, но в то же время не могла не думать, как раздражает мужчин такая узурпация власти.
        «Озабоченная деловая женщина,  — решила для себя Энн.  — А все, что было в ее натуре мягкого, женственного, нежного, подавлено или вырвано с корнем».
        Энн отдавала себе отчет в том, что испытывает к свекрови неприязнь и что в этом она неодинока. Однако она боялась обнажить даже перед собой свои подлинные чувства к Вивьен. До этого ей не встречались подобные женщины, и она не верила, что они существуют за пределами романов. Отточенная изощренность и красота, которая могла быть жестокой и ядовитой, но оставалась притягательной, рот, который мог завлекать и с улыбкой говорить убийственные жестокости, казались Энн феноменом, недоступным ни пониманию, ни объяснению. Она невольно вздохнула. Как жить рядом с такими людьми, не говоря уже о том, чтобы противостоять им?
        Только с Чарлзом она чувствовала себя по-настоящему легко, по крайней мере пока он не говорил вещей, приводящих ее в смятение, или не смотрел на нее взглядом, в котором таилась опасность.
        «Похоже, что он флиртует с каждой встреченной женщиной»,  — сказала себе Энн и поняла: она с неохотой верит тому, что внутреннее чутье говорит ей правду. Уж очень приятно, когда тебя уверяют, будто ты хороша собой, будто обладаешь шармом, который прежде, в спокойной, лишенной событий жизни Литтл Копл, никак не проявлялся.
        Мысль о доме перешла в мысль о близнецах, Энн посмотрела на часы: пора! Она уже хотела позвать Лилит, но та сама зашла в кабину и убрала фен. Осторожно расправила она волосы расческой, придав им форму тяжелой блестящей волны, затем, бросив последний оценивающий взгляд, сказала:
        — Ну вот. А теперь посмотрите на себя.
        Энн повернулась к зеркалу. Ей показалось, что она смотрит в незнакомое лицо. Прав был Чарлз или нет? Какие-то доли секунды она не была уверена, что перемена ей нравится.
        Лилит сказала:
        — Превосходно. Стала видна форма лица и красивый лоб. Я не пойму, как вообще вам пришла в голову мысль делать пробор сбоку. Но должна признаться, я и сама была не очень уверена в успехе, когда вы попросили изменить прическу, не думала, что это будет настолько хорошо. Через пару часов волосы лягут лучше, сейчас они выглядят несколько неестественно, они еще не привыкли к новой прическе. Но выглядите вы прекрасно, и это на самом деле так.
        — Да, думаю, что так стало лучше,  — медленно произнесла Энн.  — Спасибо за хлопоты.
        — Если вам понравилось, надеюсь, мы увидим вас снова,  — заметила Лилит.
        — Ну конечно,  — с улыбкой пообещала Энн, открывая сумку и расплачиваясь по счету.
        — Пожалуйста, звоните или дайте знать как-то иначе накануне,  — предложила Лилит.  — У нас бывает много работы. Кстати, не назовете ли свое имя, чтобы я могла узнать, кто говорит, если вы позвоните.
        Энн заколебалась. У нее мелькнула мысль назваться Энн Шеффорд, но потом она сообразила, что Джона в городе хорошо знают и очень скоро ее тоже начнут узнавать.
        — Мое имя Мелтон,  — сказала она,  — леди Мелтон.
        Энн увидела внезапное удивление во взгляде Лилит, потом повернула голову на легкий шум.
        В дверях соседней кабины стояла пухленькая женщина с удивленными глазами и приоткрытым ртом.
        — До свидания,  — быстро попрощалась Энн с Лилит.  — Еще раз спасибо.
        Она почти выбежала из салона и торопливо пошла к станции. Разгоряченная и запыхавшаяся, она подошла к станции одновременно с поездом, остановившимся у низкой платформы, а у входа в здание станции оказалась в тот момент, когда толпа хлынула наружу. Большинство пассажиров приехали на отдых: мужчины в светлых рубашках с расстегнутыми воротниками, женщины с корзинками для пикника, дети с сачками и купальниками под мышкой.
        — Энн! Энн, мы здесь!
        Близнецы увидели ее раньше, чем она их. Энтониета повисла у нее на шее, Энтони держал Энн за руку.
        — Милые! Как я рада видеть вас!
        Ей казалось, что она была в разлуке с ними долгие годы, и во внезапном наплыве чувств со стыдом почувствовала, что готова расплакаться.
        — Поезд безобразно опоздал,  — сказал Энтони,  — а мы ужасно проголодались, Энн.
        — С этим мы справимся,  — уверила их Энн.  — Мы очень скоро будем дома. Нас ждет машина.
        — О, здорово! Большая?
        — Пойдем, и увидите сами,  — предложила Энн, а затем незнакомый голос остановил ее:
        — Надеюсь, вы меня простите. Вы мать этих детей?
        Она повернулась к говорившему. Это был плотный мужчина средних лет в кричаще полосатом костюме.
        — Нет, я их сестра.
        — Прошу извинить меня, я не видел вашего лица, когда спрашивал, иначе понял бы, что вы слишком молоды, чтобы быть их матерью.
        — Да, конечно,  — ответила Энн и бросила внимательный взгляд в спины быстро удаляющихся близнецов.
        «Что еще они успели натворить?» — подумала она.
        — Может быть, выйдем на воздух?  — предложила она, и пошла к выходу.
        Близнецы уже добежали до машины и принялись обследовать ее, засыпав шофера бесчисленными вопросами о моторе и лошадиных силах. Энн остановилась.
        — Что-нибудь не так?  — тихо спросила она.
        — Нет, нет, ничего такого,  — улыбнулся мужчина.  — Сожалею, если вы меня поняли в этом смысле. По дороге я разговаривал с этими двумя ребятишками, и, если позволите высказать мое мнение, это очень умненькие дети.
        — Спасибо,  — ответила Энн, пытаясь догадаться, в чем смысл разговора.
        — Случай весьма необычный,  — продолжал незнакомец,  — близнецы разного пола и такие похожие. Это мне представляется почти уникальным, вот почему я заговорил с вами. Может быть, моя визитная карточка объяснит дело лучше, чем я.  — Он вынул из жилетного кармана и подал Энн свою карточку. Энн прочла: «Кларен Б. Уотни, компания «Юнайтед Зеро Фильм».
        — Может, вы слышали обо мне?  — спросил мистер Уотни таким тоном, который подразумевал, что отрицательный ответ просто немыслим.
        — Боюсь, я редко хожу в кино,  — извинилась Энн.
        — Что ж. Я продюсер. Продюсер и между прочим один из главных держателей акций компании «Юнайтед Зеро». Я основал компанию, если говорить прямо. И вы можете этому поверить. Но заканчиваю всю болтовню и обращаюсь к существу дела: ваши близнецы — это то, что я ищу… Нечто необычное. В настоящее время публика помешалась на фильмах с подростками в главной роли. И если вы подпишете контракт, я вам обещаю, что они оба станут звездами, не пройдет и года.
        — Вы хотите, чтобы они снимались в кино?  — недоверчиво спросила Энн.
        — Так точно,  — сказал мистер Уотни.  — И я вам обещаю, что это будет прибыльно и для них, и для вас, если вы их опекун. А теперь не могли бы мы условиться о дне, когда они приедут на студию для пробы. И проба, безусловно, будет успешной, или мое имя не Кларен Уотни.
        — Подождите,  — сказала Энн.  — Мне надо подумать. Я никогда и не мечтала о такой возможности. Вы говорили об этом с детьми?
        — Ни слова,  — заверил ее мистер Уотни.  — Я только наблюдал за ними, замечал их реакцию на вещи, о которых мы говорили, и на места, которые проезжали, и сказал себе: «Вот двое воспитанных, чутких детей, которые могут стать счастливчиками, если не станут против этого возражать и если найдут продюсера». И я, мэм, тот самый продюсер. Идите и спросите любого обо мне. Они вам скажут, что я достиг вершин в моей профессии. В Англии нет другого продюсера с репутацией, подобной моей. Этим детям нужен руководитель с воображением, а это именно то, что я готов им дать.
        — Это очень любезно с вашей стороны, мистер Уотни, но…
        — Не может быть никаких «но», и, даже если они есть, их не должно быть. Их учеба не пострадает, они будут в состоянии оплатить лучших учителей. Итак, где мы можем встретиться и подписать контракт?
        Энн повертела карточку в руках:
        — Мне жаль, мистер Уотни, но вы должны позволить мне подумать. Я очень вам благодарна, очень. Могу ли я вам написать?
        — Позвоните, это быстрее,  — предложил он.  — Я знаю имена детей, но я не знаю ни вашего имени, ни адреса.
        — Написать их для вас?  — предложила Энн.
        — Буду очень благодарен,  — сказал он и вынул из кармана конверт. Энн быстро написала на нем несколько слов и вернула мистеру Уотни.
        — Леди Мелтон, о?  — воскликнул он.  — Хорошо, леди Мелтон, надеюсь услышать вас. Мой телефон на обороте карточки. Я хотел бы, чтобы вы дали мне знать, когда будете готовы обсудить дело. И если вы не позвоните мне, обещаю, что позвоню сам, и не далее как через несколько часов.
        Энн протянула ему руку:
        — Даю слово, что позвоню вам. Но не могу сказать, будет ли мой ответ да или нет.
        — Пусть это будет да,  — сказал мистер Уотни,  — иначе я буду ужасно назойливым, уговаривая вас изменить решение.
        Он тепло пожал руку Энн, затем она повернулась и пошла к машине.
        — Что говорил этот человек?  — спросил Энтони.  — В поезде мы вели себя хорошо.
        — Да, он так и сказал. Он не жаловался, наоборот, он говорил о вас только хорошее.
        — Ну, тогда другое дело,  — усмехнулся Энтони.
        — Я надеюсь, вы были хорошими все время, что оставались без меня,  — предположила Энн.
        Энтони посмотрел на Энтониету, и они захихикали.
        — Ну, признавайтесь, что вы натворили?  — спросила Энн.  — Знаю, что-то ужасное, поэтому рассказывайте все начистоту.
        — Ничего особенно плохого,  — быстро сказала Энтониета.
        — Все равно, рассказывайте,  — настаивала Энн.
        — Ну, самое неудачное в том, что мы не могли дождаться самого смешного,  — пожаловался Энтони.
        — Так что вы сделали?
        — Я нашла цепь,  — начала Энтониета.  — Нашла в одном старом шкафу в холле. Не думаю, что она нужна Джону, и в любом случае он не хватится ее: там столько всяких вещей в доме. Знаешь, там были…
        — Расскажи, что было дальше с цепью,  — перебила ее Энн.
        — Да, так вот. Цепь была длинная, тонкая, на одном конце крошечный замочек с ключом,  — сказала Энтониета.
        — Я положил цепь в карман,  — вмешался Энтони.  — Мы хотели привезти ее сюда, чтобы показать ее тебе, и, если бы ты сказала, что надо спросить у Джона, можно ли ее оставить у себя, мы бы спросили. Но когда мы приехали на вокзал, Доусон пошел покупать билеты, а мы ждали его и тут увидели, что все тележки носильщиков стоят вместе…
        — В ожидании следующего поезда,  — вклинилась Энтониета.
        — И что вы сделали?
        — Мы их всех скрепили цепью и заперли, а ключ оставили в замке,  — закончил Энтони.
        — …И, конечно же, мы хотели посмотреть, как они будут быстро расхватывать свои тележки,  — воскликнула Энтониета,  — только Доусон вернулся с билетами и потащил нас на другую платформу, и был ужасно напыщенным, и велел нам хорошо вести себя и не выпадать из купе. Как будто мы могли! И мы пропустили самое смешное.
        Энн посмотрела на них с выражением, которое, она надеялась, было похоже на негодование, но губы ее задрожали.
        — Ты смеешься,  — закричал Энтони.
        — Ты нисколько не сердишься,  — сказала Энтониета, подпрыгивая на сиденье.  — О Энн! Как хорошо снова быть с тобой!
        — Вы скучали без меня?
        — В Лондоне было очень весело, но ты бы видела Майру,  — ответил Энтони.  — Она сейчас как знатная леди во всех своих новых платьях. А все, что она говорит, это только нет, нет и нет.
        — Мы любим тебя больше всех на свете,  — призналась Энтониета.
        — О близнецы, вы самые озорные дети в мире, но я вас обожаю,  — воскликнула Энн.  — Прошу вас, ради меня, ведите себя в Галивере прилично.
        — Какой он?
        — Это чудесный дом,  — ответила Энн.
        — А люди?
        Энн поискала слова.
        — Вам они покажутся очень взрослыми,  — наконец сказала она.  — Они захотят, чтобы вы были вежливыми и воспитанными и чтобы вы попадались им на глаза как можно реже.
        — Фью,  — свистнул Энтони.  — Снова тетя Элла!
        Энн удивленно посмотрела на него. Не подозревая этого, он попал в точку. Она и сама подспудно пыталась понять, кого ей напоминает леди Мелтон. И вот — пожалуйста. Конечно, тетя Элла: проворная, рациональная, жесткая, живущая в мире, тщательно обозначенном соответствующими наклейками для всех случаев жизни.
        — Дорогие мои, старайтесь быть хорошими ради меня,  — попросила она еще раз.
        — Вот он!  — взволнованно сказала Энтониета.
        Они повернули на дорожку, и Галивер предстал перед ними, отраженный в воде,  — симфония зеленого и серебра.
        — Вот это да! Это похоже на кино!  — пробормотал Энтони. На его милом и умном лице появилось выражение удивления и восхищения.
        «Кино»,  — эхом отозвалось в мыслях Энн. Какую роль сыграет в их жизни мистер Уотни? Что ему ответить?

        11

        — Я расцениваю это предложение как наглое,  — строго сказал Джон.  — Я сам поговорю с ним, когда он позвонит.
        Энн пристально смотрела на него.
        — Не думаю, что он сделал это из наглости,  — спокойно возразила она.  — Он был очень искренним. И теперь, когда я обдумала тот разговор, я вспомнила, что слышала его имя. Я не такой уж поклонник кино, у меня для этого не оставалось времени, но все-таки имя его где-то слышала. В любом случае не составит труда навести справки о нем и о его компании.
        — Неужели действительно имеет значение, кто он?  — спросил Джон.  — Ты не заинтересована в такого рода предложениях, и делу конец.
        — Думаю, ты не все понимаешь, Джон,  — миролюбиво сказала Энн.  — Признаюсь, сначала и я была огорошена, но, подумав, я решила, что должна все основательно разузнать. Это может стать великолепным шансом для близнецов.
        — Шансом?  — удивился Джон.  — Не хочешь ли сказать, Энн, что допускаешь хотя бы на минуту, что они будут сниматься в фильмах?
        — Почему бы нет?
        — Почему нет?  — сердито повторил Джон ее вопрос.  — Все это нелепо, невозможно, и я уже сказал, что считаю величайшей наглостью со стороны этого Уотни делать тебе столь смехотворное предложение.
        Энн встала с мягкого кресла и подошла к камину. Она постояла некоторое время, глядя на красиво сложенные, но не зажженные дрова, потом повернулась к мужу с решительным выражением на лице.
        — Я думаю, наш спор основан на недоразумении,  — сказала она.  — И хотела бы кое-что прояснить раз и навсегда.
        — И это означает…
        — Следующее. Когда я согласилась выйти за тебя замуж, ты очень великодушно взял на себя заботы о моей семье — о Майре, Энтони и Энтониете. Но ничего не было сказано о том, что я не смогу вносить изменения в это соглашение. Или что при представившемся благоприятном случае каждый из нас не будет стараться заработать деньги по собственной инициативе. Нам не по душе жить на подаяние, никому из нас.
        — Это не подаяние,  — перебил ее Джон.
        — Тогда зависимость, если ты предпочитаешь другое слово. Я не хотела менять свою жизнь, ты знаешь об этом, но, поскольку я не могла остаться свободной и содержать семью, я… я…
        — Ты вышла за меня замуж,  — в голосе Джона прозвучала горечь.
        — Вот именно.  — Энн была довольна, что он произнес те прямые слова, которые она не решалась сказать.  — И тут словно с неба падает случай — великолепная, почти чудесная возможность для близнецов стать независимыми.
        — Но им же в ущерб,  — сказал Джон.  — Если ты это сделаешь, Энн, ты будешь сожалеть всю жизнь. Я хочу определить Энтони в приличную школу, дать Энтониете порядочное образование. Если ты позволишь им превратиться в диковинку, подтолкнешь их в мир, с которым они не могут иметь ничего общего ни сейчас, ни позже, каким ты представляешь себе их будущее?
        — Дело не в этом,  — сказала Энн.  — Ты человек щедрый, очень щедрый. Я не отрицаю этого, но тем не менее неужели ты считаешь правильным то, что близнецы, да и любой из нас, будут полностью и совершенно зависимыми от тебя?
        Наступила очередь Джона встать с кресла. Прежде чем ответить, он медленно прошел по комнате взад и вперед. Энн следила за ним. На ее лице появилось выражение, новое для Джона, но слишком хорошо знакомое ее родным — выражение упрямства, непреклонного решения поступить по-своему. Майра сказала однажды: «Если Энн залезла в бутылку, спорить с ней бесполезно».
        Но у Джона не было намерения сдаваться: он просто изменил тактику. Он остановился перед Энн и посмотрел на нее сверху вниз. Его лицо было серьезным, брови насуплены, но когда Энн подняла на него глаза, у нее почему-то возникло впечатление, что на самом деле он не такой неуязвимый, каким выглядит.
        — Послушай, Энн,  — сказал он мягко,  — давай попытаемся оба быть более рассудительными. Я бы хотел получить возможность убедиться, что делаю правильный выбор. Я бы хотел иметь возможность дать Энтони и Энтониете то, чего они никогда в своей жизни не получали. Но я не могу этого сделать за ночь, и мы не увидим результата, пока не пройдет по меньшей мере год или около того. Дай мне шанс, и если я провалюсь…
        — Если ты провалишься,  — сказала Энн,  — тогда они останутся зависимыми от тебя, я предполагаю… вроде Вивьен?
        Она не собиралась добавлять двух последних слов, но они, казалось, сами слетели с языка, и, как только она произнесла их, ей стало стыдно — она инстинктивно поняла, что использовала дешевый прием.
        Джон не позволил себе потерять терпение.
        — Вивьен и ее брат — мои ближайшие родственники,  — сказал он.  — Мать взяла на себя ответственность за них, когда они осиротели. И если они оказались на моем содержании, то только потому, что они родственники, а вовсе не потому, что я имел особенную возможность выбирать.
        — В то время как меня ты, разумеется, выбрал,  — сказала Энн со слабой улыбкой, которая почему-то ухитрилась стать горькой.  — И я согласилась на твои условия, но из этого не следует, что обстоятельства не могут изменить состояние дел.
        — Если бы обстоятельства или дела были благоприятны, я бы согласился, ты же знаешь,  — сухо сказал Джон.
        — Так вот, я считаю, что и то, и другое благоприятны,  — ответила Энн.  — И если близнецам будет предложен по-настоящему выгодный контракт, который принесет им много денег, я уверена, никто из нас не имеет права встать на их пути.
        — А я говорю тебе, эта идея нелепа и смешна!  — воскликнул Джон.
        Он был на грани потери самообладания. Энн еще не видела его таким. Она тоже рассердилась, но сохранила способность оставаться внешне спокойной, говорить бесстрастным тоном, который, она знала, гораздо эффективнее, чем демонстрация возмущения по поводу того, что Джон узурпирует власть.
        — Я не согласна. И поскольку решение предоставлено мне как единственному родственнику близнецов, я встречусь с мистером Уотни и по крайней мере выслушаю его предложения.
        — А если я скажу, что запрещаю?  — в вопросе Джона послышался удар хлыста. Он подошел ближе к Энн, и она в первый раз ощутила почти сверхъестественную силу, появившуюся в нем одновременно с негодованием. Тем не менее она дерзко подняла голову и посмотрела ему прямо в лицо.
        — Я тебя не послушаюсь.
        — Я заставлю. Ведь ты моя жена.
        В его глазах было что-то подстрекнувшее Энн к мятежу. Она хотела уколоть его и сказала:
        — Только на бумаге.
        Произнося эти слова, в тот самый момент, когда они слетели с языка, Энн поняла, что совершила ошибку. Руки Джона поднялись и тяжело легли ей на плечи. Сперва она удивилась, но тут же обнаружила, что совершенно необъяснимо дрожит от его прикосновения. Джон пристально смотрел ей в глаза, и хотя решимость оказать сопротивление не покинула ее, но вдруг она осознала, что не может отвести от него глаз. Она была полностью в его власти и впервые за всю свою жизнь по-настоящему испугалась человека.
        Паника Энн росла. Она хотела вырваться на свободу, но почему-то не могла двинуться и стояла дрожа, сознавая, что какая-то неведомая сила соединяет их, сознавая, что Джон видит такие ее глубины, как будто исследует душу. И наконец после молчания, которое показалось Энн вечностью, он тихо сказал:
        — Не заводи меня слишком далеко, Энн.
        Она хотела понять, что это значит, но все еще была неспособна мыслить. Она знала только, что хочет освободиться и что все ее существо парализовано страхом. Все это совершенно отличалось от того, чего она ожидала. Она не могла думать, не могла даже говорить.
        — Когда-нибудь ты поймешь,  — скорее пробормотал, чем сказал Джон. Голос его был глубоким и очень мягким.
        Энн ощутила, что ноги слабеют и уже не могут удержать ее. Руки Джона, казалось, пригвоздили ее к полу. Но она понимала, что если покажет свою слабость, то будет сокрушена, разбита, покорена. У нее мелькнула мысль, что он притягивает ее к себе, принуждая сдаться, одной только силой воли. Каждый нерв в ней был напряжен в усилии противостоять ему, в молчаливой битве, горькой, неистовой и безрассудной. Энн чувствовала, что дрожит, что мир ускользает. Она трепетала на грани бездны. Еще момент — и она перейдет эту грань, упадет и разобьется.
        — Отпусти меня,  — прошептала она еле слышно.
        В ответ руки Джона, казалось, еще сильнее прижались к ее плечам. Что-то сверкнуло в его глазах и отозвалось в душе Энн вспышкой ужаса. И вдруг — он отпустил ее, она была свободна.
        Джон отошел и стал, отвернувшись и глядя в окно.
        Волна облегчения затопила Энн, погасив все другие ощущения, и лишь потом она почувствовала, как гулко колотится сердце в груди и как пересохли губы. Что произошло, она не понимала, не могла собраться с мыслями или найти слова, чтобы определить то, что случилось. Но знала: это было нечто очень, очень существенное.
        Реакция последовала незамедлительно: она почувствовала себя одинокой, покинутой, и слезы навернулись у нее на глазах, хотя она и была слишком горда, чтобы дать им вылиться. У нее было так много недоброжелателей в этом огромном враждебном доме! А если она потеряет еще и Джона… Энн уже была готова заговорить, но в этот момент дверь библиотеки открылась, и ее рука, протянутая к Джону, безвольно опустилась.
        — Извините, я не помешал вам?  — Синклер задал вопрос в своей обычной мягкой, полуизвиняющейся манере.
        Джон повернулся:
        — Входи, Синклер. Ты очень кстати. У меня и Энн возникли некоторые разногласия, и, возможно, ты сумеешь помочь нам.
        Очень похоже на Синклера, подумала Энн, оставить эту информацию без комментариев. Другой человек мог бы воскликнуть: «Уже поссорились!» — или как-то иначе сослаться на их более чем недавнюю свадьбу. Синклер же медленно пересек комнату и сел в кресло с высокой спинкой. Маленький и деформированный, он все же каким-то образом сохранял чувство собственного достоинства. Он посмотрел на Энн и улыбнулся:
        — Разве я не говорил вам, что тоже могу пригодиться? Если я в состоянии чем-то помочь, располагайте мной.
        Быстро и, как отметила Энн, кратко и точно Джон поведал Синклеру о неожиданной встрече Энн с мистером Уотни, когда она поехала за близнецами на станцию, сообщил о своем неприятии всей этой идеи и об убеждении Энн, что близнецы должны иметь возможность заработать деньги, чтобы стать независимыми.
        — Итак, Синклер,  — закончил он,  — факты перед тобой. Что ты скажешь?
        Пока Джон говорил, Синклер внимательно слушал, глядя ему в лицо. Теперь он повернулся к Энн:
        — Вы хотите что-нибудь добавить?
        — Ничего,  — ответила Энн,  — кроме одного. Полагаю, вы догадываетесь, даже если вам никто не говорил, в каких обстоятельствах оказалась моя семья после смерти отца?  — Синклер кивнул.  — Ну тогда, возможно, вы поймете мои чувства. Джон с замечательным великодушием берет на себя заботу о близнецах. Но в то же время мы не должны забывать, какими бы преимуществами такого положения они ни наслаждались, они совершенно без гроша за душой, если исключить щедрость Джона. Поэтому я склонна отнестись к такой возможности, которую нам предлагают, как к манне небесной, несмотря на то, что Джон, в силу личного предубеждения, хочет, чтобы мы от нее отказались.
        Синклер откинулся в кресле:
        — А не подумал ли кто-нибудь из вас обсудить вопрос с самими близнецами?
        Энн покачала головой:
        — Нет, я им ничего не говорила. Я решила, что будет правильнее сначала узнать, что может предложить мистер Уотни.
        — Все равно, прежде чем обнадежить этого джентльмена или разочаровать его прямым отказом,  — сказал Синклер,  — я думаю, было бы мудро поговорить с близнецами. Как-никак, но они тут непосредственно замешаны. Давайте спросим их, как они воспринимают этот предмет.
        — Мне кажется, что втягивать детей в эту дискуссию было бы ошибкой,  — сказал Джон.
        Его сопротивление немедленно вызвало возражение Энн.
        — Не согласна,  — сказала она с новой вспышкой дерзости, еще более яростной из-за той слабости, которую она ощущала несколько мгновений назад.  — Синклер прав: близнецов надо спросить. Если ты пошлешь за ними, Джон, мы сообщим им факты и послушаем, что они скажут.
        Энн знала, что он все еще готов спорить с ней, но в присутствии Синклера не опасалась его подавляющей настойчивости. Джон подошел к звонку, но внезапно передумал.
        — Я схожу поищу их сам,  — сказал он, и не успела Энн что-либо ответить, как он вышел из комнаты.
        Избавленная от его присутствия, Энн расслабилась и неожиданно для себя опустилась на диван, словно перенесенное напряжение лишило ее сил.
        — Джон упрямится,  — сказала она.  — Он не понимает, что такое быть бедным.
        — Всегда очень тяжело поставить себя на место другого человека,  — ответил Синклер.  — И в то же время я часто замечал, что люди проявляют ненужную гордость, когда дело касается денег: они верят, что деньги — предмет первостепенной важности. А между тем и даяние и получение имеют очень родственный смысл.
        — Что вы имеете в виду?  — спросила Энн.
        — Я имею в виду,  — ответил Синклер,  — что деньги для дающего — самый легкий дар, и поэтому ленивые люди, раздавая то, что имеется у них в избытке, часто приобретают совершенно незаслуженную репутацию добросердечных. Я не отношу это, разумеется, к Джону, я говорю вообще. Но уверяю вас, Энн, дорогая моя, есть более важные и более ценные вещи, которыми человек может поделиться с другим, чем просто фунты, шиллинги и пенсы.
        — Вы говорите о…
        — О доброте, сочувствии, симпатии и, конечно, о настоящем милосердии, которое идет из глубины нашего сердца,  — медленно сказал Синклер.
        — Да, понимаю,  — отозвалась Энн,  — но в то же время у всех нас есть своя гордость, и никому не хочется быть полностью зависимым от кого-то другого.
        — Мы все зависим друг от друга,  — сказал Синклер,  — и самая прекрасная зависимость из всех — это когда мужчина и женщина любят друг друга.
        У Энн ответа на это не было, и она впервые попыталась разобраться не в поступках Джона, а в своих. Была ли та гордость и то острое чувство обиды, которые всегда присутствовали в ее отклике на щедрость Джона, чем-то таким, чем она действительно могла гордиться? Или это, напротив, было мелочное и недружественное чувство, не позволявшее ей с благодарностью принять то, что предлагалось с такой добротой? В сердце своем она знала ответ, но старалась оправдать себя: деньги были, как и сказал Синклер, на самом деле неважны. Любовь — вот что в конечном счете имело значение в отношениях мужчины и женщины. И все же: имела ли место любовь в этой конкретной ситуации? Любви не приказывают. К тому же Джон и не просил ее любви, ему нужен только товарищ. Но сейчас она осознала, что такое положение невозможно.
        Энн подняла глаза. Синклер смотрел на нее, и у нее возникло ощущение, что он знает, куда ведут ее мысли.
        — Я очень привязан к Джону,  — сказал он спокойно.  — У него была трудная жизнь. Ему все досталось не так легко, как вы можете вообразить. Вы еще поймете, Энн, дорогая моя, что счастье не всегда идет об руку с большим богатством и что между прочим нет особых достоинств у власти.
        Энн почувствовала, что заливается краской. Она робко заметила:
        — Боюсь, я очень мало знаю о Джоне.
        — Со временем узнаете,  — сказал Синклер,  — и я, конечно же, не собираюсь баловать ваше любопытство или укорачивать ваш путь к самостоятельным открытиям, рассказывая слишком много, но поверьте мне, Энн: Джон очень стоящая личность. Вы сами мне сказали, что ваш отец полюбил его.
        Это правда, вспомнила Энн, и все же с самого начала она остерегалась его.
        «Почему?» — спрашивала она себя.
        Даже сейчас она боялась Джона, очень боялась. Может быть, она чувствовала, что рано или поздно он поймет ее?
        Она приложила ладони к щекам и сказала откровенно, искренне, из глубины сердца:
        — Я потерялась. Потерялась и боюсь. Все здесь слишком величественное. Слишком величественное для моего понимания.
        — О нет, это не так,  — мягко возразил Синклер.  — Вы освоитесь очень скоро. А потеряли вы человека, в котором черпали силу. Ведь вам пришлось принять множество больших и важных решений. Не позволяйте себе паниковать, воображая, что все ваши поступки неверны. Настоящая причина в том, что события разворачиваются слишком быстро. Прислушивайтесь к голосу инстинкта, чтобы понять, что верно и где правда. И не давайте глазам уводить вас с пути. Сердце — лучший гид.
        — Именно такие вещи говорил мне папа,  — прошептала Энн.
        — Такие вещи он будет говорить вам и впредь, если вы готовы слушать.
        Энн быстро взглянула на него. В глазах ее стояли слезы.
        — Вы в это верите?
        — Я в этом уверен,  — ответил Синклер.
        Она улыбнулась ему, и губы ее задрожали:
        — Значит, все остальное не так уж существенно, не так ли?
        — Ничто иное не будет иметь значения, если вы будете слушать и если вас поведут по жизни те, кто вас любит. Их много, знаете ли вы это? И тех, кто оставил нас, и тех, кто все еще с нами.
        Последние слова он сказал твердо, словно хотел напомнить о них, но не успел. В этот момент дверь открылась и в библиотеку с шумом ввалились близнецы. Джон следовал за ними.
        — О Энн, мы осматривали дом и нашли самый великолепный бальный зал, а пол в нем такой скользкий! Мы покатались на нем. В доме шесть лестниц! Можешь ли ты поверить? Шесть лестниц в одном доме! И мы собираемся подняться на крышу. Баркер сказал нам, что в ясный день оттуда видны шесть графств и море.
        Близнецы перевели дыхание, и Энн получила возможность произнести:
        — Послушайте, дорогие, я не собираюсь останавливать вас, но вам необходимо кое-что выслушать. Помните того мужчину, который сегодня утром ехал с вами в поезде?
        — Толстяка?  — спросила Энтониета.
        — Мистера Уотни?  — уточнил Энтони.
        — Правильно. И видели, как он говорил со мной на станции?  — Близнецы кивнули.  — Ну так вот, он киномагнат.
        — Да, он говорил нам,  — перебил Энтони,  — и объяснил, каким образом он монтирует фильм после того, как съемки закончены.
        — Когда он говорил со мной,  — продолжала Энн,  — он сказал, что, как он думает, имеется возможность для вас обоих играть роли в фильмах. Он собирался звонить мне по этому поводу. Но прежде чем ответить ему, я хотела знать, что вы думаете об этой идее.
        Повисло мертвое молчание. Затем Энтониета спросила:
        — Ты имеешь в виду, что мы станем кинозвездами? Энтони и мне?
        — И я,  — поправила ее Энн.  — Да, он сказал, что даст вам крупную роль и, конечно, вы заработаете немало денег.
        — Он рассказал о своей студии,  — сказал Энтони.  — Она недалеко от Лондона, но, конечно, для некоторых съемок они используют настоящие вещи. Один фильм они снимали в Девоншире.
        — Я получу прелестные платья?  — спросила Энтониета.
        — Это зависит от обстоятельств,  — ответила Энн.  — Пока он не сделал таких конкретных предложений. Но мы подумали, что вы захотите сказать нам, как вы к этому относитесь, прежде чем он позвонит. Вы получите контракт на определенное время — полгода, год, может больше.
        Близнецы повернулись друг к другу. Глядя на них, Энн заметила, как замечала часто до этого, что с серьезным выражением лиц они казались более взрослыми и рассудительными, чем были на самом деле, а в случае необходимости — и она знала это слишком хорошо — серьезность маскировала их проказливость и озорство. Она знала также, что, глядя друг на друга, они полностью соединялись. Очень редко один из них хотел чего-то или наслаждался чем-то без другого. А сейчас они замолчали на несколько мгновений, и Энн понимала, что они переговариваются без слов на уровне инстинкта, и их общение более тонкое, чем обычное словесное общение людей.
        Первым заговорил Энтони:
        — Ты предоставляешь решение нам, Энн?
        — Да, если вы хотите.
        Энтони посмотрел через комнату на Джона, державшегося на заднем плане.
        — Послушай, Джон, ты ведь сказал, что заплатишь за наше обучение в школах, разве нет? И за многое другое, о чем мы говорили до того, как Энн вышла за тебя?
        — Верно,  — ответил Джон.
        — Ты не изменил своего решения?
        Джон покачал головой:
        — Нет. Я бы хотел, чтобы вам было абсолютно ясно: все мои предложения остаются в силе.
        — Я думаю,  — вмешалась Энн несколько раздраженно,  — что это возможность для вас стать независимыми и иметь собственные деньги. Часть из них вы могли бы потратить сейчас, но, если бы вы имели успех, а это вполне вероятно, мы могли бы отложить часть денег до тех пор, пока вы не повзрослеете.
        — Мы будем играть самих себя?  — спросил Энтони.
        — Что значит самих себя? Что будете выступать под своими именами?
        — Нет. То, что мы будем играть детей, подростков, как они это называют. Они не дадут нам взрослые роли?
        — Ты полагаешь, что был бы способен сыграть их?  — с улыбкой спросила Энн.
        Энтони посмотрел на Энтониету:
        — Уверен, что нет. Ну что же, если решение должны принять мы, наш ответ: нет. Мы не хотим скакать по сцене, так ведь, Энтониета? Если Джон сделает, что обещал, мы хотели бы учиться в хорошей школе и приезжать сюда на каникулы. Из того, что говорил мистер Уотни, ясно, что фильмы снимаются целую вечность. И должно быть, ужасная скучища слоняться по студии с измазанным лицом.
        Энтони замолчал, и наступила тишина. Энн глубоко вздохнула.
        — Ты согласна с таким решением, Энтониета?  — спросила она.
        — Конечно, если Энтони так говорит,  — лояльно ответила девочка.
        Энн догадалась, что ей жаль прощаться с мечтой о прекрасных платьях и украшениях.
        — Ну, значит, так и решили,  — сказала Энн. Она не думала, что в ее голосе прозвучит такое острое разочарование.
        Близнецы еще немного постояли в нерешительности. Они чувствовали, что что-то не так, но не понимали, что именно. Однако все было забыто, когда Энтони сказал:
        — Нам можно идти? Баркер ждет нас, чтобы отвести на крышу.
        Ответил Джон:
        — Думаю, вы больше не нужны. Но если это вас не затруднит, пожалуйста, не падайте с крыши.
        — Не упадем!  — крикнул из дверей Энтони.
        Энтониета, более женственная и ласковая, добавила:
        — Мы считаем, что у тебя чудесный дом, Джон. Он больше похож на дворец, чем на обычный дом,  — и тоже убежала.
        Синклер встал и, подойдя к Энн, нежно положил ей руку на плечо.
        — Не будьте слишком разочарованной,  — сказал он.  — Дети приняли правильное решение.
        — Надеюсь,  — грустно ответила Энн.
        Не добавив больше ни слова, Синклер вышел из комнаты. И только когда дверь за ним закрылась, Энн осознала, что снова осталась наедине с Джоном.
        — Что ж, ты выиграл,  — сказала она, и в тоне ее больше не было вызова, только усталость.
        — Неужели мы должны воевать?  — Голос Джона был тихим, и Энн показалось, что в нем прозвучала просьба.
        — Я не хочу воевать.
        — И все же ты воюешь со мной. Не только из-за этого случая, но и из-за многих других вещей.  — Энн с удивлением смотрела на него.  — А между тем есть только одно, что я хочу сделать, если ты позволишь мне. Я хочу сделать тебя счастливой.
        Она почувствовала, что нет слов, которыми она могла бы ответить ему, и смущение мурашками пробежало по ней. Она знала, что он смотрит на нее, ожидая ответа, но почему-то не могла ничего сказать.
        Воспоминание об испытанном ею страхе вернулось, и в ней шевельнулось подозрение — эта неожиданная нежность, не может ли она быть какой-то новой хитростью, которая даст ему незаслуженное преимущество?
        — Уже три часа,  — сказала Энн, сравнив свои часы с часами на камине, просто чтобы что-то сказать.
        — У тебя есть какое-то дело?
        — Думаю пойти посмотреть, что дети делают на крыше. Кажется забавным, что меня не ждут тысячи дел, а времени, чтобы переделать их все, не хватает.
        — Я надеялся, что ты поедешь со мной и я покажу тебе парк. Ты ведь его еще не видела, а там есть на что посмотреть.
        — Это было бы чудесно,  — ответила Энн.  — Я разыщу детей и позову их тоже. Они безусловно придумают какую-нибудь проделку, если их оставить здесь.
        Даже если Джон был разочарован тем, что они не поедут вдвоем, вида он не подал.
        — Я распоряжусь, чтобы прислали машину с открытым верхом,  — сказал он.  — День сегодня прекрасный. Но тебе придется что-нибудь надеть на голову.
        — Я возьму шарф.
        — Кстати, у меня еще не было возможности сказать тебе, как мне понравилось это.
        — Понравилось что?  — переспросила Энн, затем проследила за его взглядом: — О, волосы! Надо было обдумать так много всего, что я о них совершенно забыла.
        — Тебе идет,  — серьезно сказал Джон.  — Спасибо, что выполнила мою просьбу.
        — Твою просьбу?  — повторила Энн его слова и вспомнила: — Ах да, ты просил меня разделить их на прямой пробор, верно? Но я не хотела этого делать, я нравилась себе такой, какой была. Но Чарлз высказал такое негодование по этому поводу, что я подумала: лучше сделать все, как он велит, к его приезду с теми чудесными платьями, которые он обещал привезти.
        Она пошла к двери, и в комнате внезапно стало очень тихо. Энн оглянулась. Джон смотрел на нее странным взглядом.
        — Пойду поищу близнецов,  — быстро сказала она.

        12

        — Вы действительно прекрасны!  — сказал Чарлз. Подойдя к ней с характерной для него свободной грацией, он взял ее руку и поднес к губам.  — Разве я не говорил, что превращу вас в красавицу,  — спросил он,  — даже если до сих пор вы все еще Спящая красавица?
        Энн хотела засмеяться, но прикосновение его губ к руке привело ее в замешательство, и горячая кровь прилила к щекам.
        — Я в самом деле выгляжу хорошо?  — наконец спросила она, зная заранее ответ, но все же по-детски желая услышать еще раз, что она прекрасна.
        — Разве вы не смотрелись в зеркало?  — он поднял голову, и теперь глаза его дразнили Энн.
        — Смотрелась,  — произнесла она,  — и пыталась понять, куда делась та Энн, которую я так хорошо знала.
        — Она исчезла, исчезла навсегда,  — сказал Чарлз.  — Вам жаль?
        Он говорил шутя, но Энн ответила ему серьезно:
        — Думаю, да. Я понимала прежнюю Энн, знала, что она чувствует и чего ждет от жизни. А эта женщина чужая для меня.
        — Она должна многому научиться,  — сказал ей Чарлз.  — Жизни, наслаждению, любви… И я молюсь, чтобы я стал одним из тех, кто будет ее учить… некоторым из этих вещей.
        Под его взглядом Энн опустила глаза. «Он пытается флиртовать со мной»,  — думала она. И знала, что ей следует быть шокированной, но на самом деле она наслаждалась своим открытием. «Мне надо быть осторожной»,  — предостерегала она себя, но трудно было осторожничать там, где дело касалось Чарлза. Он так много для нее сделал! Увидев себя в зеркале, Энн поняла, что он не кривил душой, когда говорил, что превратит ее в красавицу.
        Вначале платья, которые он привез из Лондона, привели ее в ужас. Это было по меньшей мере не то, что она ожидала. Начать с того, что все они оказались очень сочных и ярких расцветок. Энн и в голову не могло бы прийти, что такие цвета подойдут ей. Бледно-голубой — да, она в этом уверена — был «ее цветом». Но тот голубой, что привез Чарлз, был совсем другим — глубоким и мощным, можно сказать неотразимым.
        «Нет, это не пойдет мне»,  — думала Энн, надев платье и подходя к зеркалу, чтобы убедиться, как прав был Чарлз в своем ожидании и как не права она.
        Выйдя из своей комнаты в этом голубом платье, она не могла не ощущать, что наконец не только Вивьен, но и она нашла свой образ в богатом, сверкающем мире Галивера.
        Платье из шифона очень простого покроя было почти классическим по силуэту. Оно свободно облегало фигуру, подчеркивая мягкие линии ее груди и бедер, а широкие фалды нежной ткани ниспадали с плеч до самого пола, придавая фигуре при движении невыразимую грацию. Цвет платья выявил белизну кожи Энн и скульптурную красоту ее рук. Глаза засияли живой синевой, а волосы, причесанные по-новому, в противовес обольстительности платья сообщали ее серьезному и нежному лицу сходство с неземным, одухотворенным обликом юной Мадонны, какой ее любили изображать на своих картинах старые итальянские мастера.
        — Вы прекрасны!  — еще раз сказал Чарлз, когда они подошли к гостиной.
        Энн пыталась угадать, повторит ли Джон слова Чарлза. Он как раз подавал матери бокал шерри. Увидев входящую Энн, он быстро пошел ей навстречу и, протянув в приветствии руку, накрыл ее пальцы своими.
        — Я ждал тебя,  — произнес он тихо, чтобы слышала только она,  — потому что хотел быть первым, кто скажет тебе, как очаровательно ты выглядишь.
        Энн видела, что слова эти выражают подлинные чувства Джона, но все же они показались ей скучными и незначительными по сравнению с экстравагантными фразами, которые она уже слышала от Чарлза. Джон взял ее за руку дружески, а Чарлз поцеловал…
        — Очень милое платье, Энн,  — похвалила леди Мелтон, как всегда отрывисто.  — Я должна заметить, ты сделал хороший выбор, Чарлз.
        — Спасибо вам за несколько добрых слов,  — ответил Чарлз с таким сарказмом, что леди Мелтон посмотрела на него с упреком.
        — Я рад, что ты выглядишь так прелестно, Энн,  — сказал Джон,  — ведь нас пригласили после обеда приехать в Крокли-Касл. Семья Марлоу — мои давние друзья, и я с гордостью покажу им свою жену.
        — Мы куда-то едем?  — раздался звучный голос.
        В дверях стояла Вивьен.
        Энн обернулась. Она догадалась, что Вивьен специально ждала, когда все соберутся перед обедом в гостиной, и только тогда спустилась сама. Несомненно, она одевалась, учитывая, что ей придется вступить в соревнование. Ее платье из золотой ткани было слишком торжественным для неофициального вечера дома. Вместе с искусно подобранными драгоценностями, смутно напоминающими украшения фараонов, одежда придавала Вивьен варварское великолепие, соперничать с которым было бы трудно, и только подчеркнутая простота платья Энн могла послужить достойным противовесом.
        И, как бы охватив всю ситуацию одним взглядом, Вивьен прошла в гостиную.
        — Ну, Чарлз,  — сказала она,  — полагаю, что должна поздравить тебя. Интересно, что мы, женщины, делали бы без него?  — добавила она, обращаясь к Энн.  — Но будьте осторожны, не позволяйте ему стать необходимым, иначе Джон утратит свою безмятежность и начнет испытывать досаду.
        Джон уже был раздосадован, Энн поняла это по внезапно усилившемуся пожатию его руки. Теплое и твердое его прикосновение принесло странное ощущение комфорта, когда при появлении Вивьен Энн инстинктивно уцепилась за его руку. Однако, начав размышлять об этом, она смутилась и отошла к камину, где сидел Синклер — спокойный и молчаливый наблюдатель. Он улыбнулся ей.
        — День был очень насыщенным, не так ли?  — спросил он, и Энн была ему благодарна за то, что он ничего не сказал о разыгранной перед ним сцене.
        — Близнецы отправились спать,  — отозвалась она.  — Они, наверное, изнурены, ведь они обежали весь дом, потрогали и осмотрели каждую мелочь и закончили день катанием на лодке по озеру.
        — Вы позволите мне поздравить вас по поводу этих детей, вместо того чтобы поздравить по поводу платья?  — спросил Синклер.
        На сердце у Энн потеплело. Приступ тщеславия, который недавно казался таким важным, прошел, поглощенный истинными заботами о будущем детей.
        — Они на самом деле понравились вам или вы говорите это, чтобы сделать мне приятное?  — спросила она.
        — Когда вы узнаете меня лучше,  — ответил Синклер,  — вы поймете, что у меня есть один ужасный недостаток: я всегда говорю правду.
        — Неужели это так страшно?
        — Многие боятся правды.
        — Я тем более благодарна вам за то, что вы сейчас сказали,  — ответила Энн.  — Я люблю близнецов, но всегда опасаюсь, что другим они могут показаться избалованными или скороспелыми.
        — Я считаю, оба они очаровательные и очень естественные дети.
        Последние слова уловила леди Мелтон.
        — Вы говорите об Энтони и Энтониете?  — спросила она.  — Надеюсь, Энн, вы объяснили им, что они должны быть поаккуратнее и не хлопать дверьми в этом доме. Утром я видела, как Энтони выскочил из библиотеки и дверь за ним задрожала с такой силой, что одна из люстр едва не сорвалась.
        — Я поговорю с ними об этом завтра, леди Мелтон,  — спокойно пообещала Энн.
        Свекровь отошла, а взгляды Энн и Синклера встретились. Он улыбнулся понимающе и с симпатией.
        Энн воспринимала обед как длительную скучную церемонию. Разговор не получался из-за диктаторских высказываний леди Мелтон по любому вопросу, а Вивьен совершенно демонстративно обращалась только к Джону. Небольшое воодушевление, которое Энн испытала по поводу успеха своего платья, погасло, и она ощущала нарастающую депрессию. Неужели эти церемонии, эти условности и подспудное присутствие ревности и соперничества — это все, что ждет ее в будущем? Она вспомнила шумные, оживленные семейные застолья, которыми обычно наслаждалась дома, споры, которые вел ее отец с жаром и энергией хорошего оппонента, то веселье, тот смех, от которого они иногда просто не могли удержаться, и шутки, которые неизменно сопровождали те же самые вещи. Могут ли все деньги мира купить то, что было у них? Энн знала ответ.
        Она оторвалась от своих дум, услышав, как Вивьен произнесла:
        — Ты еще не сказал мне, Джон, что планируется на вечер. Я слышала, что ты упоминал о поездке к Марлоу.
        — Я везу к ним Энн, хочу их познакомить.
        — А мы, значит, не включены в число приглашенных?  — тон Вивьен был вызывающим.
        — Можете поехать, если хотите. Я собирался взять с собой одну Энн.
        — Как эгоистично с твоей стороны,  — обвинила его Вивьен.  — А мы должны сидеть дома с вязаньем и пасьянсами?
        Ей ответил Чарлз:
        — Предполагается, что у Энн и Джона медовый месяц.
        — Я надеялась, что ты помнишь об этом, Чарлз,  — ответила Вивьен, глядя на Энн.
        К собственной ярости, Энн почувствовала, что краснеет. Хотелось бы ей знать, подслушала ли Вивьен комплименты Чарлза, видела ли, как он целует ей руку, или это был выстрел наугад?
        Джон поставил точку в этом споре:
        — Если кто-то еще хочет ехать, место в машине, разумеется, найдется.
        — Тогда, думаю, поедем все,  — решила леди Мелтон.  — Мне надо повидать миссис Марлоу по делам женского института в Крокли.
        — Прекрасно,  — согласился Джон, и в голосе его не было даже намека на разочарование.
        Энн почувствовала облегчение. После того, что произошло сегодня днем, она боялась оставаться наедине с Джоном.
        — Можно не торопиться,  — сказала леди Мелтон, когда все встали из-за стола.  — Мы поедем не раньше, чем через полчаса по крайней мере. Марлоу обедают позже, чем мы.
        — Я заказал машину к половине десятого,  — объявил Джон.
        Энн поднялась наверх пожелать доброй ночи близнецам. Свет в их комнатах был погашен, но они, конечно, не спали и, судя по быстрому топоту босых ног, который она услыхала, когда повернула ручку двери в комнате Энтони, вылезли из постелей и разговаривали через открытую дверь между их спальнями.
        — Где вы?  — позвала Энн.
        — О Энн, это ты?  — Энтони сел в постели и включил лампу, а секундой позже Энтониета выбежала из соседней комнаты.  — Смешно, правда?  — обобщил мальчик свои впечатления.
        Но Энтониета, будучи девочкой, заметила перемены в Энн:
        — Это твое новое платье? Ты выглядишь замечательно.
        — Почему вы не спите?  — спросила Энн.  — Мне казалось, вы устали.
        — Мы слишком взволнованны, чтобы спать,  — ответил Энтони.  — Знаешь, что мы обнаружили? Комнату, набитую засушенными птицами, животными и рыбами.
        — О да, я знаю эту комнату,  — улыбнулась Энн.  — Джон сказал, что ее называют музеем. Его отец убил на охоте несколько оленей, и сам Джон несколько других. Вы должны попросить его рассказать об этом.
        — А еще мы нашли велосипеды и даже сани в конюшне. Хотел бы я, чтобы был снег, мы устроили бы в парке отличное катание с гор.
        — Ну, для этого вам всего лишь придется подождать несколько месяцев,  — засмеялась Энн.  — А как насчет рыбалки завтра? В озере полно форели.
        — Правда можно?  — пришел в восторг Энтони, а Энтониета крепко обняла Энн и сказала: — Мы так рады, что ты вышла замуж за Джона! Это чудесное место. Мы думали, что Лондон самый восхитительный, но здесь лучше.
        — Я рада, что вам здесь нравится,  — сказала Энн, впервые признавая владения Джона своими.
        — А тебе тоже нравится?  — спросила Энтониета.
        — Ну конечно,  — ответила Энн, надеясь, что говорит убедительно.
        Но близнецы были необычайно чутки.
        — Я понимаю, что все это сначала кажется чересчур огромным,  — сказал Энтони.
        — И к тому же ты скучаешь без папы,  — добавила Энтониета.  — Я тоже скучаю. Я бы хотела, чтобы он приехал сюда с нами.
        Глаза Энн наполнились слезами.
        — Вы не забудете его? Ведь не забудете?  — спросила она.
        — Разумеется нет,  — ответила Энтониета.  — Мы часто говорим о нем, да, Энтони?
        Мальчик кивнул. Энн было трудно говорить, и во внезапном порыве эмоций она крепко прижала к себе сестру и положила руку на брата.
        — Все, чего я хочу,  — это чтобы вы были счастливы,  — наконец сказала она.
        — Мы счастливы,  — одновременно ответили оба, затем Энтони добавил: — Ты не рассердилась из-за того, что мы не захотели сниматься в кино, нет, Энн? Энтониета согласна со мной. Это совсем не то, чем по-настоящему хочет заниматься мальчишка.
        — Нет, не сержусь,  — ответила Энн.  — Я понимаю. Во всем этом главным были деньги. Я думала, хорошо было бы, если бы у вас появились ваши собственные.
        — Но у тебя же теперь их много, разве нет?  — удивилась Энтониета.
        Глядя на невинные лица детей, Энн вспомнила слова Синклера. «Он прав,  — думала она.  — Я слишком много значения придаю фунтам, шиллингам и пенсам». И Майра и близнецы считают само собой разумеющимся, что все принадлежащее Джону теперь принадлежит и ей, а все, что принадлежит ей, принадлежит и им.
        В глубине души она знала причину своего неприятия их точного и совершенно логического предположения. Если бы она любила Джона, если бы они были мужем и женой в самом обычном смысле этих слов, вопрос о деньгах никогда бы не возникал. И все же, как бы часто она ни уговаривала себя не доходить до абсурда, этот барьер существовал — барьер, который она не могла преодолеть.
        — Вам пора спать,  — сказала она близнецам.  — Иди в постель, Энтониета, а я приду укрою тебя.  — Она наклонилась к Энтони: — Доброй ночи, мой дорогой! Благослови тебя Бог.  — Она поцеловала его, а он поднял руки и обвил ее шею, затем она погасила его лампу.
        Энтониета ждала ее, откинувшись на подушки, белая полотняная рубашка с большой монограммой доходила ей до маленького подбородка с ямочкой.
        — Вы будете хорошими?  — попросила Энн.  — Я не думаю, что леди Мелтон привыкла к детям, и не хотела бы ее расстраивать.
        — Мы постараемся,  — пообещала Энтониета.  — Нам здесь нравится, Энн. Мы любим быть с тобой, и мы будем стараться хорошо вести себя.
        Энн откинула с гладкого белого лба девочки темные шелковистые волосы, так похожие на ее собственные.
        — Здесь очень много прекрасных вещей, которые мы можем делать вместе,  — сказала она.
        — Но ты ведь не будешь слишком занята для нас теперь, когда ты замужем?  — спросила Энтониета.
        Вопрос с его тоскливой проницательностью больно задел Энн. Она поняла, что сомнение уже не первый день терзало девочку в глубине души.
        — Послушай меня, дорогая,  — сказала Энн.  — За кем бы я ни была замужем, что бы я ни делала, я никогда не буду слишком занята для тебя и Энтони.  — И увидела радость в глазах сестры.
        Погасив свет, она вышла из комнаты. «А ведь я могла остаться без них,  — думала она.  — Они могли уже уехать к тете Элле».
        Если бы это произошло, она была бы сейчас одна, скучая по ним, стремясь к ним и даже не зная, когда увидит их в следующий раз. За одно это она никогда не сможет должным образом отблагодарить Джона. «Я должна быть ласковой с ним, должна»,  — думала Энн, хотя и знала, что это будет для нее нелегко, ведь она так боялась его. Он был трудным, необъяснимым. Ну почему из всех мужчин на земле это оказался Джон? Почему она не вышла замуж за кого-то простого и милого, за кого-то похожего хотя бы на Чарлза?
        Энн пошла в свою комнату. Бурные объятия близнецов растрепали ее волосы, и она причесала их, заворачивая концы внутрь, как это делала Лилит. В дверь постучали, и Энн, полагая, что пришла горничная, пригласила войти, не оборачиваясь. Кто-то вошел, раздался звук закрываемой двери, и только тогда она посмотрела, кто это.
        К своему изумлению, она увидела, что в дверях стоит Вивьен в длинной меховой накидке с капюшоном, накинутой на золотые плечи.
        — Я пришла узнать, готовы ли вы,  — сказала Вивьен.  — А кузина Маргарет предложила отнести вам вот это. Она полагает, что Чарлз не купил вам меха — пока еще.  — Она бросила на кровать соболью пелерину.
        — Очень любезно со стороны леди Мелтон,  — сказала Энн.  — Я не думала об этом, но у меня действительно нет ничего подходящего, чтобы надеть вечером.
        Вивьен пересекла комнату и встала рядом с туалетным столиком, глядя на Энн.
        — Вы полагаете, что будете счастливы здесь?  — спросила она наконец.
        У Энн возникло ощущение, что она давно ожидала услышать именно эти слова.
        — Я надеюсь.
        Вивьен стояла, не сводя с Энн глаз. Энн, сильно растерянная, смотрела на отражения в зеркале и поражалась, насколько полный контраст они представляли собой.
        — Скажите, не будете ли вы возражать, если я задам один вопрос?  — вдруг спросила Вивьен.
        — Это зависит от вопроса,  — осторожно ответила Энн.
        — На самом деле вопрос очень простой,  — сказала Вивьен.  — Я хочу узнать: как вы добились этого?
        — Добилась чего?
        — Вышли замуж за Джона.
        На миг Энн онемела от удивления. Потом, прежде чем рассердиться на нахальство Вивьен, она поняла, что это на самом деле вопрос. Она не грубила и не провоцировала, как делала это со времени их первой встречи. На этот раз она была совершенно откровенна и честна. Ей необходимо было знать, это было жизненно важно для нее. В первый раз Энн подумала о Вивьен как о человеке, который тоже может быть задет и унижен и пожалела ее.
        В ответ она спросила:
        — Вы очень любите Джона?
        — Я собиралась выйти за него замуж,  — сказала Вивьен жестко.  — Мы можем поговорить с вами откровенно. Да, я хотела выйти за Джона и была уверена, что рано или поздно он женится на мне.
        — Мне жаль.  — Больше Энн нечего было сказать.
        Вивьен посмотрела на нее:
        — Что меня ставит в тупик, так это почему он женился на вас вместо меня. Думаю, я представляю собой все, что ему нужно,  — подходящая жена, интересующаяся теми же вещами, что и он, дружная с его друзьями, осведомленная в политике, составляющей его мир. В то время как вы…
        — Не обладаю ни одним из этих качеств,  — закончила за нее Энн.
        — Да, и вы сами это говорите. Я не хотела бы быть грубой.
        — Вы не грубы. Скажу вам так же откровенно: я не знаю, почему Джон женился не мне. Но хотела бы знать.
        Вивьен посмотрела на нее удивленно, потом вздохнула:
        — Полагаю, ответ в том, что он любит вас.
        В порыве чувств Энн была готова разуверить ее, но в ней заговорила осторожность. «Эта девушка — твой враг,  — сказал ей внутренний голос.  — Не доверяй ей чрезмерно. Она использует твое доверие против тебя. Будь благоразумной».
        Энн встала.
        — Я не хотела бы обсуждать Джона за его спиной,  — мягко сказала она, так что ее слова прозвучали скорее как просьба, а не как отпор.
        Вивьен взглянула на нее оценивающе:
        — Это значит, что вы больше ничего не хотите говорить мне. Я вас не упрекаю, вместо этого я скажу вам кое-что. Я думаю, что вы не пара Джону. Я думаю, что вы здесь не будете счастливы. Я думаю, рано или поздно вы поймете, что сделали ошибку.  — Она пошла к двери, шурша золотым платьем, остановилась, взявшись за ручку, и оглянулась.  — Если вас это утешит,  — добавила она мягко,  — мой брат считает вас совершенно очаровательной.
        Энн промолчала. Долго после ухода Вивьен она стояла, глядя на закрытую дверь. Потом, словно найдя в себе силу, чтобы заставить ноги слушаться, она прошла по комнате, подхватила соболью пелерину и медленно, очень медленно спустилась по лестнице к Джону и его родственникам, ожидавшим ее.

        13

        Энн перечитывала письмо Майры в третий раз: оно и смущало и тревожило ее. Что-то было в этом письме не так, что именно — Энн не знала, но инстинктивно чувствовала в нем некую фальшивую ноту. Оно было полно обычными для Майры выражениями любви, и все же казалось — за изъявлениями чувств и за круглым, почти ученическим почерком что-то прячется.
        Энн припомнила вчерашний телефонный разговор с сестрой. Она спросила, когда Майра приедет в Галивер, но та лукавила и придумывала отговорки.
        — У меня так много приглашений, дорогая… Здесь потрясающе интересно… Я почти не бываю дома. Вчера вечером я была в театре.
        — С кем?
        — О, с друзьями Доусона.  — Майра так и не сказала ничего определенного.
        Она что-то скрывает, думала Энн, поскольку поняла, что письмо было написано после этого разговора с единственной целью — как можно больше затуманить планы Майры и отложить на неопределенный срок ее приезд в Галивер.
        — Что это значит?  — спрашивала Энн и упрекала себя за то, что не настояла либо на своей поездке а Лондон, чтобы повидать сестру, либо на ее приезде в Галивер.
        С Майрой она не виделась уже больше недели. Эта неделя показалась Энн неизмеримо долгой — столько событий произошло, столько впечатлений спрессовалось в ней, что их хватило бы на годы.
        Была ли эта неделя такой же насыщенной для Майры? Энн предполагала, что была, и это еще больше усиливало ее волнение. Само собой разумеющимся был немедленный приезд Майры в Галивер вслед за близнецами. Однако, разговаривая с ней по телефону, Энн из раза в раз слышала, как одни отговорки сменяются другими.
        Сначала Энн была довольна, что Майра осталась в Лондоне, это отчасти даже облегчило ей жизнь. Конечно, она хотела видеть сестру, хотела быть с ней рядом, но в то же время хотела до ее приезда освоиться на новом месте, тверже встать на ноги. Встреча лицом к лицу со всем чужим и устрашающим досталась Энн нелегко, даже когда она была одна, а если бы еще и Майра со своими замечаниями и критикой оказалась здесь, могло быть еще хуже.
        Но потом Джон сообщил ей, что два наиболее тяжелых для нее момента — необходимость постоянно встречаться с леди Мелтон и Вивьен — на некоторое время будут исключены из ее жизни. Джон говорил очень откровенно и обстоятельно.
        — Я тревожился за тебя, Энн,  — сказал он.  — Я уже признался, что совершил ошибку, привезя тебя прямо сюда на так называемый медовый месяц, и старался что-нибудь придумать. Мне казалось, что наиболее разумным было бы нам с тобой куда-нибудь уехать одним.  — Если он и заметил быстрый взгляд Энн, он никак не отреагировал на него.  — Но я вспомнил о близнецах,  — продолжал он,  — и подумал, что ты, возможно, не захочешь оставить их. Я не знал, что лучше предпринять. И вдруг мать сообщает мне, что в понедельник отправляется в больницу.
        — Она заболела?
        — Ей нездоровится уже довольно давно,  — ответил Джон.  — Доктор советует ей не принимать вещи близко к сердцу, но в случае с моей матерью это невозможно. Если она решила, что надо сделать какое-то дело, она не даст себе покоя, пока это дело не будет сделано, даже за счет собственного переутомления или перенапряжения. Во время войны она работала не жалея себя и, я думаю, как многие женщины ее возраста, не желая признавать, что она уже не так молода и энергична. Теперь наконец она вынуждена заметить, что не так крепка, как в молодости, и собирается в больницу для обследования. Я говорю тебе все откровенно и знаю не больше того, что сказал.
        — Мне жаль,  — сказала Энн вежливо и не смогла ничего добавить к этой условной формуле сочувствия. На самом деле она знала, что отсутствие леди Мелтон будет для нее серьезным облегчением.
        — Похоже, что после понедельника здесь будет всеобщий исход,  — продолжал Джон.  — Вивьен собирается на юг Франции, Чарлз намерен сопровождать ее, а затем нанести визиты друзьям в Шотландии. Синклер тоже хочет навестить родственников в Шотландии. Как видишь, мы остаемся одни.
        — С близнецами,  — быстро добавила Энн.
        — С близнецами и с Майрой,  — поправил ее Джон,  — если она соблаговолит навестить нас. Думаю, нам здесь будет лучше, чем в каком-нибудь отеле, забитом отдыхающими. Что ты скажешь?
        — Я бы лучше осталась здесь.
        — Это именно то, что я хотел услышать от тебя. А теперь самое время поговорить о другом доме.
        — О другом?  — глаза Энн расширились.
        — Извини!  — воскликнул Джон.  — Мне не следовало начинать таким образом. Речь идет о твоем старом доме в Литтл Копл.
        — Что же с ним?
        — Доктор Эшли любезно взял на себя заботу о финансах твоего отца, как ты знаешь. Я получил сегодня утром очень подробный отчет от него. Не хочу утомлять тебя деталями, но он сумел продать дом за три с половиной тысячи фунтов. Когда были погашены долги, осталось около трех тысяч фунтов, которые принадлежат тебе, твоим сестрам и брату.
        — Три тысячи фунтов!  — воскликнула Энн.  — Так много?
        — Надеюсь, ты всегда будешь так считать,  — улыбнулся Джон.  — Боюсь, в наши дни на них далеко не уедешь. Я распорядился положить их на твой счет в банке, пока не решено, как их разделить. Я также перевожу на твое имя часть своих акций. Когда все операции будут завершены, я попрошу банк прислать тебе официальное уведомление, чтобы ты вошла в курс дел.
        — Спасибо, Джон!  — от души поблагодарила Энн.
        Наконец у нее были собственные деньги, что-то, не принадлежащее Джону, что-то, по праву принадлежащее ей самой. Если обстоятельства сложатся плохо, по-настоящему плохо… Она оборвала себя. Нельзя так думать. Наоборот, что бы ни произошло, как бы трудно ни было, она найдет способ со временем все уладить!
        Но одно должно быть сделано немедленно: Майра должна приехать в Галивер до понедельника, решила Энн. Конечно, она будет рада, когда леди Мелтон и Вивьен покинут дом, и в то же время пугалась при мысли, что останется наедине с Джоном. Что они будут делать вечерами, когда уложат близнецов? Сидеть вдвоем и разговаривать? Энн опасалась не скуки, а чего-то еще: она боялась вновь увидеть тот странный взгляд, почувствовать его руки на своих плечах… Да, она боялась.
        А если Майра будет с ними, ей нечего опасаться, Энн это твердо знала. Майра умеет во всем находить удовольствие, умеет все воспринимать со смехом, уводить от всего серьезного и… пугающего.
        Но Майра скрытничала, и все ее поведение говорило Энн яснее слов, что она что-то замышляет.
        Энн сложила письмо и приняла решение.
        Она пошла в утреннюю комнату и закрыла за собой дверь. Сев за стол, который, как многозначительно сообщила ей леди Мелтон, «предназначен для посетителей», она подняла трубку телефона и попросила соединить ее с лондонским домом Джона. Ожидая, она смотрела в окно на террасу из серого камня, на озеро, тускло-золотое в лучах раннего солнца. На противоположном берегу один из прежних владельцев имения высадил прямую аллею из деревьев и цветущих кустарников, ведущую к маленькому греческому храму, прекрасному в своей подчеркнутой простоте. Неожиданная мысль пришла ей в голову: какое здесь великолепное место для влюбленных! Сады были распланированы с явным желанием создать изолированные и скрытые уголки, так что пары могли найти уединение, со всех сторон окруженные несказанной красотой. Майре с ее романтическим воображением здесь понравилось бы, думала Энн, и когда-нибудь Майра полюбит, и произойдет это в Галивере. Она улыбалась своим мыслям.
        Наконец ей ответили, и по манере говорить с придыханием она узнала старого Треверса.
        — Доброе утро, Треверс. Будьте добры, позовите, пожалуйста, мисс Майру.
        — О, это вы, миледи? К сожалению, мисс Майра ушла.
        — Ушла так рано?
        — Джентльмен в машине заехал за ней. Они собрались посмотреть что-то, не помню, что именно. Во всяком случае, ее нет, но она обещала вернуться к ленчу, миледи.
        — С кем, вы сказали, она уехала?
        — Как же это…  — ответил Треверс.  — Имя вертится на кончике языка. Майор… Я забыл. Он бывает здесь довольно часто. Мистер Баркли знает его. Спросить у него, миледи?
        — Нет, это неважно. Спасибо. Я позвоню во время ленча.
        — Хорошо, миледи.
        Энн положила трубку.
        «С кем ушла Майра?  — думала она.  — Кто часто бывает на Беркли-сквер и кого Майра даже не упоминает в письмах?»
        Тут что-то подозрительное, в этом Энн была уверена. Совсем не похоже на Майру хранить молчание и таить что-то. И Энн вспомнила, как упорно та оставалась неопределенной в разговорах по телефону. «Друзья Доусона». Неужели это устроил Доусон? Энн снова подняла трубку. В кабинете секретаря на Беркли-сквер был отдельный телефон, и Энн решила поговорить непосредственно с Доусоном Баркли. Ее соединили через пару минут, но все это время тревога Энн росла, и когда Доусон ответил, трудно было говорить с ним спокойным, обычным тоном.
        — Алло, это вы, мистер Баркли?
        — Доброе утро, леди Мелтон. Я только сейчас думал, как должно быть прекрасно в Галивере и какая жара будет здесь днем.
        — Мистер Баркли, я позвонила вам, потому что тревожусь.
        — Чем я могу помочь?
        — Я тревожусь о Майре.
        — О!  — Энн услышала в этом восклицании что-то зловещее.
        — Я только что говорила с Треверсом, и он сказал мне, что Майра уже ушла с каким-то майором, он не мог вспомнить его имени.
        — Майор Рэнкин? Томми Рэнкин.
        — Я поняла, что он ваш друг.
        — Ну… это не совсем так, леди Мелтон.
        — Но я не понимаю! Майра сказала, что всю эту неделю она проводит время с вами и вашими друзьями.
        И снова наступило молчание. Энн почти ощущала смущение Доусона Баркли.
        — Боюсь, это не совсем соответствует истине.
        — Мистер Баркли, прошу вас, скажите мне, что происходит. Майра всего лишь ребенок, и я тревожусь за нее.
        — Если говорить честно, леди Мелтон, я и сам тревожусь за нее. В сущности, я даже раздумывал, не будет ли более разумным позвонить вам, но Майра уверила меня, что вы знаете абсолютно все, что она делает, и согласились, чтобы она оставалась здесь, поэтому я не посмел вмешиваться.
        Энн быстро приняла решение.
        — Я еду в Лондон,  — объявила она,  — сейчас же, сию же минуту. Вы будете у себя?
        — Разумеется буду, и, говоря откровенно, это лучшее, что вы можете сделать.
        — Я выезжаю.
        Она бросила трубку и выбежала из комнаты. В холле леди Мелтон разговаривала с главным садовником.
        — Вы не знаете, где Джон?  — спросила Энн, без церемоний перебивая свекровь.
        — Полагаю, что на ферме,  — ответила леди Мелтон.
        — И долго он там пробудет?
        — Около часа, как мне представляется, может дольше.  — Она уже повернулась к садовнику, но лицо Энн остановило ее.  — Что-нибудь произошло?
        — Спасибо, ничего,  — инстинктивно ответила Энн.
        Она поднялась наверх, схватила жакет и сумку и снова сбежала в холл. Там уже никого не было. Она вышла через боковую дверь и торопливо направилась к конюшням. Во дворе второй шофер наводил глянец на машину Джона, полируя фары так, что они сияли зеркальным блеском. Он увидел приближающуюся Энн и приложил два пальца ко лбу, почтительно приветствуя ее в обычной манере деревенских жителей.
        — Доброе утро, миледи.
        — Мне нужна машина для поездки в Лондон немедленно.
        — Есть, миледи! Позвать мистера Барнета? Я сам должен везти леди Мелтон в Крокли-Кросс через двадцать минут.
        Барнет был главным шофером, и Энн не любила его: каким-то образом он давал ей понять, что любой новичок в Галивере вызывает его подозрения. Кроме того, он был пожилым и ездил очень медленно, а Энн торопилась.
        — Нет, не беспокойте Барнета,  — сказала она быстро.  — Я поведу машину сама.
        — Слушаюсь, миледи.
        Энн села в машину и поехала по подъездной дорожке сначала очень медленно, потом со все более растущей уверенностью. Она никогда не имела дела с такой сильной и дорогой машиной, как открытый автомобиль Джона, но часто водила машину отца. Каждый, кто мог удержать на ходу этот маленький, дешевый и обветшавший автомобиль, считала Энн, может вести любой. Доктор Шеффорд был лишен привязанности к машинам, так что он мотался по деревенским дорогам до тех пор, пока машина буквально не разваливалась на части от чрезмерных нагрузок и отсутствия ухода.
        «Если я могла водить одну машину, значит, могу водить и другую»,  — сказала себе Энн, таким образом оправдывая свой самоуверенный поступок, когда, выехав на шоссе, машина, казалось, сама рвалась вперед из-под ее рук. Мотор равномерно гудел, и его урчание было похоже на мурлыканье довольного кота. Поездка не была богата впечатлениями, за исключением ее собственной спешки, благодаря которой она чувствовала себя летящей как на крыльях.
        Она остановилась у дома на Беркли-сквер ровно через час двадцать минут после того, как покинула Галивер.
        Треверс открыл дверь и остолбенел, увидев ее.
        — Это невероятно, что вы уже здесь,  — сказал он.  — Ведь я разговаривал с вами всего несколько минут назад. Такая спешка до добра не доведет. Я всегда говорил, что нам придется платить за это рано или поздно.  — Как старый преданный слуга, он мог позволить себе поворчать.
        Кабинет секретаря, куда он провел Энн, располагался в конце длинного коридора, открытого во двор за домом. Доусон Баркли вскочил из-за стола, когда она вошла.
        — Вы очень быстры,  — сказал он, пожимая ее руку.  — Треверс, вы не принесете леди Мелтон чашку кофе? Или, может быть, вы предпочитаете выпить что-нибудь другое?
        — Кофе, пожалуйста,  — сказала Энн и уселась в одно из больших кожаных кресел, стоявших в кабинете.
        — Вы, должно быть, мчались с сокрушающей скоростью,  — сказал Доусон Баркли, предлагая Энн сигарету из большой серебряной коробки, украшенной гербом Джона.  — Как вам удалось гальванизировать Барнета? Когда он везет меня, он тащится, как катафалк.
        — Я вела машину сама,  — просто сказала Энн.  — Мне так не терпелось оказаться здесь, что я не могла ждать, чтобы меня привезли.
        — Ну, здесь дела еще не так плохи,  — сказал Доусон и тоже сел.
        Он был высоким, худым молодым человеком, его темные волосы были зачесаны назад, а очки в роговой оправе придавали ему вид ученого. И только когда он снял их, Энн поняла, что он намного моложе, чем казался, а когда улыбался, становился похожим на мальчишку, обезоруживающего и очень привлекательного.
        — Пожалуйста, расскажите мне все про Майру,  — попросила Энн.
        — Так вот. Откровенно говоря, это для меня трудновато. Видите ли, вы с Джоном оставили свою семью на мое попечение, но я не знал, насколько далеко заходят мои полномочия. С близнецами все было просто и легко. Но Майра — другое дело: она считает себя взрослой молодой женщиной.
        — Но ничего подобного собой не представляет!  — воскликнула Энн.  — Она очень юна и очень неопытна. Давайте возьмем быка за рога: кто этот мужчина?
        Доусон беспомощно взъерошил волосы:
        — Его имя Рэнкин. И если быть честным, боюсь, он несколько развязен. К несчастью, Майра познакомилась с ним в доме моей сестры. Его привели с собой на наш танцевальный вечер люди, которых мы пригласили, но он не тот человек, который пользуется гостеприимством в нашей семье. Он знает массу людей, но, друг он им или просто знакомый, трудно судить. Он хорошо известен среди любителей скачек, и его можно встретить в самых модных ночных клубах. Предполагаю, что он живет, если это можно назвать жизнью, за счет своей изворотливости. Не могу сказать, что знаю о нем что-то по-настоящему дурное, но он как раз такой тип, которого с сожалением видишь рядом с молодой девушкой.
        — А Майра, я полагаю, думает, что влюблена в него?
        — Боюсь, что да.
        — А он?
        Доусон Баркли задумался:
        — Ну, он уделяет вашей сестре много внимания. Какую его долю следует отнести за счет очарования Майры, а какую за счет того, что она невестка Джона, я не могу сказать.
        — Невестка Джона!  — Энн очевидно этот аспект и в голову не приходил.
        — Я не верю, что у Томми Рэнкина много денег. Возможно, объяснение в этом, но в то же время я не хочу сказать, что он не увлечен.
        — И давно это длится?
        — С танцев у сестры. Я бы хотел сказать, леди Мелтон, как ужасно я чувствую себя в связи с этим. Я понятия не имел, что Майра не рассказала вам обо всем, что делает. Она определенно дала мне понять, что вы все знаете и одобряете.
        — Это не ваша вина, а моя. Зная Майру, я должна была догадаться, что произошло нечто подобное. Майра всегда воображает, что влюблена. Говоря откровенно, я думала, что она увлечена вами.
        Доусон Баркли улыбнулся:
        — В этих обстоятельствах я бы хотел, чтобы так и было.
        — Что за человек этот майор Рэнкин, кроме того, что вы уже рассказали? Могу ли я рассчитывать на добрые стороны его натуры?
        Доусон покачал головой:
        — Сомневаюсь, что они существуют.
        Открылась дверь, и вошел Треверс.
        — Извините за задержку, миледи,  — сказал он.  — Но я посылал за сливками. Кухарка думает, что вы предпочитаете кофе с молоком.
        — Спасибо,  — сказала Энн.  — Очень мило! Вы передадите мою благодарность кухарке?  — Она встала и налила себе чашечку.  — А вы не хотите?  — спросила она Доусона.
        Он покачал головой:
        — Обычно я так занят, что мне не до легких завтраков.
        — Полагаю, Джон заваливает вас работой?
        — В это время года, когда парламент на каникулах и большинство людей уехали отдыхать, немного легче.
        Энн отхлебнула кофе.
        — Майра должна приехать к ленчу,  — сказала она.  — Треверс говорил мне, что ждет ее.
        — Да,  — ответил Доусон.  — Я провел расследование после вашего звонка и выяснил, что майор Рэнкин увез Майру в Гринвич. Нынче утром там должно состояться какое-то представление. Я толком не знаю какое, кажется, что-то связанное с морскими кадетами.
        — Звучит достаточно безобидно,  — заметила Энн.
        — Должен предположить, что это была идея Майры. Я не верю, что майор — ранняя пташка, но Майра не желает пропустить ни одной достопримечательности, а он объявил себя ее эскортом.
        — Я дождусь Майру и увижу, в чем тут загвоздка. А сейчас я не буду мешать вам, если у вас есть работа.
        — Мой ответ, леди Мелтон,  — разговаривать с вами для меня удовольствие.
        Энн взглянула на него с легким укором:
        — Неужели вы должны называть меня леди Мелтон. Вы же называете Джона по имени.
        — Мы были в одной школе,  — ответил Доусон Баркли.  — Я поступил в младший класс, когда он учился последний год. Но спасибо. Мне нравится называть вас Энн. Я так много слышал о вас, что мне кажется, будто знаю вас давным-давно.
        — Близнецы много болтали, полагаю?
        — Майра тоже. Я не думаю, что она может причинить себе серьезный вред, она любит вас и не захочет огорчить.
        Энн улыбнулась несколько застенчиво:
        — Я чувствую, что мне нельзя было оставлять ее одну!
        — Но вы не могли поступить иначе. Вы должны были подумать о себе и Джоне.
        — Да, конечно.
        Энн поставила пустую чашку и подошла к окну. Через площадь медленно двигался транспорт. Здесь ощущалась атмосфера пыльной подавленности: на деревьях, на траве, на всем, что осталось от частных садов аристократических обитателей великолепных особняков, многие из которых давно превратились в многоквартирные дома или конторы.
        Энн обернулась и оглядела комнату. Доусон стоял у стола, и на его лице отражались чувства, которых она не поняла. Он выглядел обеспокоенным, и на миг Энн показалось, что он утаивает от нее какие-то сведения, которые ей необходимо знать. Но, увидев, что она смотрит на него, он быстро улыбнулся, слишком быстро, как будто насильно.
        — Как Джон?  — спросил он.
        — Прекрасно.
        Энн надеялась, что ее голос звучит не очень напряженно, но говорить о муже просто и естественно было почему-то почти невозможно.
        — Он удивительный человек,  — задумчиво сказал Доусон.  — Но конечно, нет нужды, чтобы я говорил это вам.
        — Почему удивительный?
        — Потому что обладает способностью быстро постигать вещи глубоко, до деталей. Он всегда старается понять точку зрения других людей. Здесь у меня его доклад, который он хочет подготовить к началу сессии. Выдающийся документ. Чтобы составить его, он проделал огромную работу. Из него видно, как серьезно он стремится быть справедливым и к человеку у власти, и к тому, кто должен выполнять его указания. Надо ли мне честно сказать вам, что я не верю в его будущее как великого политика именно из-за этого качества? Но благодаря ему он станет великим гуманистом.
        — Я бы хотела побольше знать о его взглядах.
        — Он с вами об этом не говорит?  — Энн покачала головой.  — Очень похоже на Джона. Чрезвычайно скрытен. Всегда трудно определить, что он думает. Полагаю, это качество необходимо для человека, занимающего высокое положение. Но одно могу сказать вам абсолютно точно: Джон чудесный друг.
        — Рада этому,  — ответила Энн, стараясь говорить естественно.  — Возможно, ему повезло, что вы работаете с ним.
        Доусон бросил на нее быстрый взгляд, затем сказал импульсивно, словно у него не было времени подобрать слова:
        — Хотел бы я, чтобы вы этого не говорили.
        В его голосе было столько чувства, что Энн удивленно посмотрела на него. Потом она поняла, поскольку привыкла с самого детства общаться с людьми, которых одолевали тревоги, беспокойства, болезни, поняла, что у Доусона тяжело на душе, очень тяжело. И все, что было в ней отзывчивого, материнского, поднялось волной, и собственные тревога были забыты.
        — Вы не хотите сказать мне, что вас беспокоит?  — спросила она.
        — Как вы догадались, что я обеспокоен?  — спросил Доусон и тут же добавил: — Ну конечно, вы знаете. Могу ли я быть нескромным и попросить вашего совета?
        — Почему же нет?  — сказала Энн.  — Давайте сядем и устроимся поудобнее.
        Она прошла по комнате и Доусон последовал за ней.
        — Мне не надо было так говорить с вами,  — сказал он.  — Я не должен был будоражить вас своими проблемами. Но почему-то, как я только что сказал, я чувствую, что знаю вас очень хорошо. Ваше имя вспоминалось каждый раз, когда близнецы что-то видели или слышали: «Энн сказала бы это, Энн говорила нам это», и наконец я хорошо узнал вас. Для меня было почти потрясение, когда вы вошли в комнату сегодня, и я понял, насколько вы молоды. Ведь я думал о вас как о маленькой матери чуть ли не всего мира, и уж в крайнем случае тех людей, с которыми вы общались.
        — Разве возраст играет роль в этих делах?  — спросила Энн.
        — Не думаю, что играет,  — ответил Доусон,  — и вот поверите ли вы мне, что в эту минуту я чувствую себя моложе и более потерянным, чем Энтони, и нуждаюсь в совете и помощи почти так же, как он?
        — Расскажите мне, в чем дело,  — предложила Энн.
        — Дело вот в чем,  — начал Доусон.  — Я получил возможность стать кандидатом в парламент от округа Южный Лондон. Людей там я знаю хорошо. Я вел клуб для мальчиков в самой тяжелой части города свыше шести лет. Я работал с беднейшими из бедных и знаю их трудности. И вот они хотят включить мое имя в списки для дополнительных выборов, которые пройдут через два месяца. Нынешний их представитель уходит в отставку из-за болезни.
        — И конечно, вы согласитесь?  — сказала Энн.
        — Должен ли я? Вот в чем проблема. Прежде всего, я должен объявить Джону, что я оставляю его, а во-вторых, что мои взгляды противоположны его взглядам. Это может вам показаться ненормальным,  — сказал он, когда увидел удивление на лице Энн,  — но, хотя я восхищаюсь Джоном, хотя люблю его как старшего брата, я не разделяю его точки зрения. Я всегда был неудачником, и предполагаю, что смотрю на мир с позиции неудачника. Я никогда не говорил Джону, что у меня нет симпатии к его политической вере, к его идеям и идеалам. Я делал все, что мог, чтобы помочь ему, и служил ему, надеюсь, лояльно. А теперь у меня не хватает духу сказать ему правду. Я не думаю, что он будет возражать, но в то же время никто из нас не может остаться безразличным к тому, что человек, которому мы помогли, стремится к независимости, да еще высказывает мнения, противоположные нашим.
        — Не думаю, что Джон может возражать против этого!  — воскликнула Энн, затем спросила: — Но ведь это еще не все?
        — Да, есть еще кое-что,  — ответил Доусон.  — И это очень трудно выразить словами. Мое желание покинуть Джона и обрести независимость звучит альтруистически, но сюда приплетается еще и честолюбие. Я очень честолюбив. Я хочу добиться успеха, и добиться быстро… ну, потому что я люблю. Я должен добиться успеха. Место, которое мне предложат,  — вне всякого сомнения, мое спасение. Нынешний член парламента принадлежит партии Джона, а не моей, и если я провалюсь на выборах — мне конец. Я должен буду использовать если не все, то часть своих сбережений. Джон не сможет взять меня обратно, даже если захочет. Мне придется начинать сначала — потеряв все.
        — Включая девушку, которую вы любите. Но она, наверное…
        Доусон вздохнул:
        — Она меня не любит. То есть любит, но не настолько, чтобы быть со мной сейчас или в будущем, если я провалюсь. Единственная возможность, но возможность, в которую я верю,  — что она придет ко мне, если я буду иметь успех. Если я однажды попаду в этот круг, я верю, что получу признание. У меня достаточно уверенности, что я должен выиграть, но правильно ли я выбрал момент для риска? Поставить все на одну карту, потерять положение, репутацию и ее, если я провалюсь? Вот что не дает мне покоя, Энн. И если вы можете дать правильный ответ на мои вопросы, ну тогда я буду благословлять вас всю жизнь.
        Энн раздумывала минуту, затем мягко спросила:
        — Чувствуете ли вы, что если будете представлять тех людей, с которыми работали, вы сможете помочь им и что эту работу сможете делать хорошо?
        — Я знаю, что смогу,  — сказал Доусон с силой,  — это единственное, в чем я уверен. Это тоже возможность всей жизни — и одновременно я спрашиваю себя, по карману ли мне это?
        Энн улыбнулась ему.
        — Ответ на этот вопрос я знаю,  — сказала она.  — Я помню, несколько лет назад моему отцу задавали тот же вопрос, и он ответил: «Никогда не давайте деньгам преградить путь возможности».
        — Он был прав!  — сказал Доусон.  — Конечно, он был прав, и все же, если быть честным перед вами, я знаю, что такое правильный выбор, но… я боюсь.
        — Разве все мы не боимся чего-то?  — ответила Энн.  — И разве это не оттого, что не имеем веры?  — Произнося эти слова, она чувствовала, что они пришли из другого источника, а не родились в ее голове.
        Доусон смотрел на нее, поглощенный этой мыслью.
        — О! «Если вы будете иметь веру хотя бы с горчичное зерно»,  — медленно сказал он.  — Как это верно для многих из нас! Спасибо, Энн, вы уничтожили мои сомнения.
        — Вы сделаете это?
        — Сделаю.
        — Тогда, я уверена, вы победите,  — сказала Энн.  — Если приложить достаточные усилия, можно добиться всего, чего хочешь.
        — Вы верите в это?
        — Когда я говорю о ваших проблемах, верю,  — ответила Энн.  — Но когда речь идет о моих, я тоже боюсь.
        Он просто протянул ей руку, и она положила свою в его ладонь.
        — Спасибо,  — сказал он.  — Близнецы заставили меня поверить, что вы чудесный человек. Теперь я знаю, они были правы.
        — А девушка, которую вы любите?  — спросила Энн.
        — Возможно, вера поможет мне и здесь,  — сказал он.  — Глубоко в душе я знаю, что бы она ни говорила, чтобы ни делала, мы по-настоящему принадлежим друг другу. Каждый день в последние два года я был готов услышать, что потерял ее, но она свободна до сих пор, и, пока она свободна, я буду надеяться. Возможно, мы оба ослеплены тем же самым, оба испуганы, потому что верили, что деньги так важны. Я часто разуверял ее в этом, но и сам попал в тот же капкан. Вы показали мне выход.
        — Я дала бы ей возможность бороться вместе с вами,  — сказала Энн.  — Возможно, это то, чего она ждет: чтобы вы были решительным.
        Доусон вздохнул:
        — Если бы ее знали так же хорошо, как знаю я…  — Он замолчал, посмотрел в сторону, затем снова на Энн: — Я вам сказал уже так много, Энн, что, возможно, вам стоит узнать остальное. Это не принесет вреда. Вы знаете девушку, которую я люблю.
        — Знаю ее?
        — Да. Это Вивьен.
        — Вивьен! Но ведь она…  — Энн говорила, не задумываясь.
        — Да, она старалась выйти за Джона,  — перебил ее Доусон,  — я знаю это. Она хотела выйти за него замуж, потому что он богат, потому что он может дать ей все, чего не могу дать я, и все-таки я знаю, что я единственный человек, которого она когда-либо любила, и единственный, кого она будет любить всегда.
        Энн было нечего сказать. Это было настолько неожиданным, что она могла только смотреть на Доусона в изумлении.
        — Вы сделаете для меня еще одну вещь, Энн?  — продолжал он.  — Вы были так добры, что я собираюсь и дальше злоупотреблять вашей добротой. Вы скажете Вивьен, что я оставляю Джона и почему я это делаю? Я бы хотел, чтобы она услышала это от вас, а не от кого-то еще. Мать Джона, а возможно, и Джон назовут меня дураком, но вы поймете и скажете Вивьен за меня, почему это имеет такое большое значение.
        Все еще пораженная, все еще сбитая с толку, Энн молчала, и Доусон попросил ее снова:
        — Вы сделаете это для меня? Прошу вас.
        — Да, Доусон, сделаю,  — тихо ответила Энн.
        В этот момент дверь распахнулась, и Майра ворвалась в комнату.
        — О Доусон, я вернулась, чтобы сказать, что не могу…  — Она внезапно замолчала, увидев Энн. И только на миг старшей сестре показалось, как будто на лице Майры появилось не только выражение удивления, но и еще что-то — скрытное, дерзкое.
        Потом Майра с криком бросилась через комнату:
        — Энн, дорогая, как чудесно видеть тебя! Почему ты не дала мне знать, что приедешь?

        14

        Майра обвила руками шею Энн:
        — Что ты сделала с собой, дорогая? Ты стала совсем другой.
        Энн с трудом удержалась, чтобы не повторить те же слова, однако совсем не тем восхищенным тоном, с каким Майра обратилась к ней. Некоторое время она не могла придумать, что сказать, глядя на младшую сестру. Она вспомнила, что в прошлом всегда обуздывала вкус Майры, и поняла, каким сумасшествием было предоставить Майре одной выбор платьев, когда Джон дал ей деньги.
        На девушке было цветастое шелковое платье с огненно-красными пятнами, которое почему-то выглядело одновременно и вульгарным, и дешевым. Сверху на него был надет узкий жакет из малиновой ткани с золотыми пуговицами, в петлицу которого был вдет букет из кожаных цветов. Как будто этой пестроты было недостаточно, на голове Майры красовалась шляпка, которую ей продали, по-видимому заверив, что это «изящное летнее изделие». Мешанина из цветов, лент и тюля была надвинута Майре на правый глаз, что должно было придавать ей, как она вообразила, искушенный вид, но на самом деле граничило с комическим эффектом, потому что Майра выглядела тем, чем она и была,  — очень молодой, но чрезмерно разряженной девушкой. Охватив сестру одним взглядом, Энн заметила и роскошно отделанные открытые туфли, и сетчатые перчатки, и громоздкую сумку из черной кожи.
        Бедная Майра! Энн могла бы пожалеть ее, если бы не была так сосредоточена на предметах, гораздо более важных, чем просто одежда. Прежде чем Энн успела произнести слово, Майра затараторила:
        — О, если бы я знала, что ты приедешь! Дорогая, я хотела позвонить тебе вчера вечером, но рано ушла в кино. Вот так и получилось, что я уже приглашена на ленч и всю вторую половину дня. Вот почему я ворвалась сюда сказать Доусону, что не буду завтракать дома.
        Майра говорила, не переводя дыхания, в своей обычной быстрой, живой манере. Но Энн, знакомая с каждой ее интонацией, знала слишком хорошо, что за потоком обычных слов девушка пытается скрыть свое смущение и даже чувство вины.
        Быстро, повинуясь тому инстинкту, который безошибочно служил ей, когда дело касалось детей, она решила, как вести себя.
        — О!  — сказала она.  — Как обидно, что ты занята. Какая жалость! А я ведь приехала специально, чтобы забрать тебя.
        — Зачем?  — подозрительно спросила Майра.
        — На вечеринку,  — сказала Энн.  — Джон пригласил гостей на ужин сегодня вечером. Мы собирались немного потанцевать, а если будет тепло — покататься на лодках на озере. Все очень романтично.  — Она улыбнулась. Затем, помолчав немного, чтобы Майра прочувствовала сказанное, добавила: — Но конечно, если ты не сможешь поехать, я пойму, хотя мне и жаль, потому что очень скоро все разъедутся в отпуск.
        Майра дрогнула:
        — Это звучит здорово, и, конечно же, я умираю хочу увидеть Галивер. Но ведь я уже обещала Томми… Томми Рэнкину — это мой друг — поехать с ним в Хенли сегодня после ленча и остаться с ним на обед.
        — О! Ну конечно, если ты предпочитаешь Хенли… Джон будет разочарован, я тоже, и я хотела познакомить тебя кое с кем из молодых людей. Но не переживай. Смею сказать, мы организуем что-нибудь подобное осенью.
        Энн говорила тепло, но несколько отстраненно. Это подействовало, как она и ожидала: Майра колебалась и казалась растерянной.
        — Это звучит слишком заманчиво, чтобы пропустить. Я объясню Томми. Уверена, что он поймет. Я полагаю…  — Она помолчала, очевидно призывая на помощь всю свою храбрость: — Я полагаю, ему тоже можно поехать?
        — Не думаю, что в этот раз,  — ответила Энн извиняющимся тоном.  — Мне жаль, дорогая, но я уверена, что у нас и без того мужчин будет больше, чем женщин.
        — Ну что ж. Он поймет. По крайней мере я надеюсь, что поймет. Он был ужасно мил со мной.
        — Вот как? Очень приятно слышать.
        — Может быть, ты поговоришь с ним и все объяснишь?  — попросила Майра.
        — Конечно объясню,  — отозвалась Энн.  — Он здесь?
        — Да, он в гостиной. Ожидает меня.
        — Прекрасно. Я успею перекинуться с ним парой слов, пока ты будешь собираться.
        — Правда? Это было бы чудесно!
        — Лучше тебе пойти предупредить его.
        Майра выбежала из комнаты. Смешная маленькая шляпка подпрыгивала на ее голове. Энн повернулась и встретила улыбку Доусона.
        — Вы просто великолепны!  — сказал он.
        — Держите пальцы скрещенными,  — ответила она.  — Мы еще не выбрались из лесу.  — Затем, посмотрев в дверь, которую Майра оставила распахнутой настежь, она убедилась, что их не подслушивают, и добавила: — Позвоните Джону за меня. Скажите, что я здесь, что сегодня вечером он должен организовать вечеринку. У них там много… людей, которых можно пригласить. Скажите ему, что я все объясню, когда приеду.
        — Предоставьте это мне,  — сказал Доусон и добавил с некоторым волнением: — Вы думаете, что сможете справиться с Томми Рэнкином?
        — Постараюсь,  — ответила Энн.
        Она прошла по коридору в гостиную, надеясь, что выглядит храбрее, чем была на самом деле.
        Майор Рэнкин стоял у камина, заложив руки в карманы и широко расставив ноги, и Энн поняла, что это его характерная поза. Он слушал Майру, присевшую на ручку кресла. Ему было по меньшей мере тридцать пять, и он относился как раз к тому типу учтивых, обходительных мужчин, отполированных городской жизнью, который импонировал Майре, особенно в нынешней фазе ее развития. Он имел привычку улыбаться, показывая слишком много зубов; его темные выразительные глаза должны были очаровать Майру, в этом Энн была уверена, а манеры его были сверхвпечатляющими: он буквально ринулся вперед почти в драматическом порыве, когда увидел, что Энн вошла в комнату.
        — Леди Мелтон, какое удовольствие!..
        — Как поживаете, майор Рэнкин? Моя сестра только что говорила мне о вас и о том, как вы милы с ней.
        — Уверен, что сапог не с той ноги: это ваша сестра очень мила со мной. Не могу припомнить, когда я так наслаждался, как последние несколько дней.
        — Как мило!  — сказала Энн с улыбкой.  — Она уже успела сказать вам, что я ее похищаю — на сегодняшний вечер во всяком случае.
        — Она только что огорчила меня этой новостью,  — ответил майор Рэнкин.  — Конечно, я разбит и разочарован, но в то же время понимаю. Если сэр Джон и вы пригласили гостей…
        — Не так много,  — быстро сказала Энн,  — но мы бы хотели, чтобы и Майра была среди них.
        — Конечно!  — воскликнул Томми Рэнкин.  — К тому же Майра говорила, что еще не видела Галивера. Он, должно быть, великолепен в это время года.
        Энн догадывалась, что он рассчитывает на приглашение, и, не ответив ему, повернулась к Майре:
        — Беги наверх и укладывайся, дорогая. Мы должны успеть приехать к ленчу. Еще очень многое надо сделать до вечера.
        — Я недолго,  — ответила Майра. Потом она взглянула на Томми Рэнкина с тоской в глазах: — Вы не уйдете, пока я не уеду?
        — Конечно нет,  — сердечно ответил он и прыгнул через комнату, чтобы открыть ей дверь. Проходя мимо, Майра подняла на него глаза, а он склонил перед ней голову со сверкающей театральной улыбкой. Закрыв за ней дверь, он прошествовал по комнате на свое место.
        Энн обнаружила, что сжимает сплетенные пальцы и произносит про себя короткую молитву, чтобы быть в состоянии сделать доброе дело и спасти Майру от… этого.
        — Вы позволите мне сказать, какой очаровательной я нахожу Майру?  — спросил он с легкой фамильярностью, насторожившей Энн еще больше.
        — Я рада, что вы так думаете,  — ответила она.  — Она, конечно же, еще очень молода и очень неопытна.
        — Это то, что придает ей… ну, скажем, уникальность,  — сказал Томми Рэнкин.
        Энн вздохнула.
        — Я хочу выразить вам свою благодарность,  — начала она,  — за заботу о Майре и за те развлечения, которые вы ей предоставили на этой неделе. Она очень скоро вернется в Лондон, и я надеюсь, если моя просьба не покажется вам слишком обременительной, что вы будете и впредь так же любезны с маленькой деревенской кузиной.
        — Вам не надо благодарить меня, леди Мелтон,  — заявил Томми Рэнкин.  — Пока еще рано говорить об этом, но, вероятно, вы заметили, как я увлечен вашей сестрой.
        — Как вы сказали,  — вкрадчиво ответила Энн,  — рано говорить об этом, но, я уверена, Майра будет рада иметь друга. Я боюсь, что ей будет скучно жить в Лондоне одной, а жизнь в общежитии, я думаю, никогда не бывает особенно богатой развлечениями.
        — Жизнь в общежитии?  — переспросил Томми Рэнкин, поднимая брови.
        — Да. Разве Майра не сказала вам?  — продолжала Энн.  — Она собирается закончить коммерческие курсы — стенография, машинопись и прочие подобные дела. Джон думает, что это для нее полезно — жить самостоятельно. Помимо прочего, если она будет зарабатывать себе на жизнь, она научится смотреть в лицо фактам с самого начала.
        Майор Рэнкин выглядел потрясенным.
        — Я думал…  — сказал он медленно,  — я думал, что…
        — Что он возьмет на себя ее расходы?  — спросила Энн.  — О нет. Боюсь, вы не знаете моей семьи. Мы очень горды и все предпочитаем стоять на собственных ногах. Майра твердо намерена быть самостоятельной. Мы решили это еще до того, как я вышла замуж за Джона. И близнецы тоже будут сами зарабатывать на жизнь, как только достаточно повзрослеют. Я считаю, и все трое согласны со мной, что жить на чьем-то иждивении — значит абсолютно деградировать, даже если это родство по браку.
        Удивление исчезло с лица майора Рэнкина, и Энн догадалась, что он пытается определить, насколько услышанное им близко к правде.
        — Майра будет совершенно независима от Джона,  — твердо заявила Энн.  — Я полагаю, она сказала вам, что он любезно выделил ей немного денег, чтобы она могла купить себе несколько новых платьев. Но и это не дар, это часть от той сотни фунтов или около того, которые каждый из нас получил после продажи дома нашего отца. Это наш единственный капитал, майор Рэнкин,  — добавила она с улыбкой.  — Но что могут значить деньги, если человек здоров и силен?
        Майор Рэнкин откашлялся. Энн знала, что в этот момент у него нет слов, чтобы выразить свое удивление или другие чувства.
        — Но конечно, было бы чудесно,  — продолжала она,  — если бы у Майры был кто-то похожий на вас, с кем она могла бы проводить время. Я очень волнуюсь за нее, но вижу теперь, что она вполне способна позаботиться о себе. Ей, кажется, уже повезло встретить такого любезного человека, как вы.
        Майор Рэнкин встал и, не спрашивая разрешения, взял сигарету. Энн ясно видела, какие мысли бродят в его голове. Развлекать невестку сэра Джона Мелтона с перспективой быть приглашенным в Галивер, возможно даже жениться на девушке из такой семьи, было совсем не то же самое, что подружиться с молодой женщиной, которая выбрала независимую жизнь в общежитии в Кенсингтоне и у которой в будущем всего лишь карьера служащей. Он предпринял попытку:
        — Если вы извините мои слова, леди Мелтон, я думаю, вы найдете, что жизнь, которую вы предлагаете, несколько трудна для молодой девушки. Уверены ли вы, что вашей сестре не будет лучше, если она будет жить с вами? К тому же не можете же вы сослаться на то, что в Галивере и здесь для нее нет лишней комнаты.
        Энн коротко рассмеялась, стараясь, чтобы смех звучал цинично:
        — Мой дорогой майор Рэнкин, как бы велик ни был дом, в котором живешь, очень редко в нем найдется комната для другой женщины, если ты вышла замуж первой. Кроме того, скажу откровенно, я считаю, что достаточно долго играла роль матери для этой девушки. Пора ей научиться заботиться о себе.
        Она говорила и думала, как ужасно все это звучит, и молилась, чтобы звучало убедительно. Какое значение может иметь то, что этот неприятный мужчина будет считать ее ревнивой, самовлюбленной или какой-то еще, если это заставит его уйти и освободить Майру?
        С чувством облегчения она увидела, что он погасил сигарету, хотя затянулся всего несколько раз, и посмотрел на часы над камином, затем на свои…
        — Полагаю, вы не сочтете меня ужасным грубияном, леди Мелтон, если я попрошу вас передать Майре мой прощальный привет? Я обещал встретиться с другом сразу после двенадцати…
        — О! Майра будет разочарована.
        — Скажите ей, что я ее увижу,  — легко и неопределенно отозвался Томми Рэнкин.
        — Я выполню ваше поручение,  — сказала Энн.  — И благодарю вас еще раз. Могу ли я надеяться на вас, когда Майра переедет в общежитие?
        — Да, да, разумеется. Только сообщите мне. Майра знает мой адрес.
        Он взял ее руку и автоматически задержал немного дольше, чем необходимо:
        — Знаете, леди Мелтон, я бы хотел иметь возможность поздравить сэра Джона и с невестой, и с невесткой.
        — Вы с Майрой должны прийти однажды вечером пообедать с нами, когда мы вернемся в Лондон,  — грациозно сказала Энн.
        Майор Рэнкин был уничтожен, и знал это.
        — До свидания, леди Мелтон.
        Стоя в холле, Энн слышала, как он завел машину и уехал. Тогда и только тогда она почувствовала, что ее напряженные нервы расслабились, и поняла, насколько трудной была для нее битва за Майру. Она подумала об отце и услышала его смех и увидела искорки в его глазах.
        — Я хорошо это сделала, папа?  — едва ли не вслух спросила она.
        На верхней площадке лестницы послышалось:
        — Ку-ку! Это ты, Энн? Я готова. Скажи Треверсу, пусть пришлет кого-нибудь за багажом. Скажешь?
        Энн вернулась в гостиную и позвонила. К тому времени, когда в холл из цокольного этажа поднялся Треверс, Майра уже была внизу.
        — Мне помогла горничная, поэтому я уложилась так быстро…  — Она огляделась: — Где Томми?
        — Он вспомнил, что у него свидание около двенадцати,  — ответила Энн,  — он очень сожалел, что должен умчаться, но сказал, что обязательно увидится с тобой.
        — Он, правда, так сказал?  — Энн кивнула. — Тогда все в порядке. Думаю, он знает номер телефона в Галивере.
        — Даже если не знает, достаточно заглянуть в телефонный справочник.
        — Да, ну конечно же! Он не казался обиженным или каким-нибудь еще? О чем вы говорили?
        — Я просто поблагодарила его за то, что он был так любезен с тобой,  — правдиво ответила Энн,  — и сказала, что надеюсь, что ты будешь часто видеть его, когда вернешься в Лондон.
        Майра обняла старшую сестру:
        — Он потрясающий, правда же?
        — Неужели?
        — Ты так не думаешь?  — спросила Майра.  — Он страшно деловой, нет такого, чем бы он не занимался.
        — Да, похоже на то,  — ответила Энн, надеясь, что исключила ноту иронии из своего ответа.
        — Я что-то скажу тебе,  — зашептала Майра, чтобы кто-нибудь проходящий по холлу не услышал ее.  — Он считает меня прелестной. Ты думаешь, я стала выглядеть лучше?
        В вопросе было столько детского и непосредственного, что у Энн не нашлось сил сказать правду и сбить энтузиазм Майры.
        — Я думаю, у тебя было много хлопот с внешним видом,  — покривила душой Энн.
        — Да, это правда,  — ответила Майра.  — И я хочу показать тебе все свои платья. Мое вечернее платье чудесное — черное кружево поверх светло-розового атласа и вырез устрашающе низкий. Ты онемеешь, когда увидишь.
        Энн была в этом уверена, но достаточно мудра, чтобы ничего не сказать.
        — Как насчет того, чтобы попрощаться с Доусоном?  — спросила она.
        — Конечно, мы должны попрощаться,  — ответила Майра и побежала по коридору, громко выкрикивая его имя.
        «Она до сих пор всего лишь школьница»,  — думала Энн.
        По дороге в Галивер счастливая Майра радостно тараторила, а Энн вела машину и говорила очень мало, но слушала внимательно.
        Было ли чувство Майры серьезным, спрашивала она себя, или она была влюблена в любовь, в свою молодость и в желание веселиться? Как легко, будучи возбужденной новыми платьями, танцуя и знакомясь с новыми людьми, принять чувства, вызванные комплиментами майора Рэнкина и его широкой улыбкой, за любовь, за настоящую любовь! Поможет ли Галивер Майре забыть, или ее сердце действительно похищено первым же хвастливым пиратом, чванливой походкой вошедшим в ее жизнь? Но если и поможет забыть, думала Энн, никогда ни на одну минуту Майра не должна догадываться, что была спасена от самой себя. Если она заподозрит обман или хитрость, это ранит ее открытое, доверчивое сердце, а ее искренность и откровенность, составляющие наиболее обаятельную сторону ее натуры, могут погаснуть.
        — Ты знаешь, Энн, я ведь чуть ли не боялась, что Томми тебе не понравится,  — говорила Майра.  — Ну разве не глупо? Я и вправду думаю, что это он вложил такую мысль в мою голову. Он, кажется, считал, что ты и Джон можете подумать, что он слишком стар для меня. Я видела, что он удивился, когда ты с ним начала говорить так любезно.
        — Почему мне не быть с ним любезной, если он был так добр к тебе?
        — О Энн, ты душечка. Я всегда тебе буду все рассказывать, вот увидишь!  — После небольшой паузы она добавила еле слышно: — Знаешь, он поцеловал меня.
        — Ну да?  — легко спросила Энн.  — И тебе понравилось?
        Она слышала, как Майра тяжело вздохнула, словно испугалась своей откровенности.
        — Почему-то я была разочарована. Я воображала, что поцелуи более волнующие.
        — Возможно, не все.
        — Я предполагала, это произошло оттого, что мне было стыдно и неловко,  — сказала Майра, как бы стараясь утешиться доводами здравого смысла.  — Кроме того, я не могла отделаться от мысли, что Томми не следовало целовать меня. Возможно, это было потому, что я о нем ничего не сказала тебе.
        — Возможно поэтому,  — сказала Энн, глядя на дорогу прямо перед собой.
        — Впредь я от тебя ничего не буду скрывать,  — повторила Майра.  — Ничего!
        Когда они подъехали к парадному входу в Галивер, опоздав на ленч всего на четверть часа, Энн внезапно почувствовала себя усталой и опустошенной. Это было длинное утро с большим нервным напряжением, но Энн знала, что сделала доброе дело. Она приготовилась смело встретить укоры леди Мелтон за опоздание.
        К ее облегчению, их встречал только Джон, он приветствовал их с улыбкой, и по его взгляду поверх головы Майры Энн поняла, что он в курсе всех событий; должно быть, объяснения Доусона были убедительными, потому что первые слова, которые Джон произнес после приветствия Майре, были:
        — Я очень рад, что ты будешь присутствовать среди наших гостей сегодня вечером.
        — Звучит волнующе,  — ответила Майра.  — И, о Джон, дом просто великолепен. Он даже лучше, чем я предполагала.
        — У нас что, ленча совсем не будет?  — спросил из дверей Чарлз.
        — Это я виновата,  — сказала Энн.  — Майра, познакомься с Чарлзом Линтоном, кузеном Джона. Чарлз, это моя сестра Майра.
        Ее слегка позабавила мысль, что подумает Чарлз, когда увидит наряд Майры. К счастью, девушка сняла шляпку в машине, и, хотя вульгарность жакета и платья не убавилась, с волосами, обрамлявшими лицо, она была необычайно прелестна.
        — Давайте сразу сядем за стол,  — предложил Джон.  — Возьми свой коктейль с собой, Энн.
        — Где леди Мелтон?
        — Она не завтракает дома,  — ответил Джон,  — и Вивьен ушла с ней. Они открывают выставку цветов или еще какую-то чепуху сегодня во второй половине дня.
        — А близнецы?
        — На ферме, помогают убирать сено. Жена фермера обещала их покормить в счет оплаты труда, а кроме того, они взяли с собой четыре бутылки имбирного лимонаду — на всякий случай.
        — И в этом случае у них горло не так пересохло, как у меня!  — жалобно воскликнул Чарлз.
        В столовой к ним присоединился Синклер. Майра вовсю болтала с Джоном, легко, просто, восхищаясь всем, что видела, и была так искренне счастлива, что подняла дух у всех остальных. Ленч оказался самым приятным из всех, на которых Энн присутствовала в Галивере. Когда с едой было покончено, Джон предложил Майре тур по дому. Энн подошла к Чарлзу.
        — Мне надо с вами поговорить,  — шепнула она.
        Он кивнул, и, когда все выходили из столовой, они юркнули в утреннюю комнату.
        — Чарлз, вы должны помочь мне,  — сказала Энн без всяких предисловий.
        — Обязательно. Вы же знаете, я всегда к этому готов.
        — Я помчалась утром в Лондон спасать Майру от самого ужасного поклонника.
        — Я понял, что должно быть нечто подобное. Она прелестное дитя. Но, о Боже, как одета!
        — Знаю. Почти так же плохо, как я.
        — Нет, хуже, много хуже! Ваши платья были скучны, но это!  — Чарлз бессильно развел руками.
        Энн засмеялась:
        — Это вам еще одно задание.
        — Значит, я должен одеть Майру?  — Энн кивнула.  — Еще что-нибудь?
        — Я хочу, чтобы вы помогли мне заставить Майру забыть мужчину, который задурил ей голову. Я просила Джона пригласить вечером гостей: это был единственный способ увезти ее из Лондона. Смотрите, Чарлз, чтобы ей было весело. Вы знаете людей, а я нет.
        — И что она собирается надеть?
        — Черное кружево на бледно-розовом атласе,  — сказала Энн и снова засмеялась, когда Чарлз состроил гримасу ужаса.
        — Не говорите больше ничего. Я уже представил себе это.
        — Тогда прекрасно. Вы должны спасти ее от самой себя.
        — Оставьте это мне. Я ее трансформирую.
        — Предприятие с Золушкой вам удалось, когда вы закончили свою работу,  — поддразнила его Энн.
        — Мне кажется, я уже говорил, кем вы были.
        — Все в порядке, я помню, можете не повторять,  — ответила Энн.
        — А как насчет оплаты всей этой работы, которую вы поручили мне?  — спросил Чарлз.
        На момент Энн восприняла его слова серьезно.
        — Джон сказал…  — начала она, но тут же поняла, что он говорит не о деньгах.  — Какую плату вы имеете в виду?
        — Это именно то, что я и сам хотел бы знать,  — медленно сказал Чарлз.  — Конечно, я знаю, чего хочу, но сомневаюсь, что посмею попросить.
        Он на миг задержал ее взгляд, и, хотя кровь прилила к ее лицу, Энн нашла в себе силы спросить:
        — Неужели вы пытаетесь флиртовать со мной?
        — Неужели вы можете предположить, что я буду заниматься столь банальным делом?  — спросил он оскорбленно.
        — Тогда скажите, что вы пытаетесь делать?
        Он колебался мгновение:
        — Не могу ли я попытаться немного поучить вас неуловимой, но прекрасной вещи, которую называют… любовь?
        — Нет. Вы не должны этого делать.
        — Почему нет?
        — Вы знаете ответ так же хорошо, как и я.
        Чарлз вздохнул:
        — Полагаю, что так. Но в то же время глупо всегда делать то, что правильно и пристойно.
        — Не менее глупо делать то, что неправильно и непристойно,  — даже однажды.
        — Значит, я работаю бесплатно?
        — Бесплатно, Чарлз,  — твердо сказала Энн.
        — Сомневаюсь.  — Он задумчиво смотрел на нее, потом улыбнулся: — Почему-то я все еще верю, что где-то есть справедливость.  — Он быстро шагнул, взял обе ее руки и повернул ладонями вверх.  — Какие чувственные, способные маленькие руки,  — сказал он и, прежде чем она могла его остановить, поцеловал обе ладони.
        — Это в счет оплаты,  — сказал он и, не дожидаясь, когда она сможет что-то сказать, широко распахнул дверь.  — Идите отыщите Джона и свою сестричку,  — сказал он.  — Мне надо кое-кому позвонить, если вы хотите, чтобы ваши приказы были выполнены.
        Энн вышла, не сказав ни слова. И, только дойдя до холла и услышав, как дверь за ней закрылась, она поняла, что стоит одна и совершенно неподвижно. Было очень тихо.
        Она почти слышала удары своего сердца.
        Но так ли было на самом деле?

        15

        — Дорогая, все было чудесно, ну просто чудесно!  — Майра с чувством сжала в объятиях сестру.  — Ты знаешь, этот милый капитан Марлоу сказал, что я выгляжу как Персефона. Сначала я не могла вспомнить, кто это, пока Чарлз не шепнул мне на ухо: «Весна». Значит, это был комплимент, не правда ли? Все было абсолютно великолепно…
        Майра вздохнула с полным удовлетворением, и Энн, прижав ее к себе, сказала мягко:
        — Я рада, что ты была счастлива, девочка. Я ужасно горжусь тобой.
        — Правда?
        — Правда!
        — Если бы кто-нибудь два месяца назад сказал нам, что мы окажемся в Галивере и я буду танцевать с разными известными людьми, одетая в самое красивое на свете платье, ведь мы бы посмеялись над ним, не так ли?
        — Мы бы подумали, что это одна из твоих романтических историй,  — поддразнила Энн.
        — Но они осуществились! Ты смеешься надо мной, но видишь, время показало, что я права. О Энн, я так рада, что вы с Джоном поженились!
        — Ты рада?  — Ее тон изменился, и Майра разомкнула объятия.  — Нам надо идти спать,  — сказала Энн.  — Уже поздно.
        — Ну и пусть,  — возразила Майра и одновременно зевнула: это был длинный день.
        — Не пора ли этим двум девочкам в постельки?  — сказал из дверей Чарлз.
        — Майра притворяется, что не устала,  — ответила Энн.
        — Ну а я знаю, что устал,  — сказал Чарлз.  — Джон провожает последних гостей.
        — А Вивьен ему помогает,  — сказала Энн. Она не могла удержать легкого укола в своем тоне, хотя хотела, чтобы замечание прозвучало с юмором.
        — Вивьен, как вы и сказали, помогает ему,  — медленно произнес Чарлз.
        Энн показалось, что в его словах заключен какой-то тайный смысл, которого она не поняла. Но Майра, переполненная эмоциями, подлетела к Чарлзу через весь зал по сверкающему паркету:
        — О Чарлз!  — воскликнула она.  — У меня был такой восхитительный вечер, и я знаю, что благодаря вам! Теперь я вижу, что все мои платья никуда не годятся. Днем, когда вы мне сказали об этом, я обиделась, но ведь тогда я еще не видела этого.  — Она приподняла прозрачную юбку из белых кружев.  — Замечательное, правда же?  — спросила она, как будто платье не принадлежало ей, а было прекрасным произведением, достойным всеобщего поклонения.
        Да, платье было великолепным, и Энн, увидев в нем сестру, еще раз убедилась, что Чарлз — гений в деле, касающемся женской одежды. Платье, которое он заказал, прибыло с посыльным из Лондона буквально за полчаса до обеда и казалось созданным с учетом романтической натуры Майры. Длинная пышная юбка крепилась к лифу белыми и самыми нежными весенними цветами, ожерелье из тех же цветов и тонкие браслеты на запястьях дополняли наряд. Когда Майра оделась, она превратилась в олицетворение всего юного, свежего и искреннего, и Энн не удивлялась, слыша со всех сторон восклицания восторга по поводу внешности Майры. Ее уверяли, что, вне всяких сомнений, Майра станет самой красивой дебютанткой зимнего сезона. Один из гостей даже сказал:
        — Я полагаю, обе сестры Шеффорд станут прославленными красавицами; более того, здесь есть еще третья, которую пока прячут.
        «Прославленные красавицы»,  — повторила Энн про себя и чуть не рассмеялась вслух. Ну не смешно ли, что Энн и Майра, дочери бедного деревенского врача, обсуждаются в подобных выражениях? И она знала, что такую оценку они получили во многом благодаря стараниям Чарлза. Он разглядел их, он «поместил картины», как выразился сам, в соответствующие рамы.
        Энн думала, что сказали бы эти люди, так охотно расточающие комплименты Майре, если бы увидели ее днем в банальном красном жакетике и сдвинутой набок шляпке или если бы всего две недели назад видели, как новоиспеченная леди Мелтон из Галивера, одетая в старый передник, скребет пол на кухне. Признали бы они их красавицами в тех обстоятельствах? Энн сильно сомневалась.
        Но всего важнее было то, что Майра определенно наслаждалась вечером. Если она и думала о Томми Рэнкине, то не подала и виду, что скучает о нем или одинока без него.
        Чарлз исполнил обещание и сделал все, что было в его силах, чтобы укрепить успех Майры. Это было не только платье, это были не только милые слова, от которых сияли ее глаза и росло чувство уверенности в себе, но это было все его поведение: он взял ее под свое крыло. Он спасал ее от пожилых и скучных мужчин, которые тоже были не прочь монополизировать прелестную девушку, если бы получили такую возможность. Он следил за тем, чтобы ее кавалерами в танцах были самые симпатичные и известные из молодых людей, и ни одной минуты за весь вечер она не могла ощутить себя одинокой или заброшенной. Энн следила за ним с благодарностью, настолько искренней, что так и не поняла: она сама в результате оказалась в некотором пренебрежении с его стороны. И сейчас, когда она видела, как Чарлз улыбается Майре своей неотразимо-привлекательной улыбкой, она внезапно ощутила легкий укол одиночества.
        Если бы не было Чарлза, каким труднопостижимым, каким огромным и устрашающим казался бы Галивер!
        — Ну, получила ли ты удовольствие?  — Это был Джон.
        Энн повернулась на его голос и, к своему удивлению, поняла, что он обращается не к Майре, а к ней.
        — Большое удовольствие, спасибо. Это был прекрасный вечер.
        — Лично я разочарована.  — Холодный, ясный голос Вивьен разбил, как показалось Энн, спокойную, доверительную атмосферу. Она медленно вошла в зал, ее серебряное платье зеркальным блеском отражало огни люстр.
        — Очень жаль,  — угрюмо сказал Джон, но в голосе его была нотка иронии.
        — Полагаю, что старею,  — зевнула Вивьен.  — Я нахожу избыток юности несколько утомительным.
        — Вам надо пораньше отправляться в постель, и тогда ваша красота станет спящей,  — сказала в ответ Майра.
        Энн была поражена, когда заметила, как быстро Майра разгадала характер Вивьен. Она ничуть не расстраивалась и не смущалась от ее грубости, зато оказалась отлично подготовленной, чтобы ответить на любой вызов со стороны кузины Джона. Было ясно: если Вивьен и Майра останутся под одной крышей, словесные поединки неизбежны и победительницей в них не обязательно будет Вивьен.
        Но сейчас было поздно, и Энн хотелось, чтобы вечер закончился на приятной ноте. Она сказала примирительно:
        — Надо идти спать. И кстати, Джон, твоя мать ушла очень рано.
        — Боюсь, она чувствует себя неважно,  — ответил Джон.  — Хотя, извиняясь за ранний уход, она сослалась на то, что ты вполне справишься с ролью хозяйки для такого молодого общества.
        — Мне жаль, что она заболела,  — сказала Энн.  — Только бы она больше не сердилась.
        Джон засмеялся:
        — Сегодня близнецы превзошли самих себя!
        — Я пришла в ярость, но не могла удержаться от смеха,  — призналась Энн.  — Хотелось бы мне, чтобы я сделала что-нибудь подобное в их возрасте!

        Вечер начался ужасно. Энн чувствовала, что леди Мелтон не получила особенного удовольствия, когда, вернувшись вместе с Вивьен в выставки цветов, узнала, что в ее отсутствие организован людный праздник. Не только двадцать персон должны были сесть за обеденный стол, но еще трижды столько были приглашены потанцевать после обеда, из них около дюжины должны были остаться ночевать. Никаких трудностей с точки зрения приготовлений к подобному акту не было: слуги в Галивере привыкли к большим приемам в короткие сроки; приказания, однажды отданные, приводили в действие хорошо отлаженный механизм, и вся работа выполнялась без суеты, со спокойствием и точностью часов. Но леди Мелтон любила держать бразды правления в своих руках. Если надо было что-то организовать, она хотела это делать сама. И Энн знала, хотя сказано было очень немного, что она и обижена, и оскорблена.
        Энн постаралась объяснить ей ситуацию, насколько это было возможно, не навлекая на Майру никаких подозрений. Со временем начали прибывать гости. Все пошли наверх переодеваться к обеду, и Энн надеялась, что ей удалось хотя бы отчасти смягчить недовольство свекрови.
        В своей комнате Энн быстро разделась, завернулась в халат и пошла в ванную. Все было как обычно: большое розовое полотенце лежало на кресле, ванна наполовину заполнена водой, в которую брошена ароматическая соль, благоухающая легким запахом жасмина. Но когда она подошла к ванне, скинув халат, она застыла, не зная, закричать или убежать. Потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, что из воды торчит уродливая морда безобразной щуки. Глядя на нее, Энн вспомнила, что совсем недавно видела очень похожую щуку в одном из стеклянных ящиков, развешенных на стене музея, и вынула чучело из воды.
        Хорошо было бы, если бы близнецы сыграли шутку только с ней! Энн очень надеялась на это.
        И только когда гости собрались перед обедом в гостиной, на нее обрушилось с полной силой осознание того, что жертвой близнецов стала не она одна. Леди Мелтон обнаружила на дне своей ванны маленького аллигатора, причем узнала о его присутствии, только когда задела его ногой. Вивьен — и тут Энн отметила про себя, что близнецы проявили превосходную интуицию — нашла гадюку, завернутую в шелковое белье, которое она приготовилась надеть. Огромного размера сухая кобра в комнате миссис Марлоу, одной из дам, приглашенных на вечер, так напугала эту леди, что у нее едва не случился сердечный приступ, поскольку она не сразу поняла, что змея не живая. Синклер, зайдя к себе в спальню, увидел на своей подушке уложенные рядышком головы рычащего льва и большеглазой маленькой газели.
        Чарлз, которому было подложено по скорпиону в обе туфли, и Синклер были единственными, кого это все позабавило. Другие гости, а некоторые из них приехали в Галивер впервые, тоже нашли что-нибудь в своих спальнях или ванных комнатах. Одна дама средних лет, получившая известность как меткий охотник, с визгом выскочила в коридор, увидев повешенное над ее гардеробом чучело обезьяны с трубкой в зубах.
        — Это всем нам чрезвычайно полезно. Дом пора разбудить,  — сказал Чарлз, успокаивая Энн, когда она снова и снова извинялась, а гости только и делали, что описывали свое потрясение. А люди старшего поколения считали своим долгом поведать ей бесчисленные истории, как правило длинные и скучные, о шутках с печальным концом — в зависимости от обстоятельств это были либо смерть шутника, либо сумасшедший дом для жертвы розыгрыша.
        После обеда Энн сходила наверх, чтобы разобраться с близнецами, но добиться раскаяния ей не удалось.
        — Вот была потеха! Неужели ты этого не видишь, Энн?  — смеялся Энтони.  — Мы слушали из коридора. Эх, если бы могли еще и видеть!
        — Женщины визжали не своим голосом,  — хихикала Энтониета.
        — Вы оба озорники,  — сказала им Энн строго.  — Вы страшно напугали милых, симпатичных, добрых людей. Кроме того, вы испортили чучела, особенно если клали их в воду.
        — Джон не будет сердиться,  — беспечно ответила Энтониета.  — Он как-то сказал, что все это пора сжечь.
        — Даже слышать не хочу, что он говорил,  — заявила Энн.  — Я очень сердита на вас.
        — Нет, на самом деле ты вовсе не сердишься,  — торжествующе сказала Энтониета,  — потому что мы слышали, как ты смеялась, разговаривая об этом с Чарлзом.
        — Нельзя подслушивать под дверью,  — сказала Энн, безуспешно стараясь быть суровой.
        К гостям она спускалась, уговаривая себя, что это всего лишь детская шалость и, возможно, Чарлз прав — этому дому пора проснуться. В бальном зале она нашла глазами Майру — лицо сестры светилось наслаждением — и подумала, чего еще желать, если ее маленькая семья цела и здорова. Но ей было искренне неприятно думать, что люди могли по-настоящему расстроиться.
        — Не горюйте,  — сказал ей позже Чарлз.  — Некоторые чопорные юбки, конечно, шокированы, но зато теперь у них есть тема для рассказов за обеденным столом еще на месяцы. Разговоры начнутся завтра же по всему графству, и обещаю: не будет упущена ни одна деталь.
        — Больше всего меня заботит леди Мелтон,  — сказала Энн.
        — Леди Мелтон не понравится, что бы вы ни сделали.
        — Почему?  — удивилась Энн.
        — Вы жена Джона,  — коротко ответил Чарлз.
        — Это не ответ.
        — В сущности, это самый полный ответ.
        — Но почему? Это не может быть ревностью. Я еще не видела человека, более равнодушного к собственному сыну.
        — Важно не то, что люди говорят,  — ответил Чарлз.  — Важно, что они чувствуют.
        — Разве это не одно и то же?
        Он засмеялся:
        — Когда-нибудь вы проснетесь, и когда это произойдет — вы повзрослеете.
        «Что за чушь он говорит»,  — подумала Энн. Она не успела этого сказать ему, их прервали сообщением, что ужин подан.

        А сейчас Майра говорила:
        — Я слишком много съела, слишком много танцевала, всего было слишком много, и все-таки мне жаль, что все это кончилось.
        — Будут другие вечеринки,  — успокаивающе сказал Чарлз.
        — Обещаете? Я боюсь, что это сон.
        — Уколоть вас? Если будет больно, значит, это наяву.
        — Когда вы станете старше, вы поймете, что все развлечения однообразны,  — проговорила Вивьен с презрением.  — В сущности, одни танцы в Галивере ничем не отличаются от других.
        — Нам всем пора в постели,  — повторила Энн.  — Не то вы нас уверите, что мы вовсе не получили удовольствия. Доброй ночи, Чарлз, и спасибо.
        Обнимая сестру, Энн вышла из комнаты. Они медленно поднимались по лестнице, Майра болтала, оглядываясь через плечо на тех, кто шел следом.
        — Утром я собираюсь поплавать,  — сказала она Энн.  — Чарлз обещал научить меня нырять.
        — Здорово,  — отозвалась Энн, отметив про себя с облегчением, что о возвращении в Лондон даже не упоминалось.  — Ты была очень мила.
        — Но не так мила, как ты,  — прошептала Майра, и в голосе ее было столько сердечности, что слезы подступили к глазам Энн.
        Доусон сказал, что Майра любит ее. Энн знала, что это правда: дитя не умело таить своих чувств, и поцелуй Майры, запечатленный на ее щеке, был от переполненного сердца.
        — Благослови тебя Бог,  — нежно сказала Энн и повернулась к своей комнате.
        И только закрыв дверь за собой, она вспомнила, что не выполнила обещания, данного Доусону. За весь вечер не представилось возможности перекинуться и парой слов с Вивьен наедине или отозвать ее в сторону. Энн колебалась несколько мгновений, но решила, что не сможет уснуть, пока поручение Доусона лежит на ней тяжким грузом. Она нервничала больше, чем хотела показать даже себе. Майра могла противостоять Вивьен, но не она: Энн знала, что боится этой девушки. Вивьен представлялась ей почему-то не человеком из плоти и крови, а каким-то искусственным существом, созданным из условностей и притворства той социальной среды, которую Энн знала так мало. Но дело должно быть сделано.
        Энн быстро открыла дверь, пересекла площадку и пошла по широкому коридору прекрасных пропорций к комнате Вивьен. Надо было набраться смелости, чтобы постучаться. И пока она ждала отклика Вивьен, она почувствовала, что хотела бы никогда не слышать поручения Доусона или своего обещания выполнить его.
        — Войдите!
        Слишком поздно. Энн повернула ручку.
        Вивьен сидела перед зеркалом, снимая резное ожерелье их жадеита, которое оттеняло белизну и прозрачность ее кожи.
        — О, это вы?  — В голосе Вивьен, повернувшей голову к двери, слышалось изумление.
        — Могу я с вами поговорить с минуту?
        — Конечно. Заходите.
        Энн закрыла дверь и прошла в комнату.
        Прекрасная комната, подумала она, и очень подходит Вивьен. Стены были отделаны в бледно-зеленых тонах, и занавески у большой кровати тоже зеленые, в то время как мебель по большей части была резной и золоченой. Туалетный столик представлял собой большую плиту розового мрамора, украшенную по краям золотыми дельфинами и нереидами. Это была экзотическая комната, но в ней ощущались и характер, и оригинальность. Энн стало интересно, была ли отделка специально заказана Джоном для Вивьен, или девушка выбрала для себя одно из множества прелестных помещений Галивера.
        — Садитесь,  — предложила Вивьен и указала на кресло, обитое зеленым бархатом.
        Энн повиновалась и пыталась отыскать слова, чтобы как-то начать.
        — Вы хотели повидать меня?  — спросила Вивьен.
        Энн кивнула.
        Вивьен посмотрела на нее и прищурила глаза.
        — Интересно, смогу ли я угадать, зачем вы пришли?
        — Сомневаюсь,  — тихо сказала Энн.
        — Что-то касающееся Джона?  — предположила Вивьен.
        Энн покачала головой:
        — Нет, не угадали. Это совсем другой человек. Человек, который просил меня передать вам кое-что.  — Вивьен выглядела заинтригованной, и Энн без дальнейших предисловий сказала: — Я ездила сегодня в Лондон за Майрой. И там у меня состоялся долгий разговор с Доусоном.
        — О, Доусон.  — Вивьен быстро отвела взгляд.
        Было что-то такое в ее тоне, когда она произнесла имя Доусона, что сказало Энн: как бы ни старалась Вивьен скрыть это, но она не осталась равнодушной.
        — Доусон,  — продолжала Энн,  — принял чрезвычайно важное решение. Он хочет, чтобы вы узнали об этом. И поскольку он оказал мне честь, доверившись мне, он просил сообщить вам о его решении, прежде чем вы узнаете о нем от кого-то другого.
        — Почему вы?  — заинтересовалась Вивьен.
        — Случилось так, что я оказалась там как раз тогда, когда он преодолел свои сомнения. Первой его мыслью была мысль о вас.
        Вивьен ничего не ответила. Она отвернулась от Энн и сидела уставившись на свое отражение в зеркале.
        — Ему предложили стать кандидатом в парламент от округа Южный Лондон. Он решил уйти от Джона и попытаться выиграть место в парламенте и… выиграть вас.
        Голос Энн замер на последних словах. Она была испугана тем, что произнесла, и в то же время знала, что сделала то, что хотел Доусон.
        Почему он полюбил Вивьен, она была не в состоянии понять. Что может дать ему это жесткое, колючее создание в той жизни, которую он выбрал для себя? Он думает о людях, среди которых работал,  — о бедных, о тех, кто нуждается в защитнике. Он готов помогать им, бороться за них — это светилось в его глазах и звучало в его голосе. Но Вивьен? Что могут значить бедные люди для нее? И тут Энн увидела, как нервно сплетены пальцы девушки с длинными алыми ногтями.
        Воцарилась тишина. Энн смотрела на Вивьен, а Вивьен — на собственное отражение. И вдруг она вскочила, ее движение было почему-то резким, угловатым, ничем не напоминающим ее обычную изящную грацию.
        — Он сошел с ума!  — сказала она отрывисто.  — Оставить службу у Джона! Да на что он будет жить?
        — На жалование члена парламента,  — ответила Энн.  — И у меня сложилось впечатление, что он не долго останется рядовым членом, заднескамеечником.
        — У вас сложилось впечатление…  — глумливо повторила Вивьен.  — Да что вы знаете о Доусоне?
        — Очень немного,  — спокойно ответила Энн,  — но я узнаю искренность, если встречаюсь с ней. Он думает, что добьется успеха, он хочет добиться успеха, и, более того, он обязан добиться успеха, если вы будете с ним, когда он вступит в самый жестокий бой в своей жизни.
        — Я буду с ним?  — Вивьен, которая ходила по комнате, внезапно обернулась: — Что я могу сделать для него?
        — Он любит вас.
        — Да, знаю,  — почти нетерпеливо ответила Вивьен.
        — А вы любите его?
        На мгновение Энн показалось, что Вивьен отречется от своего чувства, что закричит на нее в порыве гнева. Она стояла, неподвижная и натянутая, выражение ярости на ее лице было пугающим. Но так же внезапно ее гнев прошел, и выражение беспомощности, почти отчаяния появилось на ее лице.
        — Да, я люблю его,  — сказала она, и голос ее дрогнул.  — Но что мне с этим делать?
        — Вы не могли бы выйти за него замуж?  — мягко спросила Энн. В этот момент она забыла весь свой страх перед Вивьен, она видела только страдающего человека.
        — Но как?  — спросила Вивьен, широко разведя руки в отчаянии.  — Как я могу выйти замуж за человека без денег, без состояния, за человека, который не может дать мне ничего?
        — За исключением любви.
        — И любовь будет кормить и одевать нас?  — спросила Вивьен, и в тоне ее появился горький цинизм.  — Она даст нам машины и драгоценности, и возможность отдыхать на юге Франции? Будем ли мы в состоянии принимать друзей, жить по цивилизованным меркам? Сможет ли любовь обеспечить нас слугами и комфортабельным домом? Вы знаете, что нет.
        Энн промолчала. Вивьен принялась ходить по комнате, крепко сжав руки, откинув назад голову, как бы не давая пролиться слезам из широко открытых глаз.
        — Я люблю Доусона,  — уже спокойнее сказала она, словно разговаривая с собой,  — да, я люблю его. Я очень старалась разлюбить, вытравить даже воспоминание о нем. И все же по какой-то причине, которую я не могу постичь, продолжаю любить его. Почему, скажите мне, почему люди влюбляются? Он не красавец, не весельчак, не душа общества. Он серьезный, идеалист, он не интересуется людьми и вещами, которые нравятся мне. А те, кому он верен, нуждаются и страдают. Все это мне известно — все, что грубо, жестоко и неприятно, я хочу закрыть глаза на эту сторону жизни. И все-таки я люблю Доусона. Это глупо, это смешно, но я люблю его.  — Вивьен остановилась и посмотрела на Энн: — Дура я, что говорю это вам. Как вы, должно быть, смеетесь надо мной! Я хотела женить на себе Джона — я и до сих пор думаю женить его на себе, если смогу увести от вас. Джон даст мне и деньги, и положение, и власть, и безопасность.
        — А счастье?
        — Я сумею быть счастливой, если получу все это.  — В ответе Вивьен прозвучал вызов.
        Энн ответила быстро:
        — Даже если вы будете любить Доусона? Не обманывайте себя, вы будете несчастны. Вы принадлежите Доусону, а он вам. И случается так, что дела улаживаются, обстоятельства меняются. Знаете ли вы об этом?
        — Я не хочу быть бедной, не хочу.  — Вивьен почти кричала.
        — Почему вы боитесь бедности? Когда вы счастливы, бедность не имеет значения.
        — Вы не можете заставить меня поверить в это!
        — Не буду даже пытаться,  — ответила Энн.  — Но могу сказать вам правду: я была очень счастлива всю мою жизнь, но мы были в то же время страшно бедны.
        — Но вы совсем другая.  — В голосе Вивьен слышалось презрение.
        — Разве? Разве мы все не одинаковы в каких-то отношениях? Все мы люди, все хотим любить… и быть любимыми.  — Когда Энн произнесла эти слова, она поняла, что они относятся к ней так же, как к Вивьен: все мы — люди.
        Да, даже Вивьен — которой она так боялась, которая казалась такой враждебной, такой абсолютно чуждой всему, что Энн знала — даже она человек. Но та Вивьен, жесткая, насмешливая, себялюбивая, которая пугала ее со дня приезда в Галивер, сейчас превратилась в женщину, обезумевшую от страдания, в женщину, которая вдруг крикнула жалобно и искренне:
        — Да, я хочу быть любимой! О Боже, что мне делать?

        16

        Вивьен неожиданно уселась на стул у туалетного столика, но на этот раз спиной к зеркалу и лицом к Энн. Мгновение казалось, что она не в состоянии заговорить, потом, с усилием взяв себя в руки, она начала:
        — Вы можете подумать, что я просто истеричка, но вы и понятия не имеете, как страдала я всю жизнь от страха… да, от неуверенности в завтрашнем дне. Вы были бедны, но в вашей жизни было по крайней мере одно бесспорное достоинство — постоянство. Наша жизнь — моя и Чарлза — была совершенно иной.
        Она помолчала, закрыв глаза руками,  — алые ногти яркими пятнами выделялись на концах пальцев. Казалось, воспоминания о прошлом до сих пор имели власть над ней, пугали и тревожили.
        — Даже ребенком,  — продолжала она,  — я всегда боялась остаться голодной и раздетой. Полагаю, у всех детей богатое воображение. Однако большинство ребят оно уносит в мир фантазии и сказок. Меня же охватывал ужас, когда я живо представляла себе, что умираю от голода, или от холода, или хожу в тряпье, потому что не осталось платьев. Я ничего не преувеличиваю, уверяю вас, это правда.
        Мой отец, один из самых красивых мужчин, когда-либо виденных мной в жизни, имел страшный и неизлечимый порок — он был игроком. Он заключал пари на что угодно, играл не только на скачках и в карты, он играл на все, что только привлекало его внимание. Однажды он поспорил на несколько сотен фунтов, что муха, которую он выбрал на окне, сядет на подоконник раньше, чем та, которую выбрал другой мужчина. Он был неразборчив, когда дело касалось игры. Мне рассказали историю о том, что однажды, когда я была еще младенцем, он поставил меня в карточной игре против охотничьей собаки другого игрока. К сожалению — я говорю это искренно,  — он выиграл. Но удача не всегда улыбалась ему.
        Наша мать умерла, когда мы были очень маленькими, и мое детство прошло в бесконечном хаосе неустойчивых обстоятельств. Вначале я их не понимала, но с годами они становились все более устрашающими. Несколько лет отцу каким-то чудом удавалось удерживать свой фамильный особняк, который мы считали своим домом. Но только четыре стены и крыша этого дома оставались неизменными, и их наличие не зависело от удач отца. Временами у нас появлялась прекрасная мебель, ковры, картины, серебро и толпы слуг, ждущих приказаний. Проходила ночь, возможно так казалось мне, и на утро все исчезало. Мы оставались буквально с самым необходимым — на чем спать и с чего есть. Уходили и слуги, все, кроме нашей старой экономки, которая пришла в дом вместе с матерью, когда она вышла замуж. Мы с Чарлзом ее не любили, но тем не менее она оставалась для нас единственной постоянной личностью в беспрестанно меняющемся, непонятном мире.
        Моих нянь, а некоторых из них я очень любила, отнимали у меня, и они уходили, оставляя в моей душе горько-сладкие воспоминания, потому что в те дни я была очень впечатлительной.
        Я росла и хотя, думаю, внешне становилась упрямее и крепче, внутренне я оставалась очень уязвимой и испуганной. Я научилась вытягивать деньги у отца, когда они у него появлялись, и прятать их, чтобы купить себе платье и даже еду, если его постигали неудачи или он уезжал.
        Образование я получила очень скудное: гувернантки возникали и исчезали, как до этого няни. Однажды меня послали в модную школу, но пришлось покинуть ее по окончании второго семестра, так как отец не нашел денег, чтобы заплатить за третий. Чарлзу повезло больше: за его обучение в Итоне платил дядя, платил непосредственно в школу, не доверяя деньги отцу.
        Вот жизнь, которой я жила до двадцати одного года, когда отец неожиданно скончался, и мы с Чарлзом оказались не только предоставленными сами себе, а перед горой долгов, да еще перед возможностью крайне неприятного судебного разбирательства. Скажу прямо, выяснилось, что в конце жизни отец стал мошенником: он играл не только на свои деньги, но и на чужие.
        — О!  — сочувственно воскликнула Энн.
        Вивьен посмотрела на нее.
        — Вы даже представить себе не можете, на что это было похоже,  — жестко сказала она.  — Я не знала, что делать, куда обратиться за помощью. И тогда появился Джон и спас нас.
        Полагаю, мне не следовало говорить вам все это, но я уже сказала так много, что могу быть откровенной и дальше. Задолго до того, как я увидела Джона, когда он был только именем, почти легендой для нас, его дальних родственников,  — Джон, такой богатый, такой известный и такой сильный!  — уже тогда я мечтала выйти за него замуж. Джон и Галивер олицетворяли для меня безопасность, уверенность, гарантию от всего, что мне было ненавистно и отвратительно всю мою жизнь.
        Вивьен замолчала и закрыла лицо руками. Наступила тишина, долгая и томительная. Наконец Энн тепло и с глубоким сочувствием сказала:
        — Это должно быть страшно. Мне очень жаль вас.
        Вивьен опустила руки.
        — И у вас для этого есть все основания,  — сказала она, и горькая улыбка тронула уголки ее красных губ.  — Я вышла бы за Джона, если бы не появились вы. Он не любил меня, но все больше привыкал к мысли, что я нужна здесь. Его мать хотела этого брака, и рано или поздно он согласился бы с ней.
        — А теперь? Что вы собираетесь делать теперь?
        И словно вопрос Энн разом перенес Вивьен из прошлого в будущее, она выпрямилась, затем беспомощно развела руками:
        — Что я могу сделать? Богатые женихи на дороге не валяются.
        — А как же Доусон?
        Лицо Вивьен смягчилось.
        — Бедный Доусон! Ну какая ему от меня помощь? Я стала бы ему плохой женой, вы это знаете.
        — Нет, если вы любите его.
        — Я люблю его. Вот почему я не хочу, чтобы он связывался с такой неподготовленной, такой себялюбивой и совершенно беспомощной женщиной, как я.
        — А надо ли вам быть такой?
        — Я буду такой, поскольку это касается Доусона. Я никогда больше не хочу встречаться с той страшной неопределенностью, с тем ужасным ожиданием неприятностей, которые может принести завтрашний день, с тем состоянием, когда сегодня густо, а завтра пусто. О Небеса! Почему из всех мужчин на земле я полюбила Доусона?  — Вивьен обвела взглядом комнату с широкой кроватью и зелеными занавесками. Она протянула руку, и ее движение повторили отражения в зеркале за ее спиной и в двух зеркалах в золотых рамах на противоположной стене.  — Вот чего я хочу,  — сказала она мягко, словно разговаривая с собой,  — вот этого.
        — И остаться одной?  — Вивьен повернула голову, но не ответила.  — Вы хотите остаться одинокой?  — еще раз спросила Энн.  — Вы сказали, что любите Доусона, но все еще боитесь бедности с ним. Я тоже была бедной. И хотя, возможно, моя бедность была меньше богата событиями, чем ваша, я была тогда безусловно и неописуемо счастлива.
        Вивьен недоверчиво улыбнулась:
        — Счастливы чем?
        — Счастлива жить с людьми, которых любила,  — ответила Энн.  — Это счастье — шутить и смеяться вместе, делиться тем, что имеешь, веселиться, по-настоящему радоваться и чувствовать единство с любимыми, единство нерасторжимое… до самой смерти.
        — Веселье,  — повторила Вивьен.  — Вы можете представить себе, что мне доставляет удовольствие подобное веселье?
        — Почему нет?  — спросила Энн.  — Какие радости переживаете вы здесь? Посмотрите на эту комнату. Она прекрасна и мила; но, не правда ли, если вы приходите в нее вечер за вечером одна, вы забываете о ее красоте и помните только о своем одиночестве? Галивер велик и величествен, но часто ли вы тут смеетесь? Вы разговариваете, обсуждаете какие-то предметы, но никогда не выглядите людьми, получающими от этого удовольствие. Вы играете, как на сцене, говорите для того, чтобы говорить, а не потому что испытываете потребность поделиться тем, что вы чувствуете или знаете, или шутите с людьми, которые любят и понимают вас. И уже если мы коснулись этого, много ли любви вы нашли в Галивере?  — Энн говорила воодушевленно, голос ее звенел, а глаза горели.
        Вивьен никогда не видела ее такой.
        — Я была счастлива здесь, говорю вам,  — сказала она с вызовом.
        — Неужели?  — спросила Энн.  — Неужели вы были счастливы по-настоящему? Неужели вы испытывали ту глубокую, бьющую через край радость, которая весь мир окрашивает в чудесные цвета, потому что те, кого вы любите и о ком думаете, рядом с вами, прикасаются к вам и любят вас?
        — Неужели мы должны иметь все это, чтобы быть счастливыми?
        — Да, если это подлинное счастье,  — ответила Энн.  — Вы сказали, что любите Доусона, а я знаю, что он любит вас. Ощущали ли вы когда-нибудь в этом большом пустом доме что-либо хотя бы похожее на те эмоции, которые вы испытывали по отношению к Доусону, когда были вместе?
        Вивьен встала и принялась ходить по комнате.
        — Что толку говорить об этом?  — почти сердито спросила она.  — Я стараюсь забыть Доусона. Я не видела его уже несколько месяцев; если бы не Джон, который иногда упоминает о нем, я вообще забыла бы о его существовании.
        — Нельзя же все время убегать,  — сказала Энн.  — Посмотрите, это же то, что вы делаете всю жизнь.
        — Убегаю?
        — Да, убегаете. Вы боялись бедности. Вместо того чтобы встретить ее лицом к лицу, вы старались спрятаться от нее. Если вы будете продолжать в том же духе, судьба рано или поздно настигнет вас. Возможно, бедность — это тот урок, который вы должны усвоить, возможно, вы должны пройти через подобное испытание в этом мире… Что бы это ни было, бегство не поможет вам; чтобы проверить вас, судьба послала вам Доусона. А вы опять бежите, бежите от него, стараясь уйти от неизбежного.
        — Проклятие! Оставьте меня!  — топнула ногой Вивьен. И тут же, не успела она договорить, как ее ярость смыл неожиданный поток слез.  — Зачем вы мучаете меня?  — кричала она.  — О Доусон, Доусон! Я этого не вынесу.
        Она бросилась в кресло, опустив голову на руки. Ее плечи сотрясались от рыданий. Энн в порыве сострадания подошла к ней, опустилась на колени и обняла девушку за плечи, успокаивая, словно ребенка.
        — Не плачьте, Вивьен, не надо,  — уговаривала она.
        — Какая я дура,  — всхлипывала Вивьен,  — какая проклятая дура! Ничего с этим не могла поделать. Я так хочу быть с ним! Я люблю его, я стремлюсь к нему. Да, я старалась образумить себя, старалась и старалась, но напрасно. Я хочу его больше всего в жизни.  — Она открыла мокрое от слез лицо, и Энн показалось, что сейчас Вивьен намного красивее, чем когда-либо прежде.
        — Я люблю его,  — повторила она обреченно.
        — Знаю,  — сказала Энн.  — И вы выйдете за него замуж, ведь так?
        — Полагаю, что так,  — пробормотала Вивьен.
        — И будете правы. Я уверена, это правильное решение.
        — Но я боюсь. На самом деле отчаянно боюсь.
        — Не надо бояться,  — сказала Энн.  — Доусон будет заботиться о вас, он никогда вас не бросит. Если вы поможете ему, он добьется успеха. Я почему-то совершенно убеждена, что он не провалится.
        Вивьен всхлипнула последний раз, потом глубоко вздохнула.
        — Если бы я могла верить, как вы,  — сказала она,  — моя жизнь уже давно сложилась бы иначе.  — И вдруг, словно мысль поразила ее, она произнесла: — И все-таки, несмотря на то что вы так много знаете, сами вы не очень-то счастливы.
        — Возможно, это потому, что я оставила свою бедность в прошлом.
        Вивьен встала и пошла к туалетному столику за носовым платком.
        — Смешно, что вы так считаете,  — сказала она.  — Если бы мы поменялись ролями, мы обе обрели бы то, что хотели. Вы стали бы чудесной женой Доусону, а я в свою очередь подходящей женой Джону.  — Внезапно она засмеялась: — О Энн! Кто бы мог подумать еще два часа назад, что мы будем так разговаривать!
        — Я вас боялась,  — призналась Энн, вставая.
        — А я ненавидела, потому что вам досталось все то, чего хотела я.
        И они засмеялись вместе. Вивьен, поглядев на себя в зеркало, заметила:
        — Я похожа на чучело. Однако впервые в моей жизни это не волнует меня.
        — Когда вы плакали,  — от всего сердца сказала Энн,  — я подумала, что никогда не видела вас более прелестной.
        — Вы с ума сошли!  — воскликнула Вивьен, но Энн видела, что это было ей приятно.  — Я всегда старалась не позволять себе плакать.
        — И так вы все закупоривали у себя внутри,  — предположила Энн.
        — До сегодняшней ночи, когда пробка вылетела. Какая я была дура! Но я не уверена, что, решившись выйти за Доусона, я не делаю еще большей глупости. Если делаю — это ваша вина. Из ваших слов получалось, что бедность привлекательна, хотя я не знаю, как вы этого добились.
        — Только бедность с Доусоном,  — предположила Энн.
        Вивьен улыбнулась:
        — Да. С Доусоном.
        — Когда вы собираетесь сказать об этом ему?
        — Сейчас же, немедленно, пока не передумала. Пока не улеглась на эту большую удобную кровать и не стала думать, что я за проклятая дура, если хочу поменять ее на тощий матрас на чердаке.
        Она говорила легко, и Энн знала, что каким-то чудесным образом страх Вивьен ослаб и что теперь она только играет в страх, в то время как раньше он был безрассудным, реальным и мучительным.
        — Если вы собираетесь звонить Доусону,  — сказала Энн,  — я покидаю вас. Доброй ночи, Вивьен. Бог благословит вас, дорогая.
        Последние слова она сказала почти автоматически, как говорила Энтони и Энтониете, когда они, миновав кризис, приходили в гавань прощения и спокойного согласия. Но Вивьен, казалось, была поражена.
        — Вы думаете?  — спросила она еле слышно.
        — Конечно,  — сказала Энн.  — Я думаю, благословит. Если мы поступаем правильно, Божья помощь близка.
        Вивьен стояла очень тихо.
        — Мне нужна Его помощь, ведь так?  — мягко сказала она.  — Я с трудом могу в этом признаться, но я забыла, как надо молиться.
        — Вы вспомните,  — сказала Энн,  — потому что будете просить и за Доусона, а не только за себя. Проще молиться за того, кого любишь.
        Вивьен кивнула, потом вдруг подошла и поцеловала Энн.
        — Спасибо,  — сказала она.  — И вы тоже поможете мне, да?
        — Конечно помогу,  — сказала Энн и пошла к двери.
        Перед тем, как выйти, она оглянулась. Вивьен уже сидела на кровати с телефонной трубкой в руке. Ее лицо светилось, линия рта смягчилась, губы дрожали. Это было лицо женщины, которая оставила бурные воды позади и внезапно нашла мир.
        Это было лицо любящей женщины.
        Энн закрыла за собой дверь и по темному коридору тихо двинулась к своей комнате. Неясный свет, пробивавшийся из холла, указывал направление, и она шла медленно, вытянув перед собой руки, чтобы не наткнуться на мебель.
        Ее комната была залита светом. Когда она открыла дверь, ей показалось, что другая дверь, та, что ведет в комнату Джона, неслышно закрылась, но потом она решила, что ошиблась: Джон ни разу не заходил в ее комнату с того самого первого дня в Галивере. В случае необходимости он обращался к ней через дверь или стучал, чтобы сказать, что спускается в холл. Но встречались они только в других помещениях, и Энн была благодарна Джону за то, что он уважал ее право на уединение.
        Энн медленно разделась. Ее мысли почему-то возвращались не столько к необычному и удивительному разговору с Вивьен, сколько к тому, каким было ее лицо, когда Энн выходила из комнаты. Трудно было поверить, что это была та самая девушка, которую она ненавидела и боялась. Ей было интересно, долго ли они разговаривали по телефону. Ведь надо было так много сказать, так много спланировать! Должно быть, Вивьен разбудила Доусона, если, конечно, он спал. Он вполне мог лежать без сна, еще раз обдумывая свое решение, которое принял этим утром, решение, от которого зависело все его будущее. И теперь его решимость победить возросла не только потому, что он не хотел упустить шанс сделать карьеру, но и потому, что женщина, которую он любит, поверила в него.
        Неожиданно Энн почувствовала себя очень одинокой. Она рассказывала Вивьен о любви и счастье, но говорила она о прошлом. У нее были Майра и близнецы, это так, но она знала, что тоскует и о другом общении, о том, которым наслаждались вместе она и ее отец. Какими близкими были их отношения, какой душевный комфорт дарили они! И все же, спросила себя Энн, не могло ли оказаться, что такого общения недостаточно? Может быть, становясь взрослее, она захотела бы иметь больше? Ведь и она могла полюбить, могла найти мужчину, которому отдала бы сердце и душу.
        Энн вспомнила, как еще девочкой воображала, как и все девочки, что встретит мужчину, за которого выйдет замуж. Он будет высоким и красивым, тут никаких сомнений быть не могло. Он полюбит и захочет ее, и она будет вести дом, заботиться о нем, помогать ему и ободрять его своей верой и доверием. Да, она мечтала обо всем этом, но мечты не осуществились. Она так и не встретила мужчину, который заставил бы ее сердце биться быстрее, она никогда не влюблялась, и очень немногие влюблялись в нее. Один или двое были несомненно увлечены, но она не воспринимала их всерьез, слишком занятая своей маленькой семьей, отцом и домашними заботами.
        Потом в их дом вторгся Джон. Да, он захватил их, хотя это не был его выбор. Может, судьба действовала в ее интересах так же, как действовала в интересах Вивьен? Энн тоже хотела преобразиться, испытать момент трепетного чуда пробудившейся любви, познать момент полного смятения, когда женщина вверяет себя любимому.
        Энн надела ночную рубашку и легла в постель. Полотняные простыни были прохладными, и на миг ее охватил озноб. Потом ее тело расслабилось, и она поняла, что очень устала. Высвободив из-под одеяла руку, она выключила лампу. Она спрашивала у Вивьен, не чувствует ли та одиночества, когда остается одна в большой комнате. Задать тот же вопрос себе Энн не посмела. Она решительно закрыла глаза. Позади был длинный и утомительный день, так много всего произошло, а в некоторых отношениях все сложилось чудесно. Майра вернулась к ней. У Энн появилось двое новых друзей. Она хотела иметь друзей и знала, что Вивьен и Доусон в будущем станут ими.
        Глаза Энн закрылись, волны сна медленно уносили ее от действительности, как вдруг она услышала легкий щелчок открывающейся двери. Она была такой усталой, что потребовалось усилие, чтобы сознание прояснилось. Она почувствовала, что в комнату ворвался свет — тонкая золотая полоса легла из приоткрытой двери в комнату Джона.
        Энн инстинктивно затаилась.
        Она уже проснулась, ее сердце быстро стучало в страхе и в предчувствии чего-то неизвестного. Кто-то входил в ее спальню. Она знала, кто это, и старалась не открывать глаза. Шаги, такие легкие, что Энн едва слышала их, приблизились к ее кровати. Она знала, что он стоит и смотрит на нее. Неяркий свет падал на ее лицо, она лежала так тихо, что почти не смела дышать, и, только когда прошло некоторое время, осознала, насколько сильно сжала руки под одеялом: ногти впились в ладони.
        Джон не двигался.
        Энн ждала. Ждала каждой клеточкой тела, что он прикоснется к ней, что произнесет ее имя. Но Джон тихо вздохнул, и шаги удалились — дальше, дальше, к двери. Легкий щелчок и тишина.
        Несколько мгновений Энн боялась открыть глаза. Наконец она осторожно подняла веки. В комнате было темно, она была одна, и только быстрое биение пульса напоминало о том, что произошло.
        Энн сидела в постели, глядя в густую темноту. Зачем он приходил, что все это значит? Было ли это впервые или он заходил к ней и раньше? Она не могла понять, что произошло, и сейчас пыталась ответить на вопрос: почему она сама притворилась спящей? Почему она откровенно и открыто не сказала ему, что не спит, и не спросила, зачем он пришел? И опять Энн не нашла ответа на собственные вопросы.
        Она снова легла и ворочалась с боку на бок. Вопросы, казалось, преследовали ее, они были похожи на привидения, явившиеся к ее постели, чтобы провести допрос.
        — Я никогда не усну,  — сказала она себе и сразу после этих слов провалилась в забытье без сновидений.
        Утром, когда ее разбудили, воспоминания о том, что произошло ночью, нахлынули на нее. Чай остывал, а Энн лежала, обдумывая странное посещение. Она решительно старалась найти самое простое и банальное объяснение: ведь недаром она гордилась своим здравым смыслом. Может быть, Джон заглянул к ней раньше, увидел что ее нет, а потом, чтобы удостовериться, что она вернулась, зашел еще раз. Может быть, он хотел попросить аспирин или какое-то другое средство от головной боли или от бессонницы. Она нашла множество объяснений, но знала, что ни одно из них даже не приближается к истине.
        — Какое это имеет значение?  — спросила она себя наконец и, метафорически пожав плечами, попыталась направить свои мысли на Вивьен, на Майру и близнецов,  — да мало ли еще о чем можно думать? Но именно мысль о Майре заставила ее соскочить с кровати, быстро одеться и спуститься вниз — за добрых четверть часа до гонга, призывающего к завтраку.
        Леди Мелтон всегда завтракала у себя, как и Вивьен, но Энн твердо решила, что предпочитает завтракать внизу, как делала это всю жизнь. Кроме того, ей хотелось наблюдать за завтраком близнецов, чтобы убедиться, что они едят и пьют то, что положено. Но этим утром у нее была еще одна причина спуститься в холл пораньше.
        Почтальон приезжал в Галивер приблизительно без десяти минут девять, то есть за десять минут до утреннего гонга. Дворецкий разбирал прибывшую почту. Если среди писем были адресованные тем членам семьи, которые завтракали в столовой, он раскладывал их на столе рядом с приборами на привычном месте каждого.
        Мог ли написать Майре Томми Рэнкин? Вот вопрос, который заставил Энн поспешить в холл и самой встретить почту. Однако было еще рано, почта не пришла. Зато письма, написанные накануне, аккуратной стопкой лежали на столе у парадной двери, ожидая, когда их заберет почтальон. Энн смотрела на стопку и удивлялась внушительности корреспонденции леди Мелтон. Неужели и у нее когда-нибудь будет такая же?
        Неожиданно мысль кольнула ее. Оглянувшись, чтобы убедиться, что ее никто не видит, она быстро перебрала стопку и в середине ее нашла то, что искала,  — конверт, надписанный крупным школьным почерком Майры и адресованный «майору Томми Рэнкину».
        Стыдясь самой себя и в то же время в глубине души уверенная, что делает доброе дело, Энн схватила письмо и, зайдя в утреннюю комнату, закрыла за собой дверь.
        Энн смотрела на конверт. Хотела бы она знать, что написала Майра. Казалось едва ли возможным, чтобы у Майры вчера нашлось время для письма кому бы то ни было. Неужели она сделала это ночью перед сном? Или сегодня встала очень рано? Энн опять испугалась за сестру, как боялась вчера за ее нежное юное сердечко. Она вспомнила выражение лица Томми Рэнкина, когда он уяснил, что Майра должна стать независимой. Она догадывалась: если сердце Майры не задето глубоко, она легко забудет его. Но если она зацепилась всерьез, если стремится к нему и хочет быть с ним, что тогда?
        Энн решилась. Она быстро разорвала конверт вместе с письмом на мелкие клочки и, взяв коробку спичек, медленно сожгла их кусок за куском. Бумага в пламени изгибалась и открывала то, что написала Майра, но Энн старалась сосредоточиться на процессе горения, не желая прочесть даже отдельные слова. Хотя бы в этом она могла проявить уважение к сестре.
        — Когда-нибудь она поблагодарит меня,  — сказала Энн нетвердо, глядя на небольшую кипу пепла. Потом она положила спички на место и вышла в холл.
        Почта уже пришла, и Баркер разбирал письма.
        — Доброе утро, миледи!
        — Есть письма для меня, Баркер?
        — Нет, миледи.
        — А для мисс Майры? Я не знаю, сойдет ли она к завтраку после такого долгого вечера. А я как раз иду к ней.
        — Ничего нет, миледи.
        Облегченно вздохнув, Энн побежала наверх. Она тихо открыла дверь в спальню Майры. Та все еще спала, хотя занавески были раздвинуты, а нетронутый чай остыл.
        С руками, закинутыми за голову, с закрытыми глазами и безмятежным лицом, девушка выглядела очень юной и беззащитной. Энн стояла, глядя на нее.
        — О дорогая!  — говорила она беззвучно.  — Я надеюсь, что поступила правильно. Очень страшно вмешиваться в чужую жизнь, и все же то, что я сделала, я сделала из любви к тебе.
        Неожиданно Майра пошевелилась, открыла глаза, и сразу же улыбка расцвела на ее милом лице.
        — Привет, Энн! Я страшно проспала?
        — Немного. Но это не имеет значения,  — сказала Энн.  — Хочешь позавтракать в постели?
        — Боже мой, нет! Я мигом спущусь вниз. Чарлз ждет меня?
        — Там пока еще никого не было. Но причем Чарлз?
        — Мы же собирались купаться. Я говорила тебе, помнишь?
        — О! Это будет попозднее. Здесь никто не встает рано. Ты забыла, что живешь среди праздных богачей?
        Майра со смехом выскочила из постели.
        — О Боже, деньги способны доставить удовольствие, да? Когда я вспоминаю, каким веселым был вчерашний вечер, я готова кричать от радости. И сегодня предстоит веселый день.
        — С Чарлзом?
        — С Чарлзом,  — кивнула Майра.  — Думаю, он очень привлекательный молодой человек.
        В ночной рубашке она побежала в ванную.
        — Я буду готова через десять минут.
        В этот момент низкий звук гонга наполнил весь дом.
        — Я не буду ждать тебя,  — сказала Энн.
        — Хорошо, только оставь мне завтрак,  — крикнула Майра из ванной.  — Я голодна.
        Определенно никто не выглядел менее удрученным или тоскующим по мужчине, с которым пришлось разлучиться.
        «Может быть, я чересчур осторожна,  — подумала Энн. Тем не менее она была рада, что сожгла письмо к Томми Рэнкину. Пусть лучше Майра сосредоточится на Чарлзе.  — Здесь будет меньше вреда».  — И Энн таинственно улыбнулась, когда подумала о нем.
        С верхней площадки лестницы она увидела в холле Джона. Он поднял на нее глаза.
        Неожиданно и необъяснимо Энн почувствовала, как кровь горячей алой волной бросилась ей в лицо.
        Зачем? Зачем он ночью приходил в ее комнату?

        17

        Через окна, занавешенные прозрачными занавесками, Энн смотрела, как мелкий летний дождь поливает сад, клумбы с геранью, аккуратно подстриженную живую изгородь. Небо было серым, и комната, в которой она ждала, казалась темной и холодной. Энн ощутила внутреннюю дрожь, отвернулась от окна и еще раз осмотрела комнату. Складывалось впечатление, что она заставлена сувенирами. Здесь был и украшенный эмалью медный поднос из Бенареса, и рог носорога из Африки, и статуэтка толстопузого смеющегося бога удачи из Китая, и множество разнообразных фарфоровых безделушек, некоторые с надписями типа «Подарок из Блэкпула» или «На память о Саутэнде». Неужели, думала Энн, эти вещи — знак сердечной благодарности? А если так, то каковы должны быть люди, выбравшие их?
        Но даже при некотором безвкусии в убранстве комнаты нашла отражение и личность владелицы. На письменном столе лежали бесчисленные фотографии, на стенах висели две-три любительские, но очаровательные акварели, и везде стояли цветы — букеты, составленные без большого внимания к их декоративным качествам. Тот, кто их выбрал, просто любит, чтобы его окружали яркие краски и аромат цветов.
        Однако запах цветов в комнате перебивался другим запахом, медленно и коварно проникшим сюда, так что невозможно было забыть, что это… анестетик, обезболивающее.
        Энн взглянула на часы. Уже двенадцать, а она приехала в одиннадцать тридцать, как ей и было сказано. И до сих пор ей не позволили увидеться со свекровью.
        «Как бы я не хотела оказаться здесь!» — думала она. Но, еще раз оглядев комнату старшей сестры, она поверила, что люди, попадавшие в эти стены, могли рассчитывать не только на внимание, но и на любовь тех, кто ухаживал за ними.
        Она уже познакомилась с хозяйкой этой комнаты, и ей понравилось ее приветливое, улыбчивое ирландское лицо, понравилась и манера говорить о каждом из пациентов так, словно он или она были милыми и дорогими ей детьми.
        — Леди Мелтон — удивительная женщина,  — сказала она Энн.  — У меня редко бывали такие мужественные пациенты.
        — Значит, она знает всю правду?  — спросила Энн.
        Сестра кивнула:
        — Она потребовала, чтобы сказали сразу. С некоторыми людьми лучше быть откровенным. Ваша свекровь — одна из таких.
        Энн снова подумала о том, как она боится предстоящего разговора, и пыталась сообразить, что сказать, чтобы выразить свое сочувствие. Она привыкла общаться с больными, а среди них нередко были и умирающие, но то были пациенты ее отца, простые деревенские люди. Леди Мелтон — совсем другое дело!
        Трудно поверить, что эта всюду успевающая деловая женщина поставлена перед фактом: оставшаяся ей жизнь исчисляется месяцами. Все это было настолько ошеломляющим и произошло так быстро! Энн с трудом верила, что здесь нет ошибки. Но еще ужаснее было вспоминать, что все время, которое Энн провела в Галивере, леди Мелтон испытывала боль, страдала, а все окружающие считали, что она просто резка и непримирима. Ее раздражительность стала понятной сейчас, когда известно, что это не более чем реакция на скрываемую муку.
        Энн выдохнула и беспокойно зашагала по комнате. Неужели за ней никогда не придут? Она хотела, чтобы все это поскорее кончилось.
        — Мать хочет повидать тебя,  — сказал ей вчера Джон.  — Одну.
        — Одну?  — эхом отозвалась Энн.
        — Да, она особенно подчеркнула, что хочет видеть тебя одну,  — подтвердил Джон.
        Энн мучительно хотелось спросить: зачем? Была ли какая-то особенная причина для такой просьбы? Но почему-то почувствовала, что надо уступить и согласиться. Джон был настолько замкнут, что нельзя было определить, сильно расстроила его болезнь матери или нет.
        Когда он сообщал Энн о приговоре врачей, он говорил сурово и серьезно, что было вообще характерно для него, и она не смогла понять, насколько затронуты его эмоции, обеспокоен ли он перспективой близкой смерти матери. А для Энн это известие прозвучало как взрыв бомбы.
        Она едва ли заметила отбытие свекрови или задумалась больше чем мимоходом над фактом, что леди Мелтон отправляется в больницу. В это время голова Энн была занята совершенно другими проблемами.
        Энтониета схватила солнечный удар: ничего особенно серьезного, но достаточно, чтобы поднялась температура и девочка почувствовала себя больной и жалкой. Энн уложила ее в постель, но, поднявшись вечером к ней, обнаружила, что дитя не спит, как полагалось бы, а в одной ночной рубашке скачет по спальне. Разумеется, Энтониета простудилась, температура поднялась настолько, что это встревожило Энн, и доктор определил заболевание как «летнюю инфлуэнцу». На этот раз Энн решила не спускать с сестры глаз, она устроилась в ее спальне и ухаживала за ней сама и днем, и ночью. Джон выразил протест и предложил пригласить сиделку, но Энн отказалась:
        — Я всегда ухаживала за близнецами, когда они болели. Кроме того, им не понравилось бы, что кто-то чужой суетится вокруг них. Если ты возьмешь на себя присмотр за Энтони, чтобы он не натворил бед, я буду тебе больше чем благодарна. Не беспокойся, я поставлю Энтониету на ноги очень скоро.
        — Я беспокоюсь больше о тебе, чем об Энтониете,  — заметил Джон.
        Энн улыбнулась ему:
        — Это очень мило с твоей стороны, но лучше я сделаю по-своему. Ведь близнецы на моей ответственности.
        — Хорошо. Поступай как хочешь,  — ответил Джон.
        И Энн поселилась наверху, не оставляя сестру даже для того, чтобы глотнуть свежего воздуха, пока лихорадка не отступила и девочка не вернулась к своему обычному состоянию.
        — Мы должны полностью изолироваться от остальных,  — сказала Энн. Она помнила, как настаивал ее отец на изоляции больных детей, чтобы не заразить других, даже если это было легкое недомогание.
        Спустившись после недели полной изоляции в первый раз к завтраку, она с удивлением обнаружила, что ни Синклер, ни Чарлз не поехали к родственникам, как она предполагала, а все еще пребывают в Галивере.
        — Я не ожидала увидеть вас здесь,  — сказала она Чарлзу.
        — Джон очень твердо заявил, что вы не желаете нас видеть,  — сказал Чарлз,  — иначе бубонная чума не остановила бы меня.
        — Но почему вы не уехали?
        Чарлз посерьезнел:
        — Думаю, Джон сам расскажет вам, в чем дело. Он в библиотеке.
        Энн была заинтригована. Но долг прежде всего, и она пошла искать не Джона, а Энтониету. Девочка, одетая в теплое пальто, была готова совершить первый выход на солнышко. Майра и Энтони были с ней и очень оживленно болтали.
        — Привет, дорогая! Какая радость видеть тебя!  — воскликнула Майра.
        — Я тоже рада,  — ответила Энн.  — Энтониета и я чувствовали себя выброшенными на необитаемый остров. Что вы делали? Что тут происходило?
        — Я чудесно провела время,  — быстро сказала Майра.  — У меня столько всего накопилось, чтобы сказать тебе! Мы с Чарлзом вчера ездили к морю и купались. Это было восхитительно. И он обещал, что мы съездим еще раз и возьмем с собой Энтониету, как только она поправится. Хотелось бы тебе, зайка, а?
        — Это было бы здорово!  — закричала Энтониета.
        — Мне казалось, Чарлз собирался уезжать?  — спросила Энн.
        — Никто не уехал,  — сказала Майра.  — Разве ты не слышала?
        — Не слышала о чем?
        — О леди Мелтон.
        — Ничего не слышала,  — ответила Энн.
        — Она больна, страшно больна.
        — Что же с ней такое?
        — Странно, что ты не знаешь,  — воскликнула Майра.  — Я думала, Джон тебе написал, если уже ты наотрез отказалась встречаться со всеми нами.
        — Нет, не написал,  — коротко сказала Энн.  — Поэтому давай рассказывай.
        — Ну ты же знаешь, она легла в больницу на обследование. Оказалось, что обследование включало какую-то небольшую операцию, хотя она об этом не упоминала. Врач позвонил Джону, и в первый раз он или кто-либо еще понял, насколько все серьезно. Врач сказал, что состояние леди Мелтон очень плохое и чтобы Джон приезжал немедленно. Он сразу же поехал, а когда вернулся, сказал, что у его матери… рак.
        — Рак!  — воскликнула Энн.  — Какой ужас!
        — Жутко, да?  — согласилась Майра.  — И ей осталось жить всего несколько месяцев. Они не смогли ничего сделать. Процесс зашел так далеко, что операция не принесет пользы.
        — Но, Майра, какой кошмар!  — воскликнула Энн.  — Я должна немедленно найти Джона. Почему мне никто не сказал?
        — А что ты могла бы сделать?  — спросила Майра. В ее вопросе звучал практический здравый смысл.  — И что ты можешь сделать теперь?
        — Не знаю,  — ответила Энн,  — но чувствую, что мне надо было сказать.
        Она поняла, что и Майра, и близнецы воспринимают трагедию матери Джона философски, с практической точки зрения, что, конечно, является неизбежным результатом их воспитания. Они привыкли слышать о больных и умирающих, и это для них почти ничего не значило, за исключением тех случаев, которые касались очень близких людей. Но реакция Энн объяснялась тем, что она знала — она никогда не любила свою свекровь. Было что-то зловещее в том, что кто-то, кого ты не любишь — почти ненавидишь,  — умирает быстро и неожиданно. Каким-то странным образом Энн чувствовала себя почти ответственной за это. Она знала, что это всего лишь фантазия переутомленных нервов, но отправилась искать Джона с побелевшим лицом.
        Как Чарлз и говорил, Джон был в библиотеке. Он приветливо встретил ее появление и поведал ей то, о чем уже рассказала Майра, причем говорил о матери спокойно, и Энн показалось, что в этом проявилось странное отсутствие эмоций.
        «Только представить, что это мог быть папа»,  — подумала она и знала, что трудно было бы сдержать муку при мысли о том, что он терпеливо ждет неизбежной смерти. Лучше умереть, как умер он, чем такое. Жуткой казалась сама мысль, что человек ждет, ждет неизбежного.

        Дверь за спиной Энн открылась, и она быстро повернулась к вошедшей старшей сестре.
        — Извините, что меня так долго не было. Неожиданно приехал доктор. Я его не ждала раньше чем во второй половине дня, но теперь наконец ваша свекровь готова принять вас.
        Она проворно провела Энн по холлу и по устланной толстым ковром лестнице на второй этаж. Это была больница, которая приобрела известность как последнее слово в отношении удобств и индивидуального подхода к пациентам, но Энн все же казалось, что в ней, как и в любой другой больнице, которые довелось видеть ей, царит атмосфера неуверенности. И любой, кто сюда попадает, ощущает себя не личностью, а всего лишь временным обитателем палаты, охваченный страхом, что больше не выйдет отсюда.
        Сестра открыла дверь палаты.
        — Ваша невестка, леди Мелтон,  — сказала она ясным бодрым тоном, которым профессиональные сестры так часто говорят с пациентами.
        Энн вошла следом за ней в палату.
        Чистые сияющие стены, эркер с окнами, выходящими в сад, и везде цветы — Энн узнала их — из Галивера. Они отличались от простых, беспорядочных букетов в гостиной старшей сестры. Здесь были орхидеи, гвоздики, лилии и другие самые разные цветы из оранжереи. На столе рядом с кроватью стояли большие вазы с фруктами.
        Леди Мелтон сидела прислонившись к подушкам, составлявшим ансамбль со светло-серым атласным покрывалом, отделанным старинным кружевом. На миг Энн подумалось, что смешно даже представить, что она может быть больной, потому что она выглядела такой же, как всегда. Седые волосы тщательно зачесаны наверх, бархатный домашний жакет глубокого пурпурного цвета, отделанный узкими полосами собольего меха, очень ей шел.
        Леди Мелтон смотрела, как Энн идет через комнату к кровати, и, как всегда, под взглядом свекрови девушка чувствовала себя маленькой и незначительной. Сестра принесла стул, и Энн села.
        — Ну вот, а теперь я оставлю вас вдвоем немножко посплетничать,  — сказала сестра.  — Прервите разговор, если почувствуете усталость, леди Мелтон, и позвоните, если вам что-нибудь понадобится. Звонок рядом с вашей подушкой.
        — Спасибо.  — Голос леди Мелтон был спокойным.
        Дверь за сестрой закрылась, и женщины остались одни. Энн сделала усилие.
        — Не знаю даже, как сказать вам, что я сожалею,  — нервно сказала она.  — Я собиралась написать, но Джон сказал, что вы больше не хотите писем.
        — У меня их было достаточно,  — ответила леди Мелтон, показывая на большую кипу конвертов, которая лежала на кровати около нее.
        — Мне жаль, мне ужасно жаль,  — повторила Энн несколько неубедительно.
        — Благодарю вас,  — ответила леди Мелтон, и Энн услышала в ее голосе странную ноту. После этих слов наступила пауза, заставившая Энн внутренне съежится от смущения. Потом ее свекровь сказала: — Я просила вас приехать сегодня утром и сказала Джону, что хочу вас видеть одну.
        — Да, Джон передал мне ваше желание.
        — Джон, наверное, сказал вам, что мне недолго осталось жить: это, может быть, три месяца, может быть, шесть,  — продолжала леди Мелтон.  — Все зависит от того, насколько быстро будет протекать процесс, но я настояла, чтобы мне говорили правду. Последний месяц или около того, по крайней мере, я буду под воздействием морфия и немного буду знать о том, как идут дела.  — Она говорила без эмоций, как будто речь шла о каком-то третьем лице, к которому она не испытывала особого интереса.
        — Мне жаль,  — снова пробормотала Энн.
        Это было все, что она могла сказать.
        — Что я хотела спросить у вас,  — продолжала леди Мелтон,  — это следующее: не будете ли вы возражать, если я вернусь в Галивер? Я бы хотела, если это возможно, умереть там. И я бы хотела, чтобы вы были совершенно откровенны. Если вы думаете, что это расстроит вас или бросит печальную тень на ваше будущее, я останусь здесь.
        — Но конечно же вы должны вернуться.  — Энн была настолько поражена этой просьбой, что потеряла дар речи.
        — Нет, вы не должны отвечать так,  — сказала леди Мелтон.  — Я бы хотела, чтобы вы обдумали свои слова.  — Она улыбнулась, и Энн показалось, что эта улыбка была мягче и нежнее, чем любое другое выражение на ее лице.  — Я прекрасно знаю, Энн, что была не очень добра к вам. Нет причин, чтобы вы считались со мной теперь.
        — Но вы не должны так говорить,  — быстро сказала Энн.
        — Почему нет, если это правда?  — спросила леди Мелтон.  — Дитя мое, я была чем угодно в своей жизни, но я никогда не лицемерила и никогда не притворялась перед собой. Я знаю себя, и с тех пор, как я оказалась здесь, обдумывая все, что сказал мне доктор, я вижу многие вещи более четко и, возможно посмею сказать, более человечно.  — Она посмотрела мимо Энн на огромную вазу с цветами, стоявшую на уродливой каминной полке и превратившую ее чуть ли не в чудо красоты.  — Полагаю, для любого человека будет потрясением, если ему скажут, что он умирает,  — мягко сказала она.  — Мы все хотим жить, и все верим, что смерть где-то далеко впереди и нам не надо беспокоиться о ней. Но когда сталкиваешься с ней лицом к лицу, все перспективы меняются. Вещи обретают реальные пропорции — многие из них, которые казались жизненно важными, становятся очень мелкими и тривиальными.
        Леди Мелтон помолчала. Энн не сказала ничего, она могла только сидеть тихо и напряженно, не отводя глаз от лица свекрови.
        — И вот, когда встречаешь смерть,  — продолжала леди Мелтон,  — испытываешь облегчение, зная, что не надо больше притворяться, не надо даже бороться, что ты можешь только лежать на спине и быть честной и с собой, и с людьми. В этом есть некоторое облегчение, поверьте.
        Она посмотрела на Энн и снова улыбнулась. Казалось, она чего-то ждет, и Энн нарушила тишину, взволнованно произнеся:
        — Но конечно же, вы должны вернуться в Галивер. Джон захочет этого.
        — Захочет? Я, в сущности, не знаю,  — сказала леди Мелтон.  — Я не сделала Галивер особенно счастливым местом для него, поэтому и хочу, чтобы вы превратили его в настоящий дом для Джона в будущем.
        — Я?  — вопрос вырвался у Энн прежде, чем она успела подумать.
        — Да, вы, моя дорогая. Кто же еще?
        Энн опустила глаза. Весь этот разговор сбивал с толку, она не представляла, куда он может завести.
        — Послушайте, Энн,  — снова заговорила леди Мелтон.  — Я хочу кое-что сказать вам. Вивьен приезжала вчера проведать меня. Она сказала, что выходит замуж за Доусона, и это сделали вы. Она сказала, сколь многим они обязаны вам за счастье, которое, они уверены, ждет их в будущем. И я начала думать после этого, думать очень серьезно о будущем Джона и вашем. Я была жестокой с ним. Вам кажется смешным, что я говорю это вам, верно? Но я уже сказала, что в такие минуты, как эта, перестают притворяться. Да, всю жизнь я была жестока к Джону, моему единственному ребенку.
        Энн снова подняла глаза. Леди Мелтон смотрела на цветы. В ее голосе не было особенных эмоций, он был ясным и четким. Но Энн почувствовала, что в этот самый момент пожилая женщина переживает глубокий кризис.
        — Это кажется смешным,  — продолжала леди Мелтон,  — хотеть объяснить себя кому-то, но я хочу объяснить вам себя. Я не думаю, что кто-нибудь вам много говорил обо мне. Вам не говорили, к примеру, что я родом из безвестного провинциального церковного прихода в Йоркшире, из дома, угнетенного бедностью, и что я была старшая из шести дочерей в семье викария.
        Энн выглядела пораженной.
        — Я понятия не имела…
        — Я сделала, конечно, то, что называют блестящей партией. Возможно, вы в состоянии представить себе всеобщее удивление, когда отец Джона сэр Фрэнк Мелтон прискакал верхом из дома своей бабушки, где он гостил, и официально попросил моей руки. Я была на седьмом небе от счастья. Сегодня я чернорабочая в семье, старшая дочь, на которую возложены все заботы и вся ответственность, а завтра — предмет зависти и семьи, и друзей, девушка, которой достался самый богатый и известный жених, когда-либо появлявшийся по соседству. Кроме того, я была влюблена в него. Я обожала его еще с той поры, когда мы детьми играли вместе.
        Мы поженились, и только после свадьбы я узнала причину свалившейся на меня удачи. Может быть, для современной молодой женщины, которая более способна заботиться о себе, это не стало бы таким шоком, но когда я узнала, что мой муж женился на мне в пику женщине, которую он по-настоящему хотел, а она, будучи замужем за кем-то другим, не решилась на скандал ради него, тогда я хотела только одного — умереть.
        Даже после стольких лет я все еще помню свое безмерное унижение… горечь тех слез… боль тех страданий…
        Меня спасла гордость. Моя семья очень древняя, за мной вековые традиции. А еще ведь я была дочерью викария и безусловно верила в святость брака. Я решила: что бы ни стало известно людям, я никогда не дам им пищи даже для предположения о том, что я несчастлива. Я была леди Мелтон из Галивера. Этого, сказала я себе, должно быть достаточно.
        Мой муж пренебрегал мной. Я поняла, что на самом деле он находил меня неотесанной и скучной после чрезвычайно изысканного великолепия женщины, которую он любил. Я подолгу оставалась одна, но решила, что никто не будет жалеть меня. Мне было только двадцать два года, но я решила стать сильной и неприступной. Люди никогда не должны жалеть меня — пусть лучше боятся.
        Теперь, оглядываясь назад, я жалею эту молодую невесту. Галивер казался огромным, а я была очень одинокой. И когда я уже закалилась настолько, чтобы не показывать своих ран, так что даже самые близкие и интимные друзья не догадывались о том, как я день за днем страдаю при полном равнодушии мужа, я решила также, что больше никогда не буду просить ничьей любви и никому не отдам свою любовь.
        Когда родился Джон, прошла неделя, прежде чем муж приехал навестить меня и увидеть сына. За эту неделю моя горечь переросла почти в ненависть к сыну, такую же, какую, я уверяла себя, я испытывала к мужу. На самом же деле я любила их обоих отчаянно… жадно…
        Думаю, что в течение тех первых лет своей замужней жизни я взрастила в себе боязнь любви: ведь она могла разбить мою решимость, разрушить оружие, с которым я встречала мир. Я и Джона воспитала так, чтобы он не проявлял своих чувств. Я не позволяла себе поцеловать его, даже когда он был младенцем, и ему попадало, если он целовал меня. Его няни получали строгие инструкции не поощрять никаких чувств в ребенке. А теперь… теперь хотела бы я знать, что наделала. Будете ли вы достаточно мудры и сильны, чтобы сломать барьеры замкнутости, которые я создала в нем? И хотя это утверждение покажется вам странным, я люблю сына. Я всегда его любила, но теперь у меня осталось так мало времени, чтобы исправить то, что я исковеркала. Я начинаю бояться, что разрушила его счастье.
        — Вы думаете, он несчастлив?
        — А вы думаете, он счастлив?  — Леди Мелтон задала вопрос мягко, но Энн не нашла на него ответа.
        — И вы,  — продолжала леди Мелтон,  — я знаю, вы тоже несчастливы. Это я могу понять. Я тоже была подавлена Галивером, я тоже страдала здесь.
        Энн не ответила. В голосе старой женщины была симпатия, и она опасалась, что расплачется. Леди Мелтон вздохнула.
        — Хотелось бы мне знать: неужели слишком поздно для меня что-либо исправить?  — спросила она, и в ее вопросе было что-то тоскливое, почти патетическое.
        — Может быть, все придет в норму со временем,  — предположила Энн. Она не могла притворяться в ответ на полную откровенность свекрови и сказать неправду — что она и Джон очень счастливы или что она ошибается в своих проницательных предположениях об их отношениях.
        — Вы так думаете?  — Лицо леди Мелтон осветилось на миг, затем она вздохнула.  — Не будьте гордячкой,  — посоветовала она.  — Я была слишком гордой, но теперь, когда я нуждаюсь в друзьях, когда я нуждаюсь в любви, в привязанности тех, кто рядом со мной, я вижу, что они мне могут дать только восхищение. Восхищение чем? Моей осведомленностью, моей властью, моим положением в обществе, которое я сама создала. «Мегера леди Мелтон». Да, я слышала, что меня так называют, и теперь знаю, как много это значит.
        — Но вы не должны печалиться,  — быстро сказала Энн.  — Люди действительно восхищаются вами. А я вас боялась. Это было глупо с моей стороны, но…
        — Не глупо,  — перебила ее леди Мелтон,  — это то, чего я добивалась. Это то, чего я добивалась по отношению к большинству людей, потому что это держало их на расстоянии вытянутой руки. Можете ли вы понять: как Вивьен всю жизнь убегала от бедности, так и я убегала от любви. Но я хотела любви так же сильно, как боялась ее, боялась даже своего желания ее.
        Леди Мелтон протянула руку.
        — Я бы хотела, чтобы вы простили меня, Энн,  — сказала она,  — и чтобы вы помогли мне в эти последние немногие месяцы исправить, что еще можно. Вы указали путь Вивьен. За короткое время, что вы знали ее, вы изменили ее жизнь и дали ей счастье. Я знала ее намного дольше, по-своему была расположена к ней и все же не смогла сделать этого. Я могла только воодушевить ее к поступку, который в самой глубине души не считала правильным, но была слишком горда, чтобы признать, что неправа.
        Энн положила руку на ладонь свекрови: было страшно ощущать, что пальцы женщины, тонкие и теплые, сжимают ее руку.
        — Постарайтесь сделать Джона счастливым,  — прошептала леди Мелтон.  — Я люблю его, хотя была достаточно глупой, чтобы скрывать свое чувство все эти годы. А теперь, когда слишком поздно, я хотела бы дать ему любовь, которой он всегда был лишен.
        — Я постараюсь,  — пообещала Энн, хотя, уже произнося эти слова, стыдилась своего обещания. Как она могла сделать Джона счастливым, когда знала, каковы ее чувства к нему?
        И, как будто уловив ее мысли, леди Мелтон сказала:
        — Джон любит вас.
        Энн быстро ответила:
        — Он никогда этого не говорил.
        — Возможно, это тоже моя вина, может быть, он тоже боится проявить свою любовь.
        Энн высвободила руку из ладони свекрови и прижала к коленям. Она не могла вынести продолжения этого разговора о себе и Джоне. Она не знала почему, но избегала его, ощущая, что эту тайну, которая лежит глубоко в ее душе, лучше скрывать.
        Леди Мелтон вдохнула и вернулась к первому вопросу:
        — Так могу я вернуться в Галивер?
        — Конечно!
        — И когда я вернусь, мы с вами, Энн, будем друзьями до… до конца?
        Это был вопрос, но Энн сказала просто:
        — Спасибо.
        В дверь постучали, и вошла сестра.
        — Старшая сестра говорит, что ей попадет от доктора, если ваша посетительница задержится еще, леди Мелтон.
        Энн бросила взгляд на часы: без четверти час.
        — Мне пора идти.
        — Я устала,  — призналась леди Мелтон.  — Но надеюсь, что через день или два доктор разрешит мне перебраться домой.
        — Вам не нужно чего-нибудь еще?
        — У меня есть все,  — ответила леди Мелтон.  — До свидания.
        Энн встала и после некоторого колебания импульсивно наклонилась и поцеловала свекровь в щеку. Мгновение казалось, что старая женщина оттолкнет ее, но потом слабый румянец окрасил бледную кожу.
        — Спасибо, дорогая,  — сказала она.
        Когда Энн отвернулась, она знала, что леди Мелтон был приятен ее порыв.
        Возвращаясь в машине в Галивер, она вспоминала весь разговор, еще более пораженная сейчас, когда у нее была возможность все обдумать, чем во время разговора. Многие вещи стали понятными, разговор этот объяснил Энн так много, что она была слегка испугана. Внезапно ей показалось, что она слышит довольный смех отца и его шутливый вопрос:
        — Разве я не говорил тебе, что все люди всего лишь люди, в какую бы шкуру ни рядились?

        18

        Уложив близнецов и пожелав им доброй ночи, Энн спустилась вниз. Парадная дверь была открыта в теплые летние сумерки, в озере отражалось темнеющее небо с первыми робкими звездочками. Из гостиной слышались голоса, но ее влекло полное молчание и покой в природе. Она подошла к двери и ощутила прохладу ночного бриза после жаркого дня. Ветер развевал нежный шифон ее платья, как будто хотел подхватить и унести из этого мира в таинственную неизвестность. Она ощущала в себе какую-то неудовлетворенность, словно чего-то ожидала, но чего, не знала сама. Может быть, это было просто предгрозовое состояние природы, а может, что-то личное, касающееся только ее жизни.
        «Я становлюсь чувствительной»,  — подумала Энн, но все же не смогла двинуться и только тесней прижалась к серым камням.
        Она вспоминала о волнующих событиях последних недель, думала о свекрови: враги стали друзьями. И Вивьен не выходила у нее из головы — она недавно поговорила с ней по телефону. В Лондоне Вивьен «охотилась на чердаки», как сказала она со смехом, но при этом в ее голосе слышались гордость и волнение. Энн знала, что какой бы бедной ни была квартира, в которой они с Доусоном будут жить, Вивьен сделает ее теплым домом, потому что любит и любима. «Какие они счастливые!» Энн невольно вздохнула. В ее столе лежали два письма — одно от Доусона, другое от Вивьен. Они написали ей, чтобы поблагодарить и сказать, что своим будущим счастьем они обязаны ей и что никогда этого не забудут. Энн чувствовала себя счастливой, читая эти письма, она знала, что написаны они от души и с любовью.
        Как много произошло за последние дни!
        Но Энн не могла не думать, что ее собственная жизнь осталась прежней: она и Джон все еще были чужими, просто знакомыми, которые при встрече вежливы и предупредительны, но лучше друг друга так и не узнали.
        После откровений леди Мелтон Энн старалась увидеть Джона в новом свете, но это было трудно. Одно дело представлять себе одинокого маленького мальчика, лишенного любви и привязанности и взамен в качестве утешения имеющего лишь великое историческое здание и славное имя. И Энн по-матерински тосковала по этому малышу, страстно хотела взять его на руки и увидеть свет любви на его лице и ощутить тепло его губ на своих щеках.
        Но стоило вспомнить, что этот мальчик стал серьезным замкнутым Джоном, которого она так непостижимо боялась,  — и это было уже совсем другое дело. Не было никакой пользы уговаривать себя — она боялась его. Энн знала это по внутренней дрожи, которую ощущала, как только он входил в комнату. Она знала это по напряжению всего тела, по биению пульса даже при воспоминании о том странном и таинственном визите в ее спальню, когда он думал, что она спит.
        Ей было любопытно, приходил ли он еще. И часто по ночам она лежала, глядя в темноту, ожидая услышать щелчок открываемой двери. Но если он и приходил, она его больше не видела, и по утрам никто ее не тревожил.
        «Чего я жду?» — спросила себя Энн и прогнала этот вопрос: он неизбежно вызывал в ее памяти лицо Вивьен, воодушевленное, трепетное, озаренное светом, который дает только любовь.
        Темнело. Деревья в парке сливались с глубокими тенями. Озеро под мрачным небом приобрело цвет расплавленного серебра. Энн повернулась, чтобы войти в дом, и в этот момент дверь гостиной открылась. Чарлз вышел в холл.
        — Энн!  — воскликнул он.  — Я думал, куда вы делись. Я иду искать вас.
        — Я вам нужна?  — спросила Энн.
        — Вы мне всегда нужны,  — ответил Чарлз,  — но особенно сейчас.
        Энн улыбнулась:
        — Ну вот я и здесь.
        — Вижу.  — Он посмотрел на нее оценивающе, оглядев от прелестной головки до красных носков атласных туфель, выглядывающих из-под полы платья.  — Полагаю, вы сочли бы за банальность, если бы я сказал, что вы выглядите очень мило.
        — О, не бойтесь, что говорите это чересчур часто,  — парировала Энн.  — Каким бы странным это ни казалось, мне нравится слышать похвалы в свой адрес.
        — То есть я должен это понять так, что вы не слышите похвал достаточно часто?  — спросил Чарлз.  — Дорогая моя, не станьте самонадеянной. Одно из ваших наиболее чарующих качеств — отсутствие самоуверенности.
        Он говорил так серьезно, что Энн засмеялась.
        — Не думаю, что вы должны беспокоиться,  — сказала она.  — Вы и Энтони — единственные мужчины в доме, удостаивающие меня комплиментами. Они редки, тем более высоко я их ценю.
        — Вы получите столько комплиментов, сколько пожелаете, когда Джон увезет вас в Лондон,  — сказал Чарлз.  — А когда огромный успех в обществе вскружит вам голову, вы, оглядываясь назад, будете смеяться, вспоминая мои жалкие потуги.
        — Откуда такая скромность?  — поддразнила Энн.
        — Я робею,  — сказал Чарлз.  — Вот об этом-то я и хочу с вами поговорить. Давайте пойдем в оранжерею, там нам не помешают.
        Заинтригованная, Энн пошла с ним.
        Оранжерея в Галивере была построена за южной стеной еще во времена Карла II. С тех пор ее расширили, но не испортили: прекрасные пропорции строения и законченная утонченность каждой детали принесли ему славу одного из самых великолепных зданий Галивера. От красоты цветов захватывало дух, а старания леди Мелтон и ее постоянные инструкции садовникам неизменно приводили к одному результату: цветы не уменьшали впечатление от архитектуры, а только подчеркивали ее достоинства. Окна оранжереи располагались прямо над озером, и создавалось впечатление, что корабль из цветов плывет по серебряной воде.
        Энн подошла к удобному дивану в алькове, где часто проводила время, взяла одну из многочисленных оранжевых подушек, подложила ее под голову и с комфортом устроилась.
        — Что вы хотели сказать мне?  — спросила она.  — Новости хорошие или плохие?
        — Это вам решать,  — загадочно сказал Чарлз.
        Брови Энн поднялись:
        — И они имеют отношение ко мне?
        — Самое непосредственное.
        И тут Энн вдруг поняла, что Чарлз совсем непохож на себя. Она посмотрела внимательней: впервые с тех пор, как она познакомилась с ним, Чарлз выглядел серьезным, почти мрачным. Она так привыкла к его улыбке, к искоркам в его глазах и слегка насмешливому тону! Энн поняла, что перед ней новый Чарлз, совершенно незнакомый.
        — Я хочу сказать вам,  — начал Чарлз,  — о себе и о Майре.
        — Майра!  — эхом отозвалась Энн.
        Чарлз набрал воздуха в легкие:
        — Я прошу разрешения жениться на вашей сестре.
        Энн была чересчур изумлена, чтобы что-нибудь сказать. Она могла только ошеломленно взирать на Чарлза. Наконец она воскликнула:
        — Но она еще слишком молода!
        — Я чувствовал, что вы скажете это,  — ответил Чарлз.  — Но не выслушаете ли вы меня, Энн? Мне двадцать семь, я на девять лет старше Майры. Я жил, как вы сами, наверное, заметили, ленивой, никчемной жизнью с тех пор, как повзрослел. Очень легко найти извинения для себя, я это знаю, но я выбрал линию наименьшего сопротивления. Люди всегда говорили мне, что я ни на что не гожусь, и я поверил им или по крайней мере не прилагал усилий, чтобы возражать им или развеять их иллюзии. Я мог бы сделать что-нибудь стоящее во время войны, если бы не был ранен почти в самом начале, а потом оказалось невозможным преодолеть медицинские барьеры, чтобы снова начать летать. И я сломался, получая удовольствие от жизни, но в то же время оставаясь таким ленивым и расточительным, каким и хотели меня видеть окружающие. Мне то и дело говорили: «Ты сын своего отца весь с головы до ног: он в своей жизни ни дня честно не трудился» — и качали головами.
        Пока Джон был готов содержать меня, я не видел причины, почему надо чрезмерно суетиться. Мне здесь нравилось, мне нравилось тратить те небольшие деньги, что я время от времени зарабатывал тем или иным способом, который мне подворачивался.
        Я занимался моделированием одежды, потому что мне это было интересно. Думаю, я бы мог завести свое дело и преуспеть. Вместо этого я предпочитал отдавать лавры своим друзьям. В сущности, Энн, я не видел причин, чтобы стать специалистом. Пока не познакомился с Майрой.
        Я восхищался вами. Я думал, что вы одна из самых милых женщин, которых я когда-либо встречал. Вы мне нравились, и я хотел понравиться вам, но я никогда по-настоящему не любил вас. Я даже не думал, что когда-нибудь полюблю… так, как сейчас.
        — А Майра?  — быстро задала свой вопрос Энн.
        — Майра любит меня,  — ответил Чарлз.  — Я знаю, вы скажете на это, что Майра уже влюблялась и не раз. Но не так. И я обещаю вам одно: любовь Майры ко мне настоящая и окончательная, потому что я ее люблю бесконечно.
        В голосе Чарлза звучало глубокое чувство, но Энн смотрела на него встревоженными глазами.
        — Но, Чарлз, вы в самом деле уверены, что это разумно? Майра так молода, так мало знает жизнь!
        — За Майрой нужно присматривать, она требует заботы,  — ответил Чарлз.  — Вы знаете это лучше, чем кто-либо. И, Энн, неужели вы не понимаете? Это же и есть самое чудесное! Первый раз в жизни я встретил человека, который готов довериться мне. До сегодняшнего дня заботились обо мне. Теперь я ответственная личность. Я мужчина и знаю: что бы я ни предпринял, я не провалюсь, потому что от меня зависит Майра.
        Энн улыбнулась. Нельзя было не отозваться на искренность Чарлза.
        — Я вижу,  — сказала она,  — что, в сущности, вы с Майрой продумали все и мне нечего сказать.
        — О Энн! Вы великолепны!  — сказал Чарлз.  — Только вы могли завести разговор так далеко и не спросить, на какие средства мы собираемся жить. Вы знаете наши чувства, и то, что я обещал вам,  — единственная вещь, которая имеет значение. Но только один человек из миллиона не удосужился бы спросить, как я собираюсь содержать жену. Но поскольку вы не спрашиваете, я скажу.
        Два или три дня назад, когда я узнал, что Майра любит меня так же сильно, как я ее, я поехал в Лондон, навестил различных людей и продлил контракты, заключенные несколько лет тому назад. В результате я направляюсь — и у меня в кармане лежит соответствующее письмо — в Южную Америку в качестве главы торгового представительства. Художники-модельеры и промышленники, занимающиеся текстилем, хотят, чтобы кто-то приехал к ним и занялся их производством. И вот организовать все это дело поручено мне. Я набираю себе сотрудников, я отвечаю за все. Если я добьюсь успеха, а я его добьюсь, несомненно, здесь появятся большие возможности для возвращения.
        — А Майра?  — спросила Энн.
        — Майра, конечно, поедет со мной. Неужели вы не видите, что она станет моим первым помощником?
        Чарлз улыбался, а Энн все еще не могла прийти в себя от изумления. Да, перед ней был мужчина, которого она не знала. Во всех его словах была решимость и порыв. Ей даже показалось, что в его голосе появилась властная нота. Она поняла, хотя Чарлз и не сказал этого, что он наконец нашел себя. Такой ленивый в недавнем прошлом, он сейчас кипел энергией.
        — О Чарлз, я рада за вас!  — воскликнула Энн.  — Все звучит потрясающе.
        — Мы поженимся очень скоро.
        — Не стоит ли подождать до вашего возвращения?
        — И оставить Майру здесь одну, чтобы она влюбилась еще в кого-то? Ни за что в жизни,  — ответил Чарлз.  — Я люблю ее, она меня. Но я не такой дурак, чтобы думать, что столь юная и прелестная девушка, как Майра, не способна забыть того, кого нет рядом. Нет, Энн. Я женюсь на Майре сейчас и возьму ее с собой. Я не оставлю без присмотра такое сокровище.
        — Значит, все решено? И тем не менее вы просите моего разрешения. Спасибо, Чарлз, за соблюдение приличий.
        — Мы бы хотели, чтобы вы пожелали нам счастья и помогли — сейчас и всегда.
        — Вы знаете, что я сделаю и то, и другое,  — мягко сказала Энн.  — И я рада, Чарлз, на самом деле рада.
        — Я обещаю вам одно: Майра никогда не пожалеет о своем замужестве. Я дам ей счастье или умру.
        Его слова были, в сущности, клятвой. Энн инстинктивно протянула ему обе руки, он поднес их к губам.
        — Спасибо, Энн. Я теперь у меня осталась еще одна просьба.
        — Что же это?
        — Мы не хотим, чтобы вы говорили об этом кому бы то ни было.
        — Почему?
        — Я хочу полностью прояснить свое положение и иметь подписанный контракт в кармане, прежде чем поразить мир своей помолвкой,  — улыбнулся Чарлз.  — Вы же знаете, каковы эти бизнесмены: они могут подумать, что, если я женюсь, я не буду уделять так много внимания делам. Хотя на самом деле, как вы знаете, только присутствие Майры заставит меня работать, но они-то этого не знают, поэтому, с точки зрения делового человека, будет более разумным сначала отловить одного зайца.
        — Понимаю,  — сказала Энн. Она не могла не улыбнуться про себя, думая о том, что Чарлз учел каждую деталь. Это было так непохоже на его обычное небрежное принятие того, что принесет следующий день. Ведь не зря же любимым присловьем Чарлза было: «Не думай о завтра до завтра». А теперь он ничего не оставлял на волю случая.
        — Майра настояла, чтобы вы узнали сразу,  — сказал Чарлз,  — но мы бы хотели, чтобы вы пообещали не говорить об этом никому, даже Джону.
        — Конечно, я обещаю,  — ответила Энн.  — Я согласна с вами. Вы должны приложить все усилия, чтобы добиться успеха.
        — И я его добьюсь,  — заверил ее Чарлз. Он встал и протянул ей руку: — Давайте найдем Майру. Я хочу сказать ей, что вы не возражаете против нашей помолвки. Завтра, когда я поеду в Лондон, я выберу ей кольцо, но она не будет его носить, пока мы не посадим нашего зайца в корзину.
        Энн тоже встала.
        — И все же это кажется забавным думать, что Майра выходит замуж.
        — Она такая славная. Что я люблю в ней, так это то, что она совершенно неизбалованна — почти дитя в некоторых вопросах и мудра в других.
        — Вы всегда будете заботиться о ней, правда же?  — спросила Энн.  — Если сердце Майры будет разбито, я не думаю, что перенесу это.
        — Я уже обещал вам, Энн,  — ответил Чарлз.  — Я люблю ее всей душой и сердцем и никогда не обману.
        — Благословляю вас.  — Энн чувствовала, что слезы набегают ей на глаза, потом в порыве чувств она шагнула вперед и поцеловала Чарлза в щеку.  — Будет чудесно, что вы станете мне братом.
        В ответ он обнял ее и поцеловал в щеку, и она знала без слов, что он начинает новую жизнь.
        Она высвободилась и подняла глаза: Джон и Синклер входили в оранжерею.
        Энн сначала показалось, что они видели всю сцену, но, поскольку они продолжали разговаривать совершенно непринужденно, она выкинула эту мысль из головы.
        — Как здесь хорошо,  — заметил Синклер, и они заговорили об эффектах света и воды, о цветах, и Чарлз незаметно ускользнул по-видимому в поисках Майры.
        Перед сном Энн зашла в комнату Майры, чтобы поцеловать ее и сказать, как она взволнована новостями.
        — О, как чудесно!  — воскликнула Майра.  — Я так счастлива! Даже не знаю, чего еще можно себе пожелать. Ты не рассердилась, ведь нет?
        — Рассердилась?  — повторила Энн.  — Конечно нет.
        — Я думаю, Чарлз боялся, что ты можешь сказать, будто я слишком молода. Но, Энн, я полагаю, возраст не имеет значения, если девушка встретила человека, которого по-настоящему полюбила. Ты согласна?
        — Если ты в этом уверена.
        — Уверена. Чарлз говорит, что будет заботиться обо мне, но и я тоже, хотя он этого и не знает, буду заботиться о нем. Мы будем счастливы вместе, ты можешь быть спокойной насчет этого.
        Энн обняла Майру:
        — Люби его и продолжай любить. Только это и имеет значение.
        Майра кивнула.
        — Я научилась этому у тебя,  — сказала она.  — И хотя я ужасно легкомысленна в каких-то вопросах, Энн, я смотрела на тебя и видела, как ты заботишься о людях, как направляешь их и влияешь на них, не замечая, что делаешь это. Я буду стараться походить на тебя.
        Энн поцеловала сестру от всего сердца, слишком полного, чтобы говорить. И когда она уже пришла к себе и задумалась над словами, которые ей сказала Майра, она поняла, что ни один комплимент не мог быть для нее более дорогим.
        Энн сняла платье и надела ночную рубашку, а поверх нее пеньюар из белого атласа и кружев, которые только что купил для нее Чарлз.
        — Ваше белье всегда должно быть белым,  — сказал он.  — Розовый и голубой, возможно, идут другим женщинам, но не вам. Белый придает вам выразительность, и это то, что вы должны носить.
        Энн взволновали те прелестные вещи, которые прислали из Лондона. Шифон и кружево, соединенные искусными руками, атлас, бархат, мягкие оборки. Но все это белое или цвета слоновой кости. Майра со смехом сказала, что эти милые вещи делают Энн похожей на монахиню.
        Она прошла по комнате, погасила лампу на туалетном столике, оставив включенной только лампу у изголовья кровати, подошла к окну и раздвинула занавески. На дворе было темно, где-то ухнула сова, и снова воцарилась тишина.
        И тут послышался знакомый щелчок открываемой двери. Пораженная, Энн обернулась на звук. В комнату вошел Джон. Он встал у двери, свет падал на него сзади, и Энн увидела, что он все еще в обеденном костюме. Он молчал, и она сделала шаг навстречу ему.
        — Тебе что-нибудь нужно?  — вежливо спросила она, удивленная его появлением.
        Он повернулся и закрыл за собой дверь.
        — Да, нужно.
        Что-то угрожающее было в его словах, и это вселило в Энн тревогу. Она ждала, плотнее запахнув на груди пеньюар. Джон подошел ближе, глядя на нее сверху вниз.
        — Думаю,  — сказал он,  — пришло время нам с тобой поговорить откровенно.
        — Разве мы не всегда откровенны?  — спросила Энн, подняв на мужа глаза.
        — Ты со мной откровенна?  — резко спросил он в ответ.
        — Да.
        — Ты лжешь!  — слова прозвучали как выстрел.
        Энн вздрогнула.
        — Не понимаю,  — пролепетала она.
        — Думаю, что понимаешь,  — насмешливо сказал Джон.  — Я видел тебя вечером, когда вошел в оранжерею… видел тебя с Чарлзом.
        — Ах это!  — с облегчением отозвалась Энн, но сразу вспомнила об обещании, данном Чарлзу.
        — Да, это.  — В тоне Джона была горечь.
        — Послушай, Джон,  — начала Энн,  — я не могу сейчас объяснить, но…
        — Я не желаю никаких объяснений. То, что я видел, было очень убедительно.
        И вдруг он схватил ее за плечи, стиснув пальцами изо всех сил. Энн ощутила, как страх пронзил ее, страх, который она помнила и который снова парализовал все ее тело.
        — Я был дураком,  — говорил Джон,  — дураком! Я женился, потому что полюбил тебя. Да, я полюбил тебя с самого первого мгновения, как только увидел. Мне казалось, ты совсем не похожа на других женщин, которых я знал. Я наблюдал, как ты отдавала себя семье, как ты заменила им мать, создавала для них уют, а это было как раз то, чего я был лишен всю жизнь,  — привязанность, любовь и нежность. Я знал, что единственное, чего я хочу на свете,  — это ты. Я был готов ждать, долго ухаживать, до тех пор пока ты не полюбишь меня хотя бы так, как любила отца и детей. Но обстоятельства были против меня, события разворачивались слишком быстро. Я боялся потерять тебя и, казалось, нашел — может быть, не лучший — выход. Ты согласилась на брак, и я еще раз поверил, что, если я дам тебе время, ты научишься любить меня. Вместо этого, из-за моей медлительности и тупости другой мужчина оказался способным взять то, что принадлежит мне.
        — О Джон, послушай! Ты должен выслушать…
        — Не хочу слушать,  — грубо оборвал он.  — Теперь я вижу много такого, чего не видел прежде. Я вижу, чем ты занимаешься за моей спиной. Я боялся твоей чистоты и невинности, да, боялся. Боялся приблизиться к тебе, боялся, что моя любовь и страсть испугают тебя. А ты все это время, ты, которую я считал совершенством, плела тайком интриги, флиртовала с моим кузеном.  — Презрение и горечь в его голосе, казалось, хлестали ее.
        — Это неправда,  — в отчаянии сказала Энн.  — Ты должен выслушать меня…
        Она попыталась освободиться от его хватки, но ее усилия, по-видимому, воспламенили Джона, и его пальцы сжались еще сильнее.
        — Я не должен верить своим глазам?  — в ярости спросил он.  — Но если другому мужчине позволено проявлять любовь, значит, позволено и мне — мне, твоему мужу.  — Он обнял Энн одной рукой, другой приподняв ее подбородок, так что голова девушки легла на его плечо, а глаза мучительно и умоляюще смотрели в его глаза.
        — Пожалуйста, Джон, прошу тебя,  — молила она, но создавалось впечатление, что он ее просто не слышит.
        Один миг он смотрел на нее — беспомощную пленницу в своих руках, а затем приник губами к ее губам, и Энн затрепетала под невыразимой властью его поцелуя. Она продолжала сопротивляться, но бесполезно: как будто глубокие воды сомкнулись над ее головой. Ее сотрясала дрожь, она ощущала себя потерянной, ей казалось, что Джон своими губами вынимает душу и отныне она уже принадлежит не ей, а ему.
        Он целовал ее, и время остановилось.
        Энн чувствовала, что перестала быть собой. Он отнял ее жизнь и оставил в ней пустоту. Наконец он оторвался от ее губ, и она ощутила, что он целует ее шею. Мягкая ткань шелковой сорочки соскользнула, когда он обнажил ее плечо.
        Он поднял ее на руки и понес к огромной кровати, и тогда, только тогда она снова смогла закричать:
        — Нет, Джон! Нет…
        Он остановился, как будто до него донесся ее жалобный крик, посмотрел на нее — на откинутую голову, на глаза, не отрывающиеся от его лица, на руки, прижатые к груди. Его глаза встретились с ее взглядом, и Энн увидела в них страсть, неистовое, бурлящее пламя, которое, казалось, обожгло ее.
        И так же внезапно, как поднял, он опустил ее на пол, разомкнул объятие, и Энн должна была ухватиться за стойку кровати, чтобы не упасть. Так она и стояла, а он смотрел на нее со странным выражением на лице. Энн была слишком ошеломлена, чтобы понять это выражение…
        Он повернулся, дверь за ним закрылась, и Энн осталась одна.

        19

        Долго ли Энн простояла, глядя через комнату на закрытую дверь, она не имела представления. Она знала только, что все ее тело пульсировало, каждый нерв дрожал.
        Наконец, как бы очнувшись от оцепенения, она подняла на плечи соскользнувшую ночную сорочку и неожиданно рухнула на пол, спрятав лицо в мягком шелке покрывала на кровати.
        Она долго лежала так, пока холод не заставил ее забраться в постель в поисках тепла. Но уснуть не было никакой возможности, и она лежала в темноте с раскрытыми глазами, слушая, как часы в холле отбивали каждый час.
        Наконец, когда свет нового утра начал пробиваться через занавески, Энн выбралась из постели, неслышно ступая по толстому ковру. Она оделась и, когда уже была готова, постояла несколько мгновений у окна, глядя на озеро. Золотые лучи солнца уже зажгли горизонт, разгоняя легкий туман над водой. Было очень тихо, и Энн казалось, что природа погрузилась в молчание и красота изумрудных лужаек, неподвижной воды и темно-зеленой листвы на раскидистых ветвях деревьев стала еще пронзительней.
        Энн со вздохом отвернулась от окна, вынула несколько вещей из шкафа, выдвигая ящики так осторожно, словно боялась, что ее кто-то услышит, уложила их в небольшую сумку и вышла из комнаты, бесшумно закрыв за собой дверь.
        Лестница и холл все еще были в серых сумерках, занавески оставались задернутыми. Поколебавшись, Энн пошла по коридору, туда, где в конце южного крыла были комнаты Синклера.
        Дойдя до них, Энн немного постояла, словно призывая на помощь свое мужество, и постучала в дверь спальни. Она услышала приглашение Синклера и вошла. Как она и ожидала, он сидел в постели и читал. Синклер спал очень мало по ночам, и единственным спасением для его страдающего тела было то, что он мог с головой уйти в книги, которые, как он говорил, были не только его лучшими друзьями, но и лучшим отвлекающим от боли.
        — Можно войти?
        — Ну конечно, Энн.  — Сама улыбка Синклера была радушным приветствием.
        Энн прошла по комнате и остановилась у кровати. Он ждал ее спокойно, не выражая удивления ни по поводу ее раннего визита, ни по поводу того, что она была в шляпке и пальто и держала с руках сумку.
        — Синклер,  — нервно начала Энн.  — Я уезжаю.
        — Надолго?  — мягко спросил он.
        — Не знаю. Возможно, вернусь вечером, возможно, нет. Не могу сказать. Мне надо подумать… Это все, что я знаю точно. Мне надо подумать, а здесь я думать не могу.
        — И что я должен сделать?
        — Я бы хотела, чтобы вы сказали Майре и близнецам, что со мной все в порядке, пусть они не волнуются за меня. И возможно…  — Энн опустила глаза под взглядом Синклера и с усилием продолжила: — Возможно, вы то же скажете Джону.
        — Я это сделаю. Вы возьмете машину?
        — Да. Не думаю, чтобы Джон стал возражать.
        — Я скажу Джону, что вы взяли машину и будете беречь ее и… себя.  — Синклер сказал это с нажимом, и Энн посмотрела на него, понимая, что он имел в виду.
        — Вы можете сказать ему это,  — ответила она.
        — Спасибо, дорогая, и благослови вас Бог. Мы будем скучать без вас и ждать, когда вы вернетесь.
        — Вы уверены, что я вернусь?
        — Я знаю, что вернетесь. Может быть, вы правы, что уезжаете: трудно прислушиваться к своему сердцу, когда вокруг так много всего, что надо услышать.
        Энн смотрела на него с некоторым удивлением.
        — Вы думаете, это то, что я собираюсь делать?
        — Уверен в этом.  — Синклер улыбнулся еще раз и, поскольку Энн все еще колебалась, сказал: — Думаю, что всю жизнь вы прислушивались к голосу своего сердца, имея в виду других людей, теперь наступила ваша очередь. До свидания, моя дорогая.
        Чувствуя почему-то, что ее отпускают, она повернулась и пошла к двери, затем оглянулась и сказала с нежностью:
        — Спасибо вам, Синклер.
        Он улыбнулся и поднял руку, прощаясь, но ей показалось, что он еще раз благословил ее. Ей даже казалось, что, когда она шла по полутемному дому, какая-то часть смятения в ее душе уже улеглась.
        Однако настоятельная необходимость уехать оставалась. Она подняла на ноги заспанного шофера и потребовала ключ от гаража. Большой автомобиль подчинился первому же прикосновению, и Энн поехала, ускоряя ход машины, оставляя Галивер позади, навстречу восходящему солнцу.
        Долго ли она ехала, она не знала. У нее не было определенного плана, только стремление проложить между собой и Джоном как можно большее пространство.
        Энн уклонялась от главных дорог, бессознательно сворачивая на боковые дороги без указателей. Около двух часов она остановилась, чтобы заправить машину бензином, увидела маленькое придорожное кафе на другой стороне шоссе и в первый раз вспомнила, что ничего не ела со вчерашнего вечера. Она вышла из машины и, войдя в кафе, заказала чай и хлеб с маслом. Молодая хозяйка предложила ей только что снесенные яйца.
        — У нас свои куры,  — сказала она гордо,  — вот почему большинство наших клиентов приходят к нам. Они знают, что получат свежую и аппетитную пищу.
        Энн автоматически согласилась с ее предложением, потому что для этого нужно было меньше усилий, чем для отказа. Когда яйца принесли, прекрасно прожаренные, она их съела, едва ощутив их вкус или аромат домашнего хлеба. Она заплатила по счету, села в машину и отправилась дальше.
        После полудня стало жарче, но Энн ехала, не останавливаясь, мимо полей, по узким тенистым дорогам, вдоль широких рек и быстрых ручьев с ивняком по берегам. Она не имела представления, где находится, но по-прежнему стремилась вперед. Как только она выезжала на магистраль, она сворачивала в сторону, объезжая большие города. Что-то в ней требовало уединения, места, где нет людей и следов их обитания.
        Было уже далеко за полдень, когда она вынуждена была признать, что усталые глаза и онемевшее тело требуют отдыха. Она посмотрела на указатель и увидела название, которое восприняла почти как команду, куда направить машину,  — «Мелчестер».
        Теперь Энн знала, где она, знала также, что инстинктивно, без осознанного желания вся ее поездка была устремлена — домой!
        Еще полчаса езды, и она оказалась на окраине Литтл Копл. Дома! Слово, казалось, выходит из самой глубины ее сердца. Это то, что было ей необходимо, хотя она этого и не осознавала. Вот почему таким сильным оказалось ее внутреннее побуждение. Она убежала, чтобы найти душевный комфорт и утешение в окружении того, что было знакомым и дорогим. Потом она вспомнила, что дом продан. Джон больше не упоминал о нем, только вручил ей деньги. Как могут деньги, думала она, купить что-либо столь дорогое, столь милое сердцу?
        Энн медленно свернула на деревенскую улицу. Она смотрела на коттеджи, угнездившиеся близко друг к другу, тростниковые крыши рядом с более современными, окна с мелкими переплетами, похожие на уродливые широкие карманы, а под этими крышами и за этими окнами, живописными или гротескными, жили друзья.
        Что-то теплое как феникс возрождалось в душе Энн. Как она любила этих людей, которых знала с детства!
        Старые дамы, которые уважали и почитали ее отца, молодые замужние женщины, которым он помогал при первых родах, дети, которых они производили на свет и которых он лечил при любом недомогании. Энн поймала себя на том, что повторяет их имена: Эрик Гири, Молли Робинсон, Вера Халл, Дорис Дрейпер…
        А вот и маленькая церковь из серого камня, вот деревенский магазин с его заполненными сластями бутылками, выставленными в витрине для тех, кто имел карманные деньги, вот дом директора школы, самая уродливая школа из красного кирпича, исписанная ругательствами, и вот, наконец, окруженный деревьями… ее дом! Ворота были открыты. Она повернула и подъехала к самым дверям.
        Кто бы ни владел домом теперь, думала Энн, он, конечно, не откажет ей в возможности пройти по саду, посидеть под кленом, посмотреть на комнаты, где прошли самые счастливые годы ее жизни!
        Энн вышла из машины и почувствовала страшную усталость. Поднявшись на крыльцо, она позвонила, слушая, как звон замирает в глубине дома. Она подождала, но никто не появился. Энн позвонила еще раз и решила, что дома никого нет. Все складывалось лучше, чем она надеялась. Она обошла дом и увидела, что шторы и в гостиной, и в спальнях наверху задернуты.
        Дом был, очевидно, пуст. Сердце Энн подпрыгнуло. Как хорошо она знала секрет окна в кладовой! Это был вход, которым они пользовались в тех нередких случаях, когда нечаянно захлопывалась дверь снаружи или, возвратившись из отпуска, обнаруживали, что миссис Бриггс больна и их некому встретить дома.
        Через несколько секунд окно было открыто и Энн проникла в дом. Из кладовой она прошла на кухню. Все вещи оставались на своих местах и в том виде, в каком она их покинула. Она быстро прошла по коридору, оглядела холл и вошла в гостиную. Там она раздвинула шторы, открыла окна, свет ворвался в помещение, и теперь наконец увидела комнаты, которые занимали так много места в ее привязанностях.
        Какие потертые занавески, думала Энн, и какие пыльные! Надо отдать их в чистку. Неужели в коврике перед камином было так много дыр? А как часто она, бывало, напоминала себе, что при первой возможности надо отремонтировать створку книжного шкафа! Она обошла комнату, передвигая стулья, перекладывая диванные подушки, вытерла пыль с часов и машинально завела их. В одном углу обои покрылись пятнами — там, где лопнула труба. Стоит ли их переклеить? В сущности, вся комната требовала новой покраски.
        И вдруг, словно от толчка, она остановилась. Неужели она критикует и находит несовершенства в своем родном доме? Неужели великолепие Галивера открыло ей глаза на убогость дома, который она обожала?
        Быстро, словно стыдясь обидеть любимого друга, она решила пойти наверх, но поднималась по лестнице медленно. Ей казалось, что дом разговаривает с ней, она слышала голоса в тишине, картины прошлого возникали в душной, спертой атмосфере.
        На площадке Энн повернула к своей комнате. Здесь тоже окна были зашторены. Она раздвинула занавески и увидела маленькую узкую кровать, на которой спала много лет, покрытый куском муслиновой ткани туалетный столик и гардероб, где висели ее платья. Она открыла его: все платья, которые она оставила, когда вышла замуж, были на своих местах. При виде этих личных, близких вещей, когда-то составлявших часть ее самой, у Энн защипало в горле.
        Она вышла из своей комнаты и пересекла площадку. В этой комнате была спальня отца. Здесь пахло табаком, шотландским твидом и лосьоном. Смесь этих запахов безошибочно ассоциировалась с отцом, и его образ возник перед Энн настолько живо, что она могла только беспомощно закрыть лицо руками. У нее было такое чувство, что он был здесь и ждал того момента, когда она приедет домой.
        — О папа, папа!  — Она невольно произнесла это вслух, и собственный голос удивил ее. Вслепую повернувшись, Энн ушла из этой комнаты в свою и здесь разрыдалась. Слезы, слишком долго сдерживаемые, хлынули потоком, и, упав лицом вниз на свою постель, она плакала, громко всхлипывая, словно сердце ее разбилось, и все тело ее сотрясалось от внутренней опустошенности.
        Много позднее Энн осознала, что слезы высохли и что она лежит, изнуренная, зарывшись лицом в подушку. Ей стало холодно, она повернулась, подняла голову и увидела, что наступила ночь. Комнату наполняли мягкие сумерки, за окном в саду слышался тонкий свист летучих мышей, круживших в ночном полете. Застывшая, на негнущихся ногах, Энн подошла к окну. Ее глаза устали от рыданий, но, как ни странно, она чувствовала, что отдыхает. Страдание ушло. Ушло и еще что-то — то хаотическое состояние сильного душевного волнения, что бурлило в ней весь день и всю предыдущую ночь.
        Она обретала мир, как будто слезы смыли все ненужное, оставив тепло и мягкость, неопределенное чувство нежности и душевного покоя.
        И наконец она поняла, что может думать, может без паники встретить мысли, которые охватили ее ночью.
        Теперь Энн могла без ужаса вспомнить появление Джона в ее комнате, его обвинения и его неистовую властность. Значит, ее ужас прошел? Следом за этим вопросом, который она задала себе, немедленно пришел другой: а был ли это ужас?
        Положив голову на перемычку окна, она заново шаг за шагом выстроила все события: вспомнила лицо Джона, когда она шла по комнате навстречу ему; сильную, почти грубую хватку его пальцев; вопросы, которые он ей задавал, и потом она вспомнила его рот, его губы, державшие ее в плену, когда она лежала в его объятиях. Она ощутила, как гулко отозвалось ударами ее сердце, как участился пульс, и теперь поняла, что это был не страх, а что-то другое…
        Она вспоминала голос Джона, полный эмоций, когда он говорил, что полюбил ее. В этот момент его скрытность исчезла, железный контроль над собой, который он взращивал всю жизнь, был сломан. Это было удивительно, однако не настолько же, чтобы испугать… Но была ли она испугана?  — снова спросила Энн себя и уже знала ответ.
        Так ясно, как будто все части загадочной картинки встали на свои места, увидела Энн себя, увидела всю свою жизнь, разворачивающуюся в этот момент перед ней, как серебряный свиток.
        Почему она так долго бежала от Джона, почему так боялась его? Теперь в темноте своей спальни Энн поняла себя.
        Она видела себя в заботах о своей семье, любящей отца и любимой им. И все-таки она всегда была человеком, который дает, который щедро изливает свою любовь.
        Ей принадлежали и их тревоги, и их радости. Ей принадлежала власть, и она была щедрым дарителем.
        Она вспомнила появление Джона в доме. Другие видели в нем человека, который предлагал так много, но она отвергала его великодушие и старалась ускорить его отъезд? Почему, почему?
        Энн знала правду и опустила лицо на согнутую руку. Она боялась, но не силы Джона, не его денег или положения в обществе, а себя. Она боялась, что он захватит ее, боялась отдать свой трон, потому что ее сердце хотело этой сладкой капитуляции.
        Да, вот где правда. Она боялась своих чувств, своих эмоций, которые поднимались в ней, если он был рядом. Всякий раз, когда она бывала с ним, всякий раз, когда бросала ему вызов, ее внутреннее убеждение шептало ей, что Джон — мужчина, от которого она должна брать.
        И теперь Энн смиренно признала, что потерпела отчаянную неудачу, цепляясь за свои идеалы. Она знала, что не ужас испытала той ночью, когда Джон прижал ее к себе и поцелуем заявил свои права на нее.
        Она любила его, любила не той безмятежной привязанностью, которую отдавала отцу, брату и сестрам, но той сильной, страстной любовью, которая неистово пылает в ее сердце, сжигая в порывистом пламени своей святости все дешевое и не имеющее ценности.
        «Я люблю его». Энн прерывисто вздохнула и посмотрела в сад. Да, она любила его и принадлежала ему. Она поняла теперь, что вся ее гордость была только предлогом для бегства от того, что ее инстинкты всегда узнавали и что должно было стать окончательной капитуляцией. Она хотела его и знала, что каждый из них станет частью другого — одной плотью. Это была любовь — трепетный экстаз, мистическое соединение душ.
        Она знала, что вернется — скоро, очень скоро — к Джону, в свой настоящий дом, который может быть только там, где он, только в глубине его сердца.
        Энн долго сидела у окна. Становилось все темнее, но ей казалось, что ее заливает чудесный свет, сияющий, яркий и прекрасный свет, который невозможно описать словами. Она больше не плыла против течения; ее нес с собой поток гармонии и невыразимой радости.
        В конце концов потребности человеческого организма оказались слишком сильными, чтобы игнорировать их. Глаза Энн закрылись сами, девушка едва могла пройти до кровати. Она сняла платье, затем, порывшись в шкафу, нашла ночную рубашку. Забравшись в постель, она закрыла глаза и уснула, как только головой коснулась подушки. Лишь однажды ночью ей показалось, что далеко в глубине дома слышен какой-то шум. «Наверное, ветер хлопнул дверью»,  — подумала она сквозь сон. Она спала с улыбкой на губах, потому что была счастлива.
        Энн проснулась, когда солнце через незанавешенное окно теплым светом коснулось ее лица. Проснулась — и сразу ощутила трепетное волнение. Сегодня она вернется в Галивер, к Джону, к мужу, которого любит. Дом — это вовсе не кирпичи и крыша. Даже этот дом, который она так сильно любила, был всего лишь раковиной. Ее дом там, где Джон.
        Энн соскочила с кровати, побежала по коридору и налила в ванну воду. Вода была холодной, но она тщательно растерлась полотенцем и ощутила, как ее наполняет бодрость, энергия, великолепное осознание своего здоровья и благополучия.
        Она проголодалась, сильно проголодалась, отметила Энн про себя и, вернувшись в спальню, быстро оделась, но не в платье, которое носила вчера, а в комбинезон, который надевала по утрам, когда готовила завтрак для всей семьи. В шкафу она нашла гребень, пробежалась им по волосам и улыбнулась порозовевшим щекам и сияющим глазам, глядевшим на нее из зеркала.
        Напевая, Энн спустилась в кухню. Она не очень надеялась найти какую-то еду, но помнила, что, если миссис Бриггс не добралась до нее, тут должна быть нераспечатанная коробка кофе, припрятанная в шкафу, где она хранила припасы. Все оказалось нетронутым, кофе был на месте, а в сахарнице она обнаружила ложечку сахара.
        Сидя за столом, Энн открывала коробку, когда неожиданно услыхала шага в коридоре. Она остановилась и поднял а голову, прислушиваясь. Самые разные предположения промелькнули в ее голове. Неужели явились владельцы дома? Шаги приблизились, и Энн встала, уставившись на дверь, настороженная и чуточку испуганная. Дверь открылась…
        — Я был достаточно догадлив, чтобы принести с собой по крайней мере завтрак,  — сказал Джон.
        Энн могла только молча взирать на него, а он стоял, держа в руках бутылку молока и корзинку, в которой сверху лежала упаковка яиц и еще какие-то пакеты.
        — Откуда ты взялся?  — В голосе Энн прозвучало безмерное удивление.
        — Я приехал ночью,  — ответил он,  — слишком поздно, чтобы беспокоить тебя, поэтому я вошел в дом через окно гостиной и устроился достаточно удобно. В сущности, я спал так же хорошо, как и ты. Мы оба непростительно проспали.
        — Ты спал здесь? Этой ночью?
        — Да. И не будь такой шокированной. Это вполне респектабельно, поскольку мы женаты.
        Джон шутил. Его глаза мерцали, а губы улыбались. И внезапно Энн обнаружила, что краснеет: кровь бросилась ей в лицо, как алый поток. Она опустила глаза под его взглядом и чувствовала только унижение оттого, что не смогла скрыть смущения.
        — Ты, наверное, голодна,  — спокойно сказал Джон.  — Давай сначала позавтракаем, а потом поговорим?
        Она вопросительно взглянула на него, он понял ее вопрос и ответил:
        — Синклер передал мне твое послание. Чарлз и Майра посвятили меня в свою тайну. Но не думай об этом сейчас. Я голоден, и ты тоже.
        — Но как ты узнал, что я здесь? Я и сама не знала, что поеду сюда.
        — Я догадался, что ты поехала… домой.
        — Но разве этот дом?.. Он же продан.
        — И все-таки он до сих пор твой!
        — Ты имеешь в виду…  — Энн разволновалась.
        — …Что я купил его для тебя. Я думал, нам он может понадобиться, если мы захотим отдохнуть… или провести медовый месяц.
        И снова Энн, затрепетав, опустила глаза.
        — Как насчет завтрака?  — В голосе Джона звучало озорное счастье. Такого Энн никогда раньше не слышала.
        Она достала из корзины яйца, кусок сливочного масла, баночку мармелада и хлеб.
        — Как приготовить яйца?  — спросила Энн.
        Она пыталась уйти от собственного замешательства, от стесненности, которая волнами прилива пробегала по ней. Она стеснялась, и это волновало и даже будоражило ее.
        — На твой выбор,  — ответил Джон.  — А я пока могу накрыть на стол.
        Энн объяснила ему, где найти скатерть и где лежат ложки и вилки. Она готовила еду и одновременно исподтишка наблюдала за ним. Он сосредоточился на своей работе так же, как вообще умел сосредоточиться на любом деле, которым занимался. И все же, отметила она, он был каким-то другим: выглядел моложе, был более гибким, менее степенным и жестким — определенно вовсе не тот внушающий благоговение повелитель, которого она так долго боялась.
        Кофе вскипел, и Энн быстро повернулась к плите. Потом они сидели за столом, ели и пили, как давно женатая пара.
        Говорили они мало. Энн чувствовала на себе его пристальный взгляд, но, когда она ловила его, и не однажды, он отводил глаза. Наконец с завтраком было покончено, Энн встала.
        — Нам надо согреть немного воды для посуды,  — сказала она, и Джон засмеялся.
        — Нет, мы не будем мыть посуду; мы пригласим кого-нибудь для этой работы, но позже. Пойдем. Я хочу поговорить с тобой.
        Он взял ее за руку, и Энн без возражений позволила отвести себя по коридору, через холл в гостиную. Она ожидала, что Джон остановится здесь, но он повел ее через лужайку, к ее любимому месту — к скамье под кленом, туда, где очень давно, как казалось Энн сейчас, он просил ее стать его женой.
        — Садись,  — мягко предложил он, и голос его стал глубоким от каких-то внутренних переживаний.
        Джон тоже сел рядом с ней и взял ее руку в свою. Его пальцы были очень теплыми и сильными, и Энн поняла, что готова оставить свою руку в таком положении навсегда: в безопасности, под сильной защитой.
        — Я хочу сказать сейчас, Энн, то, что я должен был сказать, когда мы сидели здесь последний раз и я просил тебя стать моей женой. Я был медлителен и глуп, и единственным извинением мне может быть только то, что я боялся испугать тебя, боялся показать тебе, как глубоки мои чувства.  — Его пальцы крепче сжали ее руку.  — Я люблю тебя,  — сказал он.  — Я люблю тебя всем сердцем.
        Дыхание Энн участилось, но говорить она не могла. Джон, протянув другую руку к ней, мягко дотронулся до ее подбородка и поднял ее лицо к своему.
        — Я люблю тебя, Энн,  — повторил он,  — и хочу, чтобы ты сказала, что любишь меня.
        Легко было ночью в темноте исповедовать свою любовь, но в этот момент Энн чувствовала, что дрожит, чувствовала, что последние остатки гордости поднимаются, чтобы остановить слова, которые она готова была сказать. Она опустила глаза.
        — Видишь ли, дорогая,  — продолжал Джон,  — еще до того, как Чарлз объяснил мне, что произошло в оранжерее, я уже знал, что ты любишь меня. Я узнал это, когда почувствовал, как твои губы отвечают моим, когда я держал тебя на руках. Я понял, как много потерял, каким глупцом был, когда сомневался. Я мог бы взять тебя тогда и ты любила бы меня, но я испугался собственной страсти, испугался неистовства своих чувств. Я хотел, чтобы ты пришла ко мне по своей доброй воле, сказала бы мне, что ты моя, так же как я твой. Но уверенность в твоей любви разбила цепи, которые я носил всю жизнь. Я стал мужчиной в тот момент, Энн, мужчиной, которому ты нужна и который не стыдится требовать для себя… свою женщину. Посмотри на меня, Энн. Посмотри и скажи, что ты любишь меня.
        Джон замолчал. И Энн чувствовала, что его воля подчиняет себе ее волю. Она знала, что принадлежит ему, и знала, что выбора у нее нет. Ее сердце колотилось, она стала слабой и беспомощной, полностью в его власти. Она трепетала, но не от страха.
        Очень медленно она подняла взгляд и посмотрела в его глаза. В них светилась бесконечная нежность и сила страсти, и огромная любовь. Ее губы зашевелились, но произнести ничего не смогли.
        — Скажи мне то, что я хочу услышать… скажи, моя дорогая!
        Это был приказ — и она подчинилась.
        Наконец она сказала голосом дрожащим и прерывистым, и таким тихим, что едва можно было расслышать: — Я… люблю тебя… Джон.
        Последний барьер рухнул. Время остановилось. Какой-то миг, показавшийся им вечностью, они смотрели друг другу в глаза, затем с возгласом победителя Джон привлек ее к себе.
        Она ощутила, что невыразимое торжество окутало их, и с рыданием совершенного счастья прижала губы к его губам.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к