Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Любовные Романы / ДЕЖЗИК / Картленд Барбара: " Таинство Любви " - читать онлайн

Сохранить .
Таинство любви Барбара Картленд

        Герцог Равенсток, самый завидный холостяк Лондона, неожиданно объявляет о своей женитьбе на одной из столичных дебютанток. Предстоящая свадьба должна стать поистине громким событием, но накануне герцог выясняет, что у его невесты есть любовник. Уязвленный Равенсток отправляется во Францию и просит свою сестру-монахиню подыскать ему по-настоящему непорочную девушку. Она знакомит его с Анной, послушницей, чье прошлое — загадка, а ее красота и чистота таят в себе опасную тайну…

        Барбара Картленд
        Таинство любви

        Примечание автора

        Царь Николай I (1825-1855) является, несомненно, одним из самых известных русских правителей. Он был сильным политиком, много работал на благо империи, но были у него и деспотичные черты: он стремился контролировать все сферы жизни своих подданных и часто совершал неоднозначные поступки. Когда в Санкт-Петербурге слышался звон пожарных колоколов, царь мог выйти из дворца, чтобы лично командовать пожарными. Или, например, за небольшую провинность сослать человека воевать с горцами на Кавказ. Так он поступил с князем Юсуповым — матери князя не понравилась девушка, в которую влюбился ее сын.
        А узнав о том, что с дочерью одного из придворных плохо обращается ее муж, царь не только объявил их брак недействительным, но и сотворил маленькое чудо, собственноручно начертав высочайшую резолюцию: «Впредь считать сию юную персону девственницей».
        Вездесущая тайная полиция Николая I — знаменитое Третье отделение — заставляла простой народ трепетать перед своей властью. Страна боялась, но уважала царя, и чувства эти не рассеялись даже после его смерти.

        Глава первая

        Дверь библиотеки отворилась. Мистер Мэтьюс, личный секретарь и бухгалтер герцога Равенстока, неслышно пересек комнату и подошел к своему хозяину, сидевшему за столом возле окна.
        Секретарь застыл в ожидании. Спустя несколько секунд герцог заметил его, поднял голову и поинтересовался недовольным тоном:
        — Что вам нужно, Мэтьюс?
        — Я подумал, что должен сообщить вашей светлости о подарке, который только что доставили из поместья Мальборо от принца и принцессы Уэльских.
        Лицо герцога сразу оживилось.
        — Что за подарок?
        — Ваза с розами, ваша светлость.
        — Еще одна?  — моментально поскучнел герцог.
        — На этот раз очень красивая ваза, ваша светлость. Старинная, серебряная, эпохи короля Георга.
        — Это значит, что я должен лично написать в ответ благодарственное письмо?
        — Боюсь, что так, ваша светлость.
        — Хорошо, набросай мне черновик, да покороче. Я не собираюсь тратить свой медовый месяц на то, чтобы писать письма.
        — Позвольте выразить уверенность, что особы, ожидающие от вас изъявлений благодарности, прекрасно поймут причину вашей краткости.
        Герцог улыбнулся, и от улыбки его обаятельное лицо смягчилось, стало очень приятным, и мистер Мэтьюс подумал о том, как легко понять многочисленных поклонниц, находивших его хозяина неотразимым. Высокий, широкоплечий, одаренный удивительной красотой, он был не только самым привлекательным, но и самым беспутным мужчиной во всем Лондоне.
        Слухи о проделках герцога попадали на страницы бульварных газет, распространялись по городу: от аристократических салонов в районе Мейфэр до тесных гостиных на окраинах. Более того, истории о его любовных похождениях дошли даже до Виндзорского дворца и изрядно огорчили королеву.
        Но было совершенно очевидно, что такая слава искренне забавляет герцога, а до критических выпадов в свой адрес ему нет никакого дела.
        С присущим ему чувством юмора он обыграл свою неоднозначную репутацию с помощью эффектной выдумки. С давних пор друзья называли его Вороном — вот он и приказал покрасить в черный цвет свои экипажи, а жокеев одел в темные одежды.
        После этого на всех скачках, в которых участвовали лошади герцога — неизменно в числе фаворитов,  — стали раздаваться дружные крики зрителей: «Черный Ворон! Черный Ворон! Чер-ный Во-рон!»
        Да, разумеется, герцог слыл обольстителем женщин, однако справедливости ради стоит заметить, что они, как правило, сами сгорали от желания быть обольщенными им.
        Но никогда не встречал он женщины, которая бы царила в его сердце единолично. И когда все, кому был дорог герцог, уже оставили надежду на то, что он когда-нибудь остепенится и женится, случилось невероятное: Ворон без памяти влюбился.
        Наиболее вероятные кандидатки в жены герцога были сплошь вдовами — все полагали, что в тридцать четыре года его никак не сможет заинтересовать какая-нибудь юная девочка — хотя бы по той простой причине, что он до сих пор никогда не имел с ними дела.
        На протяжении многих лет те, кто продолжал верить в женитьбу герцога, считали, что его избранницей должна стать одна из немногих красавиц, принадлежащих к узкому кругу высшей аристократии, к которому принадлежал и он сам.
        Однако герцог не делил женщин на дам и простолюдинок, его внимания могла удостоиться любая красавица — и актриса, и графиня, и фрейлина королевы. Его не пугали сложности, а их не пугала перспектива быть отвергнутыми. Все знали, что Ворон непостоянен, но со своими любовницами он обходился неизменно вежливо и учтиво, ни одна из них не чувствовала себя покинутой, когда роману приходил неизбежный конец. И только высоконравственная королева всегда недовольно морщилась, услышав об очередной интрижке с участием Ворона.
        Однако это совершенно не мешало герцогу безмятежно плыть по жизни, чувствуя себя слегка уставшим от слишком легко сдающихся перед ним женщин. Тех же из них, которые всеми силами сами добивались его, он невольно делал ужасно несчастными.
        «Мне нравится сам процесс охоты за женщинами»,  — не раз повторял он самому себе, хотя при этом слегка лукавил, потому что трудно было найти женщину, способную устоять перед его дьявольским обаянием.
        Как правило, герцогу достаточно было просто окинуть женщину вопросительным взглядом своих красивых глаз, и она уже была готова броситься ему на шею, не успев назвать даже своего имени.
        Герцог был не единственным лондонским повесой того времени. Его друг, принц Уэльский, крутил роман с красавицей Лили Лэнгтри, но не упускал возможности поухаживать и за очаровательной леди Брук. Но и ему было далеко до того успеха, которым пользовался у противоположного пола Ворон.
        — Черт побери, Равенсток!  — воскликнул однажды принц Уэльский.  — Есть в вас что-то такое, чего нет во мне самом. Не пойму только, что именно?
        — Нахальство, сэр,  — ответил герцог, и принц расхохотался.
        — Пожалуй, именно так!  — согласился принц, давясь смехом.
        Но как бы то ни было, а любовные романы герцога становились все скоротечнее, отношение к женщинам — все более циничным, и те, кому герцог действительно был дорог, все чаще задумывались над тем, куда же его заведет такая жизнь.
        Ответ на их вопрос явился в образе леди Клеодель Вик.
        Герцог встретился с ней совершенно случайно, во время одного из приемов в Уорвикском замке принца Уэльского, который располагался неподалеку от замка, принадлежавшего графу Седжвику.
        Граф, графиня и их дочь, леди Клеодель, были в числе приглашенных к ужину гостей, и герцог, оказавшийся за столом рядом с девятнадцатилетней красавицей, был очарован — такого чувства он не испытывал уже много лет.
        Семейный траур не позволил леди Клеодель появиться в высшем свете со всеми остальными восемнадцатилетними дебютантками, которых представили ко двору в апреле, когда в Лондоне начался так называемый Летний сезон. Поэтому девушка оказалась незнакома с большинством гостей.
        Герцог знал, что наверняка заметил бы эту золотоволосую голубоглазую фею в толпе, заполнившей Тронный зал во время бала в Букингемском дворце, и, конечно, запомнил бы ее.
        Глядя на нее сейчас, в мерцающем свете горящего серебряного канделябра, он думал о том, что эта девушка не просто хороша — она невероятно красива.
        Волосы леди Клеодель отливали золотом, а голубые глаза смотрели из-под удивительно темных и длинных ресниц.
        Когда герцог выразил восхищение ее ресницами, она объяснила ему, что унаследовала их от одного из своих ирландских предков.
        Говорила леди Клеодель тихо, слегка растягивая гласные — этот голос мог бы показаться герцогу на редкость обольстительным, если бы он не знал, сколь чиста и юна эта девушка.
        Герцог беседовал с леди Клеодель на протяжении всего ужина, чем привел в настоящее бешенство леди, сидевшую по другую его руку. А после ужина, когда джентльмены, оставшись за столом, выкурили по сигаре и вновь присоединились к дамам, ожидавшим их в гостиной, он сразу же направился к леди Клеодель и спросил, может ли он завтра навестить ее.
        Как правило, женщины с восторгом откликались на такое предложение, но юная красавица повела себя по-другому.
        Вместо этого она ответила:
        — Я должна спросить у мамы, будем ли мы завтра дома. Мы часто выезжаем с визитами, хотя и живем за городом.
        Герцог заручился приглашением матушки леди Клеодель, после чего возвратился в Лондон. Начав посещать поместье Седжвик, он, к своему удивлению, обнаружил, что увидеться с леди Клеодель не так легко, как можно было предположить.
        Несколько раз случалось так, что ее вовсе не оказывалось в Седжвике, несмотря на то что она знала о предстоящем визите герцога.
        Сложности возникали и во время каждого бала — леди Клеодель была, что называется, нарасхват. Однажды герцогу за целый вечер не удалось обмолвиться с ней и парой слов, потому что желающие потанцевать с юной красавицей каждый раз опережали его.
        Не прошло и двух недель, как герцог сделал своей неуловимой фее предложение руки и сердца и был счастлив, когда она приняла его.
        Поцеловать женщину? О, это никогда не было проблемой для герцога. Они, как правило, сами дарили ему поцелуи, даже когда он не просил их об этом. Но леди Клеодель была не такой. Она не то чтобы отказывала ему, но всячески старалась избегать ситуаций, когда они могли бы остаться наедине.
        Герцог же, напротив, искал любую возможность побыть вдвоем с невестой, но даже когда момент выдавался, девушка продолжала держать его на расстоянии вытянутой руки.
        — Нет, нет, ты не должен прикасаться ко мне,  — вскрикивала она всякий раз, когда герцог пытался обнять ее.  — Ты же знаешь, маме очень не понравится, если она узнает об этом.
        — Да откуда же она узнает?  — спрашивал герцог.
        — Узнает, если заметит, что волосы у меня растрепались, а губы припухли от поцелуев. Узнает и рассердится.
        — Но я хочу поцеловать тебя,  — настаивал он.
        — Я тоже этого хочу,  — мягко отвечала Клеодель, глядя на герцога снизу вверх и моргая своими чудесными ресницами.  — Но мама будет против и не позволит нам впредь видеться наедине.
        Все это было для герцога в диковинку, но он терпел свое новое положение, хотя мысленно не раз смеялся над самим собой, когда вместо соблазнительных губ Клеодель целовал скрепя сердце ее тонкие розовые пальчики.
        Он утешал себя мыслью о том, что Клеодель еще слишком юна и неопытна. Ему следует набраться терпения.
        В то же время грация, с которой она двигалась, слова, которые произносила чарующим тихим голосом, завораживали. Герцог не мог не думать о том, что вскоре он возьмет на себя ответственность за эту девушку, поведает ей о жизни, об искусстве любви, и в предвкушении этого у него кружилась голова.
        Родители Клеодель даже не пытались скрыть своей радости от того, что у них будет такой знатный и богатый зять. Хотя граф Седжвик обладал большим поместьем, богатым человеком он не был и, конечно же, давно мечтал о том, чтобы удачно выдать дочь замуж.
        Правда, даже в самых смелых мечтах граф и его супруга не думали о том, чтобы заполучить для дочери одного из знатнейших женихов во всем королевстве, уступавшего разве что наследному принцу.
        Если Седжвики были потрясены, что же говорить об остальных! Среди них нашелся лишь один — старый друг герцога по имени Гарри Каррингтон,  — осмелившийся подвергнуть сомнению решение будущего жениха.
        Гарри только что возвратился из Шотландии, где ловил лососей на реке Спрей, и, услышав о предстоящей женитьбе герцога, поначалу принял это за шутку. Он тут же нанес другу визит, отправившись в его фамильный замок.
        — Ты всегда говорил мне, что останешься холостяком до конца своих дней!  — сказал он герцогу.
        — Именно так я и полагал, пока не встретил Клеодель,  — ответил ему герцог.
        — Я уже слышал о том, что она очень красива,  — осторожно начал Гарри,  — но ей всего девятнадцать, как она будет с тобой справляться?
        — Никому ни с чем не придется справляться,  — ответил герцог.
        Заметив на лице своего друга скептическую улыбку, он продолжил:
        — Да, я не хотел жениться, но не только потому, что отчаялся встретить женщину, которая не надоела бы мне после нескольких свиданий. Еще больше мне не хотелось когда-нибудь застать супругу в объятиях своего лучшего друга.
        — Хочешь меня обидеть?  — спросил Гарри.
        — Нет, просто трезво гляжу на вещи,  — ответил герцог.  — Жены друзей не раз оказывались в моих объятиях, и я не хочу притворяться, что меня не волнует перспектива оказаться на месте вот таких незадачливых мужей.
        Гарри посмотрел на своего друга как на сумасшедшего.
        — Мой дорогой Ворон,  — медленно произнес он,  — я не знал, что ты так смотришь на вещи.
        В глазах герцога мелькнул огонек.
        — Если честно, это не слишком волновало меня до тех пор, пока я не встретил Клеодель.
        — Волновало?  — хмыкнул Гарри.  — Да если вспомнить всех этих пышечек, с которыми ты…
        — Довольно,  — вскинул руку герцог.  — Ты же знаешь, я никогда не обсуждаю своих любовниц.
        — И правильно делаешь,  — согласился Гарри.  — Но скажи мне, чем отличается от них леди Клеодель?
        — Это ты сам поймешь, когда ее увидишь,  — уклончиво ответил герцог.
        Гарри познакомился с Клеодель в тот же вечер, и он в самом деле понял, о чем говорил герцог.
        Девушка оказалась не только ослепительно красивой, в ней чувствовалась удивительная чистота, которая резко отличала ее от искушенных женщин-соблазнительниц, с которыми в прошлом имел дело герцог.
        Наблюдая за этой парой, Гарри подумал, что герцог сделает все возможное, чтобы оградить Клеодель от притязаний других мужчин — таких, как он сам,  — и будет охранять ее, словно хрупкую драгоценную статуэтку.
        Кстати, герцогу тоже придется оставить свои прежние привычки, и это наверняка пойдет ему на пользу. Одним словом, Гарри был очень рад тому, что его друг по-настоящему влюбился и, похоже, обрел свое счастье.
        Поскольку не было никаких причин тянуть со свадьбой — к тому же Седжвики боялись промедлить и упустить такого знатного зятя,  — венчание назначили на конец июня, перед завершением летнего сезона в Лондоне.
        Церемония должна была состояться сразу после Королевских скачек в Аскоте, в которых принимали участие несколько рысаков из конюшен герцога. Поскольку устраивать свадьбу за городом в разгар сезона было очень неудобно, венчание назначили в церкви Святого Георгия, что на лондонской площади Хановер.
        Клеодель была так занята покупкой новых платьев, что герцог виделся с ней лишь урывками. Во время одного из редких свиданий он выразил недовольство, что Клеодель совсем забросила его.
        — У меня и в мыслях не было ничего подобного,  — мягко сказала ему невеста.  — Я шью новые платья, чтобы выглядеть в них красивой — для тебя, дорогой.
        — Ты в самом деле заказываешь их ради меня?  — спросил герцог.
        — Разумеется!  — ответила Клеодель.  — Все твердят о том, насколько у тебя утонченный вкус, и я не хочу подвести тебя. Я так этого боюсь…
        — Но ты и так прекрасна,  — твердил герцог.  — И я желаю одного: поскорее жениться, остаться с тобой наедине и показать, насколько ты хороша. Без всяких платьев.
        — Это будет очень… волнующе.
        — Еще как волнующе,  — согласился герцог.  — Это будет самое волнующее событие за всю мою жизнь!
        Он сказал это с такой искренностью в голосе, что сам удивился.
        Затем он обнял Клеодель и очень нежно поцеловал ее, зная, что может напугать ее, если поцелуй будет слишком требовательным.
        Но она все равно от него отпрянула, при этом тихонько повторяя:
        — Прошу тебя… пожалуйста, не надо…
        — Я не хотел напугать тебя, дорогая,  — быстро сказал герцог.
        — Я не то чтобы действительно… боюсь,  — ответила Клеодель,  — но меня еще никто никогда не целовал… и я чувствую себя пленницей, словно больше не принадлежу самой себе…
        — Нет, скорее это я твой пленник,  — заметил герцог.  — Прости меня, дорогая, я больше не буду тебя пугать.
        Он поцеловал мягкие розовые ладони Клеодель, думая о том, что не встречал еще женщины более соблазнительной и в то же время такой неприступной.
        Все дамы, которых он любил прежде, находили его нынешнее поведение непостижимым. Они были крайне раздражены тем, что какая-то девчонка пленила его ум, заставив позабыть обо всех прежних увлечениях.
        — Ворон — сущий дьявол, но при этом самый чарующий из всех, кто когда-либо появлялся в Лондоне,  — говорила одна из них своей подруге.  — Но как же он скучен в маске святоши!
        — Согласна с тобой,  — откликнулась ее собеседница, тоже одна из поклонниц герцога.  — Но не сомневайся, эта девчонка потеряет его еще до Рождества.
        — Готова поспорить, что он бросит ее еще раньше,  — со злостью выпалила первая леди.
        Как ни странно, единственным человеком в окружении герцога, которому не нравилась Клеодель, был Гарри, но он оказался слишком тактичен, чтобы сказать об этом герцогу или кому-то из их общих друзей. Кто он такой, чтобы критиковать будущую герцогиню?
        Но про себя он постоянно отмечал, что в поведении Клеодель есть нечто неестественное.
        Гарри не мог точно сказать, что именно настораживало его, но он чувствовал какое-то притворство, сквозившее в поведении невесты Равенстока. Слишком уж чистой и непорочной она казалась. Слишком.
        Но герцог ничего этого не замечал, счастье окрыляло его, он считал часы до свадьбы — одним словом, вел себя прямо как влюбленный мальчишка.
        Поскольку дом Равенстока на Парк-Лейн был намного просторнее дома, который снимал на Грин-стрит граф Седжвик, было решено устроить свадебный прием в доме герцога. Жених с головой ушел в подготовку предстоящего торжества.
        Прием для гостей должен был состояться в бальном зале, двери которого выходят в сад. Герцог продумал все до мельчайших деталей, даже то, как разложат подарки в картинной галерее и как украсят дом. Охапки прекрасных благоухающих цветов были привезены прямо из загородного поместья Равенсток-холл и расставлены собственными садовниками герцога.
        Свадьба было продумана до мелочей. Собрать в Лондоне всех рабочих, арендаторов и фермеров из поместья невозможно — не хватит места, поэтому на венчание в церкви Святого Георгия должны прибыть несколько представителей из их числа.
        Для остальных на лугу у поместья установят большой шатер, где накроют столы и устроят танцы.
        Это означает, что если герцог с молодой женой сразу после приема на Парк-Лейн отправятся в Равенсток-холл, они успеют принять не только гостей в городе, но и поздравления от всех обитателей поместья.
        Там герцог произнесет короткую речь, в которой поблагодарит всех собравшихся, а затем объявит о фейерверке, который начнется ровно в полночь.
        Первую брачную ночь молодожены проведут в Равенсток-холле, и герцог считал это очень удачным решением — начать семейную жизнь в своем родительском доме.
        Раньше он никогда не задумывался над тем, что у него нет наследника, но теперь все чаще думал о том, как прекрасно будет иметь сына, рожденного в браке, в котором супруги любят друг друга так нежно и искренне, как они с Клеодель.
        Вечером накануне свадьбы герцог и Клеодель были на балу в Девоншир-хаусе. Они вышли в сад, присели на скамью, и герцог попросил свою невесту:
        — Скажи, что любишь меня.
        — Всей душой,  — ответила ему Клеодель.
        — Эти слова будут вечно жить в моем сердце.
        Он даже написал стихотворение, в котором воспевал достоинства невесты. Стихи он намеревался отослать в дом Седжвиков вместе с большим букетом ландышей.
        Герцог решил, что именно эти цветы больше всего напоминают ему Клеодель с ее хрупкостью, нежностью и чистотой. Кроме того, ландыш называют «юным» цветком, потому что он никогда не распускается полностью, как, например, та же роза.
        Герцог уже заканчивал письмо любимой, когда в комнате вновь появился мистер Мэтьюс.
        — Что на этот раз, Мэтьюс?  — спросил герцог.
        — Прошу прощения за то, что осмелился снова побеспокоить вашу светлость,  — ответил мистер Мэтьюс,  — но прибыла вдовствующая графиня Гластонбери. Думаю, вы пожелаете видеть ее светлость.
        — Разумеется!  — стремительно вскочил из-за стола герцог.  — Но я не знал, что бабушка приезжает в Лондон.
        Оставив на столе недописанное письмо, он прошел из библиотеки в гостиную, где его дожидалась бабушка по материнской линии.
        Даже в свои восемьдесят вдовствующая графиня держала спину прямой, а при взгляде на ее лицо нельзя было не догадаться, что в юности она была ослепительно красива.
        Волосы графини были белыми как снег, лицо покрылось морщинами, но его черты, тем не менее, были мягкими и приятными.
        Увидев герцога, графиня радостно раскинула руки.
        — Бабушка!  — воскликнул герцог.  — А я не знал, что вы чувствуете себя достаточно хорошо, чтобы приехать в Лондон! Почему вы не сообщили мне об этом заранее?
        — Я не собиралась в город, все вышло совершенно неожиданно,  — ответила вдовствующая графиня.  — Пришло письмо от королевы, она предложила мне погостить в Виндзоре во время Аскотских скачек. Разумеется, я не могла отказаться от такого приглашения.
        Герцог поцеловал бабушку в щеку и, удерживая ее руку в своих ладонях, присел рядом.
        Затем он лукаво посмотрел на графиню и сказал:
        — Нескладно придумано, моя родная! Мне думается, что на самом деле вы приехали в Лондон только для того, чтобы взглянуть на мою будущую жену. Угадал?
        — Ну что же, действительно угадал,  — покачала головой графиня.  — Знаешь, никак не могу поверить в то, что какой-то юной девочке удалось поймать нашего казанову. Человека, который столько лет удачно обходил все крючки, наживки и сети!
        — Этот крючок я заглотил по собственной воле.
        — А вот это совсем уже невероятно!  — воскликнула вдовствующая графиня.
        — Если бы вы знали, бабушка, как я рад видеть вас! Вы, разумеется, остановитесь у меня?
        — Само собой,  — ответила графиня.  — Во всем Лондоне я не знаю другого такого же уютного дома, с внимательной прислугой и просторными залами.
        — Я глубоко польщен.
        Вдовствующая графиня посмотрела на внука. Несмотря на возраст, взгляд ее оставался острым и проницательным.
        — Скажи, это правда, что ты совершенно потерял голову из-за любви?  — спросила она.
        Герцог улыбнулся в ответ.
        — Погодите немного, бабушка. Вот увидите Клеодель — сами все поймете.
        — Не уверена,  — сказала вдовствующая графиня.  — Кроме того, мне, как и всем другим женщинам, которых ты любил, будет очень жаль потерять неуловимого пирата, всегда получавшего свою добычу и умевшего вовремя ускользнуть.
        Герцог рассмеялся во весь голос.
        — Бабушка, вы просто прелесть!  — воскликнул он.  — Никто на свете не умеет говорить так цветисто и красиво, как вы! Но ваш пират действительно спускает свой флаг, сдается в плен и направляется в порт под названием «Семейная жизнь».
        — Вздор!  — перебила его графиня.  — Неужели пират в самом деле сумел найти ту единственную, что заменит ему всех женщин мира? Не верю!
        — Да. Это будет Клеодель,  — сказал герцог.
        Ответить внуку вдовствующая графиня не успела — появились слуги и принялись разливать господам чай.
        Когда же бабушка с внуком пересели к столику с чайным сервизом, герцог переменил тему. Он говорил о подарках к свадьбе, которые они с Клеодель успели получить, и о том, где они собираются побывать во время медового месяца.
        Бабушка внимательно слушала его и, как и Гарри, думала о том, насколько странной кажется эта история. Почему после стольких роскошных, очаровательных, утонченных женщин он как мальчишка влюбился в какую-то недотрогу, которой нечего предложить ему, кроме своей юности?
        «Будь он постарше,  — размышляла графиня,  — я могла бы сказать о нем «седина в бороду, бес в ребро», но он еще слишком молод. Правда, если не сравнивать его по возрасту с девочкой, на которой он собрался жениться».
        И все же графиня старалась убедить себя, что это все ерунда, лишь бы он был счастлив.
        Она всегда любила его больше всех остальных своих внуков. Озорство, которым он отличался, наверное, еще с колыбели, забавляло ее и даже вдохновляло — выросшей в период Регентства графине нынешняя, Викторианская эпоха казалась слишком чопорной, «застегнутой на все пуговицы».
        Когда герцога критиковали, она всегда думала о том, что во времена Георга IV он наверняка чувствовал бы себя как рыба в воде, и потому легко прощала ему и озорство, и склонность к авантюрным выходкам. Наверное, герцог, как и она сама, находил нынешнюю эпоху не просто чопорной, но и ханжеской.
        Ее другой внук как-то сказал, что возмущен образом жизни своего кузена и его бесчисленными романами, но графиня не поддержала родственника, лишь окинула его с головы до ног пристальным взглядом и презрительно ответила:
        — Ты просто завидуешь! Если бы у тебя были внешность и характер кузена, ты вел бы себя точно так же. Но у тебя просто кишка тонка. Так что закрой рот и знай свое место.
        Поскольку герцогу хотелось очень о многом поведать своей бабушке, он проговорил с ней несколько часов. Затем графиня направилась в свою комнату, а герцог помчался к себе, чтобы спешно переодеться.
        Сегодня его ждали к обеду в особняке Мальборо. Уже спускаясь по лестнице к выходу, герцог вспомнил о незаконченном письме к Клеодель.
        Оно осталось в библиотеке с букетом ландышей, который он собирался отослать вместе с письмом.
        Герцог забежал в библиотеку, быстро дописал несколько строк и положил письмо в конверт.
        Затем схватил благоухающий букет, и тут ему в голову пришла озорная мысль. Герцог улыбнулся и покачал головой, удивляясь тому, как это он не додумался до этого раньше.

* * *

        Держа в руках букет ландышей, герцог сел в карету и отправился к особняку Мальборо, думая о Клеодель, которую не видел со вчерашнего дня.
        Вчера они ненадолго встретились в парке, затем вместе были на балу, но в обоих случаях ему так и не представилась возможность поцеловать ее.
        Герцог тосковал по Клеодель, причем так сильно, что это поражало его самого.
        Он перецеловал за свою жизнь немало женщин и прекрасно знал, что все поцелуи в принципе похожи друг на друга, но Клеодель… о, это был совсем, совсем иной случай.
        Она никогда не позволяла ему поцеловать себя по-настоящему — наверное, потому, что была еще слишком юной, непорочной и неопытной. Потому, что она еще не пробудилась для любви, слегка побаивалась ее, и этот трепетный страх был барьером, разделявшим их.
        Ах, герцогу не терпелось сломать этот барьер! Он постоянно думал о том, каким восхитительным будет тот миг, когда он сумеет пробудить в Клеодель женщину.
        — Я хочу ее! Господи, как же я хочу ее!  — бормотал он себе под нос, пока карета везла его к особняку Мальборо.
        Выйдя из кареты, он сказал кучеру:
        — Я оставил в карете цветы и письмо, не трогай их. И вернись за мной в три часа, понятно?
        — Будет сделано, ваша светлость.
        В особняке герцог встретил принца Уэльского, нескольких своих друзей и цветник из хорошеньких женщин, за многими из которых в прошлом ухаживал — впрочем, быстро теряя к ним интерес.
        Как всегда, прием в особняке Мальборо был великолепен, гости блистали не только своими бриллиантами, но и остроумием.
        За столом герцог оказался рядом с одной из своих бывших любовниц, и она тут же задала ему вопрос:
        — Это правда, Ворон, что ты решил перемениться и из черного стал беленьким, как ангел?
        — Ты очень удивишься, если я отвечу «да»?  — ответил герцог.
        — Я слышала, что леопарды никогда не меняют свою окраску.
        — Я Ворон, а не леопард,  — улыбнулся герцог.  — Ты что-то напутала.
        — Фи, Ворон! Представляешь, каким ты станешь скучным для всех нас, если вместо прежних безумств начнешь распевать псалмы, подбирать бездомных собак и заботиться о беспризорных детях?
        Герцог улыбнулся, а затем ответил:
        — Между прочим, раньше меня упрекали именно за то, что я о них не забочусь.
        — Ничего удивительного,  — заметила Кити.  — И это было вполне в твоем духе.
        — Ну, зачем же ты так?  — возразил герцог.  — Насколько мне известно, на моей совести нет брошенных детей.
        — Печально все это,  — вздохнула Кити.  — Послушай, Ворон, поделись секретом. Скажи, что такого ты нашел в своей невесте, чего не увидел ни в одной из женщин, которых любил раньше?
        — Клеодель — лучшая девушка из всех, кого я встречал. Ты удовлетворена?
        — Трудно быть удовлетворенной, зная о том, что другая женщина сумела добиться того, что не удалось тебе,  — недовольно буркнула Кити.
        В том же духе они переговаривались до окончания обеда. За ним должны были последовать карточные игры, но на приеме присутствовала принцесса, а она их терпеть не могла. Поэтому вскоре после полуночи гости начали понемногу разъезжаться.
        — Ты рассчитываешь выиграть в этом году Золотой кубок Аскота, Ворон?  — спросил принц, когда они прощались.
        — Очень надеюсь на это, сэр.
        — Проклятье! В таком случае, похоже, у моих лошадей действительно нет шансов,  — огорчился принц.
        — Вы сами знаете, как это непредсказуемо. Возможно, вам повезет, сэр.
        — Ну, твоя-то удача тебя еще никогда не подводила, так что не пытайся меня утешить.
        Затем принц Уэльский, который всегда хорошо относился к герцогу, подхватил его под руку и вместе с ним пошел к двери, болтая без умолку.
        — Когда ты женишься, Ворон, я не хочу потерять тебя, поэтому давай-ка приезжай вместе со своей женой ко мне в Сэндингхем — устроим охоту на зайцев.
        — Сочту за честь, сэр.
        — И прихвати самый большой мешок для дичи, с твоей-то удачей!  — добавил принц.
        — Не волнуйтесь, сэр, я постараюсь не разорить вас,  — застенчиво опустил глаза герцог.
        И они оба рассмеялись.
        Выйдя из особняка Мальборо, герцог приказал кучеру отвезти его на Грин-стрит.
        Когда карета остановилась, Ворон выбрался наружу, держа в руках письмо к Клеодель и букет ландышей.
        — Езжай домой,  — сказал он кучеру.  — Отсюда я пройдусь пешком.
        Услышав такую странную просьбу, кучер удивился, но тут же сообразил, в чем дело. Он с трудом сумел сохранить лицо непроницаемым и позволил себе усмехнуться только после того, как отъехал, оставив герцога за спиной.
        Герцог подождал, пока карета не скрылась из вида, а затем направился мимо конюшен к задворкам дома Седжвиков.
        Он знал, что позади домов на Грин-стрит тянется большой сад. Герцог не раз прогуливался там со своими партнершами во время балов — здесь они целовались либо сидя в беседке, либо укрывшись под каким-нибудь тенистым деревом.
        В сад выходила дверь конюшен, но сейчас она была заперта, а ключ от нее хранился у хозяина каждого из домов.
        Впрочем, это не было проблемой для герцога, который был в отличной спортивной форме — занимался верховой ездой, фехтованием и боксом.
        Парадный фрак несколько стеснял его движения, но герцог довольно ловко забрался на тянувшуюся вдоль конюшен стену и спрыгнул по ее другую сторону.
        С удовлетворением отметив, что не только не испачкал, но даже не помял свои брюки, он двинулся вдоль кустов, отделявших сад от зеленой лужайки, перед которой стоял дом Седжвиков.
        Этот дом был крайним на улице и несколько отличался от остальных тем, что был более старым и ветхим.
        На первом этаже дома находилась столовая — уродливая длинная, узкая комната. Рядом с ней располагался довольно уютный салон с тремя выходившими на лужайку французскими окнами, а за ним — маленькая гостиная, в которой герцогу иногда разрешали посидеть наедине с Клеодель.
        Над гостиной, на втором этаже, располагалась комната его возлюбленной — дверь спальни выходила на балкон. Еще один такой же балкон находился на расстоянии нескольких метров — оттуда дверь вела в комнату матери Клеодель.
        По поводу балкона герцог как-то пошутил, пообещав как-нибудь спеть под ним для Клеодель серенаду — чем они хуже Ромео и Джульетты?
        Но Клеодель испуганно посмотрела на герцога и сказала:
        — Если ты это сделаешь, мама обязательно ее услышит и решит, что это… крайне неприлично!
        — Может быть,  — согласился герцог.  — Зато, согласись, очень романтично, моя дорогая.
        Клеодель похлопала своими чудесными длинными ресницами и робко промолвила:
        — Мне нравится, что ты такой романтичный. Прямо как рыцарь из сказки, готов ради меня сразиться с драконом.
        — Можешь не сомневаться,  — кивнул герцог.  — Ради тебя я убью сколько угодно драконов, даже самых злобных.
        — Ты такой смелый,  — тихо сказала Клеодель.
        Поэтому герцог решил, что будет очень романтично, если завтра утром Клеодель, выйдя на балкон, обнаружит на нем букет ландышей и письмо от жениха.
        Старый дом был построен так, что забраться на балкон для герцога оказалось совсем несложно.
        Какое женское сердце не дрогнет, увидев, на какие подвиги готов влюбленный мужчина? Если бы что-то подобное герцог совершил в прошлом, женщина, ради которой он проделал такой трюк, была бы не просто в восторге, она бы, несомненно, тут же пригласила его зайти внутрь.
        «А что, если мне, забравшись на балкон, окликнуть и разбудить Клеодель?  — подумал герцог.  — Может быть, и она пригласит меня в спальню?»
        Того, что их услышит мать невесты, можно было совершенно не опасаться. Графиня Седжвик была глуховата, к тому же ее спальня находилась в отдалении — даже если они с Клеодель будут разговаривать в полный голос, ее мать вряд ли их услышит.
        Осторожно, чтобы не помять букет, герцог пробрался через садовые кусты к дому. Здание освещал серебристый свет звезд и молодой луны.
        И тут герцог замер как вкопанный.
        В первое мгновение он решил, что это всего лишь иллюзия, игра света и теней.
        Но в следующую секунду понял, что это не обман зрения, а мужчина, карабкающийся по приставленной к балкону Клеодель лестнице.
        Отчетливо рассмотреть мужчину герцог не мог — лестница стояла так, что фигура незнакомца оставалась в тени.
        Герцог подумал, что какой-то бродяга собрался ограбить дом, и в его мозгу молнией пронеслись мысли о том, что это невиданная удача — оказаться здесь в нужный момент и предотвратить преступление.
        Более того, судьба давала ему отличный шанс проявить себя настоящим рыцарем и спасти возлюбленную от ужасного дракона.
        Герцог бесшумно двинулся вперед и вскоре смог разглядеть, что грабитель одет в приличный вечерний костюм, что было весьма странно. Незнакомец добрался до верхнего края лестницы, и теперь в лунном свете герцог хорошо видел его лицо.
        Сначала Ворон не поверил своим глазам.
        Человек, которого он принял за грабителя, оказался его приятелем. Они были членами одного клуба, и не далее как вчера вечером Джимми Гудзон — так звали этого человека,  — подняв бокал, поздравлял его с женитьбой:
        — Удачи тебе! Будь всегда таким же счастливым, как сегодня.
        Тогда Ворон поблагодарил его за тост, они вместе выпили и около часа проговорили о предстоящей свадьбе герцога. И вот Джимми лезет на балкон Клеодель. Глазам не верится! Это, должно быть, сон.
        А затем в окне появилась изящная фигура в белом.
        Это была Клеодель, и герцог подумал, что она сейчас закричит, испуганная вторжением Джимми Гудзона.
        Ворон ожидал услышать возглас Клеодель, после которого он сможет выйти из тени, схватить Джимми, высказать ему все, что о нем думает, и прогнать негодяя прочь.
        Герцог прикидывал, как ему удобнее забраться по лестнице, чтобы не дать Джимми сбежать раньше времени, но тут, к своему ужасу, увидел, как его невеста обнялась с Гудзоном.
        Клеодель запрокинула голову, и Джимми принялся ее страстно целовать — сам герцог никогда не позволял себе такого, боясь испугать девушку.
        Их поцелуй все не кончался, а герцог стоял на месте, неподвижный, словно каменная статуя. Казалось, он даже перестал дышать.
        Потом — очень неохотно, как показалось Ворону,  — Клеодель оторвалась от Джимми, но тут же взяла его за руку и потянула вслед за собой в темноту спальни.
        В лунном свете было видно, что она улыбается, лицо Клеодель буквально светилось от счастья — такой красивой герцог еще не видел ее никогда.
        Затем балкон опустел, осталась лишь приставленная к нему лестница — она была доказательством того, что герцогу не померещилось все, что он только что увидел.

        Глава вторая

        Прошло лишь несколько минут, но они показались герцогу вечностью. Постепенно все происшедшее фрагмент за фрагментом складывалось, словно головоломка, в единую картинку, и Ворон все отчетливее начинал понимать, как жестоко его обманули.
        Нужно заметить, что герцог был не только очень умен, но и обладал на редкость цепкой памятью.
        Это не раз помогало ему в годы обучения в Итоне, а позднее в Оксфорде, позволяя при минимальных усилиях завоевывать всевозможные призы и награды.
        События последнего месяца стремительно проносились перед глазами герцога, картинки былого сменяли друг друга, словно изображения в волшебном фонаре. Джимми Гудзон. Вот они разговаривают во время приема в замке Уорвик, и Джимми говорит, что у графа Седжвика хорошие лошади и он хочет арендовать одну из них для себя, чтобы участвовать на ней в местных скачках.
        — Будь другом, Ворон,  — умоляет Джимми.  — Не участвуй в этом стипль-чезе. Я очень хочу победить.
        — Каков приз?  — улыбается герцог.
        — Тысяча фунтов, серебряный кубок и трепетное девичье сердце,  — радостно отвечает Джимми.
        Герцог со смехом соглашается не принимать участия в скачках, он знает, что получить «трепетное девичье сердце» хорошо, но тысяча фунтов для Джимми куда важнее.
        Джимми Гудзон был сыном сельского сквайра, у его семьи было очень маленькое поместье и дом в Шайре.
        С Вороном он познакомился в Итоне. После окончания школы герцог решил продолжить учебу в Оксфорде, а Джимми четыре года прослужил в Гвардейской бригаде, но однажды обнаружил, что у него больше не хватает денег, чтобы оставаться в полку, да и вообще дальнейшая жизнь представлялась ему загадкой. И тогда Джимми решил жениться — по расчету, разумеется.
        Он тщательно продумал, как ему расположить к себе одну из богатейших лондонских аристократок, у которой были две совершенно безобразные, зато сказочно богатые дочери.
        Джимми Гудзон продумал все, не учел лишь одного — собственной привлекательности.
        Он действительно был хорош — красавец в истинно английском стиле, к тому же обаятельный, с прекрасными манерами и хорошо подвешенным языком. Таких мужчин большинство женщин считают совершенно неотразимыми.
        Итак, он сумел получить доступ в заветный дом, но влюбилась в него не одна из дочерей, а их мамаша!
        Джимми стал постоянно бывать вместе с ней на приемах, вскоре примелькался в высшем свете, его даже стали приглашать на приемы для избранного круга, где среди гостей числился сам принц Уэльский. Так, во многом неожиданно для самого себя. Джимми занял в обществе такое высокое положение, о котором никогда прежде не мог и мечтать.
        Джимми был, если можно так сказать, разносторонним человеком. Умел очаровывать не только женщин, но и мужчин, отлично играл в карты, великолепно ездил верхом и, что самое главное, прослыл лучшим рассказчиком анекдотов и прочих смешных историй — именно благодаря этому таланту его вскоре начали приглашать в особняк Мальборо.
        В то время принц Уэльский расширял свой круг приближенных за счет тех женщин и мужчин, которые могли его чем-то позабавить. Попал в него и Джимми, умевший, как никто, рассмешить принца своими историями. Вскоре талант Джимми оценили держательницы модных лондонских салонов, и тут уж спрос на него подпрыгнул до небес. Приглашения на приемы и балы скапливались на каминной полке Джимми целыми стопками — он часто жаловался на то, что ему катастрофически не хватает времени отвечать на них.
        Карточные выигрыши позволяли Джимми оплачивать счета от портного и давать на чай слугам в тех домах, где он бывал. Все остальное он получал даром.
        Обожательницы Джимми находили его неотразимым и пылким любовником и благодарили за жаркие ночи то золотыми запонками, то бриллиантовой заколкой для галстука и прочими вещами, которые никогда бы не смог приобрести сам Джимми с его тощим кошельком.
        Как и герцог до знакомства с Клеодель, Джимми никогда не имел намерения жениться.
        Ограничить себя одной-единственной женщиной, когда перед тобой открыты двери практически любого будуара в Мейфэр? Ищите дурака. К тому же женитьба сразу поставила бы крест на успехе Джимми в обществе — какой женщине интересен женатый шутник?
        Вспомнив о разговоре в Уорвикском замке, герцог понял, что Джимми к тому времени уже был знаком с графом Седжвиком и, по всей видимости, знал Клеодель.
        Джимми обычно не интересовался столь юными девушками, но Клеодель — и это хорошо было известно герцогу — была не такой, как все, а необходимость пропустить из-за семейного траура свой первый лондонский сезон еще сильнее разжигала в ней волнение и страсть.
        «Это он. Джимми, научил ее, как привлечь к себе всеобщее внимание, как заблистать в обществе»,  — думал герцог, вне себя от ярости.
        Между прочим, они часто обсуждали с Джимми, каким способом женщины заводят любовные интрижки. Им с Джимми было хорошо известно, как это происходит, они не раз наслаждались азартом погони за притворно ускользающей добычей и сладостью побед. И сами не раз избегали ловко расставленных искательницами мужей капканов.
        Герцог никогда не раскрывал имен своих любовниц, не рассказывал о том, кем он увлечен в данный момент или кто из женщин увлечен им самим, просто говорил:
        — В этом случае можно спастись только бегством!
        И Джимми охотно соглашался.
        — Я тоже частенько чувствую себя лисой, за которой несется свора собак, а вокруг по всему полю гремят выстрелы.
        И оба они дружно смеялись.
        Подобные разговоры у них случались не раз, их сейчас живо припомнил герцог.
        У него в голове стала складываться четкая картина: Джимми точно знал, чем должна заинтересовать женщина Ворона. Она сможет завоевать его своей непохожестью на остальных его любовниц.
        Так что, когда Клеодель избегала сближаться с Вороном, не искала встреч с ним, когда она заставляла страдать его от своей холодности, уклонялась от поцелуев или отказывалась танцевать с ним, это была игра. Это был вызов, показавшийся ему таким соблазнительным.
        Да, очевидно, именно Джимми научил ее держать Ворона на коротком поводке даже после помолвки.
        Правда, можно предположить, что Клеодель вела себя так еще и потому, что была сильно влюблена в Джимми и считала его более привлекательным, чем герцог.
        Осознав, что его опозорили, выставили дураком, герцог поначалу хотел забраться по лестнице, ворваться в комнату, заставить Клеодель и Джимми испугаться, устыдиться, в конце концов…
        Но затем он сказал себе, что это была бы слишком простая, глупая месть. К тому же разразился бы скандал, а герцогу не хотелось, чтобы весь свет узнал о том, что невеста наставила ему рога с одним из его близких друзей. Так что же, вести игру до конца и назвать Клеодель своей женой?
        Герцог плотно сжал губы, твердо решив, что никогда, ни за что на свете не назовет своей женой женщину, которая ведет себя так, как Клеодель в эту минуту. При мысли о том, что происходит сейчас в ее спальне, кровь прилила к голове герцога, на короткое время весь дом Седжвиков, и особенно тот проклятый балкон, окрасился для него в алый цвет.
        Ворон невольно сделал еще один шаг вперед, но удержал себя на месте. Нет, его месть должна быть более изощренной, она должна причинить Джимми и Клеодель столько же боли, сколько они сами причинили ему.
        Постепенно в голове Ворона начал складываться план дальнейших действий. Герцог повернулся и медленно побрел к двери, которая выходила из сада на боковую улочку.
        Как он и ожидал, эта дверь отпиралась изнутри, он легко открыл ее и не спеша зашагал по пустынной дороге.
        Только увидев мусорный ящик, герцог вспомнил о том, что все еще держит в руках букет ландышей и письмо, в котором говорится о том, как нежно и пылко он любит свою несравненную Клеодель.
        Ворон уставился на букет так, словно впервые увидел его.
        Затем медленно и тщательно он смял ландыши, выбросил эту душистую кашу в мусорный ящик, а сверху посыпал разорванным на мелкие клочки письмом.
        После этого герцог двинулся к дому. Его лицо превратилось в страшную маску — сейчас Ворон выглядел гораздо старше своих лет.

* * *

        На следующее утро герцог пересек Ла-Манш на своей яхте, которая стояла в гавани Дувра. Экипаж яхты всегда был готов выйти в море в течение часа после получения приказа об отплытии.
        Поскольку курьер прибыл с таким приказом намного раньше самого герцога, капитан был готов поднять якорь сразу же, как только его светлость поднимется на борт.
        Такой исполнительности герцог требовал от всех своих слуг, и это принесло ему большую пользу в ту ночь, когда он возвратился в Равенсток-холл после визита к дому Седжвиков и немедленно послал за мистером Мэтьюсом.
        Ночной посыльный тут же помчался вверх по лестнице, и не прошло и десяти минут, как в библиотеку вошел свежий, безукоризненно одетый мистер Мэтьюс.
        Здесь он получил от своего хозяина несколько коротких четких распоряжений, после чего были подняты с постели еще несколько слуг. Они начали срочно собирать вещи в дорогу, один из них — курьер — немедленно отправился в Дувр с приказом готовить к отплытию яхту, другой помчался на вокзал — проследить за тем, чтобы к утреннему поезду до Дувра прицепили личный вагон герцога.
        Отдав распоряжения, герцог удалился в свою спальню.
        На следующее утро он спустился к завтраку. Герцог, как всегда, был безукоризненно одет, однако слуги не могли не отметить, что лицо их хозяина было таким мрачным, каким они не видели его с того момента, когда он влюбился.
        Передавая герцогу его заграничный паспорт и конверт с крупной суммой денег, мистер Мэтьюс негромко спросил:
        — Могу я узнать, ваша светлость, что мне отвечать, когда начнут спрашивать о том, где вы?
        — После того как вы дадите в «Таймс» и «Морнинг пост» объявление о том, что моя свадьба с леди Клеодель откладывается, как я вас проинструктировал, ничего никому больше не сообщайте,  — холодно ответил герцог.
        — Совсем ничего и никому, ваша светлость?  — нервно переспросил мистер Мэтьюс.
        — Ничего!  — жестко повторил герцог.
        — Но если леди Клеодель или граф…  — начал мистер Мэтьюс.
        — Вы слышали, что я сказал, Мэтьюс!  — оборвал его герцог.
        — Хорошо, ваша светлость, я выполню все ваши приказания и прослежу, чтобы то же самое делали все остальные в доме.
        Герцог ничего не ответил, просто сел в карету и приказал кучеру ехать на вокзал.
        Переход через Ла-Манш прошел спокойно. Посланный вперед курьер встретил герцога на пристани в Кале в сопровождении нескольких железнодорожных служащих, которые проводили Ворона до его личного вагона, уже прицепленного к экспрессу, идущему в Париж.
        В доме на Елисейских полях все уже было готово к прибытию герцога. Переночевав в Париже, Ворон наутро сел в запряженную четырьмя великолепными лошадьми карету, и она увезла его в направлении Версаля.
        Впрочем, герцога вовсе не интересовала резиденция давно забытых Людовиков. Вместо этого он помчался в маленькую деревушку рядом с монастырем Сакре-Кёр.
        Все, кто знал герцога, немало удивились бы, узнав, куда он направился.
        В монастыре герцога уже ждали. Улыбающаяся монахиня открыла окованные железом монастырские ворота, а затем провела гостя по прохладным крытым галереям в комнату, окна которой выходили в монастырский сад, залитый теплым солнечным светом.
        — Его светлость прибыл, матушка настоятельница,  — сказала монахиня, открывая дверь комнаты.
        Сидевшая за письменным столом женщина тут же вскочила. Она улыбнулась, протянула Ворону руки, и герцог принял их в свои ладони, а затем нежно поцеловал настоятельницу в щеку.
        — Как поживаешь, Маргарита?  — спросил он.
        — Очень рада видеть тебя, Ворон, дорогой,  — ответила она.  — Но какой сюрприз! Я думала, ты по горло в делах и не появишься в Париже по крайней мере до своего медового месяца.
        Она заметила, как нахмурился ее брат при упоминании о медовом месяце, каким сердитым сделалось его красивое лицо.
        Проницательная леди Маргарита поспешила задать вопрос:
        — Что-то не так? Что случилось?
        — Об этом я и приехал поговорить с тобой,  — ответил герцог.  — Присядем?
        — Конечно. Я приказала принести для тебя вина и маленьких бисквитов — помнишь, такие пекут только у нас в монастыре, и нигде больше.
        Герцог улыбнулся, но ответить не успел — в комнату вошла монахиня с подносом, на котором стояли вазочка с бисквитами, графин с вином и хрустальный бокал.
        Поставив поднос на столик рядом с диваном, монахиня вежливо поклонилась и беззвучно исчезла.
        Герцог посмотрел на сестру.
        Хотя Маргарита была на пятнадцать лет старше его, она выглядела все еще очень молодо и не утратила красоты, которая сводила когда-то с ума весь Лондон.
        Покойный герцог Равенсток и его супруга были уверены в том, что их единственная дочь Маргарита сумеет найти блистательного мужа.
        На балу в Равенсток-холле, устроенном в честь дебюта Маргариты в высшем свете, собрались не только юные холостяки-аристократы, составлявшие цвет высшего общества, но даже молодые сыновья нескольких правящих европейских монархов и наследные принцы.
        Выбор леди Маргариты оказался довольно неожиданным, но назвать его неудачным было бы неверно. Она влюбилась в старшего сына лорда Лэнсдоуна.
        Он был несколькими годами старше Маргариты и успел зарекомендовать себя на военной службе. Он ни разу не участвовал в какой-либо скандальной интрижке, человеком казался серьезным, немного замкнутым, но очень преданным присяге и своему любимому полку.
        Едва увидев Маргариту, он понял, что без этой женщины ему не жить, и навсегда отдал ей свое сердце.
        Герцог и герцогиня дали согласие на брак, решив, что свадьба состоится через полгода.
        Маргарита чувствовала себя на седьмом небе и была готова на все ради человека, которого полюбила всей душой.
        Они были неразлучны, но за два месяца до свадьбы Артур Лэнсдоун получил боевой приказ. Полк, в котором он служил, отправлялся с особым заданием за границу, в Судан, где, по слухам, началась междоусобица между местными племенами.
        Правда, до кровопролития в Судане дело пока не дошло, поэтому задание считалось совершенно безопасным. Но Артуру не повезло — его зарезал ножом какой-то сумасшедший фанатик. Зарезал из мести, повод для которой существовал только в его воспаленном мозгу.
        Для Маргариты весь мир рухнул. Она никого не желала видеть, родные и друзья безуспешно пытались хоть как-то ее утешить.
        Не в силах видеть места, где она была счастлива с Артуром, Маргарита покинула Англию и, несмотря на протесты своих родителей, перебралась во Францию. Там она приняла католичество и ушла в монастырь — родители буквально на коленях умоляли ее не делать этого, но Маргарита не желала их слушать. Монашеское одеяние она надела в свой двадцать первый день рождения.
        Поскольку Маргарита была очень образованной и чрезвычайно богатой, она довольно быстро из простой монахини стала настоятельницей монастыря в предместье Парижа.
        В это место отправлялись ставшие монахинями девушки из богатых и знатных семейств, а также послушницы, проходившие испытание перед тем, как церковь решит, готовы ли они навсегда покинуть суетный мир и провести всю оставшуюся жизнь в молитве и безбрачии.
        Благословение сделать монастырь именно таким Маргарита получила не только от кардинала Франции, но и от самого папы римского и высшего священства Ватикана.
        Герцог понимал, что монастырь, которым управляет его сестра,  — явление неординарное для католической церкви, поскольку его обитательницы имели возможность не только служить Богу, но и находить применение своим талантам, не зарывая их в землю.
        Некоторые из сестер-монахинь писали книги, с успехом расходившиеся затем по всему миру, другие занимались музыкой, третьи создавали вышивки и кружева, прославившие монастырь Сакре-Кёр.
        Навещая сестру, герцог каждый раз думал, что, хотя в высшем свете считали, что Маргарита понапрасну загубила свою жизнь, ее на самом деле с полным основанием можно назвать очень счастливой, самостоятельной и полностью реализовавшей себя женщиной.
        Кроме того, зная, с какой любовью относится к нему сестра, зная ее врожденную отзывчивость, герцог был уверен, что может обратиться к Маргарите с любым вопросом — потому, собственно, он и примчался сюда из Англии.
        Леди Маргарита налила брату вина, присела рядом и участливо спросила:
        — Так что же произошло?
        — Мне трудно говорить об этом,  — хрипло ответил ей брат,  — но я хочу, чтобы ты подыскала мне жену. Чистую и непорочную.
        Если бы Ворон хотел поразить сестру, он бы мог собой гордиться, потому что ему это удалось.
        Однако Маргарита не выказала удивления — она вообще ничего не сказала, только внимательно посмотрела на брата своими пронзительными голубыми глазами.
        — Почему ты решил обратиться с этим именно ко мне, Ворон?  — после долгой паузы спросила она.
        — Потому что только среди твоих послушниц еще можно отыскать девушку, не испорченную светской жизнью — или, если позволишь, другим мужчиной.
        В голосе герцога было столько горечи, что леди Маргарита без дальнейших объяснений догадалась о том, что произошло с ее братом.
        Она сложила руки на коленях, отвела взгляд в сторону и сказала:
        — Если иногда я сомневалась, доходят ли молитвы до Бога, ты убедил меня, что Он всегда слышит их.
        Герцог молчал, ждал, что будет дальше, и его сестра продолжила:
        — Я долгое время молилась о том, чтобы разрешилась одна проблема, и вот теперь, когда я почти отчаялась получить ответ на свои мольбы, он пришел. Правда, совсем не оттуда, откуда я ждала.
        — Ты можешь дать мне то, о чем я тебя прошу?  — настойчиво спросил герцог.
        — Могу,  — вздохнула Маргарита.  — Но в то же время боюсь. Вопрос в том, вправе ли я сделать это.
        Герцог сжал губы, словно знал, о чем в эту минуту подумала его сестра, и после небольшой заминки спросил:
        — Можешь сказать мне, что тебя смущает и о чем были твои молитвы?
        Выбитая из привычного душевного покоя, леди Маргарита тяжело поднялась на ноги и подошла к окну.
        Она стояла, глядя на залитый солнцем сад — по зеленым лужайкам ходили молодые монахини в белых одеяниях, менее строгих и не таких уродливых, как в большинстве других монастырей.
        Прикрывавшие лица послушниц вуали были белыми, прозрачными, на ногах вместо тяжелых кожаных башмаков насельницы монастыря Сакре-Кёр носили легкие сандалии, позволявшие передвигаться легко и плавно.
        Герцог ждал. Наконец, собравшись с мыслями, Маргарита решительно повернулась в сторону брата.
        — Восемь лет назад,  — начала она, снова присаживаясь на прежнее место,  — у ворот монастыря оставили девочку. Ее привезли в карете, высадили возле ворот, позвонили, после чего карета сразу же укатила прочь. Дежурная монахиня открыла дверь и привела незнакомку ко мне. В руке девочка держала конверт, в котором были пять тысяч фунтов и записка в несколько слов.
        — Пять тысяч фунтов!  — воскликнул герцог.
        — Да, это была очень большая сумма,  — подтвердила ему сестра.  — А записку я помню дословно, вот она. «Это Анна. Ее отец — англичанин, он хочет, чтобы вы позаботились о ней. Однако Анна не должна принимать постриг до достижения двадцати одного года, а после этого срока может стать монахиней исключительно по собственному желанию. На приложенные деньги наймите для нее самых лучших учителей и дайте девочке хорошее образование».
        Леди Маргарита замолчала, и герцог спросил ее:
        — И это все? Никакой подписи?
        — Нет, никакой. Написано было по-английски, хорошим языком, без ошибок. Думаю, это писал англичанин.
        Герцог удивленно шевельнул бровью. Заметив это, его сестра улыбнулась.
        — Я все эти годы думаю, кем мог быть ее отец, но так и не пришла к какому-то выводу.
        — Сколько лет прошло с того времени?  — спросил герцог.
        — Анне сейчас почти восемнадцать, и проблема состоит в том, что я не знаю, как с ней поступить.
        — Ты не хочешь оставить девушку в монастыре, пока ей не исполнится двадцать один год, а затем позволить стать монахиней?
        — Нет.
        — Почему?
        — По двум причинам. Во-первых, я не думаю, что Анна годится для затворнической жизни. Она прекрасно образована, обладает многими талантами и… странным характером, который мне сложно понять.
        Леди Маргарита вновь замолчала, и герцог спросил:
        — А вторая причина?
        — Два года назад я получила семьдесят тысяч фунтов. С той поры денег больше не поступало.
        — А до этого они приходили?
        — Да, раз в два года я получала пять тысяч фунтов. Разумеется, я тратила их не целиком. Прибавь эти семьдесят тысяч — и поймешь, что Анна очень богатая девушка.
        — Что же ты намерена делать?
        — Это для меня большая проблема, я всерьез задумывалась над тем, чтобы попросить кого-нибудь из родственников ввести девушку в высший свет и позволить ей увидеть мир, существующий за стенами монастыря.
        Леди Маргарита бросила на брата умоляющий взгляд и добавила:
        — Я молила Бога, чтобы он помог мне решить эту проблему, и вот появился ты.
        — Похоже, я действительно стану решением твоих проблем и ответом на молитвы,  — сказал герцог.
        Леди Маргарита молчала, словно потеряв дар речи.
        — Но ты думаешь о моей репутации,  — продолжил герцог.  — И о том, что я недавно объявил о помолвке с другой женщиной. Позволь внести ясность — этой помолвки больше не существует.
        Леди Маргарита по-прежнему молчала, и герцог продолжил:
        — Что касается моей репутации. Родственники, как тебе хорошо известно, много лет умоляли меня о наследнике. Этим я и намерен заняться, но моя жена, как я уже сказал, должна быть чистой и непорочной. Я не потерплю, чтобы женщина, которая будет носить мою фамилию, оказалась замешана в какой-либо интрижке.
        В голосе герцога вновь прозвучала мрачная нота, тут же объяснившая леди Маргарите, что случилось с братом.
        — Я не могу представить, чтобы Анна вышла замуж за кого-то вроде тебя,  — медленно произнесла Маргарита.  — Я надеялась, что она встретит человека, который будет любить ее, а она — его, но главную сложность я вижу не в этом. У Анны нет ни имени, ни титула.
        — Это настолько важно?  — пожал плечами герцог.
        — В высшем свете это может стать большой проблемой.
        — Кем бы она ни была,  — сказал герцог,  — вряд ли найдется много желающих поинтересоваться родословной моей жены, если я не пожелаю говорить об этом.
        Леди Маргарита знала, что это правда.
        — Но мы должны думать и о нашей семье, Ворон. Хотя я абсолютно уверена в том, что Анна аристократка и кровь в ее жилах течет такая же голубая, как в наших, нужно быть готовыми, что она внебрачный ребенок.
        — Было немало внебрачных детей, вошедших в историю. Особенно во Франции,  — заметил герцог.
        — Мне кажется, что я столкнулась с проблемой, которая мне не по зубам,  — вздохнула леди Маргарита.  — Разве я могла предвидеть, когда молилась о будущем Анны, что оно будет связано с тобой?
        Она умоляюще посмотрела на брата.
        — Я поступаю правильно, Ворон? Или ты зря втягиваешь меня во все это? Возможно, я ошибаюсь, считая, что Анна должна жить по ту сторону монастырских стен. Но в то же время я по своему опыту знаю, подходит той или иной девушке монашеская жизнь или ей будет лучше познать радости земной жизни — замужество и… материнство.
        На последних словах голос леди Маргариты предательски дрогнул, еще раз напомнив герцогу, что его сестра по-прежнему верна памяти человека, с которым когда-то была обручена.
        Узнав, что такое искренняя взаимная любовь, она до самой смерти не забудет этого чувства.
        — Я думаю. Маргарита,  — сказал герцог,  — ты уже сама ответила на все вопросы, связанные с этой девушкой. Ты можешь верить интуиции, зачастую она бывает лучшим советчиком, чем логика. Голос сердца важнее, чем голос разума.
        — Спасибо, брат,  — улыбнулась леди Маргарита.  — Мне лестно слышать это от тебя. Хочется думать, что ты прав. Интуиция подсказывает, что Анна принадлежит к более широкому миру, чем тот, который я могу предложить ей. Но в то же время ты должен понимать, что она практически ничего не знает о жизни, которую ты ведешь и которую принимаешь как нечто само собой разумеющееся.
        Тут леди Маргарита неожиданно поднялась на ноги.
        — Мы с тобой говорим так, будто между нами все уже решено. Ты словно загипнотизировал меня своей просьбой, и я совершенно потеряла способность трезво мыслить. Как мы можем решать судьбу девушки, которую ты никогда не видел и которая никогда не видела тебя?
        — Вот сейчас ты начала прислушиваться к голосу разума и забыла про интуицию,  — возразил герцог.  — А ведь тебе не хуже меня известно, что во многих восточных странах жених и невеста впервые видят друг друга только после свадьбы. Наконец, я не думаю, что девушка без имени или человек, озабоченный ее судьбой — это, разумеется, ты,  — будут возражать против возможности стать герцогиней.
        — Это звучит цинично.
        — Зато практично,  — парировал герцог.
        — Я до сих пор не понимаю, почему я со всей серьезностью выслушала твою нелепую просьбу и стала обсуждать ее так, словно это совершенно обычное дело…
        — Это дело, может быть, и необычное, но ничего нелепого в нем я не вижу,  — сказал герцог.  — Просто я обратился к тебе за помощью, а ты оказалась готова дать мне то, о чем я прошу.
        — Погоди! Ты слишком торопишься. Во-первых, ты должен увидеть Анну. Затем должен решить, можешь ли жениться на девушке без имени, и подумать о родственниках, которые будут шокированы тем, что с ними не посоветовались.
        — Позволь внести ясность. Я не собираюсь ни с кем советоваться по поводу своей женитьбы!  — ответил герцог.  — Ни с членами семьи, ни с кем-либо еще. Далее. Я намерен жениться, причем немедленно. Причину этого желания я не собираюсь объяснять никому, даже тебе. Так что сойдемся на том, что я решил жениться, и никто и ничто меня не остановит!
        Голос герцога звучал убедительно, но сквозила в нем еще какая-то нотка, заставившая леди Маргариту с опаской посмотреть на брата.
        Впервые в жизни она подумала о том, что ее брат может быть не только жестким, но и жестоким.
        Такого выражения глаз у брата леди Маргарита не видела еще никогда, и это заставило ее быстро сказать:
        — Что бы ни ранило тебя, Ворон, не дай этому погубить себя. Ты натворил уже много такого, что считается недопустимым или предосудительным, но при этом ты всегда умел оставаться добрым, щедрым и отзывчивым.
        Она протянула руку, накрыла ею ладонь брата.
        — Я понимаю, ты страдаешь,  — мягко сказала она,  — но тот, кто неповинен в преступлениях против тебя, не должен страдать за чужие грехи.
        — Не понимаю, о чем ты,  — возразил герцог.
        — Понимаешь, я думаю,  — ответила леди Маргарита.  — И помни, ненависть — это бумеранг, который возвращается, чтобы ударить того, кто его запустил.
        — Я не говорил, что кого-то ненавижу,  — сказал герцог.  — Я просто хочу отомстить за оскорбление, и отомстить очень крепко.
        — И сделаешь при этом кого-то несчастным?
        — Искренне надеюсь, что да.
        — Очень непохоже на тебя. Возможно, тебе в жизни выпадало слишком много счастья, и пришел момент, когда за него приходится платить. Такова жизнь, каждый платит за то, что получает. Не надо мстить, Ворон.
        — Ты плохо знаешь свою Библию,  — ехидно сказал герцог.  — «Око за око, зуб за зуб» — вот высшая справедливость!
        — Если бы ты потрудился прочесть еще несколько строк, ты узнал бы, что мы должны прощать своих врагов.
        — Возможно, именно так я и поступлю, но сначала покараю их.
        — Мне кажется, Ворон,  — вздохнула леди Маргарита,  — что ты назначил себя одновременно и судьей, и палачом. Это ошибка.
        — Как ты можешь быть уверена в этом?  — спросил ее брат.  — Ну а теперь я хочу увидеть Анну.
        Герцог подумал, что леди Маргарита, наверное, раскаивается в том, что рассказала ему о девушке. Наверное, она даже переживает, что так усердно молилась Богу о разрешении этой проблемы.
        Герцог накрыл руку сестры своей ладонью и сказал:
        — Не печалься, Маргарита. Как ты сказала, я совершил в своей жизни немало вещей, достойных осуждения, и приобрел репутацию, которая, несомненно, шокирует членов нашей семьи. Но я никогда, насколько мне помнится, не поступал непорядочно и не бесчестил доверившихся мне женщин.
        Голос герцога звучал так искренне, что заставил леди Маргариту испытующе посмотреть на брата.
        Потом она улыбнулась.
        — Чувствую, что это правда, Ворон. Я поверю тебе. Но, разумеется, если ты захочешь жениться на Анне, если она окажется той девушкой, которую ты ищешь, ты кое-что должен решить для себя.
        — Совершенно верно,  — согласился герцог.
        Его сестра вновь поднялась на ноги.
        — Пойду найду Анну. Но если она окажется не такой, как ты ожидаешь или хочешь, тебе придется поискать себе жену в другом месте.
        Герцог не ответил, а когда сестра вышла из комнаты, налил себе еще один бокал вина и подошел к окну.
        Он не видел ни залитых солнцем лужаек за окном, ни монахинь, похожих на цветки, мелькающие на фоне ухоженных живых изгородей.
        Вместо этого он видел освещенное лунным светом лицо Клеодель. Вот она улыбается Джимми, а затем затаскивает его в спальню.
        Раздался хруст стекла — герцог так сильно сжал бокал в руке, что у него обломилась ножка.
        Герцог подхватил верхнюю часть бокала, не дав вину расплескаться на пол. Да, именно так ему хотелось обхватить своими пальцами белую шейку Клеодель и сжимать, сжимать ее…
        Впервые в жизни ему хотелось убить кого-то, и он был уверен в том, что это было бы справедливо — око за око.
        Это стало бы расплатой за то, что убила сама Клеодель — его идеалы, которые она своей юностью и красотой возродила в его сердце. Идеалы, которые он растратил за годы своей беспутной, ужасной жизни.
        Поскольку Клеодель казалась воплощением идеала женщины, он поместил ее в святилище своего сердца, которое до той поры оставалось пустым. Но она ограбила, осквернила это святилище, и он возненавидел ее за это с такой яростью, которой не испытывал ни разу в жизни.
        Сидя в поезде, который вез его в Париж, герцог представлял удовлетворение, которое он мог испытать, если бы поддался первоначальному порыву и взобрался на тот балкон, а оттуда проник в спальню Клеодель.
        Он принялся бы бить Джимми и пугать Клеодель до тех пор, пока они не стали бы умолять его о пощаде, стоя на коленях.
        Хорошо, что он вовремя понял, что такая месть слишком примитивна. Поступив таким образом, он сам опустился бы до их уровня.
        Месть, которую он придумал позже, была намного тоньше, умнее и гораздо больнее.
        Совершенно очевидно, что Клеодель уже мечется, пытаясь понять, что случилось и почему ее жених до сих пор не дает о себе знать.
        А ее отец уже развернул страницы «Таймс» или «Морнинг пост» и увидел напечатанное в газете извещение о том, что свадьба его дочери откладывается.
        «Посмотреть бы, какое у него при этом стало выражение лица»,  — мрачно подумал герцог.
        Он представил, какие вопросы станет задавать себе граф Седжвик, какие предположения и объяснения примется выдвигать вместе с дочерью.
        Граф непременно пошлет в Равенсток-холл письмо, а затем и сам явится, чтобы встретиться с герцогом и потребовать объяснений.
        Герцог не сомневался в том, что мистер Мэтьюс все сделает именно так, как ему приказано.
        Теперь Седжвикам останется только ждать и пытаться самим найти ответы на вопросы, а тем временем в дом будут приносить все новые и новые свадебные подарки.
        Герцог коротко хохотнул, и, поверьте, это был очень неприятный смех.
        Да, месть, которую он придумал, была намного умнее, чем физическая расправа, и гораздо эффективнее. Когда он приступит к выполнению следующей части своего плана, начнется настоящий переполох, и слухи накроют аристократический Мейфэр словно торнадо.
        А в центре этого торнадо окажется Клеодель, которую станут расспрашивать об истинной причине исчезновения жениха.
        Улыбка на губах герцога стала еще шире.
        Он услышал, как за его спиной открылась дверь, и обернулся.
        Дверной проем озарился ярким светом, поэтому герцог поначалу не смог как следует рассмотреть вошедших. Он услышал голос своей сестры:
        — А это Анна!

        Глава третья

        Леди Маргарита положила руку девушке на плечо.
        — Анна, позволь представить тебе моего брата, герцога Равенстока.
        Анна сделала реверанс.
        Теперь, когда солнце осветило лицо Анны, герцог увидел, что она совсем не такая, как он ожидал.
        Герцог был настолько очарован Клеодель, что решил, будто любая девушка, на которой он решит жениться, будет на нее похожа — милое личико, белокурые волосы и голубые глаза, которые кажутся такими наивными.
        Но Анна была совершенно иной.
        Стройная, выше среднего роста. Ее прикрытое прозрачной вуалью лицо поразило герцога — такого лица не было ни у одной другой женщины.
        Анна была прелестна, но совершенно по-особому, и хотя герцог знал, как она молода, девушка казалась старше своих лет.
        В ней была та особая, не подвластная времени красота, которую можно найти в античных греческих статуях или на фресках Древнего Египта.
        Герцог заглянул в огромные глаза Анны — в них было нечто загадочное, он и не предполагал, что у юной девушки может быть такой взгляд.
        Продолжая рассматривать Анну, герцог отметил ее прямой классический нос, а губы девушки были такой совершенной формы, словно их изваял великий древнеримский скульптор.
        Но чего никак не ожидал герцог и что больше всего поразило его — это манера Анны держаться с таким достоинством, которое не всегда увидишь даже в особах королевской крови.
        От Анны исходили внутренняя сила и власть — герцог не смог бы описать это ощущение словами, но прекрасно чувствовал его.
        С первого взгляда на Анну герцог понял проблему, о которой говорила Маргарита,  — такой девушке действительно было не место за глухими монастырскими стенами.
        В голове герцога промелькнула странная мысль — ему захотелось сравнить Анну с экзотической птицей, посаженной в клетку, которая слишком тесна для нее.
        Потом герцог мысленно одернул себя. Он приехал сюда, чтобы найти чистую и непорочную девушку, и сейчас она стояла перед ним.
        Чувствуя, что должен начать разговор, он сказал Анне:
        — Я знаю от сестры, что вы живете в монастыре уже десять лет?
        — Это правда, монсеньор.
        Герцог отметил, что она назвала его титулом, который закреплен за кардиналами, и понимал, что это комплимент, хотя не был уверен, благодарить ли за это самого себя или она сказала так просто потому, что он был братом настоятельницы.
        — Вы счастливы здесь?
        — Очень счастлива, монсеньор.
        — Возможно, вы находите монастырскую жизнь несколько… странной в сравнении с той жизнью, что вели прежде?
        Анна не ответила. Герцог понял, что она не замялась и не подыскивает слова — просто не желает отвечать.
        Герцог перевел взгляд на сестру, и леди Маргарита пояснила:
        — Когда Анна только появилась у нас, она предупредила, что ей строго запрещено рассказывать о своей прошлой жизни, и она ни разу не нарушила этот приказ.
        Герцогу хотелось спросить, почему Анна должна оставаться такой загадочной, и тут же понял, что подобрал определение верно. «Загадочная» — слово, которое подходит девушке больше всего.
        Да, в ней была загадка, была тайна — волнующая и глубокая.
        Помолчав немного, герцог спросил:
        — Послушай, Маргарита, можно ли мне поговорить с Анной наедине? Я думаю, ты сама захочешь объяснить ей, почему я здесь, но кое-что я предпочел бы озвучить сам.
        Его просьба явно оказалась неожиданной для леди Маргариты. Она удивленно посмотрела на брата, после чего негромко ответила:
        — Ты полагаешь, что это разумно — так спешить?
        — Я не вижу причин медлить, к тому же у меня на это совершенно нет времени.
        Леди Маргарита внимательно всмотрелась в лицо герцога.
        Он чувствовал, что его сестра обеспокоена, что ее мучают сомнения. Но герцог был главой семьи, к тому же, несмотря ни на что, леди Маргарита относилась к нему с любовью и уважением, поэтому ей было трудно отказать в его просьбе.
        — Можешь мне верить,  — улыбнулся герцог.  — Я не сделаю ничего плохого Анне. И тебе тоже.
        Леди Маргарита глубоко вздохнула, после чего сказала:
        — Это, как ты прекрасно знаешь, не принято, однако так и быть, я оставлю вас наедине. На десять минут.
        С этими словами она пошла к двери, но прежде чем герцог успел пошевельнуться, Анна уже открыла ее и присела в реверансе, пропуская настоятельницу.
        Затем Анна тихо прикрыла дверь и повернулась лицом к герцогу.
        Только сейчас он рассмотрел цвет ее глаз. Темно-лиловые.
        Герцога не оставляло ощущение того, что Анна не видит в нем красивого мужчину, и это сильно удивляло его. Многих ли мужчин она вообще видела в своем монастыре? А если и видела, то наверняка не таких статных, как он.
        Казалось, Анна видит не образ человека, но способна проникнуть гораздо глубже, заглянуть прямо ему в душу.
        Молчание затягивалось, и герцог предложил:
        — Давайте присядем?
        Анна подошла к герцогу с грацией, напомнившей ему восточных женщин — они тоже ходят как королевы, неся при этом на голове тяжеленный кувшин с водой.
        Ворон указал Анне на диван, она присела на самый краешек, выпрямила спину и посмотрела прямо в лицо герцогу. Он уселся в кресле напротив.
        В Анне ощущалась внутренняя безмятежность и покой — это всегда восхищало герцога в его сестре. Еще немного помолчав, он сказал:
        — Моя сестра поведала мне вашу странную историю и сказала, что рано или поздно вам следует покинуть монастырь и увидеть мир за его стенами.
        — Я была бы этому рада.
        — Вы не хотите принять постриг и стать монахиней?
        — Я думала об этом, но мне трудно принять решение до тех пор, пока я не увижу тот мир, о котором, живя здесь, знаю очень мало.
        — Это можно понять,  — согласился герцог.  — Поскольку моя сестра беспокоилась и молилась о вашем будущем, у меня, кажется, есть ответ на ее молитвы и на решение ваших проблем.
        Он ждал, что Анна спросит, что это за ответ, но она продолжала сидеть молча, неподвижно, спокойно глядя на герцога и, как ему показалось, взвешивая все, что он сказал.
        Желая удивить и, возможно, даже испугать ее, он резко сказал:
        — Я решил, что вы должны выйти за меня замуж!
        Анна недоверчиво посмотрела на герцога своими удивительными странными глазами и после довольно долгой паузы спросила:
        — Вы просите меня стать вашей женой, монсеньор?
        — Надеюсь, что смогу сделать вас счастливой,  — ответил герцог.  — А на тот случай, если вы не до конца понимаете, поясню, что, став моей женой, вы превратитесь в одну из самых влиятельных женщин во всей Англии.
        — И вы полагаете, что я гожусь на эту роль?
        — Разумеется, вам придется многому научиться, но я помогу вам и буду предостерегать от возможных ошибок.
        Герцог подумал, что его сватовство сильно смахивает на деловое предложение и, наверное, кажется для юной девушки слишком сухим и формальным.
        Однако в глубине души Ворон чувствовал, что для Анны предпочтительнее пусть и не слишком романтичный, зато откровенный и честный разговор, нежели лживые сантименты.
        Он ждал ее ответа, цинично размышляя, что любая другая женщина не задумываясь ни на секунду ответила бы «да», даже если бы он не так напрямик, а хоть намеком предложил ей стать его женой.
        — Я никогда не думала о замужестве,  — негромко сказала Анна.
        — Если вы не собираетесь стать монахиней, брак — самая очевидная альтернатива пребыванию в монастырских стенах.
        — Этот вопрос никогда не рассматривался в ходе моего обучения.
        — Хорошо, тогда решите его для себя сейчас,  — сказал герцог.  — Видите ли, я намерен жениться немедленно, по причинам, которые не стану объяснять, а поскольку мы с вами в Париже, мне легко будет одеть вас по последней моде, в платья, которые любая молодая женщина найдет восхитительными после монастырской рясы.
        Герцог рассчитывал, что на свете не найдется женщины, способной устоять перед перспективой одеться по последней парижской моде.
        Париж был меккой для модников. Платья, которые герцог заказывал здесь у знаменитого Фредерика Уорта для своих любовниц, значили для них не меньше, чем бриллианты, которые он надевал им на шею.
        Но в глазах Анны, вопреки ожиданиям герцога, не появилось восхищения.
        — Вы сказали,  — заметила она своим мягким чистым голосом,  — что научите меня быть вашей женой. Но предположим, что я не справлюсь с этой ролью и вы будете разочарованы.
        Герцог понял, что она думает сейчас о нем как еще об одном из учителей, которых Маргарита нанимала для нее на регулярно присылаемые деньги.
        — Мне говорили,  — ответил герцог,  — что вы исключительно умны и образованны. Поэтому не думаю, что вам будет сложно научиться тому, что вы найдете интересным и приятным, а я со своей стороны могу заверить, что очень хорошо владею наукой, которую мы с вами будем изучать вместе.
        Он невольно улыбнулся своей попытке научным образом описать то, что совершенно естественным путем происходит между мужчиной и женщиной.
        Герцог видел, насколько серьезно для Анны все, что он сейчас говорит, и понял, что ей нужно обдумать его слова.
        Эта мысль тревожила герцога. Если воспитание ее чувств было полностью подчинено требованиям разума, сколько же времени пройдет, пока она начнет относиться к нему не как к учителю, а как к мужчине?
        Анна явно прокручивала в своей голове слова герцога и после некоторого молчания спросила:
        — У меня действительно есть выбор или матушка настоятельница уже решила, что я должна покинуть монастырь вместе с вами, независимо от того, хочу я этого или нет?
        Герцог был поражен.
        — Я уверен, что моя сестра не станет принуждать вас к тому, чего вы не желаете,  — ответил он.  — В то же время позвольте заметить, что я предлагаю вам нечто такое, что было бы желанным для большинства женщин.
        — Мне кажется, что любая другая женщина, которую вы попросите стать вашей женой, монсеньор, не будет столь же несведущей или неопытной, как я. И любой из них будет легче соответствовать вашим требованиям.
        — Я уже сказал вам, что буду предостерегать вас от возможных ошибок, а поскольку мы какое-то время не станем возвращаться в Англию, у нас появится возможность лучше узнать друг друга. Это поможет избежать целого ряда затруднений.
        Ответом ему вновь было молчание.
        Наконец после долгой паузы Анна сказала:
        — Монсеньор, вы можете дать мне немного времени подумать над всем этим?
        — Разумеется,  — ответил герцог.  — Но мне кажется, это означает, что вы намерены помолиться. Я угадал?
        — Здесь, в монастыре, это фактически одно и то же,  — робко улыбнулась в ответ Анна.  — К тому же в церкви лучше думается.
        — Хорошо,  — сказал герцог, поднимаясь на ноги.  — Идите в церковь, а я останусь здесь и буду ждать вашего ответа.
        Герцог понимал, что оказывает на Анну сильное давление, но ему-то уже было понятно, что она полностью отвечает его требованиям, и потому он сгорал от желания как можно скорее отомстить Клеодель.
        — Я постараюсь не задерживаться дольше, чем потребуется,  — сказала Анна своим спокойным тихим голосом.
        Она взглянула герцогу прямо в глаза, сделала книксен и двинулась к выходу.
        Герцог был так растерян, что даже не подумал открыть перед ней дверь. Он просто стоял, смотрел Анне вслед и думал о том, что еще никогда у него не было такого странного объяснения с женщиной.
        Затем герцог, которому словно не хватало воздуха, перешел к раскрытому окну.
        Его лицо вновь сделалось мрачным и жестким, он обдумывал следующий этап мести, который должен оказаться особенно неприятным для Клеодель.
        Меньше чем через пять минут в комнату возвратилась леди Маргарита.
        — Я встретила Анну, она направлялась в церковь,  — сказала она.  — Анна сказала, что получила от тебя предложение и теперь должна обдумать его.
        Герцог криво улыбнулся сестре и заметил:
        — Молиться, размышляя над сделанным мной предложением,  — довольно необычное поведение для женщины.
        — А я тебе уже говорила, Анна не такая, как все,  — сказала леди Маргарита.  — Между прочим, я сейчас тоже размышляла.
        — И при этом, разумеется, молилась!  — почти издевательски добавил герцог.
        Сестра не обратила на его ремарку ни малейшего внимания и продолжила:
        — Если Анна решит выйти за тебя — хотя есть еще вероятность того, что она может и отказать…
        — Перестань. Маргарита,  — вновь прервал сестру герцог.  — Ты что, действительно допускаешь, что восемнадцатилетняя девочка откажется стать герцогиней Равенсток?
        — Это мы с тобой понимаем, что это значит и что это дает,  — ответила леди Маргарита,  — но для Анны все это пустой звук. Не забывай, Ворон, она ничего не знает о внешнем мире, точнее, только то, что могла прочитать в книгах, а их, принимая в монастырскую библиотеку, мы, могу тебя уверить, очень строго отбираем.
        Герцог ничего не сказал, и леди Маргарита продолжила:
        — Для Анны перейти во внешний мир — все равно что попасть на другую планету. Она никогда даже не слышала о массе самых привычных вещей, которые давно стали частью твоей повседневной жизни,  — например, о скачках, карточных играх, балах, приемах, театре!  — Она перевела дыхание, а затем продолжила: — Мы с тобой знаем, что это такое. Вот сейчас я перечисляю эти вещи, и мы оба сразу вспоминаем то, что видели, слышали, где бывали. Но для Анны все это только слова, несколько звуков, и не более того!
        Леди Маргарита замолчала, желая услышать, что скажет ее брат, не дождалась и потому закончила сама:
        — Анна, при всем ее богатом воображении, не может представить, что там происходит и что за люди принимают участие во всем этом.
        Герцог вновь ничего не ответил, и, подождав немного, его сестра заговорила вновь:
        — Теперь, когда у меня оказалось больше времени подумать, вся эта затея показалась мне абсурдной и практически невыполнимой! Уезжай, Ворон, найди какую-нибудь достойную женщину, которая, по крайней мере, выросла в том же мире, что и мы с тобой.  — И более участливым тоном продолжила: — Я вижу, что-то огорчает тебя и доставляет тебе боль, но не думаю, что, женившись на Анне, ты почувствуешь себя лучше и уж тем более сделаешь Анну настолько счастливой, насколько она того заслуживает.
        — Я хочу жениться на ней,  — упрямо заявил герцог.
        Тон его был настолько решительным, что леди Маргарита поняла — брата ей не переубедить.
        — Прежде всего, я сама не должна была упоминать о ней,  — сказала леди Маргарита, словно рассуждая сама с собой.  — Но если Анна уедет отсюда, мне хочется, чтобы она нашла свое счастье.
        — Которого я, по твоему мнению, не смогу ей дать,  — хмуро заметил герцог.
        — Скажем иначе,  — ответила ему сестра.  — Я хочу, чтобы она нашла любовь, настоящую любовь, такую, какая была у нас с Артуром, любовь огромную и восхитительную, которую зовут даром Божьим.
        Герцог беспокойно мерил шагами комнату.
        — А если предположить, что она ее не найдет, что тогда?  — сказал он.  — Ты сама говорила, что такая любовь выпадает в жизни лишь очень немногим людям. Неужели ты не понимаешь, что можешь лишить ее шанса, за который любая женщина готова все отдать?
        — Я понимаю, о чем ты толкуешь. Но в то же время мне страшно, Ворон. Впервые за много лет я чувствую неуверенность и действительно не знаю, что правильно, а что нет. Ты подорвал мою уверенность в себе.
        — Послушай, Маргарита,  — пытался убедить ее герцог.  — Я приехал к тебе за помощью, и ты дала мне то, о чем я просил.
        Леди Маргарита с вызовом посмотрела на брата, затем, словно поняв, что ей его не переспорить, неожиданно сдалась.
        — Хорошо, Ворон,  — сказала она.  — Я позволю тебе жениться на Анне, если она согласится на это, но при одном условии.
        — Что за условие?
        — Поскольку ты очень искушенный мужчина с соответствующей репутацией, я хочу, чтобы ты дал мне слово чести — я знаю, ты его не нарушишь,  — что, даже официально женившись на Анне, ты не притронешься к ней в течение трех месяцев, оставив ее, как ты сам говоришь, чистой и непорочной. Потом можешь сделать ее женой в полном смысле этого слова.
        Герцог задумчиво посмотрел на сестру.
        — Думаешь, это разумно? Я всегда считал, что любой нормальный брак должен быть… плотским.
        — Брак, который ты замышляешь, с самого начала нельзя назвать нормальным,  — ответила леди Маргарита.  — Разве это нормально, что ты требуешь в жены девушку, которую растили в монастыре как послушницу?
        Голос леди Маргариты окреп, и она продолжила:
        — Разве нормально людям с таким высоким положением, как у тебя или меня, заключать брачный союз с людьми не своего круга или, если хочешь, не из своего специфического окружения? И уж совсем ненормально то, что ты нашел такую девушку, как Анна. Однако это удивительное совпадение! Все выглядит так, будто ты послан сюда самим Господом, и я не знаю, что мне делать.
        Герцог молчал, и леди Маргарита твердо заявила:
        — Обещай мне это, Ворон, прошу тебя, обещай. Этим ты успокоишь меня, я верю, что такой испытательный срок поможет тебе и Анне лучше узнать и понять друг друга.
        Здесь она невольно всхлипнула и закончила:
        — Потому что я люблю тебя и желаю тебе счастья с той, которую ты только что нашел.
        — Не слишком ли многого ты хочешь?  — усмехнулся герцог.
        — Ну, мы с тобой никогда не терпели ничего второсортного,  — вспыхнула леди Маргарита.
        — Это верно.
        Герцог подумал, что Клеодель собиралась предложить ему умело и намеренно замаскированный товар второго сорта.
        Помня, как близок он был к тому, чтобы сделать ее своей женой, а потом обнаружить себя обманутым, не имея уже возможности ничего исправить, он должен быть благодарен судьбе за то, что именно так все получилось, а не сетовать на нее.
        — Тебе нужны деньги, Маргарита?  — неожиданно спросил он.  — Полагаю, мне нужно таким общепринятым образом выразить тебе свою благодарность.
        — Я по-прежнему богатая женщина, Ворон,  — покачала головой леди Маргарита.  — Именно поэтому мне и разрешили обустроить монастырь по собственному желанию. Но если хочешь отблагодарить меня, дай обещание, которого я от тебя все еще не получила.
        — Хорошо,  — уступил герцог.  — Я обещаю выполнить твое условие!
        — Ты можешь нарушить его только в том случае, если Анна сама тебя об этом попросит.
        — Премного благодарен,  — саркастично усмехнулся герцог.
        Он подумал о том, что у него никогда еще не было женщины, которая не просила бы его каждым своим словом, каждым взглядом, каждым движением губ о близости.
        Интересно, как много времени должно будет пройти, пока Анна не последует примеру своих предшественниц — разумеется, за исключением Клеодель?
        Но у той-то был Джимми!
        Джимми занимался с Клеодель любовью с того времени, когда впервые приехал одолжить лошадей ее отца. И, возможно, это происходило каждую ночь, когда они были в Лондоне. Джимми поднимался на балкон по той самой проклятой лестнице, чтобы улечься потом в постель Клеодель.
        Глаза герцога вновь застлал кроваво-красный туман, гнев комком подкатил к горлу, душил его.
        И в это время раздался стук в дверь.
        — Войдите!  — сказала леди Маргарита.
        Это была Анна. Она вошла в комнату, прикрыла за собой дверь и неторопливо подошла к тому месту, где стояла леди Маргарита.
        Анна сделала небольшой книксен, выпрямилась и застыла, ожидая разрешения говорить.
        Леди Маргарита посмотрела на нее и спросила:
        — Ты нашла ответ, который искала. Анна?
        — Да, матушка настоятельница.
        — Можешь сказать мне, каков он?
        — Я решила принять предложение монсеньора, но только если вы, матушка настоятельница, считаете, что я способна стать его женой.
        — Я уверена, что ты вполне справишься с этим.
        Леди Маргарита при этом выразительно посмотрела на брата. Герцогу казалось, что он принимает участие в каком-то странном спектакле, где ему отведена роль то ли героя, то ли злодея — не поймешь.
        Герцог сделал пару шагов вперед, взял руку Анны, поднял ее и легко прикоснулся к ней своими губами.
        — Весьма польщен тем, что вы оказали мне честь, согласившись назвать меня своим мужем,  — негромко сказал он.  — Обещаю сделать все, что в моих силах, чтобы вы были счастливы.

* * *

        После этого герцог возвратился в дом на Елисейских полях и оттуда послал за своим секретарем мсье Жаком Телье, управлявшим владениями герцога во Франции, и дал ему четкие распоряжения.
        Услышав о намерении герцога завтра же утром жениться, Жак Телье очень удивился, но тактично не подал вида.
        — Примите мои поздравления,  — сказал секретарь.  — Я немедленно отправлюсь в мэрию и подготовлю все необходимое для гражданской церемонии.
        — Потом будет тихое венчание в церкви монастыря Сакре-Кёр,  — коротко добавил герцог.
        Произнося эти слова, герцог вспомнил разговор с сестрой, состоявшийся перед самым его отъездом.
        — Я полагаю. Анна католичка?
        — Она посещает службы, а ее воспитанием занимались прикрепленные к монастырю священники.
        — Как тебя понимать?  — спросил герцог, услышав уклончивый ответ сестры.
        — Мне всегда казалось, что до прибытия сюда Анна воспитывалась в Русской православной церкви.
        — И имя у нее русское. Возможно, ее мать была русской. Но об этом она тебе, разумеется, не говорила.
        — У меня недостаточно времени, чтобы все объяснить тебе,  — вздохнула леди Маргарита.  — Хотя Анне было всего восемь лет, когда она оказалась в нашем монастыре, она никогда не рассказывала о своей прежней жизни. Ей запретили делать это, и она не нарушила запрет.
        — Она ни разу не говорила о прошлом?
        — Ни о своей религии, ни о том, где она жила, ни о своих родителях. Ни о чем.
        — Не могу поверить!  — воскликнул герцог.
        — Да, это удивительно. Поначалу я думала, что она сильно переживает из-за разлуки с теми, кого любила, и не хотела давить на нее, но надеялась, что со временем все само собой прояснится.
        — Не прояснилось?
        — Анна никогда не делала даже намека, что ей ведомо нечто отличное от нашего монастырского быта, нечто связанное с ее прежней жизнью.
        — Да, мне в это сложно поверить,  — сказал герцог.
        — Мне тоже,  — согласилась сестра,  — но, как я уже говорила, Анна… особенная. Никогда раньше я не встречала такого человека. Возможно, буддисты сказали бы, что у нее очень древняя душа.
        — Итак, ты полагаешь, что ее воспитывали в Русской православной церкви.
        — Возможно…
        — Это действительно кажется очень странным,  — сказал герцог,  — вдруг она будет против выйти замуж как католичка, да еще и за протестанта?
        — Я, конечно, спрошу ее, но, думаю, никаких затруднений с этой стороны не возникнет. Мне кажется, она и так уже догадалась, что ты принадлежишь к иной вере, поскольку знает, что я сменила вероисповедание, когда переехала во Францию.
        Она улыбнулась, а затем добавила:
        — Как ты понимаешь, юные послушницы часто расспрашивают меня о том, какой я была в их возрасте.
        — И ты им все рассказываешь?  — поинтересовался герцог.
        — Нет, только то, что им, как мне кажется, полезно знать,  — ответила леди Маргарита, и герцог рассмеялся.
        Уехав из монастыря, он направил посыльного к одному из лучших парижских портных.
        Обращаться к самому мсье Уорту было бесполезно, поскольку мастер создавал для каждой из своих клиенток уникальные платья, а это занимало много времени.
        Время загрузить мсье Уорта еще наступит, решил герцог, но Анна, покинув монастырь, должна будет скинуть свое одеяние послушницы и стать, по крайней мере, одетой по последней моде юной светской женщиной. И свадебное платье. Конечно же, у нее должно быть свадебное платье!
        «Пусть новый наряд станет для нее началом новой жизни,  — думал герцог.  — А там продолжим».
        По закону Анне не обязательно было присутствовать в мэрии на гражданской церемонии заключения брака. Вместе с герцогом туда прибыл его секретарь, представлявший Анну по доверенности.
        Когда все документы были готовы и подписаны, мэр тепло поздравил герцога, пожал ему руку, пожелал счастья в семейной жизни и большого потомства.
        Герцог поблагодарил мэра, размышляя про себя, что бы подумал этот француз, узнай он о том, что в ближайшие три месяца новобрачная останется такой же девственницей, какой она покидает стены монастыря.
        Ложась вечером в постель, герцог признался самому себе, что хранить воздержание в течение трех месяцев — не такая уж плохая идея.
        Сейчас ему не хотелось заниматься любовью ни с кем. Даже если бы он принялся сейчас целовать Анну, он все равно вспоминал бы другие губы — губы Клеодель, и ту страсть, которую пробуждала в нем эта обманщица.
        — Как мне забыть ее?  — раз за разом спрашивал себя герцог, чувствуя, что эта рана не заживет в его сердце до конца жизни.

* * *

        Спустившись утром к завтраку, герцог послал за мсье Телье, распорядился дать во французские газеты извещение о свадьбе и непременно проследить за тем, чтобы оно было передано по телеграфу в Лондон.
        Наступил момент, которого с таким нетерпением ждал герцог. Если сравнить месть с рапирой, то эта новость станет ее отточенным кончиком.
        Извещение было составлено очень тщательно.
        «Его светлость герцог Равенсток скромно обвенчался вчера в Париже. Герцог и герцогиня несколько дней проведут в Париже, после чего продолжат свой медовый месяц в Ницце, на юге Франции».
        Текст герцог написал собственноручно, перечитал его и решил, что оно отвечает всем его замыслам.
        Ах, как бы хотелось ему увидеть своими глазами, что начнется в Лондоне, как только эти несколько строчек перепечатают английские газеты!
        Поначалу друзья герцога не поверят в то, что это не розыгрыш.
        Затем все поймут, что, поскольку недавно появилось объявление о том, что откладывается его свадьба с Клеодель, все это крайне странно.
        Очень скоро станет очевидно, что женой герцога стала не дочь графа Седжвика.
        И поползут слухи, предположения, догадки, которые захлестнут весь Лондон.
        — Как такое могло случиться?
        — Кто она, жена герцога, как вы думаете?
        — Почему Седжвики молчат и ничего не объясняют?
        — Как мог герцог, хотя он, конечно, человек непредсказуемый, так поступить с леди Клеодель?
        Правильного ответа на все эти вопросы не смогут найти даже самые близкие друзья герцога, такие, как Гарри.
        Пожалуй, лишь у Джимми могут появиться верные предположения о причине, по которой герцог поспешно покинул Лондон, чтобы немедленно жениться на ком-то другом вместо Клеодель.
        Наверняка о том, что произошло, постепенно начнут догадываться и женщины, которые досадовали, что Клеодель сумела добиться своего там, где они потерпели поражение. Почему герцог внезапно уехал из Англии? Очевидно, у него была на то веская причина? А какая это может быть причина, если не женщина, на которой он должен был жениться?
        Да, это славная месть, потому что Клеодель нечего будет ответить на все эти вопросы и поделать она уже ничего не сможет.
        Все произошло слишком стремительно, чтобы пытаться объяснить их разрыв тем, что они передумали или рассорились.
        Поначалу Клеодель будет в замешательстве, будет вместе с родителями искать возможные объяснения случившемуся, но в конечном итоге — герцог не сомневался в этом — семейство Седжвиков будет вынуждено покинуть Лондон и уехать к себе, в глушь.
        А это значит, что Клеодель придется забыть о балах, на которых она привыкла блистать.
        Ей придется забыть о приемах и вечерах, которые являются важнейшей частью лондонских сезонов, не сидеть ей и в королевской ложе на скачках в Аскоте.
        Разумеется, она может утешиться с Джимми.
        «Но,  — цинично размышлял герцог,  — станет ли после всего этого по-прежнему утешать ее сам Джимми? Ведь тщательно разработанный им план провалился, да еще с таким треском!»
        Да, это была месть, с которой герцог мог себя поздравить. Немногим бы хватило решительности провернуть такое.
        Чтобы убедиться в том, что все сделано верно, герцог отослал приехавшего с ним в Париж курьера назад в Лондон — проверить, опубликовано ли извещение в английских газетах в точности так, как было задумано.
        Курьер должен был провести в Равенсток-холле два дня и возвратиться назад с докладом обо всем, что происходит в Лондоне.
        — А если кто-то из друзей вашей светлости пожелает навестить вас в Париже, что мне им сказать?  — спросил курьер.
        — Скажи им, что у меня медовый месяц и мне вполне достаточно общества супруги,  — ответил герцог.  — На вопросы о моей жене ничего не отвечай, как бы тебя ни расспрашивали.
        Чтобы курьер действительно ничего не мог рассказать об Анне, герцог отправил его из Парижа еще до венчания, он знал, как будет давить на курьера граф Седжвик — и угрожать будет, и подкупать, желая выудить из него хоть что-нибудь.
        Лицо герцога сохраняло выражение, которое Маргарита назвала бы жестоким — именно с таким лицом он, одетый в свадебный фрак, ехал в карете по Елисейским полям.
        Желая быть на венчании при всех регалиях, герцог надел свой орден Подвязки — орденская лента через правое плечо, сам сверкающий орден чуть ниже колена.
        Глядя перед отъездом на отражение в зеркале, герцог подумал: «Как жаль, что меня сейчас не видит Клеодель! Знала бы, что потеряла по своей вине!»
        Теперь он хорошо понимал, что под вкрадчивыми, осторожными манерами Клеодель скрывалось яростное желание как можно выше подняться по социальной лестнице, забраться на ту ступеньку, куда многие мечтают попасть, но не имеют и крошечного шанса.
        Известно, что чем выше заберешься, тем больнее падать. А ведь ей почти удалось добиться своего!
        Именно это бесило герцога больше всего. Как мог он, с его мозгами, с его интуицией, с его воистину звериным чутьем на ложь и лицемерие, едва не попасться на старую как мир уловку?
        Но, с другой стороны, трудно найти мужчину, которому бы не было лестно стать защитником и покровителем юной невинной девушки, почувствовать себя отважным рыцарем в сияющих доспехах, готовым сразить любого дракона, чтобы спасти бедную овечку.
        Герцог, конечно, страшно корил себя за доверчивость, однако следует признать, что свою роль Клеодель сыграла на редкость тонко и умно — Джимми оказался неплохим наставником.
        «Будьте вы прокляты! Будьте прокляты!» — хотелось закричать герцогу при мысли о том, что каждый шаг Клеодель и Джимми был просчитан настолько точно, что они едва не облапошили его, как последнюю деревенщину.
        Но, слава богу, он будет тем, кто смеется последним. Его месть наложит на Клеодель клеймо, словно буква «Б» — «блудница»,  — которое выжигают таким женщинам пуритане в Америке. Это клеймо навсегда останется на коже Клеодель — такой белой, такой нежной на ощупь.
        Перед глазами герцога вновь возникло лицо бывшей невесты — ее горящие глаза, радостная улыбка на губах. Такой она была, когда смотрела на Джимми. Поможет ли месть герцогу забыть Клеодель?

        Глава четвертая

        В роскошном салоне своего парижского дома герцог ждал Анну, которая должна была спуститься к обеду.
        На герцоге был тот же элегантный вечерний костюм, в котором он венчался, правда, уже без ленты и ордена Подвязки.
        Герцог прихлебывал из бокала шампанское и думал о том, что свадьба у него получилась действительно необычной, совсем не такой, как предполагалось.
        А предполагалось, что их с Клеодель венчание в церкви Святого Георгия станет одним из главных аттракционов сезона. Ожидалось прибытие огромного количества высокопоставленных гостей со всей страны во главе с самими принцем и принцессой Уэльскими.
        Должна была прислать свои поздравления королева. В Лондон по такому случаю собирались приехать представители многих королевских семейств Европы — одним словом, свадьба задумывалась такой, чтобы о ней вспоминали потом долгие годы.
        После венчания должен был состояться прием в Равенсток-холле. На случай если кому-то из гостей захочется прогуляться по парку, садовники герцога начали приводить его в идеальное состояние еще месяц назад.
        И вот вместо всего этого состоялось скромное венчание в маленькой церкви, где, кроме них с Анной, присутствовали лишь Маргарита и одна пожилая монахиня, игравшая на органе — причем, как отметил герцог, с выдающимся мастерством.
        Герцог ожидал, что на венчание придут монахини монастыря, но потом понял, что такое событие может выбить их из привычной колеи и, что еще хуже, заронить ненужные мысли в головки юных послушниц.
        Когда герцог приехал в монастырь, его встретила монахиня. Она провела Ворона прямиком в церковь, где его уже ждала леди Маргарита.
        — Полагаю, что ты должен знать, брат,  — сказала она.  — Епископ Парижский, в ведении которого находится наш монастырь, лично прибыл, чтобы провести венчание. Ему будут помогать наш всегдашний священник и двое алтарников. Кроме них, в церкви больше не будет посторонних.
        — Скромная свадьба — именно этого я и хотел, Маргарита,  — улыбнулся герцог.
        — Тогда проходи,  — ответила ему сестра.  — А я сейчас приведу Анну.
        Герцог прошел в маленькую церковь, воздух и стены которой, казалось, были пропитаны молитвами, непрестанно совершавшимися здесь на протяжении многих лет.
        Епископ и второй священник были одеты в белые, искусно расшитые ризы — герцог узнал в вышивке работу здешних монахинь; алтарь украшен свежими цветами. Негромко, мягко играл орган.
        Спустя несколько минут в церковь вернулась леди Маргарита с Анной.
        Герцог наблюдал за тем, как приближается его невеста — он впервые видел ее не в монашеской рясе, а в платье. Анна же в последний раз надевала платье, когда ей было всего восемь лет.
        Что касается самого свадебного наряда, то он был сшит по фасону, придуманному мсье Уортом — юбка мягко драпированная спереди и пышная сзади, где газовые оборки собирались в турнюр и шлейф.
        К платью герцог заказал также изящную кружевную вуаль, прикрывавшую лицо и голову Анны и прижатую маленьким венком из оранжевых цветков.
        Анна была без букета, который прислал ей герцог, вместо этого она держала в руке молитвенник с украшенной перламутром обложкой, который, как предположил герцог, должен был принадлежать его сестре.
        Он обратил внимание на то, как высоко и гордо держит голову Анна — она не опустила глаза, как это обычно делают невесты, приближаясь к алтарю и жениху.
        Нет, она смотрела сквозь вуаль прямо перед собой. Как хотелось герцогу узнать, о чем она думает в эту минуту!
        Началась служба, которая, поскольку жених и невеста принадлежали к разным конфессиям, оказалась очень короткой.
        Затем епископ тепло поздравил новобрачных, и от его искренних слов герцогу стало немного стыдно.
        Ведь эта свадьба была в первую очередь очередным актом мести Клеодель, и герцог не мог не вспомнить слова Маргариты, желавшей Анне встретить такую же любовь, какая была у нее самой с Артуром Лэнсдауном, пока тот трагически не погиб.
        — Я буду добр к ней и дам ей все, что она пожелает,  — поклялся перед епископом герцог, точно зная, что на самом деле поступает совершенно неправильно.
        Выйдя после венчания из церкви с державшей его под руку Анной, герцог обнаружил, что сестра собирается немедленно отправить их в Париж.
        — Карета подана, Ворон,  — сказала леди Маргарита.  — Мне остается лишь пожелать вам всего самого доброго. Я буду непрестанно молиться о том, чтобы вы оба были счастливы.
        При этом она посмотрела на герцога, и тот прекрасно понял, что на самом деле она имеет в виду.
        Он поцеловал сестру сначала в щеку, потом ее руку.
        — Благодарю тебя, Маргарита,  — вздохнул он.
        Герцог помог Анне сесть в поджидавшую их крытую карету, и они покатили в Париж. Повернув голову, герцог смотрел сбоку на свою жену, которую еще ни разу не видел так близко.
        Анна откинула назад вуаль, и герцог впервые увидел ее волосы.
        Вначале они показались ему темными, но потом герцог понял, что это не совсем так и цвет волос Анны просто невозможно описать одним словом.
        «Возможно,  — думал он,  — такие волосы у Анны потому, что ее родители были разными по национальности». В прядях Анны — не темных и не светлых — проблескивали тонкие серебристые прожилки. Поразмыслив еще немного, герцог решил, что это серебро напоминает ему остывшую в камине золу.
        И вновь герцог почувствовал, как не похожа красота Анны на красоту всех других девушек, которых он когда-либо знал.
        Затем Анна тоже повернула голову, встретилась с Вороном взглядом и обеспокоенно спросила:
        — Я… я нормально выгляжу? Все так странно… Знаешь, когда я впервые увидела это платье, я… рассмеялась.
        — Рассмеялась?  — удивленно переспросил герцог.
        Анна улыбнулась. Герцог впервые увидел, как она улыбается — от улыбки по ее лицу словно пробежал солнечный зайчик.
        — Мне показалось очень забавным, что у платья должно быть так много всего сзади и так мало спереди,  — попыталась объяснить она.
        — Этот фасон создал мистер Уорт, король моды,  — ответил герцог и заметил, что Анна смотрит на него так, словно пытается понять, шутит он или говорит всерьез.
        — Ты говоришь, что это платье сделал мужчина?
        — Придумал фасон,  — поправил герцог.  — А само платье шили сотни других людей.
        Анна рассмеялась, и герцог подумал, что ему очень нравится слышать ее смех — чистый, непринужденный, так не похожий на натужный искусственный смех большинства светских женщин.
        — Не могу представить себе мужчину, который создает платья для женщин,  — сказала Анна.  — Мне всегда казалось, что шить — чисто женское занятие.
        Теперь засмеялся герцог, и Анна добавила:
        — Прошлой ночью я думала о том, что есть множество вещей, которым мне нужно научиться. Но если все они будут такими же, как мои платья, это будет весьма забавно.
        «Тебе многое покажется забавным, это точно»,  — подумал герцог. Разумеется, Анну удивляло все, что она видела и слышала, а герцога больше всего удивляла ее реакция на этот мир, который, по словам его сестры, должен был показаться вчерашней послушнице другой планетой.
        Во время их первого разговора Анна была одета в рясу и держалась очень серьезно, поскольку ей предстояло решить, пойдет она за герцога замуж или нет.
        Герцог предполагал, что с такой же серьезностью Анна будет рассматривать и взвешивать все, что откроется перед ней в новом для нее мире, и при этом будет вести себя как прилежная ученица. А он, естественно, выступит для нее в роли учителя.
        Но оказалось, что многие вещи кажутся ей до смешного нелепыми — посмотрев на них ее глазами, герцог тоже находил их забавными и смеялся вместе с Анной. Одним словом, их первый день вместе прошел совсем не так чопорно, как ожидал герцог.
        Ворон подметил, что когда Анна что-то увлеченно рассказывала, и особенно когда смеялась, ее лицо обретало новую, завораживающую красоту, а в глазах вспыхивали озорные искорки.
        Но больше всего ему нравилось слушать ее смех.
        Услышав его сегодня днем в очередной раз, герцог неожиданно поймал себя на мысли, что Клеодель смеялась крайне редко, а если и делала это, то издавала еле слышный выжидающий звук, словно насильно выталкивала его сквозь губы. Таким же образом она постоянно контролировала и тембр своего голоса, тщательно следя за тем, чтобы он звучал застенчиво, молодо и слегка взволнованно.
        При мысли о Клеодель на лбу герцога собралась складка, а его губы сжались.
        Анна, которая в это время рассматривала развешанные по стенам картины, неожиданно обернулась, хотела о чем-то спросить, но слова замерли у нее на губах.
        — Что?..  — спросила она.  — Я сказала что-то не то?
        — Прости, я не слышал, о чем ты спросила,  — сказал герцог.
        — Но ты рассердился.
        — Не из-за тебя,  — быстро ответил он.  — Просто задумался кое о чем.
        Герцог попытался прогнать мрачное выражение с лица и даже выдавил на губах подобие улыбки, но заметил, что Анна смотрит на него так же, как тогда, в монастыре, словно проникая взглядом прямо в душу.
        Не в силах справиться со своим любопытством, он спросил:
        — О чем ты думаешь?
        Она не ответила, отвернулась и принялась рассматривать картину.
        — Я задал тебе вопрос. Анна.
        — Я… не хочу отвечать на него,  — ответила она,  — потому что есть кое-что, чего тебе лучше… не слышать.
        Герцог немного помолчал, затем твердо заявил:
        — Я полагаю, раз мы теперь женаты, нам нужно договориться всегда быть честными друг перед другом. Во всем. Ты просила меня учить тебя, поэтому я буду честно говорить тебе, когда ты скажешь или сделаешь что-нибудь не так, и надеюсь, что ты при этом не станешь на меня обижаться.
        — Ну конечно, не буду,  — поспешно согласилась Анна.
        — То же самое относится и ко мне,  — продолжил герцог.  — Я не обижусь и не расстроюсь, что бы ты мне ни сказала, и потому очень прошу тебя быть во всем правдивой и искренней. Единственная вещь, которую я никогда никому не прощаю,  — это ложь.
        Последнюю фразу он произнес почти с гневом, потому что живо припомнил, как обманывала его Клеодель.
        — Я не буду лгать,  — сказала Анна.  — А ответ на твой вопрос таков: я думаю, что то, о чем ты думаешь,  — это нечто скверное и оно может погубить тебя.
        Герцог пораженно уставился на нее.
        — Что ты имеешь в виду, когда говоришь «погубить меня»?  — спросил он.
        — Ты выглядишь величественно и неприступно, но это только внешне,  — ответила Анна.  — А в душе, я думаю, ты человек благородный, добрый, отзывчивый. Только поэтому я и согласилась выйти за тебя.
        Она замолчала, но поскольку герцог так и не нашел слов, чтобы ответить ей, вскоре продолжила:
        — Но поскольку ты только что был… другим, я подумала, что тебя что-то беспокоит. И это что-то ты пытаешься держать под контролем и скрывать от посторонних.
        Герцог лишился дара речи.
        Анна говорила об этом спокойно и бесстрастно, в той же самой манере, в какой они разговаривали с первой минуты знакомства.
        В ее тоне не было ничего личного, задушевного, не было и намека на ту интимность, которая неизбежно сквозит в любом разговоре между мужчиной и женщиной.
        Вместо этого голос Анны оставался вкрадчивым, но почти равнодушным, ее фразы были логичными и хорошо продуманными — герцог оказался достаточно умен, чтобы почувствовать все это.
        — Я понимаю, что ты хочешь сказать,  — ответил он после небольшой паузы,  — и спасибо за то, что откровенна со мной.
        — Ты похож на свои картины,  — туманно произнесла Анна, указав рукой на полотна на стене.  — А мне не хочется думать, что какая-нибудь из них может быть повреждена.
        Затем она принялась расспрашивать мужа о статуэтках из розового севрского фарфора, показав этим, что желает сменить тему. Ворон мысленно поблагодарил ее за тактичность. Он с энтузиазмом принялся рассказывать о статуэтках и невольно упомянул о том, что фарфоровую фабрику в Севре основала мадам Помпадур.
        Анна очень внимательно слушала его, затем спросила:
        — Я читала о мадам Помпадур в одной из книг по истории, но когда спросила о ней свою наставницу, она сказала, что мне не стоит интересоваться этой женщиной. Почему, можешь объяснить?
        Герцог решил, что темы, которую затронула Анна, все равно не избежать, рано или поздно она поймет, что к чему в этом мире, и поэтому ответил напрямую:
        — Мадам Помпадур была любовницей Людовика Пятнадцатого.
        — Что это означает?
        — А ты сама не знаешь?
        — Не совсем,  — ответила Анна.  — В книгах по истории Франции говорится о многих женщинах, обладавших огромной властью и влиянием, хотя они и не были аристократками. Вот и все. Как мне в это поверить, раз никто не объясняет, почему они становились всевластными?
        Герцог слегка задумался, затем вздохнул и попытался сформулировать для Анны подходящий ответ:
        — Французские короли, как и короли во всех других странах, должны были жениться из политических соображений — брак закреплял союз между двумя государствами.
        Он перевел дыхание и продолжил:
        — Но поскольку король — такой же мужчина, как и все, его тянет к женщине, которую он находит наиболее привлекательной и интересной.
        Герцог следил за лицом Анны и по выражению ее глаз понимал, что она впитывает каждое его слово.
        — Король любил женщину, которая становилась его любовницей?  — спросила она.
        — Как правило, да,  — ответил герцог.  — А мадам Помпадур король Людовик Пятнадцатый не только любил, но и хранил ей верность, что было совершенно необычно.
        — Ты хочешь сказать, что у некоторых королей была не одна, а несколько любовниц?
        — Думаю, тебе нужно почитать об английском короле Карле Втором,  — сказал герцог.  — Он имел много любовниц, все они были красавицами, и одна из самых влиятельных. Луиза де Керуаль, была француженкой. У меня в Англии, в загородном доме, есть ее портрет — говорят, это одно из лучших изображений Луизы.
        Несколько секунд Анна молчала, потом задала новый вопрос:
        — Если короли имели любовниц, у обычных мужчин они тоже были?
        — Только если мужчина был в состоянии содержать их.
        — Ты хочешь сказать, что любовница дорого обходится? Почему?
        — Предполагается, что нужно благодарить ее за услуги…
        — Что включают в себя ее услуги?  — прервала его Анна.
        Герцог задумался.
        Он чувствовал, что будет ошибкой начинать разговор на эту тему так скоро после свадьбы. В то же время рано или поздно Анна неизбежно столкнется с ней в том мире, где ей предстоит жить.
        — Любовница старается отвечать взаимностью на любовь своего покровителя, во всем угождать ему,  — сказал он,  — а за это ожидает награды деньгами или драгоценностями.
        Анна в задумчивости закусила нижнюю губу. Ворон с облегчением подумал, что пока ей хватит и такого объяснения, но, оказалось, девушке этого недостаточно.
        — Это кажется мне очень странным. Я всегда думала, что любовь люди дарят друг другу, а не продают или покупают.
        Герцог оценил остроту ума Анны, но решительным тоном прервал разговор:
        — Предлагаю закрыть тему. Это не то, о чем стоит разговаривать в день свадьбы.
        — Думаю, ты уходишь от этого разговора потому, что у тебя были любовницы, но тебе не хочется рассказывать об этом,  — сказала Анна, посмотрев в глаза герцогу.
        — Даже если у меня и были любовницы, я не стану обсуждать это со своей женой,  — резко ответил герцог.
        И тут же понял, что совершил ошибку.
        — Прости, если я что-то сделала не так,  — примирительно сказала Анна.  — Но ты сам решил, что мы будем честными друг с другом.
        Герцог почувствовал себя так, словно ступил на очень зыбкую почву.
        — За свои слова я отвечаю,  — сказал он.  — Но сегодня у нас выдался трудный день, и мне хотелось рассказать тебе о чем-нибудь более приятном. Например, о картинах и других красивых вещах в нашем доме.
        — Я понимаю, но мне интересно все, что ты говоришь.
        Герцог знал, что это правда, и, обрадовавшись, что смог уйти от не слишком легкого разговора о любовницах, решил переключить внимание Анны на другую тему.
        — Завтра я собираюсь посетить вместе с тобой мсье Уорта и попросить его создать для тебя несколько платьев, которые лучше всего подчеркнут твою индивидуальность. Только он способен сделать это, потому все и считают его гением.
        Он надеялся, что Анну увлечет этот разговор, и потому продолжил:
        — Сегодня вечером, когда поднимешься в свою комнату, чтобы переодеться к обеду, ты найдешь там еще несколько платьев. Я заказал эти наряды, чтобы ты носила их до тех пор, пока не будут готовы творения Уорта. Я надеюсь, что шляпки и другие аксессуары к готовым платьям тебе тоже понравятся.
        — Надеюсь, кто-нибудь покажет мне, как управляться со всеми этими вещами.
        — Это сделает горничная,  — ответил герцог.  — А еще к нам приедет самый известный в Париже куафер, он сделает тебе прическу. Думаю, очень скоро ты ощутишь себя совершенно другим человеком.
        — Куафер?  — переспросила Анна.  — Здесь так называют парикмахера?
        — Не совсем,  — улыбнулся герцог.  — Анри именно куафер, самый известный в Париже. К нему очень трудно попасть, а деньги за свою работу он берет просто сумасшедшие.
        — Как я понимаю, быть модной леди — удовольствие очень дорогое,  — заметила Анна.  — Надеюсь, ты найдешь, что я стою таких денег.
        Взгляд Анны был настолько выразительным, что герцог, как ему казалось, мог легко прочитать ее мысли — она думала, что принять от него так много значит быть почти как его любовница.
        Герцог размышлял, что сказала бы Анна, объясни он ей четко и конкретно, чего именно мужчины ждут от своих любовниц. И от жен, между прочим, тоже.
        Но потом он вспомнил про обещание, которое дал Маргарите, и о том, что в течение трех месяцев о близости с женой ему придется забыть, и решил, что было бы ошибкой так рано приступать к разъяснению обязанностей, которые называются супружескими.

* * *

        Дверь салона открылась, и вошла Анна.
        На ней было уже другое, тоже очень красивое платье, которое удивительно шло ей, хотя и не было создано великим Уортом.
        Оно было сшито из очень бледного розового тюля, с турнюром и открытыми плечами — герцог впервые увидел их матовую белизну.
        Анна выглядела настолько прелестной, что герцогу хотелось захлопать в ладоши.
        Анри потрудился на славу — уложил волосы вокруг лица Анны крупными локонами. Такую прическу ввела в моду принцесса Уэльская, и она как нельзя лучше подчеркивала античную красоту Анны, которую герцог заметил еще в монастыре.
        В отличие от Клеодель, Анна не выглядела кукольно-хорошенькой, исходившее от нее ощущение юности и чистоты воспринималось не на физическом, но скорее духовном уровне.
        Анна подошла к герцогу и сказала, смеясь:
        — Вы правы, монсеньор, я ощущаю себя совсем другим человеком. Честно говоря, взглянув в зеркало, я просто не узнала себя, увидела в нем какую-то незнакомку. Но есть одна вещь, которая очень меня смущает.
        Ее смех умолк, и теперь она смотрела на герцога, заметно нервничая.
        — Что такое?  — спросил герцог.
        — Скажи, это действительно нормально — так сильно открывать грудь и руки?
        Герцог отметил, что она при этом не покраснела, не смутилась, но взгляд у нее был неуверенным, как и голос.
        — Поверь,  — ответил герцог,  — неправильно и странно было бы появиться в вечернем платье без принятого по моде декольте. У многих дам оно гораздо глубже, чем твое.
        — Но в чем смысл такой одежды?  — спросила Анна.  — Ночью холоднее, чем днем, практичнее было бы, как мне кажется, носить закрытые платья, особенно зимой.
        — Практичнее, но менее привлекательно,  — сказал герцог.  — Вот попадешь на бал, сама увидишь, что зал наполнен женщинами, одетыми так же, как ты сейчас. Они плывут лебедями по паркету, а мужчины любуются их движениями и белизной их кожи.
        Не дожидаясь ответа Анны, он продолжил:
        — Так же, как я любуюсь сейчас белизной твоей кожи. Знаешь, у меня есть для тебя подарок.
        Герцог взял со стола зеленую кожаную коробочку и протянул ее Анне.
        — Это мне?  — спросила она.
        — Свадебный подарок,  — ответил герцог.  — Поскольку мы обвенчались очень поспешно, других подарков у нас не будет — ни поздравительных писем, ни ваз с букетами роз, ни декоративных тарелочек, ни золотых подсвечников.
        — Хочешь сказать, что все это люди посылают тем, кто женится?
        — Дюжинами,  — заверил ее герцог, подумав о свадебных подарках, которые складывали в бальном зале Равенсток-хауса.
        — А жених и невеста тоже должны обменяться подарками?  — спросила Анна.  — Но у меня для тебя ничего нет.
        — Купишь мне подарок позднее, если захочешь,  — ответил герцог.
        — Но… у меня нет денег.
        — Моя сестра не объяснила тебе, что ты на самом деле очень богатая женщина?
        — Это правда? В таком случае, пап…
        Герцог понял, что она почти произнесла слово «папа», но в последний момент остановила себя.
        — Я бы хотел, чтобы ты закончила эту фразу, Анна.
        Она отрицательно покачала головой, и тогда герцог произнес:
        — Думаю, ты хотела сказать что-то о своем отце.
        Анна опустила взгляд на зеленую коробочку, которую вручил ей герцог.
        Ее пальцы немного дрожали, когда она подняла крышку и увидела уложенные на черном бархате бриллиантовое ожерелье, браслет, серьги и кольцо.
        Анна принялась рассматривать сверкающие, переливающиеся камушки, и герцог понял, что она не собирается отвечать на его вопрос.
        — Надеюсь, украшения тебе понравятся,  — сказал он.  — Они будут принадлежать только тебе, но есть большое количество и других драгоценностей, которые переходят по наследству каждой новой герцогине Равенсток.
        — Они очень красивые,  — сказала Анна.  — Я никогда не думала, что у меня будут свои украшения, когда видела их на картинах и рисунках.
        — Теперь они твои, и я покажу тебе, как их надевать.
        Герцог взял из коробочки ожерелье, приложил к груди Анны, а затем ловко застегнул его у нее на шее.
        Делая это, он подумал, сколько же ожерелий ему довелось вот так застегивать в прошлом. Он дарил их дамам, страстно желавшим иметь все новые и новые драгоценности. Сейчас он впервые дарит украшение женщине, которая о нем не просила и даже не думала об этом.
        Стоя позади Анны, он невольно залюбовался ее красиво уложенными волосами, тонкой шеей, хрупкими плечами. Девушка была очаровательна.
        Застегнув ожерелье, герцог взял серьги и прикрепил их к маленьким мочкам Анны.
        Если говорить точно, это были не серьги, а клипсы — герцог специально заказал их, заметив, что уши у Анны не проколоты. Клипсы были небольшими — Ворон подумал, что ей будет неудобно носить на своих маленьких ушках слишком тяжелые украшения.
        Застегнув вторую клипсу, он заметил, что Анна смотрит в зеркало над камином и наблюдает за тем, что он делает.
        Поймав его взгляд в зеркале, она рассмеялась своим чудесным смехом и воскликнула:
        — Будь у меня корона, я чувствовала бы себя королевой!
        — Надо полагать, это намек на то, что тебе хочется тиару?  — спросил герцог.
        Анна посмотрела на него, словно желая понять, насколько всерьез он говорит, и только потом промолвила:
        — Я не собираюсь тебя ни о чем просить. Ты и так слишком щедр ко мне. А что такое тиара, я знаю. Скажи, теперь, когда я стала твоей женой, я должна буду надевать ее, когда мы будем посещать приемы?
        — Непременно,  — сказал герцог.  — В Лондоне все женщины надевают тиары на большие балы и приемы, особенно если их приглашают отобедать в особняке Мальборо с принцем и принцессой Уэльскими.
        На секунду ему показалось, что Анна занервничала.
        Она улыбнулась, словно убеждая или успокаивая саму себя.
        — На самом деле это в общем-то просто украшенный камнями чепчик.
        — Отличное описание!  — рассмеялся герцог.  — А вот волноваться не нужно. Я всегда подскажу, что и когда ты должна надеть.
        — Буду рада твоей помощи,  — ответила Анна.  — Но вот что любопытно. Ты уже выбрал для меня несколько новых нарядов. Откуда тебе известно, подойдет мне то или другое платье? А вот большинство женщин, как мне кажется, не имеют никакого представления о том, что должны носить мужчины.
        Она произнесла это очень тихо, так, словно не вопрос задавала, а всего лишь размышляла вслух. Подняв глаза на герцога. Анна резко оборвала себя и быстро добавила:
        — Не отвечай. Я сморозила чушь. Просто это показалось мне странным. Я много лет провела среди женщин, которые ничего не знают о мужчинах, и мне никогда не приходило в голову, что мужчины что-то могут знать о нас.
        — О монахинях мужчины в самом деле ничего не знают,  — согласился герцог,  — но знают довольно много про обычных женщин, с которыми и я, и другие любят проводить массу времени.
        — Почему ты это любишь?  — поинтересовалась Анна.
        — Потому что нахожу женщин очень привлекательными, потому что мне нравится смотреть на них, восхищаться ими и…
        Герцог помедлил.
        Потом, словно ныряя в воду с головой, закончил:
        — …и порой заниматься с ними любовью.
        — Даже когда ты не был женат?
        Герцог утвердительно кивнул.
        — Выходит, женщины, с которыми ты занимался любовью, были твоими любовницами?  — продолжала допытываться Анна.
        — Не всегда,  — ответил герцог.  — Как я уже говорил, сейчас еще слишком рано говорить на такую сложную тему.
        Он подумал о том, что будет очень сложно объяснить на словах тонкие отличия между куртизанкой, или, как сказано в Библии, «продажной падшей женщиной», и «приличной» леди, с которой у кого-то мог случиться роман.
        Впрочем, отвечать на вопрос Анны герцогу не пришлось — едва он успел застегнуть на запястье жены браслет и надеть ей на палец кольцо, как в комнату вошел дворецкий и объявил, что обед подан.
        После того как они отобедали в столовой за украшенным цветами столом, при свечах, герцог не стал задерживаться, чтобы выпить традиционный бокал портвейна, а сразу же перешел вместе с Анной в салон.
        — Поскольку вечер только начинается,  — сказал он,  — я полагаю, мы успеем съездить куда-нибудь развлечься. Развлечений в Париже много, но для начала мы могли бы посетить театр.
        — Мы действительно можем поехать в театр?  — удивленно раскрыла глаза Анна.
        — Ничто не помешает нам сделать это, если только ты не скажешь, что тебе не хочется сегодня смотреть пьесу или слушать оперу.
        — Мне хочется и то, и другое!
        — Тогда твое желание непременно исполнится. А вечером я поведу тебя в ресторан, где мы поужинаем и потанцуем.
        — Разве ты не знаешь? Я не умею танцевать,  — грустно сказала Анна.
        — Не беда, возьмем тебе учителя танцев,  — ответил герцог.  — А тем временем я сам покажу тебе несколько движений.
        — Это будет очень увлекательно, но интересно, что по этому поводу сказала бы матушка настоятельница.
        — Ты больше не в монастыре, Анна, и единственный человек, который теперь целиком и полностью за тебя отвечает — это твой муж.
        — Я чувствую себя жутко неловко оттого, что несведуща во многих вещах, которые ты делаешь, и предметах, о которых говоришь.
        — Тебе не следует смущаться,  — ответил герцог.  — Я обещал учить тебя, и, должен признаться, это для меня тоже очень интересно, особенно потому, что на многие вещи ты реагируешь совершенно не так, как я ожидал.
        — А что ты ожидал?  — спросила его Анна.
        Герцог некоторое время обдумывал ее вопрос, потом ответил:
        — Я ожидал увидеть испуганную юную женщину, которая будет жеманиться и осуждать большинство вещей, которые я ей предлагаю.
        — Я не желаю осуждать что-либо,  — улыбнулась Анна.  — Просто многое кажется мне странным, но в то же время забавляет.
        — Что сейчас тебя забавляет?  — поинтересовался герцог.
        — Наверно, это прозвучит наивно, но я думала о том, как забавно выглядят слуги в своих замысловатых ливреях и еда на серебряных тарелках, которые должны стоить целое состояние. Мне кажется странным то, что у тебя так много домов, хотя до сегодняшнего дня не было даже жены, а что уж говорить про детей!
        — Ну, в недалеком будущем это можно будет исправить,  — негромко заметил герцог.
        — Ты хочешь сказать, что у нас могут быть дети?  — спросила Анна.
        — Искренне надеюсь, что да.
        — Мне тоже хотелось бы иметь детей, но откуда мы их возьмем? В монастыре мне всегда говорили, что все мы дети Божьи, но никто никогда не объяснял, как мы попадаем в этот мир, имея самых обыкновенных родителей.
        — На эту тему у нас еще будет время потолковать, а пока давай отложим ее,  — попросил герцог.  — Карета уже ждет нас, поедем любоваться огнями ночного Парижа.
        Анна улыбнулась, глаза ее восторженно блеснули.
        Слуга подал Анне подобранный в тон ее платью палантин на меху, герцог позволил накинуть себе на плечи плащ с красной подкладкой, взял у слуги свою шляпу-цилиндр, перчатки и трость с набалдашником из слоновой кости.
        Когда герцог вслед за женой забрался в карету. Анна спросила его:
        — Зачем ты берешь палку? Мы же не собираемся идти пешком.
        — Так принято — носить с собой трость по вечерам,  — ответил он.
        — Точно так же, как женщинам положено носить веер?
        — Совершенно верно!
        — Думаю, это еще одна очень забавная вещь.
        — Никогда об этом не размышлял,  — признался герцог,  — живешь с мыслью, что так принято, и не думаешь, что это, в общем-то, всего лишь дань традициям. Перчатки тоже считается необходимым иметь при себе, хотя мы редко надеваем их на руки.
        — А я свои надела. Это правильно?
        — Разумеется,  — ответил он.  — Леди всегда должны носить на руках перчатки, если только не находятся дома.
        — Всегда?
        — Да, леди с голыми руками будет выглядеть очень странно.
        — Но грудь у нее при этом должна быть открыта?
        — Конечно, многое может показаться нелепым, но не я же придумал моду, которая начала развиваться с того самого момента, когда Ева прикрепила к себе фиговый листок!
        Анна от души рассмеялась.
        — Ты в самом деле думаешь, что мода зародилась еще в райском саду? Когда наши священники рассказывали про то, как Адама и Еву изгнали из рая, они старались как можно короче передать ту часть истории, в которой первые люди ощутили свою наготу. Гораздо подробнее нам говорили о том, как они оказались в дикой местности за пределами Эдема.
        — Думаю, священникам было неловко разговаривать о наготе с юными девушками,  — предположил герцог.
        — А что в этом плохого, если мы все появляемся нагими на этот свет?  — возразила Анна.
        — Я не сказал, что нагота — это плохо,  — ответил герцог.  — Но без одежды, как ни крути, холодно, и, кроме того, если бы люди ходили голыми, многие были бы разочарованы, увидев, например, что у хорошенькой женщины, которой ты восхищался, уродливые кривые ноги или толстая… э-э, талия.
        Анна вновь рассмеялась.
        — В монастыре нам никогда не разрешали говорить о ногах, а у некоторых девочек они действительно были некрасивые, очень толстые. Я рада, что у меня ноги не такие.
        Ворону хотелось сказать Анне, что ему очень любопытно взглянуть на ее ноги, но он решил, что это слишком уж интимная тема.
        Герцог отметил, что Анна разговаривает с ним совершенно свободно, словно с подругой, и подумал, что, прося свою сестру найти ему жену чистую и непорочную, он вполне мог бы добавить еще и слово «непробужденную».
        Именно такой была Анна — совершенно не пробудившейся для взрослой жизни, не задумывающейся о том, что мужчина может быть привлекательным, а ее чувства к нему могут отличаться от чувств, которые она испытывала к священнику — единственному мужчине, которого видела в монастыре.
        Если, конечно, Анна не помнит человека, который воспитывал ее до того, как она оказалась в святой обители.
        Герцог тут же спохватился, что недавно Анна едва не проговорилась о своем отце, когда узнала о том, что стала богатой женщиной. Он был уверен, что получение такой крупной суммы должно означать, что ее отец скончался.
        Поглядывая на проплывающие мимо дома, герцог твердо решил, что рано или поздно он сумеет разговорить Анну о ее прошлом и докопается до того, кто она на самом деле.
        Герцог любил разгадывать загадки, с азартом настоящего спортсмена встречал каждый вызов и гордился своим умением мыслить аналитически.
        Теперь он загорелся идеей разгадать тайну Анны, как бы сложно это ни было. Герцог надеялся, что ему удастся распутать цепочку событий, которые привели Анну в монастырь, что он сумеет выяснить имя того, кто платил за ее обучение, а теперь сделал женщиной, обладающей солидным состоянием.
        Из оговорки Анны он уже почти наверняка знал, что деньги принадлежали ее отцу, а не матери, но если так, то почему этот человек, заботясь о дочери, ни разу не приехал навестить ее?
        И вообще, зачем ему потребовалось так далеко и тщательно прятать ее? Загадка.
        Гораздо понятнее было бы, окажись это ее мать, которая родила внебрачную дочь, поместила ее в монастырь для безопасности, а затем посылала ей деньги. Однако каким же состоянием должна была в таком случае располагать мать Анны? Огромным. А много ли на свете таких женщин? Очень мало.
        «Нет, я докопаюсь до истины, должен докопаться»,  — твердил себе герцог.
        Тайна, которую ему предстояло раскрыть, настолько захватила его, что герцог на какое-то время впервые забыл о Клеодель.

* * *

        Ворон привез Анну в один из самых респектабельных парижских ресторанов, где по окончании обеденного времени столы в центре зала убирались, чтобы расчистить площадку для танцев, а небольшой оркестр начинал играть популярные мелодии.
        Герцога с женой усадили в одном из альковов, расположенных у стены. Пол в алькове был приподнят, и оттуда было хорошо видно танцующих.
        Отлично пообедав дома, герцог заказал только шампанское и немного икры, которую, он был уверен, Анна никогда прежде не пробовала.
        Когда икру принесли, Анна посмотрела на нее — как показалось герцогу, с удивлением, поэтому он пояснил:
        — Это икра. Ее привозят из России, и она считается одним из самых тонких деликатесов.
        — Икра!  — восхищенно вздохнула Анна, и в ее голосе была ностальгия, которую не упустило чуткое ухо герцога.
        — Ты слышала о ней?  — спросил он.
        — Я думала, что никогда больше не поем ее!
        Герцог ничего не ответил.
        Он только что получил еще один ключ к тайне Анне, и очень важный ключ.
        Теперь герцог, как и его сестра, почти не сомневался в том, что мать Анны была русской.
        Он вспомнил о своей поездке в Санкт-Петербург пять лет назад. Женщины, которых он видел на приемах в Зимнем дворце, отличались такой же необыкновенной красотой, как и Анна, и у них были такие же огромные загадочные глаза, как у нее.
        В то же время Анна не была полностью похожа на русскую — потому, очевидно, что ее отец был англичанином.
        Наверняка именно слиянию русской и английской крови Анна обязана своей удивительной, неповторимой внешностью.
        Герцог дождался, когда Анна покончит со своей порцией икры — она быстро ела ее вилкой, отказавшись от горячего тоста, который подали к деликатесу.
        — Хочешь еще?  — спросил герцог.
        Анна нерешительно посмотрела на него.
        — Будет очень нескромно, если я скажу «да»?
        — Мне будет приятно доставить тебе удовольствие,  — улыбнулся герцог.  — Я рад, что ты любишь икру. Я ее тоже люблю. Уверен, таких деликатесов вам в монастыре не давали.  — Думаю, там никто из монахинь об икре даже и не слышал. За исключением матушки настоятельницы, конечно.
        — Меня удивило, что ты еще ребенком полюбила икру,  — заметил герцог, полагая, что делает очень тонкий и хитрый заход.  — Как правило, большинство детей находят икру противной и скользкой.
        Анна ничего не ответила.
        Она просто смотрела на танцоров, а потом сказала:
        — Думаю, матушка настоятельница пришла бы в ужас, увидев, как джентльмены хватают леди руками за талию.
        — Матушки настоятельницы здесь нет. Анна,  — откликнулся герцог.  — Между прочим, мы, кажется, договорились быть честными друг перед другом, а ты уклоняешься от ответа на мои вопросы.
        Анна посмотрела на него, а затем проговорила, запинаясь:
        — Прошу… не сердись… но есть вещи, о которых я не могу говорить.
        — Почему?
        — Потому что дала слово.
        — Кому?
        — Это еще один вопрос, на который я не имею права отвечать.
        — Я понимаю, дав слово, ты обязана его держать. Перед всеми, за исключением одного человека.
        — И кто этот человек?
        — Твой муж. Ты должна понять, что венчание сделало нас с тобой «плотью единой», как сказано в Библии, то есть теперь ты — это я, а я — это ты, и у нас не может быть тайн друг от друга.
        Немного помолчав, Анна спросила.
        — Ты… уверен, что все так строго?
        — Я понимаю таинство венчания именно так. Уверен, если ты спросишь своего духовника, он ответит то же самое.
        — Я думаю, тебе следует объяснить мне все, что должны делать муж и жена. В монастыре об этом разговоров, сам понимаешь, не ведут, поскольку ни у монахинь, ни у послушниц мужей нет.
        — Да, но теперь ты замужем, и я, разумеется, объясню тебе, в чем состоят права и обязанности мужа и что должна или не должна делать его супруга.
        Анна смотрела в это время в сторону, на танцоров, но тем не менее внимательно слушала, что говорит ей герцог.
        Но он замолчал, вновь подумав о том, что еще не настало, пожалуй, время для таких разговоров. Поскольку, несмотря на свое неведение во многих вещах, Анна обладала острым и пытливым умом, очень сложно было объяснять ей прописные истины, не затрагивая множества тем, которые еще ожидают их, чтобы открыть перед Анной новые горизонты и грани жизни, о существовании которых она пока и не подозревает.
        Ворон подумал о том, что это занятие будет не только волнующим, но и в своем роде уникальным.
        От него не укрылись взгляды, которые бросали на Анну мужчины, сидевшие за соседними столиками.
        Но при этом он знал, что Анна совершенно не догадывается о том, что ею восхищаются, и лишь жадно, словно губка, впитывает все, что происходит вокруг.
        «Вот в чем уникальность Анны,  — размышлял про себя герцог.  — С одной стороны, она наивна, как ребенок, с другой — обладает умом, с помощью которого, когда он окрепнет, сможет посрамить многих мужчин».
        На танцевальной площадке стало тесновато, и одна явно подвыпившая пара врезалась в другую. Пьяная женщина поскользнулась и свалилась на пол.
        Анна негромко хихикнула.
        — Разве здесь скользко?  — спросила она.
        — Нет, это потому, что те двое выпили лишнего и нетвердо стоят на ногах,  — ответил герцог.
        — Я слышала об опьянении, но не знала, что оно мешает ходить или танцевать.
        — А еще пьяные, как правило, слишком шумно себя ведут, много болтают и постоянно смеются.
        Анна с опаской посмотрела на бокал с шампанским и отодвинула его подальше от себя. Заметив это, герцог поспешил успокоить жену:
        — Не бойся, с тобой такое не случится. Я же обещал, что буду за тобой присматривать.
        — Да уж, пожалуйста, присматривай,  — ответила Анна.  — Я бы сама до смерти испугалась, если бы начала вести себя как эта женщина!
        Герцог посмотрел на пьяную женщину — двое мужчин пытались поднять ее на ноги, а она глупо хихикала.
        Когда мимо этой компании проплывали другие танцоры, они презрительно смотрели на пьяных, поднимали брови и пожимали плечами.
        — Я думаю, что это… унизительно,  — сказала Анна.  — Женщине… вести себя так… Я не хочу смотреть на это. Прошу тебя, мы можем уйти?
        Герцог вынул из бумажника несколько банкнот, положил их на стол и поднялся.
        — Разумеется, Анна. Я допустил ошибку, не нужно было сразу приводить тебя в такое место.
        Они вышли из ресторана, швейцар подозвал карету, а когда она подъехала, герцог приказал слугам поднять складной верх.
        Покачиваясь на сиденье под сверкающим звездами темным небом, Анна, заметно волнуясь, сказала:
        — Может быть, я поступила неправильно, попросив тебя уйти. Прости, если испортила тебе удовольствие.
        — Ты все сделала правильно,  — ответил ей герцог.  — То, что мы с тобой сегодня увидели, случается в таких фешенебельных ресторанах крайне редко. Нам просто не повезло. Мне очень жаль, что твое знакомство с новым миром началось именно с этого инцидента.
        Неожиданно он понял, что Анна уже не слушает его.
        Вместо этого она запрокинула голову и с затаенным восторгом смотрела вверх, на звезды. На фоне проплывающих уличных фонарей четким силуэтом вырисовывался ее классический профиль. На белоснежной шее девушки в свете огней переливалось бриллиантовое колье.
        Анна казалась сейчас неземным, ангельским созданием. Спустя какое-то время она задумчиво произнесла:
        — Ночное небо так прекрасно! Странно, что мужчины и женщины не смотрят на звезды вместо того, чтобы танцевать в тесных душных комнатах.
        — Они танцуют потому, что хотят оказаться ближе друг к другу,  — ответил герцог.  — А звезды… они слишком далеко.
        Анна повернула голову, посмотрела на герцога и спросила:
        — Ты говоришь, что мужчины и женщины, которых мы сегодня видели, хотят быть ближе друг к другу. Это потому, что они влюблены?
        — Нет, конечно, нет,  — ответил герцог.  — Просто на танцах большинство незамужних женщин ищет себе мужей, а мужчины охотно танцуют с любой женщиной, которую находят привлекательной.
        Анна довольно долго обдумывала эту фразу, затем сказала:
        — Не думаю, что мне на самом деле хочется танцевать, а если уж без этого никак не обойтись, я предпочла бы танцевать в одиночестве.

        Глава пятая

        Весь следующий день, как показалось герцогу, был пронизан смехом.
        К удивлению Ворона, обнаружилось не меньше дюжины вещей, которые заставляли Анну радоваться, хотя ему самому они никогда раньше не казались занятными.
        Первую забаву Анна нашла на Елисейских полях, куда каждое утро стекались толпы детей.
        На зеленых живописных бульварах с разбросанными среди деревьев большими частными особняками находилось место и для кукольных представлений, и для каруселей, и для маленьких тележек, запряженных осликами, и для лотков с разложенными на них игрушками, пряниками и воздушными шариками.
        Наблюдая за тем, как светятся восторгом глаза Анны, слушая ее восклицания и смех, он догадывался о том, что в детстве она была лишена всех этих радостей.
        Герцогу очень хотелось расспросить об этом Анну, но он знал, что в ответ на его вопросы она, как обычно, замкнется в себе или начнет говорить о чем-нибудь другом.
        Отложив расспросы, он повез ее знакомиться с Парижем.
        При виде наполовину построенной Эйфелевой башни Анна в очередной раз рассмеялась. Когда герцог объяснил ей, что башня станет главной достопримечательностью Всемирной выставки, Анна спросила:
        — Кто же мог придумать такую уродину?
        — Согласен, сооружение не очень красивое,  — ответил герцог,  — но представь, какой великолепный вид будет открываться с вершины башни, когда ее достроят.
        Затем они поехали по набережной Сены. Теперь Анна не смеялась, она восхищенно смотрела на то, что происходит вокруг, любовалась украшенными яркими флажками речными суденышками и портомойнями для прачек.
        Но когда они свернули на Большие бульвары, Анна вновь начала улыбаться, разглядывая странно одетых людей за столиками уличных кафе. Ее вниманием полностью завладели модницы — светские и принадлежащие к так называемому полусвету — в самых оригинальных, из ряда вон выходящих нарядах.
        Она по-прежнему находила забавным турнюр, хотя он был и на ее собственном платье и скроен так искусно, что не бросался в глаза, даже скорее подчеркивал грациозность и достоинство движений.
        Наконец, герцог повез жену на улицу де ла Пе, знакомиться с Фредериком Уортом.
        Для женщин, которые могли позволить себе заказать у него платье, Уорт был почти богом.
        Они относились к нему с таким благоговением, что, казалось, готовы были встать перед ним на колени и начать молиться.
        Реакция Анны на встречу с легендарным кутюрье оказалась для герцога неожиданностью.
        В юности, когда Уорт был подмастерьем, ему приходилось спать прямо на полу под прилавком. Сейчас он стал вершителем мод, признанным мастером с нервно подрагивающей верхней губой и орлиным взглядом карих глаз.
        И все же, если смотреть на Уорта как Анна, то есть как на обычного человека, можно было действительно согласиться с тем, что он забавен в своем бархатном, подбитом мехом сюртуке, с нелепым беретом на седеющих волосах и своеобразной привычкой не просто говорить, но вещать — долго и витиевато.
        Зная о том, что герцог очень богат, знаменитый кутюрье охотно принял заказ и сейчас внимательно, со всех сторон, разглядывал Анну.
        В полном молчании он вился вокруг нее, наклонял под разными углами свою голову, а затем, наконец, совершенно искренне сказал:
        — Для меня будет удовольствием одеть ту, чья красота столь резко отличается от красоты моих обычных заказчиц.
        Анна посмотрела на герцога: ей было интересно, понравилось ли ему то, что сказал Фредерик Уорт.
        — Рад, что мое мнение совпадает с вашим,  — негромко сказал герцог.  — Итак, для моей жены требуется создать полный гардероб, причем как можно скорее.
        И тут Анна увидела великого человека в действии.
        В комнату один за другим поспешили его помощники с отрезами шелков, тюлей, бархата, парчи, серебристой ткани, кружева, газа. Все это набрасывалось на плечи Анны или прикладывалось к ее талии — Уорт перебирал все сорта ткани, все оттенки цвета и что-то прикидывал в уме.
        Потом он взял уголь и принялся набрасывать на листках бумаги фасоны будущих платьев, после чего по его приказу помощники притащили новые отрезы атласа, стеклярус, бахрому, какие-то кисточки, перья — Анне стало казаться, что за такими платьями никто, пожалуй, не разглядит ее саму.
        Герцог тем временем просматривал наброски, слушал, что говорит ему месье Уорт, и они вместе решали, что именно нужно сшить.
        Только усевшись в карету, которая тут же тронулась. Анна почувствовала, что вновь может свободно вздохнуть. Она наконец расслабилась, ожила после долгих часов примерки.
        — Как ты могла смеяться над самым знаменитым человеком во всем Париже!  — притворно негодовал герцог.
        — Ой, он такой забавный!  — ответила Анна.  — И все эти люди вокруг него, они суетились как муравьи, а месье Уорт командовал всем с таким видом, будто не платье создает, но творит целый мир!
        — Ты посягаешь на святыню,  — предупредил герцог.  — Если Уорт узнает, какого ты мнения о нем, он может отказаться шить тебе платья. Что тогда делать будешь?
        — Стану, как Ева, искать фиговые листья, только не в райском саду, а в Булонском лесу.
        И они оба дружно расхохотались.
        Именно в Булонский лес, в ресторан «Пре Кателен», и повез ее завтракать герцог. Ему хотелось услышать мнение Анны о прекрасных амазонках, галопирующих между Порт Дофин и Шамп де Кур — в «Пре Кателен» они останавливались, чтобы освежиться и обменяться последними сплетнями.
        Уже в ресторане герцог запоздало сообразил, что неизбежно столкнется здесь с кем-нибудь из своих многочисленных парижских знакомых, которые, разумеется, не смогут не заинтересоваться Анной.
        Так и случилось. Представив жену нескольким своим знакомым, герцог повел ее за уединенный, стоящий в тени большого дерева столик.
        — Завтрак у нас будет легким,  — сказал он,  — потому что позднее я намерен отвезти тебя в ресторан, где нет никаких танцев и где все заняты только едой. А готовят там отменно.
        — Мне кажется, что французы придают еде очень большое значение,  — заметила Анна.
        — Верно,  — согласился герцог.  — На самом деле, у французов две страсти, которым они всецело предаются.
        — Какова их вторая страсть?  — спросила Анна.
        — Любовь,  — ответил герцог.
        Анна удивленно посмотрела на него и сказала:
        — Хочешь сказать, что они относятся к любви почти как к науке, изучают ее?
        — Любовь для французов — скорее не наука, а искусство, такое же, как живопись, музыка, скульптура… или еда.
        — Наверное, это очень интересно — изучать любовь.
        — Французы тратят на это всю свою жизнь.
        Герцог понял, что Анна размышляет над тем, что он сказал.
        Вдруг он заметил, что к их столику с радостными восклицаниями приближается небольшая компания.
        Впереди шла англичанка, с которой у герцога был в свое время страстный роман, оборвавшийся только потому, что ее мужа, дипломата, направили в другую страну.
        Графиня де Порталь — так звали эту даму — по-прежнему была очень красива и прекрасно знала об этом.
        Ее огненно-рыжие волосы и изумрудно-зеленые глаза покорили немало мужских сердец.
        Два подошедших вместе с графиней француза оказались давними знакомыми герцога, и он был рад повидать их.
        — Я собиралась заехать к вам сегодня,  — сказала графиня.  — Передать поздравления и пожелать счастья. Знаешь, Ворон, дорогой, я действительно хочу, чтобы ты был счастлив.
        При этом она заглянула в глаза герцогу, и в ее взгляде ясно читалось, что, конечно же, ни с кем, кроме нее. Ворону не познать настоящего счастья.
        — Ты стала еще красивее, чем прежде. Мадлен,  — галантно сказал герцог, поднося к своим губам руку графини.
        Мадлен томно улыбнулась, а герцог добавил:
        — Позволь представить тебя моей жене. Анна, это графиня де Порталь. Вся Англия погрузилась в траур, когда она покинула наши берега.
        Анна кивнула, французы наперебой стали пожимать герцогу руку и поздравлять с законным браком, а графиня окинула Анну с ног до головы — и совсем не тем масленым взглядом, который адресовался герцогу.
        Наконец, словно решив расставить точки над «i», графиня сказала:
        — Я была очень удивлена, услышав о женитьбе герцога. Мы были с ним очень близкими друзьями — настолько близкими, что он мог бы и сообщить мне о своих намерениях.
        Анна с любопытством разглядывала графиню и думала, что, пожалуй, понимает, почему этой женщиной восхищался герцог.
        Графиня де Порталь в самом деле была очень хороша, однако Анна интуитивно чувствовала, что под этой маской кроется женщина недобрая.
        — Вы должны посетить меня,  — продолжала графиня,  — и не удивляйтесь тому, что нам с вашим мужем нужно будет о многом переговорить. Как я уже сказала, мы были с ним очень, очень близкими друзьями.
        В голосе графини звучала едкая нотка, не ускользнувшая от внимания Анны.
        Затем она поняла, что де Порталь ревнует герцога.
        И неожиданно Анна почувствовала, что на то у графини есть веская причина.
        — Вы были любовницей моего мужа, мадам?  — спросила Анна.
        Графиня остолбенела, затем гневно воскликнула:
        — Как вы смеете говорить мне такое! Меня еще ни разу в жизни так не оскорбляли!
        Она сказала это так громко, что герцог и двое мужчин, с которыми он разговаривал, дружно повернули головы, желая узнать, что произошло.
        Затем графиня повернулась и быстро пошла прочь, турнюр ее платья волочился за ней, словно хвост рассерженной индюшки. Двое французов пробормотали свои извинения герцогу и бросились следом за графиней.
        Герцог посмотрел на Анну и спросил:
        — Что случилось? Чем ты ее так разозлила?
        — Прости, если я сделала что-то не так,  — сокрушенно пожала плечами Анна.
        Она вновь присела за стол, герцог последовал ее примеру.
        — Так что же произошло?  — повторил он.
        Анна посмотрела вслед графине — та сердито говорила о чем-то, размахивая руками, в то время как французы наперебой пытались успокоить ее и уговаривали остаться в ресторане.
        — Не знаю, что такого я сказала, но она… явно огорчилась,  — пробормотала Анна.
        — Что именно ты сказала?  — полюбопытствовал герцог.
        — Она все повторяла, какие вы близкие друзья, и я спросила, была ли она твоей любовницей,  — ответила Анна.
        Она умоляюще посмотрела на герцога, словно пытаясь убедить его в том, что у нее не было ни малейшего намерения оскорбить де Порталь — просто вслух высказала то, что логично вытекало из слов самой графини.
        На секунду герцог остолбенел, затем неожиданно рассмеялся.
        — Ты… не сердишься на меня?  — спросила его Анна.
        — Это была моя ошибка,  — ответил герцог.  — Это все последствия нашего разговора о мадам Помпадур. Я должен был предупредить тебя о том, что никогда не следует прямо в лицо называть женщину чьей-то любовницей. Это вовсе не комплимент, как ты решила. Любовные связи люди хранят в тайне от других, а те, кто догадывается об этих связях, всегда делают вид, что ничего не знают.
        — Но она была твоей любовницей?
        — Ты должна понять, что я не могу ответить на этот вопрос, потому что мужчина не имеет права выдавать женские тайны или при всех упоминать ее имя.
        — Даже своей жене не может сказать об этом?
        Герцог вновь почувствовал, что почва уплывает у него из-под ног.
        Только вчера он говорил Анне о том, что между мужем и женой не может быть тайн друг от друга, а теперь утверждает обратное.
        Он размышлял о том, что до сих пор ему не приходилось объяснять принятые в обществе правила поведения, и о том, как, оказывается, трудно это делать.
        Поскольку герцог молчал, Анна сказала:
        — Мне очень жаль, действительно очень жаль, что я сделала что-то неправильно, но я предупреждала тебя о том, что очень несведуща во многих вещах… и вряд ли гожусь тебе в жены.
        — То, что ты сейчас сделала, не имеет отношения к нашему браку,  — успокоил ее герцог.  — Можно сказать, что ты неправильно усвоила урок, но твоей вины в этом нет. Винить следует твоего неадекватного учителя. То есть меня.
        Анна улыбнулась, взгляд ее вновь стал лукавым.
        — Я не думаю, что даже злейший враг мог бы назвать тебя неадекватным,  — вздохнула она.  — Ты для этого слишком умен.
        — Ты уверена, что готова дать мне оценку?  — ехидно поинтересовался герцог.
        — Во всяком случае, могу сравнить тебя с другими людьми, которых встречала, включая преподавателей, которые приезжали в монастырь, чтобы учить меня. Они считались лучшими преподавателями во всем Париже. Кроме того, моим воспитанием занимались самые известные французские священники. Даже сам кардинал приезжал к нам раз или два в году.
        — И ты считаешь их умными и талантливыми, поскольку добивалась их одобрения,  — заметил герцог.
        Он понимал, что его слова могут задеть Анну. Она отвернулась и стала смотреть в сторону, и герцог поспешил добавить:
        — Поверь мне. Анна, я очень рад и горд тем, что ты так высоко ценишь меня.
        — Я поступаю слишком дерзко, сравнивая тебя с другими людьми?
        Герцог в очередной раз понял, что Анна слишком проницательна, чтобы не догадаться о мыслях, мелькающих у него в голове, а думал он действительно о том, как вызывающе со стороны юной девушки, лишь вчера покинувшей стены монастыря, критиковать его — пусть даже в такой мягкой манере.
        Но, подумав, он решил, что, приняв точку зрения Анны, следует засчитать ее сравнение с монастырскими наставниками действительно как комплимент.
        Хотя она большую часть своей жизни провела в стенах монастыря, ее воспитывали люди высокообразованные, умевшие с толком, в отличие от многих его друзей, использовать свои мозги.
        Герцог не понимал, каким образом Анне удается читать его мысли, но она точно умела это делать, что и подтвердила своим следующим заявлением:
        — Вижу, ты простил меня, и я этому рада. Очень рада. Пожалуйста, прими мои извинения за то, что я испортила завтрак. Обещаю не повторять подобного впредь.
        Прося прощения, она выглядела такой прелестной, что нужно было иметь каменное сердце, чтобы не простить ее.
        — Забудем о случившемся. Анна,  — сказал герцог.  — Все это ерунда. Не имеет никакого значения.
        — Но твоя подруга графиня…
        — Я пошлю ей цветы и записку с извинениями,  — ответил герцог.  — И больше мы с ней никогда не увидимся.
        Анна быстро взглянула на герцога.
        — Но может быть, тебе хочется повидать ее. Если так, я могу остаться дома, а ты съездишь к ней один.
        — Не имею ни малейшего желания,  — ответил герцог и с удивлением подумал, что это так и есть.
        После завтрака они прокатились по Булонскому лесу. Потом, поскольку стало очень жарко, герцог отвез Анну домой, и они разместились на террасе, любуясь садом и наслаждаясь залетавшим с Сены легким ветерком.
        — Здесь прохладнее,  — заметила Анна, когда слуги принесли им по стакану апельсинового сока.
        — По мне, здесь, в Париже, слишком жарко,  — сказал герцог.  — Завтра поедем с тобой на юг, там, правда, солнце еще жарче, но с моря дует свежий бриз. Побудем там до тех пор, пока не придет моя яхта.
        — Твоя яхта?  — переспросила Анна.
        — Я приказал перегнать ее в Ниццу. Собираюсь вместе с тобой прокатиться по Средиземному морю. Будем останавливаться во всех местах, которые покажутся тебе интересными.
        Он внимательно посмотрел на жену и продолжил:
        — Побываем в Италии, на Сицилии, в Греции и, если захотим, доберемся до Константинополя, а оттуда пройдем в Черное море.
        Ему показалось, что Анна затаила дыхание. Или он просто стал мнительным?
        — Я буду очень рада,  — сказала она.  — Плавать по морю я люблю больше всего на свете, и не волнуйся, меня не укачивает.
        Герцог отметил, что это путешествие поможет ему еще на шаг приблизиться к разгадке тайны происхождения Анны, но вслух он ничего об этом не сказал.
        — Платья от Уорта мы будем получать уже в пути, но два-три из них, я думаю, будут готовы уже к завтрашнему дню. Кроме того, сегодня привезут еще несколько платьев, которые я заказал у других модельеров, не у месье Уорта.
        — Боюсь, все это стоит очень больших денег.
        — Ты забываешь, что тебе по силам самой заплатить за наряды. Впрочем, эти расходы я хочу взять на себя.
        — Да, я постоянно про это забываю! Просто в монастыре у меня никогда не было своих денег. Знаешь, мне очень хочется сделать одну вещь.
        — Что именно?
        — Ты говорил, я могу купить тебе подарок. Я хочу, чтобы он был очень дорогой и по-настоящему тебе понравился — ведь своими подарками ты буквально засыпал меня с головы до ног.
        — Мне хотелось бы сделать для тебя гораздо больше,  — ответил герцог.  — Между прочим, мне всегда доставляло огромное удовольствие одевать женщин, как говорится, с иголочки.
        Он должен был понять, что последнее замечание не ускользнет от внимания Анны.
        — Надо понимать, что вам уже доводилось одевать женщин по моде, монсеньор,  — сказала она.  — Они были твоими…
        Слово «любовницами» уже готово было сорваться с ее губ, но она не произнесла его.
        Герцог усмехнулся про себя.
        Он вспомнил, сколько дюжин платьев он купил за свою жизнь для женщин, одарявших его своим вниманием.
        А сколько мехов, горностаев, соболей, сколько ожерелий, браслетов, серег и брошей было подарено им — не сосчитать.
        Его любовницы — будь они аристократками или женщинами «полусвета» — принимали как должное то, что он должен платить за их взаимность, и старались выкачать из него как можно больше денег.
        Разумеется, они тоже делали ответные подарки, но это всегда были не более чем безделушки, не имевшие подлинной ценности.
        А теперь впервые за все время в его жизни появилась женщина, которая хочет отплатить ему за его щедрость той же полновесной монетой.
        — Мне хочется,  — продолжила Анна,  — подарить тебе что-то такое, чего у тебя еще нет. Сделать это сложно, потому что у тебя одних домов вон сколько, а про остальное я и не говорю. Но я все же придумала подарок. Однако мне потребуется твоя помощь, чтобы выбрать его.
        — Что же это за подарок?  — спросил герцог.
        — Лошадь,  — ответила Анна.  — Твои лошади здесь, в Париже, очень хороши, и с твоих же слов я знаю, что в английских конюшнях у тебя есть жеребцы еще лучше.
        Герцог удивленно посмотрел на Анну, а она тем временем продолжила:
        — Я же хочу с твоей помощью выбрать по-настоящему фантастическую лошадь, такую, которая выиграет массу скачек. Если мне хватит денег на такой подарок, я буду рада подарить ее тебе в благодарность за все платья и бриллианты, которые ты подарил мне.
        Герцог был тронут до глубины души.
        — Спасибо. Анна,  — сказал он.  — По-моему, ни у кого еще не было такого свадебного подарка, и я буду рад ему больше всего на свете.
        — Значит, мы можем выбрать лошадь? А где и когда?
        — Как только возвратимся в Англию. В Лондоне проводится аукцион, Таттерселл, на котором я уже покупал для себя лошадей. Хороший аукцион. Или съездим к коннозаводчикам, посмотрим, что они могут нам предложить.
        Сияя глазами, Анна сказала:
        — Значит, я не зря это придумала. Как я рада!
        — Мы выберем лошадь вместе. Но я хочу задать тебе один вопрос.
        — Да?
        — Ты умеешь ездить верхом?
        — Конечно, не так хорошо, как ты,  — негромко ответила она.  — Я неплохо держалась в седле… когда-то, но это было так давно.
        — Ты хочешь сказать, что умела ездить верхом до того, как попала в монастырь?
        Герцог понял, что на какое-то мгновение ему удалось застать Анну врасплох: она явно не знала, что ответить.
        Потом, словно почувствовав, что не будет вреда сказать правду, она кивнула.
        — Да. Впрочем, я думаю, что умение ездить верхом не пропадает с годами.
        — Очень скоро мы сможем убедиться в этом. Но к этому лучше будет приступить не в Париже, а дома, когда мы вернемся в Англию.
        — Да, конечно. Было бы очень неловко шлепнуться с лошади в Булонском лесу, где так много людей. Скажи, ты будешь учить меня?
        — Разумеется,  — охотно согласился герцог.  — И, глядя на то, как ты двигаешься, уверен, что из тебя получится превосходная наездница.
        — Я думаю, у всех англичан умение ездить верхом в крови.
        Герцог был уверен в том, что она сейчас вспомнила о своем отце.
        — Я тоже уверен в этом. Анна, и думаю, что ты, как истинная англичанка и моя жена, должна также приучиться к охоте. Это мое любимое зимнее развлечение. Приедем домой, я покажу тебе своих фокстерьеров — отличные охотничьи собаки.
        — Объясни мне подробнее, что такое охота на лис,  — попросила Анна.  — Мне кажется, когда-то я это знала, просто забыла.

* * *

        Когда подошло время обеда, герцог подумал, что еще никогда в жизни у него не было такого необычного и в то же время интригующего утра.
        Он начал находить очаровательными поразительные контрасты в познаниях Анны. В некоторых науках, академических, она разбиралась ничуть не хуже, если не лучше, чем он сам, в других же областях знаний у нее зияли огромные пробелы, которые он пытался помочь ей заполнить.
        Он даже начинал понимать, почему родителям так нравится отвечать на бесконечные вопросы своих детей, читать им, наставлять их.
        Но Анна не была ребенком: у нее был отточенный, ничего не упускающий ум и великолепная память, хранившая каждое слово герцога и готовая воспроизвести его, если было нужно.
        Когда перед обедом Анна вошла в салон, герцог подумал о том, как странно при ее блестящей внешности столь настойчиво полагаться на рассудок.
        Каждый раз, когда Анна меняла платье, она выглядела по-новому очаровательной, словно сами цвета по-разному отражали ее красоту.
        Куафер тоже старательно пробовал для Анны различные прически, и герцогу трудно было сказать, какая из них больше всего ему нравилась — Анне шла любая из них.
        Сегодня на ней было белое, с серебром, платье — герцог купил его потому, что оно показалось ему наиболее подходящим для невесты.
        Серебряное шитье перекликалось со странными серебристыми прожилками в волосах Анны, а на шею вместо бриллиантов она надела сегодня ожерелье из крупных восточных жемчужин — он прислал это ожерелье к ней в комнату перед самым обедом. Драгоценный жемчуг матово светился на белоснежной коже Анны.
        Она выглядела очень юной и неземной, словно была вынырнувшей из Сены русалкой, а не герцогиней.
        Плавно пересекая комнату, она следила за выражением лица мужа. Он знал, что Анна ожидает его одобрения и слегка нервничает, прикидывая, не допустила ли она какую-нибудь оплошность в своем наряде.
        Она остановилась, явно ожидая, что он скажет, и герцог, помучив ее несколько секунд, произнес:
        — Ты выглядишь бесподобно! Именно это ты хотела от меня услышать или об этом тебе уже доложило зеркало?
        Анна коротко рассмеялась.
        — Откуда ты знаешь, что я смотрелась в зеркало, надеясь, что оно скажет мне правду?
        — Любая женщина смотрит в зеркало, когда надевает новое платье, и если бы тебе не понравилось то, что ты увидела, ты стала бы переодеваться, а мне пришлось бы дольше тебя ждать.
        — Терпеть не могу опаздывать, но я бы сильно расстроилась, если бы тебе не понравилось, как я одета.
        — Боюсь, что довольно скоро ты начнешь уставать от моих комплиментов,  — заметил герцог.
        Анна отрицательно покачала головой:
        — Не устану, они восхищают меня. Мне никогда раньше не делали комплиментов.
        — Понимаю,  — уступил герцог.  — И это еще одна причина, по которой быть с мужчиной тебе приятнее, чем сидеть взаперти в монастыре, где нет никого, кроме молящихся женщин.
        — Скажи, все мужчины говорят женщинам комплименты?  — спросила Анна.
        — Обещаю, ты еще успеешь насладиться комплиментами до того, как состаришься!
        Предсказание герцога сбылось тем же вечером, когда они приехали в «Гран Вефур» — маленький, но очень дорогой ресторан, куда герцог привез Анну обедать. Не успели они усесться за столик, как к ним подошли очередные знакомые герцога: два очень тщательно одетых француза.
        Когда герцог представил им Анну, мужчины по очереди поцеловали ей ручку и принялись на приличном английском осыпать ее комплиментами — Анна слушала их с широко раскрытыми глазами.
        — Ворон, мы давно смирились, что ты побеждаешь нас на скачках, но кто мог подумать, что тебе достанется еще и такой прекрасный приз?  — рассыпался один из них.  — И даже не дал нам ни малейшего шанса побороться за него!
        — Вы называете меня призом?  — простодушно удивилась Анна.
        — Разумеется, герцогиня, хотя «приз», готов согласиться, совершенно неподходящее здесь слово. Вы — сияющая недоступная звезда, вы Луна, по которой тоскует сердце каждого мужчины, вы Солнце, которое Ворон заставил светить лишь для одного себя, хотя вы просто обязаны согревать своим сиянием всех людей этого мира.
        Французы много чего еще наговорили, пока не возвратились за свой столик. Когда они ушли, Анна едва ли не плакала от смеха.
        — Вот чудаки! Ты был совершенно прав. Я наслаждаюсь комплиментами и надеюсь, что услышу их много-много раз.
        — Эти два джентльмена, которых мы только что видели, необычайно поэтичны, как все французы,  — сухо заметил герцог.  — Англичанин выразился бы скромнее, например, сказал бы, что ты «прелестница», «красавица» или что у тебя «великолепная фигура». А эти французы… они слишком экспансивны.
        Анна лукаво посмотрела на Ворона.
        — А какие комплименты ты говоришь женщинам, которые тебе нравятся и которых ты… любишь?
        — Вот об этом я говорить тебе не обязан,  — буркнул в ответ герцог.
        — Секрет?
        — Не то чтобы секрет, но это нескромно и может вызвать у жены ревность.
        Наступило молчание, после чего Анна сказала:
        — Ты хочешь сказать, что если тебе понравится другая женщина, я должна ревновать?
        — Большинство женщин именно так и поступают.
        — Но почему?
        — Потому что я твой муж, и предполагается, что мне должна нравиться только моя жена и я, разумеется, обязан хранить ей верность.
        — А та леди, которую мы встретили сегодня утром,  — она не была замужем, когда вы, как она выразилась, были «очень близкими друзьями»?
        Герцог подумал, что в очередной раз «подорвался на собственной мине», и был очень рад тому, что именно в этот момент официанты принесли и начали раскладывать по тарелкам какое-то заказанное им экзотическое блюдо. Не станешь же продолжать при них разговор на такую интимную тему?
        Но герцог догадывался, что все сказанное им уже не изгнать из мыслей Анны, и когда с едой было покончено, а на столе остались только кофе и бокал бренди для герцога, она спросила:
        — Могу я задать тебе вопрос?
        — Разумеется,  — ответил он.
        — Теперь, когда мы с тобой женаты, может ли случиться так, что ты встретишь женщину, которая покажется тебе красивой и привлекательной, и ты захочешь поухаживать за ней? И что в этом случае должна делать я — притворяться, что ничего об этом не знаю?
        — Давай будем надеяться, что ничего подобного не произойдет, но если такое случится, то, скорее всего, в тайне от тебя и уж, во всяком случае, так, что ты не будешь иметь возможности вмешаться.
        — Но ты говорил, что все или почти все жены ревнивы.
        — Я думаю, что не только жены, но все женщины ревнуют к соперницам,  — уклончиво сказал герцог.
        Наступило молчание.
        Наконец Анна сказала:
        — Тогда предположим, что я слушаю комплименты от другого мужчины и нахожу его интересным — ты тоже предпочтешь не замечать этого?
        — Само собой, нет!  — резко ответил герцог.  — Такого вообще не должно случиться, потому что, став моей женой, ты должна вести себя благопристойно, прилично, а это означает, что в твоей жизни не может быть других мужчин, кроме меня.
        Он вновь думал сейчас о Клеодель, о том, что, женись он на ней тогда, у нее сейчас продолжался бы роман с Джимми.
        Эта мысль была настолько отвратительна герцогу, что его голос невольно сделался резким и он не проговорил, а почти прокричал ответ на вопрос Анны.
        Закончив, он подумал, что, должно быть, напугал Анну и что впредь ему нужно вести себя сдержаннее. Герцог хотел было извиниться перед женой за свою вспыльчивость, но в этот момент Анна негромко сказала:
        — Это несправедливо!
        — Несправедливо?  — переспросил герцог.
        — Да, несправедливо, когда какие-то вещи мужчинам позволительны, а женщинам нет. По справедливости если у мужей есть права, то они должны быть и у жен тоже.
        Герцог понимал, что Анна говорит сейчас об этой проблеме в целом, а не потому, что каким-то образом лично заинтересована в ней.
        В то же время, помня о том, как ему пришлось страдать из-за Клеодель, герцог решил честно поговорить с Анной.
        Он пригубил бренди из своего бокала и серьезным тоном заявил:
        — Я должен кое-что сообщить тебе, Анна.
        — Да?
        — Я приехал тогда в монастырь для того, чтобы найти себе жену, которая не была бы похожа на всех остальных женщин, которых я когда-либо знал.
        За их столом повисло долгое молчание, затем Анна сказала:
        — Я понимаю это так, что женщины, которых ты встречал вне монастыря, в мире, в котором ты жил, не вели себя прилично?
        Да, это было сильно сказано, и герцогу вновь — в который уже раз — пришлось увертываться, отвечать уклончиво и размыто.
        — Трудно сказать с уверенностью, хотя следует полагать, что в семье этих девушек воспитывают честными и порядочными, но, выйдя замуж, многие из них поддаются различным соблазнам и теряют скромность.
        — Ты хочешь сказать, что они могут повстречать мужчину, о котором их родители ничего не знают и который будет целовать их дочь?
        Герцог почувствовал, насколько точно идет их разговор в русле той беседы, которую они с Анной вели несколько раньше, и ответил:
        — Хочу заметить, что такого мужчину девушка, даже из аристократической семьи, легко может повстречать прямо у себя в доме. Это может оказаться, например, тренер по верховой езде или еще какой-нибудь наемный работник. Но ведь они тоже мужчины, и им тоже очень нравятся молодые хорошенькие девушки.
        Голос герцога вновь стал резче, поскольку он опять вспомнил про Клеодель и Джимми.
        — Ты говорил, что не хочешь рассказывать мне о своем прошлом,  — негромко заметила Анна,  — но я чувствую, что тебя что-то мучает, беспокоит. Ты должен забыть об этом, и тогда снова станешь счастлив.
        Герцог не мог найти слов, чтобы ответить ей.
        Он мог лишь поражаться невероятной проницательности Анны — она настолько точно описала его состояние, что ему нечем было опровергнуть ее слова.
        И тогда герцог предпочел вновь сменить тему разговора — он начал рассказывать Анне о Пале-Ройял: дворце, в котором расположен знаменитый ресторан «Гран Вефур», напомнил о том, что раньше дворец принадлежал герцогу Орлеанскому, который сказочно разбогател за один вечер, когда согласился превратить свой дворец в увеселительный центр с казино и ресторанами.
        Анна слушала его с широко раскрытыми глазами.
        — А мужчины приходили туда вместе со своими женами?
        — Разумеется, нет!  — воскликнул в ответ герцог.  — Леди никогда не бывают в таких местах. Когда мы с тобой, Анна, вернемся из Парижа в Англию, там ты тоже не сможешь обедать в ресторане.
        — Почему?
        — Потому что есть вещи, делать которые женщина в твоем положении не должна.
        — Но ты-то сможешь обедать в ресторанах?
        — Да,  — кивнул головой герцог.
        — С женщинами, которые могут стать твоими любовницами.
        — Если говорить о мужчинах в целом, но не обо мне в частности, ответ будет утвердительным.
        — Похоже, в жизни женщин, о которых мне не разрешено знать и говорить, будет гораздо больше развлечений, чем в моей.
        — Об этом мы уже говорили,  — ответил герцог.  — Между прочим, все зависит от того, что считать развлечением. Став герцогиней, ты, Анна, заняла очень высокое положение в свете. Ты будешь встречаться с самыми интересными и влиятельными в стране людьми. Они будут гостить у нас в доме, у них ты будешь обедать в Лондоне.
        Он заметил, как внимательно слушает его Анна, и продолжил:
        — Все будут смотреть на тебя, восхищаться тобой, особенно в моем поместье Равенсток, где у меня трудятся две тысячи наемных работников и работниц. Они ожидают, что ты станешь интересоваться их жизнью, присматривать за ними.
        — Каким образом?
        — Моя мать посещала их дома, просила сообщать ей, если кто-то заболеет, и присылала доктора. На Рождество она устраивала для них праздники… Поверь, все они очень любили ее.
        — Думаешь, меня они тоже полюбят?
        — Не сомневаюсь в этом.
        — А тебя они любят?
        — Надеюсь, да. Полагаю, они уважают меня потому, что знают — я всегда готов прийти им на помощь в трудную минуту.
        Герцог улыбнулся и продолжил:
        — А женщины, о которых я не хочу говорить с тобой, лишены и всего этого, в том числе и детей, которые будут носить мое имя.
        Сейчас в голосе герцога чувствовалась нотка удовлетворения.
        Рассказывая Анне об их будущих детях, он впервые сам почувствовал, какое это счастье — иметь сына. Сына, дочь… Ему вдруг безумно захотелось учить их ездить верхом, разбираться в лошадях, привыкать вести хозяйство в имении.
        — Если у нас будет ребенок,  — неожиданно спросила Анна,  — мы никогда не разлучимся с ним?
        — Никогда!  — заверил ее герцог.
        Он догадывался, что сейчас она вспоминает о том, как разлучили с родителями ее саму. Как это произошло и почему Анна оказалась в монастыре, по-прежнему оставалось тайной.
        Поскольку герцог понимал, что лишних вопросов Анне сейчас лучше не задавать, он утешительно промолвил, положив ей руку на плечо:
        — Наши дети будут с нами, пока не подрастут, потом мальчики отправятся в школу. Разумеется, они станут приезжать домой на все каникулы, да и сами мы сможем, когда захотим, навестить их в Итоне — проверить, как они себя ведут и все ли у них в порядке.
        Он немного помолчал, затем продолжил:
        — Я думаю, ты правильно сказала. Анна. Странно, может быть, даже неправильно, что у одного человека столько домов. Нужно будет постараться наполнить их смехом, беготней, детскими криками, и жизнь станет прекрасна.
        — Если ты можешь подарить ребенка мне,  — сказала Анна,  — почему не подарил детей тем женщинам, о которых мне не разрешается упоминать?
        Герцог понимал, что подобный вопрос рано или поздно возникнет, но до этого всячески старался избегать его. И сейчас решил сделать то же самое.
        — Мне кажется, нам пора идти,  — сказал он.  — Хочешь отправиться еще куда-нибудь или поедем домой? В карете с открытым верхом? Я полагаю, сегодня нам следует лечь пораньше, ведь завтра рано утром мы уезжаем.
        — Да, конечно, поедем домой,  — согласилась Анна.
        Они вновь ехали домой под звездным небом. Анна, как и вчера, запрокинув голову, смотрела на звезды. Герцог смотрел на жену, испытывая странное чувство — ему казалось, что в эту минуту Анна совершенно забыла о его существовании.
        А ведь любая другая женщина вместо того, чтобы не отрываясь смотреть на звезды, давно бы пристроилась к нему, прижалась к плечу, взяла в свою руку его ладонь, нетерпеливо ожидая, когда он низким страстным голосом начнет говорить о любви.
        Но Анна сидела ровно, выпрямив спину и запрокинув голову, и не произнесла ни единого слова, пока они не приехали к своему дому на Елисейских полях.
        Только здесь, словно вспомнив о чем-то, она обернулась к герцогу и сказала:
        — Ты действительно собираешься лечь или поедешь повидаться со своими друзьями в одно из мест, куда не можешь взять меня с собой?
        Герцог вновь был поражен — не столько тем, что сказала Анна, сколько тем, что она вновь сумела прочитать его мысли.
        Он в самом деле раздумывал над тем, не заехать ли ему к Максиму. В этом самом знаменитом на весь Париж ресторане каждый второй окажется, несомненно, его знакомым.
        Там будут и женщины, самые модные представительницы полусвета,  — вот уж кто обрадуется, увидев его!
        Но потом герцог подумал о том, что его появление у Максима во время медового месяца непременно вызовет пересуды. Неожиданно, к своему удивлению, он вдруг обнаружил, что ему вообще не слишком хочется туда ехать. Поэтому его ответ Анне был совершенно искренним:
        — Нет, я пойду спать, буду, как и ты, думать перед сном об интересных вещах, что ждут нас с тобой на юге. Я уверен, у тебя возникнет масса вопросов, и хочу заранее подготовиться к ним.
        — Ты правда дашь мне на них ответы?  — с волнением спросила Анна.
        — Обещаю. Это доставит мне огромное наслаждение, хотя я несколько опасаюсь оказаться несведущим.
        Анна рассмеялась в ответ.
        — Неправда, ты все знаешь. Пожалуйста, учи меня быстрее, чтобы я больше не делала таких ошибок, как сегодня.
        — Я уже сказал, перестань из-за этого переживать,  — твердо ответил герцог.
        — Я стараюсь,  — вздохнула Анна,  — ты готов забыть про мою ошибку, но та леди будет теперь ненавидеть меня, хотя это и неправильно, потому что я твоя жена.
        — И как твой муж, могу совершенно честно сказать, что тот случай меня совершенно не волнует и не имеет для меня никакого значения.
        Они вышли из кареты, и поскольку было уже за полночь, герцог не пошел в салон, чтобы выпить на ночь бокал хереса, а поднялся наверх по лестнице вместе с Анной.
        Их спальни располагались рядом и соединялись дверью, которая была заперта.
        Они остановились возле первой двери, за которой находилась спальня Анны.
        — Спасибо тебе за прекрасный ужин и за то, что ты рассказал мне о стольких вещах,  — улыбнулась Анна.
        — Это я тебя должен благодарить,  — ответил герцог.  — Наш разговор оказался очень интересным и крайне необычным.
        — Ты хочешь сказать, что у тебя не было подобных разговоров раньше, с другими людьми?
        — Те разговоры были совсем другими,  — улыбнулся ей в ответ герцог.  — Я очень рад, что ты такая необычная женщина, я бы даже сказал загадочная.
        — Значит, я тебя не утомила?
        — Конечно, нет! И я могу честно признаться, что ни секунды не чувствовал себя утомленным за все время нашего знакомства и мне ни разу, ни капельки не хотелось быть рядом с кем-нибудь, кроме тебя.
        Анна вновь ослепительно улыбнулась и бросила на него лукавый взгляд.
        — Сейчас ты заговорил как француз. Мне помнится, ты утверждал, что англичане обычно не говорят комплиментов.
        — Считай, что я исключение из правил.
        — Разумеется,  — согласилась Анна.  — Прошу тебя… поскольку мне так нравятся комплименты, ты можешь почаще забывать о том, что ты англичанин?
        — Только если у меня будет повод для искренних комплиментов.
        — Искренний комплимент или нет, я сразу догадаюсь,  — ответила она.  — Но если честно, то любой комплимент лучше, чем никакого.
        Герцог рассмеялся, взял руку Анны и поднес ее к своим губам.
        — Позволь мне сказать еще раз,  — сказал он,  — я восхищаюсь твоим умом и наслаждаюсь твоим смехом.
        Он поцеловал руку жены, прижавшись своими теплыми губами к ее мягкой нежной коже.
        Целуя Анне руку, он невольно подумал о том, какими должны быть ее губы. Не поцеловать ли ему ее по-настоящему, так, как муж целует жену?
        Но решил, что для этого еще слишком рано, сама Анна явно пока что не проявляет желания целоваться с ним.
        Герцог поднял голову и, продолжая удерживать руку Анны, со вздохом произнес:
        — Доброй ночи, моя дорогая. Приятных снов. Завтра нас ждут новые приключения и радости.
        — Я с нетерпением буду ждать, когда наступит завтра.
        Она сказала это с удовольствием, но бесстрастно и мягко высвободила ладонь из руки герцога.
        Затем нежно улыбнулась и повернулась к двери своей спальни.
        Он смотрел, как за порогом исчезает шлейф ее платья, затем пошел к своей двери.
        Его не покидало ощущение, что он теряет в эту секунду нечто такое, что никак не должно ускользнуть от него. Но он сказал себе, что это всего лишь его фантазии.
        Пока слуга помогал ему раздеться, он непрестанно думал об Анне.

        Глава шестая

        Когда их яхта под всеми парусами входила в Черное море, герцог наблюдал за лицом Анны, замечая какой-то новый, необычный восторг в ее глазах.
        Не забыв о намерении найти ключи к прошлому Анны, он совершенно неожиданно получил один из них, когда они приехали в Ниццу.
        Когда они вышли из своего личного, прицепленного к скорому поезду вагона, один из слуг герцога уже ожидал их с каретой и лошадьми у выхода с вокзала.
        Утро выдалось солнечным, поэтому верх кареты был поднят, и вместо него над головами седоков был раскрыт легкий полотняный навес, защищавший их от солнечных лучей. Они тронулись, и вскоре перед ними открылось бескрайнее изумрудно-синее море. Проехав через город, карета начала подниматься по склону холма, на котором стояли частные виллы, и тут герцог услышал, как Анна неожиданно ахнула:
        — Кипарисы!
        В ее глазах герцог прочитал удивление и восторг. Она не могла оторвать взгляд от кипарисов, тянувших к небу свои зеленые пальцы, и словно не замечала видневшихся на горизонте прекрасных заснеженных вершин Альп.
        Герцог воздержался от вопросов, которые могли бы смутить Анну, чувствуя, что она не станет отвечать на них.
        Вместо этого он просто наблюдал за женой. Разгадка ее тайны начинала занимать его все сильнее, такое расследование выпало на его долю впервые в жизни.
        Герцог принялся размышлять, почему Анну так поразил вид кипарисов.
        Эти деревья широко распространены во Франции и Италии. Потом Ворона осенило.
        Он вспомнил, что узнал во время поездки в Россию об истории этой страны и ее царях.
        В одной из книг герцог прочитал, что высокие стройные кипарисовые деревья первой в России начала выращивать императрица Екатерина во время поездки с князем Потемкиным по южным окраинам своего государства.
        От тех деревьев берут начало кипарисовые рощи и аллеи, без которых теперь невозможно представить ландшафт Крыма.
        Городом, наиболее тесно связанным с кипарисами, была Одесса.
        Герцог почувствовал от своего открытия такой восторг, словно его лошадь только что выиграла скачки или он сам одержал победу на боксерском ринге.
        «Мы должны плыть в Одессу!» — решил он про себя, но не стал говорить об этом Анне. Пусть это будет для нее сюрпризом.
        На вилле в Ницце они провели всего два дня, герцогу не терпелось проверить догадку относительно Одессы. На третий день рано утром яхта подняла якорь и отправилась в первый порт назначения — Вильфранш.
        Утро было ясным, солнечным, вскоре стало очень жарко, но, к счастью, с моря дул освежающий бриз.
        Анна восхищалась яхтой совсем как ребенок, словно маленькая девочка, получившая в подарок новый кукольный домик.
        Из немногих сказанных ею слов герцог понял, что ей уже доводилось бывать на судне, но оно явно не было частным.
        Спешить было некуда, и они медленно шли под парусами вдоль побережья Италии, время от времени делая остановки в маленьких портах, чтобы сойти на берег и полюбоваться местными видами.
        Герцогу не хотелось пока везти Анну в какой-нибудь крупный город, например в Рим или Неаполь. Он решил, что даже Помпеи могут подождать до другого раза.
        К тому времени, когда они достигли островов Греческого архипелага, герцог с удивлением понял, что быть с Анной наедине ему намного приятнее, чем среди толпы и уличных зевак.
        И тогда он признался самому себе, что влюбился в свою жену.
        Поначалу эта мысль показалась ему невероятной.
        Покидая Англию и оставляя за спиной Клеодель, он был уверен в том, что никогда больше не сможет полюбить по-настоящему, никогда не встретит женщину, которой захочет отдать свое сердце.
        Но, наблюдая за Анной, слушая ее бесконечные вопросы и стараясь дать на них исчерпывающие ответы, он постепенно был очарован этой удивительной девушкой.
        Его пленила не только красота Анны, но что-то еще, что-то более важное и неоднозначное, чему он сам никак не мог найти определение.
        О том, как сильно изменились его чувства, он с особой остротой понял накануне отплытия из Ниццы, когда туда прибыл курьер, посланный им в Лондон, чтобы доложить обо всем, что случилось там после того, как в газетах появилось извещение о женитьбе герцога.
        Курьер описал потрясение, которое испытали друзья герцога, и сцену, которую устроил в Равенсток-холле граф Седжвик. Курьеру с трудом удавалось отбивать натиск графа, родственников герцога и других многочисленных посетителей, охочих до светских сплетен.
        Хотя герцог мог живо представить себе всю эту картину, она, как ни странно, не вызывала у него ни радости, которой он ожидал, ни даже чувства удовлетворения.
        Совершенно неожиданно ему стало безразлично, кто что говорит и делает в далекой сейчас для него Англии.
        Герцог был даже рад, что не видит и не слышит разыгравшегося в Лондоне представления, а когда яхта стала приближаться к Константинополю, он окончательно уверился, что любит Анну так, как никого и никогда не любил прежде. Это было удивительно, казалось невероятным, но это было так, и Ворон ничего не мог с собой поделать.
        В его жизни еще не было случая, чтобы женщина, рядом с которой он провел столь долгое время, не влюбилась в него, но странное дело — хотя сам герцог был без ума от Анны, он не был настолько слеп, чтобы не видеть, что она продолжает относиться к нему словно ученица к любимому учителю, но не более того.
        Она внимательно слушала все, что он говорил ей, и пристально смотрела на него своими прекрасными глазами с той безмятежностью и душевным спокойствием, которого герцог не встречал ранее ни в ком, за исключением своей сестры Маргариты.
        Когда они разговаривали на серьезные темы. Анна демонстрировала великолепное умение все схватывать на лету и очень точно анализировать, а когда приходило время отстаивать какую-либо точку зрения, герцогу приходилось напрягать весь свой ум, чтобы одержать верх в споре с супругой.
        Во многих вещах Анна по-прежнему была по-детски несведуща, и герцогу порой казалось ошибкой посвящать ее в детали светской жизни.
        А поскольку герцог был не в силах скрывать от себя, что страстно желает Анну как женщину, поскольку знал, что она уже не ребенок и созрела для любви, кровь все чаще принималась барабанить у него в висках от жгучего, опасного, почти непреодолимого желания покрыть ее с ног до головы страстными поцелуями.
        Однако Ворон был человеком слова и хорошо мог управлять собой, чтобы продолжать исполнять роль, за которую он взялся, и сохранять внешнее спокойствие.
        Он лишь позволял себе время от времени сетовать на то, что такую роль он согласился исполнять целых три месяца — ну почему они с сестрой не сошлись тогда на том, что это будет, предположим, только один месяц?
        Но слово чести он Маргарите дал, и Анна три месяца будет оставаться чистой и непорочной — если только сама не попросит его заняться с ней любовью.
        Но поскольку о физической любви Анна не имела ни малейшего понятия и в ее глазах герцог не был желанным мужчиной, рассчитывать на такую просьбу ему не приходилось, и не было никакой возможности разрушить разделявший их невидимый барьер.
        «Что мне делать? Что делать?» — беспомощно спрашивал самого себя герцог, наблюдая за тем, как его жена уходит на ночь в свою отдельную каюту.
        А герцог потерял сон. Он теперь подолгу оставался на палубе, смотрел на звезды и думал о том, что еще никогда в жизни не чувствовал себя таким одиноким.
        Он вспоминал женщин, которые готовы были на все, чтобы привлечь его внимание. Они изобретали тысячи уловок, чтобы заманить его в свои сети.
        Герцог никогда не думал, что настанет время, когда он не сможет завладеть вниманием одной юной девушки, не сумеет произвести на нее впечатление.
        — Теперь, когда ты немного повидала мир, что ты думаешь о нем?  — спросил он однажды Анну.
        Ему действительно было интересно услышать ее ответ.
        В это время они проплывали мимо Константинополя и держали путь через пролив Босфор в Черное море. Удобно усевшись на расставленных на палубе шезлонгах после прекрасного ужина, приготовленного одним из личных поваров герцога, они разговаривали о совместно пережитых впечатлениях.
        Герцог думал, что в своем белом муслиновом платье Анна напоминает ему полевой цветок — такие цветы они видели на греческих островах, и Анна сказала тогда, что эти цветы растут там, где по земле ступала нога Бога.
        — Как ты думаешь, что я могу о нем думать, если все, что ты мне показывал, так прекрасно?  — ответила Анна.  — Когда я была в монастыре, я рисовала себе в воображении места, о которых читала в книгах, они снились мне по ночам. Теперь я вижу свои сны воочию.
        — А люди, они появлялись в твоих снах?
        — Иногда.
        — Реальные люди?
        Герцогу показалось, что Анна на секунду замешкалась, прежде чем ответить.
        — Иногда.
        — Как ты думаешь, я смогу когда-нибудь появиться в твоих снах?
        Герцог ехидно усмехнулся над собственным нетерпением, которое ясно прозвучало в его голосе. Никогда раньше он не задавал ни одной женщине такого вопроса, поскольку они сами, как правило, спешили его заверить, что все их мечты и сны лишь о нем.
        — Откуда мне об этом узнать до тех пор, пока ты там не появишься?  — негромко спросила Анна тоном, который герцог долгое время считал безразличным.
        — Я буду очень удручен, если не появлюсь в твоих снах,  — заметил герцог.  — В конце концов, я единственный мужчина, которого ты знаешь.
        — Большинство женщин видят во сне знакомых мужчин? Мечтают о них?  — спросила Анна.
        — Несомненно,  — ответил герцог.  — Женщина не чувствует себя счастливой, если она одна. Ей нужно, чтобы рядом с ней был мужчина, и не только наяву, но и во сне.
        Он помедлил, но Анна ничего не ответила, и тогда герцог добавил:
        — Во сне они видят мужчину, к которому лежит их сердце.
        — Хотят выйти за него замуж?
        — Разумеется.
        — А что происходит после того, как они поженятся?
        Герцог улыбнулся про себя — этого вопроса он ждал.
        — В идеале,  — ответил он, слегка подумав,  — замужняя женщина продолжает мечтать о своем муже, хотя, боюсь, такое случается не всегда.
        — Но ты сказал,  — ответила Анна,  — что замужнюю женщину, если она себя правильно ведет, никогда не заинтересует ни один мужчина, за исключением ее мужа.
        — Этого ждут от своих жен все мужья.
        — Но человек не может контролировать свои сны,  — сказала Анна,  — и если мне приснится кто-то еще, то никто, кроме меня, об этом не узнает.
        — Меня очень огорчит и заденет, если я буду думать, что тебе снятся другие мужчины,  — заметил герцог, тщательно подбирая слова.
        — В таком случае я сохраню это в тайне,  — сказала Анна.  — А тебе, я полагаю, позволено видеть сны о других женщинах, но меня это не должно ни огорчать, ни задевать!
        — А ты будешь огорчена и задета?  — спросил герцог.
        Это был принципиальный вопрос, и герцог не мог не задать его.
        Анна принялась смотреть на море, и Ворон понимал — это означает, что она очень серьезно обдумывает его вопрос.
        Затем она неожиданно рассмеялась.
        — Очень забавный у нас разговор получается. С какой стати мы должны так сильно беспокоиться о том, что нам снится? У меня, например, сны бывают очень странными. Вчера, например, мне снилось, что я лечу над морем…
        — Одна?  — быстро поинтересовался герцог.
        — Думаю, да,  — ответила Анна.  — Это было чудесное ощущение — летать по воздуху как птица. Мне было так жаль просыпаться.
        Герцог вздохнул.
        Вновь разговор ушел в сторону, и Ворон понял, что Анна по-прежнему воспринимает его как товарища и знающего все на свете наставника.
        — Не забывай,  — напомнила она,  — что ты обещал учить меня ходить под парусами, когда мы окажемся в Черном море. Я никогда не управляла маленькой парусной лодкой, и мне кажется, что это как раз должно быть похоже на полет.
        — Попробуем поднять паруса примерно через час, когда станет немного ветренее,  — пообещал герцог.
        Он уже дал капитану распоряжение встать до утра на якорь в одной из маленьких бухточек у побережья.
        Герцог хотел прибыть в Одессу завтра на заре, чтобы проследить за реакцией Анны, когда она увидит кипарисы, шпили и башни открывшегося перед ней города.
        Они вместе сойдут на берег, и, возможно, ему удастся, наконец, понять тайну происхождения Анны, которую она так тщательно скрывает.
        «А после этого,  — оптимистично решил герцог,  — последний барьер между нами рухнет, это еще больше сблизит меня с Анной, а там, глядишь, все ограничения и запреты сами собой начнут сходить на нет один за другим».
        Размышляя, он продолжал любоваться Анной — она была прелестна.
        Неожиданно герцог почувствовал такое сильное желание прикоснуться к ней, что лишь железная воля удержала его от того, чтобы протянуть к ней руки, чтобы обхватить ими Анну и крепко прижать к себе.
        Какая для него была пытка и одновременно радость, когда они неделю назад остановились на ночь в небольшой гавани на юге Италии, где на краю причала примостился маленький оркестр — два скрипача, цимбалист и музыкант, игравший на тамбурине.
        Герцог с Анной сидели в салоне яхты, иллюминаторы были открыты, чтобы в них залетал ночной бриз.
        Анна подошла к одному из иллюминаторов, восхищенная не только музыкой, но и странными одеяниями музыкантов.
        Герцогу пришла в голову идея.
        — По-моему, мне представилась прекрасная возможность научить тебя танцевать.
        Как он и ожидал. Анна схватывала все движения на лету и двигалась так плавно, что ему казалось, будто он танцует не с женщиной, а с грациозной феей.
        Они кружили и кружили по салону, а затем музыка прервалась, и Анна захлопала в ладоши, умоляя продолжать.
        Музыка заиграла вновь. Анна оказалась замечательной ученицей, с каждой минутой они двигалась все увереннее, и тогда герцог чуть сильнее прижал Анну к себе, ощущая волнующее прикосновение ее стройного гибкого тела.
        Когда отзвучал еще один томный вальс, герцог, не разжимая объятий, выдохнул, глядя прямо в глаза Анны:
        — Теперь мы можем танцевать вместе.
        В его низком голосе прозвучала страстная нотка, которую опытная женщина распознала бы немедленно.
        — Это было волшебно,  — откликнулась Анна.
        — Хочешь повторить?
        — Конечно! Снова и снова! Девушки в монастыре иногда говорили, что им хотелось бы танцевать, а те, кто испытал когда-то, что такое танцы, старались на словах передать свои ощущения, но что это будет вот так, я и не подозревала!
        — Как так?  — спросил герцог.
        — Что полностью сливаешься с музыкой, начинаешь слышать ее не только ушами, но и ногами… всем телом.
        Герцогу хотелось добавить: «То же самое можно сказать про любовь», но он знал, что Анна не поймет его.
        Она ловко выскользнула из рук герцога и подбежала к иллюминатору.
        — Нужно помахать музыкантам,  — сказала она,  — показать им, как нам понравилась их игра.
        Она высунулась в иллюминатор, принялась махать рукой, и герцог услышал, как сидевший на причале музыкант сказал:
        — Граци, синьора, граци танте!
        Анна обернулась, чтобы посмотреть на герцога, и обнаружила его совсем рядом, прямо за спиной.
        — Я хотел бы сказать то же самое,  — улыбнулся он.  — Мольто граци, синьора!
        Анна сделала глубокий книксен.
        — И вам граци, дорогой синьор!
        Глаза у нее горели, но не тем огнем, который так хотелось увидеть герцогу.
        Вынырнув из приятных воспоминаний, герцог увидел, что его матросы уже устанавливают мачту на самой маленькой из шлюпок и крепят ярко-красный, медленно разворачивающийся на ветру парус.
        Анна села на корме, герцог взял в руки румпель, и они заскользили по воде.
        — Это просто чудо!  — кричала Анна.  — А еще быстрее можно?
        — Это целиком зависит от ветра,  — ответил герцог.  — Капитан полагает, что вскоре он усилится.
        — Надеюсь, капитан не ошибся.
        Анна мечтательно смотрела на небо, которое по-прежнему оставалось чистым и прозрачным, хотя солнце обжигало уже не так сильно, как днем, и дул легкий ветер.
        — Посвисти,  — сказал герцог.  — Каждый матрос знает, что хороший ветер нужно высвистеть.
        Анна рассмеялась и сложила губы трубочкой.
        У нее это вышло так очаровательно, что герцогу тут же захотелось поцеловать ее, но он мог только мечтать об этом, к тому же у него была масса дел — поправить парус так, чтобы утлегарь — брус, к которому крепится нижний край паруса,  — отклонился за борт. После этого шлюпка поймала ветер и двинулась быстрее.
        — Получилось! Получилось!  — восторженно воскликнула Анна.  — Я посвистела, и ветер задул!
        Ветер действительно усилился. Маленькая шлюпка продолжала набирать ход, алый парус все сильнее выгибался вперед, выделяясь ярким пятном на фоне синей морской воды.
        — Быстрее! Быстрее!  — кричала Анна, а герцог прилагал все свое мастерство, пытаясь справиться с разогнавшейся до невиданной скорости шлюпкой.
        Так они неслись под парусом с полчаса, потом, почувствовав недоброе, герцог поднял голову вверх и увидел, что солнце исчезло, а прозрачное небо затянуло темно-серыми, тяжелыми облаками.
        Герцог посмотрел вдаль.
        Желая угодить Анне, он разогнал шлюпку гораздо сильнее, чем собирался, и яхта давно скрылась из вида. Чтобы найти ее и вернуться, теперь требовалось немалое время.
        — Пригни голову,  — попросил герцог Анну, отвернул утлегарь назад и принялся делать то, для чего требовалось все его немалое мастерство яхтсмена.
        Ворон превосходно умел ходить под парусом, это был один из его самых любимых видов спорта.
        В прошлом году он выиграл несколько гонок в Каусе, на острове Уайт, не раз побеждал сильных соперников и на южном побережье Франции.
        Но теперь, с опаской следя за тем, как стремительно портится погода, герцог понимал, что совершил большую ошибку, так далеко уйдя по ветру, тем более в этих водах, которые известны морякам как непредсказуемые и опасные.
        — Все в порядке?  — спросила его Анна.
        — Я собираюсь повернуть назад, к яхте,  — беззаботным тоном сообщил герцог, не желая пугать ее.
        — Море становится беспокойным.
        — Я это заметил,  — сухо ответил он.  — Но ты говорила мне, что умеешь ходить под парусом.
        — Умела, во всяком случае,  — сказала она.  — Но мне будет крайне неловко, если ты докажешь, что это не так.
        — Черному морю никогда нельзя верить,  — заметил герцог,  — даже мне, хотя черный — это мой цвет.
        Он живо представил, что должна будет чувствовать Анна, когда под крики толпы «Черный Ворон! Черный Ворон!» его лошади первыми примчатся, грохоча копытами, к финишу.
        Ему всегда нравилось быть популярным среди толпы любителей скачек. Многие стремились завязать с ним знакомство, справиться о той или иной лошади, ее шансах на победу. Считалось также, что чутье редко подводит его относительно того, хороший спортсмен тот или иной человек или нет.
        — Почему ты выбрал черный цвет?  — спросила Анна.
        — Потому, что он лучше всего подходит к моему прозвищу — Ворон.
        — К прозвищу — может быть. Но этот цвет тебе не подходит.
        — Почему ты так думаешь?
        — Если уж сравнивать тебя с птицей, ты скорее похож на орла. Я видела сегодня двух орлов, когда мы вышли на палубу после завтрака, они были белыми.
        — Я тоже их видел, но почему ты решила, что я похожу на них?
        — Они не только величественны — их зовут королями птиц,  — но и выглядят более властными и гордыми, чем другие птицы, словно принадлежат другому, не нашему миру.
        — Думаешь, я такой же?  — спросил он.
        — Я думаю, что ты властный, а еще мне кажется, что, хотя ты вращаешься в самых разных слоях общества, ты не принадлежишь ни к одному из них и вообще никому не принадлежишь, кроме самого себя.
        — Почему ты так решила?  — резко спросил он.
        Анна промолчала, и, закрепив веревку, герцог попытался еще раз добиться от нее разъяснений.
        — Я жду, когда ты ответишь на мой последний вопрос.
        — Мне сложно объяснить тебе, но я чувствую, что ты полностью доволен собой и тебе не требуется, в отличие от большинства людей, чтобы другие тебя вдохновляли, направляли или утешали.
        — Я полагаю, что это своего рода комплимент,  — сказал герцог.  — Но в то же время, если понимать твои слова буквально, я должен казаться очень самодовольным и замкнутым человеком.
        — На самом деле я хотела сказать, что люди для тебя не главное, ты не нуждаешься в них. Тебе не требуется их помощь.
        «Интересно, что Анна сказала бы, узнав о том, как нужна мне она сама?» — подумал герцог.
        И вновь себя одернул. Для такого разговора время еще не пришло.
        К тому же Ворон с тревогой подумал, что сейчас ему не до того, чтобы разговаривать с Анной, он должен был все свое внимание сосредоточить на управлении шлюпкой. Море с каждой минутой становилось все более беспокойным.
        Слишком поздно герцог вспомнил о том, что шторм на Черном море может начаться совершенно неожиданно — и именно это сейчас и происходило.
        Ветер усилился настолько, что герцогу приходилось прилагать всю свою немалую силу, чтобы удерживать нужный курс. Волны стремительно начали покрываться белыми барашками и становились все выше.
        Герцог оглянулся — единственным участком суши, который еще виднелся со шлюпки, были крутые скалы. Если подойти к ним слишком близко, можно разбиться о камни.
        Но позади этих скал герцог рассмотрел небольшую бухту с пологим берегом, почти до самой кромки воды покрытым деревьями.
        «Направимся к бухте»,  — решил герцог и тут же понял, что выкрикнул эти слова вслух и Анна услышала их.
        Она сидела на дне шлюпки и молчала. Ворон с беспокойством посмотрел на нее, боясь, что она запаникует из-за грозящей им опасности. Однако Анна ничего не сказала герцогу, не заплакала, не стала задавать вопросы, лишь ободряюще улыбнулась и принялась разглядывать скалы.
        Взглянуть на нее еще раз у герцога не оставалось времени.
        Он пытался направить шлюпку к берегу, помня о том, что должен обогнуть скалы и подводные камни возле них и пробиться в бухту, иначе проскочит мимо нее и уже не сможет вернуться. Задача была сложной.
        Ветер буквально рвал парус на куски, шлюпка билась о волны, кренилась с борта на борт, рыскала в стороны.
        Герцог всеми силами сражался с ненастьем, но продвигаться в нужном направлении ему удавалось с огромным трудом.
        А затем хлынул дождь.
        Он полил как из ведра, моментально промочив герцога и Анну до нитки, образовал плотную завесу, сквозь которую почти ничего не стало видно. Герцогу оставалось лишь надеяться на то, что ему удастся вырулить к берегу вслепую.
        Он не мог больше говорить с Анной, не мог долго удерживать шлюпку на плаву. Струи дождя молотом били его по плечам.
        Герцог безуспешно пытался рассмотреть что-нибудь впереди сквозь заливавшие его глаза дождевые струи, и тут шлюпка неожиданно подскочила.
        Раздался треск, и герцог понял, что она либо коснулась берега, либо налетела на подводный камень.
        Он принялся лихорадочно соображать, что ему делать дальше и как ему спасти Анну, но тут налетел порыв ветра и с бешеной скоростью повернул утлегарь, который полетел прямо в герцога.
        Брус ударил его с такой силой, что он, потеряв сознание, свалился на дно шлюпки.
        Ворона обступила темнота, словно он упал в бездонный колодец.

* * *

        Сначала герцог понял, что к нему вернулось сознание. Прошла, казалось, целая вечность, и он увидел во тьме проблеск света…
        У него с трудом получалось дышать, но он изо всех сил цеплялся за свою жизнь, хотя по-прежнему не мог пошевелиться.
        Потом он услышал голос — это была Анна, но он не мог разобрать, что она говорит.
        Это удивило герцога, он даже испугался, не сошел ли с ума. Но затем он понял, что Анна просто разговаривает на другом языке. Она говорила по-русски.
        Голос Анны оставался мягким и отчетливым, но порой она запиналась, словно пытаясь вспомнить нужное слово.
        Затем в разговор вступил второй голос, мужской, отвечавший Анне тоже по-русски.
        Мужчина говорил довольно долго, неторопливо, плавно, с особой интонацией, которая позволила герцогу предположить, что это не простолюдин, но образованный человек. А в следующую секунду герцог вновь провалился в беспамятство.

* * *

        Когда Ворон вновь пришел в сознание, вокруг было тихо. У него раскалывался от боли затылок.
        Его охватил ужас от того, что он мог потерять Анну.
        Герцог попытался открыть глаза, но на него вновь навалилась тьма, и, не в силах сопротивляться ей, он вновь полетел на дно бездонного колодца.

* * *

        Герцог открыл глаза.
        Его окружал теплый свет, и спустя секунду он понял, что это горит камин, в котором пылают большие бревна.
        Ворон попытался заговорить, позвать Анну и тут же увидел ее рядом с собой.
        Он уставился на жену, пытаясь сфокусировать взгляд на ее лице. Он уже понял, что лежит на кровати, а Анна стоит у изголовья.
        Постель была низкой, и казалось. Анна находится где-то очень высоко. Как будто прочитав его мысли, она опустилась на колени и теперь была рядом с герцогом.
        — Ты можешь говорить?  — спросила она.
        — Где я?
        — С тобой все в порядке, но я испугалась. Очень испугалась. Ты можешь говорить, это хорошо.
        — Да… я могу… говорить,  — ответил герцог чуть громче, чем прежде.  — Ты не ранена?
        Анна улыбнулась ему, и герцог заметил, что волосы у нее распущены — это удивило его.
        — Что произошло?  — спросил он.
        — Мы налетели на камень,  — ответила она.  — Но один добрый и отважный человек спас нас. Он вынес тебя из шлюпки. Я так боялась, что ты… захлебнешься.
        Ворон услышал в ее голосе боль и сострадание, и ему захотелось протянуть навстречу Анне свои руки. Попытавшись это сделать, герцог обнаружил, что лежит под теплыми одеялами.
        Словно догадавшись, о чем он думает, Анна сказала:
        — Тебе повезло, очень повезло! Человек, который тебя спас, оказался доктором. Это его загородный домик, он стоит прямо на берегу моря.
        — Где он… сейчас?  — поинтересовался герцог.
        — Он поехал в ближайшую рыбацкую деревушку, чтобы отправить кого-нибудь на нашу яхту и сказать, где мы находимся. Это очень любезно с его стороны.
        — Очень любезно,  — согласился герцог.  — Но ты… с тобой все в порядке?
        — Я не ранена. По счастью, все это случилось с нами у самого берега. Но я безумно за тебя переживала.
        — Перекладина ударила меня по голове.
        — Да, я знаю. Ты потерял сознание, но у тебя ничего не сломано. Доктор очень внимательно провел осмотр и сказал, что день-два у тебя будет болеть голова, но все остальное цело и что ты очень крепкий мужчина.
        Герцог попытался сесть, но почувствовал сильную боль.
        — Нет, лежи спокойно,  — сказала Анна, протягивая руку, чтобы удержать герцога.
        Когда она сделала это, Ворон с удивлением заметил, что на Анне надета мужская рубашка с подвернутыми рукавами.
        Анна негромко рассмеялась.
        — Прошу, не смотри на меня. Поскольку мы оба промокли до нитки, доктор настоял, чтобы я раздела тебя и сама тоже разделась. Наша одежда сохнет. Она грязная, конечно, но, тем не менее, утром ее можно будет надеть.
        — Ты точно уверена, что не ранена?  — настойчиво переспросил герцог.
        Он произнес это автоматически, думая при этом только о том, как красива Анна со свободно спадающими на плечи волосами и в простой хлопчатобумажной рубашке.
        Поскольку она опустилась на колени, герцог не мог понять, насколько длинна эта рубашка, но надеялся увидеть ноги Анны, когда она поднимется. А видел ли их доктор?
        И вновь Анна прочитала его мысли.
        — Я переоделась только после того, как доктор ушел,  — сказала она.  — Пыталась найти халат или что-то в этом роде, чтобы выглядеть поприличнее, но не нашла. А затем выжала свое платье — знаешь, оно превратилось в мокрую тряпку, так жалко…
        — А вот я не жалуюсь,  — улыбнулся герцог,  — хотя для меня у твоего приятеля-доктора вообще ничего не нашлось.
        — Нам очень повезло, что он оказался здесь. Одна я ни за что не смогла бы ни вытащить тебя из воды, ни тем более раздеть.
        Она говорила без тени смущения, даже весело.
        — Мне приказано всю ночь поддерживать огонь и следить за тем, чтобы ты отдыхал. Если ты голоден, здесь есть немного еды и, разумеется, чай. Какой русский может прожить без чая?
        — Чаю я выпил бы,  — сказал герцог.
        Теперь он видел, что они находятся в маленькой дощатой хижине. Такая хижина вполне могла сгодиться как временное пристанище на выходные для человека, у которого нет ни жены, ни детей.
        В хижине была всего одна комната с большим камином, в котором сейчас горели бревна, а постелью служили несколько матрасов, уложенных прямо на земляной пол.
        На постели вполне хватило бы места для двоих, и герцог подумал, что если доктор не женат, это означает, что он наверняка бывал здесь с подружкой, и, быть может, не с одной.
        У стены стояли маленький столик и два стула, на стене виднелись вешалка и полки с расставленной на них кухонной утварью, тарелками и чашками.
        На другой стене висело ружье, несколько рыбацких удочек и… телескоп.
        Хижина была чисто убранной и опрятной.
        Следившая за реакцией герцога Анна ласково улыбнулась.
        — Дом, конечно, не такой роскошный, как у тебя на Елисейских полях или в Ницце, но, я думаю, мы должны благодарить Бога за то, что у нас есть крыша над головой после того, как мы едва не погибли.
        — Я действительно очень благодарен судьбе,  — вздохнул герцог.
        Он подумал, что удача в очередной раз не оставила его.
        За свою жизнь Ворон не раз оказывался в сложных ситуациях, пару раз едва не погиб, но удача всегда шла ему навстречу. Удача. Судьба. Провидение. Помощь Божья.
        Герцогу страшно было подумать, что было бы, не окажись здесь их спаситель. Если бы они с Анной и не утонули, то наверняка подхватили бы воспаление легких на бешеном ледяном ветру.
        «Спасибо Господу за мою удачу!» — подумал герцог, и это можно было считать молитвой. Молился Ворон очень редко, но сейчас он думал не столько о себе, сколько в первую очередь об Анне.
        — Я приготовлю тебе чашку чая,  — весело сказала Анна.  — А ты увидишь мои ноги. Я же говорила, что они стройные!
        Герцог рассмеялся.
        — Давно мечтал о такой оказии!
        Анна выпрямилась без всякого смущения, и герцог с некоторым сожалением отметил, что нижний край рубашки прикрывает ее ноги чуть ниже колен — высоким, однако, был владелец этой одежды.
        Анна чем-то подвязала рубашку на поясе — герцогу показалось, что это был мужской галстук. Распущенные волосы спускались по ее стройной спине и делали ее очаровательной, очень естественной и юной, но вовсе не похожей при этом на завлекающую мужчин своими нарочно распущенными волосами обольстительницу.
        Скорее Анна напоминала пришедшую из русских лесов фею или вынырнувшую из моря русалку.
        Хлопоча у самовара, Анна взглянула на герцога своими бездонными темными глазами, и он в очередной раз подумал о том, что больше всего она напоминает ему ожившую богиню из греческого мифа.
        Постель была теплой и удобной, верхний матрас и подушка были набиты гусиными перьями, и герцог, почувствовав, что боль в затылке стала заметно тише, спокойно наблюдал за тем, как его жена заваривает чай.
        По ее движениям герцог догадался о том, что Анне уже приходилось в прошлом иметь дело с самоваром — она управлялась с ним легко и уверенно.
        — Ты голоден?  — спросила она.
        — Нет, нисколько,  — ответил герцог.  — Но мне очень хочется пить, как и тебе, я полагаю.
        — Жду не дождусь этого чая.
        — Да, такой чай ты в последний раз пила, когда тебе было восемь лет,  — заметил герцог.
        Анна не ответила, но окинула герцога озорным взглядом, словно нарочно пыталась разжечь его любопытство.
        Затем она взяла с полки две чашки, налила в них чай и присела на край постели.
        — Наш хозяин долго еще не вернется?  — спросил герцог.
        — Он сказал, что до рыбацкой деревни довольно далеко,  — ответила Анна,  — поэтому он возвратится не раньше завтрашнего утра, тогда и принесет нам немного еды.
        — Очень славно с его стороны,  — заметил герцог.
        — Он очень добрый человек. Сказал мне, что родом из Одессы, там у него большая практика и ему сложно отрываться от работы.
        — Как удачно, что ты смогла объясниться с ним.
        Анна внимательно взглянула на герцога, потом рассмеялась.
        — Ты слышал, как я разговариваю по-русски?
        — Да.
        — Тебя это удивило?
        — Женщина по имени Анна просто обязана уметь говорить по-русски.
        — Ну да… разумеется.
        Она отвернулась в сторону, посмотрела на огонь. Герцог почувствовал, что не должен продолжать этот разговор.
        Он откинулся на подушку, согреваясь чаем, наблюдая за тем, как сверкают отблески огня на серебристых прядях волос Анны, и любуясь ее четким профилем.
        — Я видел тебя в разных обличьях,  — неторопливо начал герцог.  — Видел послушницей, невестой, модной парижской леди, а теперь ты русская крестьянка.
        — А что вы скажете о себе, ваша светлость?
        — Что, если я скажу, что чувствую себя Адамом, сидящим в райском саду рядом с Евой?  — ответил герцог.
        Анна усмехнулась и покачала головой.
        — У тебя всегда и на все найдется ответ. Ты такой умный. Мне очень нравится быть рядом с тобой, потому что я никогда не могу угадать, что ты сделаешь в следующую секунду.
        Герцог тяжело вздохнул, чувствуя, что, несмотря на желание продолжать разговор с Анной, после чая его неудержимо тянет в сон.
        Анна забрала из рук герцога пустую чашку и сказала:
        — Тебе нужно поспать. Доктор сказал, что ты должен отдыхать и набираться сил.
        — Да, я чувствую себя очень уставшим,  — признался герцог.
        — Тогда спи.
        Анна поставила чашку на пол и прикоснулась пальцами ко лбу герцога. Закрывая глаза, он чувствовал, как она легко водит ими по его лицу.
        Ворон подумал о том, что за все время их знакомства Анна впервые сама притронулась к нему и что это для него очень важный момент. Мир тем временем стал уплывать куда-то в сторону, и, продолжая ощущать ласковое прикосновение легких женских пальчиков, герцог погрузился в глубокий сон…

* * *

        Когда герцог проснулся, ему показалось, что в доме, кроме него, никого нет.
        Он вспомнил, что, когда засыпал, на столе стояла зажженная свеча, хотя и не был полностью уверен в этом.
        Теперь горел только огонь в камине. Опасаться за то, что он может погаснуть, не приходилось — положенные в камин толстые бревна даже не успели еще прогореть насквозь. Герцог поискал глазами Анну, но не увидел ее. Он заволновался, но затем обнаружил, что она лежит рядом с ним, на второй подушке, и крепко спит.
        Сначала герцог изумился, но потом ему пришла в голову мысль, что все это вполне естественно и удивляться, в общем-то, нечему.
        Другого места для сна в комнате не было, если не считать неудобного жесткого стула. Постель же была достаточно широкой. Герцог лежал с той стороны постели, которая находилась ближе к камину, а между герцогом и Анной оставалось небольшое свободное пространство.
        Осторожно, чтобы не разбудить Анну, герцог перевернулся на бок и принялся смотреть на нее.
        Во сне она казалась еще более юной, темные ресницы опущены, волосы разметались по подушке и плечам.
        Она все еще была в той рубашке, которую дал ей доктор.
        Руки Анны были обнажены, одна из них, с тонкими длинными пальцами, лежала поверх одеяла.
        Герцог долго смотрел на жену, затем, не в силах удержаться, поскольку все это, казалось, происходит в каком-то другом мире, он приподнялся и придвинулся к Анне.
        Нежно, очень нежно, словно целует ребенка, он коснулся губ Анны.

        Глава седьмая

        Губы у нее были очень мягкими, сладкими, невинными, и хотя герцог старался быть очень осторожным, он не мог оторваться от девушки и продолжал целовать ее до тех пор, пока не почувствовал, что Анна проснулась и открыла глаза.
        — Мне снился… ты,  — сонно пробормотала она, и герцог понял, что она еще не понимает, что происходит.
        — Я не мог удержаться, чтобы не поцеловать тебя,  — сказал он,  — потому что так долго мечтал об этом.
        Затем он вновь принялся целовать ее, все настойчивее, все сильнее и вместе с тем по-прежнему нежно.
        Он почувствовал, что, хотя Анна еще не вполне проснулась, ее тело инстинктивно прильнуло к его телу. Герцог обхватил Анну руками, крепче прижал к себе, не прерывая поцелуй.
        Герцог подумал о том, что еще никогда за всю свою жизнь не переживал такого странного восторженного чувства, целуя женщину.
        Хотя он был физически возбужден, в его чувстве было нечто духовное, чего он тоже никогда прежде не ощущал.
        Он хотел Анну как женщину, но вместе с тем чувствовал какое-то благоговение. Ему хотелось не только физически любить ее, но и защищать от всего злого и опасного, что может повстречаться в ее жизни, от всех невзгод и печалей.
        Ему сложно было описать эти ощущения словами, но он чувствовал, что держит в руках сокровище и готов до последней капли крови хранить его от всего, что способно потревожить Анну в том мире, куда он привел ее.
        Целуя ее, герцог призвал на помощь все оставшееся благоразумие, чтобы не забыть о том, что в постель вместе с ним Анна легла, совершенно не думая о том, чтобы заняться с ним любовью, а просто потому, что здесь не было другого места для сна.
        Он знал, что, не имея никакого представления о том, что может чувствовать к женщине мужчина и к мужчине женщина, для нее было совершенно естественным лечь рядом с ним, и это нисколько не смущало ее.
        Это и была та чистота, о которой он мечтал,  — чистота не только тела, но и помыслов.
        Затем герцог приподнял голову, посмотрел на Анну сверху вниз и увидел, что ее глаза широко раскрыты.
        — Я не знала, что поцелуи могут быть… такими,  — прошептала она.
        — Какими?  — спросил герцог низким, слегка дрожащим от возбуждения голосом.
        — Такое чувство, будто я… в раю.
        — Я люблю тебя, Анна!  — выдохнул герцог.  — Я удерживался от того, чтобы сказать тебе это, потому что ждал, что ты тоже сможешь полюбить меня, но сейчас, когда ты рядом, так близко, я не могу не целовать тебя. И не могу более молчать о своих чувствах.
        И с ноткой беспокойства в голосе добавил:
        — Ты говорила мне, что не любишь, когда к тебе притрагиваются, но, дорогая моя, мне очень сложно устоять перед искушением.
        Анна улыбнулась, и герцогу показалось, что хижину осветил солнечный лучик.
        — Мне нравится, когда ты трогаешь меня,  — просто сказала Анна.  — И я хочу, чтобы ты снова поцеловал меня.
        Герцог еще сильнее обнял Анну.
        Затем, когда их губы уже почти соприкоснулись, спросил:
        — Скажи, моя драгоценная, что ты чувствуешь ко мне. Я терпеливо ожидал, и это ожидание было таким трудным, что и словами не описать. Ждал минуты, когда смогу попросить тебя, чтобы ты любила меня как мужчину.
        — Я не знаю, что должны чувствовать люди, когда они влюблены,  — ответила Анна.  — Но каждый день, проведенный с тобой, казался мне прожитым на небесах, и каждую ночь — хотя я и не признавалась в этом — ты появлялся в моих снах.
        — Почему ты мне этого не говорила?
        — Потому что не знала, любишь ли ты меня, и думала, что, поскольку у тебя сердечная рана, нанесенная какой-то женщиной, тебе трудно полюбить кого-то еще.
        — Я люблю тебя!  — сказал герцог.  — Я люблю тебя так, как никогда никого не любил, но я был глуп и не знал, что где-то в мире есть ты — женщина, без которой мне не жить.
        — Ты правда считаешь меня… не такой, как все?
        — Совершенно не такой. Ты настолько другая, что мне не хватит всей жизни, чтобы показать тебе, как счастливы мы будем вместе и как ты не похожа ни на одну другую женщину.
        Он с нежностью убрал непослушный локон с ее щеки.
        — До этого я был твоим учителем. Теперь я готов стать твоим учеником, и ты будешь учить меня любви, которую чувствуешь ко мне — ведь ты сказала, что это что-то неземное. Он не стал дожидаться ее ответа. Прижал губы к ее губам и целовал до тех пор, пока тело Анны не охватила дрожь, пока ему не удалось разжечь в ней тот же огонь, который пылал в нем.
        Но хотя сердце герцога бешено колотилось, хотя его тело охватил огонь страсти, он помнил про обещание, которое дал сестре. Герцог никогда не нарушал данного им слова.
        Он поднял голову, и в это время одно из бревен в камине прогорело и сломалось.
        Огонь стал ярче, и теперь герцог отчетливо видел перед собой лицо Анны.
        Он заметил в ее глазах выражение, которое давно мечтал увидеть, и понял, что наконец-то, после ожидания, которое показалось ему вечностью. Анна пробуждается для любви. Она приоткрыла свои губы, ее дыхание стало прерывистым, грудь часто вздымалась под тонкой хлопчатобумажной рубашкой.
        Очень осторожно, чтобы не напугать Анну, герцог стащил рубашку с одного ее плеча и принялся целовать ее шею, а затем зарылся лицом в ее обнаженную мягкую грудь.
        Он понимал, что Анна испытывает сейчас чувства, о существовании которых она никогда и не подозревала, а когда вновь поднял голову и посмотрел в лицо Анне, она выдохнула:
        — Любовь — это восхитительно. Почему никто никогда не говорил мне об этом?
        — Что ты чувствуешь?  — спросил ее герцог.
        — Чувство такое, словно мое сердце охвачено огнем, но это прекрасно,  — ответила она.  — И легкие волны пробегают по моему телу. От их движения мне становится беспокойно, но… так волнующе.
        — Чего тебе сейчас хочется больше всего на свете?  — спросил герцог.
        — Мне хочется, чтобы ты целовал меня, и я хочу быть очень-очень близко к тебе, все ближе и ближе. Хочу, как сказал епископ, чтобы мы, как муж и жена, стали единой плотью.
        Герцог знал, что она не до конца понимает, о чем ее спрашивают, но высказанное такими чудесными словами желание — такого признания он еще никогда в жизни не слышал — зажгло огонь в его собственном сердце.
        — Я люблю тебя! Я тебя обожаю!  — сказал он.  — Но в то же время ты не можешь стать моей, дорогая, если только сама не попросишь об этом.
        — О чем я должна тебя попросить?  — удивленно спросила Анна.
        — Когда я увозил тебя из монастыря,  — ответил герцог,  — моя сестра надеялась, что мы полюбим друг друга так же, как когда-то любила она сама, и взяла с меня слово, что ты будешь моей женой только на словах, а сделать тебя своей по-настоящему я смогу только спустя три месяца, если, конечно, ты сама не попросишь меня об этом раньше срока.
        — Я не понимаю,  — ответила Анна.  — Ты хочешь сказать, что мы можем стать еще ближе друг к другу? И любовь — это нечто большее, чем просто поцелуи?
        — Гораздо, гораздо большее,  — низким голосом ответил герцог.
        — И… могу я тебя попросить об этом?
        — Если ты тоже хочешь меня.
        Анна рассмеялась, и герцог подумал, что только она, пожалуй, могла бы рассмеяться в такой момент.
        — Разумеется, я хочу, чтобы ты любил меня,  — сказала Анна.  — Пожалуйста, прошу тебя, научи меня любви. Любви, которая сделает меня твоей настоящей женой, а нас с тобой — единой плотью.
        В голосе Анны прозвучала страстная нотка, которой герцог еще никогда не слышал.
        Вновь целуя Анну, герцог почувствовал, будто на них с неба падают звезды и вспыхнувшая между ними любовь уносит их в райский сад, где они будут одни, одни во всей Вселенной. Одни, но втроем — он, она и их любовь.

* * *

        Герцог проснулся на заре.
        Солнечный свет проникал в щели ставней, прикрывавших маленькие окна хижины.
        Огонь в камине погас, остался лишь дымящийся пепел от сгоревших бревен, но было тепло. Это означало, что шторм закончился и впереди их ждет очень жаркий день.
        Анна спала, свернувшись калачиком, положив голову на плечо герцога, ее волосы рассыпались по его груди.
        Глядя на спящую жену, герцог подумал, что на всем свете не найдется сейчас человека, который был бы счастливее, чем он.
        Прошлой ночью он сделал Анну своей, они вместе достигли высот блаженства — такого блаженства, которого он не испытывал никогда прежде.
        Он старался быть с Анной очень нежным, но постепенно они оба потеряли голову и забыли обо всем, сгорая в огне ослепляющей страсти, впали в экстаз, в котором не осталось места ни для пространства, ни для времени.
        Гораздо позднее, вновь обретя способность связно мыслить, герцог спросил:
        — Моя драгоценная, моя дорогая, тебе не было больно?
        — Нет, ведь я люблю тебя,  — ответила Анна.  — Я люблю тебя, люблю и хочу повторять это снова и снова, потому что любовь — это так же прекрасно, как стихи или музыка.
        — Я тоже так думаю, драгоценная моя. Я благодарен небу за то, что остался жив, но еще больше за то, что оказался здесь вместе с тобой.
        Он поцеловал волосы Анны и сказал:
        — Правда, я и представить себе не мог, что мы впервые займемся любовью в какой-то убогой хижине, где даже кровати нет — одни матрасы и одеяла.
        — Разве это имеет значение?  — спросила Анна.  — Для меня эта хижина — самое чудесное место на всем свете! Она словно маленькая планета, на которую мы с тобой улетели, и теперь она принадлежит только нам.
        Герцог улыбнулся.
        Он вспомнил слова сестры, которая сказала, что для Анны оказаться за пределами монастыря — все равно что оказаться на другой планете.
        — Могу лишь покаяться,  — сказал он вслух,  — что, оказавшись с тобой здесь, наедине, я не смог умолчать о своей любви. Впрочем, все равно рано или поздно это должно было произойти.
        — Я рада, что все случилось этой ночью,  — сказала Анна, придвигаясь чуть ближе к мужу.  — Иначе мне пришлось бы еще бог знает сколько дней жить без твоих поцелуев, не зная о том, какой восторг следует за ними.
        — А что ты чувствовала, когда мы занимались любовью?  — спросил герцог.
        — Это невозможно объяснить,  — ответила она.  — Знаю только, что стала одной плотью с тобой, а ты в это время из простого мужчины превратился в моих глазах в олимпийского бога или, быть может, в архангела. Теперь я действительно принадлежу тебе, и никто не сможет отобрать меня у тебя, верно?
        В ответ на этот вопрос герцог крепче обнял жену и пылко заверил:
        — Я убью того, кто попытается это сделать! Ты моя, Анна! Моя навсегда, и я никогда не расстанусь с тобой!
        — Это мне и хотелось услышать.
        Анна посмотрела на мужа с нежностью, улыбнулась, однако во взгляде ее странных глаз все равно читались неуверенность и… беспокойство.
        — Ты говорил мне, что я должна ревновать тебя,  — сказала она,  — но я этого не понимала. Теперь понимаю. Если ты полюбишь кого-нибудь, кроме меня, я, наверное, умру!
        — Не бойся, этого не случится. На самом деле я никогда никого не любил по-настоящему, кроме тебя. Как и ты, до прошлой ночи я не имел ни малейшего представления о том, что такое настоящая любовь. Теперь я понимаю, что любовь, которую я знал в прошлом, была второсортной, и меня она больше не интересует.
        Анна положила ему на грудь свою маленькую ладонь.
        — Как получилось, что в этом мире нашелся такой удивительный мужчина и этот мужчина полюбил именно меня?
        — Ну, не так-то много мужчин ты видела за свою жизнь, моя дорогая,  — заметил герцог.  — Но если тебе так хочется, можешь считать меня уникальным, я возражать не стану.
        — Но так и есть,  — сказала она.  — Я утверждаю это, потому что думаю, что Бог создал нас друг для друга. Или это слишком самоуверенно с моей стороны — говорить такое?
        — Это прекрасные слова,  — ободрил ее герцог.  — И я сам думаю так же. Мы созданы друг для друга, Анна, и я очень благодарен судьбе за то, что сумел найти тебя.
        Анна негромко вскрикнула.
        — А если представить, что ты не приехал бы тогда в монастырь? Если представить, что ты женился бы на какой-нибудь другой женщине?
        В голове герцога промелькнула мысль о Клеодель, и он вдруг понял, что та девушка теперь ничего не значит в его жизни. Сейчас ему было трудно даже вспомнить ее лицо.
        — Мы доверились судьбе,  — сказал он,  — надеясь, что есть некая Сила, которой подвластны наши жизни, и не ошиблись.
        Он говорил искренне, и это поражало его, ведь еще совсем недавно ему и в голову не пришло бы произносить такие вещи.
        А еще он подумал о том, как самонадеянно считать себя хозяином судьбы.
        Теперь он верил, что именно Сила, о которой он говорил, спасла его от брака, в основе которого лежали корысть и обман, именно она привела его в монастырь, где жила Анна.
        Герцог повернулся так, чтобы оказаться ближе к ней.
        — Давай никогда не будем вспоминать о прошлом,  — сказал он.  — Я наделал в своей жизни много ошибок, которые не хотел бы обсуждать с тобой, моя дорогая. Не хочу, чтобы ты даже просто знала о них. Теперь я не оглядываюсь в прошлое, смотрю только в будущее — наше с тобой общее будущее.
        — Того же хочу и я,  — ответила Анна.  — И я буду каждый день и час, каждую минуту и секунду стараться сделать тебя счастливым.
        Она потянулась к герцогу губами, и, целуя их, он вновь ощутил в себе разгорающийся огонек страсти, впервые в жизни освященный для него мыслью о стоящей за этим силе и воле Божьей.
        Анна принадлежала ему всем телом, всем сердцем и всеми мыслями. Занимаясь с ней любовью, он знал, что их души сплетаются в этот момент еще теснее, чем тела, и каким-то мистическим образом становятся частью высшей силы, которая объединила их судьбы.

* * *

        Когда герцог открыл, наконец, ставни на окнах, солнце стояло уже высоко в небе.
        Одетый в принадлежавшую доктору рубашку, в чужих брюках, которые были слишком длинны для него, герцог все равно сиял от счастья.
        Сияла от счастья и Анна. На ней была все та же рубашка, и все так же струились по ее спине и плечам распущенные шелковистые волосы.
        Какой же прелестной была она, когда ставила на стол тарелки и чашки и раскладывала еду, которую оставил им доктор.
        Одежда Анны и Ворона почти высохла, но герцог сказал, что ее нужно подержать на солнце и только потом надевать.
        — Сейчас позавтракаем,  — сказал он,  — и я схожу поплавать в море.
        — Ты уверен, что от этого у тебя не разболится голова?  — спросила Анна.
        — Я совершенно забыл про свою голову. Думаю только о том, как люблю тебя, моя дорогая, и эти мысли действуют на меня лучше всякого лекарства!
        Анна рассмеялась и ответила:
        — Можешь порекомендовать это средство нашему доктору.
        Герцог вернулся от уже открытой двери, чтобы обнять Анну.
        — Всякий раз, когда я смотрю на тебя, ты становишься все прекраснее,  — сказал он.  — Я думаю, возвращаться в цивилизованный мир будет для нас напрасной тратой времени и денег. Давай останемся здесь до конца жизни, будем носить эти одежды, хотя я, честно говоря, предпочел бы видеть тебя обнаженной.
        Анна без тени смущения рассмеялась и ответила:
        — Зимой здесь довольно холодно. Русская зима, она морозная даже в Одессе.
        — Теперь ты расскажешь мне свою тайну?
        — Не сейчас,  — ответила она.  — Я думаю, у тебя были основания привезти меня в Одессу. Вот там я и расскажу тебе то, чего никогда никому не говорила.
        — Пусть будет по-твоему, моя дорогая,  — сказал герцог и поцеловал ее — сначала нежно, потом со страстью, жгучей, как само полуденное солнце.
        На следующее утро яхта доставила их в одесскую гавань.
        Доктор сдержал слово и послал одного из рыбаков на яхту, сказать ее капитану, куда ему плыть. Около четырех часов дня яхта уже причалила к берегу маленькой бухты рядом с хижиной.
        Сам доктор появился немного раньше. Герцог и Анна поблагодарили его, и он отправился рыбачить, вновь оставив их одних.
        — Я так счастлива, что не хочу быть спасенной,  — вздохнула Анна.
        — Я тоже,  — ответил герцог.
        Он закрыл дверь, задвинул засов, подхватил на руки жену и понес ее в постель. Только спустя несколько часов они выглянули на море и увидели подходящую к берегу яхту.
        Раньше герцогу никогда не доводилось видеть Одессу, однако она оказалась именно такой, какой он ее представлял.
        Вдоль берега бухты протянулись украшенные башенками и шпилями дома. Из книг герцогу было известно, что город строился при князе Воронцове, когда тот был назначен генерал-губернатором Новороссии и Бессарабии. Именно благодаря Воронцову расцвела и сама Одесса, и ее окрестности.
        Герцогу было интересно увидеть воочию город, о котором он читал в книгах, однако ему было трудно думать о чем-либо другом, кроме своей любви к Анне.
        По сиянию ее глаз герцог догадывался, что она взволнована, а по тому, как она взяла его за руку, понял, что Анна хочет что-то рассказать ему.
        Этот едва заметный жест поразил герцога, к которому до недавнего времени Анна относилась совершенно бесстрастно.
        Он крепко сжал ее пальцы в своей ладони, чувствуя, что все, что говорит или делает Анна, доставляет ему радость, от этого он чувствует себя счастливым и по-мужски уверенным в себе, как никогда прежде.
        Герцог понимал, что ему предстоит научить Анну еще очень многому, в том числе и в искусстве любви. Сейчас она была похожа на бутон, который только-только начинает распускаться в лучах ласкового солнца.
        Сознание того, что это он стал для нее солнцем, наполняло герцога гордостью, но при этом он чувствовал неведомый ему прежде восторг.
        — Я люблю тебя! Я обожаю тебя!  — сотни раз повторял он.
        Но эти слова даже в малой степени не были способны передать силу и глубину любви, которая росла с каждой проведенной им рядом с Анной минутой.
        С яхты спустили трап, и герцог увидел одного из своих курьеров, который спешил по причалу им навстречу. Герцог приказал ему достать для них с Анной тройку, и спустя несколько минут она подкатила к причалу.
        Разукрашенная резная карета действительно была запряжена тремя лошадьми.
        На козлах сидел длинноволосый усатый и бородатый ямщик. Он сорвал со своей головы картуз и жестом пригласил господ занять места в экипаже. Анна по-русски сказала ему, куда они хотят отправиться.
        Анна не стала переводить герцогу то, что она приказала ямщику, но, когда лошади рванули вперед, положила ладонь на руку мужа и шепотом произнесла:
        — Я даже не смела мечтать, что такое когда-нибудь случится.
        — Не думала, что когда-то сможешь вернуться сюда?  — спросил герцог.
        — Что смогу возвратиться сюда без опаски.
        — Без опаски?  — переспросил он.
        — Никто не сможет причинить мне зла, поскольку я твоя жена, правда?
        — Никто!  — решительно подтвердил герцог.
        Он прикрыл руку Анны своей ладонью и твердо сказал:
        — Когда мы прошлой ночью любили друг друга, я понял, что буду защищать тебя и сражаться за тебя и не позволю впредь никому и ничему напугать тебя.
        — Я верю тебе,  — просто сказала она.  — И благодаря этому чувствую себя здесь защищенной, а не испуганной, как раньше.
        Герцог не стал добиваться разъяснений.
        Тройка поднималась из нижней части города, где находилась гавань, по скалистому склону, на вершине которого стояли красивые дома, построенные князем Воронцовым.
        Они миновали дворец, а затем подъехали еще к одному очень красивому строению — по выражению лица Анны герцог догадался, что это место имеет для нее особое значение.
        Тройка остановилась, и они сошли на землю.
        Герцог думал, что Анна пойдет к парадному входу, но она свернула вбок и пошла к маленькой пристройке, которая, как догадался герцог, была часовней.
        Часовня была резной, окрашенной яркими красками, с небольшим позолоченным куполом, сверкавшим на ярком солнце.
        Герцог открыл дверь, и изнутри часовни пахнуло ладаном. Войдя внутрь, герцог увидел, что часовня хотя и небольшая, но очень красивая.
        Стены увешаны иконами, с потолка свисают позолоченные светильники, повсюду цветы и свечи. В часовне царила непередаваемая атмосфера близости к Богу.
        Анна прошла вперед, герцог последовал за нею. Они подошли к молящемуся на коленях перед алтарем священнику.
        Священник был глубоко погружен в молитву. Анна застыла, не шевелясь, ожидая, когда он обратит на нее внимание. Неподвижно стоял и герцог, наблюдая за ними.
        Наконец священник поднялся на ноги и повернулся.
        Секунду Анна стояла неподвижно, потом рванулась вперед и упала перед священником на колени.
        Священник заговорил, и герцог догадался, что тот спрашивает у Анны, что ей нужно.
        Она посмотрела на священника снизу вверх и ответила по-русски:
        — Вы не узнали меня, отче, что неудивительно.
        Священник оглянулся по сторонам, и теперь герцог рассмотрел, что он очень стар. Волосы священника были белыми как снег, и герцог подумал о том, что он, возможно, плохо видит.
        Но священник воскликнул — вначале по-русски, затем по-французски,  — и в его голосе было узнавание.
        — Этого не может быть, но… Анна! Неужели это в самом деле ты?
        — Да, это я, отче, и я привела с собой мужа, которого хочу познакомить с вами.
        — Твоего мужа!  — удивленно воскликнул священник.
        Анна поднялась на ноги, а когда герцог приблизился к ним, сказала:
        — Это отец Алексей, когда я родилась, он крестил меня, а позже был моим учителем и наставником до тех пор, пока я не попала в монастырь.
        — Я — герцог Равенсток, святой отец,  — склонив голову, представился герцог.  — И, как уже сказала Анна, я ее муж.
        — Молюсь о том, чтобы вы оба были счастливы,  — ответил священник.  — Нам о многом нужно поговорить, дети мои. Идите за мной.
        Из часовни он поманил их в крытую галерею, где было несколько дверей. Открыв одну из них, священник провел их в свою келью.
        Келья была маленькой, скудно обставленной мебелью, но вместе с тем красивой, с развешанными по стенам старинными иконами.
        Анна восхищенно вздохнула.
        — Сюда я приходила на занятия! Отец Алексей, вы были прекрасным учителем.
        — Очень приятно слышать это,  — с улыбкой ответил священник,  — но дай-ка мне как следует рассмотреть тебя, Анна. Что ж, ты была прелестным ребенком, а теперь превратилась в очаровательную женщину.
        Анна не ответила. Она просто смотрела на священника, словно ждала, что он скажет что-то еще, и, словно прочитав ее мысли, отец Алексей добавил:
        — И ты стала очень похожа на свою мать.
        — Вот это я и хотела услышать!  — воскликнула Анна.  — Но, полагаю, что-то от папы во мне тоже есть?
        — Как же ты можешь быть не похожа на них обоих, когда они так сильно любили друг друга!  — сказал священник.  — Однако ты должна присесть.
        Отец Алексей указал рукой на два стоящих рядом стула, а когда они уселись, сказал:
        — Я не удивлен, что ты вышла замуж. Я всегда чувствовал, что ты не станешь монахиней и, если будет на то воля Божья, он пошлет тебе иную жизнь, совершенно не похожую на монастырскую.
        — Господь был очень, очень добр ко мне,  — ответила Анна.  — А теперь я хочу попросить вас, отче. Все эти годы я хранила в тайне имена моих родителей. Пожалуйста, расскажите моему мужу о том, что произошло, поскольку, сами понимаете, он сгорает от любопытства.
        — Что вовсе не удивительно,  — улыбнулся священник.  — Хотя ты очень молода, Анна, но мудра и осторожна не по годам. Я знаю, что за все это время ты не предала своего отца и не сделала ничего, что могло бы представлять для него опасность.
        — До тех пор, пока я не вышла замуж, хранить тайну мне было нетрудно.
        При этом она с улыбкой посмотрела на герцога, и он ей ободряюще кивнул.
        — С нетерпением ожидаю разгадки этой тайны.
        — Тогда позвольте мне приступить с самого начала,  — сказал священник.  — Мать Анны родилась в 1830 году и была племянницей государя императора Николая.
        — Его племянницей?  — пробормотал герцог, моментально оценив высоту происхождения Анны.
        — Ее светлость великая княжна Наталья,  — продолжил священник,  — выросла в богатстве и любви, которые, уверен, мне нет надобности описывать вашей милости.
        Герцог в знак согласия наклонил голову, и отец Алексей продолжил:
        — По мере того, как великая княжна подрастала, она все сильнее начинала выделяться среди привыкших к роскоши петербургских придворных. Когда Наталье исполнилось двадцать, было решено выдать ее замуж за человека, выбранного без ее согласия. Вы знаете, ваша милость, что такое принято в высшем свете сплошь и рядом.
        — Разумеется,  — согласился герцог.
        — Сама же княжна ужасалась страданиям крепостных и бедняков Санкт-Петербурга, терпеть не могла человека, выбранного ей в мужья, и потому решила отречься от мира и уйти в монастырь.
        Герцог напряженно слушал не перебивая, а священник между тем продолжал:
        — Зная, что никто не станет ее слушать, пока она остается при дворе, великая княжна бежала из столицы и, прежде чем кто-нибудь успел остановить ее, добралась до Одессы, где у отца Натальи был дворец, в котором он никогда не жил. С годами дворец обветшал и пришел в беспорядок.
        Когда княжна приехала сюда, она была такой юной, такой красивой, что я счел своим долгом сказать ей, что считаю ошибкой ее желание отречься от мира. Я призвал Наталью еще раз хорошенько подумать, прежде чем принять окончательное решение.
        Священник улыбнулся Анне.
        — Как ты, наверное, помнишь, дочь моя, твоя мать была женщиной непреклонной, и она заявила мне, что все уже решила. Я думаю, больше всего она опасалась того, что, если не поспешит, царь вернет ее назад в Санкт-Петербург.
        — А правил в то время император Николай Павлович,  — заметил герцог.
        — Совершенно верно, ваша милость, правил тогда Николай — он был царем жестким и властным.
        Произнося эти слова, отец Алексей осенил себя крестным знамением и продолжил:
        — Царь послал в Одессу агентов тайной полиции, но к тому времени, когда они приехали, княжна уже дала обет в маленькой общине работающих монахинь, и мне удалось отправить агентов восвояси, объяснив, что великая княжна принадлежит отныне Богу и даже сам царь не властен над нею. Правда, слова мои, да простит меня Господь, были не вполне верны. Принимая великую княжну в монахини, я сделал для нее исключение, оговорив, что она при желании в любой момент может отказаться от данного ею обета и возвратиться в мир.
        — Но царь, конечно, об этом не знал?
        — Об этом никто не знал, кроме меня,  — ответил священник.  — Ну, и княжны, разумеется.
        Он ненадолго замолчал, погрузившись мыслями в прошлое.
        Затем отец Алексей вновь заговорил:
        — Через несколько лет небольшая община монахинь перебралась из своего неудобного и не приспособленного для зимних холодов монастырского дома во дворец. Это произошло после того, как скончался отец великой княжны и дворец перешел к ней по завещанию.
        — Таким образом, дворец превратился в монастырь?  — спросил герцог.
        — Совершенно верно,  — подтвердил священник.  — И так было намного удобнее и для монахинь, и для меня. Кроме того, после переезда у нас появилась возможность открыть больницу, под нее мы отвели целое крыло дворца.
        — Те монахини были еще и сестрами милосердия?
        — Да, причем все без исключения. Замечу, что это были единственные сестры милосердия на всю южную Россию. Доктора были очень рады помощи наших монахинь, можете мне поверить.
        Герцог знал, что сестер милосердия действительно очень мало и в мирное, и в военное время. Он служил в армии и своими глазами видел, насколько слабо обучены военные доктора и невежественны санитары-медбратья. В результате солдаты чаще умирали не от рук своих врагов, а от плохого ухода и недостатка внимания.
        — Жизнь в монастыре текла спокойно и размеренно,  — продолжил священник,  — до тех пор, пока в Одессу не прибыл в 1865 году сэр Реджинальд Шеридан.
        — Папа…  — выдохнула Анна.
        — Да, твой отец,  — подтвердил священник.  — Он был страстным путешественником, несколько раз обогнул весь земной шар, но эти поездки, постоянно державшие сэра Реджинальда в напряжении, подорвали его здоровье, и он решил провести остаток жизни в благоприятном для него климате, намереваясь написать книгу о своих приключениях. Поэтому сэр Реджинальд купил себе дом в пригороде Одессы.
        — Мне кажется, я знаю этого автора,  — протянул герцог.
        — У меня есть экземпляры трех книг, которые он написал,  — сказал священник,  — я подарю их вашей светлости.
        — Благодарю вас, святой отец.
        — Сэр Реджинальд оказался не просто известным, но и очень интересным человеком,  — продолжил отец Алексей,  — и могу с гордостью сказать, что мне выпала честь быть его другом. Но во время второй зимы в Одессе сэр Реджинальд серьезно заболел.
        Герцог подумал, что с легкостью может заранее предсказать конец этой истории.
        — Сэр Реджинальд расхворался настолько, что все решили, будто он умирает,  — продолжал священник.  — Великая княжна убедила его перебраться в монастырь, или дворец, называйте его, как вам нравится, где сэру Реджинальду выделили отдельную тихую палату с выходившими в сад и на море окнами. В этой комнате, как мы полагали, он должен был испустить последний вздох.
        — Но он выжил!  — с восторгом воскликнула Анна.
        — Да, выжил, причем исключительно благодаря твоей матери,  — подтвердил священник,  — и пока великая княжна ухаживала за сэром Реджинальдом, они полюбили друг друга.
        Он покачал головой так, как если бы речь шла о чем-то совершенно очевидном, а затем продолжил:
        — Вместе они нашли то счастье, которое может быть послано только Богом, и спросили у меня, что им делать дальше.
        — И что же вы им ответили?  — поинтересовался герцог.
        — Обвенчал их,  — простодушно ответил отец Алексей.  — Разумеется, это был тайный брак, потому что узнай об этом царь… Нет, император Александр II был, конечно, не таким жестоким, как его отец, но все равно он не позволил бы великой княжне Наталье выйти замуж даже за такого известного и высокородного человека, как сэр Реджинальд.
        — Это я могу понять,  — заметил герцог.
        Священник вздохнул и заговорил дальше:
        — Мне кажется, я никогда еще не видел такую счастливую молодую пару. Хранить брак в тайне им было довольно просто, поскольку сэр Реджинальд все еще считался слишком больным, чтобы возвращаться в городской дом, а ваша матушка стала к тому времени настоятельницей монастыря. Таким образом, они могли безо всяких опасений оставаться наедине друг с другом.
        — Теперь я понимаю,  — очень тихо сказала Анна,  — почему они были так счастливы. Понять этого раньше я не могла.
        Она посмотрела на герцога, и он понял, что в этот миг Анна вспоминает о восторге и упоении, пережитых ими прошлой ночью в маленькой хижине.
        Герцог улыбнулся в ответ, а затем заставил себя сосредоточиться и слушать дальнейший рассказ священника.
        — Твои отец и мать были на седьмом небе от счастья,  — сказал отец Алексей,  — а затем, спустя несколько лет, ее светлость великая княжна Наталья обнаружила, что беременна.
        — Сколько лет ей тогда было?  — спросил герцог.
        — Почти сорок,  — ответил священник.  — Ни она, ни сэр Реджинальд не ожидали, что такое может случиться.
        — И что она сделала?
        — Скрыть беременность не составило для ее светлости особого труда — она носила белые, свободного покроя платья, которые скрывали ее фигуру.
        Священник ненадолго замолчал, словно заранее приготовившись к тому, что сейчас вместо его монолога между ними тремя начнется долгая дискуссия.
        — А что сделали вы?  — нетерпеливо спросил герцог.
        — Мы объявили о том, будто врач сэра Реджинальда порекомендовал ему отправиться на лечение в Константинополь. Разумеется, тяжелобольного нельзя было отпускать одного, поэтому его отправились сопровождать матушка настоятельница и ее служанка, очень преданная великой княжне пожилая женщина.
        — Таким образом. Анна родилась в Константинополе,  — сказал герцог.
        — Хотелось бы мне помнить это,  — вздохнула Анна.
        — Ты родилась в Константинополе,  — подтвердил священник,  — а спустя три недели сэр Реджинальд и ее светлость великая княжна возвратились вместе с тобой в Одессу.
        — Как вы объяснили в монастыре то, что настоятельница и выздоравливающий возвратились с ребенком?
        — Грешен, для того чтобы объяснить появление Анны, нам пришлось солгать, в чем я позднее очень долго каялся,  — ответил священник.
        — Так что же вы сказали?
        — Сэр Реджинальд объявил о том, что встретил в Константинополе свою дальнюю родственницу, которая только что родила. Якобы недавно она овдовела, и у нее не было денег даже на то, чтобы возвратиться перед родами домой. К несчастью, эта женщина умерла родами, но ее ребенок выжил.
        — Весьма остроумно.
        — Чтобы история выглядела еще убедительнее,  — продолжил священник,  — сэр Реджинальд объявил о том, что удочерил сироту, а когда Анна начала говорить, она всегда называла его папой.
        — Я любила папу,  — сказала Анна.  — И хотя никто не говорил мне о том, что папа при смерти, я почувствовала это еще до того, как узнала о деньгах, которые он оставил мне в наследство.
        — Как ты это почувствовала?  — спросил герцог.
        — Сложно объяснить,  — ответила Анна.  — Я внезапно ощутила острое чувство утраты, это случилось, когда я молилась в часовне. Тогда же мне показалось, что папа стоит рядом со мной. Ощущение было реальным как наяву, и я поняла, что он больше не в Одессе, а в ином мире, откуда и пришел ко мне.
        — То, что он явился тебе,  — это благословение свыше,  — сказал священник.  — Я знаю, это случилось потому, что мысленно он всегда был с тобой, дитя мое, и после смерти оказался настолько близко к тебе, насколько ему было позволено.
        — Я одного не могу понять,  — сказал герцог.  — Почему сэр Реджинальд услал дочь подальше от себя.
        — К этому моменту я уже подхожу, ваша светлость,  — сказал священник.  — Великая княжна Наталья неожиданно умерла, когда Анне исполнилось всего восемь лет. Великая княжна давно страдала от недомогания, вызванного, по моему мнению, тем, что роды у нее были уже в позднем возрасте, к тому же мог оказаться не слишком искусным и тот акушер, который принимал у нее роды в Константинополе. Незадолго до своей кончины великая княжна исхудала и совершенно не могла есть.
        — Я об этом не знала!  — воскликнула Анна.
        — Твой отец тоже. Она была так счастлива с вами обоими, что не хотела печалить вас. Но я давно видел, что она больна. И тем не менее когда она умерла, это стало большим потрясением для меня.
        — Я помню это,  — прошептала Анна.
        Анна выглядела такой несчастной, что герцог взял ее за руку, пытаясь хоть как-то утешить. Анна придвинулась ближе к мужу, словно он был той нитью, которую она боялась хоть на миг отпустить.
        — После смерти ее светлости великой княжны я понял, что Анне опасно будет оставаться здесь,  — сказал священник.
        — Опасно?  — переспросил герцог.
        — О смерти ее светлости я обязан был сообщить царю в Санкт-Петербург и знал, что после этого для расследования обстоятельств смерти великой княжны сюда явятся не только придворные чиновники, но и люди из тайной полиции. Нужно было подумать о тех, кто остался здесь, и уберечь их от слухов и подозрений, которые могли причинить массу неприятностей.
        — И что же вы сделали?
        — И сэр Реджинальд, и я прекрасно понимали, что, кем бы ни был ее отец, Анна остается членом царской семьи, внучкой великого князя и племянницей правящего императора.
        — Вы хотите сказать, что они могли забрать ее отсюда?
        — Несомненно, так оно и случилось бы,  — ответил священник.  — Анну увезли бы в Санкт-Петербург и вырастили в обстановке, от которой бежала ее мать.
        — Теперь мне все понятно,  — вздохнул герцог.
        — Я надеялся, что вы поймете,  — сказал священник.  — Вот почему сэр Реджинальд, заботясь исключительно о благе Анны, увез ее во Францию, хотя это стало для нее большим потрясением.
        — Вы знали о монастыре Сакре-Кёр, настоятельницей которого является моя сестра?  — спросил герцог.
        — Я слышал о нем от католического священника, с которым давно переписывался, а сэр Реджинальд знал семью вашей светлости и даже был знаком с некоторыми ее членами.
        — Но это была ваша идея — отправить Анну во Францию?
        — Да, моя, и сэр Реджинальд согласился, что французский монастырь станет для Анны самым безопасным местом.
        — Мне было очень тяжело расставаться с папой,  — призналась Анна.
        — Могу понять,  — согласился герцог.  — Но он, возможно, спас тебя от больших неприятностей. Неизвестно, как сложилась бы твоя жизнь в Петербурге.
        — Мама всегда говорила об этом городе со страхом, и я знала, что она опасается тайной полиции.
        — Тайной полиции в России все боятся, даже сейчас,  — сказал священник.  — И хотя при новом царе атмосфера стала не такой тяжелой, было бы большой ошибкой, ваша светлость, если бы кто-то здесь узнал о том, кем на самом деле является Анна.
        — Согласен с вами,  — сказал герцог.  — И я обещаю, что никто не узнает о происхождении Анны, хотя вряд ли кто станет этим интересоваться, особенно после того, как ее отец умер, так и не раскрыв никому тайну происхождения своей дочери.
        — Не говорите об этом никому в Англии,  — сказал священник,  — и тем более не упоминайте об этом здесь, в Одессе.
        — Можете не беспокоиться,  — заверил герцог.  — А теперь, когда вы сообщили мне все, что я так хотел узнать, я увезу Анну отсюда.
        Он немного подумал, а затем тихо добавил:
        — Прежде чем мы уедем, я хотел бы попросить вас, святой отец, чтобы вы благословили нас. Мы венчались в католической церкви, но думаю, что Анне хотелось бы получить благословение и от той церкви, в которой она была воспитана.
        — Для меня не будет ничего приятнее, чем сделать это, ваша светлость,  — просто ответил священник.
        Анна на мгновение прижалась щекой к плечу своего мужа и чуть слышно прошептала:
        — Ты все понял! О, мой дорогой, прекрасный, удивительный супруг, ты все понял!

* * *

        Тем же вечером герцог и Анна вышли на палубу, чтобы взглянуть на огни Одессы.
        Яхта стояла уже не возле причала, но покачивалась на якоре у выхода из бухты, и отсюда открывался прекрасный вид на город с его зелеными кипарисами и высокими холмами на горизонте.
        Город был прекрасен днем, а сейчас казался таинственным и неземным. Тускло блестели в лунном свете купола его церквей, а россыпь огней напоминала упавшие с небес мерцающие звезды.
        А настоящие звезды переливались в небе, по морским волнам скользила лунная дорожка, и герцог думал, что эту картину он не забудет никогда.
        Он посмотрел на стоящую недалеко от него Анну и двинулся в ее сторону, протянув к ней руки, чувствуя, что она прекраснее любых красот природы и даже звездного неба.
        Анна прижалась к нему, переполненная воспоминаниями о своем отце и матери, и герцог обнял жену, стараясь утешить и поддержать ее.
        — О чем ты сейчас думаешь?  — негромко спросил он.
        — О том, что трудно найти женщину с такой же странной и необычной судьбой, как моя, и о том, что мы никогда не забудем с тобой об этом, хотя и должны будем хранить свои воспоминания в тайне от остальных.
        — Пожалуйста, не переживай из-за своего происхождения. Никто не узнает об этой тайне. Ты в безопасности,  — заверил ее герцог.
        — Спасибо.  — Анна положила голову на плечо герцога.  — Прекрасно то, что мои родители так сильно любили друг друга,  — я плод настоящей любви.
        Герцог ничего не ответил, лишь прикоснулся губами к волосам Анны.
        — Я хочу, чтобы наши дети родились в такой же любви, тогда они будут способны так же любить и так же дарить свою любовь, как я дарю ее тебе.
        — А я тебе, моя драгоценная, обожаемая маленькая женушка.
        Герцог поднял глаза к небу, а затем сказал слегка дрогнувшим голосом:
        — Я искал женщину чистую и непорочную и нашел ее, но небо послало мне в дар такое совершенство, что мне хочется в знак благодарности опуститься на колени.
        Анна посмотрела на мужа, ее глаза не казались больше равнодушными, в их глубине сейчас читалось какое-то другое чувство.
        — Любовь моя, дорогая моя,  — продолжил герцог.  — Ты для меня все. Я люблю тебя так сильно, что нет слов, способных передать глубину моего чувства. Я готов посвятить всю свою жизнь тому, чтобы ты смогла понять, что для меня значишь.
        Анна счастливо вздохнула.
        Затем подняла руки и притянула к себе голову мужа.
        — Я люблю! Я люблю тебя!  — воскликнула она.  — Если ты благословен от Бога, то и я тоже! Никто другой не может понять меня так, как ты. Никто другой не может быть таким же замечательным супругом.
        Она нашла губами губы герцога, и, целуя ее, он был так счастлив, что их поцелуй в лунном свете был не просто страстным, но одухотворенным и возвышенным.
        Они стояли, тесно прижавшись друг к другу, и в них постепенно разгорался огонь, такой, что им казалось, что их освещает не холодный свет луны, но жаркое золотистое сияние солнца.
        Герцог продолжал целовать Анну до тех пор, пока их сердца не забились в унисон — трепетно и страстно, и оставался лишь один способ выразить свою любовь друг к другу.
        — Покажи мне, как ты… любишь меня,  — прошептала Анна.
        — Мне кажется, что уже нельзя сильнее выразить то, как я люблю тебя,  — ответил герцог.  — Но сегодняшняя ночь, надеюсь, докажет, что я ошибся.
        Он в последний раз взглянул на луну, на звезды, на огни города и повел Анну вниз, в каюту. Перед его глазами все еще стояло дивное видение — озаренная ночными огнями Одесса, загадочная, усыпанная куполами и башенками, а вокруг нее раскинулось черной гладью теплое спокойное море.
        Это видение, как и они сами, было частицей любви Господа, олицетворением самой чистоты и красоты этого мира.

        ВНИМАНИЕ!
        ТЕКСТ ПРЕДНАЗНАЧЕН ТОЛЬКО ДЛЯ ПРЕДВАРИТЕЛЬНОГО ОЗНАКОМИТЕЛЬНОГО ЧТЕНИЯ.
        ПОСЛЕ ОЗНАКОМЛЕНИЯ С СОДЕРЖАНИЕМ ДАННОЙ КНИГИ ВАМ СЛЕДУЕТ НЕЗАМЕДЛИТЕЛЬНО ЕЕ УДАЛИТЬ. СОХРАНЯЯ ДАННЫЙ ТЕКСТ ВЫ НЕСЕТЕ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ В СООТВЕТСТВИИ С ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВОМ. ЛЮБОЕ КОММЕРЧЕСКОЕ И ИНОЕ ИСПОЛЬЗОВАНИЕ КРОМЕ ПРЕДВАРИТЕЛЬНОГО ОЗНАКОМЛЕНИЯ ЗАПРЕЩЕНО. ПУБЛИКАЦИЯ ДАННЫХ МАТЕРИАЛОВ НЕ ПРЕСЛЕДУЕТ ЗА СОБОЙ НИКАКОЙ КОММЕРЧЕСКОЙ ВЫГОДЫ. ЭТА КНИГА СПОСОБСТВУЕТ ПРОФЕССИОНАЛЬНОМУ РОСТУ ЧИТАТЕЛЕЙ И ЯВЛЯЕТСЯ РЕКЛАМОЙ БУМАЖНЫХ ИЗДАНИЙ.
        ВСЕ ПРАВА НА ИСХОДНЫЕ МАТЕРИАЛЫ ПРИНАДЛЕЖАТ СООТВЕТСТВУЮЩИМ ОРГАНИЗАЦИЯМ И ЧАСТНЫМ ЛИЦАМ.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к