Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Любовные Романы / ДЕЖЗИК / Кент Дебра: " Как Опасно Быть Женой " - читать онлайн

Сохранить .
Как опасно быть женой Дебра Кент

        # Джулия выросла с богемной матерью, которая всю жизнь делала только то, что хотела. Джулия же поклялась быть ее полной противоположностью. И ей это удалось. Она всегда жила согласно правилам и приличиям. Идеальная мать, преданная жена, ценная сотрудница. И словно награда за хорошее поведение - чудесный муж, трое прекрасных детей, необычная работа. С Джулией поменялись бы местами многие женщины. И вдруг жизнь ее пошла вразнос. Все началось с мелочей - выдала покупной пирог за домашнюю выпечку, не поправила кассиршу, когда та неправильно сдала ей сдачу, обманом приволокла в дом белую крысу, наврав мужу, будто это редкий вид морской свинки. И пошло-поехало. Впереди замаячило вранье по-крупному, а именно - измена родному мужу с красавцем интеллектуалом. И кто бы мог ожидать такое от скучной тихони Джулии? Как далеко она посмеет зайти? Что выбрать - налаженную жизнь с родными до боли людьми или, как в омут с головой, нырнуть в любовное приключение?

        Дебра Кент
        Как опасно быть женой

        Алисе, которая привела ко мне пляж

        глава первая

        Все начинается с ерунды. Суешь в один мусорный мешок стеклянные и пластиковые бутылки, сбавляешь себе годик, небрежничаешь в отчете о затратах. Скачиваешь в файлообменной сети Джони Митчелл, причем не одну песню, а целый альбом. Не поправляешь кассиров, когда они ошибаются в твою пользу. Потом в кафе универмага
“Бордерз”, прочитав от корки до корки журнал “Домашний очаг”, случайно капаешь кофе на страницу 31, но не покупаешь номер, а кладешь на полку и потихоньку линяешь из магазина. А к концу года уже трахаешься с преподавателем средневековой литературы, который считает твоего мужа дураком.
        Как я дошла от “Домашнего очага” до дикого секса с Эваном Делани? Так и тянет сказать, что в воронку морального разложения меня затянула таинственная и непобедимая злая сила, но это будет враньем. Я отлично знаю, что со мной произошло.
        Городок Оушен-Айл-Бич в Северной Каролине. Пляжный дом Фрэнки Уилсон. Наше третье сборище. Мы, лишь с самым незначительным налетом иронии, называем себя пляжными прелестницами; все живем в одном районе на окраине университетского городка в Индиане, все замужем, растим детей и с ужасом подползаем к сорокалетию. Сейчас 1.
4 ночи. Мы под завязку напились “Текизы”[Марка американского фруктового пива. - Здесь и далее примеч. ред.] , наелись кукурузных чипсов и “Эм-энд-Эмс” с орешками. Настала пора играть в игру, которую Энни Элиот окрестила “грешки”. Я, если честно, предпочла бы лото.
        - Я зажигаю свечу Истины, - по-шамански выводит Энни, поднося спичку к толстой колонне зеленоватого воска.
        Сине-золотое пламя сжирает серную головку и бежит к кончикам пальцев моей подруги, но, когда огонь уже готов лизнуть кожу, Энни бросает спичку на мокрое блюдце, и та гаснет с приятным шипением.
        Энни Элиот - единственный человек во всем Дельфиниевом Уголке, кто отметил наше прибытие хоть каким-то подобием торжественных фанфар. Мои ближайшие соседи не то что не поздоровались - глаз не подняли, когда наш старый синий фургон припарковался у обочины вслед за грузовиком с мебелью. Скаффы, слева, невозмутимо продолжали выпалывать сорняки. Гилкристы, справа, упорно поливали из шланга дорожку к дому, хотя никакой грязи на ней давно не осталось - ирландская кирпичная плитка блистала чистотой. Потом я узнала, что мытье дорожек из шланга - занятие в Дельфиниевом Уголке на редкость популярное и поистине гипнотическое, вводящее домовладельца в транс минут на тридцать-сорок (для достижения прекрасного результата требуется от силы десять). Это как мастурбация без оргазма и удовольствия, если, конечно, не считать таковым черное сияние мокрого асфальта или, в случае Гилкристов, четырехтысячедолларовое мерцание терракотового кирпича.
        Зато Энни Элиот - почти шесть футов роста, стройная мускулистая фигура, веселые голубые глаза и насмешливая улыбка - лично примчалась меня поприветствовать с самой Азалиевой аллеи. Она протянула мне термос с кофе из “Старбакса", коробку пирожных “Малютка Дебби" и виновато сообщила, что сама ничего испечь не успела, но являться с пустыми руками тоже как-то не очень.
        - Когда мы в прошлом году переехали, к нам никто даже не зашел. - Энни сунула мне в руки пирожные. С коробки улыбалось ангельское, но до странности властное личико малютки Дебби. - Вот я и подумала: если у них тут такие же мизантропы, как у нас на Азалиевой, дружеское участие явно не повредит. Термос можете не возвращать, у меня их миллион. Покупаю на дворовых распродажах. Термосы и корзинки для пикников. Зачем - понятия не имею, мы на пикники не ездим. Муж у меня не фанат вылазок на природу. В последний раз, когда нам вздумалось устроить пикник, мы доехали до
“Кленового леса" - наш городской парк - и поели в машине. Дети меня задергали:
“Мам, почему мы не сидим на траве, как все?" А я им: “Ваш отец ненавидит природу, забыли?" Господи боже ты мой. Ладно, не важно. Добро пожаловать в наше захолустье. Я там сунула в коробку свой телефон. Звякните, когда надоест разбирать вещи.
        Я позвонила на следующий же день, и с тех пор мы общаемся практически без перерыва.
        Энни понижает голос и с загадочными интонациями гадалки шепчет:
        - Взяв в руки свечу Истины, раскрой свою тайну, признайся в том, о чем осмелишься сказать лишь здесь и сейчас. - Густой аромат сандала, поднимаясь, смешивается с соленым морским воздухом. - Твоя тайна не выйдет за пределы этой комнаты.
        Пределы упомянутой комнаты почти необозримы. Все здесь - светлый клен и белая кожа. Широченные окна смотрят на Атлантический океан; раздвижные двери выходят на выбеленную солнцем террасу, огибающую дом по периметру; на пляж спускается лестница из двадцати шести идеально ровных кедровых ступеней. В одном торце комнаты - камин из песчаника с вкраплениями ракушек и отпечатками морской фауны, а в другом - немыслимых размеров домашний кинотеатр с огромным экраном; я такого в жизни не видела. Но только кому он нужен, когда за окном - лучшее кино на свете?
        Сейчас вода и небо одинаково черны, волны с ритмичным шумом набегают на плотный береговой песок. Для меня, сухопутного обитателя Среднего Запада, вынужденного довольствоваться озером Мичиган, а то и, стыдно сказать, имитатором волн “Большой кахуна” в “Аквапарке Уилли”, нет наслаждения слаще, чем пара деньков в пляжном доме Фрэнки. Я люблю здесь все - кроме “грешков”.
        Энни подталкивает свечу к Фрэнки. Та отклеивает последний из “нью-йоркских натуральных” накладных ногтей с французским маникюром. В неровном свете горка уже отодранных пластмассовых кусочков напоминает резаный лук.
        - Господи, как же я их ненавижу! - восклицает Фрэнки, отдирая ноготь с мизинца и швыряя его в общую кучку. Настоящие ногти Фрэнки обкусаны до мяса; плоские и мягкие, они напоминают лягушачьи лапки. - Пора уже все-таки изобрести нормальные накладные ногти. А то пальцы как будто дверцей прищемили.
        Впервые Франческу Кавендиш Уилсон я увидела на ежегодном празднике в начальной школе “Две сосны”. Она проводила конкурс по набрасыванию резиновых колец на бутылки из-под газировки. Мое внимание привлекли черные кудри, черные глаза и черная футболка с яркой желтой надписью “Жру углеводы. Арестуйте меня”. Со временем я узнала, что Фрэнки - королева провальных бизнес-проектов вроде раскрепощающего журнала для полных женщин “Жиртрестка” (Фрэнки переоценила желание потенциальной аудитории с гордостью носить такой титул), одноразовых вкладышей для сковородок (вообще-то здорово, если б они только не загорались) и “гальки-питомца" (вроде “камней-питомцев”[В 1975 г. калифорнийского предпринимателя Гэри Дала посетила идея продавать обычные камни - уложенные в гнезда из соломы и маленькие коробочки с надписью “камень-питомец”, а также снабженные подробной инструкцией, как питомца кормить и воспитывать. За полгода, что “зверушки” пользовались спросом, Дал стал миллионером.] , только поменьше).
        Познакомились мы в клубе женщин-руководителей кембриджского округа. Это общество, своего рода “Ротари” для “деловых дам”, организовала Филлис Бегли, президент
“Первого кембриджского банка”, устав от тестостеронового снобизма на собраниях
“Ротари”. Бегли хотела создать коалицию толковых бизнес-леди, способных прорвать заслон “отцов” нашего городка. К сожалению, она не учла, что все властные артерии здесь ведут к одному неприступному сердцу. И сей окаменевший орган отнюдь не университет, как полагают многочисленные, раздутые от сознания собственной важности ученые мужи, а “Запчасти Копли” и тридцать пять его подразделений. Детища пятидесятитрехлетнего Арнольда Копли, который им сам и руководит. У Арнольда нет наследников, зато его приспешники заседают во всех серьезных комитетах, фондах, комиссиях и советах города. Считается, что ни один новый проект, пусть самый достойный, не имеет шансов на успех без благословения - и денег - Арнольда Копли. Филлис Бегли задалась целью опровергнуть этот постулат. Пока ей это не удалось.
        Я как раз надергивала с буфетной стойки бледные салатные листочки, когда рядом возникла Фрэнки и плюхнула себе на тарелку здоровенный кусище клубничного чизкейка.
        - Я сюда хожу исключительно ради десерта, - заявила она, поливая толстый творожный клин сиропом.
        Фрэнки села со мной, и меня поразила непосредственность, с которой она наслаждалась едой. Лизнув палец, она собрала с тарелки крошки, все до единой, и отправила в рот.
        В разгар проповеди Филлис Бегли Фрэнки вдруг сунула мне записку: “У тебя дети ходят в “Две сосны”?” Я кивнула. “У меня тоже. Ты где живешь?” Я взяла ее ручку, написала: “В Дельфиниевом Уголке”, вернула ручку с листком и подождала ответа. Внутри у меня все звенело - было ясно, что мы сейчас подружимся. “Я тоже! На Барвинковой”, - написала Фрэнки. А потом: “Тебя тут тоже все достало?” Я скорчила физиономию, и мы по молчаливому соглашению слиняли из зала заседаний и перебазировались в соседний “Старбакс”, где еще целый час пили кофе и жаловались друг другу на соседей.
        Фрэнки неотрывно смотрит на пламя и явно перебирает варианты прегрешений. В прошлый раз она призналась, что подсматривала, как маляр мастурбирует за гаражом. У того был перерыв, и обед, как выяснилось, состоял не только из сэндвича с тунцом, но и номера “Шикарных попок”.
        - Категория: мужья. - Фрэнки запускает пальцы в свои буйные кудри. - Господи. Девочки. Только не подумайте, что я сбрендила.
        - Да ладно тебе, - говорит Энни, - все свои, забыла?
        Фрэнки возводит глаза к сводчатому потолку и объявляет:
        - Я убедила Джереми, что Анжелина Джоли на самом деле мужчина.
        Мы с вытаращенными глазами ждем объяснений.
        - Он всегда от нее тащился. Она, видите ли, потрясная. Сиськи, губки, все дела. Ну, я возьми и скажи, что двоюродная сестра моей матери, Дениза, была главной медсестрой на операции по смене пола у его дорогой Анжелины - точнее, Анжело. И добавила пару деталей для правдоподобия: фамилию хирурга, марку коллагена для губ, ее первые слова, когда она очнулась от наркоза.
        - А именно?.. - интересуюсь я.
        - А именно: “Подождите, не выкидывайте мой член, дайте мне на него в последний раз посмотреть”. Вот. Теперь Джереми считает Анжелину Джоли извращенцем. И мне больше не приходится про нее слушать. - Фрэнки торжествующе улыбается. - Ну что, принято?
        Все соглашаются, что ее поступок вполне тянет на грех.
        Наступает очередь Энни.
        - Категория: разное, - бормочет она, кусая костяшки пальцев. - Боже мой. Это ужасно. Умоляю, не убивайте.
        - Признавайся, и дело с концом, - велит Фрэнки.
        - Хорошо. Сейчас. - Энни набирает в грудь побольше воздуха и вся съеживается в ожидании нашей реакции. - Я не убираю за Шациком. Никогда.
        - Подожди-ка. Я сама видела, как ты убирала, - говорю я.
        Вот уж откровение так откровение. Специальный пункт договора недвусмысленно обязывает жителей Дельфиниевого Уголка убирать за своими собаками. В других пунктах оговариваются надлежащие способы хранения мусора (не на виду), парковки машин (не на дороге) и установки во дворах щитов с объявлениями (запрещено всегда, за исключением двух недель перед выборами). Энни три года подряд возглавляет комитет жильцов и лучше других знает, как следует поступать с собачьим дерьмом.
        - Ты видела, как я притворяюсь: наклоняюсь и вожу по земле салфеткой. А что такого? Карликовая такса. Его какашки в лупу не разглядеть. И потом, это же удобрение, правда? Правда? Ну? Кто-нибудь что-нибудь скажет? Боже мой, боже, я чудовище! - Энни тяжко вздыхает. - Ладно, подруги. Теперь вы все обо мне знаете.
        - Подумать только, - восклицает Фрэнки, - а ведь была такая интересная игра! Энни, помилосердствуй! Собачьи какашки. Матерь Божья. - Она вскрывает новый пакетик
“Эм-энд-Эмс” с орешками. - Джули, хоть ты признайся в чем-нибудь более пикантном.
        В комнату врывается теплый ветер, трепещет огонек свечи.
        - Это вряд ли.
        Я роюсь в памяти в тщетных поисках прегрешения, которое устроит подруг. Увы. Я всегда вовремя сдаю книги в библиотеку, непременно поправляю кассиров, если они ошибаются в мою пользу, и не вру, не считая лжи во спасение, как в тот раз, когда я сказала Лале Таунсенд, облысевшей после химиотерапии, что она потрясающе выглядит. Я хранила невинность до самой помолвки с Майклом, и даже потом мне все равно было стыдно. Пожалуй, можно предъявить вот что: я заверила разносчика пиццы, что у меня действительно зеленые-презеленые глаза, хотя на самом деле его изумили мои контактные линзы. А еще сняла упаковку с покупного пирога, переложила на тарелку и отнесла на школьное чаепитие, как будто сама испекла (впрочем, если б кто-то спросил, я бы сказала правду).
        - Вспомнила! Категория: секс. Видимо. - Я обмакиваю мизинец в горячий воск, скопившийся вокруг фитиля, и смотрю, как тот застывает. Тяну время. - Короче. Дело было в среду. Нет. В четверг. Я ждала посылку. Мама сказала, что отправила детям подарки. Так вот. Знаете парня из “Ю-Пи-Эс”? Красавчика?
        - Конечно. Тот, с хвостиком, - говорит Фрэнки.
        - И потрясающей попкой, - расплывается в улыбке Энни.
        - Да-да. Он самый.
        Спрашивается, есть ли в нашем городишке женщина, которая не знает курьера с волосами цвета жженого сахара, собранными в неожиданный и сексапильный конский хвост? Даже зимой он носит шорты, и, когда трусит по дорожке к дому, а затем обратно к грузовику, светлые вьющиеся волоски на его ногах поблескивают в лучах полуденного солнца, и вы мысленно просите его хоть чуточку замедлить бег. Иногда, отъезжая от обочины, он машет вам рукой. Никто не знает, как его зовут.
        Я выбираю четыре синие конфетки, которые, вопреки заверениям рекламы, превосходно тают в руках, особенно если нервничаешь.
        - Ну и вот, я знала, что он должен появиться, поэтому… (Девицы подаются вперед. В комнате становится тихо, как в мавзолее.) В общем, я специально для него нарядилась. Целый день ходила кулема кулемой, а перед его приходом накрасилась. Ради курьера. Для меня это уже нечто, понимаете? Я ведь замужем!
        Энни трясет головой: дескать, ты не женщина, а позорище.
        Я задуваю свечу:
        - Игра окончена. Вы, мои дорогие, как хотите, а у меня уже глаза слипаются.
        - И это все? Конец? - хмурится Фрэнки.
        - А вы что хотели услышать? Что я встретила его в купальнике? И сказала, что не прочь заглянуть ему под упаковку?
        - Для начала. - Энни втягивает в рот кубик льда и тут же выплевывает обратно в бокал. - Ты хоть подумывала о том, чтобы соблазнить его?
        Чего ради, если мой муж - самый нежный и страстный любовник на свете? Майкл знает мое тело, как Йо-Йо Ма [Йо-Йо Ма (р. 1955) - американский виолончелист, многократный лауреат премии “Грэмми”.] - свою виолончель, он касается меня с любовью и интуитивной точностью. В последнее время, правда, нам редко удается выкроить время для секса. Он все больше пашет на работе, и мы иногда за целый день не успеваем не то что обняться - словом перемолвиться.
        - Понимаете, - неловко бормочу я, - он, по-моему, очень симпатичный. Вот мне и хотелось хорошо выглядеть, когда он придет.
        - Зачем? - спрашивает Энни.
        - Не знаю. Видимо, потому, что он красавчик.
        - Давай-ка еще раз по порядку, - говорит Фрэнки. - Ты намазала губы блеском ради парня из “Ю-Пи-Эс”. Он отдал тебе посылку, ты расписалась и закрыла за ним дверь. Все?
        - Не только блеском. Еще румяна.
        - Господи, Джулия, ну ты и зануда, - изрекает Энни с категоричностью ведущего телевикторины. Очень жаль. Ответ неверный. Вам придется покинуть игру. Энни вечно твердит, что я излучаю неоспоримо замужние флюиды. Со мной не заигрывает даже парень из энергосбытовой компании, известный на всю округу бабник. - Ради всего святого, девушка! Работаете в Институте Бентли, а сами… Веником убиться!
        Я действительно работаю в Институте Бентли. В смысле, Элизы А. Бентли, первой американской исследовательницы, разобравшей по косточкам человеческую сексуальность и снявшей с нее налет мистицизма. Знаете, “Ежегодный отчет Института Бентли о сексуальном поведении человека”? Музей Бентли, самое большое в мире собрание эротических и сексуальных артефактов? Вход только по специальной договоренности и с удостоверением.
        Просто так, с улицы, не зайдешь и на египетские фаллосы не посмотришь.
        - Энни хочет сказать, - с умоляющим жестом перебивает Фрэнки, - что легкая испорченность тебе бы не повредила. Вовсе не обязательно все делать по правилам, Джулия. Надо научиться получать от жизни кайф.
        Тоже мне новость. Я всю жизнь иду проторенной, чистенькой дорожкой. Моей матери никогда не приходилось на Хэллоуин заставлять меня надевать пальто поверх маскарадного костюма - я сама на этом настаивала. Я никогда не каталась на американских горках, не играла в “семь минут в раю”, не лезла смотреть подарки до Рождества и по-честному вернулась домой сразу после выпускного бала. Я дежурила на переменах, переводила малышей через дорогу и была названа “самой разумной” в выпускном альбоме - кажется, этот титул придумали специально для меня. В колледже, пока мои соседки скручивали и пускали по кругу косячки, я пробавлялась диетической содовой, готовилась к экзаменам и затыкала уши, спасаясь от вопящей музыки и глупой болтовни. Но теперь, при всей своей праведности, я готова признать, что в моих подругах есть нечто, чего мне не хватает, - игривая беззаботность, которую, подозреваю, мужчины находят сексуальной. Полагаю, именно это качество привлекло моего мужа к Сюзи Марголис, но сейчас мне лучше об этом не думать.
        Моя мать умеет получать от жизни кайф. Она работала барменшей и в открытую пила на работе, развелась с моим отцом до моего рождения, приводила любовников в нашу крохотную квартирку и регулярно выписывала чеки на суммы, существенно превышавшие остаток на счете. Долгие годы я считала, что поговорку “Правила существуют, чтобы их нарушать” придумала моя мать. Трина Макэлви учила меня проходить в кинотеатр без билета, красть у соседей газеты и переклеивать ценники на солнечных очках. Она проделывала все это очень уверенно, словно считая, что попирать американские законы - ее неотъемлемое, Богом данное право. Она чуть ли не заставляла меня подделывать ее подпись на школьных бумагах. (“А что? Ты же знаешь, я бы все равно подписала”.) Намухлевав с чеком, Трина всегда делала невинные глаза - мол, ни черта не смыслю в банковских делах.
        В конце концов ее обвинили в финансовых махинациях. Полиция явилась за ней на праздник мороженого для девочек-скаутов. Двое мужчин в форме подошли к столу и сообщили, что намерены арестовать ее, но мама, не поднимая головы, упрямо продолжала разливать лимонад по бумажным стаканчикам.
        - Здесь сорок пять девочек, сэр, и все хотят пить, так что уж я позабочусь, чтобы ни одну не обделить, - сказала она, не отрываясь от своего занятия.
        На безупречной картине нежных пасхальных тонов, с мамами и дочками в длинных летящих юбках и блузочках с рюшами, желтыми нарциссами на столах, розовыми и бледно-голубыми гирляндами из гофрированной бумаги через всю комнату, полицейские казались двумя отвратительными чернильными кляксами. Мать, глянув на меня, спросила, можно ли обойтись без наручников. Полицейские согласились. Один из них, лысый, по дороге к выходу цапнул со стола стаканчик лимонада. А я весь вечер просидела с Кэти Лендер и ее матерью, не считая тех тридцати минут, что меня рвало в туалете. Кисло пахнущее шоколадное мороженое заляпало стульчак и волнистый белый воротничок моего нового платья. Мать обещала вернуться домой к ужину и непостижимым образом ухитрилась сдержать слово. Я тогда была в третьем классе и наотрез отказалась возвращаться в свою школу, так что матери пришлось перевести меня в другую. Она нашла новую квартиру в пятнадцати милях от старой. А потом во исполнение приговора два с половиной месяца каждый день ездила в город на общественно-полезные работы и в ярко-оранжевом жилете собирала мусор вдоль шоссе вместе с
прочими осужденными. Я безумно боялась, что ее узнает кто-нибудь из моих подруг: школьный автобус ходил по Тридцать седьмой Южной трассе.
        Остаток детства и взрослые годы я усердно лепила из себя полную противоположность Трине Макэлви. У нее было много любовников? У меня не будет ни одного. Она окончила десять классов? Я получу степень магистра. Она - мать-одиночка с одним ребенком? Я выйду замуж и рожу троих. Однако, искореняя в себе ее недостатки, я лишила себя и достоинств. Ибо чувственная, жадная до любовных утех, непредсказуемая Трина Макэлви, кроме всего прочего, абсолютно счастлива.
        Энни хватает коробок спичек и снова зажигает свечу.
        - Джулия, пожалуйста, подними правую руку, - она откидывается на стуле и тянется к тумбочке за журналом “Опра”, - а левую положи на Библию. (Я подчиняюсь, чувствуя, как горло щекочет глупый смех. Чтобы он не вырвался и не превратился в истерику, пугающую и неуправляемую, крепко сжимаю губы.) Джулия Флэнеган, ты клянешься с этого дня стать оторвой. Соберись с духом и немножечко похулигань.
        Не знаю, что на меня подействовало - поздний час, алкоголь или всплывшее само собой воспоминание о Сюзи Марголис, но внезапно во мне заиграло нечто новое, сильное и бесшабашное. Я вдруг словно переродилась. Мной овладела решимость последовать совету подруг: стать раскованней. И к черту жизнь по правилам. К дьяволу Сюзи Марголис.

        С предсказуемостью толстоногих одуванчиков, заполоняющих газон в апреле, раз в год нашу семью охватывает щенячья лихорадка. Кто-нибудь из соседей появляется на улице с милой крошкой, которая, перебирая крошечными лапками, невесомо трусит на ярком нейлоновом поводке, и мы теряем самообладание. Кейтлин, одиннадцати лет от роду, начинает рисовать собачек и подкладывать картинки в портфель Майклу. Люси - ей скоро семь - усиленно жалуется на загадочные хвори. (“У меня в голове как будто бы гусеница, и от нее все страшно-престрашно чешется. Но щеночек бы меня точно вылечил”.) Четырехлетний Джейк, достойный ученик Кейтлин в деле витья веревок из родителей, обматывает ленточкой шею плюшевого далматинца Бенни и печально таскает его за собой по дому, волочит вверх-вниз по лестнице, тянет по тротуару и сажает на кухонном столе, прислоняя к тарелке с хлопьями. И, умоляюще глядя на отца, стенает: “Пожалуйста, пап! Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, давай заведем собаку!”
        Майкл заклинал меня не приводить в дом животных. Это одно из немногих выдвинутых им до свадьбы условий, поэтому я считаю, что обязана его соблюдать. Тем более что другие требования совсем уж невинные: не устраивать ему вечеринок-сюрпризов, не ложиться спать, не помирившись, и целовать первым делом каждое утро - и черт с ней, со свежестью дыхания.
        И вообще Майкл не виноват, что так относится к собакам. Кэтлин и Джим Флэнеган внушали своим сыновьям, что кошки и собаки - те же использованные шприцы: грязны, опасны и разносят инфекцию. Они не позволяли детям играть с пластилином из опасения, что в нем “накапливаются микробы”. Один из братьев Майкла прятал в подвале мотылька, и тот прожил в коробочке больше пятнадцати дней, но маленький Майкл очень рано перестал просить собаку и, похоже, от чистого отчаяния перенял неприязнь своих родителей ко всякой фауне.
        Я тоже росла без собак и кошек, но лишь потому, что наш домовладелец запрещал держать каких бы то ни было животных, кроме рыбок. Первая же моя золотая рыбка заболела какой-то дрянью с противным названием и умерла, и я не посмела попросить другую. Кэти Лендер однажды удалось контрабандой протащить в квартиру цыпленка - она успешно “высидела” оплодотворенное яйцо под мощной настольной лампой своего отца. Кэти думала, что сумеет выкрутиться: мол, кто мог знать, что яйцо способно превратиться в домашнего питомца? Но зловредная соседка нажаловалась домовладельцу, и цыпленка не стало. Родители Кэти уверяли, что отправили Лестера к милым старичкам на большую ферму, но мы с Кэти подозревали, что его попросту выкинули в бурьян за стоянкой “Джей-Си-Пенни”.
        Дети уже поставили на собаке крест, но мои надежды пока не умерли. Правда, по утверждению Энни, мне просто не хватает секса, но я уверена, что мной движет искреннее желание обзавестись преданным другом. Он будет уютно посапывать у меня на коленях, пока я читаю утреннюю газету, награждать влажными щенячьими поцелуями, благоговейно наблюдать, как я собираюсь на работу, и никогда не спросит, намерена ли я избавляться от жирка, набранного за беременность.
        Я решаю растопить сердце своего непреклонного мужа: готовлю его любимую еду - жареную курицу и картофельное пюре со сливками и чесноком, подаю темное пиво в матовой кружке и глажу две полосатые рубашки, которые провалялись в бельевой шесть с половиной месяцев. Я берусь за утюг только в поистине форсмажорных обстоятельствах и орудую им без гладильной доски, стоя на коленях на ковре спальни.
        После жареной курицы и рубашек в моем колчане остается лишь одна медовая стрела. Майкл сидит в коричневом велюровом кресле с откидывающейся спинкой и смотрит баскетбол, а я массирую ему ноги и во время рекламных пауз обращаюсь с петицией. К концу массажа Майкл соглашается на одно мелкое млекопитающее клеточного содержания. А именно морскую свинку. Майкл выдвигает условия: он не желает видеть ее, обонять, трогать, чистить клетку, а также избавляться от зверушки в случае ее смерти. Я с удивлением узнаю, что мой не терпящий домашних животных муж всегда питал слабость к морским свинкам, поскольку у одного из его старших двоюродных братьев - того, что самый крутой, Эдвард, с электрогитарой и автографом Карлоса Сантаны, - жили сразу две, Хендрикс и Моррисон.
        Слава тебе, Эдвард, где бы ты ни был.

        Это мое первое посещение “Зверюшника”, и я потрясена его размерами, богатством ассортимента, бесконечными рядами кошачьего корма, собачьих галет, игрушек для птиц. Общее впечатление - феерическое, но я в замешательстве. Где-то на земном шаре не найти банки сгущенного молока для представителей человеческой расы, а здесь - мороженое из печенки и жвачка для собак в форме мокасин девятого размера. Хмурая девушка без подбородка направляет меня в отдел “Карманных зверьков” в глубине магазина.
        Из колонок рвется музыка, но ее отчасти заглушает мерное лязганье металлических колес, в которых, отчаянно и тщетно перебирая лапками, крутятся грызуны.
        Я рассматриваю мохнатых и вялых морских свинок в аквариумах. Ко мне бочком подкатывается дородная тетка в толстовке “Грин-Бей Пэкерс”.
        - Морские свинки, конечно, чудо, но крысы - просто фантастика, - провозглашает она.
        Я стараюсь не пялиться на созвездие круглых мясистых бородавок у нее на щеке.
        - Правда? А я всегда думала, что крысы, они и есть… крысы. - Майкла хватил бы удар, принеси я домой крысу. Это абсолютно исключено. - Даже не знала, что крыс держат дома.
        - Уж поверьте. Они такие умные. А какие чистюли! Но про это почти никто не знает. Думают: фу-у-у-у, крысы. Помойка и все прочее. Стереотип. А крысы почище нас с вами. И ласковые. Как собачки. Миленькие маленькие щеночки, - добавляет она, присюсюкивая.
        - Как щеночки? Правда?
        Раз мне нельзя завести карманную собачку, куплю хотя бы крыску.
        - Святой истинный крест. Мой малыш Джоуи готов целоваться хоть весь день. Клянусь, он считает меня своей мамочкой.
        Она ловко выхватывает из клетки белую крысу и протягивает мне. Какое-то мгновение я борюсь с отвращением к голому, похожему на хлыст хвосту, а потом вдруг понимаю, что очарована этим зверьком. Грызун сидит на моей ладони, шевеля усиками, и, кажется, изучает меня. Я сажаю его на место в аквариум. Он смотрит на меня удивленно и как-то растерянно.
        Я снова беру его в руки и подношу к лицу. Его усики щекочут мне нос.
        - Джулия!
        Оборачиваюсь и вижу Энни. В тележке у нее там десятифунтовый пакет корма для собак с избыточным весом и ярко-синяя игрушка-пищалка в виде почтальона. Я рассказываю о своей дилемме: морская свинка или крыса.
        - Боже милостивый, Джулия. Хочешь крысу? Бери крысу. - Энни машет девушке без подбородка: - Мисс? Моя подруга хочет купить крысу. - Энни сверлит меня нетерпеливым взглядом. - Помни: живем только раз.
        Со дня поездки на пляж прошло пятнадцать дней, и я решаю, что пора выполнять обещания. “ЖИВЕМ ТОЛЬКО РАЗ”. Концепция, чуждая мне не меньше, чем “ПРАВИЛА СУЩЕСТВУЮТ, ЧТОБЫ ИХ НАРУШАТЬ”. Идейный лозунг беззаботного жизнелюбия, которое отнюдь не в моем стиле - но по-своему привлекательно. Я с робкой надеждой примеряю его, пытаясь не думать о том, что за блистающей завесой умения жуировать жизнью таится его уродливый близнец - разврат.
        Если я принесу домой крысу, придется лгать Майклу. Но надо подумать и о детях. Им не понравится тупая волосатая морская свинка, от которой провоняет весь дом. Я обещала им настоящего питомца, и они его получат. Я искренне считаю, что каждый ребенок должен познать радость заботы о живом существе, причем речь идет не о какой-нибудь бабочке, а о друге, способном на любовь и преданность.
        Я приношу домой крысу и говорю Майклу, что это норвежская карликовая гладкошерстная морская свинка. Точнее, свин.
        - Он, конечно, симпатичный. - Майкл сует руку в клетку и гладит нового члена семьи. Потом вынимает его из клетки и задумчиво произносит: - Только уж больно похож на крысу, тебе не кажется?
        - Да, точно. Странно, правда?
        Боже. БОЖЕ! Я обманула мужа! Пользуясь его доверчивостью, я под видом морской свинки, которой следовало быть копией любимцев кузена Эдварда, протащила в дом красноглазое лабораторное животное и теперь имею наглость настаивать, что это не крыса, а некая выдуманная мною зверюга. Чем я, спрашивается, лучше Джейка? Он тоже доказывал, что сэндвич с арахисовым маслом засунул в видеомагнитофон не он, а мистер Юджин Финкелополис из Мексики. Но я обещала привести детям друга и не намерена крушить их надежды, подсовывая вонючий, жирный, мохнатый тапок, который только и умеет, что гадить.
        Майкл назвал крысу Гомером. Мне, грешнице, следовало бы умирать от раскаяния, но я дерзка и свободна. Я солгала мужу, чтобы получить желаемое, и не провалилась в преисподнюю. Теперь я чуточку меньше завишу от Майкла. И мне, к величайшему удивлению, это нравится.

        глава вторая

        Поливалка у соседей на газоне выглядит как пулемет - агрессивно и устрашающе, и звук от нее не лучше. Вся семья - Уильям и Дженива Скафф и трое детей: Билли, Джорджи, Джина - занимается генеральной уборкой гаража, которую они проводят раз в полгода. Все вещи временно сложены на краю подъездной дорожки. Уильям ошпаривает цементный пол из специального агрегата, Дженива в чистом джинсовом комбинезоне и розовой в огурцах бандане на шее смазывает ролики. Дети обрызгивают свои велосипеды “Апельсиновым блеском” и протирают бумажными полотенцами. Харлей, жирный, противоестественно тихий бигль, посапывает в тенечке. Увидев этот ритуал в первый раз, я вяло подошла, осмотрела набор клюшек для гольфа и поинтересовалась, сколько они хотят за старую газонокосилку. И только когда Уильям молча закатил клюшки обратно в гараж, я, страшно смутившись, поняла, что мои соседи вовсе не устраивают распродажу, а чистят свой дебильный гараж. Никто из Скаффов не поднимает головы, когда я подъезжаю к своему дому, не машет рукой, не кивает, вообще не выказывает никакого соседского уважения.
        В Дельфиниевом Уголке всегда так. Когда мы с Майклом переселялись из нашего съемного обшарпанного, крытого дранкой каменного домишки в этот край тупиков и газонов с баскетбольными кольцами, мне казалось, что нас ждет Эдем. Название
“Дельфиниевый” наводило на мысли о прелестных фиолетовых цветочках, умных морских млекопитающих и вообще идиллических радостях: добродушные соседи, благоухающие сады, вечеринки всем кварталом, дети, дружно играющие в салочки.
        Мы живем тут вот уже пять лет и до сих пор почти ни с кем не знакомы. Обитатели нашего квартала уезжают утром, скрываясь за тонированными стеклами, а в конце дня исчезают в гаражах за автоматически опускающимися дверьми. Я не вижу, как соседи ухаживают за своими садами - для этого нанимаются “люди”, точно так же, как для сбора листьев осенью и вывоза снега зимой. Здесь не принято устраивать совместные вечеринки на День труда: на это время все уезжают из города. Дети не играют на улице в салочки, потому что играют в хоккей, футбол, баскетбол в других местах, занимаются конным спортом или карате, посещают всякие факультативы. В крайнем случае сидят дома за видеоиграми или болтают по Интернету.
        О соседях я могу судить в основном по их мусору. У семейства в конце улицы недавно родился ребенок - по вторникам в мусорном баке появляются банки из-под молочной смеси. Скаффы купили новую микроволновку, кто-то из Гилкристов худеет и сидит на
“слим-фасте”, а Чепмены, вниз по улице, сменили матрас.
        Энни как-то сказала, что наш микрорайон был обречен с самого начала, поскольку еще до появления первого дома застройщик снял со всей территории верхний слой почвы. Эрл Джей Джексон увез плодородную землю и продал за кругленькую сумму, оставив нам одни камни и паршивую красную глину. Понятно, отчего даже самые целеустремленные мои соседи не способны вырастить столь роскошных газонов, как на более дешевых участках.
        - Дело в плодородии почвы, - любит изрекать Энни. - На что нам надеяться, если поганая сволочь Джексон упер отсюда всю почву.
        Все полагают, что наша семья жила здесь всегда, оттого что мой муж адвокат и работает в “Уэллмане, Веймаре и Ботте”, но на самом деле этот эволюционный скачок произошел сравнительно недавно. Сердце Майкла до сих пор принадлежит старой работе - юридической консультации, где он представлял интересы малоимущих и зарабатывал немногим больше нашей теперешней домработницы, зато каждый день приходил домой полшестого вечера, и у него хватало времени и сил поиграть с детьми и заняться любовью со мной. Сейчас он работает до семи, а то и до восьми и нередко засыпает в гостиной с пультом от телевизора в руках. И все же он не променял бы свою
“хондуцивик” на десяток “кадиллаков” и отказывается пользоваться услугами фирм, распыляющих по газонам гербициды. Как следствие, лужайка перед нашим домом выглядит куда менее благопристойно, чем у соседей, но моему мужу это безразлично.
“Лучше уж сорняки, чем рак”, - утверждает он.
        Я тоже в некотором роде изгой. В отличие от других дам с нашей улицы, которые в свободное время помогают в школьной библиотеке и заседают в родительском комитете, я сижу на зарплате. Я замдиректора Института Бентли.
        Скажу со всей откровенностью: я люблю свою работу. По большей части. Я - сотрудник самого престижного учреждения, занимающегося исследованиями человеческой сексуальности, и неизменно вызываю живейший интерес в гостях. Мой офис - в двенадцати минутах от дома; когда дети выходят из школьного автобуса, я всегда их встречаю. Если они болеют или школа закрыта из-за снегопада, я могу работать дома. У меня приятные, нетребовательные сослуживцы. Моя работа была бы идеальной - если бы не начальница.
        - Тебе у нас САМОЕ место, - воркующим голоском объявляет Лесли Кин через пятнадцать минут после начала собеседования.
        Ее кабинет - нечто феерическое: настоящие Аппалачи из бумаг и папок, полупустых кофейных чашек, пепельниц, заваленных окурками со следами губной помады, треснувших горшков с филодендронами на разных стадиях умирания. На письменном столе - бутылочка безацетоновой жидкости для снятия лака, еще пепельницы, пачка глянцевых фотографий самой Лесли Кин, контракт с популярной нью-йоркской радиостанцией и две недопитые банки диетической колы.
        Но, при столь отчаянном беспорядке вокруг, хозяйка кабинета - воплощение женственности в несгибаемой и блестящей, как шеллачная смола, оболочке, и готова в любую минуту предстать перед камерой. Кремово-фиолетовый двубортный костюм сидит на ней безупречно, фиолетовые туфли с ремешком на плоской подошве, похоже, красили на заказ, волосы - переливчатый шлем прядей цвета шампанского, платины, золотистого меда. Макияж матовый, по моде. Квадратные, длинные, идеально подпиленные ногти вряд ли позволяют ей набирать текст и вообще что-либо делать. Судя по безупречному состоянию кутикул, ими только вчера занимались вьетнамские маникюрши из северной части города.
        Лесли смотрит мне в глаза, подавшись вперед в кресле, и умоляюще складывает руки:
        - Джулия, ЗАКЛИНАЮ, скажи, что согласна у меня работать. Ты подходишь мне КАК НИКТО.
        Секретарша просовывает в дверь голову, похожую на яйцо, сообщает, что они заказывают пиццу, и спрашивает Лесли, будет ли она что-нибудь.
        - Ты же ЗНАЕШЬ, Лорена, я не ем всякую дрянь. Господи боже. - Лесли, повернувшись ко мне, закатывает глаза так, словно мы уже одна команда - руководящая. - Хорошая женщина, но бестолковая. Дерево. Я уже дала объявление, ищу ей замену. У тебя никого нет на примете?
        Я трясу головой и хмурю брови, изображая солидарность. Я хочу в команду Лесли Кин. Вообще хочу в команду. Мне необходимо вырваться из дома, и работа на этот ураган в двубортном костюме - прекрасная возможность сбежать от удушающей семейной рутины и хотя бы на время забыть о ржавчине, поселившейся в душе после Сюзи Марголис вопреки моему обещанию все простить.
        Лесли устраивает мне истинно королевскую экскурсию по Бентли, показывает коллекции, недоступные рядовой публике: нацистскую порнографию, подпольные журналы вроде “Девушки и ослики”, фотографии Джона Эдгара Хувера [Джон Эдгар Хувер (1895-1972) - американский государственный деятель, почти полвека, вплоть до самой своей смерти, занимавший пост директора ФБР.] в женской одежде. Ее цель, безусловно, произвести впечатление - мне же тошно и не по себе.
        Мы возвращаемся в кабинет. Лесли взывает ко мне в последний раз.
        - Итак. Джулия. - Она откидывается на спинку черного эргономического кресла из кожи с сетчатыми вставками и сцепляет пальцы под подбородком. - Ты умная, организованная, у тебя ПОТРЯСАЮЩЕЕ резюме. Я проверила твои рекомендации. Тебя все ОЧЕНЬ любят. Обожают. Надеюсь, ты это ПОНИМАЕШЬ? Умоляю, скажи, что будешь здесь работать, а то я пойду домой и немедленно ЗАСТРЕЛЮСЬ! - Лесли открывает резную шкатулку и достает пачку коричневых французских сигарет. Я не могу прочитать название. Она вытряхивает тонкую сигарету и элегантно зажимает ее губами. Но не прикуривает. - К тому же посмотрим правде в глаза: в городе туго с работой. Если только ты не мечтаешь подавать гамбургеры. С твоими навыками места лучше, чем у нас, ты не найдешь. Отличная зарплата, ВЕЛИКОЛЕПНЫЙ соцпакет, гибкий график. Для тебя это ИДЕАЛЬНО, Джулия. А ты - ИДЕАЛЬНА для нас. Ну? Что скажете, Джулия Флэнеган? Мне пойти домой и ЗАСТРЕЛИТЬСЯ? Или показать тебе твой новый кабинет? По-моему, ты ЧУДО.
        - Мне очень приятно это слышать. Не про застрелиться, конечно. А все остальное. - Я разглаживаю юбку и выпрямляю спину.
        Мне нравится Лесли Кин. Трижды разведенная, вздорная, суматошная, Лесли - своего рода знаменитость в области исследований человеческой сексуальности. Она превратила Бентли в торговую марку, сделала из него нечто существенно большее, чем академический анклав, и успешно вывела на рынок, в народ. Она ведет собственную радиопередачу, где в прямом эфире отвечает на вопросы слушателей, и последние года два - известное на всю страну телевизионное шоу “Поговорим о сексе”. Лесли старше меня на пятнадцать лет, но издалека вполне может сойти за студентку благодаря ботоксу, подтяжке лба и диете из цельнозерновых продуктов и свежих овощей. Помнится, однажды мы работали до ночи и заказали в контору китайскую еду, так вот Лесли съела всего лишь крохотную тарелочку пареной китайской капусты без соуса. Когда я поинтересовалась, как это ей хватает такой мизерной порции, она улыбнулась самодовольно и ответила: “Джули, при моем литраже нужно совсем мало топлива”.
        Выяснилось, впрочем, что ей нужно довольно много декседрина[Декседрин (декстроамфетамин) - психостимулятор.] , о чем я узнала, когда Лесли попросила меня по дороге на работу заскочить в аптеку с ее рецептом. Забрав у меня пакетик, она подмигнула: “Только entrez nous, ладно?”
        Со временем мне стало ясно: работать под руководством наркоманки - все равно что охотиться за торнадо. Точно так же приходится следить за формированием зловещих облаков и нырять в турбулентные потоки, когда нормальные люди со всех колес шпарят в обратном направлении. Лесли Кин - наш главный добытчик, мощнейший магнит, притягивающий гранты и частные пожертвования, и она же - эпицентр наиболее разрушительных бурь. Три месяца назад она созвала пресс-конференцию и объявила, что одобряет взаимную мастурбацию как форму безопасного секса для подростков. Потом, в два часа ночи, за чашкой жидкого кофе, среди чудовищного хаоса на ее кухне я помогала Лесли спасти лицо. Мы сочиняли публичное заявление, а ведь она по большому счету хотела сказать всего-навсего: да пошли вы все! Вместе с вашей гребаной работой. На следующий день мне пришлось сидеть допоздна, отражая звонки разъяренных родителей, обеспокоенных политиков и роняющих от восторга слюну ведущих ток-шоу. А на прошлой неделе я обзванивала гостей ее радиопередачи, потому что сама Лесли была слишком “слаба” и не могла добраться до офиса. “Ты такая
добрая, так со мной носишься, - всхлипывала она в мое плечо, обдавая парами джина. - Прямо не знаю, что бы я без тебя делала”.
        Последнее время мы с Майклом вращаемся каждый по своей орбите: две планеты совершенно отдельных солнечных систем. Сегодня он не ужинал с нами, пришел домой только в четверть десятого, остановился на секунду, поцеловал меня и отправился наверх чистить клетку Гомера, которого перенес из комнаты Кейтлин к себе в кабинет. (Кейтлин, больше всех ратовавшая за приобретение домашнего животного, даже не заметила его исчезновения.) Затем мой муж проверил электронную почту, а остаток вечера валялся в постели, переключая каналы телевизора.
        На ранней стадии совместной жизни мы с затуманенными любовью глазами клялись, что никогда не отдалимся друг от друга. Что бы ни обрушилось на голову, мы справимся с этим вместе, как соратники. Антипримерами служили чужие браки: мои разведенные родители, его вечно грызущиеся предки. Но главным и непревзойденным антипримером были ветеринары Дженет и Гарри Хобарт, жившие через улицу от нашей первой квартиры в Энн-Арборе. Однажды на празднике квартала, перебрав “пинья-колады”, Дженет призналась, что они с Гарри могут за несколько недель и словом не перемолвиться. А как-то морозным февральским утром Дженет поскользнулась на мокром полу ванной - Гарри незадолго до этого принимал душ, - треснулась головой о кран, несколько часов пролежала без сознания и, захлебнувшись собственной рвотой, умерла. Гарри нашел тело лишь в одиннадцать вечера, когда решил почистить зубы. Эту назидательную историю мы с Майклом обязательно вспоминали всякий раз, как обещали друг другу жить вместе долго, дружно и счастливо. “Сделай одолжение, - шутил Майкл, - если я через полчаса не вернусь, загляни в ванную, проверь, что со
мной, ладно?”
        Утром, складывая выстиранное белье, я наткнулась на розовую маечку из “Секрета Виктории” с подходящими шортиками и поняла, что мы с Майклом не занимались любовью семнадцать дней. Наш секс уже не так спонтанен, как до рождения детей, но основателен и надежен, как “олдсмобиль”: раз в неделю, обычно по пятницам, после того как дети отправляются спать и перед шоу Дэвида Леттермана.
        Майкл любит рассказывать, что я соблазнила его свистом, и, наверное, это правда. Свистеть я научилась в седьмом классе у Кэти Синклер, с которой мы сидели за одной партой. Кэти была из Нью-Йорка. Она уверяла, что там все умеют свистеть, - а как еще подзовешь такси? Она показала, как надо складывать большой и указательный пальцы, прижимать к ним кончик языка, обхватывать губами и как именно дуть, чтобы получился долгий, оглушительный, пронзительный свист. Я стеснялась свистеть на всю катушку, засунув в рот пальцы, мне это казалось вульгарным и неженственным, достойным моей матери и вообще излишним: у нас такси не курсируют по улицам, отлавливая пассажиров; нужна машина - вызывай по телефону.
        Однако с годами я стала ценить свое необычное умение. Свист многих восхищает - особенно мужчин. Они вертят головами, отыскивая источник звука, разрывающего барабанные перепонки, и улыбаются, увидев девушку. А еще свистом удобно выражать восторг, если нет сил аплодировать, например, после финального акта “Отверженных”. Я лично считаю, пара хороших свистков стоит трех минут непрерывных рукоплесканий, и ладони не болят.
        На свой первый футбольный матч, “Мичиган” против “Пенсильванского университета”, я пошла, когда училась в магистратуре. Мы были с коллегой, тоже ассистентом преподавателя, Генри Кокраном. Незадолго перед тем он узнал, что в жилах прапрабабки его отца, возможно, текла кровь индейцев племени оджибва, и начал заплетать волосы в косички. Генри тоже впервые пришел на футбол и всю игру просидел, черкая студенческие работы. А вот я быстро заразилась общим волнением и, когда наша команда занесла решающий тачдаун, вскочила, стянула перчатку, сунула пальцы в рот и самозабвенно засвистела - так, чтобы у окружающих полопались черепушки.
        Сидящий впереди парень в синей мичиганской вязаной шапочке обернулся и уставился на меня.
        - Ты свистела?
        - Ага.
        - Слушай, научи?
        Майкл Флэнеган был студентом третьего курса юридического факультета. Я узнала его, поскольку однажды обращалась в студенческую консультацию за помощью: хозяйка моей квартиры, Шеба Хортон, отказывалась возвращать залог. Хотя помещение осталось в безупречном состоянии, она утверждала, что, перекрасив грязные стены, я нарушила условия аренды. Меня направили к волосатой девице по имени Ребекка Турк, и я отчетливо помню, как расстроилась, что не попала вместо нее к высокому парню во фланелевой рубашке. С его веснушками и густыми темно-рыжими волосами он вполне мог затесаться на семейный портрет Макэлви в качестве какого-нибудь кузена. Конечно, у меня не было ни кузенов, ни семейного портрета, но парень показался мне каким-то родным и невероятно привлекательным. Я думала, что больше никогда его не увижу, но в тот судьбоносный день он оказался на стадионе, и я учила его свистеть.
        - Сложи пальцы кружком. Вот так. - Я сложила кончики большого пальца и указательного.
        - Так?
        - Да. Правильно. - Его энтузиазм смешил меня. Мне хотелось поцеловать его в мягкие розовые губы, потрогать каждую веснушку, провести пальцем по носу. - А теперь сунь пальцы в рот и чуть-чуть отведи язык назад и вниз.
        - Так?
        - Да. А теперь чуточку напряги губы и дунь. - Я очень сдержанно свистнула: не хотела рисоваться.
        Он смотрел мне прямо в глаза, следовал моим инструкциям, но в итоге получился не свист, а какое-то жалкое сипение.
        - Что я делаю неправильно?
        - Наверное, не так держишь пальцы. - Я приподнялась на цыпочки и всмотрелась ему в рот. - И язык. Надо… вот… дай я тебе покажу…
        Я потянулась к нему, а он взял мою руку и легонько прижал ее к своим прохладным губам. Его взгляд, казалось, говорил: я могу сделать так, что у тебя крышу снесет, только разреши.
        Но я не разрешала целый год, пока мы не поженились.
        Мой новоиспеченный муж был пылким, изобретательным любовником и считал, что в сексе, как и любом другом искусстве - вроде запуска воздушного змея, жонглирования или приготовления индийской еды, - можно достичь совершенства практикой. Сам он приобщился к таинствам любви в нежном возрасте шестнадцати лет, когда адреналин так и хлещет через край. Одна разведенная особа наняла их с братом Дейвом ухаживать за четырьмя длиннохвостыми попугаями, когда сама уезжала из города.
        Оба мальчика получали по пятнадцать долларов, но бонус доставался только Майклу.
        В сексе он был ненасытен, действовал по наитию и всегда чуть-чуть выталкивал меня за границы, мною же установленные: не имея опыта, я не понимала, что мне приятно, а что нет. Но я была прилежной ученицей, а Майкл - терпеливым учителем. Мастерство мое росло не по дням, а по часам, а он исследовал мое тело, отыскивая все новые способы доставить мне удовольствие, такие, что мне и в голову бы не пришли, но всегда изумительные. Наш секс был естественным, как дыхание, и одновременно хулиганистым, необычным, авантюрным. Майкл ласкал меня, когда я разговаривала по телефону с начальницей, запускал мне руку в трусики в битком набитом лифте, а на церковном пикнике мог при якобы невинном поцелуе в щеку вдруг коснуться ее языком.
        Когда все изменилось? Точно не скажу. Между вторым и третьим ребенком? Когда Майкл перешел из юридической консультации к “Веймару и Ботту”? Просто не знаю.
        Я отложила “Секрет Виктории” на вечер, но, почистив зубы, обнаружила, что Майкл уже спит. Я долго лежала под слепящей лампой для чтения и слушала храп своего мужа.

        Вдохновленные советом из женского журнала (“Двадцать один способ сохранить романтику в браке”), мы с Майклом устраиваем свидание. Наш вечер станет образцом супружеского компромисса. Майкл получит боевик, где знаменитый седеющий актер и сексапильная молодая актриса выживают в авиакатастрофе, ненавидят друг друга, занимаются любовью и, наконец, спасаются, - а мне достанется сасими. Для детей я ухитрилась раздобыть суперняню Хитер Креддок. Она берет восемь долларов в час, но приносит с собой целый рюкзак развлечений, в том числе личный “Гейм-бой”, с которым управляется с виртуозностью девятилетки.
        Фильм идет в большом кинотеатре, в зале шесть - том самом, что пахнет сточной канавой и жареной картошкой. Со мной вместительная холщовая сумка, которую я получила, возобновив подписку на кабельное. Внутри - коробочка мятных конфет в шоколаде, купленных не в буфете кинотеатра, а в супермаркете, два мандарина и две бутылки воды. Я впервые в жизни проношу в зал левую еду (не считая вафель с метамуцилом, но тогда я была беременна Джейком и постоянно мучилась от запоров). Я чувствую себя нар ко курьером. Мы с Майклом сидим молча. На экране появляются вопросы викторины о кино. Какой актер в школе был саночником мирового класса? В каком фильме снимались Эдди Мерфи и говорящий шнауцер? Беглый осмотр аудитории показывает, что мы с Майклом смело можем считаться пенсионерами, - обычное дело, если живешь в университетском городке. Чтобы оказаться среди взрослых, надо идти на документальный фильм о миграции канадских гусей.
        - Боже, боже, посмотрите-ка на ее добычу. - Майкл сует нос в мою сумку и достает мятные конфетки. - Это что ж такое?
        - Я пошла вразнос.
        - Что?
        Майкл кладет руку мне на плечо. Пальцы ненавязчиво сползают на мою правую грудь. Муж всегда любил поприставать ко мне в кино. Собственно, он и сейчас не против, но я постоянно боюсь: вдруг сзади сидит кто-нибудь из стажеров Бентли? Как я говорила, городок у нас маленький. И я никогда не была сторонницей публичной демонстрации чувств. Майкл наклоняется и нежно целует меня в шею.
        - Вразнос? - шепчет он и целует снова. - Звучит интригующе. Уточните.
        - Не важно.
        Я знаю, что должна нарушать правила, и мне не хочется разочаровывать подруг, но на самом деле я жалею, что приволокла в кинотеатр всю эту ерунду. Я читала, что продажа билетов не приносит прибыли - только еда и напитки из буфета. И если люди начнут приносить все с собой, то кинотеатрам придется бесконечно повышать цены на билеты, а потом они вообще закроются, и тогда прощай, Голливуд. Я не желаю нести ответственность за смерть киноиндустрии, но съедаю один мандарин, и он наполняет весь зал цитрусовым запахом.
        Я засыпаю примерно на том месте, когда дряблый актер целует двадцатичетырехлетнюю гладенькую шейку. И сплю, пока Майкл не пихает меня легонько локтем в бок:
        - Лапуля. Просыпайся. Кино кончилось.
        Я открываю глаза, вижу бегущие титры и уборщиц, выметающих мусор из проходов, и вытираю со щеки слюну.
        - Что я пропустила?
        - Не слишком много. - Майкл наклоняется и целует меня в нос. - Я вот что думаю. Давай в следующий раз отправим детей с няней в кино, а сами останемся дома и похулиганим.
        - Звучит заманчиво.
        Но про себя думаю: в вашем сценарии нет правды жизни, мой дорогой, безнадежный оптимист. В последний раз пара свободных часиков дома выдалась у нас полгода назад, когда мои свекор со свекровью повели детей на концерт в парке. Мы с Майклом договорились о встрече в постели сразу после проверки электронной почты. Мы даже успели раздеться до половины, прежде чем оба заснули.

“Тикуми” - японский ресторан в “Брюстер-виллидж-сквер”, который никакой не сквер, а торговый центр между двумя заправками. Японские шеф-повара встречают гостей равнодушными ритуальными приветствиями на родном языке. Официанты здесь - американские студенты, но некоторые усиленно стараются походить на азиатов: вытягивают волосы, раскосо подводят глаза и разговаривают с легким акцентом. Стены в зале цвета пшеничного зерна, половина столиков - очень низкие, а вместо стульев - подушки, тут надо снимать обувь. Майкл предпочитает “настоящий” стол: ему претит сидеть в носках в общественном месте. Да и мне тоже.
        Мы садимся у ширмы из древесины грецкого ореха и рисовой бумаги. Вскоре Майкл замечает в очереди на вход Карен и Брэда Мерила.
        - Эй, ребята! - кричит он и машет рукой. - Брэд! Идите сюда! К нам!
        - Слава богу, не надо торчать у двери, - говорит Брэд, выдвигая стул для жены и как бы между прочим массируя ей плечо, пока она садится.
        Карен Мерила легка, как эльф, у нее короткие взлохмаченные волосы, четыре гвоздика с бриллиантами в одном ухе и золотое кольцо в другом. А еще - широкая плоская задница и отвисшая грудь без лифчика. Она на голову выше мужа, который сложен как медведь и почти так же шерстист.
        Выясняется, что Брэд и Карен тоже ходили в кино, но только на артхаусный французский фильм в центре города.
        - Горячий фильмец, надо вам доложить. - Брэд картинно обмахивается ладонью. - Я уж думал, мы оттуда в одежде не выйдем.
        Карен игриво шлепает мужа салфеткой, и он тянется поцеловать ее.
        - Тогда не понимаю, что вы тут делаете, - говорит Майкл. - Может, лучше домой, в постельку?
        Супруги Мерила без стеснения обсуждают свою сексуальную жизнь. Пятнадцатую годовщину свадьбы Карен и Брэд отпраздновали в “Амуре” - “любовном гнездышке” недалеко от объездной дороги. А у нас с Майклом шампанское и ванна в форме сердца были только в медовый месяц. Стоит ли говорить, что у Карен и Брэда нет детей.
        - Зачем обязательно домой? - Брэд скашивает глаза на жену.
        - Брэ-э-эд, - с деланным укором стонет та.
        - Дайте угадаю. - Майкл подцепляет кусок терияки. - Машина?
        Брэд подмигивает, дергая кустистой бровью:
        - В яблочко!
        Я, протестуя, поднимаю руку:
        - Прошу вас. Хватит. - Разговор уже напоминает групповуху.
        После ужина мы идем в кафе-мороженое за стоянкой, где я заказываю сливочное с двойной карамелью, орешков побольше и без вишни. Можно было скромно довольствоваться стаканчиком вещества из ингредиентов, не опознаваемых настолько, что его следовало бы именовать “охлажденным десертным продуктом”, но мне хочется чего-нибудь по-настоящему вкусного.
        - Вам говорили, что вы - копия Уитни Хьюстон, только белокожая? - спрашивает Майкл девушку за прилавком, протягивая руку за черничным шербетом. Разумный выбор, не чета моему.
        Девушка снисходительно улыбается:
        - Нет, сэр, не припомню. - Она шустро выстукивает сумму на кассе. - Пожалуйста, ваша сдача. Пять пятьдесят.
        На обратном пути Майкл сворачивает на Белмор, и в результате мы плетемся за облаченным в спандекс велосипедистом, которому непременно понадобилось ехать именно по этой узкой и в придачу раздолбанной дороге. Как я ненавижу велосипедистов! И не только за упругие ляжки. Своим появлением на шоссе, особенно, как этот придурок, в темноте, они до смерти пугают водителей. Наш город не создан для подобных перемещений, и, хоть плакаты внушают, что “дорога для всех”, здесь попросту недостаточно места. Что, если я собью одного их таких спортсменов? А что, если насмерть? Как мне жить дальше, зная, что я убила человека только потому, что ему приспичило покататься в темноте по узкому шоссе на своем кретинском велосипеде? Почему бы им не ездить по тротуарам? А лучше взглянуть в глаза реальности и, как нормальным людям, пересесть за руль четырехколесных транспортных средств, губящих окружающую среду.

        Ночью, в постели, слушая невозмутимый храп Майкла, я вспоминаю, как он флиртовал с девчонкой из кафе-мороженого, якобы копией Уитни Хьюстон. Псевдосходство со знаменитостью - любимый прием моего мужа. Кассирша в “Крогере” у нас - Мишель Пфайффер, только ростом пониже. Воспитательница Джейка - вылитая Синди Кроуфорд, но блондинка. Майкл сравнивает с кем-то только женщин и всегда чудовищно льстит. Скажем, Элеонорой Рузвельт он еще никого не называл.
        Но главная притягательность Майкла - в его умении слушать. Он из тех мужчин, кто свободно ориентируется на территории страстей и эмоций и как магнит притягивает женщин, которые либо недавно развелись, либо всерьез подумывают о расставании. Они охотно обсуждают с ним сердечные дела, правда, как утверждает Майкл, исключительно из желания получить бесплатную консультацию юриста. Нередко едва знакомые женщины останавливают меня и сообщают: “Ваш муж - настоящее сокровище”, с чем я всегда искренне соглашаюсь. Или интересуются: “У него случайно нет неженатого брата?” - и я, не менее искренне, отвечаю: “Даже два, но они вам, скорее всего, не понравятся”.
        Увы, к тому времени, как Майкл доползает до дома, он, как правило, не способен ничего слушать. И уже очень и очень давно муж не сравнивал меня ни с какими знаменитыми красавицами.
        Майкл шлепает губами и переворачивается на бок, пробормотав что-то вроде: “Я съел короля Нью-Джерси”. Мой муж часто разговаривает во сне. Иногда я опираюсь на локоть и с интересом вслушиваюсь. Что я рассчитываю услышать? Даже не знаю. Послание из мира духов или какое-нибудь пикантное заявление, которым его можно будет дразнить утром. Но обычно он лишь бессвязно бормочет о работе, судится с кем-то во сне. А иной раз почти просыпается, сообщает, что любит меня, обхватывает руками и ногами и тут же отключается снова.
        Утром у нас царит такая отчаянная суматоха, что дети пропускают не только завтрак, но и школьный автобус. К тому же я почти уверена, что на Джейке вчерашние трусы, а Люси не чистила зубы. Я останавливаюсь у немецкой булочной и покупаю всем троим по гигантскому печенью в форме бабочки, обсыпанному сахарными кристаллами размером с бриллиант в полкарата. Мои отпрыски счастливо уплетают их, а я чувствую себя худшей матерью на свете и в ужасе озираюсь по сторонам: не видит ли кто-нибудь, как я в 8.45 утра кормлю детей сладостями.
        В машине по дороге на работу меня настигает звонок Кейтлин: я забыла подписать одно из двадцати семи разрешений, и теперь ее не допускают к участию в программе развития детской дружбы “Мир на игровой площадке”. Я скоро потону в этих разрешениях. Их требуют по любому поводу: для фотосъемки, пользования Интернетом, посещения общественной библиотеки, допуска на уроки полового воспитания, употребления национальных блюд, где может содержаться арахис. Спустя десять минут, глянув в зеркало на лобовом стекле, я вижу на заднем сиденье красно-черную сумку-термос Джейка с Человеком-пауком. Значит, бедняге придется довольствоваться школьным ланчем, и он, скорее всего, останется голодным, потому что не выносит школьную еду. Вот так. Еще нет девяти утра, а я уже подвела двух своих детей. Я феноменально плохая мать. Где была моя голова, когда я думала, что способна совместить работу на полную ставку и полноценное материнство?
        Я останавливаюсь у “Крогера” купить себе на обед что-нибудь добродетельное из салат-бара, но втайне понимаю, что готова “согласиться” на лапшу чау-мейн калорий этак на семьсот, с семечками, изюмом, яйцами, сыром, французской заправкой и, возможно, салатными листиками на донышке. В результате мой выбор падает на замороженные спагетти с морепродуктами, и я направляюсь к стойке с фруктами за яблоком.
        - Прошу прощения, мэм… - Ко мне обращается молодой парень из овощного отдела. У него большая родинка над левой бровью.
        - Да?
        - Мне жутко неудобно, но. - Парень не договаривает, лишь показывает на мою спину.
        Я сразу понимаю: там что-то чудовищное, таракан или, хуже того, летучая мышь. Между прочим, я не шучу. Две недели назад маленькая летучая мышка ухитрилась пролезть сквозь щель в крыше и принялась метаться в поисках выхода по всему магазину. Покупатели пригибали головы и вертелись как могли, спасаясь от обезумевшего зверька. Кассиры ловили его сначала пустым деревянным ящиком из-под фруктов, затем без толку бросали в воздух желтый дождевик и только потом догадались растянуть на двух швабрах гигантскую сеть.
        Все ясно: ко мне прицепилась та самая мышь.
        - Господи, снимите, снимите! - воплю я, отчаянно размахивая руками. - Снимите!
        - Хорошо, - соглашается парень и робко сдергивает у меня со спины лифчик.
        Волшебная сила статического электричества (у нас кончился кондиционер) приклеила к моему свитеру мой же приподнимающий грудь лифчик размера 36B. Сколько народу видело этот ужас и промолчало? Я успела пройти от заморозки до овощей. Двенадцать рядов!
        Молодой человек протягивает мне бюстгальтер. К его чести, он не смеется.
        - Прошу.
        - Спасибо, - тихо благодарю я.
        Пропущенный автобус, печенье на завтрак, неподписанное разрешение, а теперь еще лифчик. В душу закрадывается страшное подозрение, что мир, который я столь героически созидала и покоряла, перестает мне подчиняться. Я старательно гоню от себя это ощущение.
        Из жизни вразнос: я беру у кассирши гелевую ручку, которая так уютно ложится мне в руку, так хорошо и красиво пишет, что я просто обязана ее присвоить. Я сую ручку к себе в сумку и смотрю на кассиршу. Она остается невозмутима. Очевидно, привыкла.
        Невзирая на инцидент с лифчиком, должна признать, что обожаю свой оранжевый свитер. Это единственный оттенок, который подходит к моим рыжим волосам. Утром я даже, рискну сказать, показалась себе красивой. Я надеялась, что и Майкл меня оценит, но он ничего не сказал. Впрочем, он не заметил и лифчика на моей спине за все то время, что я готовила завтрак. Въезжая на стоянку перед университетом и разыскивая свободное место, я всячески стараюсь об этом не думать.

        Для кампуса, где среднестатистический мужчина-преподаватель либо тощ, либо толст и непременно потрепан, человек у парковочного счетчика - просто экспонат кунсткамеры. У него широкие плечи, мускулистые руки кораблестроителя, крепкие бедра и длинные, сильные ноги. Большинство мужчин здесь одевается в соответствии со вкусом своих мамочек: брюки с высоким поясом, скользкий полиэстеровый блейзер, старомодный галстук. А на этом - линялые джинсы, расстегнутая белая рубашка поверх белой футболки и старые, заслуженные походные ботинки. Единственное, что выдает в нем преподавателя, - заляпанные очки в роговой оправе, без всякой потуги на ретро, явно сохранившиеся с одиннадцатого класса. В его лице все немного чересчур: выдающийся нос, чуточку искривленный, как у боксера, полные губы, волевой подбородок. Щетина - похоже, отращивает бороду. Удивительные зеленые глаза. Когда он поднимает их на меня, я поневоле задумываюсь, не этот ли взгляд называют чувственным, потому что… ну, вы понимаете.
        Я бросаю монеты в прорезь. Мужчина роется в карманах, непрерывно бормоча: “Где-то же точно был. Хм-м. Четвертак. Где-то тут. Где-то здесь”. Между тем он вытаскивает из кармана и раскладывает на капоте раздолбанного черного джипа всякую ерунду: скомканную долларовую бумажку, упаковку жвачки, корешок от билета в кино, два цента. Я почти готова увидеть пачку бейсбольных карточек и лягушку, но заставляю себя прекратить наблюдение за деятельностью, сосредоточенной вокруг его ширинки.
        Он мельком смотрит на часы:
        - У меня лекция через три минуты.
        Очки соскальзывают у него с носа. Бицепсы вздуваются. Я густо краснею. Кажется, он и не представляет, до чего хорош.
        - Я ведь точно помню, что был четвертак. - Он извлекает нечто из заднего кармана, смотрит на просвет и улыбается. - А я-то гадал, куда она запропастилась. Нашел на пляже в Делрее. Когда навещал маму. - Он протягивает мне ракушку, шелковисто-гладкую, нежно-розовую, как младенческий ноготок, и почти прозрачную. - Она живет в таком, знаете, гигантском комплексе для пенсионеров. В прошлый раз я привез ей кошку из приюта, но оказалось, что им не разрешают держать домашних животных. Вот гады!
        Мама, кошка, обида на домовладельцев - интимные подробности, которых не ожидаешь от постороннего человека. С чего он взял, что мне интересно? Что это - нахальство или незнание правил хорошего тона?
        - Подождите, - наконец говорю я, - кажется, у меня где-то были четвертаки.
        Вообще-то они у меня точно есть. В бардачке всегда лежит несколько монетных трубочек.
        Я даю ему три четвертака и возвращаю ракушку. На пальце нет обручального кольца. Он поправляет очки и, словно впервые разглядев меня, улыбается. Я смотрю на белый ряд зубов и темно-розовые губы. У меня кружится голова. Он протягивает руку, и у него из-под мышки выскальзывает и падает на асфальт книга. “Ранние произведения Овидия”. Он наклоняется за ней, а поднимаясь, снова протягивает руку:
        - Эван Делани.
        - Джулия Флэнеган. Очень приятно.
        - Взаимно. - Он так по-мальчишески склоняет передо мной голову, что меня охватывает желание потрепать его по волосам. - Еще раз спасибо, что выручили. Правда, мои студенты вряд ли расстроятся, если я опоздаю. Сейчас сессия. Половина все равно прогуляет. - В его глазах промелькнула грусть. На меня смотрел человек, простившийся с идеалистическими мечтами о просвещении пытливых юных умов.
        Я несколько раз читала лекции о человеческой сексуальности и хорошо помню, как стояла перед полной аудиторией неопрятных лодырей, которые спали, в голос переговаривались, отмечали объявления в еженедельнике “Машины и мотоциклы”. Истинную тягу к знаниям проявляла только тридцатишестилетняя женщина из крошечной деревеньки в ЮгоВосточной Азии - она собиралась открыть у себя на родине первую клинику для лечения сексуальных расстройств. На ней были синие сандалии из прозрачного пластика и тоненькие белые ножные браслеты. Она звала меня миссис Леди.
        Эван Делани засовывает книгу в потрепанный нейлоновый портфель.
        - Отличный, кстати, свитер. В смысле цвета. Подчеркивает ваши, ну, вы понимаете. Глаза. - Он смущенно отводит взгляд. - Ладно. Пока.
        За целый день я ни разу не вспоминаю об Эване Делани, по крайней мере сознательно, но его комплимент живет во мне, как последействие хорошего массажа. Я выручила его, вот и все. Любой на моем месте поступил бы так же. К утру я начисто о нем забываю.
        Я жила с мыслью о неизбежной измене Майкла, как некоторые здоровые люди живут с уверенностью в том, что обречены заболеть раком. Даже в эйфории первых лет брака, когда жизнь была светла, Майкл - бесконечно ласков, а барометр супружеских отношений не сходил с отметки “СЧАСТЬЕ”, меня терзали подозрительность и тоскливое ожидание грядущей неверности. Адская смесь. Откуда взялся такой пессимизм, не могу сказать. Я росла без отца и никогда не испытывала тех страданий, на которые обрекают детей загулы родителей. Боязнь измены была такой же врожденной и необъяснимой, как способность пятилетнего ребенка рисовать в импрессионистической манере.
        Всю свою замужнюю жизнь я неусыпно ждала признаков, свидетельствующих о романе на стороне, но не находила до тех пор, пока связь Майкла и Сюзи Марголис не кончилась. Наверное, я все пропустила по той причине, что неизбежная любовница Майкла виделась мне как мой собственный женский идеал. В моем представлении она была моложе и выше меня, увереннее в себе, умнее. Она читала “Атлантик” и
“Харперз”, а возможно, и “Нейшн”[“Атлантик” (осн. 1857) - общественно-политический либеральный журнал. “Харперз” (осн. 1850) - журнал левого толка о культуре, политике, экономике. “Нейшн” (осн. 1865) - культурно-политический еженедельник,
“флагман левых сил”.] , потому что страстно интересовалась политикой и ввиду юношеского идеализма симпатизировала левым. Она обладала крупными белыми зубами, узкими бедрами и кожей, которая не обгорает, а покрывается ровным загаром. Она была пловчихой. Даже ныряльщицей. Майкл тайно бегал к ней на соревнования и смотрел, как ее стройное, крепкое, сексуальное тело пронзает воду изящной дугой. Она приходила к нему в кабинет мокрая и пахнущая хлоркой, и они занимались любовью на столе под укоризненными взглядами наших семейных фотографий.
        Словом, ничего похожего на Сюзи Марголис. Со своими пятью футами роста и бочкообразной фигурой она напоминала заварочный чайник из детских стишков. У нее были седеющие, тусклые каштановые волосы до плеч, пробор на левую сторону и шишковатые колени. Она давала частные уроки игры на кларнете и играла в кембриджском эстрадном оркестре. По утрам в субботу я иногда видела ее на фермерском рынке. Она сидела на черном металлическом складном стуле, спрятав под него тощие скрещенные ноги. Для выступлений она, как положено музыкантам, надевала темную юбку и белую блузку, но обычно носила мужнины футболки и тренировочные штаны, обтягивавшие задницу так, что выпирал целлюлит. Практичная Сюзи предпочитала функциональность эстетичности. Гигантские старомодные очки, безусловно, давали ей широчайший обзор, но делали похожей на старую сову. Лучшим в ее внешности был нос - красивый, прямой, с узкими ноздрями, царственно раздувавшимися, когда она хотела что-нибудь доказать.
        Сюзи нисколько не беспокоило то, что волновало меня. Калории, например. Ее фирменная запеканка самым декадентским образом состояла из жирной рикотты, плавленой моцареллы и жареных баклажанов в ароматном оливковом масле. У Сюзи были редкие зубы и странно похотливая улыбка; когда она смеялась, то слегка высовывала язык между зубами и откидывала голову назад, всем телом отдаваясь веселью. Летом она без стеснения носила шорты и безрукавки; ее богатая плоть блестела и вкусно пахла кокосовым маслом.
        Сюзи - жена Дэвида Марголиса, лучшего друга Майкла начиная с седьмого класса в средней школе Бенджамина Франклина. Пять лет назад у Дэвида обнаружили боковой амиотрофический склероз, но к тому времени, как поставили диагноз, болезнь перешла в последнюю стадию, к неловким падениям и судорогам прибавилась мышечная атрофия и недержание.
        По выходным во второй половине дня Майкл отправлялся к Марголисам и помогал по дому в том, с чем уже не справлялся Дэвид: вешал ставни, таскал дрова для камина, переносил телевизор из гостиной в спальню на первом этаже, где Дэвид проводил все больше времени. Когда Майкл перестал интересоваться сексом, я не удивилась. Мудрено ли, после целого дня в обществе умирающего? Мне не приходило в голову, что Майкл постепенно влюбляется в жену этого самого умирающего.
        Порой я тешу себя мыслью, что мой муж влюбился не в Сюзи Марголис, а в ее горе и благодарность. В том доме под восхищенным взором Сюзи Майкл был благородным героем, рыцарем. Он мужественно втискивался в шкафчик под кухонной раковиной и чинил текущую трубу. Он таскал в спальню кислородные баллоны и не раз перемещал Дэвида из одной комнаты в другую. Сюзи награждала Майкла лучистым, благоговейным, очкастым взглядом, а позднее - своим телом, щедро и решительно. Так я себе представляю.
        Это не был секс, объяснял Майкл.
        - Все произошло скорее от облегчения. Дэвид так страшно болел. Он чудовищно страдал, Джулия. А потом умер, и его страдания наконец прекратились, понимаешь? Боже мой, милая, мне самому не верится. Со мной никогда не было ничего подобного. Я и мыслей-то таких не допускал. Просто мы испытали огромное облегчение, счастье… за Дэвида. Всего один раз. Прошу тебя. Ты должна мне поверить.
        - Ты был счастлив за Дэвида и трахнул его жену? - Я выдернула из коробки очередную салфетку с алоэ. - Ты что, не в своем уме?
        За три часа до того мы стояли под мелким дождем у могилы Дэвида на кладбище
“Безмятежные склоны” и бросали холодные комья сырой земли на сосновый гроб. Рабби Шейла Дамас читала молитвы, вознося хвалу Господу. Когда подошла очередь моего мужа кидать землю, я заметила, как он, проходя мимо Сюзи, коснулся ее поясницы. Это произошло настолько быстро, что я, возможно, ничего бы и не заметила, если б не следила так пристально за действиями Майкла: мне надо было точно знать, как поступать с землей. Я никогда не была на еврейских похоронах и ужасно боялась сделать что-то не то.
        Увидев, как он до нее дотронулся, я сразу поняла, что он с ней спал, и разревелась в голос. Учитывая обстоятельства, никто этому не удивился. В машине по дороге домой я прямо спросила Майкла, спал ли он с Сюзи Марголис, и он так же прямо ответил, что да. Джейк страшно завертелся и забрыкался в животе.
        - Выпусти меня из машины.
        - Что? Посреди шоссе? - Майкл, нажав кнопку, запер двери и схватил меня за руку. - Пожалуйста, Джули. Послушай. Боже мой. Мне так стыдно! Я отвратительно поступил и ужасно обо всем жалею. Но нельзя же выходить из машины на автостраде. Тебя собьют через секунду.
        - А я хочу умереть! - вскричала я, захлебываясь рыданиями, выкашливая мокроту, вырываясь из цепких рук мужа.
        - Из-за чего? - закричал в ответ Майкл. - Из-за того, что я переспал с Сюзи? Убивать надо меня, а не себя. Ты что, С УМА СОШЛА?
        Короткий ответ: да.
        Никогда еще мне не хотелось столь бурно выражать отчаянье: рвать на себе одежду, волосы, расцарапывать лицо. Распахнуть дверцу, броситься под колеса летящих автомобилей. Я чувствовала себя жирной, страхолюдной идиоткой, проглядевшей все симптомы, которые теперь казались такими очевидными. Долгие вечера и ночи вне дома, пространные послания по электронной почте, телефонные звонки в десять-одиннадцать вечера. Я вдруг ощутила весь груз своей беременности, не только лишние фунты, но железный якорь материнства, что приковывал меня к дому и к этому человеку, когда мне хотелось лишь одного - стать легкой, как воробушек, и улететь прямо в небо. Я всегда считала, что у меня нет ничего общего с Сюзи Марголис, а теперь вдруг обнаружилось, что это мой муж. Он спал с нами обеими, и меня от этого тошнило.
        - Остановись. Меня сейчас вырвет.
        - Тебя не вырвет, Джули. Мы почти дома.
        Я попыталась удержать яично-колбасную массу, рвавшуюся наружу из пищевода, но было поздно. Майкл убрал ногу от педали газа и начал пихать мне белый полиэтиленовый пакет. После нечеловеческого спазма меня вырвало - и на мешок, и на ногу Майклу.
        - Господи, Джули. Мне так стыдно.
        Дома я продолжала изливать на Майкла свое негодование, а он сидел на краю нашей кровати, опустив плечи, и безропотно слушал. Я люто ненавидела его за то, что у него, помимо удушающей домашней рутины, есть другая жизнь, работа, признательность клиентов, а теперь еще и чья-то привязанность, восхищение, благодарность, секс. Я сама хотела того же, всего-всего. В тот день я решила, что, как только устрою ребенка в хорошие ясли, сразу же выйду на работу. Безразлично куда. Главное - вырваться из дома. Три месяца спустя, одной рукой придерживая у груди Джейка, другой я обводила кружочками объявления в газете. На той же неделе меня взяли в Бентли.
        Инцидент с Сюзи Марголис, как мы называли эту историю в тех редких случаях, когда вообще о ней говорили, расценивался нами как злокачественное образование, плоскоклеточная карцинома, обнаруженная и удаленная на ранней стадии. Муж сумел убедить меня, что секс был абсолютно неожиданным и однократным, следствием пережитых страданий и облегчения оттого, что все кончилось. Я согласилась простить Майкла. Больше мы не вспоминали о Сюзи. Майкл стал еще нежней и внимательней ко мне. А Сюзи через год вышла замуж за музыканта, игравшего на тубе, и они переехали в Арканзас, где оба устроились в симфонический оркестр Литл-Рока.
        Весь следующий год я старалась получить свое сполна. Баланс сил сместился в мою сторону, и я намеревалась воспользоваться этим по максимуму. Пока мой муж трудился, дабы вновь завоевать мое уважение, я тратила деньги, заказывая по каталогам новое постельное белье, туфли, дубленки, домашний кинотеатр, новую мебель в гостиную. Я считала, что вправе вдруг уходить в себя, ни на что не реагировать, ничего не затевать самой. Я подолгу предавалась мазохистским размышлениям, придумывая то, о чем Майкл отказывался рассказать: движения мягкого тела Сюзи, его руки на ее бедрах, лихорадочное совокупление и последующие объятия.
        Но в один прекрасный день, когда мы завтракали в кафешке “У Денни” и Майкл намазывал маслом блинчик, а дети гонялись друг за другом вокруг стола, я внезапно поняла, что никогда не брошу своего мужа. У нас трое детей, я не собираюсь становиться матерью-одиночкой и вообще люблю его всем сердцем несмотря ни на что. Что-то внутри меня щелкнуло и встало в прежнее положение. С жизнью, являвшейся реакцией на измену, было покончено. Мой муж - хороший человек. И пора все забыть.
        Сейчас я понимаю, что лишь затолкнула неприятный эпизод глубоко в подсознание, в ту область мозга, которая страстно хотела все забыть, а может, не умела помнить. В тот год отрицание, этот защитный психологический механизм, помогло мне выжить, и не только потому, что вернуло любовь к мужу. Отрицание давало мне силы выпихивать себя по утрам из постели, кормить детей, работать. Оно было моим союзником и компаньоном, самым верным защитником от жалости к себе. Я радостно делила с ним жизнь вплоть до вечера в пляжном доме Фрэнки, когда поклялась стать смелее, научиться получать от жизни кайф.
        В голове вдруг всплывает еще одно воспоминание. Середина июля, за неделю до того, как Дэвиду поставили диагноз. Марголисы были у нас на барбекю. А когда ушли, я не слишком по-доброму изрекла, что с удовольствием помогла бы Сюзи сменить имидж.
        - Согласись, она настоящая мисс Антигламур.
        Майкл пожал плечами. Подобное определение ничего для него не значит, но суть он уловил.
        - Думаю, этим Сюзи и хороша. Она, конечно, не фотомодель, но у нее есть вкус к жизни.

        глава третья

        Воскресенье, 6.49 утра. Сначала мне кажется, что где-то жалобно воет забившийся пылесос, но потом выясняется, что это Майкл решил поиграть на своем старом саксофоне. Выволок из чуланчика на втором этаже, где тот мирно прозябал последние тринадцать лет вместе с моим велотренажером и настольным хоккеем, который мы купили, рассчитывая вместе играть и веселиться. (Кстати, ничего не вышло. В играх у нас совместимость так себе: Майкл страшно азартен, а я чересчур обидчива.) После трех очередных завываний я вытаскиваю себя из постели. В гостиной темно; у ног Майкла - раскрытый футляр от саксофона, как будто он решил немного подзаработать.
        - Милый, в чем дело? - интересуюсь я, щурясь спросонья на мужа. В глаза словно песка насыпали.
        Майкл стоит босиком, в мешковатых белых трусах и футболке “Суперпапа”, которую дети два года назад подарили ему на День отца.
        На груди, на черном ремне из кожзаменителя, висит потускневший альт-саксофон.
        - Я хочу играть в группе. - Он с робкой надеждой поднимает брови и смущенно улыбается самыми уголками губ. - В рок-группе.
        - Замечательно, дорогой, - говорю я, стараясь не выдавать своего скепсиса. - А что за группа?
        - “Внезаконники”. Ее организовали Курт Картрайт и еще пара ребят из нашей фирмы, Барри Сандерс и Джо Паттерсон. - Майкл легко проводит пальцами по клапанам инструмента, извлекая глуховатые звуки. - Они раньше играли джаз в домах престарелых и для ветеранов, а сейчас занялись классическим роком, и теперь у них площадки получше.
        - Ты имеешь в виду бары?
        - Бары, клубы, все в таком духе. Они выступают раз в неделю, когда есть ангажемент, а через среду у них бывает “открытый микрофон” в “Рок-амбаре”. - Майкл дает мне минутку на переваривание информации. - Короче, им нужен саксофонист. Я столкнулся в туалете с Барри Сандерсом, и он вдруг предложил мне с ними играть. Я обещал подумать. Я, конечно, давно не практиковался, но, наверное, быстро все вспомню. Как считаешь?
        Я смотрю на худые руки и бледные тощие ноги своего мужа, и мне вдруг становится ужасно его жалко. Он так много работает ради нас и практически ничего не требует для себя. Иногда я даже опасаюсь, что у него ангедония, отвращение к удовольствиям. А что, есть такая болезнь, между прочим. Майкл всегда выбирает темное мясо, щербатую тарелку, сломанный зонтик, дешевый шампунь. Он отказался от билетов на плей-офф, согласившись подменить в суде Джо Паттерсона (пока тому наращивали волосы). Именно Майкл остался стоять в очереди за билетами на “Пиратов Карибского моря” в “Дисней уорлд”, когда остальные отправились перекусить. Другие адвокаты, выиграв трудное дело, идут выпить, а Майкл возвращается домой ко мне и детям. Он никогда не водил новую машину, не ходил на профессиональный массаж, ни разу не принял подарка и не выслушал комплимента без возражений.
        Майкл водит пальцами по мундштуку, затем поднимает на меня глаза:
        - Ну? Что скажешь?
        Иными словами: можно мне поиграть с мальчиками? Можно? Можно? А? А? Ну пожа-а-а-а-а-а-алуйста!
        - Отличная мысль! - абсолютно искренне отвечаю я. Много лет я донимала Майкла требованиями выкроить время для какого-нибудь хобби и к тому же точно знаю: он жалеет, что забросил саксофон. - Когда начинаете?
        - Работаем в эту субботу, они сказали прийти на прогон.
        Работаем? Прогон? Да он уже пользуется профессиональным жаргоном. Я хочу, чтобы он выступал с группой, правда хочу. Но откуда-то возникает нехорошее предчувствие. В чем дело? Боюсь, что со временем узнаю.
        - Конечно же иди, Майкл! Это очень здорово.
        Он радостно улыбается:
        - Честно?
        Я встаю на цыпочки и целую его колючую физиономию:
        - Честно.
        Он наклоняется, осторожно прислоняет саксофон к дивану и обнимает меня. На нем только трусы, и его желание очевидно, меня тоже уговаривать не надо. Майкл сбрасывает с дивана подушки и укладывает меня на них; мы стараемся не шуметь, чтобы не разбудить детей. Обычно по выходным они спят допоздна, но всякое бывает.

        Прошло три недели. Сегодня вечером Майкл впервые выступает с группой Барри Сандерса в “Рок-амбаре” - настоящем амбаре из металлоконструкций. Некогда он принадлежал козьей ферме Пибли, которую целиком купил отдел недвижимости
“Запчастей Копли” и по частям перепродал различным шумным, лязгающим, пропахшим машинным маслом предприятиям: мастерской по ремонту коробок передач, поставщику промышленного водопроводного оборудования, магазину автопокрышек. Сам же амбар приобрели молодые и предприимчивые братья Коннели, Берт и Барт, и объявили на городском собрании, что отныне он станет местом проведения “шоу местных исполнителей”. Что касается “местных”, все верно - исполнителей общенационального масштаба туда силой не затащишь, но “шоу” предполагает толпы зрителей, между тем как в “Рок-амбаре” собирается лишь жалкая горстка народу, в основном насквозь пропитые любители дешевого разливного пива. И там до сих пор пахнет козами.
        Я вглядываюсь в задымленную темноту.
        - Джулия! Сюда! Я держу место! - Стейси Сандерс, жена Барри, машет мне от столика у сцены.
        Ей нет и сорока, но она уже похожа на бабушку со своими ортопедическими ботинками цвета шпаклевки и обвисшей грудью. Я периодически встречаюсь с ней на вечеринках в
“Веймаре и Ботте”, и мы почему-то всегда сидим вместе, хотя до сих пор у нас не было ничего общего. Теперь мы обе при группе.
        Я заказываю диетическую колу. Стейси интересуется, подают ли здесь чай, - нет - и вежливо просит бутылку воды. На моем муже солнечные очки с диоптриями - реквизит, который он схватил в последнюю минуту: “Мне нужен свой фирменный знак. Не могу же я выйти на сцену в обычном виде”.
        Барри подходит к микрофону:
        - До-о-обрый вечер, дамы и господа! Рад приветствовать вас на вечере классического рока в нашем “Амбаре”. Позвольте представиться: я - Безбашенный Барри, а это, друзья мои, “Внезаконники”! - Он вскидывает над головой кулак.
        Раздаются первые аккорды ледзеппелиновского “Черного пса” - играют, кстати, вполне прилично. Там нет партии саксофона, но Майкл все равно присоединяется.
        - Скажу тебе одну вещь. - Стейси наклоняется и буквально вопит мне в ухо, перекрикивая музыку: - Эта группа для Барри - лучше не придумаешь! - Она достает из большой лоскутной сумки клубок шерсти и длинные вязальные спицы. - Он стал совсем как подросток. Причем не только на сцене. Надеюсь, ты понимаешь, о чем я. Похлеще всякой виагры.
        Я стараюсь не допустить в сознание образ Стейси и Безбашенного Барри в постели, но уже поздно. Музыка стихает. Перерыв. Все мужья подходят к своим женам, за исключением Майкла, который остается на сцене и возится с усилителями. Он улыбается мне, и я с энтузиазмом поднимаю вверх оба больших пальца. По-честному, его саксофон хрипел, как тринадцатилетний мальчишка, у которого ломается голос, но я сочла, что как жена и лучший друг обязана поддержать Майкла.
        - Барри, ты весь вспотел, - говорит Стейси. - Дать воды?
        - Я не Барри, - шепчет Барри. Под мышками его серой футболки темнеют круги. - Я - Безбашенный Барри. Я же говорил.
        - Конечно. Извини. Безбашенный Барри, - с терпеливой улыбкой отвечает Стейси. - Воду будешь?
        - Отличная серьга, Безбашенный, - говорю я, дотрагиваясь до собственной мочки. - Круто.
        - Магнитная, - шепчет Стейси. - Барри умер бы, если б кто-то попытался проткнуть ему ухо иголкой.
        Барри обжигает ее гневным взглядом:
        - Тебе обязательно этим здесь заниматься?
        - Чем?
        - “Чем, чем”. - Барри оглядывается по сторонам. - Вязанием. - Он понижает голос: - Это неуместно.
        Стейси снисходительно улыбается, машет на него рукой и продолжает считать петли.
        - Это здорово повышает самооценку, - сообщает она мне чуть позже, когда наши мужья вновь собираются на сцене. - Ты только посмотри. У них даже фанатки есть.
        Она ухмыляется и выразительно показывает куда-то одним глазом. Я смотрю и вижу старую хиппушку, которая, шаркая, танцует босиком у самой сцены на грязном полу. На ней черный топ и лоскутная юбка с воланами, в руке - бутылка пива. Когда песня заканчивается, она хлопает в ладоши, обливается пивом и восклицает: “Ах ты, ё”.
        Майкл смотрит на нее, потом на меня, кривит рот и улыбается, зная, что я его понимаю.
        Посреди завываний “Прокатись со мной” [Имеется в виду песня американского хард-рок-музыканта Эдгара Уинтера (р. 1946) “Free Ride”.] мне на плечо ложится чья-то рука.
        - Найдется местечко?
        - Энни! Ты здесь откуда?
        - Решила оказать тебе моральную поддержку. Энни берет себе табурет, знакомится со Стейси и заказывает пиво. На ней темно-синяя джинсовая куртка, белая майка, расклешенные джинсы и ковбойские сапоги. Она смотрит на сцену и улыбается.
        - Нет, вы только поглядите: настоящая рок-звезда.
        - Не совсем, - с легкой гримаской отвечаю я.
        Она шутливо хлопает меня по руке.
        - Не ехидничай, Джулия. Майкл всего лишь, - Энни показывает пальцами кавычки, - следует за своей звездой. - Она придвигается ко мне и расстегивает две верхние пуговицы моей блузки.
        - Что ты делаешь?
        - А как по-твоему? Ты теперь фанатка. Нужно одеваться соответственно.
        Я снова застегиваю одну пуговку. И, хотя свет в зале приглушен, вижу, что Энни недовольно хмурится.
        - Что?
        - Сама знаешь что. Расслабься, Джулия. Ты взрослая женщина, сидишь в баре, дети с няней, муж на сцене зажигает. Можно для разнообразия хоть капельку насладиться жизнью?
        После концерта Майкл подходит к нам.
        - Ты имеешь бешеный успех, - говорю я, мотнув головой в сторону накачавшейся пивом тетки в облегающем топе. - Пора ревновать?
        Он улыбается:
        - А как же! Где тебе соперничать с такой красотой и грацией. - Майкл отпивает глоток моей колы. - Ну что, как я играл?
        Больше всего это напоминало крики гуся, застрявшего в нефтяном пятне.
        - Потрясающе, дорогой, - отвечаю я. - Просто фантастика.
        - Честно?
        - Конечно!
        Майкл сияет. И, если не обращать внимания на проплешину, передо мной тот самый мальчишка, в которого я когда-то влюбилась.
        Эрегированный член Приапа, сына Афродиты, размерами напоминает бейсбольную биту. Я рассматриваю снимок фрагмента фрески из дома Веттии в Помпеях. Саму фреску, разумеется, выставить не получится, но, вероятно, можно заказать приличную копию на каменной плите. Я делаю себе пометку позвонить Джоди Мэттсон в Музей Филда.
        Я сижу в нашем местном “Кабачке” и собираюсь с мыслями. Мне нужно организовать выставку античной сексуальности. Она станет центральным событием празднования семидесятипятилетнего юбилея Института Бентли, и мы хотим представить выдающиеся произведения искусства и литературы греко-римского периода: изображения сексуального маньяка Зевса, которому было не лень без конца превращаться в лебедей, быков и орлов, лишь бы овладеть очередной женщиной или мальчиком; греческих гетер, славившихся не только своим любовным искусством, но и феноменальной образованностью; Афродиты, покровительницы гетер, управительницы похоти, наводившей на свои жертвы разрушительный сексуальный морок; Вакха, бога вина и экстаза, вдохновителя таких безумств, что участников оргий арестовывали тысячами…
        - Вы работаете в Бентли?
        Я оборачиваюсь и вижу за соседним столиком человека, который улыбается мне, словно доброй знакомой. Это мужчина с парковки. Розовая ракушка, два цента, чувственный взгляд. Эван как-то там.
        - Да, - отвечаю я и вспыхиваю. Частично от гордости за свой институт, а частично - из-за губ моего собеседника. - Я замдиректора.
        - Джулия Флэнеган. Помню. А я - Эван Делани. Тот, кто… м-м… отчаянно нуждался в спасении. В виде монеток для парковки.
        - Да. - Я вдруг понимаю, что мой столик завален фотографиями голых греков и римлян, и быстро сметаю их в портфель.
        - Продолжайте, продолжайте, я не буду мешать. На его губах - еле заметная хитрая улыбка.
        Я знаю, о чем он думает. Все почему-то уверены, что если ты работаешь в Институте Бентли, то у тебя не жизнь, а сплошной сексуальный Олимп.
        - Нет-нет, я уже закончила. За один присест мне больше не осилить.
        Почему я так сказала? Это неправда. Я могу просидеть хоть шесть часов кряду и не встану из-за стола, пока все не будет сделано. Лесли и наняла меня потому, что я настоящая рабочая лошадь.
        Эван расспрашивает меня о моих обязанностях, а я выслушиваю его сетования на то, каково преподавать средневековую литературу девятнадцатилетним студентам, которые с куда большим удовольствием торчали бы в общежитии, спали, накачивались наркотой или тютькались со своими ручными хорьками.
        Я киваю на книгу у него на столике:
        - Овидий?
        Он какое-то время молчит и смотрит на меня так, что мне становится не по себе.
        - Публий Овидий Назон. Один из величайших творцов античной литературы. Был сослан на берега Черного моря. Поэт. Любовник. Страдающая душа. - Эван открывает книгу ближе к концу. - Вот, послушайте. Мой любимый отрывок. Из “Науки любви”.
        Эван читает без стеснения, легко, ненапыщенно. Иногда он смотрит мне в глаза, не страстно, но в самую душу, и всякий раз мое сердце сладко сжимается.

        Кто из моих земляков не учился любовной науке,
        Тот мою книгу прочти и, научась, полюби.
        Знанье ведет корабли, направляя и весла и парус,
        Знанье правит коней, знанью покорен Амур.
        Автомедонт направлял колесницу послушной
        вожжою,
        Тифий стоял у руля на гемонийской корме, -
        Я же Венерой самой поставлен над нежным
        Амуром,
        Я при Амуре моем - Тифий и Автомедонт.
        Дик младенец Амур, и нрав у него непокладист,
        Все же младенец - и он, ждущий умелой руки.
        Звоном лирной струны сын Филиры утишил
        Ахилла,
        Дикий нрав укротив мирным искусством своим
        Тот, кто был страшен врагу, кто был страшен
        порою и другу,
        Сам, страшась, предстоял перед седым стариком…[Публий Овидий Назон. “Наука любви”. Книга первая. Пер. М. Гаспарова.]
        Я вдруг понимаю, что стихи очень подойдут для выставки, и говорю об этом Эвану.
        - Она посвящена сексуальности в древних цивилизациях. Греко-римский период. Искусство и поэзия. В честь семидесятипятилетия Бентли. Очень масштабная.
        - Правда? - Эван мнет в руках салфетку; от нее остались уже одни клочки. - Ясно. Ну и ну. Хм. Хорошо. Тогда вот что. Давайте я сниму копию и брошу вам в университетский почтовый ящик? Завтра же.
        - Было бы просто великолепно. Спасибо.
        Я никогда не любила всякие там художественные метафоры. По мне, лучше страница аналитического обзора, чем одна стихотворная строфа. Однако я разбираюсь в поэзии достаточно, чтобы ощутить в словах Овидия страсть и секс, а в собственном сердце - нечто дикое, необузданное, то, что я так долго старалась укротить. А еще я чувствую, как тектонические плиты стабильной жизни разъезжаются прямо у меня под ногами. И мне это совсем не нравится.

        Интересно, почему обычно у нас дом как дом, а чуть только гости, так все неполадки срочно вылезают наружу и требуют немедленного ремонта? На кухне течет кран, у парадной двери слишком разросся плющ, в ванной отвалилась ручка от шкафчика. Мы устраиваем обед для старшего партнера Майкла, Рика Уэллмана, и его жены Лэйни. Если она захочет осмотреть дом, детская объявляется запретной территорией. А лучше вообще весь второй этаж. Нельзя допустить, чтобы в Гомере справедливо опознали крысу.
        Пока я ношусь по дому, стараясь навести порядок, Стэн, местный мастер на все руки, чинит в гостиной сломанную дверцу тумбы под телевизор. Как многие здешние умельцы, Стэн приехал в наш город изучать философию, но не смог найти работу, хоть отдаленно отвечающую его научным интересам. Тогда он вложил деньги в кое-какой инструментарий и стал предлагать помощь по дому безруким “белым воротничкам” вроде нас с Майклом. “Нас” оказалось достаточно, чтобы обеспечить Стэну полную занятость до конца его дней. Больше я о нем почти ничего не знаю, кроме очевидных вещей: Стэн бреет ноги, ест вяленое соевое мясо с соусом терияки, страдает легким косоглазием и фальшиво мычит себе под нос, когда работает. И еще: руки у него растут не совсем из того места. Стэн второй раз вонзает себе в большой палец филлипсовскую отвертку, громко ругается, и я мысленно клянусь никогда его больше не нанимать. Промахиваться и каждые десять минут вопить “БЛИН!” умеет и Майкл.
        В духовке запекается страта примавера, а мы с Майклом тем временем сдираем с холодильника все, что на него налеплено: детские произведения искусства, разные наградные ленточки, фотографии, купоны, квитанции, газетные вырезки. Телефонный столик тоже завален хламом. Я сметаю все скопом в пустой крогеровский пакет - потом разберу - и с ужасом вижу беспечно брошенный на виду стих Овидия. Между тем он имеет полное право здесь находиться. Это же для выставки.
        К приходу Рика и Лэйни дом сверкает чистотой, а стол вообще похож на фотографию из журнала: бело-голубой сервиз моей бабушки, большой букет ромашек, стеклянный кувшин свежевыжатого апельсинового сока, тканевые салфетки, веером раскрывающиеся из бокалов.
        - Все потрясающе вкусно, Джулия.
        В то время как мой муж убалтывает в гостиной Лэйни, рассказывая ей, надо полагать, что она вылитая Элизабет Тейлор, только моложе и стройнее, его начальник зажимает меня в углу на кухне. Рик Уэллман был бы вполне ничего, если б не общая безжизненность. Он серый и обшарпанный, как старая деревянная кукла. Такое впечатление, будто ему вставили в висок шланг и высосали последние силы.
        - Майкл не говорил, что его прелестная жена еще и отменная кулинарка, - мурлычет Рик, подойдя так близко, что я вижу плоды трудов его ортодонта. Он что, ко мне пристает? Или у него проблемы со слухом?
        - Спасибо, - отвечаю я, - просто в журнале попались удачные рецепты. Очень рада, что вам понравилось.
        - Жду не дождусь пирожка, - рычит он и внезапно хватает меня за ягодицу. Вот теперь ясно: пристает.
        После ухода гостей, когда мы с Майклом загружаем посудомоечную машину, я рассказываю ему об этом происшествии. Майкл выражает сомнение.
        - Как-то не верится, детка. - Он беспорядочно сует тарелки в ячейки, а я, из-за его спины, переставляю их. Майкл торопится: сегодня их группа снова играет в
“Рок-амбаре”, и ему хочется порепетировать перед выступлением. - Вряд ли Рик к тебе приставал.
        - Потому что он не такой? Или я не такая? Что, ко мне уж и приставать не хочется? - Я сама пугаюсь своей внезапной враждебности.
        - И то и другое. То есть нет. Подожди. Ты красивая. Просто я.
        - Ладно, понятно. - Я ставлю в машину последнюю тарелку, иду наверх и, запершись в ванной, долго рассматриваю себя в зеркале. Кажется, Майкл прав. Я - не такая.

        В отличие от некоторых я не придаю снам большого значения. Не вижу в них ничего символичного или пророческого. Может, кому и снятся важные вещи, открытия, прозрения, культурные архетипы и решения сложных задач, но мои сны - настоящие отходы мозговой деятельности, фрагменты, вспышки, несвязные обрывки разговоров, бессмысленные картинки. По ночам меня преследуют помидорные семечки, разбитые лампочки, куриный жир, совки, автопокрышки, незнакомые люди. Я своим снам не верю. Поэтому, увидев, будто мы с Эваном Делани целуемся в подвале Института Бентли на неизвестно откуда взявшейся кровати среди скомканных синих шелковых простыней, я, как вы понимаете, слегка запаниковала. Сон такой: я стою в архиве, у шкафа, спиной к двери, ищу какой-то документ. Я поглощена работой и не слышу шагов за спиной. Вдруг сильная рука обхватывает меня за талию. Незнакомец прижимает меня к себе, я чувствую его эрекцию, откидываю голову назад, ощущаю на шее горячее дыхание, губы и язык, а потом мы оказываемся на кровати, красивой, мягкой кровати, материализовавшейся среди книжных полок и картотечных шкафов. И вот мужчина уже
надо мной, целует меня, проводит языком по шее, груди, животу, спускается ниже. Но тут я понимаю, что в комнате есть кто-то еще, поворачиваю голову и вижу свою мать. Она сидит за большим дубовым письменным столом и разливает лимонад.
        Я просыпаюсь, судорожно хватая ртом воздух.
        Майкл шевелится:
        - Плохой сон?
        Сейчас четыре утра. Он рухнул в постель два часа назад. От него пахнет пивом и табаком.
        Какое счастье, что этот сон нельзя было, как кино, увидеть на потолке над нашей кроватью, что все происходило только в моей дурацкой голове.
        - Да. Кошмар. - Я все еще зла на него: почему он не поверил, что его босс со мной заигрывал?
        Майкл поворачивается на бок и притягивает меня к себе.
        - Спи, - шепчет он в мои волосы. - Я люблю тебя.

        глава четвертая

        В викторианской Англии мужьям рекомендовали воздерживаться от половых контактов с женами, если целью оных не являлось продолжение рода. Женщинам во время акта предписывалось лежать неподвижно.
        Откуда я об этом знаю? Одна наша стажерка предложила исследовать сексуальное поведение разных классов викторианского общества, где при явном запрете на интимные радости процветали проституция и мужеложство. Пока аристократия разнузданно упивалась любовной свободой - взять хотя бы нашумевший роман принца Уэльского с Лили Лэнгтри, одну из самых известных авантюр того времени, - средний класс исповедовал воздержание даже в семейной жизни. Принимая во внимание уровень половой активности в моем собственном браке (после интерлюдии в гостиной мы ни разу не занимались любовью), мы с Майклом прекрасно вписались бы в Викторианскую эпоху.
        Я просматриваю список стажерки с предлагаемыми выставочными материалами: плакаты и памфлеты, клеймящие онанию - страшный грех, названный так по имени библейского персонажа, который расточал свое семя вопреки завету Господа плодиться и размножаться; выдержки из подлинного дневника с описанием “прелестей” брака, больше похожего на целибат; работы швейцарского врача Тиссо, предостерегавшего от опасных последствий секса, и в числе прочего - от безумия, порождаемого приливом крови к мозгу. Я обещала помочь стажерке, если она не сумеет найти всего по списку, и уже два раза звонила наследникам Тиссо и в Британскую библиотеку.
        Я внимательно изучаю предложение, и тут ко мне в кабинет влетает Лесли и спрашивает, не смогу ли я поучаствовать в работе комитета по стенному панно Мендельсона.
        - А то у меня сейчас ни времени, ни желания, - заявляет она.
        А у меня? На ком из нас трое детей и грекоримская вакханалия по поводу юбилея Бентли?
        - Умоляю, Джулс, будь лапочкой, позаседай за меня. Ну пожалуйста! Пожалуйста! Огромное пожалуйста с сахаром! И тогда я твой лучший друг на всю жизнь.
        Я закрываю глаза - начинается мигрень - и неохотно киваю.
        - Джулия, я тебя ОБОЖАЮ! - Лесли хватает меня за плечи и впечатывает в обе щеки по липкому помадному поцелую. - Я твоя должница. - Это да, она задолжала мне шестьсот сорок семь долларов. Но отдавать долги не в стиле Лесли Кин. - Между прочим, сегодня у них первое заседание. Шестнадцать ноль-ноль, Уайтхед-холл.
        По правде говоря, мне не помешает отвлечься. Я готова на все, лишь бы в голову не лез Эван Делани. Стоит чуть ослабить оборону - и я ловлю себя на мыслях о том, встречался ли он когда-нибудь с рыжей, каким был в детстве, чем занимается в свободное время. И все из-за двух коротких разговоров и одного дурацкого сна.
        На заседании комитета времени для подобных глупостей не будет. Мендельсон, этот Караваджо для бедных, в начале двадцатых годов приобрел определенную известность благодаря скандальному сочетанию в его творчестве эротики и насилия. Панно завещали университету Джордж и Альма Бин, местная супружеская пара с дурным вкусом, кучей денег и без наследников. На полотне изображена пышная блондинка с обнаженной грудью и руками, связанными за спиной, которая с гордым стоицизмом встречает похотливый взгляд захватчика. Большая часть картины затемнена; один луч света падает на тело девушки, а второй освещает стену с охотничьими трофеями: медведями, львами, леопардами, с явным сочувствием взирающими на последнюю жертву злодея.
        Университетские защитники животных умудрились собрать две тысячи пятьсот сорок восемь подписей под петицией с требованием немедленно снять панно. Я же не знаю, что и думать. Надо ли избавляться от картины только потому, что она оскорбляет чувства отдельной группы людей? И так ли меня это волнует? Сегодняшний вечер я бы предпочла провести дома, с мужем и детьми, за рагу из курицы в горшочке и настольной игрой.
        Я звоню Майклу сообщить, что опоздаю, и спросить, будет ли он дома к возвращению детей.
        - Конечно. А, нет. Подожди. Сегодня понедельник? Ох, детка, прости, не получится, - говорит он, одновременно жуя, судя по звукам, большую сочную лепешку буррито. - У меня встреча с судьей Блоком. Перенести нельзя. (Пауза.) А что это вообще за комитет?
        Он, конечно, не хотел меня обидеть, однако вопрос раздражает. По следующим причинам:

1. Он показывает, что две недели назад, когда я рассказывала о дилемме с мендельсоновской картиной, Майкл меня не слушал.

2. Он имеет подтекст. Майкл, сознательно или нет, принизил значение моей работы в комитете. Невысказанный эпитет здесь “дебильный”, а именно: “Что это вообще за дебильный комитет?”
        Хоть Майкл и говорит, будто гордится моей карьерой, я иногда думаю, что свою работу он ставит безусловно выше. А у меня так - что-то вроде хобби. Когда мы только поженились, это было для нас довольно болезненной темой. Пока мой муж учился в юридическом колледже, я днем работала в школе для детей с дислексией, а по вечерам четыре дня в неделю преподавала английский как иностранный, но тем не менее именно мне приходилось отпрашиваться и ждать электрика.
        - Ничего, - говорю я. - Оставлю детей на продленке.
        - Хорошо, киса. Позже созвонимся. (Пауза.) Эй! Кстати. Я вот что подумал. Может, уложим сегодня детей пораньше? Как тебе такая мысль?
        Теоретически - весьма и весьма, но практически - почти неосуществимо, принимая во внимание суточные биоритмы Люси, неизменно препятствующие нашей сексуальной близости. После десяти вечера и никак не раньше нашу старшую дочь начинают интересовать такие экзистенциальные вопросы, как: для чего я родилась? что бывает после смерти? когда можно проколоть уши и сколько еще до этого осталось? Исключительно после десяти вечера у Люси внезапно появляются силы на то, чтобы разложить по местам бесчисленные кукольные причиндалы, заняться планированием следующего дня рождения или подсчетом своих родинок - причем все это требует моего непременного внимания, которое я, надо сказать, щедро ей уделяю. Майкл между тем вздыхает, ждет и в конце концов засыпает.
        Около четырех часов дня я поднимаюсь по лестнице к Уайтхед-холлу, пытаясь понять, что происходит: мой брак рушится или меня попросту косит ПМС? Я твержу себе: я замужем и счастлива. Замужем и счастлива. Замужем и счастлива. Замужем и счастлива. Замужем и счастлива. Мантра бьется у меня в голове, пока я шагаю по вощеному паркету коридора, где пахнет мастикой и старым деревом, открываю тяжелую дверь, вхожу в напоминающий пещеру конференц-зал и вижу Эвана Делани. Он сидит за столом и улыбается мне. ВСЕМОГУЩИЙ ВЕЧНЫЙ БОЖЕ! Я ЗАМУЖЕМ И СЧАСТЛИВА.
        Завидев меня, Эван вскакивает и жестом приглашает сесть рядом.
        - Вас тоже сюда загнали? - шепотом интересуется он, и я чувствую на шее его пахнущее корицей дыхание.
        Я вижу, что он рисовал что-то на бумажке. Это не решительные прямоугольники внутри прямоугольников, которые чертит мой муж на полях рядом с кроссвордом в “Нью-Йорк таймс”, а забавные детские картинки: щенок с большими висячими ушами и усами, лысый дядька в роговых очках с носом-картошкой. Не знаю почему, но при виде этих дурацких рисунков мне хочется его поцеловать. Я ЗАМУЖЕМ И СЧАСТЛИВА. ЗАМУЖЕМ И СЧАСТЛИВА. ЗАМУЖЕМ И СЧАСТЛИВА. ЗАМУЖЕМ И СЧАСТЛИВА. ЗАМУЖЕМ И СЧАСТЛИВА. ЗАМУЖЕМ И СЧАСТЛИВА.
        - Именно что загнали. - По моей интонации можно заключить, что я страшно этим недовольна, хотя на самом деле я больше не жалею, что согласилась работать в комитете.
        Подозреваю, что и Эван Делани тоже не слишком огорчен. Он откидывается на стуле и чуть придвигает свою мускулистую руку к моей; она не касается меня, но я ощущаю исходящий от нее жар, хотя не исключено, что мне это только кажется. В том смысле, что это может быть мой собственный жар. Я не позволяю себе вдыхать запах Эвана, смотреть на темные курчавые волоски, выбивающиеся из-под ворота его мягкого серого свитера, обращать внимание на сильные пальцы, следы утреннего бритья на щеке, золотистые блики в зеленых глазах под тяжелыми веками, бахрому темных ресниц. Нет-нет, я решительно ничего этого не замечаю.
        Донателла Поуп, усатая преподавательница искусствоведения, благоухающая куриным салатом, встает во главе длинного полированного орехового стола и разъясняет процедуру ведения собрания. Из косметики на ней только яркокрасная помада, которая в сочетании с усами придает Донателле вполне роковой, но отталкивающий вид а-ля Фрида Кало.
        - Я хочу, чтобы вы, - призывает Донателла, - разбились на пары. Обсудите проблему со своим соседом слева, а через полчаса поговорим все вместе, поделимся соображениями и придем к общему решению. - Она бодро хлопает в ладоши. - И помните: наша первоочередная забота - студенты. Но не надо забывать и об интересах университета, хорошо? - Она снова бьет в ладоши. - Все, народ, работаем, работаем!
        Слева от меня сидит Вернон Блэнкеншип, заслуженный профессор математики. Он уже на пенсии и весь покрыт старческими пятнами размером едва ли не с мою голову, на локтях у него мокрые болячки. К счастью, Эван, проигнорировав свою соседку слева, миниатюрную блондинку с кафедры Восточной Европы, ведет меня в глубину конференц-зала, освещенного старомодными, лестными для внешности вольфрамовыми лампами и бра в форме лилий. Некоторое время мы сидим молча. У Эвана очень смущенный и счастливый вид.
        Я, к нашему взаимному удивлению, протягиваю руку к его очкам:
        - Можно?
        И, не дожидаясь ответа, осторожно снимаю их, дышу на линзы и протираю краем своей хлопчатобумажной блузки. Без очков Эван выглядит растерянно, но глаза становятся больше, ярче, зеленее.
        Я возвращаю очки:
        - Так лучше?
        Он моргает и улыбается:
        - Намного. Спасибо.
        Я слышу в ушах биение собственного сердца.
        - Извините. Сама не понимаю, почему так сделала. Непроизвольно вышло… короче, простите за фамильярность.
        - Что вы, Джулия.
        Я вижу свое имя, слетающее, как в замедленной съемке, с его губ. Смотрю на язык, задержавшийся за зубами на слоге “ли”, и неожиданно “Джулия” становится не просто идентификатором, но чудесным напевом, названием нежного розового цветка.
        - Наверное, надо все-таки обсудить панно, - говорит Эван, и я замечаю, что по его смуглой шее ползет густая краска. - М-м… я вот что думаю. С одной стороны, студенты до известной степени правы. Если человек любит животных, а я вот люблю, и очень, то для него панно, безусловно, м-м-м, оскорбительно. Да и живопись, прямо скажем, так себе. В общем, если картину снимут, никто не умрет.
        Я киваю, даже не слушая. Я вновь проигрываю в голове сцену с очками. Интересно, он тоже?
        - С другой стороны, - продолжает Эван, - что такое университет, как не место свободного обмена идеями, где можно поговорить об искусстве - плохом в том числе? Пусть панно станет поводом для дебатов, средством обучения. Неужели университет капитулирует только потому, что кучка людей высмотрела в панно что-то для себя оскорбительное? Я считаю, это нездоровый прецедент. А вы?
        - Согласна, - киваю я, страстно желая, чтобы он снова назвал меня по имени. - Нездоровый. - Меня словно накачали наркотиками. Надо срочно выйти на воздух.
        - Вот и хорошо. Тогда, очевидно, все?
        - Очевидно. - Я неохотно приподнимаюсь со стула, но Эван не двигается.
        - Видите ли, я согласился на эту тягомотину только потому, что босс велел мне пополнить послужной список. Тогда меня смогут взять в штат. А то я, как выяснилось, недостаточно активен. За все время на факультете заседал только в двух комитетах.
        - Как вам это удалось?
        Эван пожимает плечами:
        - Работал, работал, вот все и прохлопал. Преподаватель, у которого нет времени организовать продажу домашней выпечки? Скандал.
        - Бросьте, у вас нет комитета по выпечке. - Я замолкаю. На мгновение это кажется вполне допустимым. - Или есть?
        Эван улыбается своими лучистыми глазами и бормочет нечто вроде “какая прелесть”.
        - А вас как угораздило? - спрашивает он, сводя руки за спинкой стула, чтобы размять восхитительно мускулистые плечи.
        - В смысле?
        - Ну, почему вы здесь? Уверен, что у вас полно куда более важной работы.
        Стоит ли рассказывать о властной начальнице, приступах неуверенности в себе, моей неизбывной жажде похвалы, о муже и детях? Я вспоминаю неписаный кодекс допустимого уровня откровенности в разговоре. Излишняя искренность в самом начале знакомства - моветон.
        - Я тут вместо начальницы. Она попросила. Эван улыбается:
        - Да вы - настоящий скаут, Джулия Флэнеган. Я смотрю на блокнот у себя на коленях и молчу.
        Комитет рассаживается по местам и голосует за сохранение панно, но также решает предоставить активистам стеновое пространство размером шесть на четыре фута в том же лекционном зале, чтобы они могли выразить свои взгляды. Следующая задача - выработка рекомендаций по студенческой выставке, но для этого нужно еще одно собрание.
        - В целях экономии времени, - вещает Донателла Поуп, - предлагаю вам встретиться так же, то есть парами, до следующего заседания. Как, народ, согласны?
        Аплодисменты.
        - Первая светлая мысль за весь день, - шепчет Эван. - Слушайте, Джулия. Раз мы все равно будем встречаться, почему бы нам, знаете ли, не поужинать? Как вы относитесь к… м-м… итальянской кухне? “Сотто Воче”? Через три недели, считая с нынешней пятницы? Это будет. - Он достает из заднего кармана потрепанный черный ежедневник. - Двадцать шестое. Идет?
        Мама дорогая! Прежде всего, вечер - это вечер. Я-то думала о кофе часиков в десять утра, предпочтительно в университетском кафетерии. Во-вторых, вечер пятницы - время свиданий. А “Сотто Воче” не просто ресторан, а романтический итальянский ресторан, названный так за тихую, почти заговорщицкую атмосферу; каждый столик там кажется столиком для двоих в укромном уголке.
        - Хорошо, - слышу я собственный голос и мгновенно вижу в его глазах облегчение и даже благодарность.
        - Что ж, тогда до свидания, - говорит он, а я думаю: пожалуйста, только не это слово. Нам предстоит не свидание, профессор Делани, а деловая встреча.

        На следующий день я решаю поработать дома, пусть только затем, чтобы избежать встречи с Эваном. Разумеется, есть и другие преимущества, и главное из них - отсутствие Лесли Кин плюс возможность целый день не вылезать из пижамы.
        Но дома быстро становится одиноко. Я выхожу на улицу то за почтой, то просто вдохнуть чистого, не кондиционированного воздуха и не вижу вокруг ни единой живой души. Впрочем, в Дельфиниевом Уголке живут не люди, а машины. Большие, роскошные, сияющие фургоны и яркие импортные автомобильчики, черные “хаммеры”, кобальтово-синие родстеры, кремовые “лексусы”-кабриолеты. В доме наискосок от нашего - четыре машины, а водителей, как ни парадоксально, всего трое. Я ни разу своими глазами не видела, чтобы кто-то входил или выходил из этого дома, поэтому перестроения машин перед ним для меня загадочны и необъяснимы, как круги на полях.

6.0. “Корвет” в гараже, джип и фургон на подъездной дорожке, “тандерберд” около дома.

9.45. “Тандерберд” уехал, “корвет” на дорожке, джип в гараже, фургон на улице.

15.0. “Корвет” уехал, “тандерберд” в гараже, джип на улице, фургона нет.

18.0. Все четыре автомобиля уехали.

22.0. “Корвет” в гараже, фургона нет, “тандерберд” на улице, джип припаркован через дорогу.
        Почему?
        И с какой стати я торчу в ванной у окна, наблюдая за машинами соседей, когда надо работать? Отчего я не в состоянии найти “Современную энциклопедию супружеского счастья” сороковых годов, которую один из аспирантов прочитал и разметил по моей просьбе? Почему я не позвонила на работу мужу, просто чтобы сказать “привет”, как делала почти каждый день последние одиннадцать лет?
        В конечном итоге Майкл звонит сам. Сообщает, что любит меня и что в субботу будут готовы его новые очки, и я должна ему напомнить забрать их из “Окуляров”.

“Окуляры” - не обычная оптика, а “Буфера” [Американская сеть закусочных, привлекающая посетителей эффектными официантками в открытых маечках и коротких шортах.] и “Ангелы Чарли” в одном флаконе. Гениальный маркетинговый ход для привлечения платежеспособных мужчин с плохим зрением. Владелец Тим Ларсон взял на работу трех девушек: элегантную блондинку, бойкую рыжую (конечно, крашеную) и роковую красотку с волосами цвета воронова крыла. И, вместо псевдолабораторных халатов (ясно же, что они никакие не медики), упаковал своих девочек в вечерние наряды - блестящие топы с глубокими вырезами, облегающие юбочки, босоножки на тонких ремешках. И очки. Подозреваю, совершенно бесполезные. Еще одна находка Тима Ларсона. Видали? Мужики таки западают на дамочек в очках.
        Но, как бы меня ни раздражало это заведение, я ни разу не позволила себе ни одного дурного слова в адрес девочек из “Окуляров”, и спасибо маме за эту мою сдержанность. “Мужчины не терпят ревнивых женщин”, - всегда говорила она. Это, пожалуй, самый ценный из весьма немногочисленных перлов ее житейской мудрости. Подтягивай бретельки лифчика, чтобы не висела грудь. От слишком тугого хвоста обязательно заболит голова. В кассе супермаркета очередь из трех мужчин всегда пройдет быстрее, чем одна женщина. Не плачь на людях. Не ешь на свидании шпинат.
        И никогда, ни за что не показывай мужчине, что ревнуешь.
        В старших классах, узнав о моих страданиях по поводу того, что мой парень катал по городу Памелу Ньютон, обладательницу непомерного бюста, мать сказала: “Если Джесси Макнамара хочет разъезжать по городу с другой девушкой, переживи это как-нибудь либо брось его. - Она подшивала подол моего выпускного платья. Ментоловый
“Ньюпорт” чуть не падал у нее с губы. - Нет ничего ужаснее неуверенных в себе женщин. Которые липнут, вяжутся и все прочее. Мужчины этого не переносят. Поверь мне, детка, это не лучше, чем ходить дома в халате”.

        Заканчивая юридический колледж и готовясь искать работу, мой муж решил, что настало время перейти с золотых “летных” очков на контактные линзы. Он вернулся от офтальмолога, преисполненный энтузиазма, с сумкой, набитой всяким добром: специальными контейнерами, очищающим раствором и, разумеется, самими линзами в крохотной белой картонной коробочке, на которой значились фамилия Майкла и диоптрии. Я тогда впервые увидела контактные линзы вблизи и не могла поверить, что в подобном пустячке кроются такие огромные возможности. Нет, правда, настоящее чудо.
        Майкл битых два часа пытался засунуть себе это чудо в глаз. Он обхватывал голову одной рукой, будто йог, открывал правой рукой левое веко, а левой старался прилепить тонкий пластиковый кружок к глазному яблоку. Он снова и снова принимал эту позу - с одинаковым результатом. Линза либо не отклеивалась от пальца, либо не попадала на радужку, либо падала в раковину, и Майклу приходилось начинать все заново: промывать ее, обхватывать голову, лезть в глаз, лепить. Без толку. А когда после долгих мытарств он все-таки вставил линзы, ему жутко не понравилось ощущение.
        - В глазах будто пленки кусок! - прокричал он из ванной. - Как так можно ЖИТЬ?
        - Миллионы людей живут, и ничего! - проорала я в ответ. - Разве врач не говорил, что к ним надо привыкнуть?
        - Я НИКОГДА не привыкну. МЕРЗОСТЬ!
        - Хорошо. Не носи их. Ты и в очках очень даже ничего.
        - Правда? - Он возник в дверном проеме в очках, с улыбкой, напрашивающейся на новые комплименты.
        - Не просто ничего - ты сексапильный. Как Супермен.
        - Скорее, как Кларк Кент, - сказал Майкл, одной рукой расстегивая ремень, а другой залезая мне под блузку. - Это он очкарик.
        Дело было до появления хорошей работы, детей, выплат за дом, футбола, уроков игры на фортепиано. У нас были только мы. И секс.
        Сегодня суббота, и очки Майкла готовы. Мы ступаем на роскошный ковер “Лаборатории прозрения” - так Тим Ларсон именует в рекламе свое заведение, - и к нам уже спешит Маргарита, та, что рыжая и грудастая.
        - Вы сегодня такой элегантный, мистер Флэнеган, - мурлычет она с подобострастием бывалой куртизанки, снимая пылинку с воротника моего мужа. Мне хочется убить себя за то, что я не сняла ее сама, ведь еще дома заметила. - Чем вас сегодня порадовать?
        Последний раз мы были в “Окулярах” вместе с родителями Майкла, и свекор отвел меня в сторонку и шепотом поинтересовался: “Тут вообще оптика или бордель?” Отец Майкла родом из Бронкса, и у него вышло “бурдель”. Я скроила оскорбленную гримасу, но внутренне поддержала его на все сто процентов. Но когда Маргарита вручила нам счет - четыреста девяносто долларов за дизайнерские “хамелеоны” с антибликовым покрытием, - я впервые оценила бурдельную методу Тима Ларсона. До меня, правда, еще не дошло, чем он собирается привлекать женщин. Если мне вдруг понадобятся очки для чтения, я отправлюсь в первую попавшуюся оптику.
        - Да вы и сами нынче неподражаемы, - говорит Майкл, быстро отводя взгляд от декольте Маргариты. - Слушайте, а вам никто не говорил, что вы - вылитая Николь Кидман, только не такая высокая?
        Меня передергивает.
        - А нельзя чуть быстрее? - сухо интересуюсь я. - Джейка через сорок минут ждут на дне рождения.
        Мы выходим из “Окуляров”. Наш банковский счет изрядно похудел, зато мой муж взволнован щедрым вниманием Маргариты и пребывает в крайне игривом настроении. Естественно, он не забыл пригласить ее на следующее выступление “Внезаконников”.
        - Оно, конечно, дорого, - пристегивая ремень, Майкл рассматривает свое отражение в зеркале заднего вида, - но, по-моему, того стоит. Где еще в нашем городе найдешь такое качество? Верно?
        Я молчу.
        - И обслуживание фантастическое. Как по-твоему?
        Я бурчу что-то невнятное.
        - Джулс? Малыш? В чем дело?
        - Ни в чем, - вру я. - Просто беспокоюсь, как бы Джейк не опоздал.
        - Слушай, - начинает Майкл, - насчет вечера. Знаю, мы с няней договорились, но мне нужно вернуться в офис. Из-за антимонопольного дела. Ко вторнику надо подготовить заявление, а я в совершенной запарке. Мне так стыдно, детка.
        - Ничего страшного.
        - Правда?
        - Правда.
        - Ты не притворяешься?
        - Нет, Майкл, я не притворяюсь.
        До меня вдруг доходит весь ужас нашего положения. Мой муж слишком много работает, не верит, что со мной можно заигрывать, и у нас уже очень давно не было секса. Мы молча едем домой, и я обещаю себе найти консультанта по вопросам семьи и брака. С нами происходит что-то нехорошее, и мы должны дать этому достойный отпор - чем раньше, тем лучше.

        глава пятая

        Вместо консультанта я решаюсь прибегнуть к более дешевому и оперативному средству - новой прическе. Вообще-то идея принадлежит моей свекрови. На прошлой неделе, когда Майкл с отцом смотрели в подвале футбол и не могли нас слышать (это ее modus operandi - никаких свидетелей), Кэтлин наклонилась ко мне и произнесла: “Надеюсь, ты на меня не рассердишься, но…” Мне следовало закричать: “НЕ ДВИГАТЬСЯ! РУКИ ВВЕРХ! ШАГ В СТОРОНУ ОТ СВОЕГО РТА!” По опыту мне известно, что свекровь неизменно предваряет свои ценные советы следующими вступлениями:

• “Надеюсь, ты на меня не рассердишься, но…” Скажем: “…Кейтлин становится полновата. Чем ты ее кормишь?”

• “Не обижайся, но… ” К примеру: “…тебе давно пора нанять домработницу”.

• “Конечно, это не мое дело, но…” Допустим: “…если хватать ребенка на руки всякий раз, как он заплачет, ты его вконец избалуешь”.
        - Да, мама?
        - Ты никогда не думала сделать стрижку?
        - Нет, мама. А почему вы спрашиваете?
        Я-то знаю почему. Потому что моя дорогая свекровь не может не критиковать Джулию. Для нее это как черносливовый отвар. Она себе места не находит, пока все дерьмо из нее не выплеснется.
        - Ой, милая, даже не знаю. У тебя такие чудные волосы. Из них выйдет отличный парик. Для раковых больных. Одна китаянка из моей группы по аэробике так сделала. Очень благородно! Какой они у тебя длины, не мерила? Наверное, не меньше фута. Кажется, надо от десяти до двенадцати дюймов. Чистые, разумеется. Это просто. Завязываешь хвост, отстригаешь, кладешь в полиэтиленовый пакет и - до свидания! Их отправляют куда-то в Огайо. Не только для раковых больных. Еще для обожженных, людей с облысением, как его там? Алопедрия?
        - Алопеция.
        - Вот-вот. В общем, ты отправляешь им волосы по почте, их вымачивают в обеззараживающем растворе, чтобы твои микробы не напали на этих несчастных, они ведь уже и так доходяги, верно? Помнится, кузина Розанна приготовила мне после удаления матки запеканку, а через два дня я ужасно заболела, и оказалось, что она сама болела, когда готовила, и всю ее обчихала! Я говорю: “Рози, как тебе ТАКОЕ в голову пришло?” И ПРЕДСТАВЛЯЕШЬ, у нее хватило наглости бросить трубку! - Кэтлин сует в рот кусочек сельдерея (вместо того чтобы помогать его резать). - Короче, Джулия, я подумала про твои волосы, знаешь, они какие-то… не пойму… скучные, что ли.
        Ой. А мне всегда нравились. Они послушные, завиваются, когда укладываешь щипцами, лежат ровно и гладко, когда сушишь феном и расчесываешь щеткой. И седых совсем мало. И все же свекровь права. В моей прическе нет стиля. Обычно я завязываю хвост или ношу обруч, и так со школьных времен. Я дорезаю салат и, подавив желание свалить весь этот силос в мусорное ведро, говорю свекрови, что буквально не снимаю подаренные ею зеленые пластмассовые бусы. На самом деле я сразу отдала их Люси для игр в переодевание.
        Появляются Майкл с отцом.
        - Эй, мисс Джулия. Что делает дурнушка, которая не стала лебедем? - Тим не ждет ответа, зная по опыту, что его не последует. - Становится раком!
        Прошу любить и жаловать: мой свекор, Джим Флэнеган. Высоченный ирландец, улыбчивый, краснолицый, грудь колесом. Коммивояжер “Атлас Авто”. Страстный любитель пофлиртовать, совсем как его сын. Два года назад Джим свалился на теннисном корте с инфарктом, и с тех пор родные и друзья, словно по молчаливому уговору, сделались крайне снисходительны к его чудовищным шуткам.
        - Джим, я тебя умоляю, - стонет свекровь. - Хватит уже. - Она наклоняется ко мне и шепчет: - Пусть городит что хочет, лишь бы был живой и здоровый. - Потом неожиданно вскидывает на меня глаза, прищуривается и помещает мое лицо в рамку из пальцев. - Говорю тебе, будет здорово.
        К моменту ухода родителей Майкла я уже ношусь с идеей стрижки - небрежной, мило всклокоченной, сексуальной. Как у Мэг Райан. Я захожу в Интернет, набираю
“прическа Мэг Райан”, нахожу рекламную фотографию из ее последнего фильма и печатаю в цвете. Завтра же запишусь в “Космо-ножницы” к Лу-Энн Бубански.
        - Зачем тебе менять прическу? - спрашивает Майкл, быстро-быстро переключая каналы с первого по девяносто третий. - Тебе и так хорошо.
        Мой муж не понимает, что просто “хорошо” мне уже недостаточно. Долой длинные, скучные, с прямым пробором, не менявшиеся со школьных времен волосы! Даешь броские, дерзкие, своенравные локоны! С божьей помощью и молитвами Лу-Энн Бубански я намерена их получить.

        Что-то джинсы мне тесны. Я знаю, что не беременна, и месячные еще не скоро, однако, прежде чем сделать единственно верный вывод, прочитываю литанию ритуального самообмана: штаны сели при стирке; в чистке; от лежания в шкафу. Мой организм плохо выводит воду. У меня неожиданно наросли мускулы, вот ногам и тесно в штанинах. Я случайно купила джинсы в подростковом отделе, они, наверное, сшиты на узкобедрую школьницу, а не толстозадую рожавшую тетку. Они с браком - швы дополнительно прострочены изнутри. А может, случайно пришили не ту этикетку. Или фирма экономит ткань, чтобы снизить цену.
        Кое-как втиснувшись в джинсы, отправляюсь в “Космо-ножницы” - один из немногих салонов красоты в городе, где еще можно сделать маникюр за пятнадцать долларов и узнать самые свежие сплетни. Другие парикмахерские давно преобразовались в
“европейские спа” с “ароматерапевтическим педикюром” по сорок баксов. Вот чего я, кстати, не понимаю: какая, к черту, ароматерапия, когда ноги так далеко от носа? И какое, объясните мне, “спа” в городе, где хозяева французского бистро произносят
“крэм-бруле” вместо “крем-брюле”, а иностранные фамилии англизируются так, что и не догадаешься об их происхождении? Мария Лопес становится Мэри Лоупс, семья Ле Жарденов - Лезджарденами, с ударением на первый слог. Да, и представляете: в китайском ресторане подают белый хлеб!
        Лу-Энн Бубански называет себя “веселой разведенкой”. У нее трое долговязых сыновей-подростков, все - баскетбольные звезды своей школы со вполне реальными шансами попасть в НБА. Лу-Энн бросает взгляд на фото Мэг Райан, запускает пальцы в мои волосы и ерошит их, изучая структуру.
        - Так. Нам понадобится химия, - изрекает она. - И пара-тройка высветленных прядок, чтобы подчеркнуть лицо. Вам очень пойдет. Будете просто красавица, моя милая.
        Лу-Энн укутывает меня в золотой виниловый пеньюар и достает коробку розовых коклюшек для химической завивки.
        Я машу фотографией Мэг Райан - последний шанс напомнить о своих пожеланиях.
        - Значит, будет похоже вот на это, да? Я не хочу кудряшки как у барана. Я хочу что-нибудь этакое, растрепанное, понимаете? - И все же заставляю себя произнести позорное слово: - Сексуальное.
        Лу-Энн сует заколку в рот и начинает накручивать волосы на коклюшки.
        - Угу, - мычит она. - Растрепанное. Сексуальное. Не как у барана. Поняла.
        Через час я превращаюсь в ирландского водяного спаниеля. Господи, меня сейчас вырвет. ЧТО Я НАДЕЛАЛА?!
        - Кажется, это… все-таки кудряшки, - лепечу я, изо всех сил стараясь не разреветься.
        - Что вы, милая, дайте волосам время. Химия должна размягчиться, а это дня четыре, не меньше. - Лу-Энн тянет меня за колечко на голове, очевидно давая понять, как будут выглядеть мои волосы после “размягчения”. Колечко моментально отскакивает назад, как хвостик металлической рулетки.
        Я смотрю на часы: вот черт! Концерт Люси начался десять минут назад. Прыгаю в машину и несусь в школу, не замечая знаков “стоп” и красных светофоров. Потом, остановившись, рывком опускаю зеркальце и еще раз осматриваю прическу. Да, кудрявее, чем я ожидала, но в общем и целом не так плохо. Я подкрашиваю губы, пальцем снимаю излишки помады и наношу на щеки. Снова смотрю в зеркало. Не Мэг Райан, конечно, но и “скучной” не назовешь.
        Я проношусь по стоянке, виляя между сотнями минивэнов, джипов и редкими “камри”; влетаю в здание. Каблуки громко стучат по начищенным ступеням лестницы, ведущей к актовому залу. Быстренько занимаю кресло рядом с Майклом. Люси как раз садится за фортепиано. Муж едва замечает меня - не узнает, - затем резко поворачивается. Я молюсь, чтобы он увидел неотразимую и прекрасную лесную богиню, о которой всегда тайно мечтал.
        - Занятно. - Майкл оглядывает мою прическу с видом страхового агента, оценивающего повреждения автомобиля после аварии.
        - Тебе не нравится?
        Майкл переводит взгляд на сцену.
        - Ты похожа на Ларри из “Трех оболтусов” [Американское комедийное трио (братья Мо и Шемп Говард и Ларри Файн), снявшееся во множестве короткометражек, а также в полнометражных фильмах, в том числе в “Этом безумном, безумном, безумном мире” (1963) Стэнли Крамера.] . Только женского пола. Шучу.
        - Тебе совсем не нравится.
        - Нет-нет. Вполне ничего. Миленько. Просто ты - и кудри… как-то непривычно. Но не переживай. Освоюсь.
        Люси выходит на сцену, усаживается, выравнивает банкетку, кладет на клавиши тонкие пальчики. Майкл берет меня за руку. Я кошусь на него: глаза уже на мокром месте. Он сильнее сжимает мою руку и шепчет:
        - Помнишь, какая она была маленькая? Как пыталась играть на пианино ножками?
        Я бы хотела ностальгировать вместе с Майклом и тоже гордиться дочерью, но в мыслях у меня только одно - катастрофа на голове, жесткий колтун из кудряшек и завитушек, перманент кокетки начала прошлого века. Обычным мытьем от этой жуткой мочалки не избавишься. Я приговорена к кошмарному кошмару на ближайшие пять месяцев, если не больше.
        Остаток дня Майкл избегает на меня смотреть и разговаривает исключительно с моими коленями. Кейтлин ноет, что хочет обратно мою “старую голову”. Джейк плачет, когда я прихожу за ним в детский сад. Я совершила чудовищную ошибку.

        Вечером я достаю хорошие подставки под тарелки, которые купила в “Холлмарке” за сорок два доллара: ламинированные, блестящие, из толстого прессованного картона. Майклу - его место во главе стола - случайно достается подставка с большим, жирным пятном - грозовой тучей на пасторальных небесах. Тучные пятнистые коровы пасутся уже не при полном благолепии, а во мраке надвигающейся бури.
        Майкл понуро ковыряет вилкой курицу в кукурузной панировке и пюре из сладкого картофеля.
        - Что-то не так?
        - Аппетита нет, - мямлит он.
        - Устал на работе?
        - Не особенно.
        - Это из-за стрижки? - выпаливаю я. - Только честно.
        Мой муж кладет вилку на стол. Дети смотрят на отца и ждут ответа, явно надеясь на авторитетное подтверждение их собственного нелицеприятного мнения. Майкл подносит салфетку ко рту и вздыхает:
        - Может, и так. У тебя были такие красивые волосы. Ты очень привлекательная женщина, Джулс. Что тебе вдруг приспичило?
        - Женский каприз, - отвечаю я. Самое идиотское оправдание на свете.
        - Это не каприз, а ужас какой-то. - Майкл наконец-то смотрит мне в глаза. - Джулия, прости. Я не то имел в виду. Прости, прости!
        - Ничего страшного. Ты прав. Действительно, ужас. - Я провожу рукой по волосам. Они трещат.
        После ужина я долго-долго стою под очень горячим душем, намыливая голову шампунем с содой и уксусом, - говорят, это размягчает химию. Голова шипит и пенится, как макет вулкана на школьной научной выставке, но, когда я высушиваю волосы феном, они все равно выглядят кошмарно.
        Из комнаты Джейка доносится смех. Что там происходит? Надеваю халат и заглядываю к нему. На полу в кружок сидят Майкл и дети. Между ними - Гомер в мантии из красной банданы.
        - Приветствуем тебя, император Шмалла с планеты Шмалла галактики.
        - Шмалла! - выкрикивают дети.
        Гомер, который только что бегал кругами, резко, как по команде, останавливается и садится на задние лапки.
        - Мы находимся на планете Шмалла, где нам выпала честь получить аудиенцию у самого императора, высокородного и досточтимого Шму-Шмаллы, - вещает в воображаемый микрофон Майкл. - На императоре Шмалла - традиционная красная мантия, так называемая мантия шмализмантичности. Согласно легенде, в династии Шму-Шмалла она передается из поколения в поколение и позволяет их королевским величествам предсказывать погоду, отыскивать кукурузные хлопья и какать где вздумается.
        Дети хохочут. Майкл сияет от удовольствия. Он мастер сочинять чокнутые истории на ночь, и планета Шмалла - лишь часть его богатейшего репертуара. Есть еще сказки про незадачливого мистера Говняшку, который продает коровий навоз, потому что живет рядом с фермой, где навоза хоть отбавляй, и про глупого солдатика Джимми Ой-да-ай, который плачет как ребенок, если мама забывает положить ему в ранец конфеты.
        - И смотрите, смотрите! Торжественный выход! Перед нами появляется премьер-министр планеты Шмалла, ее величавое кудрявство, Шминки Шмалла! Приветствуйте премьер-министра Шмаллы!
        Подмигнув мне, Майкл двигается чуть в сторону и хлопает по ковру, приглашая сесть в кружок. Я втискиваюсь между ним и Люси.
        - Вы удивитесь, дамы и господа, но премьер-министр тоже обладает магическими способностями и может в мгновение ока менять прическу. Майкл целует меня в нос и шепчет: - Люблю тебя.
        Если б я и вправду могла щелкнуть пальцами и вернуть старую прическу.
        Перед сном я намазываюсь гелем экстрасильной фиксации, стягиваю проволочные кудри в тугой хвост и с омерзением отворачиваюсь от зеркала. Только бы заснуть раньше, чем Майкл ляжет в постель. И вдруг я вспоминаю, что собиралась в пятницу вечером на его выступление в “Рок-амбаре”. Даже с няней договорилась. А теперь мечтаю остаться дома с детьми, чтобы не пугать людей.

        Эвану Делани нравится моя прическа, ля-ля-ля-ля-ля!
        Мы с Энни отправляемся перекусить и, шагая по извилистой, мощенной камнем дорожке, пересекающей травянистый двор кампуса, вдруг видим Эвана. В одной руке он несет портфель, а другой показывает на свою голову:
        - Мне нравится! Новая прическа. Здорово!
        У меня вспыхивают щеки. Я смущенно отвечаю:
        - Спасибо.
        Меня тянет к нему неодолимо, словно подводным течением.
        - Правда, весьма и весьма пикантно. - Эван одобрительно смотрит на мои волосы, а затем украдкой оглядывает меня целиком.
        Я подавляю желание спросить: “Честно? И тебе не кажется, что это какой-то ужас? У тебя не пропал аппетит? Ты не считаешь мой поступок идиотским? Я тебе случайно не напоминаю одного из “Трех оболтусов”? Точно-точно? Уверен?”
        - Спасибо, - повторяю я.
        - Ну что, через две недели увидимся?
        - Конечно. Непременно. - Все мое тело, до самых кончиков пальцев, покалывает от восторга - Эван сделал мне комплимент!
        - Это еще кто? - спрашивает Энни, оборачиваясь и выгибая шею.
        - Кто?
        - Да вот этот симпатяга. Которому понравилась твоя прическа.
        - А-а… Эван Делани. Медиевист.
        - Так, так. - Энни улыбается, не сводя с меня глаз.
        - Что?
        - Ничего.
        - Говори.
        - Он на тебя запал.
        - Чушь! - Я выдерживаю паузу. - В каком смысле?
        - Сама прекрасно знаешь. И он просто супер.
        - Разве?
        - Не прикидывайся.
        Мы проходим мимо Народного зала. Я смотрю на свое отражение в окне и восхищаюсь
“дамой, в недавнем прошлом скучной”. Как там сказал Эван? Ах да. Пикантно.

        глава шестая

        Да ниспошлет Господь благодать свою на изобретателя спандекса, в брюках из коего я стройна и длиннонога. Зато в розовой майке слишком заметна дряблость под мышками, поэтому я надеваю серую хлопковую кофточку с рукавами три четверти - еще одна конструктивная находка, заслуживающая всяческого восхищения и благодарности. Потом откапываю в шкафу черные босоножки на высоченном каблуке, которые купила на чью-то свадьбу, но почти не носила: в них у меня кружится голова. Очередь макияжа. Тут все по полной программе, как на собеседование, встречу выпускников или первое свидание. Зеленая база от прыщиков, желтая - от кругов под глазами, увлажняющая основа и, наконец, рассыпчатая минеральная пудра. Затем аккуратно, крохотной щеточкой, - краска для бровей. Подводка для губ цвета бургундского, такая же матовая помада, мазок блеском по центру нижней губы для создания эффекта полноты по советам модных журналов. Гранитные тени: один тон для века, другой под бровь, два слоя черной туши, не образующей комочков. Немного румян, тщательная растушевка - и макияж готов. Обрызгиваю себя “Хэппи”, выдавливаю на ладонь
шарик укладочного мусса, провожу пальцами по своим пикантным кудряшкам, в последний раз обговариваю все-все-все с няней, целую детей и прыгаю в машину.

“Рок-амбар”, по обыкновению, пуст. Студентам не очень интересно слушать престарелых рокеров, а взрослым во вторник вечером и вовсе не до того: у всех домашние обязанности, дети. Поэтому в зале только я в своем спандексе, морщинистый бармен Руни, пьянчужка в черном топе и две секретарши из офиса Джо Паттерсона в джинсах с эластичными поясами. Я вхожу, пошатываясь на каблуках. Майкл посылает мне воздушный поцелуй. В “Рок-амбаре” темно как в склепе, но мой муж упорно выходит на сцену в черных очках. Барри Сандерс дезертирует в туалет. Помнится, его жена что-то говорила о простатите.
        Дверь распахивается; с улицы веет сыростью. Наверное, пришла Марша Симмонз, руководительница группы девочек-скаутов, куда ходит Люси. Муж Марши, Нед, выволок из подвала старую ударную установку и угрожает присоединиться к “Раздолбаям” - еще одному адвокатскому ансамблю. На последнем собрании, пока девочки мастерили из носков кукол для спектакля в доме престарелых, Марша сказала, что хочет посмотреть, где играет мой муж, прежде чем дать Неду свое “благословение”.
        Однако пришла не она, а незнакомая миниатюрная девушка. Джинсовые шорты, босоножки на платформе с блестящими заклепками и прозрачная пейзанская фитюлька, не закрывающая пупка. Чуть покачиваясь под музыку, она садится за столик недалеко от меня, и я вижу личико сердечком, гладкий высокий лоб, большие глаза и пухлые блестящие губы. Но самое потрясающее - ее волосы, длинные, до талии, темные, раскачивающиеся в такт движениям. Столь юные и привлекательные пташки редко залетают в наш “Рок-амбар”. Интересно, кто это такая?
        Красотка, похоже, не в силах оставить в покое свою гриву. Она то забирает ее наверх, открывая шею, то распускает, каскадом рассыпая по спине. Накручивает локон на палец, отводит за ухо. Снимает с запястья резинку и стягивает всю копну в хвост. У меня возникает смутное желание отхватить это непотребство садовым секатором и отослать изготовителям париков. Фантазия наполняет меня порочной радостью.
        Девушка кладет подбородок на руки и приклеивается взглядом к сцене. Я подвигаю стул чуть вперед, чтобы увидеть, на кого она глазеет, и с тупым ударом в груди понимаю, что на моего мужа.
        Бас-гитарист, а по совместительству служащий юридической библиотеки Уолтер Шоуп доигрывает последние аккорды “Бродяги”, после чего к микрофону выходит Джо.
        - А сейчас, дамы и господа (я впервые по достоинству оцениваю его умение создавать иллюзию присутствия настоящей публики), представляю вам нашу гостью из самого Майами-Бич! Встречайте… Эдит Берри!
        Девушка, за которой я наблюдала, встряхивает головой, распуская по плечам волосы, и уверенно направляется к сцене. Майкл, улыбаясь, смотрит, как она опускает микрофон. Раздаются звучные вступительные аккорды, и я сразу, с какой-то обреченностью, узнаю “Лихорадку” Пегги Ли. Эдит Берри запевает низким, сочным голосом, и мне уже хочется не просто отрезать ей хвост, но отрубить голову. А заодно закричать: эй, здесь же играют рок-н-ролл! Уберите эту девку со сцены!
        Эдит поет вторую песню - собственного сочинения.
        - У меня на подушке твой запах, - мурлычет девица, - он меня сводит с ума.
        Майкл выходит вперед и играет соло. Эдит, закрыв глаза, раскачивается, кивает головой и периодически стонет всякие пошлости. После очередного “Да-да, папочка!” и “Так, так, милый”, я еле сдерживаюсь, чтобы не выскочить на сцену. Выхватить бы у нее микрофон и заорать: “Он тебе не папочка и не милый! Катись-ка ты, Эдит, домой вместе со своими длинными патлами, шортами и тощей задницей!”
        Я почти не аплодирую (два быстрых глухих хлопка) и, пока Эдит спускается со сцены и возвращается на свое место, слежу за выражением лица Майкла. Глаз за очками не видно, но, судя по наклону головы, он провожает ее восторженно-сластолюбивым взглядом. После концерта мой муж спрыгивает в зал и вразвалку идет ко мне, блестя раскрасневшейся проплешиной.
        - Ну, как я сегодня? - Он награждает меня потным поцелуем в губы. - Заметила, какую я штуку ввернул в конце соло? Прямо на сцене пришло в голову. Как было, нормально?
        - Отлично. Вообще вы все молодцы. - Я жестом прошу его снять очки. - Не возражаешь, дорогой? Хочется видеть твои глаза, когда мы разговариваем.
        Он послушно снимает их, вытирает голову бумажной салфеткой.
        - Кстати, Джулс. Хочу тебя кое с кем познакомить.
        Майкл за руки поднимает меня со стула и энергично тянет - вы уже догадались - к Эдит Берри. Та грациозно протягивает мне руку и учтиво кивает, изрекая:
        - Весьма польщена.
        Весьма польщена? Меня мгновенно раздражают и эти слова, и небывалое оживление Майкла - таким я его сто лет не видела.
        - Когда я брал Эдит на работу, то и не подозревал, что она не только замечательный ассистент, но и потрясающая певица! А еще она вылитая Кэтрин Зета-Джонс, только волосы длиннее. Правда, Джулс?
        О боже. Ну конечно! Это же Эдит - ассистент! Та самая, которая “я перезвоню попозже, котик, у меня сейчас Эдит, и нам надо к полудню просмотреть все документы”. А я-то была уверена, что это пожилая тетка в необъятном джинсовом сарафане и бежевых гольфах.
        - Какое чудесное старомодное имя, - слышу я собственный голос и уголком глаза замечаю, как от движений рта подпрыгивают мои химические кудряшки. - Семейное?
        - Да, - отвечает юница, поднимая волосы, чтобы проветрить шею. - Так звали прабабушку по отцовской линии. Но вообще-то все зовут меня Диди. - Она легонько пихает Майкла локтем в бок. - Кроме вот этого противного типа. Он у нас жуткий формалист.
        И слава богу - учитывая обстоятельства. Казалось бы, я должна успокоиться. Или нет?

        Помня наставления матери насчет ревности, я сдерживаюсь из последних сил и не спрашиваю Майкла про Эдит - Диди - Берри. Я стискиваю губы, пока мы одеваемся на работу, ничего не говорю, когда он звонит мне в офис узнать, как дела, не издаю ни звука после ужина.
        Но потребность знать изводит хуже цистита, и в 9.15, когда Майкл щелкает пультом в поисках новостей, я теряю самообладание и, мучительно пытаясь придать голосу естественность, протягиваю:
        - А у этой вашей девицы, Эдит, хороший тембр.
        М-да, начало, прямо скажем, так себе. Девица Эдит? Кто станет так говорить, кроме умирающей от ревности злополучной жертвы химической завивки?
        - Да, скажи? - Глаза Майкла прикованы к весьма неудачно раскрашенному Джону Уэйну в лиловом комбинезоне.
        - А кто у нее муж? - спрашиваю я, завороженно изучая этикетку крема от сосудистых звездочек. Я заплатила за него пятнадцать долларов, хотя уже при покупке подозревала то, что теперь знаю точно: он не помогает.
        - М-м? - Майкл как зачарованный смотрит рекламу. Его большой палец, замерший на кнопке пульта, подергивается и вот-вот щелкнет снова.
        - Ее муж. Чем он занимается? Кем работает? Майкл рассеянно поворачивается ко мне:
        - А-а. Эдит не замужем.
        Щелк. Снова крутят “Золотое дно” [“Золотое дно” (Bonanza) - ковбойский сериал, транслировавшийся на канале Эн-би-си с 1959 по 1973 г.] . Щелк. Громкоговорящие головы. Щелк. Кольца с цирконием. Щелк. Общественное вещание. Щелк. Хоккей. Щелк. Финансовые новости с блондинкой, у которой всегда такой вид, будто из уголков рта вот-вот потекут слюни.
        Мать сидит у меня на плече, как сверчок, и твердит: “Молчи, Джулия, лапонька. Молчи”. Я щелчком стряхиваю ее и выпаливаю:
        - А жених у нее есть?
        - Что?
        - Не важно.

        Вы верите в провидение? Я не верила - до сегодняшнего вечера, когда это самое провидение привело меня в наш огромный торговый центр. Обычно я избегаю туда ходить: у меня всегда портится настроение. Здесь странным образом сочетаются умирание и развитие: одни магазины прогорают, на их место въезжают другие.
        Тут непременно встретишь две-три громадные витрины, затянутые коричневой бумагой с надписью “Сдается”, и несколько объявлений “Мы закрываемся - ликвидация товара”. Больше всего меня огорчают маленькие лавчонки: зоомагазин с грустными щенками-переростками, вынужденными сидеть в собственных испражнениях, ужасные
“Униформы” и диковатые “Сокровища Стефани” с некрасивыми фарфоровыми куклами, китайскими драконами, “бамбуком счастья” и автомобильными номерными знаками с надписями типа “Разбазариваем наследство наших детей!” и “Сигналь, если приспичит! .
        Короче, я не собиралась сюда заходить. Но Майкл сегодня работает допоздна, я слишком устала и не хотела готовить, а дети, в нетипичный для них момент единения и согласия, дружно воспылали идеей поесть в “Цыпленке Чарли”, вот мы и отправились в торговый центр.
        И здесь я мгновенно нашла выход из своего трудного положения - в киоске “Фантазии Марлены”, завешанном сотнями шиньонов, похожих на конские хвосты: всех цветов, от платинового до угольно-черного, любой длины и фасона, короткие волнистые и невероятно длинные, завитые мелким бесом и пружинистыми локонами, а хочешь - прямые каре до плеч. Большой прогресс по сравнению с “гривой” моей матери, длинным рыжим хвостом, напоминающим дохлую змею, который она хранила в верхнем ящике комода среди чулок и трусов. Чтобы прикрепить “гриву”, требовалась масса шпилек, а фантазии Марлены непостижимым образом держатся на обычной пластмассовой клипсе.
        - Мам, смотри! У Бетани есть такая штука! Она ее носит в школу! Ей даже разрешают в ней плавать! Можно мне тоже? Купи из моих денег! Обещаю носить каждый день! Ну пожалуйста!
        Я иду к ларьку, старательно скрывая восторг. Это слишком здорово, этого не может быть!
        - Могу вам чем-нибудь помочь, девушки? - За прилавком стоит старшеклассница с фантазией Марлены на голове - хвостом из разноцветных прядей, кудрявым и светлым, идеально сочетающимся с ее собственными волосами.
        - Пожалуй что да.
        Я вдруг вижу, что у девочки один глаз голубой, а другой черно-белый, с плейбойским зайчиком. Она понимает, что я заметила.
        - Подарок на Рождество от бойфренда. Контактные линзы.
        Девушка легко слезает со стула и поправляет парик. Ее живот - прямо скажем, немаленький - нависает над поясом. В пупке, на серебряной с сапфиром штанге, - как будто бы мало глаза с зайчиком! - провокационно болтается внушительного размера
“ловец снов”. У нас в школе только девочки с впалыми животами осмеливались носить короткие топики. А сейчас даже толстухи преспокойно надевают штаны на бедрах и какую-то ерунду, еле прикрывающую грудь. Что это, новый, менее строгий идеал женской красоты? Или свидетельство переизбытка в этой части страны толстых и вульгарных девочек-подростков? Наш штат не назовешь Меккой моды, и у нас третье место по детскому ожирению.
        Кейтлин ждет, что я замолвлю за нее словечко, но меня совершенно заворожил длинный рыжевато-каштановый шиньон над кассой. Это в точности мои старые волосы, густые, прямые, с ярко-рыжими прядками.
        - Можно посмотреть? - показываю я.
        - Потрясный выбор, мэм. “Ванесса”. Наш самый популярный товар. - Она отцепляет шиньон и указывает на высокий алюминиевый табурет: - Садитесь. Давайте примерим. Но сначала уберем ваши, м-м, волосы, чтобы не мешались. - Она отводит назад пышный куст у меня на голове, приглаживает, стягивает резинкой и девятнадцатью заколками, а затем прикрепляет “Ванессу” и протягивает мне зеленое пластмассовое зеркало. - Та-дам!
        Я смотрю на себя и мгновенно перемещаюсь назад во времени, в золотые дни до встречи с Лу-Энн Бубански и ее сатанинскими розовыми коклюшками. Дети взирают на меня с почтительным восторгом.
        - Мамина старая голова! - кричит Люси. - Мамина старая голова!
        Я выбираю для нее кудрявый светлый парик и протягиваю девушке “Визу”. Плевать, даже если это стоит шестьсот долларов. Покупаю.
        - Я возьму оба.
        - Классно. С вас восемьдесят пять. - Девушка хочет отстегнуть шиньон.
        - Нет-нет, оставьте.
        Как же мне нравятся эти искусственные волосы! Они густые, объемные и раскачиваются при ходьбе. Я по старой привычке накручиваю прядь на палец. И даже жую, чтобы продлить иллюзию. Майкл будет дома через сорок минут. Мне не терпится ему показаться.

        - Ух ты. - Майкл гладит “Ванессу”, изумленно качая головой. - Ух ты.
        - Нравится?
        - Очень. То есть те твои волосы мне тоже нравились, но это… просто фантастика.
        - Ага! - хихикаю я. - И всего сорок баксов.
        - Оно того стоит.
        Майкл ухитряется рано уложить детей и уводит меня с кухни, где я вынимаю из посудомоечной машины еще теплые тарелки, в спальню. Он приглушает свет и проскальзывает под одеяло.
        - Иди сюда. Поваляемся.
        - Хорошо.
        - Подожди. Разденься. Я хочу тебя чувствовать. Я снимаю блузку и расстегиваю лифчик, глядя, как он наблюдает за мной. Снимаю брюки, трусики, а когда собираюсь, по обыкновению, аккуратно сложить одежду, Майкл говорит:
        - Брось! И быстро в постель.
        Он знает, что я люблю, когда он командует, - но только в таких ситуациях. Вряд ли я была бы столь же послушна, если б он тем же тоном приказывал: “Пропылесось комнату. Мигом!”
        Я ложусь рядом с ним, и он продолжает игру, приказывает лечь на спину, покрывает мое тело нежными, влажными поцелуями. Кого-то привычка, возможно, приводит к охлаждению, но нам в сексе она только помогает.
        Однако я не глупа и знаю, что вчерашней бурной ночью обязана “Ванессе”. И близость, возникшая во время нашей короткой интерлюдии, непродолжительна. Сегодня Майкл опять где-то витает. За завтраком он читает газету, не звонит мне в обед, приходит домой после девяти и засыпает до того, как я успеваю почистить зубы.

        Я в книжном магазине с детьми, рассевшимися по углам детского отдела. Кейтлин прекрасно читает, но, как обычно, выбрала книгу много ниже своих выдающихся способностей, про супергероя в подгузнике, спасающего детей от злых владелиц кафетерия. Люси лежит на животе, подперев руками подбородок, и мечтательно смотрит на фотографию золотистого ретривера. Джейк, растянувшись на полу, едва не роняет слюни на альбом с мотоциклами. В общем, дети благополучно пристроены. Я раздаю обычные наставления: не разговаривайте с незнакомыми людьми, не ходите ни с кем в туалет, не верьте, если вам скажут, что меня увезли в больницу, не помогайте искать пропавших котят - и иду в раздел “Психология”. Хочу найти брошюру из серии
“Исцели себя сам”, что-нибудь вроде “Женщины с ужасным перманентом и мужчин, которым он отвратителен”.
        - Извините, вы жена Майкла Флэнегана?
        Эдит Берри с романом в бумажном переплете. “Роковая страсть”. Большая часть рисунка на обложке скрыта под ее пальцами, но общая идея понятна. Грудастая красотка, сексапильный полуголый похититель.
        Эдит проводит рукой по волосам. Я - по “Ванессе”.
        - Да, Джулия Флэнеган. - Я притворяюсь, будто не узнаю ее. Пусть это будет моим грехом на сегодня. - А вы.
        Она прикладывает руку к груди:
        - Ой, простите! Эдит. Берри. Ассистент юриста, помните? Пою в группе вашего мужа.
        Я мгновенно настораживаюсь. “Пою”. Не “пела - в тот единственный раз”. Надо бы уточнить.
        - Конечно! - восклицаю я. - Пели. Тогда, в “Рок-амбаре”. Было здорово.
        - Вообще-то я теперь официальный член “Внезаконников”. - Она жестом закавычивает слово “официальный”, но мне от этого не лучше. - Уже какое-то время. (Пауза.) Странно, что Майк вам не говорил.
        Мне удается быстро сориентироваться на местности. Я стукаю себя по лбу кулаком:
        - Господи! Конечно же! Начисто забыла. - С языка чуть не срывается “склероз проклятый”, но я вовремя спохватываюсь. Зачем напоминать этой нимфетке, что жена Майкла годится ей в матери. Я нахожусь на том кошмарном этапе жизни, когда Этель Мертц [Этель Мертц - персонаж американского комедийного телесериала пятидесятых годов “Я люблю Люси”, сыграна Вивьен Вэнс.] перестает казаться древней старухой.
        - И что же, - интересуюсь я, - вам нравится? Петь в группе?
        - Я просто обожаю музыку и сцену. И с ребятами тусоваться. Ваш муж - прямо чума, вы в курсе?
        Рука сама собой тянется к “Ванессе”, и каким-то образом я ухитряюсь ее отстегнуть. Незаметно прилепить хвост обратно на затылок не удается - от Эдит ничего не скроешь.
        - Ой, я просто обожаю эти штучки! - восклицает она. - “Фантазии Марлены” в торговом центре, верно? Дайте-ка я вам помогу.
        - Ничего, ничего, я сама.
        Ее черные кожаные штаны тускло поблескивают, помада лежит идеально, словно она только что подкрасила губы. В ноздри мне ударяет мускусный запах.
        - Я купила такую сестренке на тринадцать лет. Она ее носит постоянно. Чуть ли не спит в ней!
        - Надо полагать, ей очень нравится. - Хоть бы эта Эдит перестала быть такой любезной. Разве не понимает, что она мне отвратительна? Я неопределенно машу рукой в сторону детского отдела: - Дети. Надо возвращаться.
        - Конечно! - Эдит теснее прижимает к груди “Роковую страсть”. - Привет Майку.
        Майку?

        Из жизни вразнос: я просматриваю бумажник своего мужа. А что, подумаешь! Когда нужна мелочь, я беру у него, и он тоже преспокойно залезает ко мне в сумочку. А тут мне и вправду нужно несколько долларов. Но еще я убеждена, что найду любовную записку от Эдит Берри. Поэтому, достав десятидолларовую купюру, продолжаю шарить в маленьких отделениях, но нахожу только корешок квитанции из химчистки и школьные фотографии детей. Я чувствую себя воровкой, сердце бьется так, что я всерьез опасаюсь инфаркта. Окажись там хоть что-то криминальное, мой поступок был бы оправдан, - а так мне просто-напросто стыдно.

        глава седьмая

        Я прошу Майкла пойти вместе со мной к семейному психологу.
        - Зачем идти вдвоем? - не понимает он. - Если, по-твоему, у нас что-то не так, сходи сама и выговорись.
        - Дело не только во мне, Майкл. - Я стараюсь не падать духом, услышав отказ. - А в нас обоих. Что-то разладилось. Я чувствую, как ты отдаляешься от меня.
        Я молчу про Эдит Берри и его странную “забывчивость”. “Мужчины не терпят ревнивых женщин, - звучит у меня в ушах камлание матери. - Липучих, беспомощных и все прочее”.
        - Может, лучше сэкономим восемьдесят баксов и проведем часик в постели? - Майкл просовывает ладонь мне между бедер. - Лучше всякой психотерапии.
        Я убираю его руку.
        Майкл вздыхает, и в этом усталом облачке углекислого газа я буквально вижу его мысли: “Вечно тебе неймется, да, Джулия? То волосы.
        То гостевая комната. Были нормальные белые стены, так нет, тебе понадобился, видите ли, “эффект голой штукатурки”, и теперь там как в трущобах. Или вот задний двор. Росла себе травка, и все было хорошо, но тебе подавай райский уголок с фонтаном, клумбами и огородом, чтобы детей занять. Фонтан зарос тиной, а на грядках сорняки, которые к тому же пойди выполи - все руки желтым перемажешь”. Хотя, если честно, Майкл очень терпеливо относится ко всем моим прожектам и всячески меня поддерживает - даже в изначально обреченной попытке перекрасить пианино (и не спрашивайте).
        - Хорошо, - говорит мой муж. - Если тебе так нужно, я пойду.
        - Сколько энтузиазма.
        - А что мне, прыгать от радости? Я тебя люблю, Джулия. И по-моему, у нас все в порядке.
        - А по-моему, нет.
        Девять дней спустя мы сидим в спартанском кабинете доктора Милтона Фенестры. За письменным столом, покрытым вишневым шпоном, он терпеливо слушает, как я описываю пропасть, растущую между нами с Майклом. У доктора Фенестры веселые глаза, серебристые, зачесанные назад волосы и зеленый шелковый галстук. Нос его красен, как вишня; он похож на смотрителя школы, который напился и при всех помочился на стену. Доктор Фенестра интересуется, не хотим ли мы воспользоваться
“нетрадиционным подходом” для налаживания отношений.
        - Что вы имеете в виду? - проявляет бдительность Майкл.
        Я хорошо знаю своего мужа, и у него началась тихая паника. У Майкла жуткая клаустрофобия, и он уже успел представить себе семейную терапию в темных и тесных замкнутых пространствах. Доктору Фенестре нечего и предлагать нам устраивать свидания в кладовке.
        - Всего лишь кадриль, Майкл. - На полных губах психотерапевта появляется кривоватая улыбка. Он пристально наблюдает за нашей реакцией.
        Майкл под столом тычет меня носком ботинка - в смысле, господи, надо срочно сваливать отсюда. Я не обращаю внимания на этого паникера.
        - Вы должны представить, что брак - это кадриль, - объясняет доктор Фенестра, прочищая ухо тупым концом карандаша. - Весело, хоть и сложно. Тут дело не только в том, чтобы па выучить. Вы сближаетесь, танцуете, обнимаете друг друга. Меняетесь местами, преследуете партнера соседа, разбегаетесь. В чем и прелесть. В кадрили разрешается менять партнеров, но в итоге вы неизменно возвращаетесь к тому, с кем начали танец. Понимаете, к чему я веду?
        - Не очень, - отвечает Майкл, ерзая на стуле.
        Я не настолько раздражена, как муж, но все же пребываю в легком недоумении. Я ждала… ну, не знаю… психологии, разговоров о сбежавшем отце и властной матери, обнадеживающих бесед о том, что в долгом браке случаются приливы и отливы, что это путешествие с ямами и ухабами и так далее и тому подобное.
        А не кадрили.
        Доктор Фенестра протягивает нам листок бумаги. Расписание занятий кадрилью в Молодежной христианской ассоциации.
        - Рекомендую среду, вечер. Мирна Делорио - истинный гений.
        Мы соглашаемся на среду, платим доктору Фенестре положенные восемьдесят пять долларов и молча идем к лифту. Майкл складывает расписание и убирает в задний карман. Потом трясет головой и смотрит на меня с тоской.
        - Детка. Это выше моих сил. Послушай, мы с тобой умные люди. Неужели мы не сумеем разобраться сами? Серьезно. Хочешь чаще бывать вдвоем? Давай оставим детей с моими родителями и рванем на Карибы. Как только закончится мой проклятый суд. Да, и еще по субботам у нас теперь джем-сейшн в “Грязной плевательнице”.
        - И давно? - Это для меня новость.
        - М-м… С прошлой недели. Джо совсем недавно договорился. Я собирался сказать, но забыл из-за суда.
        - И что, каждую субботу? Все субботние вечера?
        - Ближайшие три месяца - да. Это отличный контракт, Джулия. Мы обскакали лучшие группы в городе.
        У нас в городе всего два бара с официантками топлес. Один из них - “Грязная плевательница”. Заведение славится хорошей музыкой, однако мужчины, которые, по их словам, ходят туда исключительно ради концертов, лицемерят не меньше, чем те, кто покупает “Плейбой” ради статей.
        - То есть ближайшие три месяца мне предстоит проводить субботние вечера в одиночестве, потому что мой муж будет играть в баре с голыми официантками?
        - Можно, конечно, и так сказать, - соглашается Майкл. - А можно и по-другому: твой муж будет получать кайф. Пожалуй, впервые в жизни. Он будет играть рок вместе с друзьями. Между прочим, вполне безопасный выход для стресса и раздражения, которые накапливаются на работе. Кстати, ты можешь приходить нас слушать, чтобы не сидеть дома одной. У нас будут как бы свидания.
        - Насколько я помню, свидание - это когда двое людей находятся рядом, близко друг к другу. А если я буду за столиком, а ты на сцене, Майкл, то, по-моему, на свидание это не тянет.
        И вообще, что значит “впервые в жизни”? Разве он не получает кайф со мной? С детьми?
        Меня охватывает жуткая безнадега и бессилие, и я понимаю, что не в состоянии ничего ему объяснить. Что я не желаю ограничивать близость рамками пятидневного отпуска, хочу, чтобы он меньше думал о работе и больше обо мне, и никак не могу пережить историю с Сюзи Марголис. Что ревную к Эдит Берри, боюсь состариться и потерять остатки привлекательности, ненавижу его одурелое прилипание к телевизору и скучаю по тем Джули и Майклу, которые занимались любовью до предрассветного щебетания воробьев.
        Мы не записались ни к Мирне Делорио, ни на другие занятия и больше ни разу не обращались к доктору Фенестре.
        Нет блокнота.
        Вот первое, что я замечаю, войдя в “Сотто Воче” с портфелем, полным бумаг по картине Мендельсона. Перед Эваном нет ни блокнота, ни тетрадки, ничего делового, только стакан воды со льдом. Я пытаюсь не обращать внимания на вину, шевелящуюся на периферии сознания. Но я-то с портфелем, напоминаю я себе. Пришла работать.
        Сказав Майклу, что иду в “Сотто Воче” на заседание комитета, я не совсем кривила душой. Мы с Эваном и правда состоим в комитете и встречаемся по делу. Значит, у нас, по сути, заседание комитета, верно же? Так или иначе, мой муж отнюдь не был против. “Внезаконники” сегодня играют в Браунсбергской публичной библиотеке, поэтому - при условии, что я найду няню, - Майклу безразлично, куда я денусь. Подозреваю, что ему так даже спокойнее, ведь у нас обоих в голове целый гроссбух, куда скрупулезно внесены все услуги и одолжения друг другу, где дотошно учтена каждая привилегия. А если мы оба вечером чем-то заняты вне семьи, получается дашь на дашь. Никто никому ничем не обязан.
        Когда к нам подходит официант, чтобы принять заказ, с обсуждением панно Мендельсона покончено. Я не уверена, что мы еще хоть раз вспомним о нем за ужином, но все же оставляю на столе блокнот и ручку - сомнительное свидетельство того, что мы здесь по делу.
        Следующие два часа мы старательно распахиваем необъятную разговорную ниву. Я рассказываю ему про пляжных прелестниц, про то, что боюсь летать и продам душу за хлебцы с шоколадом, про сложные взаимоотношения с Лесли Кин. Узнаю в свою очередь, что в старших классах Эван играл в регби и до первого поцелуя хотел стать священником-иезуитом. Он любит ирландскую музыку и мандарины, почти не пьет, но, когда случается, предпочитает бурбон пиву. Учился он в Северо-Западном, степень доктора получил в Принстоне, в промежутке работал в Австралии на овечьей ферме, а потом с Корпусом мира строил питьевые резервуары в Руанде. Он не пользовался популярностью в школе и считает себя неуклюжим. Единственное серьезное увлечение - спидвей; он бывал на соревнованиях в Нидерландах и Чехии и дважды ломал руку в гонках на льду. Позже я узнаю, что он вдовец, его жена погибла девять лет назад. Ехала на велосипеде, и ее сбил пьяный водитель, проскочивший на красный свет. (Я ищу на лице Эвана признаки затаенной тоски, но он рассказывает обо всем так, словно уже отстрадал свое. Просто факт биографии, хоть и трагический.) Как и
я, Эван рос без отца и временами чувствует себя неприкаянно и одиноко. Академическую карьеру он избрал, чтобы не ишачить на так называемой пристойной работе. Ему всегда хотелось изучать средневековую литературу и, в частности, куртуазную поэзию.
        - А что это за поэзия? - В голове всплывают рыцари, прекрасные дамы в башнях, мадригалы, лиры.
        Эван долго молчит и смотрит на меня так, что меня охватывает горячая благодарность за приглушенное освещение “Сотто Воче”, ибо точно знаю, что по моей шее ползут вполне красноречивые пятна.
        - Аномальное, в некотором смысле, явление в истории. - Эван подается вперед. - Можете себе представить, что было время, когда ухаживание за чужой женой считалось вполне приемлемым? В среде аристократии это не только допускалось, но приветствовалось.
        - Приветствовалось? Почему?
        Я стараюсь не замечать птички у себя в груди, отчаянно трепещущей крылышками. У нас интеллектуальная беседа, говорю я себе, я узнаю новое. Мне следовало бы писать конспект. Я склоняю голову набок, придаю лицу пытливое выражение. И старательно отвожу глаза от широкой и крепкой груди Эвана под пуловером в резинку.
        - В какой-то степени это не лишено смысла. Единственной истинной любовью в то время признавалась любовь к Господу, чистая и просветленная. И вдруг, представьте, в воздухе начинают витать другие, крайне радикальные идеи: любовь возможна не только между Богом и человеком, но между мужчиной и женщиной! Куртуазные поэты называли ее идеальной любовью. Она, разумеется, не имела ничего общего с супружеством. Браки тогда заключались не по любви, а по расчету, как деловое соглашение, ради умножения имущества. Поэтому, по логике вещей, идеальная любовь могла существовать лишь вне брака. - Эван жестом просит официанта принести еще бутылку вина.
        Я даже не притронулась к куриной отбивной. Меня почти тошнит от преступного влечения.
        - Если бы я был вашим куртуазным любовником.
        Земля плывет у меня под ногами, хотя Эван вещает вполне менторским тоном.
        - то, что вы замужем, не являлось бы для меня препятствием. В сущности, это было бы необходимым условием.
        - Как интересно, - говорю я, в глубине души понимая, что мы серьезно отклонились от повестки дня.
        - Куртуазная любовь, - продолжает Эван, водя пальцем по краю бокала, - утерянное искусство. - Он задерживается взглядом на моих губах, и они в ответ, покалывая, набухают. - Будь я вашим куртуазным любовником, целью моего существования стали бы ваши удовольствия. Я бы слагал в вашу честь поэмы. Бился на поединках исключительно ради вашего развлечения. Стоял под окнами вашей спальни, невзирая на ледяной дождь, лишь бы хоть на секунду увидеть ваше лицо. Засыпал бы и просыпался с мыслью о вас. Вы стали бы центром моей вселенной. И поверьте, Джулия, это было бы самое чудесное время вашей жизни.
        Кровь приливает к щекам. Становится очень жарко, кружится голова. Я смотрю на часы.
        - Ой. Боже мой. Мне пора. - Я хватаю блокнот и ручку. - Пообещала Джейку, моему младшему, - у меня трое детей - почитать сказку на ночь. Он насмерть обидится, если я не приду домой вовремя.
        Я вспотела и очень сконфужена. Встав из-за стола, чувствую, что плохо держусь на ногах.
        - Вы точно сможете вести машину? - Эван поддерживает меня под руку, и она горит от его прикосновения.
        - Все в порядке, - отвечаю я, хорошо понимая, что в моем состоянии виноват отнюдь не алкоголь, но его жаркий взгляд и пылкие речи.

        За долгие годы я создала огромную и постоянно расширяющуюся классификацию храпов моего мужа. Они распределены по ячейкам моего злополучного бодрствующего мозга согласно типу, продолжительности, ритму. Тут есть аппарат для воздушной кукурузы, Б-52, мопс-астматик, гаечный ключ с трещоткой, товарный поезд, водосток ванны.
        Сегодня ночь кукурузы - самый невыносимый вариант. На излете каждого выдоха воздух вырывается из чуть разомкнутых губ Майкла со звуком “па!”. Сисссссссссс-па! Сиссссссссссссс-па! Сиссссс-па! Сисссссспа! В отличие от страшного, оглушительного, но недолговечного Б-52, попкорн может лопаться всю ночь. Я пытаюсь перекатить Майкла на бок. Тщетно. Тогда я в отчаянии обхватываю его голову и пихаю палец ему в рот, чтобы пошире раскрыть губы, но Майкл, защищаясь, сжимает их сильнее, и “сисссссссс-па” возобновляется. Я пробовала считать каждый храп, как овец. Пыталась представить, что это набегающие волны, которые нежно меня укачивают. Воображала, будто храп - новый вид лечения бессонницы. Но в какой-то момент пытка становится невыносимой. Я встаю, добредаю до кабинета Майкла, захожу в Интернет, набираю “спасение от храпящего мужа” и, не считая контекстной рекламы, получаю 14 660 ссылок. Я просматриваю первые десять, а затем нахожу сайт
“Официального онлайн-магазина для жертв храпящих партнеров (ЖХП)”. Тут есть все - от неоново-желтых берушей по два доллара до приборов для создания белого шума по шестьдесят. Я заказываю и то и другое, доплачиваю за срочную доставку, сую в уши влажную туалетную бумагу и, пошатываясь, возвращаюсь в постель.
        Я изо всех сил стараюсь не обращать внимания на храп и думать о положительных качествах Майкла. Вспоминаю, почему, с моей точки зрения, мне повезло с мужем. Я была в восторге, когда на второй день рождения Джейка он нарядился капитаном Крюком, хотя все дети, включая Люси, в страхе от него разбежались. Мне нравится, что почти всю свою профессиональную карьеру он защищал бедняков и что он первым идет танцевать на свадьбах и уходит последним из гостей, чтобы помочь хозяевам прибраться. Мне нравится, как он заворачивает подарки на дни рождения - чудовищно, но с душой. Ради меня он готов убивать тараканов - подошва его ботинка всегда в моем распоряжении; а однажды я вызвала его на борьбу со страшной чешуйницей, и он вылетел из ванной, голый и мокрый, и раздавил ее большим пальцем.
        Очевидно, я все-таки заснула. В следующий момент Кейтлин уже тянет меня за руку и кричит:
        - Мам! Просыпайся! Мы опоздаем на автобус!
        Я проспала. А Майкл уже ушел на работу.

        - Нам нужен полный отчет, - щелкает пальцами Энни. - Чур, ничего не утаивать.
        Собрание межсезонья: пляжные прелестницы минус пляж. Мы сидим дома у Фрэнки Уилсон, в подвале, где все недавно отремонтировали и переделали. Семья на сегодняшний вечер лишена права доступа в этот подземный чертог с дубовым баром, камином, облицованным известняком, берберским ковром песочного цвета, новеньким, с иголочки, бильярдным столом в одном углу и блестящим воздушным хоккеем - в другом. У стены выстроились здоровенный плазменный телевизор, цифровая аудиосистема и стойки с дисками, которых тут сотни три, не меньше. Взгляд падает на ящик для сигар, и я вспоминаю, что этот пижонский полуподвал (из него еще и прямо на улицу можно выйти, да-да) - вотчина миниатюрного, как жокей, но дьявольски красивого мужа Фрэнки, Джереми. Он детский гастроэнтеролог, любитель кубинских сигар и фанат всевозможных устройств и прибамбасов.
        Признание: раньше я относилась к нему гораздо лучше. Ценила его готовность материально поддерживать дурацкие предприятия Фрэнки, считала это проявлением любви. Но теперь подозреваю, что дело в другом. Пока Фрэнки поглощена
“Жиртресткой” и вкладышами для сковородок или еще какой провальной затеей, она не замечает, что Джереми часами пропадает в “Старбаксах” со своей новой предприимчивой секретаршей, глазастой, грудастой и губастой, как Анжелина Джоли. Три недели назад я видела их вместе; они всего лишь беседовали, но встреча была явно не кошерной: Джереми наваливался грудью на стол и тянулся к ее рукам. Фрэнки я ничего не сказала. Зачем мутить воду, и вообще это не мое дело.
        Фрэнки сделала все возможное для воссоздания наших лукулловых пляжных пиршеств. Холодильник в баре ломится от “Текизы”, кофейный столик заставлен блюдами: слоеный пирог со шпинатом, цыпленок терияки на шпажках, козий сыр и брускетта с сушеными помидорами. На десерт - портвейн, шоколадные трюфели и печенья с предсказаниями, дожидающиеся своего часа на барной стойке.
        - Нет уж, начинайте вы. - Меня охватывает легкая паника.
        Фрэнки наклоняется ко мне, обнимает и ободряюще стискивает:
        - Что за глупости, дорогая. Поведай девочкам. Как твоя жизнь вразнос, началась?
        - Можно сказать. - Я собираюсь с духом. - Хотите знать, до чего я докатилась? - Я пытаюсь загарпунить хрустальной палочкой оливку в бокале с мартини. - Кассирша в
“Таргете” пробила мне за комбинезон пять пятьдесят, а он стоил девятнадцать девяносто девять. Я видела и промолчала. Еще я сожрала все мармеладки из хлопьев, а когда дети стали возмущаться, заявила, что коробка бракованная. А главное - вот Энни знает, сама меня УГОВОРИЛА, - я купила детям крысу, а Майклу наврала, что это норвежская карликовая гладкошерстная морская свинка. А их на самом деле не существует.
        - Браво! - хлопает в ладоши Энни. - Феноменальный прогресс.
        - Еще что-нибудь? - хладнокровно интересуется Фрэнки.
        - Да. - Я закрываю глаза. Как страшно. Ну, говори, Джулия. Говори. - Я, кажется, немножко влюбилась.
        - В курьера? - спрашивает Энни.
        Яркая краска заливает лицо и шею. К чему я затеяла этот разговор?! Облеченное в слова, все сразу станет реальным. Подруги обрадуются, а меня с удвоенной силой начнет глодать совесть.
        - Нет, не в него, - качаю головой я, переводя взгляд с Энни на Фрэнки и разворачивая корабль лжи на новый курс. - В одного саксофониста. - Я старательно изображаю лукавую улыбку. - Он играет в рок-группе. А я его единственная фанатка.
        Энни бросает мне в голову конфеткой.
        - Ах ты, зараза! Я чуть было не поверила.
        - И каково же спать с рокером? - любопытствует Фрэнки.
        - Экстаз. - Я не признаюсь, что мы с Майклом почти забыли, что такое секс.
        - Кстати, а когда он снова выступает? - спрашивает Фрэнки.
        - По-моему, это очень хорошо. Ему нравится, он счастлив, а остальное не имеет значения, так ведь? - Мои слова куда благороднее чувств. - А играет он в следующую пятницу. Один его партнер договорился для них о выступлении на Окуневом фестивале. Шесть девяносто девять с носа - и ешь сколько влезет. Пиво свое.
        - Вот это по-нашему, - легкомысленно вертит пальцем Фрэнки. - Охреней от окуней. Только представьте.
        Окуневый фестиваль для нас - одно из главных событий года, хотя лучше б для него придумали название поблагозвучней.
        - Отлично! Знаете, что я думаю? Побольше бы нам таких мероприятий, - изрекает Энни. - У меня дети не были на ярмарке лет двенадцать, не меньше. И мы совершенно пропустили ревеневый парад.
        Вечная тема: наше великое социальное противостояние. С одной стороны, университетская публика и топ-менеджеры, те, кто живет в городе в больших домах с крошечными двориками, а с другой - фермеры и фабричные рабочие из предместий, обитающие в крошечных домиках на сотнях акров плодородной земли. Разные телефонные коды, разные школы и развлечения. У них - окуневые фестивали, у нас - дрянная рок-группа из пары лысеющих адвокатов и одной сексапильной ассистентки, которую, кстати, неплохо бы придушить.
        - О-о-ой! Давайте пойдем! - визжит Фрэнки. - Наконец-то я выведу в свет мой комбинезон! Все-таки от Донны Каран! Ведь протухает в шкафу, по-моему, даже бирка осталась. А еще надену соломенную ковбойскую шляпу, маленький красный платочек и буду вылитая Элли Мэй [Элли Мэй - героиня комедийного телесериала “Деревенщины из Беверли-Хиллз”, транслировавшегося на канале Си-би- эс с 1962 по 1971 г., сыграна Донной Дуглас.] .
        - Элли Мэй носила не комбинезоны, - уточняю я, - а короткие шорты.
        - Не вариант, - отрезает Фрэнки. - Слушайте, пусть это будет великий поход пляжных прелестниц!
        - Согласна, - говорит Энни. - Но только ради того, чтобы послушать Майкла еще разок. Без жареных окуней я преспокойно обойдусь.
        Я откидываюсь на спинку плюшевого дивана.
        - На сегодня моя норма перевыполнена. - Я размышляю обо всем, чего не сказала. - Следующий.
        - Ладно. - Энни тянется за пирогом. - Я сказала Келли Лондон, что мой отец - потомок Александра Гамильтона [Александр Гамильтон (1755?-1804) - выдающийся государственный деятель, первый министр финансов США.] .
        - А это правда? - спрашиваю я.
        - Смеешься? Отцовская семья приехала в Америку в 1937-м. Потому отца и назвали Эллис. Как остров [О. Эллис - небольшой остров близ Нью-Йорка, главный пункт по приему иммигрантов в 1892-1954 гг.] .
        Келли Лондон подвинута на генеалогии и вечно достает всех со своими корнями, которые проследила аж до короля Генриха IV Разумеется, ее предки в 1620 году сошли с “Мэйфлауэра”, Уильям Брэдфорд, губернатор Плимутской колонии, ей родственник, а прабабки учили индейских скво печь пироги из батата.
        Келли никогда не спрашивала меня об отце, не то я, пожалуй, сказала бы, что он погиб на войне до моего рождения. Я бы отгрохала себе такое генеалогическое древо, что у Келли Лондон глаза бы на лоб повылезли. Фантазия разрастается, и вот я уже горжусь своей выдуманной семейной историей: мой отец умер героем! На самом деле я даже не знаю его имени и тащу за собой семейный позор, словно мешок кирпичей.
        - И тебе не стыдно? - спрашиваю я.
        - Такого слова, детка, в моем лексиконе нет. Предлагаю и тебе его вычеркнуть. - Энни кладет ноги на тахту и игриво шевелит пальцами. - Правда, потрясающий педикюр?
        Мы приканчиваем “Текизу” и переходим на диетическую колу. Настает очередь Фрэнки.
        - У меня нет грешков, зато есть потрясающая новость! Предваряя вопросы - нет, я не беременна. - Фрэнки берет с барной стойки печенья и протягивает нам. - Это - новый проект!
        - Фрэнки Уилсон, гений предпринимательства. - Энни относится к деловым затеям подруги с ласковой насмешкой. - Ну, рассказывай, что ты еще удумала?
        - А вот. - Фрэнки легонько встряхивает тарелкой. - С виду обычное печенье с предсказаниями, но - загляните внутрь. Ломайте, ломайте!
        Мы разламываем печенья и достаем бумажные ленточки. Первой читает свое предсказание Энни:
        - “Тайны вашего происхождения всерьез дадут о себе знать этим летом”.
        Следующей разворачивает бумажку Фрэнки:
        - Ух ты! Вот это мне нравится! “Этот колючий тип не так прост, как кажется. Будьте снисходительны и деликатны”. - Она хлопает в ладоши. - Ну, дошло? Психотерапевтическое печенье с предсказанием! Ищите в ближайшем китайском ресторане. Отличная идея, правда?
        - И что, оно действительно уже есть в ближайшем китайском ресторане? - спрашивает Энни.
        - Нет, пока еще нет. У китайских ресторанов свои поставщики, черт бы их побрал. Соответственно, деловая этика и все прочее. Сами понимаете. Пробиться на рынок будет трудновато. Да и моя концепция им не совсем ясна. Попробуй втолкуй что-нибудь про психотерапию человеку, который ни бум-бум по-английски.
        - По-моему, идея замечательная, - говорю я. - И забудь про китайские рестораны. Надо найти что-то другое, необычное. Концептуальное, вроде того кафе в центре, где подают буррито и все оформлено в стиле Элвиса. - Я разламываю свое печенье и достаю предсказание. - Посмотрим, посмотрим. “Высокий красавец брюнет вскружил вам голову, но учтите, он - лишь отражение темной стороны вашей души. Будьте осторожны”.

        глава восьмая

        Лесли Кин уехала на семинар из цикла “Секс в морях”. Фактически это круиз в Канкун, во время которого полный пароход университетских маразматиков дискутирует о “Прелюдии XXI века” и режется в шаффлборд. Я между тем обдумываю предложение Кайрен Парнелл устроить выставку “Королевы бурлеска сороковых и пятидесятых”. Разумеется, в свое время эти барышни послужили причиной не одной ночной поллюции, но по нынешним стандартам они со своими тщательно уложенными прическами и бровями в ниточку - просто монахини, невзирая на сетчатые чулки и накладки на сосках. Принцесса Тамтам с гигантским украшением из перьев на голове и раскрашенным барабаном, в закрытом купальнике. Кокетка Баблз, “самая восхитительная грудь Америки”, в маске Марди-Гра с гигантскими бараньими рогами. Фрэнки Вэлон,
“экзотическая танцовщица”; коронный номер - “Танец священного попугая”. У Греты Гудли, “фермерской дочки”, к трусикам пришито шесть медных коровьих колокольчиков. Сейчас им всем под восемьдесят, а то и под девяносто. Интересно, многие ли живы и удалось ли им сохранить фигуру? От этих мыслей мне становится грустно, надо проветриться. Я сую блокнот и фотографии в большой конверт и выношу работу на улицу.
        - Джулия!
        Я оборачиваюсь. Никого. Но снова слышу:
        - Джулия!
        Подняв глаза, я вижу Эвана Делани. Он смотрит на меня из крохотного окошка и улыбается во весь рот, приложив руку ко лбу козырьком. В другой руке у него черная кружка.
        - Перерыв?
        Я киваю. Даже отсюда мне видна ямочка у него на подбородке.
        - Поднимайтесь ко мне! Выпьем кофе по-турецки, - кричит он, поднимая кружку. - Только что сварил.
        - Не могу. - Я машу папкой: - Куча работы! Времени совсем нет.
        - Всего десять минут! Ну пожалуйста. Зато взбодритесь. - Он опять улыбается, а потом жалобно: - Я проверяю контрольные и скоро на стенку полезу. Мне нужно отвлечься. Умоляю вас, Джулия.
        Мне не нужен кофе, чтобы взбодриться, но можно ли устоять против таких уговоров? Я поднимаюсь на три лестничных пролета и останавливаюсь на верхней площадке - набираюсь смелости и жду, пока успокоится дыхание. Нельзя же предстать перед Эваном, пыхтя, как жирный сантехник.
        Он встречает меня у двери с кружкой горячего кофе.
        - Прошу.
        На нем джинсы и черная футболка с эмблемой Мотоклуба Восточного Ньюарка. От него пахнет трубочным табаком, специями и еще чем-то - теплым, естественным и очень мужским. Я выглядываю в окно и смотрю на мощеную дорожку, где только что стояла. По большому счету мне не следовало с нее сходить.
        - Чудесный вид, - сообщаю я, изо всех сил стараясь не замечать ничего в комнате. Главное - никаких впечатлений. Я хочу выйти отсюда такой же, как вошла, чистой и незамутненной.
        Кабинет Эвана словно создан для философских размышлений. Два кресла у окна, два шкафа, забитых книгами, здоровяк фикус, разросшийся хлорофитум от пола до потолка. Два эстампа в рамках: пышный зелено-золотой лес и черно-белая фотография Джона Колтрейна. Эван протягивает мне серую крапчатую кружку с лепной ручкой. При ближайшем рассмотрении оказывается, что это обнаженная нимфа, закинувшая руки за голову и выгнувшая спину. Я обвиваю пальцем ее тонкую талию.
        - Подарок Мэй Джонс-Клейтон из Оксфорда. - И как бы в ответ на мои ревнивые подозрения добавляет: - Она раздала такие всем участникам конференции. Занятно, правда?
        - Очень.
        Я усаживаюсь в разлапистое кресло с вытертой обивкой и осторожно пробую кофе по-турецки. Никогда раньше не пила. Пахнет очень соблазнительно. Но на вкус - грязь грязью. Я стараюсь не выдать своего отвращения.
        Эван, щурясь, показывает на “Ванессу”:
        - А это что такое?
        - Это? - Я дотрагиваюсь до затылка. - Так. Шиньон. Пока… кхм… перманент не отрастет.
        - Ясно. - Эван, не сводя с меня глаз, потягивает кофе. Его взгляд лазерным лучом пронзает мое тело. - Насколько я понимаю, мужу не понравились кудряшки?
        - До отвращения. - Нехорошо разглашать семейные тайны, но мне почему-то совсем не стыдно.
        - А-а.
        Я впервые замечаю щербинку на его переднем зубе, и она меня зачаровывает. Я мысленно провожу по ней языком и кусаю себя за щеку, чтобы пресечь греховные фантазии. Господи Иисусе! Что со мной? Я не хочу смотреть на рот и щербатый зуб Эвана, на сильную руку с кружкой и курчавые волоски над воротом футболки. Усилием воли мне удается зафиксировать взгляд на картине, висящей над письменным столом.
        - “Обманутый Артур”. Купил на блошином рынке в Лондоне, - поясняет Эван и показывает на парочку, обнимающуюся на лесном мху. - Знаете, кто это?
        - Расскажите, - прошу я.
        - Ланселот, отважнейший и благороднейший рыцарь Круглого стола. Обнаженная дама в его объятиях - Джиневра, любимая супруга Артура, самая высокородная из женщин Камелота.
        - Похоже, им вместе… м-м… не скучно.
        - Да. - Эван обращает мое внимание на маленькую фигурку внизу холста с колчаном стрел за спиной, частично скрытую пышной растительностью. - А что вы скажете о данном персонаже? Догадываетесь, кто он?
        - Артур, надо полагать?
        - Верно. Сидит в засаде.
        - Зачем?
        - Видите ли, по легенде, Артур вполне справедливо подозревал свою жену и вернейшего соратника в любовной связи.
        Этих слов, “любовная связь”, оказывается достаточно, чтобы меня охватил жар. Я еще помню, что такое невозмутимый вид, и лихорадочно пытаюсь налепить на лицо его факсимиле.
        - Он сказал всем, что отправляется на охоту. И пошел, только не за дичью, а за правдой. И, как видите, вот-вот найдет.
        Я не отрываю глаз от картины и вдруг вижу за кустом своего лысеющего мужа в
“докерсах” защитного цвета.
        - Все, пора работать.
        - Конечно, - вскакивает Эван.
        - Спасибо за кофе.
        - Рад был вас угостить. - Он провожает меня к выходу. Я берусь за дверную ручку, и тут из моей папки на пол выпадает фотография. Эван наклоняется, переворачивает ее, смотрит. - Ага! “Лорелея, прелестная жемчужина в раковине”, - читает он вслух.
        Мы неловко стоим друг перед другом. Пухленькая Лорелея с коническими грудками и накладками на сосках томно взирает на нас. Я забираю фотографию, кладу в папку и снова тянусь к двери. Эван вдруг делает шаг назад и хватает что-то с письменного стола.
        - Чуть не забыл! - Он протягивает мне сложенный лист бумаги, сует руки в карманы и указывает квадратным щетинистым подбородком: - Вам.
        - Что это?
        - Идея для выставки в Бентли. После прочтете. - Он поправляет упавшую мне на глаза кудряшку - так нежно и ласково, что у меня щемит в груди. - По куртуазной любви вы ведь еще ничего не делали? А может получиться весьма интересно. Если мы с вами над этим вместе… поработаем. Мое начальство настаивает на расширении связей между факультетами. По-моему, это ответ на их молитвы. А по-вашему?
        - Тоже.
        - Правда?
        - Правда.
        - Мне это совсем недавно пришло в голову. Готовился к семинару и в сотый, наверное, раз читал одну из своих любимых поэм. Подумал о вас. А потом - о Бентли. Вот в голове и щелкнуло.
        Я стараюсь не вникать в тайный смысл его слов. И все-таки… читая любимую поэму, он подумал обо мне. Он думает обо мне, когда работает. Думает обо мне. Прекрати, Джулия! У вас самый обычный деловой разговор: преподаватель подкинул идею выставки замдиректора Бентли. Я передам все Лесли, и, если она одобрит, мы этим займемся. Чего проще. А если повезет, идея покажется Лесли идиотской, и мне больше не придется встречаться с Эваном Делани.

        Я то и дело ловлю себя на мыслях о нем. Любит ли он спать допоздна, завтракает ли, читает ли по утрам газету, держит руль машины двумя руками или одной? Изредка я разрешаю себе подумать и о другом: каков на вкус его поцелуй? В чем он спит? В трусах и футболке, просто в трусах или без ничего? Как занимается сексом - с открытыми глазами или закрытыми? А в самые крамольные минуты я пытаюсь представить себе его оргазм. Стонет ли он, выкрикивает что-нибудь? Сразу засыпает или готовится к следующему раунду?

        - Джулс, это потрясающе! - На Лесли розовый костюм от Шанель, опаловые колготки и розовые лодочки - не модная дама, а какая-то пастила. - И главное, САМОЕ время! Деканат как раз дает новый грант на междисциплинарное эстетико-творческое образование. Грант на “ЭТО”, очень остроумно. Сейчас, секундочку. Где-то тут было под рукой. - Лесли круто разворачивается в кресле и щелкает мышью. - Секундочку. Секундочку. Нет. Не то. Блин. Стой-ка! Вот. - Она щелкает еще несколько раз и читает вслух: - “ЭТО”… междисциплинарное… трам-пам-пам… усовершенствование подхода… образование… трам-пам-пам… продвижение идеи академической унификации… очевидное… трам-пам-пам… тру-ту-ту… и прочая мутотень. - Она снова поворачивается ко мне: - Короче, если надо - грант наш. Под Средневековье сейчас охотно дают. А остальные предложения - дерьмо.
        - Откуда ты знаешь?
        - Скажем так: у меня в деканате свой источник. Куннилингуса от него под угрозой расстрела не добьешься, зато омлет по-испански готовит потрясающе. - Лесли обращается к экрану компьютера и еще пару раз щелкает мышью. - Черт. ЧЕРТ! Срок подачи - пятница. Успеешь подготовить? Так, без завитушек? А я напишу заявку. Это мне раз плюнуть, хоть с закрытыми глазами. Главное - отправная точка. Пожалуйста, Джулс. На всю жизнь обяжешь.

        Я с опаской разворачиваю листок, который мне дал Эван. Вдруг это не средневековая поэма, а любовное письмо, страстное признание, что-то вызывающе сексуальное? Но когда я наконец решаюсь взглянуть на текст одним глазком, оказывается, что он на немецком.
        Беру университетский телефонный справочник и нахожу рабочий номер Эвана.
        - Есть одна загвоздка, - говорю я, прекрасно понимая, что в свете завязавшегося сотрудничества могу звонить ему в любое время, как только захочу услышать его голос. Конечно, никто не собирается так поступать, но сама возможность соблазнительна. - Ваша поэма на немецком.
        - Правда? Извините. Я хотел дать перевод. Может, зайдете? Или я сам закину.
        - Нет-нет, ничего страшного. - Я, словно оберег, потираю обручальное кольцо. - Не к спеху. Бросьте во внутреннюю почту.
        Я внимательно разглядываю твердые согласные и короткие слоги поэмы, отыскивая знакомые слова. У меня никогда не было сложностей с иностранными языками. Почему не попробовать разгадать эту шифровку? Страшно волнуясь, поднимаюсь по темной лестнице в библиотеку, уединяюсь в глубине зала и начинаю разбирать текст со словарем, который нашла в отделе справочной литературы. Сердце едва не выпрыгивает из груди.

        Is aber daz dir wol gelinget, so daz ein guot wip din genade hat, hei waz dir danne froiden bringet, so si sunder wer vor dir gestat, halsen, truiten, bigelegen.

        Через сорок минут мне удается одолеть всего десяток слов, и в них пока нет ничего романтического. Вообще белиберда какая-то. “Хоть с этим надежда на успех, с ней guot (?) выздоравливает или приходит в себя с момента ваших.” Нет, это явно не современный язык.
        Я уже готова отказаться от этой затеи, но тут меня осеняет: фрау Хоффман, хозяйка немецкой булочной. Она как-то вскользь упоминала, что в “прошлой жизни” преподавала германские языки и лингвистику в Гёттингенском университете. Их с мужем Альбертом уволили в 1935-м, и они бежали сначала на Кубу, а потом, в 1956-м, в Соединенные Штаты. “Мы не очень горевали из-за потери работы, - сказала она тогда. - Жизнь спасли, и то счастье. Пекарь, преподаватель, какая разница? Мы живы, мы вместе - а больше ничего не нужно”.
        Альберт умер от сердечного приступа год назад, и Нина сама занялась магазином, последней настоящей булочной в городе. Остальные исчезли под натиском супермаркетов с их липовыми пекарнями, где ничего не пекут, а только размораживают и разогревают или попросту выгружают из фургонов. В магазинчике Хоффманов мне нравится все: блестящий, чуть покатый деревянный пол; строгие белые картонные коробки; тонкие хлопковые бечевочки, которыми их перевязывают; густой, пряный, дурманящий аромат; витрины, где лежат смазанные медом буханки ржаного хлеба с сухофруктами и орехами, острые прянички в ромовой глазури и линцские решетчатые пироги с малиновой начинкой.
        - Давайте посмотрим, что тут у нас. - Фрау Хоффман надевает очки для чтения, которые носит на шее, на цепочке с бусинами. - Так, так. Старонемецкий, где-то между девятым и шестнадцатым веками. - Она начинает читать: - “Если случится, что тебе повезет и любезная госпожа уступит твоим мольбам. ” - Фрау Хоффман неуверенно смотрит на меня.
        - Читайте, читайте, - прошу я.
        Она теребит бледными веснушчатыми пальцами волосы на затылке.
        - “…И любезная госпожа уступит твоим мольбам, о, что за наслаждение ждет тебя, когда… - Она замолкает и переводит дыхание. -.. Когда, беззащитная, встанет она пред тобой. Объятия, ласки, ложе”. - Фрау Хоффман складывает листок и отдает мне. - Зер интересант.
        - Да, правда, очень интересно. - У меня кружится голова: и эта поэма напомнила Эвану обо мне! - Очень и очень интересно. Я, видите ли, работаю в Институте Бентли.
        Фрау Хоффман пронзает меня взглядом и сурово роняет:
        - Понятно.
        - У нас сотни таких посланий. Да-да. Тысячи. - Я сама удивляюсь своей нервной болтовне. - Правда-правда. Чего-чего, а этого у нас! Со всего мира. Германия, Индия, Испания, Китай. Вы случайно не владеете мандаринским диалектом? Нет? Ха-ха-ха. Я пошутила.
        Фрау Хоффман по-прежнему пристально смотрит мне в глаза.
        - Как поживает ваш муж, миссис Флэнеган? Такой чудный человек.
        - Майкл? Хорошо. Отлично. Спасибо, что спросили, фрау Хоффман. Очень любезно с вашей стороны. Да, он действительно очень хороший.
        - Берегите его, миссис Флэнеган.
        Я не ужинаю - нет аппетита - и не сплю. Меня бросает то в жар, то в холод, сводит живот. Эван сказал, что Овидий считал любовь болезнью с вполне определенными симптомами. Я лежу в кровати, слушаю Майклов Б-52 и думаю о том, что сказали бы подруги, узнав про Эвана Делани. Что эксперимент с жизнью вразнос зашел слишком далеко? Или, наоборот, недостаточно?
        На тридцать втором ежегодном Окуневом фестивале все в точности так, как я себе представляла: жарко, толпы народу, тучи насекомых, воняет рыбой. Мы приехали на белом “эскалейде” Фрэнки - среди “доджей” и “фордов” он привлекает внимание, как туфли от Маноло Бланика среди кроссовок, - и теперь бредем по усыпанной гравием парковке. Впереди всех Фрэнки в наряде фермерской дочки.
        Майкл приехал раньше, чтобы все подготовить. До концерта еще час. В беседке только усилители и инструменты, в том числе старый саксофон моего мужа, прислоненный к стене. Посреди сцены - микрофон. Я торопливо возношу небесам молитву. Боже, пожалуйста, пусть это не для Эдит Берри, а для того толстяка, владельца салона татуировок, который похож на Орсона Уэллса и поет голосом Стива Тайлера. А если уж обязательно для женщины, то пусть это будет Хелен Зимп, та, что пела с группой на последнем “открытом микрофоне”; у нее отличный голос и, как я ненароком узнала, многолетняя и счастливая лесбийская связь.
        - Вот он! - кричит Фрэнки. - Майкл! Вон там!
        - Где? - Я совсем зажарилась в вискозной рубашке с длинными рукавами, и бедра начало саднить.
        - Там. С какой-то… - Фрэнки замолкает и неохотно договаривает: - С какой-то девицей в лифчике. Похожей на Кэтрин Зета-Джонс.
        Майкл и Эдит сидят бок о бок за столом для пикника, уставившись в лист бумаги. Проглядывают список песен, а может, вносят какие-то последние изменения.
        - Это не лифчик, Фрэнки, - возражаю я. - А обычный топ.
        Мы подходим ближе.
        - По-моему, типичный лифчик, - бормочет Фрэнки.
        - Это Эдит, - объясняю я. - Она поет с группой Майкла.
        - Да? А еще что она делает с группой? - с ухмылкой интересуется Фрэнки.
        - Хватит, - обрывает ее Энни.
        Должна признать, впечатление такое, что на Эдит действительно лифчик или верх от купальника. Я хотела подойти к Майклу до начала концерта и пожелать удачи, но теперь передумала. Я знаю, какой он перед концертом. По его утверждению, он входит в “зону”, некое дзенское состояние глубокой сосредоточенности. Я успела усвоить, что женам в “зоне” не место, поэтому предлагаю подругам занять столик.
        Группа собралась на сцене. Ровно в двенадцать к микрофону выходит Эймос Брюстер-младший, президент “Ротари-клуба”. Непривычно видеть его в ярко-оранжевой футболке и длинных мешковатых шортах, открывающих толстые, в синих венах, ноги. Эймос Брюстер заведует кредитами в Первом Федеральном банке, и до сего момента мне доводилось лицезреть его только в скучных серых костюмах.
        - Что ж, буду откровенен: мне вообще-то хотелось послушать блюграсс. Помните прошлогоднюю группу? Но, увы, в музыкальном комитете я не состою, мнение мое никому не интересно.
        Я бы и рада посмеяться, но здесь слишком жарко. Эймос утирает пот со лба белым платком и выставляет вперед ладони:
        - Шучу, шучу! На самом деле все было иначе. Джо Паттерсон, мой старый приятель, сообщил, что обзавелся рок-группой. А я ему и говорю: “Джо, вы просто обязаны сбацать что-нибудь у нас на фестивале, чтобы все окунели! А мы взамен обещаем обалденный прием и рыбки от пуза”. Верно, леди и джентльмены? Тогда все вместе, дружно встречаем “Внезаконников”!
        Толпа издает слабый приветственный вопль. Эймос вытирает толстую шею и осторожно спускается со сцены по деревянной лесенке. Группа начинает с композиции “Долго поезд идет”, а потом из-за кулис выходит гуттаперчевая, как гимнастка, Эдит и снимает со стойки микрофон. На ней короткая красная юбка, босоножки на платформе и, понятное дело, сомнительный топик, едва прикрывающий соски. Она вертит задом, трясет сиськами, завывает, потеет, вешается на музыкантов и вдруг падает на колени перед саксофоном Майкла и поет в него, а он ритмично двигает бедрами, как при оральном сексе. Меня сейчас хватит удар. Теперь понятно, почему Майкл больше не спит со мной. Он получает все здесь, на сцене: жар, страсть, единение, мощный энергетический выплеск, освобождение. С крещендо и кульминацией, снова, снова и снова. Не со мной, не в нашей постели.
        - Жаркая девочка, - бормочет Фрэнки. - Как с ней поступим - задушим или пристрелим?
        Фрэнки не слишком терпима к юным красоткам: у ее первого мужа был трехдневный (точнее, трехнощный) роман с официанткой из “Стейк-энд-шейк”. Фрэнки навещала больного отца в Солт-Лейк-Сити, вернулась домой раньше положенного и застала любовников на кухне голыми. Они рылись в холодильнике в поисках чего-нибудь подкрепляющего.
        - Глупости, Фрэнки, - говорю я, еле сдерживая слезы. - Она певица. Это просто шоу.
        - Ну конечно, - бросает Фрэнки.
        Эдит держит в одной руке бутылку “Короны”, а в другой - зажженную сигарету. Посреди какого-то хита “роллингов” она вынимает сигарету изо рта и подносит к губам Майкла. Тот затягивается.
        Я ни разу не видела, чтобы мой муж курил.
        В грудь вонзаются острые когти; ярость и смятение разрывают меня на части. Я не заплачу. Не заплачу. Не заплачу. Не здесь. Не сейчас. Я уговариваю девчонок уйти до конца представления. На полпути к “эскалейду” за спиной раздается хруст гравия. Нас догоняет запыхавшийся и встревоженный Майкл.
        - Лапусь! Ты чего? Почему вы ушли? У нас еще одна композиция!
        - Я немножко.
        - Ошарашена, - договаривает за меня Фрэнки, пронзая Майкла гневным взглядом.
        Тот в недоумении:
        - Чем?
        - Давно ты начал курить? - сдержанно вопрошаю я, втайне сгорая от желания повыдергать остатки волос с его головы.
        - Так ты поэтому? Из-за сигареты? Детка, милая, это же ерунда, актерство. Я не затягивался.
        - Ладно, ничего, - отстраняясь, бормочу я. - Пустяки. Просто мне как-то… сам понимаешь… там жарко. Встретимся дома, хорошо?
        - Привезти тебе что-нибудь? (Я не понимаю, что это: искренняя забота или способ загладить вину.) Мороженое? Аспирин?
        - Нет, нет, со мной все в порядке. Желаю успеха. Ни пуха ни пера.
        Подруги окружают меня, точно телохранители.
        - Кстати, не забудь, я сегодня поздно! - кричит Майкл. - Мы еще выступаем в
“Американском легионе”.
        - Да, конечно, - слабо отвечаю я. И отправляюсь домой - кормить, купать, окружать заботой детей.
        Потом, благодаря снотворному и горячей ванне, за полчаса вырубаюсь. А наутро решаю не выяснять отношения с Майклом, говорю, что на фестивале он был великолепен, и еду на работу. Там я увижу Эвана, и жизнь сразу наладится.

        глава девятая

        Через неделю после фестиваля в моей душе царит смятение, какого я никогда еще не испытывала. Не из-за Эдит Берри и Сюзи Марголис, - это, конечно, ужасно, но не настолько. Страшнее другое: меня истерзали фантазии об Эване и снедают угрызения совести. Кажется, еще секунда - и мой мозг взорвется римской свечой. Мне необходимо поговорить с моей дорогой Энни, неколебимой, несгибаемой Энни, столпом церкви и общества, наперсницей, советчицей, утешительницей.
        Мы встречаемся в вегетарианском “Свободном кафе”, открытом тридцать лет назад некими хиппи, которые приехали в город учиться да так и осели здесь навсегда. От изначальных фирменных блюд почти ничего не осталось; сугубо вегетарианское меню расширили, и теперь в нем есть рыба, выращенные на ферме цыплята, буйволиные бургеры. Официантами нынче работают не экспрессивные дизайнеры и скульпторы, а подающие надежды молодые актеры. Они держатся как избалованные домашние кошки: скучающе, надменно, чуть вызывающе. Когда Энни просит принести положенную корзинку с булочками, тощая девица, не издав ни звука, поднимает одну бровь, удаляется, а спустя какое-то время с тяжким вздохом швыряет корзинку нам на стол. Энни заглядывает под салфетку, видит, что нет масла, но мы так запуганы, что ничего не говорим.
        - Ну, что случилось, подруга? - Энни разламывает теплую булку и вдыхает ее аромат.
        Это все равно что нырять с вышки: проще развернуться и убежать, но раз уж пришел, делать нечего.
        - Помнишь, я говорила, что увлеклась одним человеком?
        - Речь шла не о муже?
        - Нет. - Мои щеки пылают. - Господи, Энни, все так глупо. Мне стыдно. Я полная идиотка.
        Энни берет меня за руки.
        - Никакая ты не идиотка, Джулия. Ты замечательный человек и очень стараешься быть хорошей женой. Но при этом, честное слово, имеешь право на чувства. Понимаешь?
        Я слабо киваю. И рассказываю об Эване. Она спрашивает, целовались ли мы, и я отвечаю: нет, конечно же нет. Касались ли мы друг друга? Нет, только случайно. Что мне в нем нравится? Тут я начинаю светиться. Он добрый, внимательный, красивый, интересный. А самое главное - ему со мной хорошо. Я увлеклась им и его увлечением мной.
        - Ему понравилась моя стрижка, химия и оранжевый свитер, всхлипываю я. - Вся моя голова вдруг переполняется слезами.
        - Это абсолютно нормально, - говорит Энни. - Ты замужем, но ты живой человек. Кто бы не ошалел от внимания красивого мужика? Но послушай, Джулия: важно, что ты ему не отвечаешь. Тебе просто приятно. Что здесь плохого?
        - То, что мне хочется ответить! - Я рассказываю о поэме, которая напомнила ему обо мне.
        - Прекрасно, он с тобой флиртует. Хоть какой-то интерес в жизни. Тебе что, нельзя пофлиртовать в ответ? Пусть даже ты его хочешь. Большое дело!
        - Большое, Энни. Я замужняя женщина.
        - А как у вас, кстати? Не думаешь, что Майкл крутит с той девицей в лифчике? Как бишь ее?
        - Эдит Берри. Нет. Майкл не такой. И не в лифчике, а в топе.
        - Ты уверена, что он не загулял?
        - Уверена.
        Впрочем, откуда мне знать? После инцидента с Сюзи Марголис я ничему не удивлюсь. Может, роман на стороне - тот же крэк: перед новой дозой не устоять? Я читала в журналах и слышала в “Космо-ножницах” множество леденящих душу историй о прекрасных мужьях, которые ни с того ни с сего бросают семью, женятся на молодых, заводят с ними детей. Вспомнить хотя бы Алексис и Пола Мерриуэзер. Они прожили вместе девятнадцать лет; идеальная пара, не просто “хорошо смотрелись”, хотя и это тоже, но настоящие друзья, команда. Они строили в гараже каноэ, посещали курсы китайской кулинарии, а летом отправляли детей в лагерь и вдвоем колесили по стране. Мы-то с Майклом самоклеящуюся плитку в ванной не можем положить без того, чтобы не переругаться насмерть. И вдруг, представьте, я вижу Алексис с книгой
“Оставь его без ночного горшка: развод по-умному”. Сарафанное радио сообщило, что в один прекрасный день Пол написал Алексис по электронной почте (да-да!), что уходит от нее и ничто не может его удержать; у него роман с парикмахершей их собаки, и он в жизни не был так счастлив. Я сразу вспомнила про ту несчастную из Нью-Йорка, которой на голову упал кондиционер. Вот так же и Алексис не могла предвидеть катастрофу.
        - Во всяком случае, не думаю, что загулял. Но в группе у него действительно новая жизнь, интересная, захватывающая. - Слезы накапливаются и давят на глаза. - А я чувствую себя ненужной.
        Энни улыбается и поднимает вверх палец:
        - Секундочку. Кажется, у меня идея.
        - Какая?
        - Может, тебе стать частью новой жизни Майкла?
        - То есть?
        - Ты могла бы петь в их группе. Я же слышала, как ты поешь, Джулия. У тебя чудный голос. Придешь к ним на “открытый микрофон”, или как он там называется, раскидаешь всех соперников. Твой муж увидит на сцене секс-бомбу и больше не отведет от тебя глаз.
        - Думаешь?..
        Я не пела на публике с девятого класса. У нас была девчачья группа “Малиновый шербет”, где я сносно играла на электрогитаре и пела, вполне себе миленько. Вместе с моей лучшей подругой Дженни Термон (ударные) и Кэрри Маккуин (бас-гитара) мы заняли второе место на конкурсе талантов средней школы имени Томаса Эдисона, а потом выступали на благотворительных концертах в поддержку приюта для животных. Когда у Кэрри завелся парень, группа распалась, но я так и не смогла забыть, каково это - стоять на сцене. Я пела в группе. Мне аплодировали. Я была звездой.

        Из жизни вразнос: я сунулась в почту Майкла. Хорошо, не сунулась, а влезла в ящик и отсортировала сообщения по отправителю: Диди1979. Многие наверняка меня осудят, но по мне, так после сцены на Окуневом фестивале следовало бы проверять его почту каждый день. Без всяких угрызений совести.
        От Эдит семнадцать писем. Они так или иначе касаются группы, но, вчитавшись, я замечаю, что раз от разу их тон становится все фамильярней и даже интимней.
        Письмо № 4: Ты вчера потрясающе играл!
        Письмо № 7: Как твоя простуда?
        Письмо № 14: Тебе не показалось, что Фрэнк был не в духе?
        Взгляд мрачно утыкается в последнее: Не хочешь сегодня вместе пообедать?
        Я уже собиралась посмотреть, что отвечал на эти очаровательные эпистолы мой муж, но услышала шум открывающейся двери гаража и быстро вырубила компьютер.
        Люси хочет на день рождения набор для праздника тряпичных кукол. А я - нет. Уже потратила на них столько, что стыдно сказать. У Люси восемь таких кукол, вроде Донны с ранчо, Алисы, фабричной девчонки, и так далее. Ее шкаф заставлен огромными синими ящиками с разными причиндалами для них. Как правило, она играет с куклами два-три раза и бросает, но сейчас не отлипает от меня, с жаром расписывая чудеса гавайской вечеринки тряпичной Келани.
        - Посмотри, какая красота! - восклицает Люси, подсовывая мне под нос журнал. - Тут можно купить травяные юбочки, цветочные ожерелья, тарелки, чашки, розовые соломинки в виде ананасов! А еще вот, мама: настоящая пластиковая гавайская скатерть. И кассета, чтобы научиться танцевать хулу.
        Я, так и быть, смотрю в каталог. Сколько стоит “Гавайская вечеринка Келани”? Всего-навсего сто семьдесят пять долларов плюс доставка.
        - Ой, детка. Боюсь, не получится. (Моя дочь плохо переносит отказы и сразу начинает пыхтеть.) Дороговато для дня рождения. Знаешь что? Наверняка все это продается в нашем торговом центре. Как там называется магазин? “Праздник жизни”?
        У Люси начинает дрожать нижняя губа.
        - Но я хочу гавайский день рождения!
        - А мы и купим все гавайское, милая. Юбочки из травы, цветочные ожерелья. Только не такие дорогие, а долларов за сорок, а то и меньше.
        - Но я хочу эти! И кассету с музыкой в магазине ни за что не найдешь!
        - Спорим, найду. И уж точно она есть в библиотеке.
        - Нет! В библиотеке вообще ничего хорошего нет! День рождения будет ужасный! Самый ужасный на свете! Я ТЕБЯ НЕНАВИЖУ!
        Наступает воспитательный момент. Терпеть их не могу.
        - Знаешь что, Люси? - Я закрываю каталог и отталкиваю его в сторону. - Извини, но никакой гавайской вечеринки у тебя не будет. Ни с куклами, ни из магазина.
        - ЧТО?!
        - Ты меня слышала, Люси Мэри Флэнеган. Ты вела себя невоспитанно. Таким гадким девчонкам вообще не устраивают дня рождения. Вот что. Если хочешь пригласить подружек (моя дочь вопит так, что на ее нежном личике надуваются страшные фиолетовые вены), мы можем взять кино в прокате, заказать пиццу и праздничный торт. Девочки даже могут остаться ночевать. Но - никакой гавайской вечеринки. Извини.
        Через две недели Майкл приветствует гостей Люси в травяной юбке и венке из розовых цветов, но это наша единственная уступка гавайской теме.
        Наконец приходит последняя гостья; Майкл направляет ее в подвал. Вскоре наверх вылетает Люси и свирепо сверлит меня взглядом, уперев ручонки в бока.
        - Зачем ты пригласила Макензи Тейлор?
        - Ты сама просила, милая.
        - Ничего я не просила! Я сказала позвать Тейлор Макензи, а не Макензи Тейлор! Ты позвала не ту девочку!
        Я пытаюсь обратить все в шутку:
        - Макензи Тейлор, Тейлор Макензи, какая разница?
        - Очень большая, мама! Я терпеть не могу Макензи Тейлор. Она самая противная девчонка во всей школе!
        - Ой.
        Дочь яростно марширует вниз, а я смотрю ей вслед и думаю, что как мать решительно никуда не гожусь. Вот, пригласила не ту Макензи, потому что голова была занята другим. Воспитала скандалистку, которая без зазрения совести требует гавайские вечеринки и ненавидит меня, чуть только скажешь ей что поперек. Вторая дочь отказывается причесываться, сын - лентяй и не слезает с дивана. Зачем я вообще нарожала детей? Почему не купила паукообразную обезьянку, как мне хотелось? На кой черт вышла замуж? Жила бы сама по себе, без детей-нытиков и храпящего мужа. Только я и настоящее домашнее животное, может, даже собака. И Эван.

        Эвана Делани нет в городе всю неделю. Сто шестьдесят восемь часов без телефонных звонков, электронных посланий про выставку куртуазной любви, случайных встреч на парковках и по дороге в Народный зал, предложений выпить кофе по-турецки. Я свободна, и у меня новая цель: сценический дебют. С чем лучше выступить? С крутым роком или фолком? Или спеть что-нибудь из “Братьев Дуби”? И что надеть? Что-нибудь стильное, неброское, подчеркивающее достоинства фигуры. Разумеется, черное. Облегающее, сексуальное. Но юбку или брюки? Сапоги или шпильки? С блестками или без? Майку на бретельках с серебряным бисером? Блестящий топик из вискозы, купленный на прошлый Новый год? Или альтернативный вариант - футболку в стиле ретро с надписью “Жареная рыба от Дяди Боба - с ночи и до утра”? Я отхватила ее в магазине Армии спасения. Да, и обязательно “Ванессу”. А может, куплю другой хвост. Либо парик. Черный. Или светлый. Буду блондинкой с длинными волосами. Да! Господи, жду не дождусь. Представляю себе лицо Майкла, когда я выйду на сцену.
        У меня есть песня, наряд и парик, и я три дня репетировала дома в подвале. С голосом все нормально. Даже не нормально, а чертовски круто. И все же… что-то не так. Я зажата, сутулюсь, меня терзают сомнения, я стесняюсь. Мне хочется царствовать на сцене. Но как? Я не выступала двадцать семь лет. Руки висят как плети. Ноги приросли к полу. Надо трясти бедрами и скакать по сцене, а я словно забыла, как вообще шевелиться.

        На задней стене “Буйства природы” висит большая пробковая доска, вся залепленная объявлениями. О сдаче квартир, продаже старых велосипедов, терапевтическом массаже, потерявшихся кошках, группах грудного вскармливания, французского языка, кулинарии, праздновании солнцестояния, покраске домов, починке компьютеров, курсах самозащиты для женщин, лечении травами, частных детсадах и уроках вязания. И среди всего этого, как весточка от Бога: “Уроки сценического мастерства”. “Для профессионалов и любителей: Кэндис Уэстфол сделает вас звездой, отшлифует ваше актерское и вокальное мастерство, поможет создать новый, динамичный, сексуальный образ! Успех гарантирован”.
        Внизу - бахрома телефонных номеров. Двух-трех уже нет. Подозреваю, впрочем, что это дело рук самой Кэндис. Я отрываю бумажку и засовываю в кошелек за кредитную карту. Затем отрываю еще: вдруг первая потеряется. По-моему, я уже изменилась: я полна энергии и энтузиазма.
        Проезжая мимо офиса Майкла, замечаю его “хонду”, втиснутую между двумя джипами. Вспомнив совет из “Космополитен”, паркуюсь вторым рядом, выхватываю из сумки помаду и пишу на лобовом стекле: Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ. Потом сажусь обратно в машину и вижу Майкла - с Эдит. Они переходят улицу. Эдит смеется, откидывает с лица волосы, игриво бьет кулачком по руке моего мужа. Он пихает ее в ответ. Они меня не видят. А я жалею, что видела их.

        Я лезу в Интернет, набираю в строке поиска “женщины подозревают мужа в измене”. Выбираю пятую из девяти тысяч пяти ссылок. Форум адюльтера: место, где женщины ищут поддержки, делятся переживаниями по поводу неверности мужей.
        Я пролистываю перечень тем, пока не нахожу то, что искала: признаки романа на стороне.
        Список угнетающе длинен. Мне страшно его читать, но я себя заставляю. В первый раз я все прохлопала. Повторения допустить нельзя.

1. Вы больше не занимаетесь любовью. (Не совсем, но почти.)

2. Он перестал говорить, что любит вас. (Говорит, но только в полубессознательном состоянии, когда засыпает. Это считается?)

3. Он придирается к вам по пустякам. (Вроде бы нет.)

4. Уходит на работу раньше и задерживается допоздна. (Да.)

5. Вдруг начинает заниматься спортом. (Нет.)

6. Раньше терпеть не мог какую-то музыку - рэп, классику, оперу, - а теперь увлекается ею. (Начал играть в рок-группе. Хм-м-м.)

7. Всякое дело занимает у него в два раза больше времени, чем должно бы. (Как-то Майкл поехал за новыми шинами и вернулся только через три с половиной часа с подозрительно счастливым видом.)

8. Пользуется одеколоном, чего не делал раньше, или меняет марку. (Нет.)

9. Получает от женщин смс типа “696969”. (Никогда не залезала в сотовый Майкла.)

10. Просит купить ему новое нижнее белье или покупает сам. (Нет.)

11. Не расстается с сотовым телефоном, даже когда спит. (Нет. Майкл ненавидит свой сотовый и часто забывает его заряжать.)

12. Принимает душ, как только приходит домой. (Бывает.)

13. Меню входящих звонков всегда пусто, потому что он их постоянно удаляет. (Не думаю.)

14. Пользуется телефонными карточками, чтобы вы не могли отследить его звонки. (Не знаю.)

        Позже, вечером, я слышу грохот в гараже. Некоторые мужчины постоянно там торчат, возятся с инструментами, что-то мастерят. Это не наш случай, поэтому я решаю, что Майклу понадобилась карта автомобильных дорог или маленькая отвертка для починки очков.
        - У нас есть растворитель? - кричит он.
        - Посмотри в прозрачной корзине, где полироль.
        - Смотрел, - орет Майкл, возвращается в дом и начинает выдвигать ящики с разным хламом.
        - В чем дело?
        - Кто-то испачкал мне лобовое стекло. Не могу отмыть. Господи боже, какому идиоту это понадобилось?

        Из жизни вразнос: я повела детей на “Бриолин” в университетский театр. В антракте мы, по настоянию Кейтлин, пересели: она заметила хорошие места до того, как погасили свет, и, когда после первого акта оказалось, что они пустуют, упросила меня пересесть пониже. Когда я была маленькая, мы с матерью на баскетболе тоже пересели на лучшие места. Через двадцать минут какой-то мужчина громогласно велел нам убираться, пока он не “сдал нас властям”, а его сын-подросток противно хихикал, пока мы робко удалялись. Точнее, робко удалялась я, а мать всячески демонстрировала оскорбленное достоинство, хотя мужчина размахивал у нее перед носом билетами.
        В общем, я не хотела пересаживаться, но Кейтлин очень просила, и я поддалась на уговоры. А когда наконец уверилась, что нас не выкинут, то успокоилась и даже получила удовольствие. Мы сидели так близко, что видели маленькие микрофоны у щек актеров - юных, счастливых, полных жизни.
        Я думала о них, пока ехала к кирпичному одноэтажному дому Кэндис Уэстфол в Лесных Угодьях, где, кстати, нет никакого леса, точно так же, как в Оленьих Чащобах в северной части города нет оленей - их истребили еще до того, как грейдеры приехали ровнять землю.
        В чисто выметенном, голом парадном крыльце и скучных белых ставнях есть нечто геронтологическое. Плохо. Мое предприятие требует молодого задора. Не хватало еще, чтобы эта Кэндис оказалась древней старухой.
        Я жму на кнопку звонка. По дому разносятся колокольные трели. Дверь распахивается, и на пороге, лучезарно улыбаясь, так, словно только меня и ждала, появляется Кэндис - миниатюрная пухлая женщина чуть за тридцать, с блестящими темными волосами и личиком пупса. Она в широких черных брюках и облегающей малиновой блузке с кружевным воротником. В глубоком вырезе сдобные полукружья пышной груди. Я протягиваю руку, но она порывисто привлекает меня к себе и в ответ на мое изумление говорит:
        - Все эти рукопожатия - чушь. Люблю обниматься.
        У меня в руках детский магнитофон Джейка - яркий, с гигантскими кнопками и алым микрофоном на пружинистом красном шнуре.
        - Вижу, вы со своей аудиосистемой, - замечает Кэндис.
        - А? Это моего сына.
        Я чувствую себя сумасшедшей и готова броситься наутек. Что меня сюда занесло, когда дома трое маленьких детей и замученный работой муж?
        Кэндис провожает меня в гостиную, какая может быть только у одинокой бездетной женщины: уютная, изящная, с вылинявшими, но очень красивыми восточными коврами, лакированным бамбуковым столиком и фарфоровым чайным сервизом в цветочек, ароматическими свечами на подоконниках и - всюду - фотографиями хозяйки с подругами. У подножия горы с заснеженной вершиной, на углу Таймс-сквер, под мостом
“Золотые ворота”. На всех фотографиях у Кэндис предельно восторженный вид.
        Я сажусь в мягкий шезлонг, а Кэндис - лицом ко мне в деревянное кресло-качалку со спинкой-лесенкой и начинает расспрашивать о работе, детях, короткой карьере школьной рок-звезды. Внимательно слушает, кивает, сочувственно мурлычет, изредка что-то помечает в блокноте.
        - Почему вы решили выступать, Джулия? - Кэндис склоняет голову набок и словно ищет в моих глазах ответ на вопрос, с какой радости замужней сорокалетней тетке вдруг приспичило вылезти на сцену. - Со времен “Малинового шербета” столько воды утекло. И вдруг вам снова захотелось петь. Отчего именно сейчас? Хотите сменить профессию?
        - Что вы, конечно нет. - Я трясу головой. - Ничего подобного.
        - Хорошо. Тогда скажите: вы делаете это для себя или для кого-то еще?
        - И то и другое. - Вопрос кажется мне немного бестактным. - Для моего мужа, Майкла. Он начал играть в рок-группе, и последнее время я его совсем не вижу. А моя подруга Энни - она социальный работник - считает, что у меня красивый голос, вот и посоветовала мне петь с ними. С группой Майкла.
        Кэндис чуть заметно кривит рот, и я понимаю, что ответ ей не понравился.
        - А что думает сам Майкл?
        - Вообще-то я ему не говорила. Хочу сделать сюрприз.
        - Уверены?
        - Абсолютно. Раз в две недели, по вечерам в среду, в “Рок-амбаре” его группа проводит “открытый микрофон”. Любой желающий может выйти на сцену и спеть с ними. Специального приглашения не требуется. Я подумала, что это было бы весело.
        - А вам того и нужно? Веселья? Или чего-то еще?
        Кто она, учитель пения или ясновидящая?
        - Веселья. - Я обманываю, и она это знает. - Просто развлечься в среду вечером. Ради разнообразия.
        - Что ж, прекрасно. - Кэндис не собирается докапываться до правды. Она откидывается в кресле и складывает руки на коленях. - Покажите-ка, что вы умеете, девушка.
        Я ударяю по красной кнопище магнитофона и запеваю “Пристрели меня в яблочко”. Я стараюсь изобразить этакую стерву рокершу, немножко виляю задом, бренчу на воображаемой гитаре, а на слове “Пли!” выставляю вперед палец. В уединении нашего подвала это выглядело вполне симпатично, но здесь я чувствую себя королевой кретинок.
        Кэндис пристально смотрит на меня, а когда песня заканчивается, приглашает сесть.
        - Почему именно эта песня, Джулия? Что она для вас значит? - вопрошает она с терпеливой улыбкой.
        Понятия не имею. Пристрели меня в яблочко. Значит ровно то, что значит. Не знаю.
        - Ну, это… как бы рок. Смелая женщина бросает вызов жестокому миру. Типа того.
        - Но это про вас? Ваша история? Смелая женщина, бросающая вызов миру? Это происходит с вами сейчас? - спрашивает Кэндис ласковым, почти умоляющим тоном. - Подумайте, Джулия. Пристрели меня в яблочко. Об этом просит Джулия Флэнеган?
        Я не знаю, что ответить.
        - Выслушайте меня внимательно, Джулия. - Кэндис заглядывает мне в глаза. - На сцене не важно, как вы виляете попой, машете руками, какой у вас наряд, парик и даже голос. Вы обязаны рассказать свою историю. Выбрать свою - именно свою - песню, крепко упереться ногами в пол и спеть ее. Раскрыться до конца, честно. Слиться с музыкой и залом. Понимаете, о чем я?
        - Конечно, - тихо бормочу я, смиренно и немного пристыженно. Но я не готова сдаться.
        - Хотите спеть еще раз? - спрашивает Кэндис, кивая на магнитофон.
        - Не сегодня, - отвечаю я. - Думаю, мне надо найти другую песню.
        Из жизни вразнос: я солгала официанту. Он расстроился, что я заказала воду, а не спиртное, и я сообщила ему, что в завязке. Дескать, надеюсь, вы уважаете мое решение вести трезвый образ жизни. А то меня уже тошнит от официантов, которые чуть ли не вливают свой “коктейль недели” вам в глотку. Им что, начисляют проценты за каждый бокал? Или штрафуют, если они забывают предложить свою паршивую
“маргариту грандиоза”? Или тот, кто не заказал выпивку, по определению псих, скряга, неудачник и не даст чаевых? Конечно, я могла бы сказать правду: что я не в настроении, что мне еще ехать домой, встречать из школы троих детей, и хотелось бы сделать это трезвой. Но, объявив себя алкоголичкой, я с таким упоительно праведным гневом гляжу в смятенное лицо официанта, что при случае обязательно повторю этот трюк. Как выясняется, врать бывает очень приятно. А иногда вообще нет другого выхода.

        Как ни старалась мама, ей так и не удалось вырастить из меня лидера. Я никогда не брала инициативу в свои руки, но всегда следовала за другими; не вожак, но один из стаи; не борец за веру, но истинно верующий во все фундаментальное: Бога, любовь, брак, семью, труд. Не хочу показаться дурочкой. Я лишь предоставляла другим бороться с волнами, а сама стояла у берега и наблюдала.
        Короче, мама поразилась бы, увидев, как я снимаю трубку, чтобы позвонить Эвану Делани. Но я слишком долго терзалась подозрениями насчет Эдит и Майкла, и мне было необходимо отвлечься.
        - Ужасно скучно, а день чудесный, - говорю я. - Не хотите погулять? Мы могли бы поговорить о выставке.
        Ошеломленное молчание. И ответ:
        - С удовольствием.
        Мы встречаемся в Бентли через пятнадцать минут. Как раз хватает времени стереть осыпавшуюся тушь и подкрасить губы “Лихой девчонкой” красного кетчупного цвета. Я купила ее перед месячными - в это время мне свойственно хватать совершенно несусветные вещи. Осматриваю себя в зеркале женского туалета, раз, два и еще раз, возвращаюсь в кабинет и жду, приняв наиболее выигрышную позу. Воротник к подбородку, волосы за уши, плечи назад, нога на ногу, как ведущая ток-шоу, чтобы продемонстрировать изящные икры. Хорошо, что я надела черную вязаную юбку, которая меня стройнит, тонкий черный свитер в резинку и плотные черные колготки - такой наряд как минимум вчетверо сокращает количество лишних фунтов.
        Надеюсь, Эван сумеет разыскать мой кабинет. При бюджетных сокращениях девяностых годов в Бентли отказались от услуг секретаря, и теперь на верхней площадке деревянной лестницы нет приемной - лишь телефон, полуживая диффенбахия и серая, выцветшая картонная табличка “Добро пожаловать в Институт Бентли. Пройдите к телефону и наберите добавочный номер”.
        Мало кто ждет подобного от самого передового в мире института сексуальности. В коридорах у нас тоже пусто, если не считать пары витрин с наименее вызывающими, а следовательно, наименее ценными экспонатами. Копия любовного письма рядового Первой мировой войны девушке в Огайо без всякого намека на эротику. Коллекция гравированных японских табакерок с гейшами. Руководство по этикету ухаживаний года примерно 1950-го. Коллекция старых противозачаточных средств, в том числе патент на первую внутриматочную спираль. И это - врата в главный секс-институт современности. Больше похоже на замшелый, заставленный янтарными бутылочками, ступками, пестиками, гипсовыми слепками кабинет пожилого зубного врача, которому давно пора на пенсию. Как любит говорить особо рьяным аспирантам Лесли Кин: “Мы не прославляем секс, а изучаем его. Если вы пришли за скоромным, то не по адресу”.
        Это, конечно, помогает охладить любителей клубнички, но по сути своей неправда. И не только потому, что Бентли может похвастаться самым большим в мире собранием порнографических фильмов и журналов. Наш институт издавна был ареной сексуальных скандалов - со времен самой Элизы Бентли, которая, по слухам, каждый год выбирала из нового урожая стажеров молодых любовников обоего пола. В конце шестидесятых в Бентли устраивались “Вечера ключей” для высшего руководства и меценатов. Насмотревшись эротических фильмов и изрядно наклюкавшись, они бросали ключи от своих домов в медную урну и в результате оказывались в постели с чужими супругами. (Никогда не понимала этой игры. Как узнать, где чей ключ? Что делать, если вытащишь из урны собственный? И как быть, если тебе достанется такой урод, что лучше удавиться, чем спать с ним?) Семь лет назад уволили предшественника Лесли, Хорхе Батунгу. Группа будущих студентов с родителями, осматривая кампус, застукала его в леске за последним корпусом, Народным залом: он развлекался со своим секретарем (мужчиной, надо сказать). Сама Лесли не далее как в прошлом году тоже
попала в историю: ляпнула журналисту, не для протокола, что предпочитает чернокожих парней. “Знаете, говорят, он у них огромный? Так ведь не врут!”
        В коридоре раздаются глухие шаги. Вот так. Один телефонный звонок - и восхитительный Эван Делани у меня в кабинете. Всего пару минут назад он спокойно сидел в своей комнате через двор, а теперь он здесь, потому что я его позвала. Быстренько с головой ухожу в изучение инструкции к кофеварке (не включать в ванной). Эван переступает порог.
        - Вижу, я не ошибся. - Он, улыбаясь, легко машет мне рукой и неторопливо входит в комнату. Осматривается. - Уютно. - Идет к моему столу, тихо шурша табачными брюками из крупного вельвета, опускает свое большое тело в вертящееся кресло из искусственной кожи и подкатывается ко мне. - Над чем работаем?
        В комнате сразу становится тесно, жарко, и воздух искрится электричеством, как одежда в сушилке, когда забываешь антистатические салфетки.
        - Да так, ерунда. - Я сейчас лопну от напряжения. Голос срывается, руки холодны, как синие упаковки со льдом, которые я кладу в детские завтраки. - Пишу всякую чушь для каталога.
        Он протягивает руку к фигуркам на моем столе:
        - Можно?
        Это щедро одаренный природой мужчина и улыбающаяся женщина; отдельные, но соединяющиеся в трех позициях: миссионерской, собачьей и “69”. Выточены из слоновой кости в мельчайших подробностях и датируются эпохой династии Цин.
        Я слежу за тем, как распахиваются глаза Эвана, когда до него доходит смысл сей маленькой головоломки.
        - Хм-м.
        - Сначала я их описываю, а потом мы делаем фотографии. Слава богу, уже почти все.
        Я жду, что он начнет складывать фигурки тремя способами, но Эван оставляет все как есть: мужчина по-борцовски обнимает свою подругу за спину.
        Эван аккуратно ставит фигурки обратно на стол. Я вздыхаю:
        - Двести одиннадцать экспонатов, по пятьдесят слов на каждый. Итого десять тысяч пятьсот пятьдесят слов.
        - Вы так говорите, будто это скучная работа. Вроде… я не знаю… инвентаризации запчастей.
        Его слова - как укус слепня: не очень, но все-таки больно. Эван раскрыл мой самый страшный секрет: я зануда. Посади меня в зал, полный произведений эротического искусства, и я начну подсчитывать общую выставочную площадь. Я работаю в научно-исследовательском институте человеческой сексуальности, но могла бы с тем же успехом сортировать анодированные гвозди в скобяной лавке. Муж не замечает меня со времен “Ванессы”, и теперь я знаю почему. Мне никогда не подняться выше перекладывания бумажек в знаменитом на весь мир институте. Иначе говоря: если вы за сексом, то не по адресу.
        Эван листает черновик нашей с Лесли статьи - я провожу исследования и пишу, а она ставит на обложке свою фамилию (16 кеглем) над моей (12 кеглем).
        - О чем это?
        - О моем новом проекте. Знаете “Камасутру”?
        - Конечно. В смысле, знаю про нее. Слышал. Но содержания не знаю. То есть частично наверняка знаю, что и как… черт, в общем, вы понимаете.
        Эван побагровел, и я, конечно, тоже, но он такой милый и сексуальный, что просто кричать хочется.
        Я с трудом отвожу от него глаза и рассеянно листаю рукопись.
        - Многие полагают, что “Камасутра” - нечто уникальное, но в действительности аналогичные пособия были и раньше.
        - Например?
        - “Техника секса” китайского императора Хуанди. “Коки Шастра”, “Ананга Ранга”,
“Камалед-хиплава”. Вы удивитесь, но секс изобрели не мы.
        - Не мы?
        - Не мы с вами. - Я снова краснею. - Вернее, не современные люди. Хиппи там, доктор Рут [Рут Вестхаймер (р. 1928) - популярный американский сексолог, теле- и радиоведущая, автор ряда книг по сексологии.] , “Радости секса” и прочее.
        Эван тычет пальцем в ранний перевод “Камасутры” у меня на столе, верхний в стопке книг. Я беру его, провожу пальцем по золоченому названию и передаю Эвану.
        Он открывает наугад, недолго читает, смеется.
        - Ого. О-ого! Фантастика. Слушайте. “Есть десять ступеней любви. Любовь глазами.” - Это, полагаю, когда вы не можете оторвать от нее глаз. - Эван смотрит на меня, и мне приходится отвести взгляд, чтобы не потерять сознание. - “Душевная привязанность, постоянная рефлексия, нарушение сна, телесное истощение…”
        - “Отказ от развлечений, - медленно и тихо говорю я, продолжая список по памяти. - Навязчивые мысли. Сумасшествие. Обмороки. Смерть”.
        - Я потрясен. - Эван улыбается и продолжает листать книгу. - Так. Хорошо. Вот это интересно. “Мужчина должен иногда искать утешения у чужой жены. И у некоторых женщин его найти проще, чем у других”. Здесь даже приведен список, у кого проще.
        - Да, знаю. - Я принимаюсь искать сумочку. Почему мы не идем гулять, как планировалось? Почему сидим и читаем “Камасутру”?
        - Отлично. - Эван закрывает страницу большой ладонью. - Тогда контрольный опрос.
        Я вздыхаю:
        - Это обязательно?
        - Пожалуйста, Джулия. Порадуйте меня.
        - Ладно. - Я снова сажусь. - Женщины, которых легко добиться. “Женщина, стоящая на пороге своего дома. Женщина, которая смотрит на тебя искоса. Женщина, чей муж беспричинно взял вторую жену”. - Я смотрю на часы. - Что еще? Ах да.
“Женщина-карлица. Больная женщина. Бедная женщина”. И так далее и тому подобное. Я сдала экзамен, профессор?
        Эван глядит в книгу.
        - Вы пропустили кое-что важное. - Он ведет пальцем по странице. - Хм-м. “Женщина, обиженная мужем”.
        Я упорно смотрю себе под ноги.
        - Да, точно. Пошли?
        Эван читает.
        - Можете купить себе такую же в “Бордерз”, - говорю я. - Семь баксов.
        - Нет, подождите. Вот, очень интригующе. - Он хмурит брови. - Что такое “искусство царапин”?
        - Царапины, укусы - это считалось выражением привязанности. Нечто вроде памятной метки. Обычно на щеках, шее, спине. И конечно, в более… м-м… интимных местах. - Я, как семиклассница, не могу не выпендриться. - Существует восемь различных отпечатков. Нож, полумесяц, коготь тигра, лист лотоса.
        - Покажите. - Эван задирает рукав, открывая мощное предплечье. - Пометьте меня.
        Я стою, улыбаясь как идиотка.
        - Ну же, Джулия. Интересно, как это выглядит.
        Я беру Эвана за запястье, медленно поворачиваю его руку внутренней, нежной стороной вверх и твердо вдавливаю ноготь большого пальца левой руки: раз и два. Получается овал.
        - Вот.
        Эван рассматривает метку, проводит по ней пальцем и улыбается мне во весь рот. Теперь он готов идти на прогулку, но я передумала и заявляю, что у меня слишком много работы и мало времени, мне не следовало его беспокоить. Он говорит, что все понимает. Он стоит всего в нескольких дюймах от меня и не сводит глаз с моих губ. Потом медленно приближается ко мне. У меня горят щеки. Я могу попятиться или отвернуться, но губы сами тянутся к его губам. Он обхватывает мое лицо и целует меня так нежно, и его дыхание - как апельсиновый чай со специями. Сама не сознавая, что делаю, я кладу руку на его затылок и крепко прижимаю Эвана к себе, целуя в ответ. Мой язык проскальзывает ему в рот, сперва робко, затем все более дерзко. Если быть до конца откровенной, меня сильно подстегивает образ Эдит Берри, вставляющей сигарету в губы моего мужа. Он стирает все сомнения и несет меня вперед, как цунами. Эван тихо стонет от удовольствия. Когда поцелуй заканчивается, я едва не теряю сознание. Все это время я задерживала дыхание, и теперь у меня кружится голова, бросает в жар. Свершилось. Я поцеловала чужого мужчину, не
Майкла.
        - Ты здорово целуешься, - улыбается Эван.
        - Ты тоже, - отвечаю я.
        - Было хорошо, - говорит он.
        - Спасибо.
        - Я пойду? - спрашивает он.
        - Конечно. Надо же мне все-таки поработать.
        Я умираю от желания поцеловать его снова.
        Я тысячу раз мысленно проигрывала этот момент и теперь потрясена: все вышло совсем не так, как я себе представляла. Я думала, что буду сопротивляться. И не сопротивлялась. Что буду сожалеть о содеянном. Не жалею. Думала, буду клясться себе, что такое никогда, никогда не повторится. Ничего подобного. Я просто сижу одна в кабинете, и у меня кружится голова. Я звоню мужу, но он не берет трубку.

        глава десятая

        Размышляя об ужине с родителями Майкла, я говорю себе, что это не может быть хуже рентгена с барием, который куда болезненнее, чем роды. Даже если вспомнить мучения с Люси, двадцать семь часов адской боли в спине, когда ее огромная башка настойчиво била меня в позвоночник, а я умоляла врача о кесаревом. Но бариевый рентген, который мне назначили, чтобы выяснить происхождение хронических болей в животе, был намного хуже: в мой несчастный кишечник накачали холодного воздуха, и рентгенолог, спрятавшийся за непроницаемым стеклом, с помощью дистанционного управления крутил меня в воздухе, как свинью на вертеле. Теперь, с ужасом ожидая какого-то события, я утешаюсь сознанием, что оно все равно лучше контрастного рентгена. Советую вам тоже как-нибудь попробовать.
        - Мы пришли! - кричит Кэтлин, переступая порог. - С подарками!
        Кэтлин Флэнеган одевается лучше всех, кого я знаю. И всегда старается представиться удачливой распродажной охотницей. Непременно расскажет, что заплатила два доллара за розовый замшевый ремень с бахромой в “Маршалле”, пять долларов за сапоги в “Ти Джей Макс” и девятнадцать - за пальто в “Нордстроме”.
        Конечно же она врет. У моей свекрови куча денег - ее отец запатентовал три медицинских прибора, а она была единственной наследницей, - но ей не хочется, чтобы об этом знали. Она не стесняется пользоваться пенсионной карточкой на скидки, любит дешевые ранние завтраки в ресторанах и утверждает, что все ее вещи, от новой дорогущей сумки до туфель на шпильках от Гуччи, стоят не больше шести долларов. Топазовое кольцо? Вы удивитесь: четыре девяносто пять. Бархатная сумочка от Кейт Спейд? Два доллара на дворовой распродаже! Я, например, не могу припомнить, когда в последний раз покупала что-нибудь за два доллара. Даже журнал. А уж туфли?
        - Ты не поверишь, как мне повезло. - Кэтлин показывает гигантскую торбу с надписью
“Луи Вуиттон”, которая, наверное, обошлась ей в сумму не меньшую, чем взнос за наш первый дом. - Двадцать семь долларов на аукционе в Интернете. - Она лезет внутрь и достает три ярких свертка. - А где дети? Бабуля принесла подарочки!
        Я зову детей. Они привыкли не ждать от бабули многого. Кэтлин не жалеет денег на себя, но становится жуткой скрягой, когда речь заходит о других. Люси она купила (а может, отрыла в мусорном баке) толстовку с изображением диснеевского персонажа, который родился и умер задолго до появления на свет моей дочери. При ближайшем рассмотрении оказывается, что персонаж даже не диснеевский, а какой-то подражательный, блеклый и нечеткий. Ему явно не хватило харизмы для проникновения в массовую культуру.
        - Ну разве не прелесть? - курлычет Кэтлин, прикладывая толстовку к груди. - Я ее как увидела, сразу поняла: это для моей любимой внучки!
        Кейтлин получила пушистого заводного цыпленка (она перекрутила завод, и игрушка тут же сломалась), а счастливца Джейка одарили тремя парами носков с эмблемой
“Харлей-Дэвидсон”. К чести бабушки надо сказать, что она сама вспомнила об интересе внука к мотоциклам. К сожалению, на бирке указано, что носки - женские, размер 9-11. По-видимому, Кэтлин отхватила их на блошином рынке за доллар. Дети мрачно взирают на обретенные сокровища.
        - Что мы скажем ба-а-абушке? - намекаю я.
        - Спасибо, бабуля, - звучит заученный ответ.
        - Не за что, не за что! - машет руками та. - Вы же знаете, бабуля обожает своих внучат!
        Конечно, грех жаловаться. Майкл часто дает понять, что его родители, по крайней мере, не забывают о наших детях. Моя мать материализуется у нас один раз в год, обычно по дороге куда-то еще, и требует, чтобы ее называли Тина. “Никаких
“бабушек” и “бабуль”! Нечего напоминать мне о возрасте”. Словом, я стараюсь быть благодарна родителям Майкла.
        - Слушай, знаешь анекдот про польскую лесбиянку? - интересуется Джим.
        - Нет, па, не знаю.
        - Она любила мужчин. Поняла? Любила мужчин!
        Я оглядываюсь на детей. Но они дружно ушли в гостиную смотреть передачу про змей, бросив бабушкины подарки на журнальном столике.
        - Ой, Джулия, до чего ты серьезная! - вопит свекор. - Побольше бы вам легкомыслия, юная леди.

“Мне уже говорили, - думаю я. - И вы не представляете, насколько его у меня прибавилось”.
        Майкл качает головой и бросает в мою сторону сочувственный взгляд.
        - Оставь ее, пап.
        В начале знакомства я была очарована родителями Майкла. У моего предыдущего молодого человека родители были тихие, как монахи, зато эти горлопанили вовсю. Мне нравился и грубоватый остряк Джим, и стильная Кэтлин, и то, что она советовалась со мной, как с равной. “Джулия, - говорила она, выволакивая откуда-то громадные альбомы с образцами тканей, - мне нужно твое компетентное мнение. Что тебе нравится больше? Цветочки или полоска? Хоть я, конечно, не могу себе позволить сменить обивку”. Мы сидели на диване, листали альбомы, Майкл с отцом смотрели телевизор, и я была польщена, потому что Кэтлин как будто действительно интересовало мое мнение.
        Я тогда не понимала, что родители Майкла, как клоуны, бесконечно пререкаются по всякому поводу. Они никогда и ничего не могли решить, ни за что не извинялись и временами поднимали такой крик, что соседи вызывали полицию. Майкл рассказывал, что его предки однажды ругались с “Любви по-американски” до шоу Джонни Карсона, и почему? Кэтлин сказала, что, когда выходила замуж, у нее был четвертый размер одежды, а Джим возразил, что седьмой. Однажды Джиму не понравилось, как Кэтлин загружает посудомоечную машину, и он потребовал, чтобы она посмотрела на
“единственно правильный способ”. Они ругались до вечера, а потом Кэтлин убежала из дома, сняла номер люкс в “Бест-Вестерн” и вернулась только утром, когда ее сыновья завтракали лимонадом со “сникерсами”. Из трех сыновей Кэтлин и Джима один стал весьма вздорным мужем - сейчас в разводе и крайне недоволен жизнью, другой вообще не захотел жениться, а младший скорее уткнется в телевизор, чем будет ссориться. Для тех, кто не догадался, этот последний - мой муж.
        Я убираю тарелки и вдруг слышу телефон. Люси подбегает, хватает трубку.
        - Мама на кухне. А кто это?
        Я не ясновидящая, но абсолютно точно знаю, что моя дочь разговаривает с Эваном Делани. С поцелуя у меня в кабинете прошло всего несколько дней, и больше ничего не было, не считая пары вполне безобидных электронных писем. Я отсылаю Люси в гостиную, к остальным, и, готовясь ответить, успеваю представить, как Майкл берет телефон наверху, подслушивает наш разговор, несется вниз, вырывает трубку у меня из рук и требует развода. Ничего такого, разумеется, не происходит. Майкл благополучно спорит с отцом, честно ли университет Виллановы выиграл национальный студенческий чемпионат в 1985-м, и ничего не слышит.
        - Хочу тебя увидеть, - говорит Эван.
        - Не могу. Не сейчас. Никак не получится, - шепчу я. - У меня гости.
        - На пару минут. Я подъеду куда угодно. Я с ума схожу, Джулия. Мне необходимо тебя увидеть.
        У меня трясутся руки, лицо горит.
        - На детской площадке в Брюстер-парке, с северной стороны. Через десять минут.
        Черт! Это уже следующий шаг. Тайное свидание.
        Я говорю Майклу, что у нас кончился порошок для посудомоечной машины. Кстати, это правда.
        - Съезжу в магазин. Вернусь через десять минут.
        Майкл вскакивает с дивана:
        - Давай я съезжу. С папой. Он это обожает. Тоже правда. Джим Флэнеган питает необычайную страсть к супермаркетам и никогда не упускает шанса отправиться за покупками. Ему доставляет особое удовольствие отыскивать товары, которые стоят дороже, чем в магазине его района. “Доллар восемьдесят девять за банку печеной фасоли? Грабеж!”
        - Нет-нет, я сама. - Майкл озадачен, так что придется разыграть гендерную карту. - Мне нужно, еще кое-что купить. - Я неопределенно машу руками внизу живота. - Сам понимаешь.
        - А. Конечно, детка. Поезжай. Мы справимся. При всей его искушенности Майкл не слишком сведущ в женской анатомии и физиологии и отнюдь не стремится пополнять знания. За девять минут я добираюсь до детской площадки Брюстер-парка. На овальной парковке только одна машина - черный джип. Эван, потянувшись, распахивает пассажирскую дверцу. Я забираюсь внутрь и сижу, сложив руки на коленях. Все это чудовищная ошибка. Мне следовало оставаться дома с мужем, детьми, свекром и свекровью.
        - Итак. Вот и я. Кстати, неплохая машинка. Всегда хотела джип. Он такой мощный… такой… внедорожный. В колледже чуть было не купила. Зеленый и слегка помятый, но просили всего.
        - Ты самая неотразимая женщина на свете, - перебивает Эван.
        - Неотразимая? - Я почти ничего не слышу, так шумит в голове. Мне хочется его поцеловать.
        - Обворожительная. Красивая. Чертовски сексуальная. - Он берет мою руку и подносит к губам. Нежные и теплые, они касаются моих пальцев. - Я скучал по тебе, Джулия. Чуть с ума не сошел.
        - Послушай, - говорю я, - давай немного притормозим. Серьезно. Я замужем и счастлива.
        - Счастлива?
        - Да. Может, у нас не все гладко, но это размеренные, стабильные, устоявшиеся.
        - Ты об отношениях или о работе кишечника? - Эван опускает голову и трет глаза. - Это было грубо. Прости.
        - Не страшно. Ничего ужасного ты не сказал. Так или иначе, у нас семья. Мы хотим ее сохранить. Но мне трудно, когда есть ты, твоя нежность, поцелуи. Если честно, Эван, одно твое тело - уже соблазн.
        - Мое тело - соблазн?
        - Да. Еще какой.
        Он снова тянется к моей руке, но замирает.
        - Хорошо. Ладно. Я устраняюсь. А ты сохраняй свою семью. Но если что-то изменится.
        - Я дам знать.
        - Что ж. Значит, буду ждать сигнала, - говорит он.
        - Надеюсь, никаких сигналов не будет.
        - Как скажешь.

        глава одиннадцатая

        После трех безумных и очень веселых занятий с Кэндис Уэстфол я готова к дебюту в
“Рок-амбаре”. Я умудрилась скрыть это от мужа и детей, хотя разослала электронные приглашения практически по всей своей адресной книге. Идея разрекламировать мое выступление принадлежит Кэндис. “Предъяви себя миру, - настояла она. - Пусть люди увидят настоящую Джулию Флэнеган”.
        Она посоветовала одеться красиво, но так, чтобы меня ничто не стесняло, поэтому туфли на шпильках, безрукавки и вообще все облегающее исключалось. Перемерив всю одежду во всех возможных сочетаниях, я в конце концов выбрала чуть расклешенную черную юбку и любимую темно-синюю рубашку из трикотажного шелка. “Ванессу” Кэндис надевать запретила: “На сцену должна выйти настоящая Джулия”.
        По идее мне сейчас надо собирать материалы для культурологической выставки истории человеческого пениса. Но я нашла только фасцинум - муляж эрегированного члена, который носили мальчики Древнего Рима как символ своей потенции, плюс кое-что по сигарам (Фрейд, Граучо Маркс, Билл Клинтон) и решила свалить работу на аспирантов, чтобы полностью сосредоточиться на пении.

        Благодаря моей бесстыдной саморекламе “Рок-амбар” забит. Все мои друзья здесь - а ведь завтра рабочий день. Пляжные прелестницы застолбили столик у самой сцены. А вот и сотрудники Бентли (кроме Лесли, та не в состоянии терпеть в свете рампы никого, кроме себя, даже из вежливости). Я вижу учительницу Джейка с женихом, Карен и Брэда, лапающих друг друга за столиком в глубине зала, своего зубного врача, домработницу, тренера по аэробике и, разумеется, Кэндис, которая задумчиво и одиноко сидит с бокалом вина на верхней галерее.
        Я стою у бара, пью мелкими глотками холодную воду и дышу, как учила Кэндис: размеренно, глубоко, вдох - выдох. У меня то и дело схватывает живот, я успела дважды побывать в туалете. Стараюсь дышать глубже, потом вовсе задерживаю дыхание, и тут же начинает кружиться голова. Все шло хорошо - так, приятное волнение, - пока я вдруг не осознала, что рискую страшно опозориться. Что, если я забуду слова? Пущу петуха? Упаду в обморок? Запою не в той тональности, сфальшивлю, споткнусь, поднимаясь на сцену по шаткой дощатой лестнице? Вдруг меня начнет тошнить или вообще вырвет и я захлебнусь?
        Ничего подобного не произошло. Все было гораздо хуже.
        Около десяти вечера подошла моя очередь. До того я, с перебоями в сердце, в холодном поту, пережила пять выступлений. Беззубый семидесятилетний старикашка, игравший блюграсс на банджо. Немолодая домохозяйка с внешностью налогового бухгалтера и голосом Ареты Франклин. Гнусавый парень, весь в пирсинге, терзавший классическую гитару. Затем неряшливого вида барабанщик пятнадцать минут изображал Бадди Рича, а после страстная и начисто лишенная слуха Мейми Джин О’Генри пела блюз. Эдит Берри, хвала небесам, осталась дома с желудочным гриппом.
        Наконец Джо Паттерсон берет в руки программку и подмигивает мне.
        - А сейчас, леди и джентльмены, перед нами выступит особенная гостья! Это ее дебют в нашем “Рок-амбаре”. Приветствуем: Джу-у-улия Флэ-энеган!
        Бешеные аплодисменты от столика пляжных прелестниц. Я с неизвестно откуда взявшейся уверенностью иду к сцене, но вижу лицо Майкла и понимаю, что просчиталась. Он снимает саксофон, прислоняет его к усилителю и говорит Фрэнку:
        - Я пока посижу. - И, повернувшись ко мне, шепотом: - Удачи, Джулс.
        Не понимаю, почему он ушел со сцены, думать об этом некогда. Нужно петь. Я поворачиваюсь к Кертису и шепчу:
        - “Задор пропал”. Ре минор.
        - Лады, детка, - подмигивает он, берет первый аккорд, второй, третий.
        Я закрываю глаза и просто дышу. После двенадцатого аккорда шагаю к микрофону и начинаю петь свою песню, чувствуя каждое слово каждой клеткой тела, как учила Кэндис. И тут замечаю Эвана, привалившегося к стойке бара. Он поднимает бутылку с пивом, улыбается, и я, не слыша его голоса из-за одобрительных воплей и аплодисментов, читаю по губам: “Отпад”.
        На ватных ногах спускаюсь в зал, впитывая комплименты друзей, пришедших меня поддержать. Майкл проходит мимо, направляясь к сцене, и неопределенно кивает в мою сторону. Не могу поверить. Собственный муж плюет на меня?
        По дороге домой я вспоминаю восторг, который испытывала от своего сильного и чистого голоса, - и, не менее ярко, жестокий поступок Майкла. Никогда еще я так на него не злилась. Но одновременно, если начистоту, я радуюсь: в сердце освободилось еще немного места для мужчины, не постеснявшегося слушать, как я пою.
        Я не еду домой, как хотела, а круто разворачиваюсь и направляюсь к Брюстер-парку.
        Словно по молчаливому соглашению, Эван ждет меня там. На площадке пусто и темно. Эван сидит на низких качелях и возит ботинками по гравию.
        - Иди ко мне, - говорит он.
        Я иду к соседним качелям, но он берет меня за руку и тянет к себе.
        - Нет. Сюда. - Он сажает меня на колени, лицом к лицу. - Так лучше.
        Эван задирает мне юбку, и мы качаемся вместе. Я чувствую между ног его пальцы, осторожно отводящие в сторону трусики и проскальзывающие внутрь. Это возмутительно приятно.
        Мое дыхание учащается в такт его движениям. Он неотрывно смотрит мне в глаза, наблюдает за мной. Я быстро достигаю оргазма, одного и второго. Утыкаюсь лицом в шею Эвана. Он поворачивает голову, целует мои волосы, лицо, губы.
        - Я обожаю тебя, Джулия Флэнеган, - шепчет он. Потом тянется вниз и расстегивает свои джинсы. Мы соединяемся и медленно раскачиваемся; Эван едва ощутимо двигает бедрами. Он крепко прижимает меня к себе, целует в губы, шепчет мое имя и смотрит в глаза так нежно и печально, что хочется плакать.

        Когда Майкл возвращается домой, я притворяюсь спящей. Трусость, конечно, но все же лучше, чем ссора. Он проскальзывает в постель и притягивает меня к себе, но я отворачиваюсь, не желая мириться. Теперь мне остается только лежать и слушать, как он храпит, и ждать, когда подействует снотворное. Я пытаюсь представить себе носоглотку Майкла со всеми ее ходами и впадинами и гадаю, в чем же причина сегодняшнего невыносимого щелканья. Там какая-нибудь кожная складка? Забитый канал? Насекомое?

        Майкл в кабинете. Он трется носом о голову Гомера и сюсюкает:
        - Кто у нас самый сладкий? Кто? Шмузи-шмузи-гомерузи?
        - Тебе не кажется, что нам надо поговорить о вчерашнем? - тихо спрашиваю я.
        Конечно, я о том, что он не пожелал остаться со мной на сцене, а не о сексе на качелях с Эваном Делани. Я просто довела до конца то, что началось, скорее всего, с того сна, где мы занимались любовью в подвале Института Бентли. Это роман, вскормленный моими мечтами, многозначительными и уклончивыми электронными письмами, тем, как охотно я встретилась с ним в “Сотто Воче”, хотя знала, к чему это может привести. Мое неверное сердце сделало свой выбор, как только я поняла, что Майклу гораздо интереснее с группой, чем со мной, и решимость крепла от воспоминаний о Сюзи Марголис и ревности к Эдит Берри. Сейчас, под защитой этого железного самооправдания, рожденного горькой обидой, я не думаю о своей измене - только о том, что муж в очередной раз меня разочаровал. Я должна выяснить, почему он ушел со сцены.
        Я обвожу взглядом аккуратный кабинет Майкла. До “Внезаконников” все его музыкальное собрание умещалось на одной маленькой полочке: беспорядочная подборка кассет и дисков, которые он никогда не слушал. Кабинет был продолжением рабочего офиса с дубовыми книжными полками, забитыми тяжеленными томами государственного законодательства, протоколами судебных процессов, справочниками по судопроизводству и налогообложению. Сейчас книжная полка Майкла прогибается под тяжестью новенькой стереосистемы и сотен компакт-дисков - он накупает их по пять, а то и десять штук за раз. Он даже снял со стены дипломы, чтобы освободить место для плаката “Роллинг Стоунз”. Мой муж, который никогда не покупал себе ничего, кроме крема для бритья и презервативов, наконец-то обрел радость в жизни, и грех на него злиться.
        Майкл аккуратно сажает Гомера в клетку и, показывая мне мешочек с сушеной травой, говорит:
        - Не понимаю. Продавщица в зоомагазине уверяла, что морские свинки ее обожают. А Гомер даже не притронулся.
        - Наверное, он очень разборчив.

“А может, он просто крыса”, - добавляю я про себя.
        - Наверное. - Майкл открывает коробку с компакт-диском “Роллинг Стоунз” и начинает протирать его фланелевой тряпочкой, смоченной в какой-то жидкости. - Ну, в чем дело, Джули?
        - В чем дело? Ты серьезно? - “Не заводись”, - говорю я себе. Делаю вдох. Выдох. - Объясняю. Знаешь, Майкл, то, что случилось вчера вечером, очень меня… огорчило. Я хотела сделать тебе сюрприз. Думала, ты обрадуешься.
        На его лице появляется страдальческое изумление.
        - Чему же мне было радоваться?
        - Моему участию в твоем, ну, деле. Тому, что я пела с твоей группой.
        - А что тут хорошего? Без обид, Джулия, но мне это вовсе не нужно. Что бы ты почувствовала, если б я пришел к вам на рабочее заседание? Или поехал с тобой на встречу, как вы говорите, пляжных прелестниц? - Майкл качает головой и вздыхает. - Милая, я люблю тебя всем сердцем, но иногда совершенно тебя не понимаю.
        - Секундочку. - Я плотно сжимаю веки, чтобы осушить слезы. - Я вовсе не собиралась лезть к вам в группу. (Хотя втайне надеялась, что, услышав мое пение, они бросятся умолять меня выступать с ними. Но об этом я, разумеется, молчу.) Просто с тех пор как ты играешь, мы почти не видимся. Тебе хорошо, это написано у тебя на лице, вот и мне захотелось к вам. Что здесь ужасного?
        - С моей точки зрения, детка, - вздыхает Майкл, - все. Понимаешь, Джулс. Ты очень красивая, талантливая, сексуальная. У тебя великолепный голос. Но ты моя жена. Я не хочу, чтобы мы были в одной группе. Это как-то чересчур, тебе не кажется?
        - Наверное, ты прав, - говорю я, смаргивая новые слезы. - Извини меня.
        - Иди сюда. - Майкл тянется, чтобы обнять меня, но я отшатываюсь. - Пожалуйста, Джули. - Он понуро опускает плечи и грустно на меня смотрит. - Я тебя так люблю. Но мы все отдаляемся и отдаляемся друг от друга. Я скучаю по тебе. По твоей счастливой улыбке. Ты больше не улыбаешься, заметила? Мне хочется поваляться в постели, пообниматься, но ты как будто все время отодвигаешься от меня. Или это я напридумывал?
        Я молчу. Не напридумывал.
        - Если я что-то не то сказал или сделал, Джулия, прости меня. Я тебя люблю. И ни в коем случае не хотел тебя обидеть.
        В ответ меня хватает лишь на жалкое “спасибо”.

        Эван - первое, о чем я думаю утром, и последнее, что я вспоминаю, засыпая. Слыша телефонный звонок, я молюсь, чтобы в трубке раздался его голос. Когда в ящике появляется новое сообщение, я шепчу “Эван, Эван, Эван”, ругаюсь, если письмо не от него, и снова и снова обновляю страницу с почтой. Я перечитываю старую переписку, просто чтобы чувствовать связь с ним. Увлечение Эваном лишает меня остальных интересов, словно кто-то взял и накрыл черной тканью все, что раньше составляло мою жизнь, оставив его одного, единственного.
        Иногда мне кажется, что внутри меня что-то умерло. Может, другая женщина на моем месте была бы счастлива, я же - совершенно измучена. Я не могу думать о работе. Мне не интересно с детьми. Наедине с Майклом я постоянно раздражена, взвинченна и словно под микроскопом вижу его мельчайшие недостатки. По утрам он прикусывает губы, читая газету, по вечерам поджимает пальцы ног, прежде чем включить телевизор, носит черные носки с шортами и кроссовками и очень противно ест мороженое (крошечными кусочками, слизывая их с самого кончика ложки). Я изо всех сил стараюсь вспомнить, почему когда-то влюбилась в Майкла, но не могу. Когда я крепко зажмуриваюсь и пытаюсь представить своего мужа, то вижу Эвана Делани.

        глава двенадцатая

        - Так не может дальше продолжаться, - говорю я Энни. По ее словам, после моего сценического фиаско она не имеет права давать мне советы, но мы тем не менее договорились встретиться у публичной библиотеки. - Я ужасная мать и худшая из жен. Ради бога, Энни, помоги мне.
        Я рассеянно вожу рукой по гладкому и прохладному крупу оленя, недавно появившегося в библиотечном дворе. Вообще искусственные олени вовсю плодятся по городу с тех пор, как урбанизация истребила настоящих. Перед зданием окружного суда стоят шесть проволочных, перед торговым центром - несколько выстриженных из кустарников, а теперь еще это известняковое трио.
        - Хорошо. - Энни складывает ладони вместе, и мне на мгновение кажется, что она сейчас будет молиться о моем спасении. - По крайней мере, ты покончила с этим, пока дело не зашло слишком далеко. Ты молодец, Джулия.
        Я говорю, что “дело” зашло-таки слишком далеко.
        - Насколько?
        - Далеко, - повторяю я.
        - Очень? - спрашивает Энни.
        - Дальше некуда.
        - В смысле?..
        - Да. - Я падаю на скамейку и закрываю лицо руками, стараясь дышать медленно и размеренно. Затем поднимаю глаза: - И что теперь?
        - Еще не поздно все исправить, - говорит Энни. - Подумаешь, совершила ошибку. Потеряла голову. Ты, можно сказать, как наркоман. Ничего страшного. Бывает. Так. Я бы на твоем месте постаралась заменить один наркотик другим. Точнее, чем-нибудь здоровым и продуктивным. Чтобы оно вытеснило у тебя из головы твоего профессора.
        - Например?
        Я вконец измотана и не верю в спасение. Я заранее знаю: что бы ни придумала Энни, это мне не поможет. Мы с ней попусту тратим время. В офисе у меня горы работы. Дома бельевая забита грязными вещами так, что не открывается дверца сушилки. Садом я не занималась несколько месяцев, теперь там, наверное, одни сорняки.
        - Что ты имеешь в виду? - вздыхаю я.
        - Как насчет спорта? Ты ведь всегда говорила, что тебе не хватает сил на спортзал, так? Вот и направь свой… драйв туда, понимаешь? В нужное русло. А еще можно пойти работать в христианскую организацию. Или… в мой тренажерный зал. Полчаса на велосипеде - и ты думать забудешь о своем Эване, обещаю.
        Я смотрю в серьезное лицо Энни и чувствую, как меня захлестывает чудовищная тоска.
        - Ненавижу велотренажеры.
        - Хорошо, хорошо, понимаю, это не для всех. Тогда хобби. У тебя ведь нет настоящего хобби? Ты когда-нибудь думала о хобби? Моя сестра купила ткацкий станок и делает на Рождество одеяла. Всем-всем. Двадцать девять штук. Совсем свихнулась. Как думаешь, ты могла бы увлечься ткачеством? А вязанием?
        При последней попытке я связала носок - один, но такой большой, что он налез бы на косматую растаманскую голову. Я шла на курсы вязания в надежде чему-то научиться и встретить единомышленниц, но в результате лишь подверглась унижению, когда пришло время демонстрации “изделий”. Кто-то вязал свитера со сложными скандинавскими узорами, кто-то - объемные сумки-мешки, которые потом стирали в машине, чтобы те стали как фетровые. Одна амбициозная девушка трудилась над мексиканским свадебным платьем. А тут я со своим растаманским носком-шапкой. Вязальщицы тактично промолчали, но я все равно потеряла интерес и перестала ходить на курсы. Где-то в подвале у меня до сих пор стоит здоровенная коробка, а в ней - пятьдесят девять разноцветных клубков шерсти и всевозможные спицы двадцати трех размеров: гладкие бамбуковые и тонкие алюминиевые, с двумя остриями, круговые, маленькие, словно зубочистки, и чудовищно длинные. И ни одну из них я больше никогда не возьму в руки.
        - Знаю! Коллекционирование! Джули, помнишь, мы ездили по антикварным магазинам в Северной Каролине? Ты ничего не купила, но сказала, что всегда хотела что-нибудь собирать.
        - Помню.
        - Значит, решено! Будешь собирать коллекцию. Я тебе говорила о моей подруге Кэрри из Санта-Фе? Она коллекционирует пингвинов. Всяких: керамических, оловянных, старинных, заводных. У нее в холле пингвин в натуральную величину, я чуть не умерла со страха. Все свободное время она торчит в Интернете, на аукционах. Это настоящая работа, я не шучу. Но и в конечном итоге развлечение. - Энни замолкает, чтобы перевести дух.
        - Энни, прости. Но это смешно. Ты слышала, что я сказала? Я влюбилась. Хочу быть с ним постоянно. Мечтаю, чтобы мой муж упал на машине с моста и я могла жить с Эваном. Я готова покончить с собой, а ты про пингвинов.
        - Да, про пингвинов! Если я правильно поняла, Джули, ты не собираешься заводить роман. Вот я и говорю, замени это чем-то еще. Перенаправь энергию. Это же психология. Ну, думай! Неужели тебе ничего не хочется собирать? Может, хорошенькие чашечки с блюдцами? Или металлические коробочки для завтраков пятидесятых годов? Моя сестра собирает все, что имеет отношение к “Маленькому пони”, убей, не понимаю зачем. Ну, думай, Джулия, думай. Что бы тебе хотелось собирать?
        Внезапно ее вопрос кажется мне очень важным, судьбоносным, из тех, что может задать наставник. Ответ на такой вопрос способен изменить жизнь.
        - Наверное… банки для печенья. У мамы было несколько штук.
        Трина не могла себе позволить ни обширной коллекции, ни ценных старинных банок, как в витринах антикварного бутика домашней утвари на Бек-авеню, двухквартальном Монмартре нашего городка. Моя мать просто держала деньги на сигареты в оранжевом грибе над плитой. На ламинированном столике в центре маленькой кухни стояла горчично-желтая банка в виде трамвая из Сан-Франциско, подарок калифорнийского приятеля. Улыбающаяся свинья в поварском колпаке удерживала на полке полупустые коробки с хлопьями. Трина сначала думала, что свинья ценная, и пыталась сдать ее в ломбард, но та оказалась всего лишь дешевой копией.
        Энни с энтузиазмом детсадовской воспитательницы хлопает в ладоши.
        - Отлично! Видишь? Я знала: коллекционирование у тебя в крови! Хорошо. Тогда вот что. Вернешься на работу, сразу залезай на “и-бэй” и ищи банки для печенья. Наверняка их там куча.
        - С рабочего компьютера? Ты что, смеешься?
        Энни смотрит на меня, как на ребенка, который никак не может запомнить, что спина там, где бирка.
        - Джулия, Джулия, Джулия. Что же нам с тобой делать? - Она бросает взгляд на часы, изящный золотой “Таймекс”, подарок отца на шестнадцатилетие. - Время еще есть. Прошвырнемся по антикварному центру. Перестань, Джулия, не делай такое лицо. Будет весело!
        Через девятнадцать минут мы распахиваем двери кембриджского антикварного центра: четыре этажа старинного патологически дорогого барахла и специфический запах плесени, нафталина и вещей давно умерших людей. Голые резиновые пупсы, безвкусные украшения с фальшивыми драгоценностями, потертые игрушки, платья со стеклярусом для плоскогрудых эмансипе, ржавые садовые инструменты. В одном из магазинчиков продаются исключительно чучела енотов и опоссумов с глазками-бусинами, в различных позах, на лакированных сосновых подставках. В другом - изящные статуэтки, произведенные в оккупированной Японии. Есть магазинчик домашней утвари сороковых годов: хлопчатобумажные фартуки в вишенку, металлические шкафчики, держатели для веревки в форме кошачьих голов.
        - Вот! Победа! - Энни обеими руками, как трофей, хватает банку для печенья. - Сегодня твой счастливый день, Джулия Флэнеган. Это настоящее сокровище, стоит раза в три дороже, чем они просят, точно-точно.
        - Правда?
        Банка - бладхаунд с откляченным задом. Хвост - ручка крышки. Страшненький, но всегда ведь приятно урвать что-нибудь по дешевке. К тому же Энни так радуется находке, что я не смею ее огорчить и покупаю банку.

        глава тринадцатая

        Пока Майкл играет в “Таверне поросенка”, я, уложив детей спать, залезаю в Интернет и регистрируюсь на “и-бэй”. Главная страница ошарашивает меня мириадами предложений. Я могу делать ставки (начиная с цента) абсолютно на все - от кожаных рюкзаков и мотороллеров до таймшеров на Коста-дель-Соль. А могу побороться за целый гардероб почти не ношенных вещей для всех членов семьи. Я ради интереса вбиваю в строку поиска слово “почка” и с облегчением вижу, что торговля органами здесь запрещена, так же как детьми, животными и нацистскими реликвиями.
        Тут легко можно зависнуть часов на шесть, не меньше, но я твердо придерживаюсь своей цели и регистрируюсь под именем Божественная Д. Потом набираю “антикварные банки для печенья” и жду. В ответ вываливается триста шестьдесят три лота, целых девятнадцать страниц. И тут я понимаю, что уже тринадцать минут не думала об Эване Делани.
        Просматриваю предложения. Вот и она, улыбающаяся свинья моей матери, только подлинная. В данный момент за нее просят тридцать четыре доллара. Я принимаю цену, ввожу свое предложение - пятьдесят пять - и смотрю на экран. Обновляю страницу. Банка стоит уже пятьдесят семь пятьдесят. Меня обошел некто по имени Свинколюб. Черт побери! Я делаю новую ставку и бью по кнопке. Теперь лидирую я. Три минуты до окончания торгов. Я обновляю страницу. Свинколюб опять меня обскакал. Чтоб ему провалиться. Я ввожу следующее предложение: девяносто девять семьдесят пять, но не нажимаю кнопку “заявка”, а жду и слежу за временем. Две минуты. Одна. Сорок секунд. Двадцать. Размещаю. Победа! Господи, да я вся вспотела. Интересно, на бегах так же?
        Девятнадцать минут без мыслей об Эване.
        Уже почти два часа ночи. Перед моими глазами керамический крокодил. Продавец,
“Чердачок дядюшки Альберта”, описывает его как “подлинную редкость, необходимую любому серьезному собирателю”. Я увеличиваю фотографию в два раза. В когтистых лапах крокодил держит тусклую желтую табличку: “съешь мои печеньки”. Рот его распахнут, не грозно, а так, словно ему дурно. Квадратный нос, большие ноздри, длинные ресницы. Больше похож на таракана. Если верить “Полному перечню антикварных банок для печенья”, Крока выпустила лос-анджелесская фирма “Мэндис Ориджиналз”, которая производила “фантазийные” банки для печенья с 1947-го по
1969-й. Потом сын Мэнди Мильштейна взял семейный бизнес в свои руки и стремительно его уничтожил. Банка не получила ни одного предложения. Я внимательно рассматриваю крокодила. У него страдальческая, загнанная, очумелая физиономия. Ладно, предложим пять долларов. Я единственный претендент. Через десять минут аукцион закончен; Крок - мой. На мгновение меня охватывают угрызения совести, но я напоминаю себе, что я теперь коллекционер, а эта кошмарная банка - подлинная редкость, необходимая любому серьезному собирателю.
        Я намереваюсь выключить компьютер, но тут тренькает электронная почта: новое сообщение. Сейчас три ночи. Это спам, говорю я себе, очередной призыв
“РАСКВИТАТЬСЯ С ДОЛГАМИ ПРЯМО СЕЙЧАС!”, “ВЗГЛЯНУТЬ НА ЮНЫХ ЛАСКОВЫХ КОШЕЧЕК!”,
“ПОЛУЧИТЬ КРЕДИТ СЕГОДНЯ ЖЕ!” или “ИСПЫТАТЬ НАШ ГАРАНТИРОВАННЫЙ УДЛИНИТЕЛЬ ПЕНИСА!
        Я робко заглядываю в почтовый ящик. Письмо от Эвана. Очень медленно, томясь в предвкушении, дважды щелкаю мышью на его имени и затаиваю дыхание.

        Ты говорила, что твой Джейк увлекается мотоциклами. В субботу в городском центре открывается выставка “Звери на дороге”. Думаю, Джейку будет интересно взглянуть на этих красавцев. А я с радостью стану вашим персональным гидом. Если что, я там с полудня. Э.

        В субботу Майкл играет в “Казино-баре” - кого-то провожают на пенсию, - а обе мои дочери чудесным образом расходятся на дни рождения. Конечно, я поклялась держаться подальше от Эвана, но это приглашение спокойно могу принять: ведь оно, скорее, для Джейка. В нем нет ничего предосудительного. С Джейком я прежде всего мать. А хорошая мать не гнушается возможностью разумно организовать досуг своего юного сына, пусть даже ценой субботнего времени, обычно отводимого под стирку и уплату счетов.
        Я набираю:

        Спасибо за приглашение! Мы придем. Дж.

        Потом заменяю восклицательный знак точкой, “Дж.” на “Джулия”, а затем и “Джулия Флэнеган” и отсылаю. Все нормально, все хорошо, просто замечательно, никаких проблем. Это ради Джейка, чтобы Джейк развлекся, это прилично.
        Я не слышу, как Майкл открывает дверь и подкрадывается ко мне.
        - Не можешь заснуть?
        - Да. Нет. Не знаю. Наверное, из-за капель от насморка. (Вранье.) Там было написано “не вызывают сонливости”. Вот я и взвинченная.
        Он никак не мог видеть сообщение от Эвана, но все во мне костенеет от страха.
        Майкл в полусне медленно массирует мне плечи.
        - Я и не знал, что ты простудилась. Бедная детка.
        Он наклоняется поцеловать меня в губы, но я закрываюсь рукой:
        - Ты что, заразишься.
        Но Майкл все равно целует.
        - Наплевать. - И целует еще, касаясь языком моей нижней губы. - Идем-ка в постель. Я по тебе соскучился. - Он берет меня за руку и нежно тянет в спальню. - Эй. Научишь меня свистеть?
        - Извините, я замужем.
        - Вот повезло кому-то.
        Майкл обнимает меня, но он слишком устал для секса. Засыпая под его тяжелой рукой, я слышу, как в соседней комнате снова тренькает компьютер.
        Как собачьи выставки или съезды фанатов “Стар Трека”, выставка мотоциклов - закрытая тусовка, царство экспертов и ярых поклонников, со своими незыблемыми традициями, кумирами и возбужденной атмосферой, граничащей с истерией. И я здесь, конечно, чужая. Последний раз я была в этом центре два года назад на выставке АЛСО, “Американской литературы по сексуальному образованию”, и, затянутая как сосиска в мрачный серый костюм, с восьми утра до шести вечера топталась в тесных черных туфлях около стенда Бентли. Лесли между тем флиртовала с посетителями и позировала для прессы у гигантского пениса, который мы с ней прозвали Фредом по имени ее любовника. Холодный гранитный Фред, залапанный сотнями рук, имел шесть футов от основания до верхушки и восемь с половиной дюймов в диаметре; чтобы установить это чудище, понадобились двое мужчин и вилочный погрузчик.
        Мне лично Фред казался вульгарным, и я уговаривала Лесли оставить его на складе, но она упорствовала, считая, что нашему стенду нужен отличительный знак.
        Сегодня обстановка другая, но суть та же. “Звери на дороге” - воплощенный секс. Импозантные мотоциклы, задастые девицы в кожаных шортах, татуированные мужики, поигрывающие мускулами, в тяжелых байкерских сапогах и с огромными ременными пряжками. Пол усыпан опилками, воздух густеет от феромонов, из колонок размером с наш садовый сарайчик громыхает Чарли Дэниелс. Типы со стрижками в стиле восьмидесятых и в футболках с флагом Конфедерации топчутся среди байкеров из “Джей Крю Сандей”; и те и другие благоговейно замирают перед роскошным лоснящимся
“харлеем”. Поразительно, что я добралась сюда вовремя: почти всю дорогу пришлось плестись за зеленым микроавтобусом, который полз, как навозный жук, останавливался на каждом желтом светофоре и пропускал всех пешеходов. Мы с Джейком направляемся к стенду с “харлеями”. Он вертит головой и таращит глаза. На спине у него рюкзак с Человеком-пауком, куда я положила несколько пакетиков виноградного сока, крекеры в виде животных, одноразовый фотоаппарат и ручку с бумагой для автографов на случай встречи со знаменитостями.
        - Эй! Вы пришли.
        Я медленно оборачиваюсь на его голос. Эван сияет.
        - Ты, надо полагать, Джейк. - Он нависает над моим сыном, как баобаб, и, осознав это, садится на корточки и протягивает руку: - А я Эван. Мы с твоей мамой вместе работаем.
        Тут ты приврал, думаю я. Эван не работает со мной; куртуазный проект не делает нас коллегами. Но я не поправляю его, а просто стою, держа в руке потную ладошку Джейка с видом примерной матери и мучительно гоню от себя воспоминания о сексе на качелях.
        - Привет, мама Джейка. - Эван встает и широко улыбается мне.
        - Привет.
        Черт бы побрал мою бледную кожу, эти щеки, которые вспыхнули и горят, выдавая меня с однозначностью теста на беременность.
        - Здесь интересно… необычно. Так, знаешь, по-байкерски. - Господи, нельзя было ляпнуть что-то еще более идиотское?
        - Именно, Джулия Флэнеган, именно. - Его глаза искрятся.
        Он очарован мной, я вижу. Мной давно никто так не увлекался. Эван снова садится перед Джейком и показывает на модернизированный “Тигр-Триумфатор” 1970 года, черный, блестящий, с полыхающим железным крестом на бензобаке:
        - Хочешь посидеть на таком звере?
        Джейк вопросительно смотрит на меня и после моего кивка поворачивается к Эвану:
        - Ага.
        Он смущенно улыбается и тянет к Эвану руки, чтобы тот усадил его в черное кожаное седло “Тигра”.
        Эван подхватывает Джейка:
        - Ну-ка, щелкните нас, мисс Джулия.
        Я выуживаю из рюкзака фотоаппарат, делаю снимок, прокручиваю вперед тугое пластмассовое колесико и щелкаю затвором еще раз. Меня приятно поражает, что Эван совсем не позирует перед камерой и больше следит, чтобы Джейк не свалился. Мой сын сияет, как китайский фонарь.
        - Смотри, мама! - кричит он. - Я байкер!
        - Да, милый!
        Я очень стараюсь не сравнивать своего мужа с человеком, который только что завоевал вечную любовь моего сына, но в конце концов сдаюсь и виновато признаю, что Майкл никогда бы не повел Джейка на эту выставку. Майкл ненавидит мотоциклы, и сама мысль о двух часах в этом зале была бы для него невыносима. Зато, поспешно напоминаю я себе, дети сыты, одеты, обуты и ходят в хорошую школу. Когда пора купаться, он безропотно ведет их в ванную. Когда они плачут - утешает рассказами о собственных детских переживаниях или историями про Джо Говняшку и планету Шмалла. Он научил их убирать вещи на место и объяснил, почему нельзя сразу тратить все карманные деньги. Майкл - прекрасный отец. А я замужем и счастлива. Замужем и счастлива. Замужем и счастлива. Замужем и счастлива. Замужем и счастлива. Замужем и счастлива. Замужем и счастлива. Замужем и счастлива.

        - Кто это? - Майкл стоит на кухне в потрепанной футболке “Далласских ковбоев”, дырявых трусах и замшевых шлепанцах и щурится на фотографию, которую держит в руке. Конечно, снимки можно было спрятать, хотя бы те, что с Эваном, но я разложила их на столе, как игральные карты. Мне нечего скрывать.
        - Кто?
        - Вот этот мужик.
        Я не сразу поворачиваюсь.
        - С Джейком? У мотоцикла?
        Стараясь говорить естественным, равнодушным тоном, я упорно оттираю кухонный столик от присохшего желе. Обычное средство для посуды не помогает. Я беру абразивный порошок с отбеливателем и проволочную мочалку и всецело отдаюсь своей задаче. Наконец я побеждаю въедливое красное пятно, не желая думать о том, что оно образовано пищевым продуктом.
        - Да. У мотоцикла. С Джейком. - Майкл машет снимком у меня перед носом.
        Я снимаю резиновые перчатки и рассматриваю фотографию, словно в первый раз.
        - А. Понятно. Это Эван Делани. Мы были в одном комитете. Ну, по картине Мендельсона. Помнишь? А сейчас вместе делаем выставку. Лесли выбила очередной грант. - Я снова начинаю тереть столик, хотя пятна уже нет. - Вот. Короче, Эван знал, что Джейк любит мотоциклы, и пригласил нас на выставку. Две недели назад.
        - Здорово. Джейку понравилось?
        - Естественно.

        Я просыпаюсь по утрам, переполненная счастьем, оттого что в мире есть человек, который не может без меня жить. Этот простой факт поднимает меня с постели, подсказывает, что надеть, и дает силы идти на работу, даже при плохом настроении. Я ношу с собой страсть Эвана как тайную драгоценность. Она излучает тепло, согревает меня, постоянно держит на грани сексуального возбуждения. В самые неожиданные моменты - доставая чашку из кухонного шкафчика, проверяя математику у Кейтлин, зашнуровывая кроссовки, - я вдруг вспоминаю полуулыбку Эвана на заседании, то, как он не сводил глаз с моих губ, и меня обдает жаром. Я лежу в постели и представляю, что он стоит на пороге и смотрит на меня своими темными глазами, и жажду прильнуть к нему каждой клеточкой тела. Самое существование Эвана Делани примиряет меня с жизнью, не только семейной, но и всякими мелкими пакостями: с горчичным пятном, оставшимся на бежевой шерстяной юбке после химчистки, с тем, что “Америка онлайн" продолжает взимать с меня ежемесячную плату, хотя я еще два года назад отказалась от подписки. Я нужна Эвану, и это божий дар, конфирмация,
прибежище, наркотик. Я не могу, не хочу от него отказываться.
        Но эйфория отступает - и тогда мной завладевает тоска, страшнее которой я ничего не знаю. Стоит очнуться от мечтаний, и я проваливаюсь в черную бездну отчаяния. Эван с тем же успехом может быть голограммой, прекрасной, но недосягаемой. У меня трое детей и любящий муж. Мне нельзя продолжать этот роман.
        У меня уже сорок семь антикварных банок для печенья. Обычно люди собирают столько за целую жизнь - мне же потребовалось двенадцать недель. Как правило, я покупала их во время полуночных оргий на “и-бэй”, но иногда и днем, в обеденный перерыв. Словом, всякий раз, когда мне особенно хотелось помечтать об Эване.
        Мои предпочтения меняются быстро и непредсказуемо. Сначала мне нравились мультяшные персонажи: Дамбо, Микки-Маус, кот Феликс, Багз Банни. Затем вдруг привлекли эльфы: на пеньках, в домиках, под грибочками. Потом я вдруг ни с того ни с сего возжелала кошечек с собачками в клоунской одежде, с розовыми щечками, в больших оборчатых воротниках, с плетеными ручками. А теперь вот потянуло к японским банкам в виде животных, начала шестидесятых годов. Я накопила порядочно и вдруг поняла, в чем мое истинное призвание - я должна стать величайшим на земле коллекционером этих добродушных большеглазых тварей. Некоторые из них в коронах, другие в тюбетейках. Почти все держат в лапах леденцы или печенье. И обязательно улыбаются. Я не могу перед ними устоять.
        Когда Майкл работает допоздна, я иду на “и-бэй”, набираю “японские антикварные банки для печенья”, и передо мной появляются тигры, панды, львы, кролики. Я просматриваю фотографии, увеличиваю их, выясняю рыночную стоимость по справочнику, и пальцы у меня подергиваются. С усердием агента ФБР я изучаю историю ставок, сделанных конкурентами, чтобы предугадать, способны ли они меня “сбить” - увести в последнюю минуту какой-то лот. По прошлым аукционам с их участием я пытаюсь определить, ищут они выгодную сделку или просто сорят деньгами, насколько далеко готовы зайти и стоит ли мне продолжать борьбу. Я запускаю сортировку по оппонентам, чтобы понять, в скольких аукционах они участвуют одновременно. Ставят ли понемногу в разных местах в надежде, что хоть одна заявка пустит корни, как я когда-то в ветреный день горстями расшвыривала семена, мечтая вырастить мавританский газон? Охотятся ли за какой-то конкретной банкой? Я учитываю все это, отсылая заявку и отслеживая собственную игру. Во мне рождается беспощадность. Девочка, предпочитавшая сидеть одна на сырой траве, лишь бы не “захватывать флаг”,
превратилась в кровожадного хищника. Я не признаю поражений.
        Мне уже не хватает места. Я выстраиваю банки рядком на серванте в столовой и на буфете в кухне. Расставляю, словно шахматы, в гостиной вокруг телевизора. Высчитываю, что смогу разместить двенадцать штук на открытой полке для пекарских принадлежностей, покупаю ее по каталогу и вешаю в прихожей, хотя темнозеленая эмалированная сталь не очень гармонирует с дельфтским синим ковром и стенами цвета золотарника.
        Мое новое увлечение приносит неожиданные бонусы. Симпатичный курьер из “Ю-Пи-Эс” почти каждый день появляется у меня на пороге. Раньше он бросал посылки на крыльцо, звонил и как ошпаренный мчался назад к своему грузовичку - этой манере их наверняка обучают на тренинге: они все так делают, даже толстые. Но теперь парень стоит у двери и ждет, пока я распишусь, ведь мне присылают не какие-нибудь подставки под тарелки, а застрахованные антикварные банки для печенья, тут уж без подписи не обойтись. У меня появляется возможность в полной мере насладиться видом филейной части красавчика. Но пульс больше не учащается при его появлении. Похоже, я способна предаваться только одной адюльтерной фантазии, и вообще меня куда сильней возбуждает посылка: большеглазая панда в газетах и пузырчатой упаковке. Интересно, чувствует ли курьер, что между нами что-то изменилось? Я уже не крашусь к его приходу, а иногда и вовсе открываю дверь в тренировочных штанах.
        Майкл не замечает моих банок, даже когда я ставлю одну в центре кухонного стола. Это пес-клоун, скорее даже арлекин, и я кладу в него красно-белые мятные конфетки - такие обычно дают вместе со счетом в итальянском ресторане. Эльф на пеньке, набитый ватными шариками, что поселился на столике в ванной комнате, для него пустое место. Только когда моя коллекция достигает критической массы - для Майкла она составила сорок девять банок, - он наконец-то спрашивает:
        - Эй, а это еще откуда?
        Он минуту назад вошел в дом и поставил портфель на пол, прислонив к витой ножке стеллажа. Я наблюдаю за тем, как он постепенно обнаруживает мою коллекцию: одну банку, вторую, потом целую полку, потом всю стойку. Он делает шаг назад и обводит мои сокровища изумленным взглядом:
        - Давно оно здесь?
        - Недели две-три. Купила на “и-бэй”. Всегда хотела что-нибудь коллекционировать. Вот и решила собирать банки для печенья. А что, здорово.
        - Хм. - У Майкла такой вид, словно он учуял неприятный запашок. - А почему они такие… страшные?
        - Страшные? Тебе правда так кажется?
        Вот уж не думала, что к ним применима подобная характеристика. Пошлые - да. Но большинство людей сказали бы “прикольные”. Кто-то же счел их достойными запуска в массовое производство. Однако чем дольше я смотрю на свои приобретения, тем больше понимаю, что Майкл прав. Вытаращенные глаза. Разинутые рты. Гигантские раздутые головы. Они скалятся вам в лицо. Жутковато.
        - А по-моему, они милые, - все-таки говорю я. Майкл одной рукой дергает себя за галстук, а другой расстегивает рубашку.
        - Ну пусть милые.
        Он целует меня в губы и щиплет за попу.
        - Раз тебе нравится, - Майкл снимает рубашку и вешает на перила, - собирай на здоровье.
        - Правда? - Я поражена, что он это одобрил.
        - Конечно. - Майкл уже на кухне и целится пультом в телевизор. - Всем нужно какое-то хобби.
        Все мои подруги обожали мою мать. Она разрешала им курить “Ньюпорт” в нашем съемном домишке и обниматься с парнями в подвале, пока я одиноко смотрела телевизор в гостиной. Это было через шесть лет после переезда из Либерти; на новом месте никто не знал, что моя мать пьяница и девять недель собирала мусор вдоль автострады за подделку чеков. Когда мы обжились на новом месте, Трина почти бросила пить, устроилась на постоянную работу официанткой и готовилась получить лицензию агента по недвижимости. Мои подруги считали Трину лучшей мамой на свете: она все понимала про мальчиков и секс, выслушивала любые признания и никогда никого не стыдила. Она делала девчонкам педикюр, учила затягиваться по-французски, давала попробовать свое пиво, ледяное, из морозилки, в матовом бокале с Микки-Маусом. Мы сидели на перилах заднего крыльца и болтали босыми ногами, а мама, пуская идеально ровные колечки дыма, рассказывала о своих неудачных романах. О Рауле, надувшем ее на семьсот долларов в афере с квартирами, о красавце Джиме, блондине, пасторе унитарной церкви, который обещал уйти от жены, да так и не ушел.
        Мать Трины, Грейс, умерла, когда мне еще не исполнилось и года. Она принадлежала к мормонам, была жесткой, как дешевые башмаки, и очень больно щипалась.
        - Впивалась, как гигантский краб, - рассказывала Трина. - В двенадцать лет я села на диету и начисто избавилась от детского жирка, лишь бы ей не за что было хвататься.
        Прошла неделя с тех пор, как Майкл заметил банки для печенья. Интересно, когда до него дойдет, что мое сердце больше ему не принадлежит? И когда подтвердятся мои подозрения насчет Эдит Берри?
        Я сижу с матерью за круглым сосновым столом на ее маленькой кухне. Свинья-повар по-прежнему здесь, на алюминиевом шкафчике цвета прокуренных зубов. Я даю себе клятву не упоминать об Эдит Берри, которая раковой опухолью сидит в моем мозгу, занимая все больше места и нарушая жизненные функции. У меня нет настроения выслушивать лекции Трины о невыносимости ревнивых женщин.
        Вместо этого я непонятно с какой стати рассказываю об Эване Делани, хотя сроду не советовалась с матерью, даже сразу после замужества, когда мучилась с соусом для ужина в День благодарения. Мать, кстати, так и не пришла - уехала кататься на лыжах с Тео, греческим коммерсантом; они познакомились в Лас-Вегасе за игрой в кости.
        - Он красивый? - спрашивает Трина, покусывая большой палец: ее обычная реакция на привлекательных мужчин или мысли о них.
        - Очень.
        - Твой отец был красивый.
        И зачем она это сказала? Либо уж выкладывай все, либо молчи. Трина редко говорит о нем, а я научилась не спрашивать. В этом отношении мать словно обвела себя магическим кругом, непроницаемой мембраной, которая ничего не впускает и не выпускает. Я помянула отца всего раз, в двенадцать лет, когда разозлилась, что мама из-за свидания пропустила мое сольное выступление - школьный хор исполнял
“Dona Nobis Pacem”.
        - Вот и правильно отец тебя бросил! - проорала я в праведном подростковом гневе.
        Она отвесила мне трескучую пощечину. Четыре тонких пальца оставили на щеке жгучий след.
        - Он меня не бросал. Это я его бросила. И ты должна быть мне благодарна. Он колотил меня, Джулия, и делал бы то же самое с тобой.
        Больше я о нем не заговаривала.
        - Он женат, твой профессор? - спрашивает мать.
        - Нет.
        - Плохо, - хмурится она. - Тогда ты теряешь больше, чем он. Лучше б он был женат. Как-никак стимул держать рот на замке.
        Я оценивающе смотрю на Трину Макэлви. Облегающие джинсы, босоножки на высоком каблуке. Шестьдесят один год. Не помню, чтобы я видела ее без косметики, даже перед сном. Я замечаю у нее на лодыжке татуировку в виде бабочки.
        - Новая?
        - Нет. - Мать задирает штанину и поворачивает ногу, чтобы мне было лучше видно. - Подарок на пятьдесят лет. На шестьдесят я сделала еще одну, но, чтобы ее показать, придется снимать штаны.
        - Нет уж, спасибо, мам.
        Она опять принимается за большой палец.
        - Ну, малыш, расскажи о своем любовнике.
        - Он мне не любовник, мам.
        Трина поднимает руки:
        - Простите, простите. Задела за живое. - Она выжидает мгновение. - Расскажи о своем… профессоре.
        Я больше не хочу о нем говорить. Что за безумие, советоваться с Триной? О чем я только думала?
        - Ладно, забудь.
        Трина тянется через стол и пожимает мою ладонь.
        - А Майкл не забывает о моей девочке?
        - А?
        - Я о сексе.
        - Мама!
        Она ухмыляется.
        - Ясно. - Трина с силой тушит сигарету в кофейной чашке. - В общем, так. Вот мой совет, хоть ты его и не просила. Муж, обделяющий тебя любовью, - плохой муж. В иудейской религии это обязательное требование в браке - секс, я имею в виду. Спорим, ты такого не знала. - Она опять закуривает, от души затягивается и кивает на сигарету: - Через две недели бросаю.
        - Конечно.
        Я знаю, к чему она ведет. Ей никогда не нравился Майкл. Она считает его холодным. Мы уже были помолвлены, а она все пыталась свести меня с неженатыми мужчинами со своей работы. Или уж не знаю откуда.
        - Ты женщина, Джулия. У тебя есть потребности. И если твой муж их не удовлетворяет. - Трина пожимает плечами. - Почему бы тебе не подумать о себе? Живем только раз.
        Где-то я уже это слышала.
        - Только будь осторожна. Смотри не залети.
        Я собираю вещи и встаю:
        - Спасибо за совет, мам.
        Трина нарочито громко чмокает меня в щеку.
        - Не за что, лапонька. Помни, что с любой бедой ты всегда можешь прийти к старой матери. Уж я-то помогу своей дочурке.

        глава четырнадцатая

        В это время года на побережье холодно, над океаном висит промозглый туман, но нас с пляжа так легко не прогонишь. Мы раскладываем шезлонги, ставим на песок заслуженную синюю сумку-холодильник с текилой, пивом и диетической колой и сидим босиком, укутавшись во флисовые пледы, подставляя лица жидким лучам солнца. Погода - сплошное разочарование, но нас согревают алкоголь и беседа. Не считая кругленькой старушки, выгуливающей двух кавалер-кинг-чарльз-спаниелей, мы совершенно одни.
        Я зарываю ступни в холодный песок, прячась от кусачих черных мух, и тоскливо смотрю в туман. Энни рассказывает о подарке на годовщину свадьбы, который ей сделал муж: самодельный купон на “вечер безраздельного внимания, в том числе: массаж ног, пинта шоколадно-карамельного мороженого, мелодрама по выбору и ночь любви; прочее по желанию”. Я встаю и бреду к океану. Ветер надувной дубинкой колотит меня по голове. Вода ледяная, но я все-таки хожу по кромке. Под ногами извилистое песчаное дно, обломки раковин и крошечные камешки застревают между пальцами. Я замечаю обточенный кусок янтарного стекла, наклоняюсь за ним. Очередная волна бьет меня по голеням, стеклышко ускользает. Подводное течение тянет на глубину.

        Энни резко дует на спичку, тушит ее, затем толкает через стол свечу Истины:
        - Тебе, Франческа.
        - Категория: работа. - Фрэнки накручивает на палец прядь волос и начинает: - Я все пытаюсь пролезть к мерзкому козлу Гэри Уоллесу.
        Это владелец местной “Стар газетт”, известный своим неприятием бесплатной рекламы. (“Пусть дадут объявление” - вот его обычный ответ людям, которые просят разместить пару строк в колонке “Новости округа”.) Дородный блондин с круглым детским лицом и золотыми коронками, Гэри в прошлом году потратил на телерекламу полтора миллиона долларов, но не купит у девчонки-скаута пачку печенья, будь она хоть его собственной дочерью. Он в жизни не дал ни цента на нужды города вроде нового здания библиотеки, приюта для животных или столовой для бездомных. В рекламных роликах он, как на дикой лошади, сидит на серебристой ракете и вопит: “Читайте
“Стар газетт”! Наши купоны - что-то КОСМИЧЕСКОЕ!” А потом уносится в звездную даль, где, по-моему, типам вроде него и место.
        - Я хотела попросить написать о моих печеньях с предсказаниями. Конечно, он никогда-никогда не берет трубку, но я-то знаю, как эта морда млеет перед большими шишками. В общем, когда секретарша спросила: “Как вас представить?” - я ответила:
“Кэти Курик”[Кэти Курик (р. 1957) - американская журналистка и телеведущая.] . Болван, разумеется, сразу подошел. Я прямо ушам не поверила. Получилось! Но дальше я, естественно, сказала, что это не Кэти Курик, а Фрэнки Уилсон насчет печенья, которое вот-вот будут продавать в “Бамбуковом буфете”, и не вешайте, пожалуйста, трубку.
        - А он что? - интересуюсь я.
        - Повесил. Разумеется. А еще позвонил в “Бамбуковый буфет” и нажаловался на меня. - Фрэнки сует в рот ломтик лимона и морщится. - Пошел он в задницу, плевать я хотела. Надеюсь, в аду ему уготовлено теплое местечко. - Она придвигает свечу ко мне: - Твоя очередь, Джулс.
        - Ждем откровений, детка, - говорит Энни.
        - Кажется, я завела роман, - произношу я тихо, на одном дыхании, очень-очень быстро и в конечном итоге зря: подруги не слышат, что я сказала, и просят повторить еще раз четко и ясно. А именно этого я и пыталась избежать. Я закрываю глаза. - Кажется… я… завела… роман.
        Энни делает гримаску:
        - В каком смысле - “кажется”? Кому, как не тебе, знать, завела ты роман или нет?
        - Я познакомилась с одним человеком. Мужчиной. Профессором. - Боже, как трудно. Энни уже все знает, но Фрэнки я говорить не хочу. Не готова к ее реакции. Слишком устала. Но нужно же что-то сказать. - Я все время о нем думаю. Мы вместе гуляем. Он пишет мне по электронной почте. Я отвечаю. И… все время жду утра, чтобы снова идти на работу. А когда вечером выбираю, что завтра надеть, то думаю только о нем, и если не вижу его машины на стоянке, то умираю от тоски до самого вечера. Я купила сорок девять безобразных банок для печенья, только чтобы на время забыть о нем. БОЖЕ! Я не знаю, что делать.
        Я умолкаю и жду ответа.
        - Скажите же что-нибудь. Что вы глазеете?
        Фрэнки заговаривает первой. Ей интересно, какой он. Я моментально оживляюсь, выпрыгиваю на поверхность, как буек, и начинаю рассказывать про волосы Эвана, его руки и пальцы, длинные сильные ноги, про то, как лучатся его глаза, когда он мне улыбается. О нашем знакомстве и поэме Овидия, выставке “Звери на дороге” и куртуазной любви, “Камасутре” и решительном, но чувственном выражении его лица, когда он попросил его “пометить”. Отбросив предрассудки, забыв о нежелании его обсуждать, я, наслаждаясь, тороплюсь рассказать своей благодарной аудитории как можно больше. Про искорки в глазах Эвана. Вены, вздувающиеся на руках. Дыхание, свежее и сладкое. Веки, нежные, чуть припухшие. Про отколотый зуб, по которому так и хочется провести языком.
        - Черт возьми! - в искреннем ужасе восклицает Фрэнки. - Мы создали монстра.
        - Ничего подобного. - Энни тянется через стол и хлопает меня по руке: - Нормальная женская сексуальность. Абсолютно здоровое явление.
        - Как же здоровое, когда мне так плохо?
        - А что у вас с Майклом? - спрашивает Фрэнки.
        - Он по-прежнему играет в группе, а мне не удалось подсидеть Эдит Берри.
        Никто не понимает, почему Майкл ушел во время моего выступления. Я пробую объяснить, что я, может, и Тенилл, но мой муж еще не готов быть Капитаном
[“Капитан и Тенилл” - поп-дуэт супругов Дэрила “Капитана” Дрэгона и Тони Тенилл, популярный во второй половине 1970-х гг.] .
        - Эдит по-прежнему называет его Майки.
        - Говорю вам, надо ее убить. - Фрэнки швыряет через стол высосанный ломтик лимона. - Стереть засранку с лица земли. Я серьезно. Меня тошнит от девиц, которые трясут своими крошечными сиськами перед женатыми мужиками…
        - Большими сиськами, - поправляю я.
        - Замечательно. Большими. Тем хуже. Эй? Алле? Извините. Он женат. Ищи себе другого, стерва.
        Я тронута страстной реакцией Фрэнки.
        - Не собираюсь я никого убивать. - Я обламываю затвердевший воск с основания свечи. - И у меня нет доказательств, что они с Майклом… ну, вы понимаете.
        - А ничего такого и не было. - Энни плотнее закутывается в плед. Наш костер потух, и к столику подползает сырость. - Майкл не из тех, кто изменяет. Больше не из тех.
        - Я раньше тоже так говорила. - Фрэнки надвигает на лоб капюшон и затягивает тесемки. - Черт, как тут холодно. Надо бы что-то сделать с костром. - Вдруг она закрывает лицо руками и разражается жуткими рыданиями, задыхаясь, захлебываясь, хлюпая носом.
        Сначала мы думаем, что Фрэнки притворяется: секунду назад уплетала за обе щеки, и вообще она никогда не плачет. Когда мы смотрели “На пляже” [“На пляже” (Beaches,
1988) - мелодрама о женской дружбе американского режиссера Гэрри Маршалла.] , она ни разу даже носом не шмыгнула. Фрэнки жизнерадостна, розовощека и похожа на счастливого щенка. Она любит дарить прикольные подарки вроде резиновых хрюшек с пукалками и боксирующих монахинь. На передней панели ее машины болтается Скуби-Ду. Она заваливает нашу электронную почту анекдотами и верит, что коробка шоколада
“Годива” лучше всякой психотерапии. Но главное - она никогда не плачет.
        - Господи, Фрэнки, что с тобой? - пугается Энни. - Что случилось?
        Но мне уже ясно что: Джереми и губастая секретарша. Зря я сразу не сказала, что видела их в “Старбаксе”. Я хватаю коробку бумажных салфеток и сую свернувшейся комочком Фрэнки. Когда рыдания затихают, я осторожно спрашиваю:
        - Джереми?
        Она поднимает голову, но перед нами не знакомое круглое, веселое, девчачье личико, а измученная, оскорбленная предательством гримаса страдания и боли. Как мне знакомо это лицо - точь-в-точь мое собственное пять лет назад.
        - Угу. - Она громко сморкается. - Он влюбился в свою секретаршу. Миранду. - Фрэнки кривит рот и выплевывает ее имя, как гнилой арахис. - Представляете?
        - Фрэнки… - неуверенно произносит Энни, - а как эта Миранда выглядит?
        - Как выглядит, как выглядит. - фыркает Фрэнки. - Как Анжелина Джоли!
        - О боже. - Энни съеживается в кресле и так туго затягивает капюшон белой толстовки, что видны только нос и крапинки света в черных зрачках. - Кажется, я их видела. Где-то с месяц назад. В двухдолларовом кинотеатре. - Энни зажмуривается и морщит лоб. - Там шло какое-то идиотское кино про карате, и в зале никого не было, только они двое. Я зашла туда, потому что думала, что забыла под сиденьем зонтик. У них ведь, знаете, никогда не убирают.
        Фрэнки промокает глаза и прислушивается к словам Энни. На ее лице - странное сочетание мазохистского интереса и жестокой обиды.
        - И?..
        Энни громко сглатывает.
        - Ой, Фрэнки. Зачем тебе это.
        - Скажи.
        Энни переводит умоляющий взгляд на меня. Я тут же вмешиваюсь:
        - Перестань, Фрэнки. Зачем тебе мерзкие подробности?
        - Затем. - Фрэнки, не мигая, смотрит в одну точку где-то на переносице Энни. - Говори.
        - Не могу.
        Редкий случай для нашей прямолинейной Энни. Что же они делали? Целовались? Он, как школьник на свидании, лапал ее за грудь? Она делала ему минет? Они трахались? В позе “69”?
        - Да и хрен с ним. - Фрэнки бросает промокшую салфетку в медное мусорное ведро в белой оплетке, затем поворачивает ко мне лицо с опухшими красными глазами и пылающим носом. - Не делай этого, Джулия, - произносит она низким голосом, который будто исходит из самого нутра. - Майкл хороший человек. Он любит тебя, Джулия. Не обманывай его. Это так подло. Так ужасно.

        Отчаянное воззвание Фрэнки пробуждает мою стремительно деградирующую совесть. Я решаю держаться подальше от Эвана Делани и передаю организацию выставки куртуазной любви аспирантке. Но Эван по-прежнему присутствует в моей жизни. Я часто получаю от него письма, непременно требующие ответа. (“Обдумываю программу курса по средневековой сексуальности. Есть предложения?”; “Джейк видел последний номер
“Мотоцикла”? Если нет, могу передать через университетскую почту”.) Я упорно под всеми возможными предлогами отказываюсь пить с ним кофе по-турецки, но ни разу не говорю прямо: “Ты для меня - страшное искушение. Я продала бы душу за ночь с тобой, если бы это не причинило боли моему мужу”. Никогда я еще не была в таком смятении. Порой мне хочется умереть.
        Я знаю, что должна сохранить свой брак. После фиаско с кадрилью мне неловко снова заговаривать с Майклом о терапии, но, как взрослый человек, я понимаю, что мы обязаны попробовать еще раз. Я не хочу никаких новомодных диковин, мне нужен настоящий психоаналитик, фрейдист или юнгианец, умный, подкованный, с блокнотом, умеющий копаться в подсознании.

        На мой десятый день рождения мать завязала мне глаза зелено-белым шарфом и повезла
“в таинственное путешествие”. Прошло неизвестно сколько времени - то ли пятнадцать минут, то ли три часа, - и она велела мне снять повязку. Мы приехали в западную часть города к “Миру игрушек”, магазину с плоской крышей, внутри которого царил вечный шурум-бурум, а на витринах танцевали огромные, пожелтевшие персонажи детских стишков. Помню, как мне было жалко Мэри: кто-то соскоблил у ее ягненка почти всю голову.
        - Ну, Джулия. - Мать подкрасила губы, глядя в зеркало заднего вида. - Открывай конверт.
        Внутри лежала пачка ярких хрустких купюр. Мне никогда не доводилось видеть столько десятидолларовых бумажек сразу. Я сосчитала их - двести долларов - и заплакала.
        - В чем дело, малыш?
        - Так много денег… Я не могу… не могу взять.
        - Конечно же можешь, лапонька. Они твои. Купи что захочешь. Неужели нет такого, о чем ты давно мечтала? Какой-нибудь красивой куклы с каретой?
        Через два часа заднее сиденье и багажник были завалены разнообразной детской ерундой, что тогда рекламировали по телевизору. Трехмерная игра “Затерянные в космосе". Барби и Кен с полным комплектом одежды. Докторский набор в черном виниловом саквояже, с пластиковым стетоскопом и карамельными таблетками. Пять разных раскрасок, в том числе черная бархатная. Микроскоп со стеклянными слайдами осиных крылышек и шелковых нитей. Набор для бадминтона с четырьмя пластмассовыми ракетками. Гончарный круг и шлифовальный станок. Последний так шумел, что мне разрешалось им пользоваться, только когда матери не было дома; она говорила, от этого рева у нее начинается мигрень.
        О моем одиннадцатом дне рождения Трина забыла. Зато на следующий год отвезла нас с Кэти Лендер на аттракционы в “Парк приключений", располагавшийся в мрачных предгорьях городка Истервилль в Южной Индиане.
        Так продолжалось все детство. Трина то помнила обо мне, то забывала, в зависимости от вечно менявшихся обстоятельств ее жизни: новый друг, новая работа, больная голова, плохое настроение. Я научилась не ждать своих дней рождения как манны небесной, а относиться к ним с отстраненным любопытством: в лучшем случае будет веселый праздник, в худшем - ничего.
        Все изменилось после знакомства с Майклом. С ним каждый мой день рождения превращался в день поклонения Джулии. Однажды он увешал весь дом моими фотографиями. На следующий год созвал в гости всех, кто когда-либо меня знал, от преподавательницы игры на флейте до первого ребенка, с которым я сидела, подрабатывая няней. После появления на свет наших собственных детей Майкл стал менее изобретателен, но дни рождения мои по-прежнему праздновались торжественно.
        Сегодня мне исполняется сорок один, но Майкл специально меня не поздравляет, а значит, готовит какой-то особенный сюрприз. Он уже делал такое, когда мы только поженились: пригласил в нашу крохотную квартирку всех друзей и родственников, но сначала я вошла в пустой дом, а потом один за другим появились гости.
        Лучше я начну убираться.

18.0. В доме идеальный порядок. Думаю, ужин готовить незачем. Майкл наверняка заказал еду, может быть, даже знаменитый шоколадно-трюфельный торт из “Лакомки”. Лишь бы не лимонные пирожные: они у них слишком сладкие. Мои лучше. Не знаю, притворяться, будто я плачу от умиления? Не буду. Просто изумленно прикрою рот ладонью. Или вот что: прикушу костяшки пальцев. А пожалуй, все-таки выдавлю пару слезинок.

20.0. Дети умирают от голода. Я ставлю лазанью в микроволновку. Потом искупаю их и начну укладывать спать. Может, Майкл запланировал интимный праздник для двоих? Я же намекала на ожерелье с витыми бусинами из каталога “Дамские пустячки”. Сильно подозреваю, что оно уже спрятано где-то в доме.

21.38. Мой муж в трусах чистит зубы. Улыбается мне из ванной, по подбородку стекает белая пена. Говорит, что я очень красивая, предлагает раздеться и лечь в постель.
        - Помну тебе спинку, - басит он с деревенским говором. - А после - грудку.
        Я соглашаюсь. Очевидно, мой именинный сюрприз начнется с секса, а закончится тортом. Теплые, сильные руки Майкла медленными кругами разминают мои дельтовидные мышцы. Вдруг он замирает, ахает, и я понимаю, что он только сейчас вспомнил о дне рождения.
        - Боже. Джули. Сегодня же. Начисто забыл. О господи.
        - Ерунда. - Слезы обжигают глаза. Я смаргиваю их, заставляю себя успокоиться, но не отрываю лица от кровати. - Я понимаю, правда. У тебя сейчас столько забот. Антимонопольное дело, группа и прочее.
        - Господи, милая, мне так стыдно. Кошмар. Как я мог забыть? На работе сущий дурдом. Я просто. Слушай! Пожалуйста. Скажи, как мне загладить вину? Пожалуйста. Я сделаю что угодно. Только скажи.
        - Главное, не забудь на следующий год, - отвечаю я. - Уже хорошо.
        - Я остолоп.
        - Перестань. Правда, ничего страшного.
        На продолжение массажа нет никакой надежды. Я слишком обижена, а Майкл смущен и расстроен. Я сажусь и тянусь за одеждой, которую сложила на пуфике с коваными ножками в изножье кровати.
        - Мне надо проветриться.
        - Можно с тобой?
        - Нет, хочу побыть одна.
        Я сажусь в машину, врубаю радио на полную громкость и еду на север, к Керби. Мелькает мысль отправиться в “Юпитер”, бар знакомств в южной части города, но потом я останавливаюсь у “Крогера”, выключаю двигатель, радио, фары. Птицы свили гнезда в выемках каждой буквы названия супермаркета, за исключением “Г”. Интересно, чем она им не угодила? Может, там из-за короткого замыкания погибла какая-нибудь птица и теперь другие инстинктивно сторонятся этого места?
        Я плачу. Звонит сотовый.
        - Майкл?
        - Вообще-то Эван.
        - Привет. Ты… что-то случилось?
        - Нет. Все нормально. Просто… хотел… даже не знаю. Услышать твой голос. Я помню, что не должен звонить. Черт. Ты замужем.
        - Ничего страшного. - Я продолжаю шмыгать носом.
        - Кстати, с днем рождения.
        Вот он помнит.
        - Хотел позвонить раньше, но думал, ты занята. Семейное торжество?
        Я не отвечаю, только всхлипываю.
        - У тебя все в порядке? Ты как будто простудилась. Или плакала?
        - Муж забыл про мой день рождения.
        Долгая пауза.
        - Господи. Кошмар.
        - Да.
        Вторая долгая пауза.
        - У меня идея. Подожди секундочку.
        Из трубки доносятся чудесные грустные звуки губной гармошки. Я сразу узнаю мелодию из “Питера Пэна”, которую, кстати, очень люблю. Эван играет печально и чисто, и я невольно задумываюсь о том, найду ли когда-нибудь место, где рождаются мечты и останавливается время, где юность вечна, а заветные желания всегда исполняются?

        Через два дня на моей стороне кровати появляется небольшая коробка. Она наспех завернута в оставшуюся после Рождества подарочную бумагу и скреплена наклейками с нашим адресом (подарок от Американского кардиологического общества). Обычно детский стиль Майкла меня умиляет, но сегодня, в середине апреля, при виде листьев и ягод остролиста мне хочется спустить презент в унитаз.
        Я вожу пальцем по мятому красному банту. Майкл тихо входит в комнату.
        - Ага! - Он хлопает в ладоши. - Нашла!
        - Как видишь. Это мне?
        - Кому же еще, дурочка? - Он подходит сзади, обнимает меня за талию и утыкается носом в шею. - Прости, Джулс. Я балбес. Простишь?
        Я, в отличие от Фрэнки, равнодушна к бриллиантам, однако ловлю себя на мысли, что если уж это способ извиниться, то с Майкла причитается по-настоящему дорогой подарок. Быстро разворачиваю коробочку, снимаю крышку, откидываю белую папиросную бумагу.
        - А-а. Рубашка.
        Хлопок с синтетикой, вырез лодочкой, тускло-синяя, как мелки для рисования на асфальте из магазинов “Все по доллару”, с вышитой на груди желтой рыбкой. Я поднимаю ее и встряхиваю - в надежде, что из рукава выпадет маленькая бархатистая коробочка.
        - Нравится? - Майкл упирает язык в щеку и улыбается, чуть не подпрыгивая.
        Я не капризная. Ненавижу капризных.
        - Симпатичная, - с трудом выдавливаю я.
        - Ты ведь помнишь? - Майкл склоняет голову набок. - Рыбная рубашка? Округ Дор, сувенирный магазин? Рядом с блинной? Ну же, Джулс. Вспоминай! Рыба-китч?
        - О чем ты?
        Я многое помню об отпуске в округе Дор. Майкл рано укладывал детей спать, чтобы мы могли заняться любовью, посыпал мне медовой пудрой грудь и бедра. Мы вдвоем лежали в пенной горячей ванне, и он невероятно чувственно мыл мне голову. Но “рыбная рубашка”?
        Майкл прикладывает ее к своей груди и пританцовывает:
        - Помнишь? Рыба-китч?
        Я смотрю, как мой муж танцует с уродливой рубашкой в руках и несет чушь, и мне в вены словно впрыскивают битое стекло.
        - Ладно. - На лбу Майкла выступает испарина. Он вздыхает, признавая поражение. Сюрприз не удался. - Помогу. Последнее лето в округе Дор. Сувенирный магазин возле блинной. Ты там рассматривала эту кофточку. Я туда позвонил, и ее прислали
“федэксом”. - Он трясет рубашкой: - Та самая. Джейку понравилась рыбка. Ты сказала: рыба-китч, я слышал. Тебе она понравилась. - Затем, в полном отчаянии: - Ведь понравилась?
        - Не очень.
        - Нет? - Он обреченно опускает голову. - Милая, прости. Я совсем дурак. - Майкл обнимает меня, но его объятия сейчас - как свинцовый фартук, в котором делают рентген. - Прошу тебя, Джули, не обижайся, я все исправлю.
        Что может исправить человек, вечно отказывающийся даже от самых ничтожных удовольствий? Впрочем, слово “самоотречение” к нему больше неприменимо. Рок-группа изменила моего мужа; он не жалеет средств на свое увлечение. У него новые солнечные очки, черная вращающаяся полка под компакт-диски, дорогие колонки. Гостевая комната в подвале стала музыкальной. Моего ангелочка в золоченой рамке сменил плакат с “Братьями Оллмен”. Старый и, казалось, давно забытый проигрыватель красуется на антикварном комоде бабушки Майкла в окружении сложенных стопками пластинок с классикой рока. Я предлагала помочь ему перекрасить эту комнату, но он сказал, что все и так хорошо, отмахнулся, как от назойливой мухи, и мне пришлось проглотить обиду.
        - Не переживай, - говорю я, высвобождаясь из объятий. - Рубашка вполне сносная. Мне как раз нужно было… что-то подобное.
        - Ты это из вежливости.
        - Да. Так и есть. - Пользуясь тем, что он готов на все, лишь бы поднять мне настроение, я спрашиваю: - Как там Эдит?
        - Эдит?
        - Да, Эдит. Берри. Твоя помощница. Девушка, которая с вами поет.
        - Нормально, - отвечает Майкл. - С каждым выступлением все лучше. У нее действительно потрясающий голос.

“И потрясающее тело”, - хочется добавить мне.
        - Она… с кем-нибудь встречается?
        - Вроде бы нет. По-моему, из-за работы и группы у нее и времени не остается.

“Иными словами, ты - единственный мужчина в ее жизни, - думаю я. - День и ночь все Майк да Майк”.
        - Я видела ее в книжном. Она сказала, что вы - мальчики - позвали ее в группу.
        - Да. Уже довольно давно. Я ведь вроде бы… говорил?
        - Нет. (Выскажись наконец, Джули.) Знаешь, Майкл, мы с тобой это уже проходили. И повторения мне не хочется.
        Он сразу понимает, о чем я.
        - Его и не будет, Джули. Я люблю тебя больше жизни.
        Рыба-китч летит на верхнюю полку шкафа, перевешивается через край и падает на пол в неестественной позе, словно женщина, покончившая с собой, прыгнув с крыши. Я подбираю самоубийцу, сую между парой зимних сапог и пухлым пакетом одежды для беременных.
        Вы когда-нибудь расковыривали десны зубочисткой до крови? Потому что это хоть и больно, но невозможно остановиться?
        - Почему ты не сказал, что Эдит теперь член группы? - Не могу не спросить.
        - Почему-то я думал, ты знаешь.
        Я продолжаю ковырять:
        - Откуда, если ты мне не говорил?
        - Ты бы знала, если б чаще приходила меня слушать.
        - К твоему сведению, Майкл, на моем пути есть маленькое препятствие. Точнее, три - Кейтлин, Люси и Джейк. Помнишь таких?
        - Джули, прошу тебя, я не хочу ссориться. Мне нужно уйти.
        - Отлично! - Я бросаю коробку на пол. - Привет Эдит Берри!
        Дождавшись, пока закроется дверь гаража, я подхожу к шкафу, кидаю рыбную рубашку на пол, а потом пихаю в мусорную корзину.
        Через полчаса Майкл возвращается с букетом перламутрово-розовых роз, не из супермаркета, холодных и жестких, а настоящих, с живым, насыщенным ароматом. Это из “Луизы”, старого цветочного магазина в центре. Майкл дарил мне такие букеты на рождение каждого ребенка. Он кладет розы на тумбочку у кровати и падает на колени.
        - Я тебя обожаю, Джулия Флэнеган. - Он просовывает руку под одеяло, берет меня за руку и прижимается лицом к моей шее. Я чувствую его слезы. - Ты, главное, меня не бросай. Я тебя так люблю. Очень. Я без тебя пропаду.

        По настоянию Майкла мы идем в “Примо”, чтобы запоздало отметить мой день рождения. Муж развлекает меня изо всех сил, но я могу думать только об Эване. О том, как джинсы обтягивают его бедра, о мускулах на руках, складках век, чуть выступающих передних зубах, уголках губ с постоянным намеком на улыбку.
        Майкл наполняет вином мой бокал, а мне словно наступают на горло. Он шутит - в меню какая-то ошибка, - а мне хочется плакать. Я вспоминаю, как, поднимая глаза от книги, встречалась глазами с Эваном, как печатала, чувствуя шеей и затылком его жаркий взгляд, оборачивалась и видела: он и в самом деле на меня смотрит.
        Муж тянется через стол с ложкой, дает мне попробовать малиновый шербет, а я точно глотаю камни. Мне не следовало приходить сюда с Майклом. Нам нечего праздновать. Я испытываю только жалость к милому тощему человеку с проплешиной, сидящему напротив. Он, кажется, скоро лишится жены. Просто он еще об этом не знает.

        глава пятнадцатая

        - На ваших плечах - груз ответственности за весь мир, верно, Майкл Флэнеган?
        Через три недели после рыбного недоразумения мы сидим в кабинете доктора Тани Валькович - костлявой, очень серьезной женщины в сером твидовом костюме, не модном и не по сезону. Она чуть ли не по-старчески сутулится, и у нее какой-то вдовий вид. Но Лесли Кин говорит, что в своей области доктор Валькович не знает равных. С другой стороны, Лесли Кин развелась уже с двумя мужьями. Но попробовать все равно стоит.
        Когда я звонила договариваться о встрече, доктор Валькович поинтересовалась, какого результата я жду от семейной терапии. Я ответила, что мы с мужем очень отдалились друг от друга, и попыталась описать, в чем это выражается. Сказала, что Майкл проводит слишком много времени на работе, а теперь еще стал играть в группе и забыл о моем дне рождения. Таня Валькович не отвечала, лишь тихо бормотала себе под нос.
        Наверное, делала записи. Но я не призналась - хоть и понимала в глубине души, - что специально преувеличиваю недостатки своего мужа: ищу предлог, чтобы уйти к Эвану.
        - Вы - рыцарь, который, защищая семью, в одиночку убивает огнедышащего дракона?
        Это наша третья встреча. Мы обсуждаем трудоголизм Майкла. Доктор Валькович постукивает кончиком механического карандаша по острому подбородку.
        - Я права, Майкл? Вы победитель драконов?
        - Да. - Майкл энергично кивает, облегченно и радостно: наконец-то нашелся человек, который его понимает.
        Я давно уже за миллион миль отсюда. Я смотрю на свои руки, потому что не хочу видеть серых колготок психотерапевта, собравшихся складками на щиколотках. Ладони лежат у меня на коленях и кажутся маленькими, бессильными и сухими, как луковая шелуха. Надо будет всегда носить с собой крем. Купить по маленькому тюбику для каждой сумки.
        - Майкл, скажите, когда вы в последний раз чувствовали себя ребенком? - Доктор Валькович не ждет ответа. - Дети. Беспомощные и беззащитные. Крошечные, милые, нуждающиеся в заботе. А Майкл Флэнеган не любит быть беспомощным. Верно?
        Майкл мотает головой и, наклонившись вперед, упирается локтями в колени. Ему интересно, к чему она ведет. Мне, в общем, тоже.
        - Дети беспомощны, Майкл. Без взрослых у них не будет ни еды, ни одежды. Зато им не нужно побеждать драконов. Зарабатывать на жизнь, идти каждое утро в контору, заполнять к пятнадцатому апреля налоговую декларацию. Так, Майкл? Деточки, деточки. - Последние слова она произносит нараспев, изображая, будто укачивает на руках младенца. - Хорошенькие, беззащитные. И беззаботные.
        Я слышу странное шипение, как будто прорвался надувной матрас, и внезапно понимаю, что это рыдает мой муж. Он прячет лицо в веснушчатых ладонях, а я смотрю на него с отчуждением. Мне неприятны не только его слезы, но все в нем, от покрасневшей проплешины до костлявых лодыжек, обтянутых тонкими оливковыми носками. Я как-то не замечала этих выпирающих костей и лопнувшего сосудика на лысине, не видела этих носков. Что еще я проглядела в Майкле Флэнегане?
        - Джулия, пожалуйста, обнимите своего мужа.
        - Я? - Я словно вынырнула откуда-то. Не думала, что буду принимать участие в этом цирке.
        Доктор Валькович терпеливо улыбается:
        - Да, вы. Я прошу вас обнять мужа.
        Майкл перестал плакать. Я развожу руки, и он неловко приникает ко мне, уткнувшись лицом в мои волосы. От него пахнет стромболи. Интересно, они это ели вместе с Эдит?
        - Хорошо. Очень хорошо. А теперь развернитесь иначе. Как ребенок. Вот так. Хорошо. Джулия, побаюкайте Майкла. Вы помните, как укачивают младенца? Можете побаюкать мужа? Майкл, вы в состоянии расслабиться? Хотите побыть ребенком?
        Муж поворачивается ко мне лицом, закрывает глаза.
        - Хотите пососать палец, Майкл? Вы сосали пальчик, когда были маленьким?
        Он уже сунул большой палец в рот.
        - Умм-мм.
        У меня начинают болеть руки.
        - Я так и думала. - Доктор Валькович смотрит на часы. - У нас есть еще несколько минут. Отлично. Посидите так, прислушайтесь к своим ощущениям. Майкл, запомните, каково это - просто быть. Когда ничего не нужно и нет забот. Зато есть мамочка, пальчик, одеялко.
        Я больше не могу терпеть. И разражаюсь хохотом. Икаю, хрюкаю, содрогаюсь всем телом. Но вдруг что-то меняется, и я уже плачу, но не вместе с Майклом, не по нему и даже не по нашей любви. А потому, что я отчаянно несчастна. Но не хочу признаваться ни мужу, ни психотерапевту, что мне не нужно ничего, кроме Эвана Делани. С ним я молода и красива, для него я важнее, чем работа. Я хочу оказаться за тридевять земель от этой согбенной тетки и сосущего большой палец Майкла.

        Через три дня мы с Энни сидим в “Свободном кафе” и едим на двоих маленький кусочек чизкейка из тофу. Она рассказывает о Фрэнки: они с мужем ходят к семейному консультанту, и Джереми клянется, что с его увлечением покончено. У самой Энни все, как всегда, “супер-пупер”; единственная новость - она записалась на водную аэробику в Молодежной христианской ассоциации.
        - Когда-то и для меня, - говорю я, - аэробика становилась глобальным событием. Раньше. До Эвана Делани.
        - А знаешь что? Вот тебе идея. Займись благотворительностью. Надо направить энергию на что-то позитивное, созидательное.
        - А именно?
        Теперь, когда коллекционирование уродских банок позади, я готова рассматривать любые предложения. Помощь другим - отличный способ выбить из головы дурацкие фантазии и порочные мысли.
        - Помнишь Серену Кармайкл? Которая с мужем усыновила близнецов из Гватемалы, а он через два месяца ушел? Она работает в обществе по спасению диких животных. Очень хорошая организация. Подбирают птенцов со сломанными крыльями, лечат и выпускают на волю. И все в таком духе. Серена говорит, приносит большое удовлетворение.
        Пожалуй, это лучшая из идей Энни. Я буквально вижу у себя в руках птенца синешейки: вот он улетает в чистое голубое небо, а я обнимаю своих товарищей по Гринпису, и мы со слезами на глазах смотрим ему вслед. Когда-то наш скаутский отряд спас четырех детенышей опоссума, мать которых сбил грузовик. Мы получили не только нашивки за доброе отношение к животным, но и грамоты от вожатой с говорящей фамилией Бюстман. Грамота, кстати, хранится у меня до сих пор.
        - И можешь не опасаться никаких приставаний, - продолжает Энни. - У этих любителей природы одни женщины. Ни единого мужика.
        Что ж, слава богу. Наверное.
        - Ясно. Но это ж не походы “Как выжить в лесу” для скучающих домохозяек? Рубить дрова я как-то не готова.
        - Какие еще дрова! Детскую бутылочку держать умеешь?
        Всех троих детей я кормила сама, чему доказательство - моя устремленная к югу грудь, но бутылочку держать умею, в чем и заверяю Энни.
        - Значит, сможешь выкормить детеныша койота или еще кого. Там достаточно появляться раз в месяц. Вполне по-божески, согласись.
        - В общем, да.
        Энни вырывает страницу из ежедневника и что-то пишет.
        - Вот тебе телефон Серены. Скажешь, что от меня. Давай, Джули. Берись за дело. Поможет.

        Проехав до фермы “Вишневые холмы” шесть миль, я вижу, что Энни права. Тут совсем другой мир. Во всяком случае, природа: леса, луга, грунтовые дороги.
        - Вы, очевидно, Джулия Флэнеган? Энни предупредила, что вы заедете. - Улыбка Серены Кармайкл мимолетна, а глаза не суровы, но очень серьезны. Длинные седые волосы заплетены в толстую косу. Одета она в линялый джинсовый комбинезон. - У вас дома есть какая-нибудь животинка?
        - Да, крыса Гомер. - Мне стыдно за столь жалкий ответ. От меня явно ждали рассказа о недавно взятой в дом трехногой козе, слепой лисице или, на худой конец, кошке. - Дети хотели собаку, но муж сопротивлялся, поэтому пришлось купить крысу и сказать, что это морская свинка. - Представляю, какой ахинеей это кажется. - Карликовая норвежская гладкошерстная.
        - Ничего не понимаю. - Серена смотрит недоуменно.
        И что меня вдруг понесло?
        - Ой, долгая история. Мой муж не любит животных, но в детстве у его брата была морская свинка. - Я заставляю себя остановиться. - Впрочем, не важно.
        - Мужья, - бормочет себе под нос Серена. - На эту тему даже не начинайте.
        Мы идем к главному зданию, низкому кирпичному строению без окон с многочисленными дверями, ведущими в открытые вольеры. В одном из них на соломе, поджав под себя ноги, лежит стройная олениха.
        - Знакомьтесь: Эстер, - представляет Серена, останавливаясь и проверяя поилку.
        - Эстер?
        - Помните, Эстер Принн? Из “Алой буквы”? Самка оленя едва больше грейхаунда и на удивление спокойна.
        - Конечно. Привет, Эстер. - Я просовываю палец в ограду и жду, что она подойдет, но Эстер не двигается и только смотрит на меня огромными, черными, немигающими глазами.
        Вечером я с увлечением рассказываю своему семейству о “Вишневых холмах”.
        - Там так здорово, вы просто не представляете! Серена Кармайкл, заведующая, такая сильная, суровая, вылитая Бонни Райт или Джейн Гудолл [Бонни Линн Райт (р. 1949) - американская блюзовая исполнительница, обладательница девяти премий “Грэмми”. Джейн Гудолл (р. 1934) - английский этолог и антрополог, изучавшая повадки шимпанзе в Танзании.] . И там столько животных, Майкл, совершенно потрясающих, например ястреб Хемингуэй, у которого сломана плюсна.
        - А что это такое? - спрашивает Люси.
        - Кость в ноге, - отвечаю я.
        - Есть нога и есть бедро, - начинает петь Майкл. - А гузку выкиньте в ведро.
        - Гузку? - визжит Люси.
        Все глупо хихикают. Майкл стирает с губ соус барбекю, отхлебывает пиво.
        - Я однажды ела гузку, - говорит Кейтлин. - На День благодарения.
        - Фу-у-у-у! - кричит Джейк. - Не рассказывай!
        - А еще, - продолжаю я, подавляя раздражение, - я держала на руках лисенка. Его зовут Флинн, он крошечный и мягкий-премягкий.
        - Здорово. - Майкл снова прикладывается к бутылке. - Кстати, детка, ты не забыла мои вещи из химчистки забрать?
        - Что?
        - Вещи из химчистки. Не забыла? Я хотел надеть завтра в суд синий костюм.
        - Ой. Прости. Черт, совсем забыла. - Я смотрю на часы над плитой: - Когда они закрываются? Я могу съездить.
        - Да ладно, не беспокойся. У меня полно синих костюмов.
        - Нет-нет, я заберу. Обещаю. По дороге в “Вишневые холмы”.
        - Куда?
        - В “Вишневые холмы”. Приют для диких животных. Где я сегодня была. Официальное название - “Общество по спасению диких животных кембриджского округа”, но все говорят “Вишневые холмы”, там раньше была такая ферма.
        Господи Иисусе, да слушал он меня вообще или нет? Я обязана трепетно внимать его рассказам про выступления в каких-то дрянных кабаках - ах, простите, заведениях, - а он не помнит, о чем я говорила пять минут назад. Мне хочется завопить во весь голос.
        - Да, похоже, там действительно здорово. - Майкл отставляет тарелку. - Детка, уберешь посуду сама? Мне надо вернуться на работу, собрать кое-что для суда.
        - А? Да, конечно. Не беспокойся. Иди. Я уберу. Майкл целует детей в лобики, а меня в губы, нежно.
        - Между прочим, по-моему, это очень хорошо. Твой приют для животных. Свежий воздух, новые люди. Прямо скажем, лучшего волонтера им не найти. - Он еще раз меня целует. - Рад за тебя.
        Я, прищурившись, смотрю на Майкла и зло усмехаюсь. Рад? Что-то не верится. Из-за этой новой затеи я не взяла его вещи из химчистки. Радоваться нечему. Можно только посмеяться и спеть песенку про гузку.
        Словно прочитав мои мысли - что абсолютно невозможно, этим даром обладают лишь жены, - Майкл позже, перед сном, говорит, что очень гордится мной.
        - Ты золотой человек, Джулия. - Он ласково держит меня за плечи и смотрит в глаза. - Взять хотя бы Бентли. До твоего появления это был сущий мавзолей. - Майкл вздыхает, чуть отстраняется и всматривается мне в лицо: - Ты хорошо себя чувствуешь?

        Утром я просыпаюсь со страшной головной болью. Кожа словно обожжена, а в горле застрял нож для чистки овощей. Я звоню на работу, сообщаю, что заболела, и снова зарываюсь в одеяло. Когда будильник Майкла, щелкнув, пробуждается к жизни и радиокорреспондент самодовольным тоном начинает вещать о новой химчистке, совмещенной с вьетнамским рестораном, я прокаркиваю:
        - Майкл. Тебе придется самому собирать детей. Мне совсем плохо.
        - Что такое?
        - Заболела. Наверное, грипп. Просто какой-то… ужас.
        - Бедная детка. - Он целует меня в лоб. - Как мне тебя жалко. Купить что-нибудь на ужин? Может, кислый суп, который тебе понравился в “Пекинской кухне”?
        - Спасибо.
        Он поднимается на локтях и смотрит на меня пару секунд.
        - Спи дальше. Я обо всем позабочусь.
        Пока Майкл принимает душ, я дотаскиваюсь до ванной, чтобы выпить “тайленол”. Пластиковых стаканчиков не осталось, поэтому я набираю воду в красную пластмассовую крышку от крема для бритья и пытаюсь не замечать “ментолового взрыва” на языке. В зеркале видно отражение мужа. Он энергично намыливается, как всегда, вот уже много-много лет, в определенной последовательности: левая рука, правая, грудь, промежность, ноги; правая ступня, левая, шея, ягодицы, задняя часть ног. Он снимает с крючка на присоске щетку из люфы, проводит по ней мылом, трет спину. Было время, мы залезали друг к другу в душ. Но осталось ли место для сюрпризов в нашем браке?
        Я возвращаюсь в постель и лежу до тех пор, пока в 11.45 не раздается первый телефонный звонок.
        - Мам? Нам дали котлету и консервированные персики. А я их терпеть не могу. Можешь привезти мне обед?
        - Кейтлин, разве папа вам ничего с собой не дал?
        - Нет. Он велел поесть в школе. Но я ненавижу котлеты и персики. Можешь привезти еды? Пожалуйста. Я не завтракала и умираю с голода. Я скоро упаду в обморок!
        - Папа не накормил вас завтраком?
        - Не успел.
        Я смотрю на часы. Обед у Кейтлин заканчивается в 12.30. Если поспешить, успею приготовить и привезти к 12.15, тогда она быстро перекусит перед литературным кружком.
        - Спасибо! Мамочка, я тебя так люблю! Тебе лучше?
        - Да, малыш. Намного.
        Такое ощущение, что мои глаза, как яйца, поджаривают на сковородке. Я готовлю сэндвичи для Кейтлин - хлеб из непросеянной муки без корочек, арахисовое масло, мед, - глядя на разбросанные по столу сегодняшние газеты.
        Вскоре я без лифчика, в грязной толстовке, еле волоча ноги, подхожу к стеклянным дверям “Двух сосен”. Надеюсь, черные пижамные штаны сойдут за спортивные. На голове у меня пакля, под глазами - размазанная вчерашняя тушь. Опустив взгляд, я вижу серую ньюбэлэнсовскую кроссовку на одной ноге и красную полосатую рибоковскую - на другой. Естественно, по пути мне попадаются все, кого ни в коем случае не хотелось бы сейчас встретить. Генеалогическая фря Келли Лондон. Мэтт Хелмс, симпатичный разведенный папаша, который каждый второй понедельник и среду забирает своего сына на обед. Кристин Хейвуд, глава родительского комитета, некогда - девушка с обложки журнала “Гламур”. Ненавистная Шэри Тэйбор с густо намазанными губами; она купила наш первый дом, а потом всюду растрезвонила, что мы оставили ей в наследство чешуйниц. Накрахмаленная Нива Брубейкер в ослепительно чистом ансамбле от “Толботс” четвертого размера. Мистер Маркер, физкультурник, который в прошлом году подкатывал ко мне на научной выставке, прямо у модели торнадо.
        Майкл обещал быть дома к пяти. В 18.40 грохочет гаражная дверь. Дети успели наесться сырных косичек, чипсов со вкусом барбекю, холодного риса и печенья с орехом пекан. Я с трудом выползаю в прихожую и смотрю, как муж вешает пиджак в шкаф.
        - Тебе лучше? - Он ставит портфель на пол и снимает ботинки.
        - Не особенно. Ты обещал прийти пораньше. Забыл?
        - Ой, прости, Джулия. Я уже вышел за дверь, но позвонил Скотт Хейнз, а от него так просто не отвяжешься. У его отца нашли рак легкого. Бедняга сам не свой. Не мог же я взять и повесить трубку. Еще пришлось вернуться за показаниями, чтобы проверить одну вещь, а потом.
        - Мне было плохо, Майкл. Мне и сейчас плохо.
        - Ой, детка. Сделать чаю? Или куриного супа? - Он заходит в кухню и застывает на месте. - Господи Иисусе. Что тут было?
        - Голодные дети, Майкл. Всего-навсего.
        - Ну и погром. Мне очень стыдно.
        - Последнее время я только это и слышу.
        - Что?
        - Ничего. Пойду лягу. В морозилке внизу лазанья. Латук в холодильнике. Думаю, на салат хватит.
        - Я поел. - Майкл хлопает себя по пузу. - Мы заказали китайскую еду и поужинали на работе.
        - “Мы”? - Я прислоняюсь к стене, чтобы не упасть.
        - Я, Курт, Джо, Эдит. Проклятое антимонопольное дело, тянется и тянется. Ужас какой-то. - Он жует очередную чипсину. В уголках рта остаются крошки. - Я бы с куда большим удовольствием сидел дома и заботился о моей малышке.
        Я верю ему, но одновременно мне хочется его убить.

        Одна моя подруга сказала, что кризис среднего возраста бывает у всех женатых мужчин, а жены, как ковбои на родео, должны стараться удержаться в седле. Спрыгнуть тоже можно, но если цель - оставаться замужем, то цепляться нужно изо всех сил. В жизни любого женатого мужчины, сказала эта подруга, где-то в районе сорока наступает момент, когда он оглядывается на прожитые годы и внезапно осознает, что дальше, возможно, не будет ни флирта, ни секса, ни женщин во всем их физическом и эротическом многообразии. Он вспоминает, что когда-то мог прыгнуть в машину и мчаться куда глаза глядят, бросать где попало, хоть на кухонном столе, грязные носки, играть ночь напролет в покер, возвращаться домой, рыгая пивом, или не возвращаться совсем. И никто его не ругал, не навязывал разговора о чувствах, не укорял за невнимание и черствость, не обвинял в недостатке самоотдачи и нежелании “строить отношения”. Словом, он был свободен. И то, что такая свобода больше ему не светит, приводит его в ужас, как смертельный диагноз. “И от страха он начинает совершать идиотские поступки, - продолжала подруга, - например,
приглашает секретаршу выпить. А дальше сама знаешь”.
        Единственный способ не участвовать в родео - выйти замуж за человека старше себя. Много старше. “Лет семидесяти. Который уже все, что можно, в жизни поменял”. Так она и поступила. Ее второму мужу семьдесят два года.
        Вспоминая эти сентенции, я поневоле чувствую себя виноватой, ведь я - оковы на ногах Майкла. Я не пускаю его в ту жизнь, о которой он грезит, в жизнь, где нет необходимости заботиться о детях, жене, кормить семью. Но как же мой кризис среднего возраста? Разве я не имею права на разочарование и даже отчаяние из-за несбывшихся надежд?

        Я уже говорила, что не придаю значения снам, но тут мне снится кошмар, от которого так просто не отмахнешься. Я еду в лифте с Эдит Берри. Лифт клаустрофобически тесен, обшит красным деревом; в нем пахнет плесенью. Он медленно, поскрипывая, поднимается: второй этаж, третий и так далее. Я почему-то знаю, что мы едем устраиваться на одну работу. Эдит в крохотном розовом платье от Лили Пулитцер и розовых туфлях на каблуках. Я босая, в белье. У Эдит стройные, голые, бронзовые ноги. У меня - толстые, бледные, в целлюлитной апельсиновой корке. У нее длинные блестящие волосы, у меня - свалявшиеся лохмы. На четырнадцатом этаже лифт резко останавливается. Воет сирена. Двери распахиваются, входит красивый молодой охранник, брезгливо морщится, тычет в меня пальцем. На стене объявление:
“Грузоподъемность: 600 фунтов”. Охранник большим пальцем указывает себе за спину:
“Вон”.
        Есть пятнадцать минут славы Энди Уорхола, а есть пятнадцать минут стройности Джулии Флэнеган. У каждой женщины, боровшейся с полнотой, в жизни бывают драгоценные пятнадцать минут, когда она довольна собственным видом в шортах. Эти пятнадцать минут могут прийтись на день свадьбы, весенние каникулы в колледже или десятилетие со дня его окончания. Они могут выдаваться по частям, но всегда ненадежны, недолговечны, будто карета Золушки. Мои пятнадцать минут стройности - это свадьба, время после рождения Кейтлин (я села на диету и купила беговую дорожку; в сложенном виде из нее получается отличный игровой столик для детей) и корпоративный пикник фирмы Майкла (Общество анонимных обжор и полгода сурового тайского бокса).
        До Эдит я не беспокоилась о фигуре, просто пыталась элегантно скрыть лишние фунты - следствие материнства, возраста, сидячей работы. Но недавно купила утягивающую грацию, чтобы убрать живот и носить брюки на бедрах. На этикетке было написано:
“Формирует фигуру”, но мне ли не знать их обещания? Моя мать тоже носила грацию. В моем случае “формирование фигуры” заключалось в том, что жир перетекал на бедра.
        Я не тешила себя иллюзией, что могу вечно оставаться стройной, и подготовилась к пожизненному фитнесу, к тому, что лишние килограммы будут уходить и непременно возвращаться снова. Сон про лифт стал сигналом, что пора снова собой заняться. Я никогда не начинаю ничего нового без соответствующей экипировки, поэтому без промедления отправилась в магазин и купила весы. Солнечные. Без батареек. Гарантирующие, по словам серьезного молодого продавца, точность измерений до одной шестнадцатой фунта. Последнее слово техники.
        После четырех дней сидения на яйцах, твороге, вареной колбасе и вяленой говядине я снимаю с себя всю одежду и обручальное кольцо, боязливо становлюсь на солнечные весы и всматриваюсь в дисплей. Там написано: “НЕДОСТ”. Понимая, что это едва ли относится к моему весу, сверяюсь с инструкцией и выясняю, что “НЕДОСТ” указывает на недостаточный уровень освещения. Включаю вытяжку над душем со встроенной лампочкой и пробую еще раз. НЕДОСТ. Зажигаю свет над раковиной и в коридоре. НЕДОСТ. Интересно, кто придумал это тупое устройство? И зачем? Для взвешивания на пляже?
        Завернувшись в детское полотенце с Флинстоунами, я несу весы в спальню, включаю верхний свет, обе прикроватные лампы и галогеновый торшер. Спальня превращается в солярий. Встаю на весы. НЕДОСТ.
        Пробую взвеситься в детской, в кабинете Майкла, в холле второго этажа, в бельевой. НЕДОСТ, НЕДОСТ, НЕДОСТ, НЕДОСТ. Отыскав в кладовке карманный фонарик, свечу прямо на весы. НЕДОСТ. Я, по-прежнему в полотенце, злобно иду вниз и размещаю весы у входной двери, в самом светлом месте дома, на южной стороне. Там столько окон, что домашние растения разрастаются как в джунглях. Сбрасываю полотенце, встаю на весы и наконец-то вижу результат. Великолепно! Мой вес - восемнадцать фунтов.
        Я стою голая на неисправном последнем слове техники, и вдруг у меня появляется неприятное чувство, что за мной наблюдают. Дети в школе, Майкл на работе, Гомер в клетке наверху. Уголком глаза я с ужасом замечаю человека у окна, заставляю себя посмотреть туда и встречаюсь взглядом с Эваном Делани.
        Теперь у меня есть несколько вариантов.

1) Быстро забраться в шкаф (только как бежать, задом или передом?).

2) Наклониться (само по себе плохо) и подобрать полотенце.

3) Притвориться, что не вижу его, и продолжать заниматься своими делами.

4) Открыть дверь голышом, как будто это совершенно естественно.
        Я снова смотрю на него, вижу, что он, как джентльмен, отвернулся, и выбираю варианты один, два и три. Подбираю полотенце, забираюсь в шкаф и выхожу оттуда в норковой шубе, которую храню по просьбе матери. Итак, за дверью человек, которого я долго и старательно избегала, предмет моих мечтаний и сексуальных фантазий. Я - по другую сторону, нагая, в материнской норковой шубе. Трудно поверить, что всего несколько месяцев назад самым ярким событием моей жизни было исполнение обязанностей присяжного заседателя в деле о магазинной краже.
        Открывая, я молюсь, чтобы он не догадался, в каком я раздрае.
        - Эван. Привет. Как дела? Что тебя привело в наши края? - Я обильно потею под шубой и чувствую, что покрываюсь красными пятнами.
        - Я заехал к тебе в Бентли с книжками. А твоя начальница сказала, что ты дома, ждешь новый холодильник. И заодно посетовала, что ты запаздываешь с японским проектом. Просила забросить тебе вот это, - он протягивает мне большой пухлый конверт, - чтобы ты могла дома поработать. - Он смотрит на шубу и хитро улыбается: - Ты всегда так встречаешь грузчиков?
        - Про холодильник я наврала. У меня день морального оздоровления. От Лесли Кин можно с ума сойти.
        - Слушай, Джулия, у тебя все нормально? Ты куда-то пропала. - Я начал думать, что ты мне приснилась. Ты в порядке?
        - Да. Конечно. Все хорошо. Просто я была… занята.

“Я должна избегать тебя, - мысленно кричу я, - потому что не хочу заводить роман! Хочу быть верной женой, хорошей матерью и сохранить семью. От одного твоего вида у меня колени подкашиваются, а я должна быть сильной”.
        Я сама виновата, что Эван приехал ко мне. Я могла по-настоящему порвать с ним. Сказать прямо: Эван, все кончено. Больше не хочу тебя видеть. Никогда. Не надо ни встреч, ни звонков, ни писем по электронной почте. Могла забыть о его красивых зеленых глазах, потрясающем теле, чудесном запахе и сиянии, которым он меня наполняет. Но я оставила ему крохотную лазейку, и он этим воспользовался.
        - Занята, - повторяет Эван, прищуриваясь. - Знаешь, у меня идея. Раз ты все равно прогуливаешь, может, переоденешься во что-нибудь нормальное? Ты когда-нибудь бывала в доме шестьсот одиннадцать по Уорт-стрит?
        - Нет. А что там такое?
        - Поедем, покажу. Тебе понравится. Но сначала все-таки переоденься.
        - Не могу. Японский проект.
        - У тебя же день морального оздоровления, забыла? Не упрямься, Джулия.
        Я ЗАМУЖЕМ И СЧАСТЛИВА. ЗАМУЖЕМ И СЧАСТЛИВА. ЗАМУЖЕМ И СЧАСТЛИВА. ЗАМУЖЕМ И СЧАСТЛИВА. ЗАМУЖЕМ И СЧАСТЛИВА. ЗАМУЖЕМ И СЧАСТЛИВА. ЗАМУЖЕМ И СЧАСТЛИВА. ЗАМУЖЕМ И СЧАСТЛИВА.
        - Пять минут.
        Дом № 611 по Уорт-стрит - настоящий рай медиевиста, подземная империя мечей, алебард, рыцарских доспехов, искусственных драгоценных пряжек, медных и золотых подвязок, ремней, фонарей с узором из четырехлистников, труб глашатаев, готических складней. Я ходила по этой улице тысячу раз и понятия не имела о существовании здесь магазина. На стеклянной горгулье дымится ароматическая пирамидка, распространяя одуряюще чувственный запах пачули.
        На стене висит длинный меч.
        - Настоящий?
        Эван снимает его с подставки и трогает лезвие.
        - Маршалловский. Копия любимого оружия сэра Уильяма Маршалла, верно служившего Ричарду Львиное Сердце. - Он протягивает мне меч.
        - Нет, спасибо.
        - Держи. Я помогу.
        Он берет мои руки в свои, но меч слишком тяжелый, мне не удержать. Эван крепче обхватывает меня. Он так близко, что я чувствую на шее его сладкое дыхание.
        - Лезвие тридцать три дюйма, идеальный баланс, продольное ребро, плавное сужение. - Понятия не имею, о чем он, но звучит очень эротично. Эван поворачивает меч в наших руках одной стороной, другой и чуть толкает меня вперед, делая выпад. - Великолепное оружие.
        Я не хочу, чтобы он отпускал меня.
        - Пожалуйста, не пойми превратно, но воспоминание о тебе в норковой шубе, Джулия, в смысле, о тебе под шубой. - Он продолжает обнимать меня, держит за руки, вцепившиеся в меч. - Прости. Не следовало этого говорить.
        - Ничего. Я хотела это услышать.
        - Нельзя. Больше не буду.
        Я приготовила ужин, дважды разгрузила стиральную машину, а сейчас пишу работу для Кейтлин о процессе над салемскими ведьмами. Она думает, что диктует мне, но на самом деле я сочиняю нечто гораздо более увлекательное. Я давно должна была это сделать. Всем в ее классе родители помогают с домашними заданиями. На прошлой неделе дети сдавали макеты деревень первых поселенцев - один изощренней другого. У Эшли Кейна был водопровод и каменные очаги с электрическими горящими поленьями. Огромный макет Чеза Беннета его родители привезли на тележке и поднимали в класс на лифте для инвалидов. А макет Кейтлин был явно детским, из палочек от леденцов, и впечатления, мягко говоря, не производил. Пока другие ребята и их родители вносили свои творения, я наблюдала за убитым лицом своей дочери и клялась, что отныне буду всячески помогать ей в учебе. И если придется делать за нее решительно все, то так тому и быть. Так и быть.
        Четыре слова за пять часов. Если считать за слово “а”, то в среднем по слову за час. Вернувшись, он сказал: “Привет”. За ужином: “Вилка?” А в девять вечера спросил: “Где пульт?”
        Я сижу на полу в спальне перед ящиком от комода, решившись разобрать его за один вечер. Тут чеки трехгодичной давности, побрякушки, которые выпросила и тут же забыла Люси, монетки, двенадцать тюбиков с тональным кремом разных оттенков (ни один не подходит), спутанные бусы, миллион флакончиков с лосьоном для тела из разных отелей (вечно их забираешь и не пользуешься). Время от времени я делаю попытки разговорить Майкла (“Ух ты, а я все думала, куда делся этот диск Дэйва Мэттьюза”), но он не отвечает.
        Наконец я не выдерживаю:
        - Ради всего святого, Майкл, может, ты объяснишь, в чем дело?
        Он валяется на постели, опершись на гигантскую клинообразную подушку для чтения в джинсовом чехле - мой подарок на прошлое Рождество. Очки спущены на кончик носа, чтобы можно было следить за игрой по телевизору и одновременно читать газету. Майкл приглушает звук и устало поворачивается ко мне:
        - Зачем? Стоит ли ворошить змеиное гнездо? Ты так мирно разбираешь ящик. Не хочу тебе мешать.
        Ясно. Показательный танец. Выступают Джулия и Майкл.
        - Но ты уже начал. Теперь я все равно не успокоюсь. Пожалуйста, скажи, в чем дело.
        Он снимает очки и трет глаза.
        - Может, попозже?
        - Сейчас.
        - Да ерунда.
        - Нет, не ерунда.
        Майкл садится.
        - Хорошо.
        Он глубоко вздыхает.
        - Ты знаешь, что твоя дочь лазит к тебе в комод за чистыми носками? Ты давно была в бельевой? Там же завал грязного белья. Ты готова целыми днями чистить бобровые клетки, но не замечаешь, что твой собственный дом превратился в…. - Майкл машет рукой. - Лучше не будем. Прости, Джулс. Я и правда не хотел затевать этот разговор. Мне это очень неприятно. Я пытался не обращать внимания. Но накопилось! Ты же сама настаивала, чтобы мы обо всем говорили прямо.
        - Так говори.
        - Послушай, Джулия. За дом отвечаешь ты. Я не требую ничего выдающегося. Все как у всех: еда, стирка, дети. Ты, например, в курсе, что на прошлой неделе у Кейтлин был тест по математике и она набрала всего тридцать один балл из ста?
        - В курсе. Я уже ищу репетитора.
        - Прекрасно, но тридцать один балл - это позор, тебе не кажется?
        Мой вежливый Майкл, который скорее съест заплесневевший хлеб, чем упрекнет меня, разошелся не на шутку. В другой комнате Гомер бегает в колесе, и от этого монотонного звука усиливается гул у меня в голове.
        - Я знаю, как тебе нравится в “Вишневых холмах”. И это замечательно, Джулс. Я не хочу ссориться. Я тебя люблю. Но… мне просто непонятно. Раньше ты заботилась о семье. А сейчас… нельзя каждый день кормить детей размороженной пиццей. Мы же договаривались, забыла? Я и на работу в “Уэллмане” согласился при условии, что ты возьмешь на себя все домашние обязанности.
        Хотелось бы сказать, что я его с лету отбрила. От имени всех работающих матерей, которые трудятся не покладая рук, заботятся о семье, зарабатывают деньги и при этом находят время на добрые дела. Жаль, что не записала, сколько раз на неделе утирала носы детям, готовила полезные и питательные обеды, играла в нудные настольные игры (давно готова придушить королеву Фростину), протирала белый кафельный пол на кухне (а Майкл даже и не представляет, где у нас швабра). И жаль, не спросила, почему бы ему самому раз в сто лет не сунуть белье в стиральную машину? Почему ему можно играть в барах до часа ночи, а три мои поездки в
“Вишневые холмы” моментально подорвали основы нашего быта?
        Но я чувствую, что дело не в грязном белье, математике Кейтлин и моем волонтерстве. Мое сердце испуганно сжимается, но я все-таки заставляю себя спросить:
        - Что на самом деле произошло, Майкл?
        - Ничего.
        - Говори.
        Он молчит. Я поднимаю глаза и не вижу на его лице ни возмущения, ни праведного гнева. Только печаль. И страх.
        - Я видел тебя сегодня, Джулия. На Уэрт-стрит. В средневековом магазине.
        В моем горле застревает ком размером с авокадо.
        - Та-а-а-ак, - говорю я. - И?
        - У тебя был сказочно счастливый вид. А какой-то мужик обнимал тебя сзади. - Кажется, что Майкл сейчас заплачет. - Кто он такой?
        - Эван Делани. Мой коллега. Медиевист. Он показывал, как надо держать меч. Вот и все.
        - А почему ты была не на работе?
        - Взяла выходной.
        - Чтобы побыть с ним?
        - Нет, чтобы побыть дома. Эван завез мне кое-какие бумаги. И предложил прогуляться.
        Крайне сжатая версия событий и, пожалуй, самая большая ложь за всю мою жизнь.
        - И все? - спрашивает Майкл.
        - Да.
        Я снова склоняюсь над ящиком, Майкл хватает пульт телевизора, и на следующий день все идет как обычно, словно никакого разговора не было.

        - Я вот что подумал, Джулия Флэнеган: мы уже исполнили три принципиально важных ритуала куртуазной любви.
        Мы с Эваном сидим под магнолией перед Бентли. Это наша первая встреча после похода в средневековый магазин. Эван позвонил и пригласил меня на прогулку. Я, к его удивлению, согласилась. Зачем лишать себя удовольствия от общения с восхитительным мужчиной, которому я по-настоящему нравлюсь?
        - Как это?
        - Сейчас расскажу. - Эван начинает загибать длинные пальцы: - Первое. Я спел тебе серенаду. Играл, правда, не на лире, а на губной гармошке, но, по-моему, все равно считается. А по-твоему?
        Я завороженно киваю. Тайный смысл его слов действует на меня как наркотик. Это признание. Не ожидала.
        - Второе: я послал тебе стихи.
        - Действительно.
        Интересно, что дальше. Я готовлюсь к чему-то нежному и предельно откровенному. Окончательному и бесповоротному.
        - Третье: я сделал тебя центром своей вселенной.
        Я начинаю светиться изнутри, его слова омывают меня родниковой водой. Еще один шаг: Эван признался в своих чувствах. Я хочу ответить, но не могу. Боюсь. И осмеливаюсь только спросить:
        - А чего у нас еще не было, сэр Делани?
        Ответ меня удивляет.
        - Я еще никого не вызывал на дуэль.
        - Вряд ли это понадобится.
        - Но я обязан. С кем прикажешь сразиться? Могу убить Лесли Кин - она превращает твою жизнь в ад. А могу бросить вызов твоему мужу.
        - Не смешно, - говорю я, но сердце в груди крутится, словно гироскоп.
        - Прости. Я перестарался.
        Я смотрю на него:
        - Что это вообще такое?
        - “Это”?
        Я делаю собирательный жест:
        - Это явление. Что с нами происходит? Кто мы друг другу?
        Эван смотрит на меня своими невыносимо зелеными глазами, берет мою руку, целует.
        - Мы - коллеги и друзья. А явление называется дружба.
        - И все?
        - Если хочешь, то все. Зависит от тебя.
        - Да, Эван. - Я знаю, что должна так сказать. - Хочу.
        - В таком случае мы - добрые друзья. - Эван отпускает мои руки, и я чувствую холодок в том месте, которое он поцеловал.
        Очевидно, на моем лице глубокое разочарование.
        - Разве ты не это хотела услышать? Ждала чего-то другого?

“Да, Эван, - думаю я, - дружбы мне недостаточно. Я хочу засыпать и просыпаться в твоих объятиях”.
        - Нет, - помолчав, отвечаю я. - Ничего не ждала.
        - Хорошо.
        Эван встает, отряхивает брюки и идет работать. Меня так и тянет схватить его за штанину и потащить обратно к себе, но я только сижу и смотрю ему вслед.
        Вечером я звоню ему лишь затем, чтобы послушать его голос на автоответчике.

        Пляжный домик постепенно становится знакомым и уже не вызывает такого восторга, как в первый раз. Ну, огромные витражные двери. Ну, лифт. Вполне утилитарная вещь: как еще переправлять напитки из кухни на пляж? Я избаловалась.
        Мне отвели так называемую “шведскую комнату” - торцевую. Западное окно выходит на залив, восточное - на Атлантический океан. Неловко занимать самую большую спальню, но Фрэнки настаивает: остальные уже жили здесь по очереди. Все вокруг крахмально чистое и свежее; белое, синее и зеленое, как молодая трава, однотонное, не считая подушки посреди двуспальной кровати с примитивным узором из зеленых листочков. Кровать антикварная, белая, крашеная, с резным изголовьем из массива ольхи; по словам Фрэнки, конец восемнадцатого века, густавианский период. Справа - простая тумбочка с одним ящиком, слева - круглый столик. Белая герань в маленьком ведерке, крашенном синей краской, белый гипсовый голубь на Библии в старом кожаном переплете. В пятнадцати шагах от кровати - зона отдыха: деревянное кресло-качалка с белыми плетеными вставками, бюро, белый деревянный кофейный столик, старинные скандинавские карты в синих рамах, ветвистый оловянный канделябр. Единственная уступка современности - компьютер “Макинтош”. Плоский семнадцатидюймовый монитор с активной матрицей, доступ в Интернет, чтобы гости могли проверять
почту и лазить по сети.
        Я бы с удовольствием тут поселилась. Мне это жизненно необходимо. Пусть родители Фрэнки удочерят меня, чтобы я могла до конца дней не выходить из этой простой, строгой и аккуратной комнаты, читать по вечерам Библию и мысленно путешествовать по картам. Я хлопаю рукой по стеганому пуховому одеялу и думаю: интересно, как отреагируют подруги, если я возьму и откажусь ехать домой? Наверняка в законе есть какая-нибудь лазейка, защищающая мои права. Как же мне жить дальше в Дельфиниевом Уголке, делая вид, будто ничего не случилось? Выносить мусор по вечерам в среду, отъезжать от дома, щурясь на солнце, и резким движением опускать козырек. Вешать на почтовый ящик сезонные украшения - февральские розовые сердечки и декабрьских пингвинов в костюмах Санты. Рождественские вечеринки, посадка луковичных, гаражные распродажи, чистка водостока, почта, мусор - на все это я больше не имею права. Я должна жить в горящем доме. И сама полыхать как факел.
        Вечером, когда я беру в руки свечу Истины, подруги смотрят на меня жадными, любопытными, но виноватыми глазами - часть ответственности за бардак, в который превратилась моя жизнь, лежит и на них. Они же подначивали меня: давай, Джулия, вперед, смелее, играй по-крупному. И вот я уже не дурочка, не ребенок, не новичок. Я обскакала всех.
        - Майкл опять работал допоздна. С Эдит Берри. Она, между прочим, так и поет в группе, - медленно начинаю я. - Как вы знаете, я по-прежнему на него злюсь за то, что он забыл о моем дне рождения и вечно либо на службе до ночи, либо играет в группе. И не могу простить, что он тогда ушел со сцены.
        Я жду сочувственных кивков, и подруги не обманывают моих ожиданий. Они осуждают моего мужа, а контекст в данном случае - всё. Я обязана напомнить им и себе, что ничего бы не случилось, если б Майкл не начал играть в группе, с Эдит, не пропадал бы вечерами, не забывал про меня.
        - Я вызвала няню, позвонила Майклу, сказала, что тоже задержусь на работе.
        Энни и Фрэнки похожи на девочек-скаутов у костра. Глаза широко распахнуты в ожидании страшной сказки.
        - Сначала я действительно хотела поработать. Лесли Кин собралась на очередной
“Секс в морях” и поручила мне подготовить презентацию. “От “Камасутры” до
“Радостей секса”. История сексуальных пособий. Но сосредоточиться не получалось. Я была сама не своя. Обычно я легко абстрагируюсь и спокойно пишу про это, как про каких-нибудь насекомых. А тут, прямо не знаю… голые люди, диковинные позы… на меня нашло такое, знаете.
        - Ты возбудилась? - Энни сидит на краю дивана, уткнув локти в колени, кроссовками упершись в сизалевый ковер.
        - Да. - Надо же, до чего трудно об этом рассказывать. - И я решила прогуляться. Проветриться. И вот, представьте: я на улице, во дворе института, одна. Поднимаю голову и вижу, что в Народном зале светится одно-единственное окно. Второй этаж, третий кабинет слева.
        Я умолкаю, вспоминая, как смотрела на окно Эвана и загадывала желание, словно по вечерней звезде. Меня терзали печаль, желание, отчаянная тоска. Я жаждала объятий, поцелуев, ласк, я столько всего хотела - и знала, что эти простые удовольствия, на которые, казалось бы, имеет право любое живое существо, мне заказаны. И от этого было совсем плохо. Звездочка, звездочка, правду скажи.
        - А потом Эван подошел к окну. Он стоял и смотрел на меня, и я вдруг поняла, что у меня нет выбора. Я должна быть с ним.
        Энни улыбается. Фрэнки, не поднимая глаз, теребит бахрому пледа.
        Перепрыгивая через две ступеньки, я бегу наверх, быстрей, быстрей. Эван открывает дверь в тот момент, когда я поднимаю руку, чтобы постучать. Сердце бешено бьется в груди, наши взгляды встречаются, он молча берет меня за руку и тянет в комнату. Разум и совесть не в силах совладать с моим желанием, в голове - ни одной здравой мысли. Мной правит непобедимый животный голод.
        Эван протягивает руку, снимает с моей головы фальшивый конский хвост, роняет на пол.
        - Твой муж дурак, - шепчет он.
        Его поцелуи горячи, жадны, глубоки. Его прикосновения прожигают меня насквозь. Если мне суждено погибнуть за грехи, пусть я сгорю в объятиях Эвана. Через мгновение одежда валяется у наших ног, я смотрю на его чудесную макушку, а его губы и горячий язык ласкают мою грудь и живот. Я выгибаю спину и почему-то вспоминаю, как в первый раз ела папайю, тропический фрукт, сладко льнущий к зубам и языку. Эван доводит меня до бешеного оргазма - дважды, затем сажает на стол и стоит передо мной, разгоряченный и пылкий. Наши тела созданы друг для друга.
        Медленно двигаясь, он неотрывно смотрит мне в глаза и шепчет:
        - Джулия, Джулия, что ты со мной делаешь.
        Потом содрогается и вздыхает. Все. Я не отпускаю его, крепко прижимаю к себе, чувствую, как вздымается его грудь.
        - Стало быть, у тебя роман? - спрашивает Фрэнки.
        - В общем, да.
        Фрэнки прикрывает рукой рот, ахает и тут же замечает, что Энни не выказывает особенного удивления.
        - Ты знала?
        Энни кивает.
        Я объясняю Фрэнки, что мне было неловко говорить ей, ведь она еще не отошла от истории с Джереми и вряд ли могла одобрить мое поведение.
        - Пожалуй, ты права, - признает Фрэнки.
        Я продолжаю рассказ:
        - Мы с Эваном договорились встретиться у него дома в следующую субботу. Он приготовил ужин, но мы даже не сели за стол.
        Ожидаемый сценарий. Одежда летит на пол, жадные прикосновения, страстные поцелуи.
        И тут Эван говорит: “Мы с Экскалибуром тебя заждались”. Я уверена, что плохо расслышала. “Что?” Он улыбается мне: “Мы с Экскалибуром”. Я понимаю, что он говорит о своем пенисе, и саундтрек нашего свидания в одно мгновение переключается с Барри Уайта на “Танец маленьких утят”. Все желание испарилось. Я пытаюсь настроиться, сосредоточиться на его жарком взгляде, феноменальной эрекции, соблазнительном запахе, упругих ягодицах. Я целую его в мягкие губы - и ничего не чувствую.
        Оттого, что он назвал свой член по имени, мне стало так неловко, что я, как, наверное, когда-то Ева, ощутила свою наготу и устыдилась ее.
        Я позволяю Эвану поцеловать себя еще несколько раз, затем просовываю между нами руку и легонько отталкиваю его: “Эван. Прости. Я не могу”.
        - Так и сказала? - вытаращивает глаза Энни.
        - Сказала, что больше не могу. С меня словно спало заклятье. Мне захотелось немедленно убежать.
        - Вот и хорошо, - шепчет Фрэнки.
        Энни трясет головой:
        - Разорвала отношения? Только потому, что он дал имя своему члену?
        - Да. Нет. То есть. - Я ищу слова, которые объяснили бы мое внезапное отвращение к человеку, по которому я сходила с ума много месяцев. - Это как бы разрушило чары. Я вдруг осознала, что творю. И по-настоящему задумалась о последствиях. Вспомнила о Майкле, какой он потрясающий любовник и как меня любит. И поняла, что хочу остаться его женой. Звучит банально, но что поделаешь.
        - Ничего не банально, - заверяет Энни.
        - Продолжать было невозможно. Я отстранилась и задумалась, готова ли к переживаниям, боли, потерям, к которым неизбежно приведет моя связь. - Я умолкаю и многозначительно смотрю на Фрэнки. - Подумала о детях, каково им будет без папы и придется вечно таскаться из дома в дом. Это ужасно. Но больше всего я думала о Майкле. Он, конечно, не идеален, но он мой муж и… знаете что? Он старается. Очень.
        Глядя тогда на Эвана, зажатого у меня между бедер, я испытала нечто почти предсмертное: передо мной промелькнули сцены моей замужней жизни. Вот Майкл делает мне предложение: на одном колене, в форме пожарника-добровольца, на минутку выскочив из машины с горящей мигалкой. Вот он склоняется надо мной в послеродовой палате, плачет, целует меня. Вот мы смеемся и визжим, катаясь с горки за домом, хотя дети давно замерзли и ушли. Вот он несет меня к машине: я беременна Джейком, у меня вдруг началось кровотечение, и он испугался, что мы потеряем ребенка. Я вспомнила ужин, который он приготовил, когда меня взяли в Бентли, как он тогда отправил детей к своим родителям и зажег в столовой, наверное, тысячу свечей. Даже эпизод с рыбной рубашкой всплыл в памяти, как отчаянно он хотел угодить мне с подарком.
        - Я не могла больше, Энни, не знаю, как еще объяснить. Поэтому оделась, извинилась, объяснила, что хочу наладить отношения с мужем, в последний раз поцеловала его и побежала к машине. Больше мы не виделись.
        - Вот это да, - шепчет Энни.
        - Но знаете что? Если честно? Я ни на секунду ни о чем не жалею. Ни на секунду.
        И это правда. Роман раскрыл во мне нечто безумное и прекрасное. Вкус к жизни.
        Я рассказываю, как вернулась домой от Эвана и увидела на кухне мужа. Он сидел один за столом и ел холодные хлопья. Я хотела прошмыгнуть незаметно в спальню, но он окликнул меня:
        - Джулс?
        - Да?
        - Можешь со мной поговорить? Пожалуйста. Он явно что-то чувствует. Я стараюсь держаться на расстоянии. От меня пахнет сексом.
        - Конечно. А в чем дело?
        - Я виноват перед тобой, Джулия. Очень. Я так много работаю, что забыл о твоем дне рождения, и все время пропадаю на концертах и репетициях. Я никудышный муж, но хочу исправиться. Пожалуйста, скажи, что позволишь мне это сделать.
        - С чего вдруг такое покаяние? - Я стою поодаль, опасаясь, что Майкл почувствует запах другого мужчины.
        - Я ходил к психотерапевту. Сам. К доктору Валькович.
        - Вот как?
        - Да. И она помогла мне кое-что понять. Я не был откровенен с тобой. Не говорил правды.
        Ой-ой. Вот оно. У моего мужа роман с Эдит Берри. Ничего. Я справлюсь. Сохраняй спокойствие, Джулия. Дыши. Все будет хорошо. Даже очень. Переделаешь его кабинет в комнату для шитья. Будешь принимать душ, не переживая, что кончится горячая вода. Тебе больше не придется слушать его храп, ни Б-52, ни астматического мопса. Миллионы мужчин заводят любовниц, миллионы женщин разводятся. Обратишься к хорошему адвокату, тому, что был у Алексис Мерриуэзер, и оставишь Майкла без ночного горшка. Но вдруг я не справлюсь? Вдруг сойду с ума и стану бродяжкой - из тех, что возят свои пожитки в тележках, украденных из супермаркета?
        - А правда заключается в том, что мне было плохо. Я ненавижу свою работу. Она отнимает кучу времени. А я хочу быть с семьей. С тобой, Джулия. - Он глубоко вздыхает. - Я хочу вернуться в юридическую консультацию. Хочу уходить с работы в нормальное время. И быть тебе нормальным мужем, Джулия.
        - А как же дом? Мы не сможем выплачивать кредит.
        - Переедем, найдем жилье поменьше. Да и черт с ним, Джулия. Я боюсь за нас.
        В его предложении есть нечто настолько авантюрное, что у меня кружится голова. Маленький дом, новая работа, старая жизнь. Но Майкл вдруг мрачнеет, и я жду признания, что у него рак простаты и он хочет как можно полнее прожить оставшееся время. Но дело в другом.
        - Когда я увидел тебя с твоим… коллегой в том магазине, то сразу почувствовал: между вами что-то есть. Это бросается в глаза. Я бы сказал, что у вас роман.
        Я вся деревенею. Молчу.
        - И, если честно, я не могу тебя винить.
        К чести Майкла, он не спрашивает, действительно ли у меня роман с Эваном Делани.
        - Но, Джулия, я прошу тебя вернуться ко мне. Ты моя жена, и я не представляю себе жизни без тебя. - Он встает с понурым и беззащитным видом и протягивает ко мне руки ладонями вверх.
        Майкл обнимает меня, а я еще чувствую язык Эвана между ног. Я устала и запуталась. Я поднимаюсь наверх, принимаю обжигающий душ и засыпаю, не дождавшись Майкла.

        - Господи, Джулия. - Энни передает мне плошку с “Эм-энд-Эмс”. - Ты что, собираешься рассказать ему про Эвана?
        - С ума сошла? - Фрэнки вскидывает глаза на Энни. - Что она скажет? “Дорогой муж, я тут трахалась с красавцем профессором, а теперь больше не могу, потому что он называет свой пенис Экскалибуром. Правда, ты мной гордишься?”
        Вообще-то мне хотелось сказать Майклу что-то подобное, очистить совесть, а заодно откровенно поговорить о нашем браке и его непонятных отношениях с Эдит Берри. И, если уж совсем начистоту, я была бы рада, если б Майкл узнал о том, что миссис Джулия Флэнеган, стремительно стареющая мать троих детей, сумела свести с ума обаятельного, красноречивого, страстного мужчину.
        - Не говори, - тихо произносит Фрэнки, глядя на пламя свечи. - Все кончено. Вот и забудь.
        - Не согласна, - возражает Энни. - Наоборот, выложи карты на стол. Вдруг это будет переломный момент. Расскажи о своей боли, тоске, одиночестве. Ты могла и дальше встречаться с Эваном, но решилась и порвала с ним. Твоему мужу полезно об этом узнать.

        Я открываю почтовый ящик и достаю четыре каталога, несколько счетов, банковские рекламки и розовый конверт, надписанный витиеватым почерком матери. Вскрываю его.
“Это не запоздалое поздравление с днем рождения. Это на будущий год!” Улыбающийся рисованный шеф-повар в кухонных варежках вынимает из духовки трехслойный именинный торт. Внутри открытки приклеена желтая бумажка. На ней неуклюжими печатными буквами, которые Трина всегда использует для особо важных посланий, выведено:
“Чарли Гиллеспи. (317) 631-3182. Твой отец”.
        И я вдруг понимаю, что мне это уже безразлично, сую записку в один из каталогов и выбрасываю вместе с прочей макулатурой.

        Вот уже тридцать шесть дней, как я бросила Эвана и его Экскалибур. Мы с Майклом продолжаем ходить к чудовищно старомодной Валькович, чье лечение больше не вызывает у меня смеха. Оно помогает. В частности, она велела нам съездить в наш старый район и постоять перед домом, где на полу в ванной умерла Дженет Хобарт, пока ее муж как ни в чем не бывало дрых в соседней комнате.

“Ничего не говорите, - наставляла доктор Валькович. - Просто постойте, посмотрите на окна и вспомните, почему вы обещали себе не становиться похожими на Дженет и Гарри”.
        Что-то существенно изменилось между нами. Мы стали добрее друг к другу, сумели возродить то, что когда-то свело нас вместе. Майкл вернулся в юридическую консультацию, и его жизнь больше не принадлежит работе. Он продолжает играть в группе, но уже не так часто. Он опять мой любовник и друг. Мы хотим купить дом в центре города, симпатичный, желтенький, нуждающийся в заботливых руках.
        Только один вопрос повис в воздухе. Был ли у Майкла роман с Эдит Берри? Этого, возможно, я никогда не узнаю.

        Я работаю допоздна, дети ночуют у бабушки с дедушкой, Майкл играет на неком благотворительном мероприятии в клубе “Мальчики и девочки”.
        Я каталогизирую французские эротические стереоскопические открытки, потихоньку жую салат и пью выдохшуюся диетическую колу. На западе собирается гроза; за окном ветер терзает кроны платанов, сухие ветки отрываются и бьют в стекло. Я гляжу на открытку: викторианский интерьер, полуобнаженная женщина в поясе и чулках, сидящая на цветастом диване, как пекинес.
        И вдруг неожиданно вспоминаю Эвана. Его больше нет. Несмотря на все старания, ему отказали в штатной должности, и он теперь преподает в колледже Сары Лоуренс, в Нью-Йорке, о чем и сообщил в последнем своем письме. Еще он написал, что скучает, постоянно думает обо мне и даже видит во сне, но уважает мое решение сохранить семью. Я пожелала ему удачи. Он не ответил.
        Я смотрю на часы. Время есть. Сую открытки в ящик стола, беру сумочку и через восемнадцать минут въезжаю на тесную стоянку перед баром. Толкаю дверь, слышу глухое громыхание ударных и отдаленный шум вечеринки, а затем - саксофон Майкла. Он играет “Нью-йоркское настроение” - не хуже профессионального музыканта. Я проскальзываю в зал и вижу его на сцене в моих любимых джинсах и футболке
“Суперпапа”. Он замечает меня, и его лицо вспыхивает, как галогенная лампа. Я пробираюсь к сцене. Он играет, не сводя с меня глаз, так, словно каждая нота его чудного соло предназначена мне одной.
        Группа начинает новую композицию. Майкл снимает саксофон и спрыгивает со сцены.
        - Разве тебе не надо играть?
        - Лучше я побуду с тобой. Давай потанцуем. Он обнимает меня за талию, притягивает к себе, а я вспоминаю, как мне раньше нравилось танцевать с ним и как мне этого не хватало. Он наклоняется, целует меня, влажно, глубоко, теснее прижимает к себе, и я чувствую его возбуждение.
        - Знаешь, учитывая обстоятельства, это прозвучит странно, но я очень хочу тебя прямо сейчас.
        - У тебя что-нибудь было с Эдит Берри? - шепотом спрашиваю я и с ужасом жду ответа. - Было? Да?
        - Что? Ты шутишь? - Майкл останавливается и смотрит на меня с таким видом, с каким обычно встречает мои самые идиотские предложения (не рожать третьего ребенка, а завести обезьянку, разбить на заднем дворе органический виноградник, купить старый школьный автобус и сделать из него гостевой домик). - Конечно, нет. - Он медленно кружит меня и целует в кончик носа, а потом очень нежно в губы. - Я был невнимательным мужем. Забывчивым. Пропадал на работе. Но я больше никогда не буду тебе изменять. Мне нужны вы и только вы, миссис Флэнеган.
        Я ему верю.
        Меня охватывает двойственное чувство: облегчение и разочарование. Если бы у него что-то было с Эдит, мои собственные эскапады с Эваном выглядели бы невинной забавой. А так я какая-то проститутка. Я флиртовала с Эваном Делани, развлекалась с ним, занималась сексом. Энни призывала выложить карты на стол. Но невозможно предугадать, к чему приведет полная откровенность. Поможет создать новые отношения или все испортит? И что я скажу? Майкл, наконец-то мы квиты? У тебя была Сюзи, а у меня - Эван?
        Я поднимаю глаза и смотрю в доброе, открытое, красивое лицо мужчины, которого люблю.
        - Майкл.
        - Да, милая?
        - Мне надо тебе кое-что сказать. Ты должен знать.
        - Говори, детка. - Он подносит к губам мои руки и целует кончики пальцев. - Можешь рассказать мне все.
        - Майкл. - Кровь стучит в ушах. Я делаю глубокий вдох и зажмуриваюсь. Сейчас. Сейчас. - Майкл.
        - Да?
        - Это насчет Гомера.

        notes

        Примечания

1

        Марка американского фруктового пива. - Здесь и далее примеч. ред.

2

        В 1975 г. калифорнийского предпринимателя Гэри Дала посетила идея продавать обычные камни - уложенные в гнезда из соломы и маленькие коробочки с надписью
“камень-питомец”, а также снабженные подробной инструкцией, как питомца кормить и воспитывать. За полгода, что “зверушки” пользовались спросом, Дал стал миллионером.

3

        Йо-Йо Ма (р. 1955) - американский виолончелист, многократный лауреат премии
“Грэмми”.

4

        Джон Эдгар Хувер (1895-1972) - американский государственный деятель, почти полвека, вплоть до самой своей смерти, занимавший пост директора ФБР.

5

        Декседрин (декстроамфетамин) - психостимулятор.

6

“Атлантик” (осн. 1857) - общественно-политический либеральный журнал. “Харперз” (осн. 1850) - журнал левого толка о культуре, политике, экономике. “Нейшн” (осн.
1865) - культурно-политический еженедельник, “флагман левых сил”.

7

        Имеется в виду песня американского хард-рок-музыканта Эдгара Уинтера (р. 1946)
“Free Ride”.

8

        Публий Овидий Назон. “Наука любви”. Книга первая. Пер. М. Гаспарова.

9

        Американская сеть закусочных, привлекающая посетителей эффектными официантками в открытых маечках и коротких шортах.

10

        Американское комедийное трио (братья Мо и Шемп Говард и Ларри Файн), снявшееся во множестве короткометражек, а также в полнометражных фильмах, в том числе в “Этом безумном, безумном, безумном мире” (1963) Стэнли Крамера.

11

“Золотое дно” (Bonanza) - ковбойский сериал, транслировавшийся на канале Эн-би-си с 1959 по 1973 г.

12

        Этель Мертц - персонаж американского комедийного телесериала пятидесятых годов “Я люблю Люси”, сыграна Вивьен Вэнс.

13

        Элли Мэй - героиня комедийного телесериала “Деревенщины из Беверли-Хиллз”, транслировавшегося на канале Си-би- эс с 1962 по 1971 г., сыграна Донной Дуглас.

14

        Александр Гамильтон (1755?-1804) - выдающийся государственный деятель, первый министр финансов США.

15

        О. Эллис - небольшой остров близ Нью-Йорка, главный пункт по приему иммигрантов в
1892-1954 гг.

16

        Рут Вестхаймер (р. 1928) - популярный американский сексолог, теле- и радиоведущая, автор ряда книг по сексологии.

17

        Кэти Курик (р. 1957) - американская журналистка и телеведущая.

18

“Капитан и Тенилл” - поп-дуэт супругов Дэрила “Капитана” Дрэгона и Тони Тенилл, популярный во второй половине 1970-х гг.

19

“На пляже” (Beaches, 1988) - мелодрама о женской дружбе американского режиссера Гэрри Маршалла.

20

        Бонни Линн Райт (р. 1949) - американская блюзовая исполнительница, обладательница девяти премий “Грэмми”. Джейн Гудолл (р. 1934) - английский этолог и антрополог, изучавшая повадки шимпанзе в Танзании.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к