Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Любовные Романы / ДЕЖЗИК / Кингсли Джоанна: " Сокровища " - читать онлайн

Сохранить .
Сокровища Джоанна Кингслей

        Издательство «Крон-Пресс» предлагает своим читателям захватывающую историю о драгоценностях и любви. Вместе с главной героиней, обворожительной Пьетрой, вы совершите увлекательное путешествие за сокровищами, которые она ищет. Надеемся, читателям понравится наша книга.

        Джоанна Кингслей
        Сокровища

        Пролог

        Моим собственным незаменимым бриллиантам — большим и малым.

        Пьетра Д’Анджели вновь подняла руку. Комнату освещала только одна лампа на столике возле кровати, но слабый свет, проникший в самое сердце бриллианта на ее руке, вырывался обратно наружу лучами огня и света.
        За свою жизнь она перевидала множество бриллиантов — изучала их,  — однако тот, что сверкал сейчас у нее на руке, значил для Пьетры больше остальных. Его ценность заключалась не просто в качестве камня, которое ювелиры называют 4С: цвет, прозрачность, вес в каратах и вид огранки[1 - 4С — colour, clarity, carat weight, cut proportion.].
        Этот камень бесповоротно решил судьбу человека, который готов провести вместе с ней остаток своей жизни.
        Готова ли она отдать ему себя?
        Одетая лишь в тонкую ночную сорочку, Пит Д’Анджели вышла на террасу своего пентхауза[2 - Роскошная квартира на верхнем этаже, с выходом на крышу, оборудованную для отдыха.] и устремила взор вниз на бархатную темноту Центрального парка; вереницы уличных фонарей выглядели на его фоне как сверкающие гардины. Единственное такси медленно ехало по извилистой дороге, которая граничила с Пятой авеню. В Нью-Йорке даже в три часа ночи есть место для влюбленных.
        Почему же она все еще не решается принять предложение своего возлюбленного? Неужели она вынуждена вести жизнь, которую ей определили другие? Возможно ли, что ее судьба продиктована другой Пьетрой, ее тезкой, задолго до ее рождения: поиск сокровищ, вокруг чего ее близкие построили свою жизнь? Неужели ей придется спасать тех, кто пострадал от этих поисков? Безусловно, пора пожить для себя, пришло время овладеть сокровищами сердца.
        Она еще раз подняла руку, чтобы посмотреть, сможет ли бриллиант отразить лунный свет.
        В этот момент сзади нее, из открытой двери, разрывая тишину ночи, раздался громкий звон сигнализации. Пит повернулась и бросилась внутрь. Она уже направилась к телефону, когда в комнату буквально сразу же за ней ворвалась ее экономка, Мэдди.
        — Боже мой, мисс! Неужели это из магазина?
        Видя, как она расстроенна, Пит оставила телефон и пошла ей навстречу. Магазин был открыт уже более года, но сигнализация, проведенная прямо в ее апартаменты, сработала в первый раз. Ужасный звук.
        — Да, должно быть, кто-то забрался в магазин. Не волнуйся, Мэдди. Полиция будет там с минуты на минуту.  — Пит ободряюще обняла ее.  — А теперь сделай мне поскорее кофе. Мне нужно, чтобы мой мотор хорошо работал.
        Успокоенная, что у нее есть чем заняться, экономка побежала на кухню. Пит быстро повернулась к столику около кровати и нажала красную кнопку у основания телефона. Звон прекратился так же внезапно, как и начался. Она коснулась другой кнопки (прямая связь с магазином), но услышала лишь сигнал «занято». Они, должно быть, тоже пытаются дозвониться до нее. Вместо того чтобы попытаться связаться по другой линии, Пит в спешке начала одеваться.
        На стуле уже лежала приготовленная на завтра одежда: юбка и блузка, рядом нижнее белье, в футлярах подходящие к туалету драгоценности, на полу сумка и туфли из крокодиловой кожи на плоской подошве. Застегивая зеленую шелковую блузку, она всунула ноги в туфли, расправила юбку из верблюжьей шерсти и взяла щетку для волос.
        Она собирала тяжелые черные волосы в свободный французский узел, когда раздался телефонный звонок. Укрепив волосы двумя серебряными гребнями, она взяла трубку.
        — Пит, это Джим Бейтман. Сообщаю, что я уже здесь. Полицейские тоже приступили к работе.
        — Хорошо, я уже иду,  — сказала Пит начальнику охраны магазина.  — Большой ущерб, Джим?
        — Грабеж, Пит, это уже достаточно плохо. У меня еще не было возможности проверить, что исчезло. С первого взгляда, однако, видно, что они не тронули много хороших вещей.
        Пит вздохнула и положила трубку. Для макияжа уже не было времени. Она схватила лишь помаду и выбежала из комнаты.
        Мэдди перехватила ее у лифта с чашкой дымящегося кофе. Пит с благодарностью выпила его.
        — Если будут звонить, Мэдди, не говори, где я.  — Подъехал лифт, и Пит вошла в него.  — Может быть кто угодно — репортеры, страховые агенты. Я не хочу поднимать ненужную панику в магазине.
        — Я понимаю, мисс.
        Пит оставила экономку с пустой чашкой и дала знак лифтеру отвезти ее вниз.

        А в восьми кварталах от ее дома на Пятой авеню полицейские машины с зажженными фарами окружили вход в «Тесори — Нью-Йорк» — новейший и самый большой магазин среди магазинов фирмы «Тесори» во всем мире. Начало фирме было положено в Лугано, итальянском уголке Швейцарии, о чем говорило название компании. «Тесори» на итальянском означает сокровища. Фирма потратила два десятилетия, создавая филиалы в европейских столицах. Некоторые называли это забрасыванием сети на континент. Совсем недавно эта сеть достигла Каракаса и Рио, Токио и, наконец, Соединенных Штатов. Филиал в Нью-Йорке, хотя и расположенный на Пятой авеню, где царят давно известные ювелиры, такие, как Гарри Уинстон, Картье, Балгари, Тиффани и Дюфор и Ивэр, не пытался соперничать с другими по величине.
        Однако магазину был присущ особый стиль, задуманный и воплощенный Пьетрой Д’Анджели, который привлек много покупателей. Более крупные конкуренты заинтересовывали клиентов с таким же большим пристрастием к самым дорогим камням и самым дорогим украшениям, особенно созданным по рисункам самой Пит. «Тесори» в Нью-Йорке фактически считался ведущим магазином всей фирмы по продаже ювелирных украшений.
        То шагом, то бегом Пит меньше чем за пять минут добралась от своей квартиры до магазина, оставив позади восемь кварталов.
        — Сюда, Пит!  — позвал Джим Бейтман, человек с бочкообразной грудной клеткой и редкими светлыми усами. Он был одним из дюжины стоящих перед входом в магазин людей; некоторые переговаривались, другие что-то писали в блокнотах, третьи внимательно разглядывали землю, словно охотники за раковинами на морском берегу.
        Пит быстро направилась к Бейтману в ослепительном свете фар полицейских машин, пробегая глазами по витринам. Толстое армированное стекло, скошенное по краям и отшлифованное так, что само было похоже на драгоценный камень, осталось невредимым. За ним — драгоценные камни и жемчуг — рассыпанные в беспорядке из серебряных чаш. Днем блеск был натуральный и стоил миллионы; ночью граненое стекло заменяло настоящие камни. Бейтман просил ее убрать даже это, чтобы не искушать грабителей, которые не увидят разницы.
        «Ювелирные воры — непростая публика,  — возражала Пит.  — Те, кто крушит армированное стекло, могут отличить драгоценность от подделки. А оставив немного стекла в витрине, мы даем женщинам, которые прогуливаются мимо по вечерам, возможность помечтать о каком-нибудь украшении, за которым они могут отправить своих мужчин к нам утром». Джим Бейтман перестал с ней спорить. Кто может сказать, какая из идей Пит приносит самый высокий процент продажи на квадратный фут любого крупного ювелирного магазина в мире? С успехом не поспоришь.
        Пит подошла к своему начальнику охраны.
        — Доброе утро, мистер Бейтман.  — Она произнесла приветствие как можно бодрее, полагая, что это ее забота — поднимать моральный дух служащих.
        — Не такое уж оно и доброе,  — отозвался Бейтман.
        — Вы уже имеете представление об ущербе? Вид у вас гораздо мрачнее вашего тона по телефону.
        — Похоже, нам в основном придется наводить порядок. Взгляните.  — Мягко взяв Пит под руку, он провел ее в магазин через главный вход.
        Перед глазами предстала картина страшного беспорядка. Большинство стеклянных прилавков было разбито вдребезги, драгоценности вынуты и разбросаны кругом, как рис после свадьбы. Бриллиантовые кольца валялись на черном гранитном полу. Изумрудные браслеты и рубиновые ожерелья раскиданы по застекленным стендам. Редкостная двойная нитка черного жемчуга извивалась как змея по шезлонгу в стиле Арт Деко, предназначенному для отдыха покупателей, и свисала на пол.
        Столкнувшись с таким хаосом, Пит была вынуждена сдерживать ярость, которая нарастала в ней, ярость на тех, кто мог с таким явным презрением обращаться с красотой. Она потянулась за бриллиантовой брошью, лежащей на полу у ее ног.
        Джим остановил ее.
        — Ни к чему не прикасайтесь, Пит. Сначала все должны сфотографировать и снять отпечатки пальцев.
        Она выпрямилась.
        — Конечно. Я по-прежнему хочу знать, сколько мы потеряли.
        — Не уверен, пока мы не соберем все и не сделаем опись, но пока что ущерб невелик. Ничего крупного, во всяком случае.
        Крепкий мужчина в спортивном пиджаке с рацией подошел к ним и протянул руку Пит.
        — Мисс Д’Анджели, я капитан Дейв Петроселли,  — представился он.  — Я из…
        — Я знаю, капитан,  — сказала Пит. Даже не заметив нагрудного полицейского знака, она все равно узнала бы фамилию Петроселли. Специалист по кражам драгоценностей, редких произведений искусства, ценных картин, он был своего рода легендой.  — Рада, что именно вы взялись за это дело.
        — Место вроде «Тесори» пользуется успехом, поэтому я здесь.  — Он огляделся.  — На первый взгляд вы, кажется, легко отделались. Умные ювелирные воры обычно берут драгоценности средних размеров, которые они смогут быстро продать за хорошую цену, или те, из которых можно по отдельности продать камни. Большинство вещей, которые я вижу вокруг, подходят под эту категорию, но их не взяли. И мистер Бейтман говорит, что крупные драгоценности тоже не тронуты, все спрятано в вашем сейфе. Значит, их интересовало что-то другое.
        Бейтман утвердительно кивнул Пит.
        — Даже в рабочей комнате, где мы держим множество неоправленных камней, ничего не тронули.
        Пит покачала головой и махнула в сторону царящего кругом беспорядка.
        — Я не понимаю. Ради чего все это, если они ничего не хотели?
        — Я не сказал, что они ничего не хотели,  — заметил детектив.  — Думаю, что, возможно, они устроили весь этот кавардак для отвода глаз, чтобы сбить нас со следа, не дать нам быстро сообразить, что в действительности они хотели.
        — Что именно?..
        — Это скажете мне вы,  — ответил Петроселли.  — Я только строю догадки, но полагаю, что тот, кто явился сюда, искал что-то особенное. Я думаю, это может быть делом рук кого-нибудь из служащих. Того, кто наверняка знал, что спрятано нечто особенно интересное. Известно вам о чем-нибудь подобном, мисс Д’Анджели? Что вы храните, что может быть только несколько человек…
        — О, Боже,  — вдруг с трудом произнесла Пит и бросилась к лестнице, ведущей в служебное помещение в мезонине.
        Тяжело дыша, она остановилась перед своим кабинетом, распахнула дверь, спотыкаясь, вошла внутрь и зажгла верхний свет. Вот он, ее личный сейф, дверца широко распахнута, обнажая его пустоту. Мрак внутри его, казалось, выходил за границы самого металлического ящика, мрак прошлого, которое сейчас никогда уже нельзя полностью узнать.
        Сокровище исчезло.
        Она опустилась на колени перед открытым сейфом. Слезы застилали ей глаза, слезы гнева, крушения надежд, разочарования. Она не сдерживала их и смотрела, как они падают на колени, где лежали сжатые в кулаки руки.
        Она увидела на пальце бриллиант и вновь подумала о нем, о том, что для нее было важно. Неужели она должна гоняться за старыми мечтами, следуя за навязчивой идеей других? Одно сокровище пропало, но его может заменить еще одно, совершенно другого свойства.
        Нет. Да поможет ей Бог, она должна иметь именно это. Без него старая тайна никогда не может быть разгадана, и никогда не восторжествует справедливость. Двое разделенных никогда не смогут стать одним целым.
        Она должна ответить на вопросы прошлого, прежде чем идти в будущее.

        КНИГА I
        Оправы

        Глава 1
        Тоскана. 1938 год

        Драгоценности сверкали на атласных подушечках на ее кровати. Ожерелья, браслеты, тиары, кольца. Множество драгоценностей. И булавки, созданные специально для нее. Она впервые за многие годы смотрела на всю коллекцию целиком. До сегодняшнего дня ей не надо было этого делать. Выкладывая украшения одно за другим, она составляла опись. Даже сейчас в этом не было необходимости. Она знала их все наизусть, хотя их было более ста.
        Именно наизусть. Потому что каждая вещь — это дар любви, доказательство мужской преданности.
        Погрузив наугад руку в море блеска, она подняла длинное ожерелье из крупных изумрудов в окружении бриллиантов, надела вокруг шеи и пошла к зеркалу — одному из многих, находившихся в богато украшенной спальне, потому что ей никогда не приходилось бояться зеркал. Даже сейчас, когда ей шел седьмой десяток, в зеркале отражался облик женщины необыкновенной красоты, которая выглядела на двадцать лет моложе. Сохранив молодость, как говорили многие, очень простым волшебством — волшебством быть любимой, получая страстное внимание столь многих поклонников за столь много лет…
        Ах, изумруды! Видя их сейчас на себе, оттеняемые кожей цвета слоновой кости, она так же легко перенеслась в прошлое, как камни преломляли падающий свет. Они были подарены ей принцем во время их свидания накануне его свадьбы с герцогиней из другой страны. «Нечто зеленое, сказал он тогда,  — чтобы служить дополнением к ее сапфировым глазам и отражать черноту волос».
        Но это было давным-давно… во времена принцев. В этом новом веке власть находилась в руках жестоких мужчин без всякого воспитания, мужчин, чья мечта о завоевании заключалась не просто в обладании женщиной, а оскорблении наций, их искусства, культуры…
        Мысль поспешила вернуть ее обратно к кровати, и она начала собирать драгоценности и укладывать их обратно в отдельные футляры, где они хранились долгие годы. Она вновь спрятала их в потайном месте за панелями комнаты, а потом села у туалетного столика.
        В центре столика лежала шкатулка из нефрита размером около шести квадратных дюймов — уже сама по себе ценная вещь, но ничто в сравнении с единственным предметом, который находился в ней и который она не включила в опись.
        Открыв шкатулку, она подняла с толстого розового шелка, устилающего дно, величайшее из своих сокровищ, уникальный предмет в ее коллекции, тем более что его нельзя было носить. На первый взгляд это была просто фигурка украшенной драгоценностями женщины около пяти дюймов, исполненная так же замысловато, как и пасхальные яйца Фаберже. Головка была сделана из золота, покрытого эмалью, с сапфировыми глазами, плечи — жемчужина неправильной формы. Корсаж платья был из рубина в виде сердечка, а юбка усыпана бриллиантами и изумрудами в виде вихреобразных линий, которые создавали впечатление, что фигурка женщины кружится в танце. Из-под каймы юбки выглядывали туфельки из мерцающих черных жемчужин.
        Мгновение она любовалась фигуркой, вновь перенесясь в прошлое, к человеку, который подарил ее ей. Она вспомнила, что это произошло в то время, когда над миром нависла угроза страшной войны,  — она боялась, что сейчас все повторяется вновь. Возможно, фигурку стоит передать в другие руки, коль обстоятельства столь похожи.
        Хотя и не совсем. Взяв верхнюю часть фигурки одной рукой, а нижнюю другой, она осторожно повернула ее, и фигурка разделилась на две половинки. Воздух внезапно наполнился остатками аромата давно высохших духов, исходившего из маленького золотого флакончика внутри фигурки.
        Она сидела с двумя половинками в каждой руке, сопоставляя их, обдумывая решение, к которому она пришла сегодня. Ей вспомнилась история царя Соломона, который должен был рассудить двух женщин, заявляющих права на одного и того же ребенка. «Что ж,  — произнес наконец правитель,  — ребенок будет разделен на две половинки, каждой достанется своя». Когда одна из женщин запричитала, протестуя, он вручил ей ребенка, зная, что это его истинная мать.
        Но не было никого, кто бы попросил ее не делить эту вещь — просто флакон — на две части. Она подумала, что это означает для нее конец, своего рода смерть. Конечно, были секреты, которые ей придется открыть.
        Но есть ли выбор? Глядя на две части флакона, она поняла, что они вмещают все ее чувства. Потому что флакон для духов был ее миниатюрной копией — и она сама разрывалась на две части между тем, чем стал мир, и выбором, который она вынуждена будет сделать.

        Глава 2
        Милан. 1938 год

        Дуче в Милане!
        Когда пошел дождь, чернила наскоро отпечатанного плаката потекли, как черные слезы, но текст и лицо были все еще различимы при вечернем свете. Газеты и листовки, оставшиеся после дневного митинга, засорили Пиаззу дель Дуомо, прилипнув от дождя к тротуару.
        Стефано Д’Анджели стоял у окна своей конторы, глядя вниз на вековые камни соборной площади, сейчас пустой, кроме только нескольких торопящихся черных зонтов с ногами, выглядывающими из-под них. Статуи из розового мрамора, горгульи[3 - Горгулья — выступающая водосточная труба в виде фантастической фигуры в готической архитектуре.] и шпили величественного Дуомо были мокры от дождя. Он мог даже различить маленькую позолоченную мадонну на самом высоком шпиле, влажно блестящую, словно плачущую от того, что она увидела несколько часов назад.
        Все время после обеда раздавался рев толпы. «Да здравствует дуче!» — отражалось от камней. Мелодия фашистского гимна звучала в воздухе, проникая в юридическую контору, где стажировался Стефано, и не давая ему возможности сосредоточиться на работе. Но тяжелее всего было то, что где-то в этом сборище дураков находился его брат.
        Стефано вернулся к столу, провел рукой по густым черным волосам и взял письменное изложение дела, которое он тщетно пытался закончить целый день. Сегодня его отвлекало скандирование и ликование толпы на площади, но работа сама по себе наводила на него скуку даже в лучшие дни. Неужели в двадцать четыре года его жизнь уже была определена как бесконечная вереница дней в конторах и залах суда? Он предпочел бы сидеть под деревом у реки, сочиняя стихи или читая Данте, либо где-нибудь в кафе на Виа Верде спорить с друзьями об искусстве и литературе.
        — Тебе уже пора идти,  — сказал, входя в комнату, Карло Бранкузи.
        — Я еще не закончил.
        — Это может подождать. Тебе предстоит долгая поездка, да еще дождь…
        Стефано взглянул на Бранкузи, старшего адвоката фирмы. У него было властное лицо, лицо римского императора, выгравированное на старинной монете. Большой и длинный нос патриция, несомненно, господствовал над остальными чертами. Каштановые волосы с оттенком красного дерева лишь на висках тронула седина, темные брови повелительно возвышались над глубоко посаженными карими глазами. Лицо, которое внушало доверие.
        — Витторио действительно нужно ехать со мной?  — спросил Стефано.  — После сегодняшнего… вы ведь знаете, какой он фанатик. Вероятно, наорался до хрипоты впереди толпы, а мне придется всю ночь в машине слушать его любовные песни дуче. Иногда мне приходит в голову мысль, а не поменяли ли одного из нас при рождении с другим ребенком? Непонятно, как мы на самом деле можем быть братьями.
        Синьор Бранкузи улыбнулся и положил на плечо молодого человека руку.
        — Стефано, сейчас наступили времена, которые требуют терпения. Терпения, даже по отношению к собственному брату. Не может быть никаких отклонений от указаний, данных мне этой клиенткой. Оба, ты и Витторио, отправитесь к ней, она ожидает вашего приезда не позднее полуночи.
        — Не уверен, что смогу пережить эти несколько часов в его обществе.  — Стефано засмеялся, поднимаясь.  — Да еще он за рулем. Но ради вас, Карло, я рискну.
        — Ради моей клиентки. Она необыкновенная женщина. Ты не пожалеешь, что познакомился с ней.
        — Хорошо, Карло, пусть будет ради нее.  — Они вместе пошли к двери, и Бранкузи помог Стефано надеть пальто. На прощанье они обнялись, как отец и сын, потому что так оно и было, если не по крови, то по сердечной привязанности. Бранкузи был не только шефом Стефано, для обоих братьев он с детских лет стал опекуном. Их родители, друзья Бранкузи, были убиты бомбой, подложенной анархистом,  — тот вид насилия, которое дуче пообещал уничтожить, что помогло ему и его чернорубашечникам прийти к власти.
        Темнело и холод пробирал до костей, когда Стефано вышел на площадь. Он поднял воротник и, опустив руки в карманы, съежился в своем пальто. Шагая через площадь, он не мог обойти вороха агиток, оставшихся после фашистского сборища. Они прилипали к туфлям, манжетам брюк. Они были повсюду.
        Рябое от дождя, агрессивное лицо Муссолини смотрело на него. «Завоеватель Эфиопии», «Спаситель Италии» — кричали листовки. «Смешно»,  — подумал про себя Стефано, отбрасывая ногой отвратительную пропаганду. Он не видел никакого освободителя в хмуром тяжелом лице. Перед ним была только жестокость.
        Как мог его брат пойти за этим человеком, поверить, как выразился Витторио в последнем споре, что это «новый Цезарь»? Для Стефано толстый Бенито был не чем иным, как негодяем, который знал, как манипулировать любовью своих соотечественников к хорошему театру. Дай им отменное зрелище, хорошо накорми, и они перестанут задумываться об издержках своего кармана или своей совести. Цезари в старину тоже знали этот рецепт, размышлял Стефано,  — хлеба и зрелищ. Сейчас, похоже, дуче собирается объединиться силами с фюрером. Что за цирк получится! Что за пара клоунов! Объединиться в обоюдной ярости против Европы — предмета их убийственных шуток. Стефано был убежден, что они надругаются над континентом в своем страстном стремлении к власти и новым территориям. Не пощадят даже прекрасную Италию.
        И Витторио с радостью поможет. Он уже прокладывал себе путь в партийной иерархии, извергая ее лозунги… Он говорил о естественном объединении двух вождей, чтобы очистить Европу от «декадентских элементов». Он включал сюда поэзию и культуру, воображение, ту замечательную врожденную итальянскую «дольче вита»[4 - Сладкая жизнь.] — короче, все то, ради чего жил Стефано.
        Когда он подошел к зданиям со сводчатыми галереями на северной стороне площади, чей-то голос тихо окликнул его:
        — Caro. Vieni qui, caro[5 - Дорогой. Иди сюда, дорогой (ит.).].
        Он улыбнулся проститутке и добродушно ответил: «Ciao, bella»,  — проходя мимо. В Милане их было много, но это, по крайней мере, честные проститутки, вынужденные заниматься своим ремеслом, чтобы прокормить и одеть себя, чтобы выжить. Витторио гораздо хуже этой женщины с площади. Он с готовностью продает себя на службе у фашистов просто для того, чтобы стать богаче и значительнее.
        Стефано прошел под триумфальной аркой, которая обозначала вход в знаменитую миланскую торговую галерею. Внутри серый вечерний свет, проникавший через высокую стеклянную куполообразную крышу, смешивался с более теплым светом от раскаленных шаров цвета слоновой кости, окутывая все жемчужной дымкой. Раз или два Стефано кивнул головой, приветствуя знакомого, когда проходил сквозь толпу, его каблуки щелкали по мозаичному полу. Миланцы называли галерею il sallott, гостиная. Друзья приветствовали друзей. Покупатели бродили от магазина к магазину. Две матроны по дороге к Савини, где обедали Верди и Пуччини, спорили о достоинствах модного тенора в «Ла скала». В окне Биффи двое влюбленных смотрели друг на друга через стол, покрытый камчатной скатертью, их аперитив стоял нетронутый. Стефано с улыбкой шел по галерее. Как он любил Милан! Но вынесет ли он дуче?
        Недалеко от конца длинной галереи Стефано завернул в дверь магазина своего брата, одного из самых элегантных магазинов по продаже изделий из кожи и писчебумажных товаров в Милане. До недавнего времени он принадлежал состоятельному еврейскому купцу — его семья владела магазином уже три поколения. Сейчас еврей исчез, он был вынужден иммигрировать в Южную Америку, захватив с собой лишь семью и свою жизнь. Благодаря своим партийным связям Витторио получил возможность приобрести магазин со всем его содержимым за чисто символическую плату.
        Витторио Д’Анджели стоял за прилавком, проверяя бухгалтерскую книгу. Он и его брат были как день и ночь не только в политике. Стройный Стефано двигался с природной грацией. Большой и дородный Витторио перемещался так, что, казалось, совсем выпадал из ритма окружавшего его мира. В отличие от Стефано Витторио был светлым шатеном, но недостаточно светлым, чтобы считаться блондином. Его карие глаза также трудно поддавались описанию. Форма носа и рта такие же, как у брата, но они были по-другому сбалансированы на его широком лице, что делало Витторио не таким привлекательным.
        Как только Стефано вошел, он сразу же оторвал взгляд от гроссбуха.
        — Я ждал тебя в шесть,  — грубо произнес он, вынимая золотые карманные часы.  — Ты опоздал, как всегда.
        Стефано направился к прилавку.
        — Прости меня, брат,  — ответил он, его умоляющий тон был насмешливо преувеличен.  — Я, может быть, остановился на минуту, чтобы почувствовать запах дождя или улыбнуться хорошенькой девушке.
        Витторио с шумом захлопнул книгу и стал расхаживать по магазину, проверяя, закрыты ли витрины с красивыми бумажниками и портфелями, готовы ли к следующему дню полки, полные аккуратно разложенных товаров из мраморной бумаги.
        — Может быть, ты бездельничал в кафе, царапая ту чушь, которую называешь поэзией? Нет ничего, что нравилось бы тебе больше, чем предаваться мечтам. Если б я не знал тебя так хорошо, я подумал бы, что ты родился ленивым римлянином. Но это Милан. В Милане мы работаем. Мы делаем дело. Все время.
        — Что ж, в один прекрасный день ваш замечательный Бенито может найти способ заставить людей жить строго по расписанию, как это он проделал с поездами. Но пока этого не произошло, я собираюсь наслаждаться жизнью.
        Витторио пристально посмотрел на него, и Стефано стал ждать, что незамедлительно последует защита имени дуче. Но вместо этого Витторио выбрал другой способ — нападение.
        — Боже мой, как я могу отправиться куда-нибудь с тобой, чтобы меня увидели в твоем обществе. Волосы не подстрижены, свисают на глаза, галстук перевернут, туфли не чищены. Ты выглядишь как цыган.
        Витторио, разумеется, и в этом был полной противоположностью брату. Старше всего на четыре года, он производил гораздо более внушительное впечатление. Поднявшись по общественной лестнице, он стал одеваться солидно и дорого, как банкир в два раза его старше. Белые сорочки, сшитые у Труззи, отполированные, как зеркало, черные туфли от Баллини. Серый шерстяной пиджак, изысканно исполненный портным, шейный платок из бордового шелка безупречно завязан.
        — Но даже, если б я ничего не имел против, чтобы меня увидели в обществе цыгана,  — продолжил Витторио, выключая свет,  — не могу понять, почему я должен быть замешан в твоем деле.
        — Это не мое дело. Это ради Карло.
        — Все равно, почему я должен глухой ночью ехать через пол-Италии, чтобы посетить одного из его безумных клиентов? Ты его ученик, а не я.
        — И мы оба перед ним в долгу. Без него мы…
        — Да, да, нас бы отдали в приют. Неужели я должен в очередной раз слушать эту душераздирающую историю? Сейчас я сам о себе забочусь. Мне нужна более веская причина, чтобы что-то сделать для Бранкузи, а не просто потому, что я обязан с благодарностью целовать ему руки каждый день всю свою жизнь.  — В магазине свет горел только у двери. Витторио пошел за пальто.  — Меня сегодня вечером пригласили в «Ла скала» вместе с районным секретарем партии. Для моего отказа должна быть более убедительная причина.
        Стефано с удивлением смотрел на брата. Как может он быть начисто лишен чувств? Или именно это сделало его прекрасным партийным функционером? Ответ Стефано прозвучал резко:
        — Если тебе нужна истинная причина, брат, то, во-первых, у тебя есть машина, а у меня нет. А во-вторых, клиент просил, чтобы приехали мы оба.
        Витторио помедлил.
        — Да? Это уже интересно. Кто он?
        — Это женщина. Она сказала Карло, что у нее есть ценности, которые надо перевезти.
        Глаза Витторио засверкали от любопытства, как и предполагал Стефано.
        — Ага, понятно. Вероятно, какая-нибудь графиня? Принцесса? Что ж, тогда ясно, почему она попросила кого-нибудь надежного для этого поручения. Вряд ли она захочет вручить свои ценности такому бродяге, как ты.  — Он разгладил кожаные перчатки на больших руках, смахнул невидимую пылинку со шляпы, надел ее на гладко зачесанные назад волосы и взял с полки зонт.  — Ну, пошли. Из-за тебя мы и так задержались.  — Витторио открыл дверь, жестом выпроводил Стефано наружу и запер замок.
        Когда они шли по галерее, несколько пар женских глаз провожали их. Но не Витторио в своем сшитом на заказ костюме и отполированных до блеска туфлях привлекал внимание Роз, Джин и Франческ, сидящих в кафе. Это был Стефано, со своими шелковыми волосами, глазами синими, как океан, и грацией танцора. Неважно, во что он был одет, он отличался природной элегантностью, осанка говорила о чувствительности, а улыбка предполагала веселый нрав.
        Когда они ступили на площадь, Витторио концом зонта указал на противоположную сторону, где была припаркована его машина. Потом он раскрыл зонт, чтобы укрыться от непрекращавшейся измороси, теперь смешавшейся с густым туманом, который так часто окутывает Милан.
        — Тебе стоило побывать на митинге,  — сказал он.  — Тысячи… десятки тысяч верных граждан пришли поприветствовать дуче.
        — Я их слышал. И вижу, какую грязь они оставили после себя. Кому-то придется все это убирать.  — Он поддал ногой мокрый портрет кумира своего брата.  — Хотелось бы знать, кто будет наводить порядок после его большого хаоса.
        — Поосторожней бросайся словами, Стефано. Тебе пора бы уразуметь, что будущее каждого человека в Италии будет определяться тем, какое место он занимает по отношению к партии.
        — Ты знаешь, какое место мне хочется занимать,  — ответил Стефано.  — Прямо позади его светлости, чтобы я мог пнуть его в толстый зад.
        Витторио остановился, тревога и ярость исказили его черты.
        — Стефано!  — произнес он вполголоса, озираясь по сторонам, чтобы убедиться, что, никто не слышал.  — Не злоупотребляй моей добротой. Я не желаю больше слышать такие речи, и поостерегись разглагольствовать подобным образом перед кем-нибудь еще. Это правда, что у меня есть определенное влияние, и, если все пойдет, как я ожидаю, оно будет еще большее. Но есть предел тому, насколько я могу защитить тебя.
        — Мне не нужна твоя чертова защита.  — Стефано устремился вперед, Витторио поспешил за ним.
        — Думаю, когда заработают моторы наших танков, ты просто скажешь: «Не беспокойте меня, я читаю сонет».  — Витторио насмешливо фыркнул.  — Полагаю, ты считаешь, что я обязан защищать тебя, поскольку ты мой родственник.
        Стефано криво усмехнулся. Родственник, не брат. Казалось, Витторио уже увеличивает дистанцию между ними, готовясь к тому дню, когда будет вообще аполитично признавать знакомство с ним.
        — Не волнуйся, брат,  — сказал Стефано, наслаждаясь ударением, которое он сделал на последнем слове.  — Я не рассчитываю, что ты станешь защищать меня. Если начнется война, то ты будешь слишком занят собственной безопасностью.
        Витторио схватил Стефано за рукав, словно желая притянуть его поближе, но Стефано продолжал шагать вперед.
        — Послушай меня, Стефано, они уже составляют списки. Списки тех, кому нельзя доверять, людей, чьи сомнения и цинизм могут отравить нашу мечту о новой империи. Я не хочу, чтобы твое имя было внесено в них.
        — Ради меня? Или ради себя?
        — Не поздоровится ни одному из нас,  — ответил Витторио.
        — Я буду иметь это в виду,  — сказал Стефано.
        Они подошли к маленькому «фиату» Витторио и сели в него. Через несколько минут машина выехала из центра, спеша на юг по дороге, ведущей во Флоренцию.
        Всю дорогу они молчали. Стефано не хотелось спорить с Витторио. В последнее время, казалось, это было единственным, чем они могли заниматься, находясь в обществе друг друга. Лучше ничего не говорить. Дождь пошел сильнее, и звук скользящих по ветровому стеклу «дворников» гипнотизировал. Стефано дремал, когда они ехали по Ломбардии, но проснулся, как только добрались до холмов Тосканы.
        Ребенком он летом жил на вилле Карло в Тоскане. Он всегда чувствовал себя как дома среди темных холмов, словно был родом отсюда. Сейчас, в темноте ночи и при барабанящем по ветровому стеклу дожде, он не мог разглядеть кипарисов и оливковых рощ, виноградников, разбросанных по склонам холмов, но он ощущал их. Тоскана, сладкая, как бродящий виноград, пикантная, как только что отжатые оливки, истекающие густым чистым маслом. Эта земля породила Данте и Петрарку, Леонардо и Микеланджело, а до них этрусков. Возможно, поэтому земля говорила с ним.
        Когда они проехали дорожный знак, указывающий, что до Флоренции осталось десять километров, Стефано полез в пальто и достал конверт, который дал ему Бранкузи с указаниями и от руки нарисованной картой, присланной клиенткой. Разворачивая бумагу, Стефано включил свет и стал изучать ее.
        Он указывал Витторио дорогу: здесь — налево, там — направо, ведущую к поместью среди холмов за Фиезолой. Дождь начал утихать, и через двадцать минут они подъехали к длинной кипарисовой аллее, охраняемой мраморными постаментами, на которых было высечено название поместья. Когда они повернули, свет фар выхватил из темноты вырезанные буквы: Ла Тана. Приятное имя, подумал про себя Стефано: «Гнездо».
        Внезапно Витторио резко нажал ногой на тормоз, машину занесло на мокром гравии. Стефано пришлось упереться в приборный щиток, чтобы не удариться головой о ветровое стекло.
        — Какого черта?  — взорвался он, глядя на Витторио.
        — Ты мне не сказал, что мы едем в Ла Тану,  — недовольно ответил Витторио.
        — Ну и что из того?
        — И ты можешь быть таким наивным, Стефано? Неужели не знаешь, кто здесь живет?
        — Карло сказал, что она интересная женщина, что мы будем рады с ней познакомиться.
        — Рады, в самом деле! Если она решит сделать для нас то, что делала для половины богатых мужчин в Европе…
        Стефано удивленно посмотрел на брата.
        — Значит… Карло ничего не рассказал тебе об этой женщине, хозяйке Да Таны?
        — Нет.
        — Ты никогда не слышал о Коломбе?
        Глаза Стефано засверкали. Голубка. Да, конечно, он где-то слышал о Коломбе или читал о ней. Легендарная женщина, возможно, самая знаменитая куртизанка своего времени. Женщина, которая сделала любовную карьеру, никогда не выходя замуж, однако находясь в связи с кем-нибудь из величайших людей своего времени. Среди них были аристократы, художники, политики, известные оперные певцы — считали, что даже сам король Виктор-Эммануил любил ее в молодости. Говорили, что Коломба была им всем верна — но только по году или по два — и благодаря ее многочисленным связям и подаркам, которыми любовники осыпали ее, она стала очень богатой женщиной.
        Витторио отпустил тормоз и подал машину назад.
        — Ты что делаешь?!  — взорвался Стефано.
        — Ты серьезно думаешь, что я собираюсь нанести визит старой европейской распутнице, пользующейся самой дурной славой? Возможно, у тебя нет причин беспокоиться о своей репутации, Стефано, но я не желаю испортить свою. Не сейчас.
        Стефано положил свою руку на руку Витторио и выключил передачу.
        — Не будь идиотом. Она богатая, умная женщина. Я слышал, к тому же красивая. Куртизанка, возможно, часть умирающей традиции; но не женщина, которой надо стыдиться. Хорошо известно, что у нее много влиятельных друзей.
        Из горла Витторио вырвался насмешливый звук, прежде чем он произнес:
        — Не надолго. Именно эту разновидность декадентства дуче вырвет с корнем и полностью уничтожит в Италии. Проститутка, пользующаяся благосклонным вниманием министров и королей! Непростительно!  — Он пристально посмотрел сквозь окно и, понизив голос, добавил: — Не удивлюсь, если за этим местом уже следят.
        — Я не уеду,  — объявил Стефано.  — Я должен выполнить поручение Карло.
        — Да,  — пробормотал Витторио,  — довериться Бранкузи в выборе такого клиента.
        Стефано был уже готов выйти из машины со словами, что он и сам справится, а Витторио может ехать… как вдруг из туч показалась луна. Впереди, на пологом холме, возвышавшемся над кипарисами, они увидели огромную виллу, купающуюся в серебристом свете. «Волшебный вид»,  — подумал Стефано. Бросив взгляд на Витторио, он заметил, что и брат тоже был поражен увиденным.
        — Она удачно выбрала название для дома,  — сказал Витторио.  — Ла Тана — лисья нора, куда самка заманивает свои жертвы.
        — Ла Тана означает еще и гнездо,  — заметил Стефано.  — Подходит для дома голубки.
        Они еще мгновение смотрели на виллу, пока тучи снова не закрыли луну. Но даже краткий взгляд на виллу раздразнил их воображение. Сразу, без понуканий со стороны Стефано, Витторио медленно повел машину через ворота по кипарисовой аллее.
        Через несколько минут они остановились перед виллой, построенной из розового и белого мрамора в палладианском стиле[6 - Андреа Палладио (1508-1580)  — итальянский архитектор.]. Ее фасад украшала галерея с колоннами, от которых по обе стороны располагались два длинных крыла. Большая, окованная железом, дубовая дверь под галереей распахнулась, не успел Стефано даже протянуть руку к звонку.
        — Добро пожаловать, господа,  — произнесла женщина в дверях.  — Добро пожаловать в мой дом.
        Стефано ожидал увидеть слугу — дюжину слуг,  — но это была сама Коломба — женщина, которая очаровывала Европу почти четверть века. Он смотрел на нее, не в силах оторвать взгляд. Никогда в жизни ему не встречалась женщина, в которой в единое целое соединились бы такая красота и элегантность. Блестящие черные волосы были высоко уложены на голове, подчеркивая изящество ее лица. Шелковое платье пыльно-розового цвета, расшитое жемчугом, облегало ее еще стройную фигуру и мягкими складками ниспадало на пол. Лицо было сияющим, что еще больше подчеркивалось блеском бриллиантов на шее. Клеопатра, Елена Троянская, Жозефина… Сама Ева… ни одна женщина в истории не могла быть более изысканной и обольстительной, чем Коломба.
        Стефано огорчился, когда она сначала повернулась к брату.
        — Вы, должно быть, Витторио,  — произнесла она, протягивая ему руку.
        Стефано затаил дыхание, боясь, что Витторио может дать выход своему неодобрению в виде потока оскорблений. Но, поколебавшись, он взял руку и быстро пожал ее.
        Она слегка улыбнулась ему и повернулась к Стефано.
        — А вы Стефано…
        Поддавшись импульсу, с которым он не мог совладать, Стефано взял ее руку и наклонился, чтобы поцеловать ее. Губы коснулись кожи мягкой и гладкой, как перо. Когда он вновь взглянул на нее, ее сапфировые глаза задержали его, и она улыбнулась улыбкой, которая осветила ее лицо. Теперь он понимал, как она могла зажечь сердца стольких мужчин.
        — Входите, пожалуйста. Я ждала вас обоих очень долго.
        Витторио помедлил в нерешительности. Стефано заметил, что у брата было обеспокоенное, подозрительное выражение, когда он переступал порог.
        Что же до него, он уже знал, что сделает все для этой женщины. Абсолютно все.

        Глава 3

        Когда Стефано вступил в мир Коломбы, он почувствовал, словно перенесся назад во времени. Единственными звуками были нежное шуршание ее платья, когда она вела их по коридору, и резонирующее тиканье часов с фарфоровым циферблатом. Даже дождь за плотно зашторенными окнами уже больше не был слышен. Везде горели свечи — наверху в люстрах, в настенных канделябрах, в серебряных подсвечниках; их пламя мерцало на полированных поверхностях бесчисленных и бесценных предметов, наполнявших Ла Тану: фарфоре, золоченых бронзовых статуэтках, булях, серебряных шкатулках, на картинах в позолоченных рамах.
        В конце коридора засиял более яркий свет, и она повела их в ту сторону. Она двигалась с грацией девушки в три раза моложе ее, подумал Стефано, и с уверенностью женщины, которую чествовали на трех континентах.
        Когда они вошли в гостиную, у него перехватило дух. Это была восхитительная комната с отделкой золотом по розовому, бледно-фиолетовому и розовато-лиловому. Херувимы резвились на нарисованном на потолке небе; под ногами на ковре цвели цветы.
        Стены были увешаны картинами. Одна из них, обнаженная одалиска с ниткой светящегося жемчуга, привлекла к себе внимание Стефано.
        — Тициан?  — почтительно спросил он.
        — Да.  — Она улыбнулась, очевидно довольная, что он узнал ее.  — Это одна из моих любимых.
        — А это,  — сказал он о другом большом полотне, где голова пышной ню покоилась на белой груди лебедя,  — Рубенс. Красавица.
        — Упадничество,  — шепотом произнес Витторио. Он прекрасно понимал ценность картин и, как только вошел в дом, начал подсчитывать стоимость каждого предмета.
        Какой бы развращенной она ни была, но, ей-богу, эта женщина стоит целое состояние.
        — Присаживайтесь, пожалуйста,  — предложила она им и указала на бархатные кресла и диван перед камином. Когда она сделала жест рукой, бриллианты на запястье поглотили свет пляшущих языков пламени и прочертили в воздухе светящуюся дугу. Перед диваном стоял столик с лакированным подносом, на котором были расставлены полупрозрачные фарфоровые кофейные чашечки, золотой кофейник и камчатные салфетки.
        Витторио чопорно сел в одно из кресел, но Стефано сразу же направился к дивану, чтобы сесть рядом с Коломбой. Очарованный ею, он стремился стать частью той ауры, которая окружала ее. Еще ни одна женщина не оказывала на него такого сильного действия. Ее запах околдовал его; голос успокаивал, и, хотя он был в ее обществе всего несколько минут, у него возникло ощущение, что он знал ее всю свою жизнь.
        Когда она взяла кофейник, чтобы налить кофе, кольца на пальцах вспыхнули в свете от камина. Она носила их на всех пальцах, кроме одного, заметил Стефано. Только палец для традиционного кольца невесты был свободен.
        — Надеюсь, вы простите, что я сама обслуживаю вас,  — проговорила она.  — Я попросила слуг оставить нас одних. Для обсуждения нашего дела так будет лучше.  — Она налила кофе в первую чашку и протянула Витторио.  — Думаю, вы, Витторио, пьете черный…
        На мгновение его рука застыла, и он чуть было не отдернул ее назад, словно опасаясь, что кофе отравлен. Но поскольку Коломба продолжала предлагать чашку твердой, как скала, рукой, Витторио взял ее. Однако подозрительность из его глаз не исчезла.
        — А вы, Стефано, предпочитаете с каплей молока, не так ли?
        — Откуда вы знаете, синьора?  — тихо спросил Стефано, беря чашку.
        — От синьора Бранкузи.
        Витторио подался вперед.
        — А почему он решил, что вас заинтересуют такие вещи?
        Ее глаза засверкали.
        — Он знает, что я стараюсь быть гостеприимной хозяйкой, кто бы ни были мои гости.
        Витторио нахмурился, явно неудовлетворенный ответом, но его отвлек вопрос Коломбы.
        — А что вы знаете обо мне?
        Оба брата ответили одновременно.
        — Вполне достаточно, синьора,  — сказал Витторио.
        — Недостаточно, синьора,  — произнес Стефано.
        Она откинула голову назад и рассмеялась чистым, словно колокольчик, смехом, который Стефано легко представил звенящим в бальном зеркальном зале или поднимающимся вверх к шелковому пологу постели любовника.
        Но ее смех, казалось, привел Витторио в еще большее раздражение. Одним глотком осушив чашку, он поставил ее в сторону и быстро произнес:
        — Синьора, мы проехали длинный путь под дождем посреди ночи, чтобы удовлетворить ваш каприз. Какое бы дело ни было у вас к нам, пожалуйста, приступайте к нему, чтобы мы могли отправиться в обратный путь.
        Стефано был обижен не только тоном Витторио, но его огорчила сама мысль сократить их визит. Он было собрался возразить брату, но Коломба заговорила первой.
        — Вы совсем не одобряете меня, не так ли, Витторио?  — спросила она тоном, на удивление мягким и сочувствующим.
        — А что одобрять, мадам? Все знают, кто вы…
        — Все? Как лестно. А вы, Стефано, что думаете обо мне?
        Он думал, надеялся, он видел что-то иное в ее лице, когда она посмотрела на него, как будто искренне надеялась услышать от него что-то хорошее.
        — Ваша жизнь — приключение,  — ответил Стефано.  — Я ничего не вижу в этом плохого.
        Витторио завращал глазами.
        — Вы добры,  — произнесла она, обращаясь к Стефано, и посмотрела на него с любящей нежностью, но потом ее взор омрачился, и она перевела взгляд в затемненный угол комнаты.  — К несчастью, мои приключения принесли мне не только друзей, но и врагов. И хотя я живу здесь тихо, желая только одного, чтобы меня оставили в покое наедине с моими садами и книгами, моими фермами и этим домом, который я люблю, находятся глупцы, считающие меня опасной женщиной.  — Она вновь перевела взгляд на братьев.  — И поэтому теперь я должна передать нечто огромной ценности, потому что не могу больше оставлять это у себя.  — Витторио выпрямился в своем кресле.  — Но вам не надо отвозить это к Карло Бранкузи.
        — Нет…  — начал Витторио.
        — Это мой дар вам, вам обоим.
        Стефано обменялся с братом озадаченными взглядами.
        — Почему вы делаете нам подарок?  — поинтересовался он, хотя в глубине души эта поразительная возможность начала обретать форму.
        Коломба взяла с подноса золотой кофейник.
        — Кто-нибудь из вас хочет еще кофе?  — спросила она.  — Чтобы объяснить все как следует, я расскажу вам кое-что из своей жизни…
        — Синьора, пожалуйста,  — запротестовал Витторио.  — Не сомневаюсь, история вашей жизни весьма занимательна, весьма… красочна. Но уже поздно, и мне нужно утром быть в Милане.
        Она повернулась к нему, ее глаза сверкали.
        — О да, я знаю, вы, Витторио, занятой человек. Пунктуальность — это нечто вроде Бога у вас, верно? Вы всегда входите в свой магазин ровно в восемь двадцать девять, до прихода ваших служащих, отпираете дверь ключами, которые держите висящими на талии на золотой цепи. В восемь тридцать мальчик из кафе приносит вам кофе, а ровно в девять вы открываете магазин для покупателей. Вы никогда не опаздываете.
        Он уставился на нее.
        — Откуда вы?..
        Но она не дала ему говорить, хотя ее голос несколько смягчился.
        — Вы, Стефано, боюсь, не столь рациональны. По утрам вы любите слишком долго валяться в постели — очень часто в постели хорошенькой юной синьорины,  — пока не накинете на себя одежду и опрометью не броситесь в контору. Одежда ваша редко видит утюг, а волосы обычно выглядят так, словно вы расчесывали их граблями. Обеденное время проводите в библиотеке за чтением Пиранделло и Данте, а потом вынуждены бежать в контору, чтобы не опоздать. Синьор Бранкузи поругивает вас, но он начинает понимать, что вы не созданы для юриспруденции…
        Стефано посмотрел на нее, чувствуя себя раздетым донага. У него кружилась голова от смущения и очарования.
        Витторио тоже смотрел, но со злобой в глазах.
        — Вы шпионили за нами! Знаете ли вы, что за одно это я могу вас арестовать? Я могу прямо сейчас пойти к телефону и…
        — Я знаю, что вы можете,  — вмешалась она.  — И я знаю, что вы этого не сделаете.
        — Да?  — Витторио пробежал пальцами вниз по складкам брюк, будто готовясь нанести визит какому-нибудь партийному начальнику.  — Почему вы так уверены?
        Раскат грома проник сквозь толстые стены дома в комнату. Оконные стекла задребезжали от нового потока дождя, который с силой обрушился на них. Не обращая внимания на вопрос Витторио, Коломба подошла к окну, отдернула тяжелые драпировки и мгновение всматривалась в темноту.
        — Думаю, я не позволю вам возвращаться в Милан в такую погоду,  — произнесла она.
        — Не позволите нам?  — с жаром повторил Витторио.  — Вы считаете, что можете командовать?
        Коломба спокойно заметила:
        — Я имела в виду, что вы можете остаться здесь на ночь.
        — Невозможно! Если только станет известно, что я провел ночь в этом доме, доме…
        — Витторио!  — прорычал Стефано.  — Не смей говорить с ней подобным образом. Я этого не допущу.
        — Не беспокойся, Стефано,  — нежно произнесла Коломба.  — Я слышала гораздо худшее, и меня это давно не волнует. Я прошу прощения, Витторио, что поставила тебя в такое неловкое положение. Понимаю, что твои друзья по партии не одобрили бы этого, но никто не знает, что ты здесь. И не узнает. Почему же не дать мне возможность сделать ваше пребывание у меня приятным. Мы можем уладить наше дело не спеша, и вы сможете вернуться в Милан утром.
        — Мы сочтем за честь остаться,  — сказал Стефано.
        Витторио так легко не сдавался.
        — Синьора, у меня нет времени на…
        — Вы должны найти время. Уверяю вас, сделать это в ваших интересах.  — Впервые она возвысила голос, и в нем зазвучала такая решимость и авторитетность, что Витторио мгновенно опустился в свое кресло, неохотно покоряясь. Разумеется, он не забыл о ее обещании вознаградить его за потерю времени.
        — Хорошо,  — произнесла она и налила еще кофе.  — А теперь у вас впереди вся ночь, чтобы выслушать мой рассказ.
        Громкий раскат грома раздался над головой, как удар богов, означающий конец любому спору.

        В течение следующего часа братья Д’Анджели слушали. Это на самом деле оказалась удивительная история. Стефано был загипнотизирован ее голосом и словами. Витторио, несмотря ни на что, был также увлечен.
        — Вы, вероятно, знаете меня как Коломбу,  — начала она,  — но меня зовут Пьетра Манзи, и я родилась в квартале Спакка в Неаполе.  — Ее голос по-прежнему был спокоен, когда она подробно рассказывала историю гибели всей своей семьи за десять лет до конца девятнадцатого века.  — Холера. Умерли десятки тысяч. Сначала она забрала моих сестер, трех маленьких девочек, потом мать. А через неделю отца.
        Она остановилась, минуту глубоко дыша.
        — Потом Агостино Депретис, итальянский премьер в те ужасные дни, заявил: «Неаполь должен быть выпотрошен». Понимаете, чтобы избежать еще одного бедствия, он решил стереть с лица земли лачуги. Совершенно не думая о другом несчастье, выбрасывая людей на улицу, которым некуда было пойти. Спакка была уничтожена. Ничего не осталось, ни стены, ни окна. Мне было тринадцать.
        Она рассказала, как жила с теткой, овдовевшей после болезни мужа, пока ее не взял к себе лавочник бесплатной прислугой.
        — Остальное — очень старая история, сказка, которую вы слышали сотню раз. Маленькая Золушка, извлеченная из золы прекрасным принцем,  — хоть он и не был принцем и я не вышла за него замуж.
        Витторио грубо рассмеялся.
        — Неудивительно.
        Она не обратила на него внимания.
        — Видите, моя жизнь вовсе не была сказкой. В ней не было никакого волшебства. Что я имею, я заработала. Мои желания исполнились, я достигла всего, чего хочет любая женщина — богатства, любви, положения, власти.
        — Вы называете это властью?  — спросил Витторио.  — Погрязнуть в похоти, переходить от одного к другому, продавая себя более щедрому покупателю.
        Глядя на брата, Стефано со сжатыми кулаками наполовину приподнялся со своего места.
        — Я приношу извинения, синьора, за грубость моего брата.
        — В этом нет необходимости. Я знаю, что он из себя представляет. Я знаю, каковы вы оба.  — Она закрыла глаза и впервые показалась старой, словно своей жизненной силой не подпускала к себе годы.  — Когда мне было за тридцать, я приняла решение. Самое обыкновенное решение, которое должны принимать миллионы женщин. Я решила завести ребенка.  — Легкий смех смягчил ее голос, а когда она открыла глаза, в них, казалось, мелькали озорные огоньки.  — Мне говорили, что это самое сильное переживание, которое доступно женщине, а я никогда не пропускала ни одного нового впечатления.
        Сейчас она полностью овладела их вниманием. Они не пропускали ни одного ее слова.
        — В то время у меня не было любовника. Не фыркай, Витторио. Это случалось часто. Я была очень разборчива и всегда верна человеку, с которым находилась в связи. Но в тот момент не было никого. Разумеется, для моего плана мужчина был необходим. Поэтому я с нетерпением ждала момента, когда он появится.
        Она нашла его в господине, который подошел к ней однажды вечером в опере.
        — Внушительная фигура, как физически, так и в смысле общественного положения, во многих отношениях впечатляющий человек. Он был довольно хорошо известен, но его отличала дерзкая надменность и он не боялся поступать по-своему и бывать на публике вместе со мной. Я приняла его предложение пообедать и решила, что он прекрасно подойдет.
        Как и во всем остальном, план Коломбы почти сразу же осуществился, хотя она призналась, что беременность принесла ей хлопоты и роды оказались трудными.
        — Отнюдь не то восхитительное ощущение, которое я ожидала пережить,  — сухо заметила она. Но ребенок, желанный крошечный мальчик с крепкими ножками, стал радостью в ее жизни.
        — Через четыре года я вновь забеременела — на этот раз не по плану. Отцом был другой любовник, человек, который по-настоящему овладел моим сердцем. Он тоже был важной персоной — и женат на бесплодной женщине, которую церковь запретила ему покинуть. Тем не менее мы оба были счастливы, когда я забеременела, и уверены, что у нас будет великолепный ребенок. Так оно и вышло…
        В этом месте своего рассказа Коломба откинулась назад в кресле, маска боли исказила лицо, когда воспоминания охватили ее.
        — Я любила своих сыновей почти что безрассудно, зная, что мне придется отказаться от них. Мой мир не годился для их воспитания. Я понимала, что клеймо будет и на них. У них будет возможность вести приличную, достойную жизнь. Расстаться с ними — все равно что отрезать себе руку, но я знала, что так будет лучше.
        Вскоре после рождения второго сына Коломба отослала детей.
        — У меня был очень близкий друг, адвокат в Милане. Я договорилась с ним, что он возьмет моих сыновей к себе и воспитает их. Мы решили, что разумнее будет дать им другую фамилию,  — продолжала она.  — Моя слишком хорошо известна. Я всегда думала, что мои дети были драгоценным даром ангелов. Поэтому назвала их Д’Анджели — Витторио и Стефано Д’Анджели.
        Только тогда она посмотрела прямо на них, на каждого по очереди, с вызовом и мольбой одновременно.
        Оба сидели пораженные, но по разным причинам. У Стефано было чувство, словно он получил ключи от рая. У него есть мать, живая, прекрасная, как он всегда представлял — даже лучше женщины его грез, поскольку у нее были смелость, душа и волшебство.
        Витторио был подавлен.
        — Ложь!  — закричал он, вскакивая с кресла.  — Мои родители были убиты…
        — Бомбой анархиста?  — спросила она.  — Эту историю придумали мы с Карло, чтобы избавить его и вас от стыда.
        Однако он отказывался сдаваться.
        — Нет! Вы моя мать? Это чудовищно,  — продолжал он, приняв бойцовую позу.  — Вы превратили меня в незаконнорожденного, незаконнорожденного сына шлюхи.  — Он двинулся вперед, его пальцы были в движении, словно собирались дотянуться до нее и задушить.
        Стефано вскочил, чтобы встать между Витторио и… их матерью.
        — Предупреждаю тебя, Витторио, никогда не говори с ней таким тоном!
        — Сядьте оба.  — Она не прикрикнула на них, но ее голос пресек их гнев — голос матери, уверенной в повиновении своих детей.  — Я не позволю вам ругаться в моем доме.
        Они медленно опустились в кресла, хотя Стефано не спускал с брата обеспокоенного взгляда. Нет. Своего единоутробного брата, дошло до него. Это многое объясняет.
        Витторио, опустив плечи, смотрел в пол.
        — Ты очень похож на своего отца,  — обратилась к нему Коломба.  — Он тоже не был бы доволен, расскажи я ему о тебе.
        Витторио резко взглянул на нее.
        — Он не знает…
        Коломба не дала ему возможности докопаться до сути и повернулась к Стефано.
        — Ты тоже очень похож на отца. Он был выдающимся человеком, возможно, гением. Ты бы гордился им.  — Они обменялись улыбками.
        — А я гордился бы?  — потребовал Витторио.
        — О да, ты бы гордился своим отцом, Витторио, а он тобой.  — В ее голосе прозвучала ирония, но он, казалось, не заметил ее.
        Стефано смотрел на прекрасную женщину с добрыми глазами, сверкающую в свете свечей. Час назад — возможно ли это? Только час назад Коломба была для него легендой. Теперь…
        Он мысленно произносил слово «мама», пытаясь осмыслить его. Он подумал, кем бы он стал, если б у него была возможность вырасти рядом с ней.
        — Если это откроется,  — пробормотал почти про себя Витторио, медленно покачав головой.  — Я обещал посвятить себя новой Италии, где таким, как вы, нет места.
        — И вам это почти удалось,  — закончила она.  — Вот поэтому ваше присутствие здесь сегодня необходимо.
        — Я сделаю все, чтобы помочь вам, синьора,  — начал Стефано, потом умолк и с мольбой в глазах посмотрел на нее.  — А можно я буду называть вас мамой?
        — Мне бы хотелось, чтобы ты знал, как давно я мечтаю услышать это слово от тебя, от вас обоих. Я никогда не думала, что такое случится. Видите ли, я не собиралась рассказывать вам о себе. Ни сейчас, никогда вообще. Но твои друзья в черных рубашках, Витторио, вынудили меня пойти на это,  — продолжала она с горечью в голосе.  — Как ты сказал, я идеальный образец «декадентства», которому нет места в современном фашистском государстве. Недавно я узнала, что меня могут в скором времени арестовать за сотрудничество с антифашистами. Один из моих близких друзей отдал свое огромное состояние на борьбу с Муссолини. К тому же он еврей. А у тебя, Витторио, особый повод знать о все возрастающем суровом антисемитизме нашего Бенито.  — Она печально улыбнулась, глядя на свои руки.  — Дуче готов вальсировать с немецким фюрером.
        Стефанио пытался перехватить ее взгляд, предупредить ее не говорить так открыто в присутствии Витторио, но она продолжала:
        — Ла Тана со всем своим содержимым может быть конфискована в любой момент.
        — Нет!  — воскликнул Стефано.
        — Ты не можешь обвинять государство, которое желает конфисковать такие нечестно нажитые богатства,  — сказал Витторио, хотя в его тоне странным образом отсутствовала убежденность.
        — Полагаю, нет ничего нечестного в том, чтобы отобрать твой магазин у еврея,  — резко парировала она.
        Витторио замер в хвастливой позе, не в состоянии защищаться. Браво, подумал про себя Стефано, с каждым мгновением все больше восхищаясь матерью.
        — Сейчас чернорубашечники лезут все выше. Никто не может запретить им делать то, что они пожелают, как бы плохо это ни было. Но будь я проклята, если я буду стоять и наблюдать, как все, чем я владею, все, что я заработала, исчезнет в их карманах.
        — Чем мы можем помочь?  — спросил Стефано.
        — Поосторожней, Стефано,  — предостерег Витторио.  — Она признает, что она враг государства. Если мы поможем ей…
        Коломба бросила на него спокойный взгляд.
        — Конечно, мой сын, я не хочу, чтобы ты нарушал свои принципы. Но прежде чем отвергнуть меня, может быть, ты пожелаешь увидеть то, что я предлагаю?  — Она направилась к дверям и, улыбнувшись, протянула руку.  — Идемте, я покажу вам.
        Стефано сразу же последовал за ней. Но Витторио медлил, все еще опасаясь быть скомпрометированным. Из того, что она сообщила, дом и в самом деле мог быть под наблюдением. Предположим, что его видели входящим в дом. Предположим, известно, что женщина утверждает, что она его мать, поскольку он все еще считал это всего лишь утверждением. Витторио был не в состоянии принять это как установленный факт. Правда это или нет, но его посещение Ла Таны может навредить ему, разрушить его планы…
        Однако упоминание о даре компенсировало этот риск. Что может дать женщина с таким состоянием? В следующий момент Витторио посмотрел вокруг себя на шедевры живописи, мебель и ковры, золоченые поверхности, на которых отражалось пламя камина. И он последовал за ней.
        Она повела их вверх по лестнице красного дерева. Повсюду были сокровища, но они все вместе скорее создавали атмосферу богатого комфорта, чем неподвижную роскошь музея. У Коломбы не было вещи, которую она не любила бы — или не любила бы человека, подарившего ей ее.
        Поднявшись по лестнице, она повернула и направилась к двери с золотой ручкой в виде русалки. Внутри комната была вся убрана шелком цвета слоновой кости и позолотой. Тяжелый атлас драпировал окна и покрывал мебель. Потолок украшали позолоченные розочки и ангелы, сделанные из алебастра. Высокие зеркала в стиле рококо тянулись вдоль обшитых резными панелями стен. Это была женская комната, самое сердце Ла Таны.
        Здесь горело больше свечей, явно зажженных за несколько минут до их прихода, хотя присутствия слуг не чувствовалось.
        — Моя гардеробная, хотя я называю ее своей сокровищницей.  — Когда она говорила, то провела рукой по дубовой панели. С тихим шорохом панель сдвинулась, открыв глубокий тайник в стене. Коломба протянула руку и выдвинула столик с мраморной поверхностью на хорошо смазанных колесиках.
        На его испещренной золотыми прожилками поверхности стояло более дюжины коробочек — покрытых бархатом, кожаных, позолоченных, с эмалью и инкрустированных. Открыв одну, она вынула ожерелье из изумрудов и сапфиров. Оно скользило сквозь ее пальцы, как змея из моря, его водянистые цвета чувственно переливались на ее руке.
        — Восхитительно,  — произнес Стефано, когда она протянула ему ожерелье. Волнистое «С», выложенное бриллиантами, украшало застежку.
        Затем она достала сережки из идеально подобранных рубинов цвета голубиной крови, называемых так потому, что они точно такого же цвета, как две первые капли из ноздрей только что убитого голубя. Их она дала Витторио. Его пальцы гладили холодную поверхность рубинов так же нежно, как если бы они ласкали теплую плоть желанной женщины.
        Она показала им брошь в виде пучка пшеницы с бриллиантовыми зернами, укрепленными на золотой проволочке так искусно, что колосья дрожали словно от летнего ветра при малейшем движении хозяйки. Другая брошь была выполнена как веточка малины, каждое сочное зерно — отдельный рубин. Вынимались и другие драгоценности. Браслет из тяжелого золота, украшенный камеями, кольцо с искусной эмалью на золоте. Комплект из изумрудов и бриллиантов, состоящий из тиары, ожерелья, серег и браслета.
        — Он принадлежал императрице Евгении,  — сказала она с оттенком высокомерия.
        Стефано следил, прикованный к месту, как она извлекала одно украшение за другим, обращаясь с каждым с уважением, даже с почтением. Когда они сверкали в ее руках, он знал, что никогда больше не увидит подобного зрелища. Ни одна королева не могла иметь более прекрасной коллекции сокровищ, чем Коломба.
        — Это одна из моих любимых,  — сказала она, доставая брошь в виде феникса — птицы, возрождающейся из собственного пепла; большой, в форме сердца, розовый бриллиант, редчайшего среди бриллиантов цвета, окруженный золотом и бриллиантами, был грудью птицы; глаза сделаны из сапфиров, а изумрудные крылья широко расправлены, как у птицы, поднимающейся от рубиновых языков пламени.
        — Моя личная гордость,  — сказала она.  — Он кажется подходящим символом моего волшебного возрождения из пепла неаполитанских трущоб.
        Она изучала лица своих сыновей. Лицо Стефано выражало благоговение, не жадность. Ей было приятно видеть, как он прикоснулся к нитке безупречно подобранного жемчуга. У Витторио выражение было совсем иным, когда он слегка пробегал кончиками пальцев по водопаду бриллиантов в специально для них изготовленном и выложенном бархатом футляре. Стефано поднял глаза и встретился с ней взглядом. Он покачал головой.
        — Так много, так прекрасно! Как, должно быть, вы сверкали, когда носили их!
        Она рассмеялась и положила на грудь руку.
        — Они заставляли меня сверкать здесь, даже когда я не носила их. Без них…  — Она взяла маленькую шкатулку, открыла ее, и взорам предстал неоправленный бриллиант с совершенной огранкой в виде розы.  — Я всегда считала, что они сделали меня тем, что я есть.
        Стефано заметил в ее глазах воспоминания и ожидал продолжения рассказа. Но спустя мгновение она закрыла шкатулку с бриллиантом.
        — История для другого раза,  — спокойно заметила она.
        — В самом деле,  — начал Витторио, перебирая пальцами короткое бриллиантовое колье.  — Вы сказали, что у нас есть дело, связанное с коллекцией.
        — Значит, мои украшения для тебя не декадентские?  — весело заметила она. Потом добавила: — Это хорошо. Потому что часть их принадлежит тебе. Они — ваше наследство.
        Чтобы дать им время свыкнуться с мыслью, что они наследники огромного состояния, она зажгла сигарету, подошла к окну и погрузилась в созерцание дождя. Когда наконец она заговорила, то это была уже деловая женщина.
        — Драгоценности должны быть сразу же вывезены из Ла Таны в безопасное место. Витторию, ты доставишь их в Швейцарию.
        Стефано с тревогой посмотрел на нее. После всего, что она видела и сказала, неужели она доверяет Витторио?
        Возможно, она перехватила его взгляд, хотя открыто и не признала этого, потому что последовало объяснение причины ее выбора.
        — Благодаря своим партийным связям, Витторио, у тебя есть определенные привилегии, которых нет у Стефано. Ты можешь получить разрешение на поездку и пересечешь границу без серьезного таможенно о досмотра. Ты доставишь драгоценности в Женеву, где я договорилась об их хранении в банке при определенных условиях. Будучи положенной в банк, вся коллекция может быть взята только при предъявлении двух особых опознавательных предметов.
        Она грациозно направилась к туалетному столику, возвратившись с маленькой резной шкатулкой из нефрита.
        — Здесь ключ к моей жизни и вашему богатству.
        Она открыла крышку на петлях. Внутри на бархате лежал драгоценный флакон для духов. Жемчужные плечи, бриллиантовая юбка и рубиновый корсаж вспыхнули, заблестели и засверкали в янтарном свете. Но красота самой фигурки превосходила драгоценные камни — она была волшебная, не от мира сего.
        Витторио с трудом выдохнул:
        — Шедевр. Никогда не видел ничего подобного. Челлини?  — спросил он, приписывая работу величайшему ювелиру эпохи Возрождения.
        — У тебя хороший глаз,  — заметила она.  — Это в его стиле. Но это не Челлини. Фигурка сделана несколько лет назад в Амстердаме. Моя копия. Когда-то мои глаза были такими же синими, как эти сапфиры,  — почти шепотом произнесла она, поглаживая пальцем с длинным ногтем темно-синие камни.  — Мы очень сильно любили друг друга.
        «Человек, сделавший для нее эту фигурку, мог быть моим отцом»,  — подумал Стефано.
        Он, вероятно, спросил бы, но она его остановила. Повернув фигурку, она разделила ее на две части и протянула их сыновьям, в каждой руке по фрагменту. Верхнюю часть она дала Стефано, нижнюю — Витторио.
        — Это те опознавательные предметы, которые надо предъявить, чтобы забрать драгоценности из банка. Без них обоих коллекцию получить нельзя. Когда вы отправитесь за ней, вы должны ехать вместе.
        Витторио повертел свою часть в руке.
        — Зачем рисковать, вывозя их из страны? Почему просто не спрятать?
        — Приближается война, кто не видит этого — слепец. Когда она придет, Италия будет разрушена.
        Витторио вновь ощетинился.
        — Италия победит!
        Она пожала плечами.
        — Верь в то, во что ты должен верить. В любом случае Европа вскоре погрузится в хаос. Однако я верю, что в Швейцарии драгоценности будут в безопасности.
        — Если они благополучно будут доставлены туда,  — заметил Витторио с вызовом.
        Стефано взвился.
        — Если ты сомневаешься, что можешь переправить их, тогда это сделаю я.
        — Не надо беспокоиться,  — уверенным тоном сказала Коломба.  — Ты можешь быть фашистом, Витторио, но при этом ты еще практичный человек. Мы оба знаем, что не в твоих интересах, если дружки прознают о твоем происхождении или твоем богатстве. Уверена, что ты выполнишь мои указания до мельчайших подробностей.
        — Какие указания?
        — Драгоценности должны быть доставлены господину Линднеру в Гельветия Кредитансталт в Женеве. Как только он получит коллекцию и убедится, что она вся целиком, мне немедленно сообщат. Если я не получу от него известий в течение трех дней, я вынуждена буду заявить о краже некоторым членам правительства. И я, не колеблясь, сообщу им, что доверила драгоценности тебе. Моему сыну.
        — Три дня мало,  — запротестовал Витторио.
        — На дорогу уйдет меньше одного дня. Два дня останется, чтобы получить необходимые разрешения. У тебя, с твоими связями, не будет проблем пройти сквозь столько бюрократических препон, которые как раз фашисты и смогли создать.
        Витторио не смог сдержать улыбки.
        — Вы поистине хитрая женщина.
        — Когда вынуждают обстоятельства,  — согласилась она.  — Никогда мне не была нужна хитрость так, как сейчас.  — Она посмотрела на них.  — Я надеюсь обеспечить сохранность не только драгоценностей, но и вашу.
        — Нашу?  — переспросил Стефано.  — Как можете вы защитить нас?
        — Вы ничего не знаете о войне, ни один из вас. Я знаю больше, чем бы мне хотелось. Война не только поднимает одну нацию против другой. Она может повернуть брата против брата. И вот сейчас я стараюсь не допустить этого. Когда кончится война и настанет время заявить права на драгоценности, вам придется объединиться. Я гарантирую, что вы будете делать все возможное, чтобы защитить друг друга и выжить. И у вас будет состояние, чтобы начать новую жизнь, когда окончится хаос. Но друг без друга ни у одного из вас ничего не будет.
        Она поднялась, лицо было опустошенное и уставшее.
        — А теперь, думаю, нам пора спать. Буря за ночь утихнет. Утром вы сможете пуститься в обратный путь. Я уложу драгоценности в твою машину, Витторио.  — Она взяла Стефано под руку и сделала жест другому сыну.  — Пойдемте, я покажу вам ваши комнаты.
        К утру ливень стих. К тому времени, когда Стефано распахнул ставни своей роскошной спальни, солнце уже осветило вершины холмов и как растопленное масло полилось на рыжевато-коричневые поля и серебристо-зеленые оливковые рощи. Мир выглядел обновленным. Дальние холмы окутывала голубоватая дымка. Воздух был свеж и нежен, как молодое белое вино.
        Началась осенняя пахота, и Стефано наблюдал, как неподалеку по охровому полю брела пара быков. Песня жаворонка взметнулась ввысь, приветствуя его. Никогда прежде ему не было так спокойно, и никогда прежде он не ощущал такой полноты жизни. Сознание, что у него есть мать — женщина такой красоты и глубины,  — усилило его понимание своей участи, участи тонко чувствующего человека. Поэта.
        Снизу доносились голоса. Он посмотрел вниз, как раз в тот момент, когда Коломба появилась из-за угла дома. Он удивился, что она так рано проснулась. Из того, что он знал о своей матери, казалось, она ведет ночную жизнь. Ее утренний вид был отступлением от того образа великолепия, в котором она предстала прошлой ночью,  — летящая юбка и блузка под шерстяной, плотно облегающей шалью, защищающей от утреннего ветра. Волосы небрежно заколоты назад.
        Она оживленно разговаривала с человеком в рабочей одежде.
        — Я поговорю об этом с плотником,  — услышал Стефано ее слова. Все, что ему удалось разобрать из слов крестьянина, было почтительное «Донна Пьетра», прежде чем он удалился.
        Когда крестьянин ушел, она посмотрела вверх, словно чувствуя присутствие сына у окна.
        — Доброе утро,  — окликнула она его с радостной улыбкой.  — Надеюсь, тебе хорошо спалось.
        — Очень хорошо,  — отозвался он.
        — Спускайся ко мне завтракать. Внизу лестницы поверни направо.
        Через пять минут он вошел в солнечную комнату с французскими дверями, открывавшимися в сад за домом. На длинном столике стоял кофейник, тарелки с сырами и мясом, которые по виду были домашнего приготовления, корзинка со свежеиспеченными булочками, горшочки с джемом и маслом. Утренний воздух наполнял комнату через широко распахнутые двери.
        Прямо за дверями за столиком сидела Коломба, глядя на сад, его клумбы и фонтан, журчащий в центре. Стефано положил себе в тарелку еду, налил кофе и присоединился к ней.
        — Ты знаешь,  — сказала она, не отводя взгляда от кипарисов на вершине холма, похожих на мечи, вонзенные в землю,  — мне, кажется, была уготована участь сельской девочки.
        — Вам?  — Он не смог сдержать смешок, вырвавшийся из горла. Женщина, которую весь мир знал как Коломбу, самая известная куртизанка в Европе, женщина, всего несколько часов назад сверкавшая драгоценностями, которая свободно чувствовала себя в обществе принцев и великих князей, сельская девочка?
        — Не смейся,  — сказала она, тоже усмехнувшись.  — Это правда. Да, мне нравятся Париж и Рим, дворцы и шампанское. Однажды я даже дала совет махарадже. Но нигде я не чувствую себя так легко, как в Ла Тане,  — трудясь в саду, наблюдая, как оливки загружают в пресс, обсуждая урожай. Это так… так успокаивает.
        Он потягивал кофе и изучал ее профиль, изящный и чистый и, несмотря на годы, все еще молодой. Его взгляд привлекли ее руки. Длинные пальцы обхватывали чашку, и до него внезапно дошло, что на ней не было ни единого украшения. Но руки от этого не стали менее прекрасны.
        — Вы необыкновенная женщина. Мне бы хотелось лучше узнать вас.
        Она поставила чашку и нахмурилась.
        — У нас, возможно, не будет на это времени.
        Порыв гнева охватил его, застилая солнечный свет и гася радость, с которой он проснулся.
        — У нас могло быть время! Целых двадцать четыре года!
        Она отпрянула назад, словно от пощечины.
        — Ты считаешь, я обманула тебя?
        — Разве не так? Вы лишили меня матери. Все эти годы я думал, что вы умерли. В то время, когда я гадал, какая вы были, чем интересовались, мы могли бы быть вместе, знать друг друга. Разве вам не хотелось узнать меня? Неужели вам было безразлично?
        — Ах, Стефано,  — со вздохом сказала она, и он едва не потерял самообладание, услышав, с какой любовью она произнесла его имя.  — Мне хотелось, так сильно хотелось, что временами, казалось, я умру от этого. Разве ты не понимаешь? Я удалила тебя, беспокоясь о твоей судьбе. Но ты всегда был в моем сердце и часто в поле зрения.
        — В поле зрения?
        — Я наблюдала, как ты, вихляя, ездил на первом велосипеде по площади. Я видела, как в двенадцать лет выиграл медаль по плаванью. Как разрывалось мое сердце, что я не могла обнять тебя в тот момент.  — Она посмотрела ему в глаза, так похожие на ее, и подняла руку, чтобы убрать с его лба черный завиток.  — Можешь ли ты себе представить, как я мечтала о таком простом поступке, как этот?
        Он схватил ее руку и закрыл глаза, чтобы сдержать чувства, кипящие в нем.
        — Ты помнишь стихотворение, которое написал, когда тебе было пятнадцать, то, что напечатали в газете? Как я гордилась! Но как ты смущался, когда у тебя брали интервью. Ты волновался, что-то бормотал и был таким застенчивым, что не мог посмотреть журналистке в глаза.
        — Откуда вам это известно?..  — Его внезапно осенило.  — Вы? Та журналистка с белыми лайковыми перчатками и французской вуалью? И изумрудами… Я думаю, на ней были изумруды.
        Она улыбнулась.
        — О, Боже,  — вздохнул Стефано,  — если б я только знал!
        — Может быть, нам повезет. Может, у нас еще будет время.
        — Я…  — Он остановился, чувствуя, как слезы подступили к глазам, чего не случалось с ним с самого детства.  — Мама.  — Он прижал ее руку к щеке.
        В таком положении их застал Витторио. На самом деле он уже несколько минут наблюдал за ними. Чувства, которые всколыхнула в нем эта сцена, были ему не только незнакомы, они были нежеланны. Витторио не нравилось чувство зависти. Когда он заговорил, тон его был более резким, чем обычно.
        — Нам нужно ехать, Стефано.
        Коломба повернулась к нему и улыбнулась.
        — Доброе утро, Витторио.
        — У нас долгая дорога, синьора.
        — Тебе надо научиться терпению, Витторио. В прошлом году ты был очень нетерпелив с покупательницей, довольно суетливой немкой, которой были нужны канцелярские принадлежности. Своими просьбами она чуть не свела тебя с ума.
        Он смотрел на нее с удивлением, пока еле заметная улыбка не выдала его восхищения.
        — Вы?
        Она утвердительно кивнула и так кокетливо ему улыбнулась, что он не удержался от смеха.
        — Кофе, Витторио,  — предложила она, когда смех затих.
        — Благодарю, синьора. Если драгоценности должны за три дня оказаться в Швейцарии, я должен незамедлительно заняться этим.
        — Думаю, ты прав.  — Она поднялась и, войдя в комнату, направилась к столику с едой. Она положила в корзинку несколько булочек и пирожных и принесла Витторио.  — Возьми по крайней мере это на случай, если проголодаешься в дороге.
        — Не слишком ли поздно проявлять материнскую заботу о нас?  — спросил Витторио, но в голосе его не было резкости.
        — Это, может быть, мой единственный шанс.
        Витторио взял корзинку, и она провела их через весь дом и парадную дверь. Витторио сразу же открыл багажник, чтобы удостовериться, что драгоценности упакованы. Они были там, уложенные в простых картонных коробках и прикрытые сверху холщовым мешком.
        — Я беспокоюсь о вас,  — сказал Стефано, когда Витторио проверял их груз.  — Вы говорили, что вам угрожает опасность.
        Она улыбнулась.
        — Я сказала, что есть люди, которые считают меня опасной женщиной. Но я вставала на ноги чаще, чем ты, Стефано, падал.  — Она взяла его руку.  — Я увертлива, как старый угорь. И к тому же я предусмотрительно припрятала пару небольших драгоценностей, а также несколько неограненных камней. Они будут соблазнительными аргументами, если мне придется покупать избавление от трудностей. Не волнуйся за меня.
        Витторио захлопнул багажник и подошел к ним. Он протянул руку Коломбе.
        Вместо того чтобы взять ее, она наклонилась и быстро поцеловала его в обе щеки.
        — До свидания, Витторио. Хотя я ненавижу твои политические убеждения, я желаю тебе всего хорошего.
        Он неуверенно улыбнулся и, помолчав, сказал:
        — И я желаю вам того же.  — Потом еще помедлил и добавил: — Мама.
        Она повернулась к Стефано, и они долго смотрели в глаза друг другу.
        — До свидания, Стефанино,  — произнесла она, стискивая руками его щеки.  — До свидания, мой сын.
        — До свидания, мама,  — ответил он и поцеловал ее в щеку.  — Я скоро вновь вернусь и увижу тебя, я должен.
        — Будем надеяться. А теперь иди!
        Он сбежал по ступенькам и сел в машину. Витторио уже нетерпеливо газовал. Когда они повернули на кипарисовую аллею и стали удаляться от дома, Стефано оглянулся и посмотрел в заднее окно. Она все еще стояла на пороге, уменьшающаяся фигурка, одетая в простую юбку и блузку, выглядевшая, однако, как королева. Он не отрывал глаз, пока она не скрылась за поворотом.
        Его глаза наполнились слезами, когда он вновь оглянулся, и порыв чувств, неведомых дотоле, охватил его. Он еще увидит ее. Он должен. Ему так много надо узнать у нее. Как она из самых низов смогла подняться так высоко? А когда-нибудь она расскажет ему об отце, хотя он не был уверен, имело ли это значение, кто был его отец. Не наследство дало ему надежду, что он может осуществить свои мечты и посвятить свою жизнь поэзии и приключению. А мать, которая дала ему наследие великой души.

        Глава 4
        Неаполь. 1886 год

        Как обычно в последний год, четырнадцатилетняя Пьетра Манзи проснулась утром все еще во власти ночных кошмаров и кошмара предстоящего дня. «Святая Мария, богородица,  — молилась она перед тем, как откинуть одеяло,  — избавь меня от этого ада».
        Год назад Пьетра думала, что у нее уже больше ничего нельзя отобрать. Все уже ушло — мать, отец, сестры, все умерли от холеры, дом стерт с лица земли, чтобы не дать распространиться болезни, друзья и соседи рассеялись, как простая зола. Ничего не осталось. Когда все ушло, терять нечего, припомнила она слова одного из взрослых, который сказал это, чтобы подбодрить себя после своих собственных потерь.
        Но Пьетра узнала, что взрослые были не правы. У нее оставался ее дух, сердце, душа, …а Лена Сакко, казалось, решила взять даже это.
        Этим утром, как обычно, Лена сразу же набросилась на нее. Едва только Пьетра поднялась со своего тюфяка около плиты и умылась ледяной водой, которую она принесла из колодца накануне вечером, как занавеска, отделяющая кухню от лавки, была внезапно отдернута.
        — Маленькая ленивая девчонка. Ты даже не начала готовить завтрак и еще не почистила печь.
        Насупленные брови Лены образовали глубокие складки между ее темных глаз. Ей не было еще и сорока, но злоба, въевшаяся в ее заостренное лицо, делала ее лет на десять старше.
        — Извините, синьора,  — проговорила Пьетра единственный приемлемый ответ. Любым другим она заработала бы звонкую оплеуху Лениной рукой, на которой красовалось коралловое кольцо, способное порезать. На Пьетре были только ветхие штанишки — единственное, в чем она вынуждена была спать,  — и девочка потянулась за платьем. Она ненавидела, когда Лена таращила глаза на ее обнаженное тело, от этого Пьетра чувствовала себя вывалянной в грязи.
        Лена схватила ее прежде, чем девочка смогла прикрыться. Она так сильно сжала ей руку, что синяк был обеспечен. Затем она улыбнулась волчьей улыбкой, словно кто-то взял острый резец и раздвинул ей губы, обнажив гнилые зубы.
        — Маленькая сучка созревает,  — прошипела она, скользя глазами по телу Пьетры. Она прекрасно знала, что мужчины сходят с ума по такому откровенно сексуальному телу, со всеми его изгибами, которых сама Лена никогда не имела. Она протянула руку и провела по свежей коже бедра, гладкой, как алебастр, потом стиснула одну из грудей девочки; они начали наливаться и округляться за последние несколько месяцев.  — Как слива, готовая упасть с дерева, а?  — произнесла Лена. Она ущипнула сосок, вертя его своими стальными пальцами, и рассмеялась, издав отвратительный звук. Пьетра изо всех сил старалась не проронить ни звука. Любое проявление боли, казалось, только подбадривало ее мучительницу.
        Лена отшвырнула девочку прочь.
        — Оденься. Скоро мой муж будет готов к завтраку. Я не хочу, чтобы ты выставляла себя перед ним напоказ.
        Наконец она ушла. Пьетра быстро надела коричневое хлопчатобумажное платье, завязала сзади тяжелые черные волосы куском пряжи и скатала тюфяк. Потом выгребла золу из плиты, положила свежий уголь и разожгла огонь. Покончив с первым заданием, Пьетра умоляюще посмотрела на Мадонну, спокойно улыбавшуюся в нише кухонной стены. Она протянула руку, чтобы коснуться четок из слоновой кости, висящих на ногах Мадонны.
        — Пресвятая Мария, богородица…  — тихо произнесла она. Пьетра не переставала молиться, хотя ее молитвы еще не принесли ей облегчения.
        Итак, новый день начался. Со вздохом она помешала кашу из кукурузы, сняла со стены круг колбасы и тонко нарезала полдюжины кусочков Джованни на завтрак.
        После того как холера сделала Пьетру сиротой, ее тетка Джемма взяла девочку ненадолго к себе. Но семь человек в темной лачуге, похожей на пещеру, обычную в трущобах Неаполя,  — это было невыносимо. Овдовевшая после той же холеры, Джемма едва зарабатывала на пропитание детей, стирая на городскую знать. Она старалась как могла, чтобы оставшаяся в живых дочь ее покойной сестры имела кров и была сыта. В захудалом портовом районе, где она жила, было много маленьких лавчонок, и Джемма отыскала место для племянницы у ремесленника по имени Джованни Сакко. За помощь в лавке Сакко обещал позаботиться о девочке.
        Основной доход Джованни получал, вырезая из кораллов вещички, столь популярные у неаполитанцев. Сам он был приличный человек, чего нельзя сказать о его жене.
        После того как она всю неделю страдала от оскорблений Лены, Пьетра убежала к тетке и умоляла ее разрешить ей вернуться. Хотя сердце у Джеммы разрывалось от жалости, она сказала девочке, что выбора нет.
        — Я знаю, что Лена Сакко женщина злая. Семнадцать лет замужем, а детей все нет, не было даже намека. Она чувствует себя проклятой и вымещает на всех свою злость. Но ты, Пьетра, можешь защитить себя от злобы, вот от голода защиты нет, а я не могу накормить тебя. Оставайся с Сакко и его женой — либо кончишь на улице.
        Пьетра видела беспризорных детей, которых продавали, как овец, на улицах Неаполя, для любого удовольствия, которое пожелает мужчина или женщина. Джемма считала судьбу юных проституток хуже смерти.
        Но иногда Пьетра думала, что их участь лучше ее жизни у Лены Сакко.
        Пьетра знала, что Лена делает все возможное, чтобы забеременеть. Целая стена в ее спальне была местом поклонения деве Марии. Талисманы плодовитости висели над кроватью рядом с беременными женскими фигурками. Произносились молитвы, цветы лежали у ног святых, покровителей плодородия.
        Молясь за себя, Пьетра также молилась и за Лену. Если б только женщина смогла родить, тогда, возможно, она научилась бы быть доброй, и жизнь с Сакко стала бы более сносной. Сама работа в лавке не доставляла хлопот. Это была одна из дюжины лавок в портовом районе Санта Лючия, торгующих небольшими изделиями из кораллов, кости и черепахового панциря. Некоторые из более крупных магазинов продавали красивые табакерки, искусно вырезанные из рога или слоновой кости четки, украшения, предназначенные для богатых покупателей, которые спускались из вилл, расположенных на окрестных холмах.
        Клиентуру Сакко составляли в основном рыбаки и строители лодок, мусорщики и окрестные прачки, мужчины с тощими кошельками и большими предрассудками. Он делал для них амулеты в виде рога, дорогие сердцам неаполитанцев, полных благоговейного страха, талисманы, чтобы оградить от черного глаза. Многое он вырезал сам. Самые замысловатые изделия покупал у других мастеров.
        Пьетре нравился Джованни Сакко. Внешне он ничего из себя не представлял. Невысокого роста, толстый, отяжелевший от обильного употребления макарон, с кожей темной, как зрелая оливка, и часто блестевшей от маслянистого пота. Но он хорошо к ней относился, скорее как добрый дядюшка.
        — Поставь свою метлу, малышка,  — сказал он этим утром, после того как Пьетра немного подмела пол.  — Сегодня жаркий день, да и пол довольно чистый.  — Он укладывал гребни, с которых смахнул пыль, обратно на поднос.  — Пойди на кухню и возьми попить чего-нибудь холодного.
        Она благодарно улыбнулась.
        — И стакан вина для вас?
        — Конечно,  — отозвался он с усмешкой, которая приподняла концы его свисающих усов. Потом он подмигнул и добавил: — Но не говори Лене.
        Она вернулась с вином для Джованни и стаканом холодной воды для себя и уселась на высокий табурет за прилавок, чтобы отсортировать роговые пуговицы. Это было любимое время для Пьетры. В этот час покупателей мало, а Лены, как всегда, нет дома. Она, коленопреклоненная, на утренней мессе вымаливает у святых даровать ей ребенка.
        — Пьетра,  — обратился к ней Сакко спустя некоторое время,  — есть ли в моей лавочке вещь, которую ты хотела бы иметь?
        Она посмотрела на него и заморгала от удивления глазами. Любую? Не было почти что ни одной вещи, которая не нравилась бы ей, ну, может быть, за исключением некоторых амулетов — черепаховые и коралловые гребни, или зеркальца в резных рамках, или маленькие броши.
        Читая по ее лицу, он улыбнулся.
        — Твоя тетя сказала мне, что послезавтра день твоего рождения. Это памятный день для Неаполя по другой причине, но твой день рождения — веский повод, чтобы сделать тебе подарок.
        Пьетра почти забыла о своем дне рождения. А запомнить его было так легко, потому что она родилась в тот день, когда город сотрясло одно из извержений Везувия. Оно было небольшое, но совпадение с днем ее рождения считалось в семье хорошим предзнаменованием. Хотя ее назвали в честь Сан Пьетро, ее имя имело еще и другое значение: Пьетра, камень, как те, выброшенные из глубины вулкана в день ее рождения. Как старший ребенок, она была опорой семьи. Когда она выходила из себя, что часто случалось до гибели семьи, когда печаль подавила гнев — ее отец, бывало, подшучивал над ней и называл «Пьетрина», маленький кремень, из-за искр, которые метали ее рассерженные синие глаза.
        — Подумай денек, какой подарок ты хотела бы получить,  — сказал Сакко.  — Разумеется, не из числа лучших вещей, которые я мог бы продать проходящему благородному господину. Но любую другую, пожалуйста…
        — О, синьор Сакко,  — с благодарностью воскликнула Пьетра. Она уже было собралась соскочить с табурета и обнять его, но, к счастью, не сделала этого, потому что в тот момент появилась Лена, и Пьетра мгновенно почувствовала, что она была в особо угрожающем настроении.
        — Мне нужен еще один фаллос,  — объявила она, появляясь в дверях. Взглянув на Пьетру, добавила: — С тех пор, как она появилась в доме, одного недостаточно. Она иссушила мои месячные.
        Джованни послушно направился к застекленному шкафу и вынул коробку, которую протянул жене. Она начала рыться среди резных амулетов, наваленных в коробке.
        — Среди них нет такого же большого, как тот, который ты уже держишь под матрацем,  — заметил Джованни.
        Она не обратила на него внимания и выбрала самый большой и самый красный из всех миниатюрных фаллосов, вырезанных из коралла со всеми реалистическими подробностями.
        — А как насчет трав и масла, которое я втер тебе в живот прошлой ночью?  — поинтересовался он.
        — От тех трав мой рот стал сухой, как пустыня, а масло не помогло.  — Она схватила маленький амулет обеими руками и прижала к груди.  — Я сделала все, Джованни. Ты знаешь, как я шла на коленях к деве Марии, пока не стерла их в кровь, как я постилась, сколько сожгла свечей.  — Она умоляла, словно он был в состоянии дать ей ребенка, если только она сумеет убедить его.  — Я не пропускала ни одной мессы, с тех пор, как мы поженились.
        — Я знаю, дорогая,  — сказал он, слабо похлопывая ее по плечу.  — Но ты должна быть терпеливой.
        Лена взглянула на Пьетру, которая занялась раскладыванием коралловых амулетов, думая лишь о том, как бы ей исчезнуть.
        — Это она,  — продолжила Лена злобным голосом,  — она сглазила меня.
        Джованни подошел к Пьетре.
        — Синьора Гризелли хотела получить сегодня свою коробку для пуговиц. Отнеси ее сейчас, Пьетра,  — спокойно сказал он.
        Благодарная за возможность скрыться от Лены, Пьетра схватила сверток, взяла с гвоздя шаль и бросилась к двери. Но Лену так просто нельзя было удовлетворить.
        — Да, очень хорошо, если ты уйдешь,  — пронзительно закричала она.  — Но будет лучше, если ты не вернешься.
        Пьетра окаменела в дверях, внезапно перепугавшись, что, сделав шаг за порог, она навсегда будет изгнана на улицу.
        — Лена!  — закричал Сакко, что случалось с ним редко, особенно когда он говорил с женой.  — Нам нужна Пьетра. Она… хорошая работница.
        — Да, хорошая, навлекая на меня проклятье.
        — Сжалься. Она ребенок, в ней нет злобы. Будь с ней добра, и, возможно, святые вознаградят тебя за это. Послезавтра у нее день рождения…
        — Ее день рождения?  — повторила Лена, глаза ее округлились и стали безумными, когда она повернулась к Пьетре. Держа все еще одной рукой красный коралловый фаллос, она ритмично водила им вверх и вниз между грудями, наступая на девочку.  — Вторник — день твоего рождения?
        — Да,  — тихо произнесла Пьетра, бочком отходя от нее.
        — Двадцать шестое апреля? И тебе будет пятнадцать?
        Пьетра робко кивнула, уже предчувствуя приближение чего-то ужасного.
        — Аааа!  — внезапно завопила Лена, безумно схватившись за волосы.  — Все правильно! Это проклятье! Двадцать шестое апреля 1871 года. Она родилась в день извержения Везувия. День смерти и разрушения!  — Она колола воздух красным фаллосом. Пьетра отпрянула еще дальше назад.  — Рожденная, когда пепел сделал землю бесплодной. Точно, как и меня превратила в бесплодную.
        — Лена,  — убедительно произнес Джованни, стараясь успокоить ее.  — Девочка ничего тебе не сделала.
        Ее голос перешел в визг:
        — Я хочу, чтобы она убралась вон! Я никогда не рожу, пока она здесь!
        Джованни посмотрел на Пьетру темными, печальными, извиняющимися глазами. Боясь услышать, что он может сказать, она повернулась и убежала.
        Ей вслед раздавался затихающий звук торжествующего гогота Лены.
        На углу Пьетра остановилась и перевела дух. Проклятья Лены все еще звенели в ее ушах. Она побрела по порту, не обращая внимания на улюлюканье моряков, шагая по гниющим отбросам рынка, не замечая их.
        «Я превращусь в камень,  — повторяла она про себя вновь и вновь в литании, которая стала ее личной молитвой.  — Камень вынослив. Он тверд, он не сломается.  — Она натянула на плечи шаль и плотно обхватила себя руками.  — Я Пьетра; я камень». Подобно камню, ее можно отшвырнуть, но она найдет пристанище еще где-нибудь.
        Внезапно она вспомнила, что все еще держит в руках сверток, который дал ей Джованни для доставки. Отнести ли ей его назад или выполнить поручение? Конечно, если она послушно выполнит то, о чем ее просили, Джованни оставит ее. И она отправилась доставить пакет по назначению.
        Пьетра могла с закрытыми глазами пройти сквозь сутолоку проходов и дворов, узких извилистых улочек, мрачных и сырых, которые составляли беднейшие кварталы Неаполя. Когда ей везло, она, выполняя поручения, проходила мимо больших площадей — наследия того времени, когда Неаполь был столицей королевства двух Сицилий, домом испанских вице-королей и Бурбонов, которые оставили после себя великолепные дворцы.
        Однажды вечером она проходила мимо Театро Сан Карло в тот момент, когда поклонники оперы съезжались на спектакль. Она стояла в тени, загипнотизированная видом дам в изысканных туалетах и драгоценностях, мужчин в черном со сдержанными штрихами золота. Как должны ощущать себя люди в такой одежде, такие красивые, настолько богатые, что весь мир только и ждет их приказаний?
        Сегодня поручение привело ее в портовый район, пульсирующий энергией, цветом и особенно шумом, сильным шумом и гамом, без которых невозможно представить жизнь в Неаполе. В доме Сакко она всегда чувствовала себя одинокой, изолированной от мира. Но на улицах города Пьетра могла вновь ощутить себя членом счастливой громкоголосой семьи.
        Веревки с бельем свисали с каждого балкона, за каждым окном, через каждую улицу, украшая город, словно яркими флагами, весело хлопающими от легкого морского ветерка. Молодая мать выглянула из окна верхнего этажа, чтобы собрать пеленки. Они отражали солнечные лучи вниз, на улицу, куда солнце не проникало, яркая вспышка света быстро исчезла. Снимая белье, женщина переговаривалась с соседкой.
        На рыбном рынке Пьетра вдыхала запах рыбы и соли. Скользкие угри, лобан с яркими глазами, осьминог, сверкающий на солнце опаловым отливом, просили обратить на себя внимание.
        — Эй, красотка,  — позвал ее торговец рыбой.  — Не хочет ли молодая красивая девушка красивую рыбу? Мы можем сделать обмен. Моя рыба… за твою девственность.  — Он протянул к ней рыбу, но она отмахнулась и поспешила дальше, мимо ослика, нагруженного мешками с каменной солью, и рыбака, чинящего сеть.
        Вскоре она очутилась у двери синьоры Гризелли. Женщина поблагодарила ее за сверток, потом пристально посмотрела девочке в лицо и нахмурилась.
        — Тебе следует быть осторожной, мое дитя,  — таинственно сказала она.  — Здешние матросы, не задумываясь, затащат тебя в кусты…  — Женщина перекрестилась и закрыла дверь.
        Пьетра подумала о замечании синьоры Гризелли, когда возвращалась в лавку. Но вдруг ее мысли прервал голос.
        — Эй, красотка,  — закричал один из матросов, стоящий в дверях кафе. Когда она повернулась, чтобы взглянуть на него, он схватился за сердце.  — Красавица!  — завопил он. Она, возможно, была бы польщена похвалой ее красоте, но он испортил впечатление, схватив руками место между ног и непристойно засмеявшись.
        Даже в четырнадцать лет Пьетру Манзи, несомненно, уже окружала аура, присутствие которой наполняло собой сам воздух вокруг нее, ореол, излучающий тепло и запах, которые привлекали к ней внимание, Она уже пережила однажды оскорбление, когда шумные уличные неаполитанские мальчишки преследовали ее всю дорогу до дома, как собаки по следу.
        Когда несколько месяцев назад у нее пошла кровь, она прибежала к Джемме, опасаясь, что это может быть какой-нибудь запоздалый признак болезни, убившей ее семью. Успокоив ее страхи, Джемма добавила:
        — Теперь ты женщина, Пьетра, больше уже не просто девочка. Храни сокровище, которое Господь дал тебе.
        — Сокровище? У меня нет…
        — У тебя есть твоя чистота — твоя невинность. Тебя не коснулся ни один мужчина, а это и есть сокровище. Девственницей ты желанна мужчине, который разделит с тобой все, что имеет, взамен этой драгоценности. Но если ты слишком быстро отдашь ее человеку, который оставит тебя, тогда ты станешь не лучше самой обыкновенной проститутки среди подонков общества. Поэтому храни свое сокровище, как если бы ты хранила бриллиант, и никому не отдавай его, кроме мужа.  — Пьетра поклялась своей тетке, что будет беречь свою «драгоценность», и была полна решимости сдержать клятву.
        Дойдя до лавки, она тайком вошла внутрь. Все было тихо. Лена, должно быть, опять ушла на рынок в поисках еды на ужин.
        Пьетра заглянула в крошечную мастерскую за прилавком, где Джованни занимался резьбой. Он поднял глаза.
        — Не надо так бояться, дитя,  — сказал он.  — Она успокоилась. Ты можешь остаться.
        Перспектива остаться пугала почти так же, как и быть выброшенной на улицу, но Пьетра кивнула. Потом пошла в лавку, как велел Джованни, чтобы обслужить покупателя, который мог зайти так рано.
        — Позови меня, если будет кто-то важный,  — добавил он.
        Пьетра стояла в лавке, обегая глазами полки — черепаховые гребни, рамки для зеркал и фотографий, изящные резные вещицы из коралла. Неужели она все еще осмеливается выбирать подарок? Лучше забыть о своем дне рождения.
        Зазвенел колокольчик у двери, и Пьетра, вздрогнув, повернулась к входу. Женщина, стоящая в дверях, была видением, невозмутимо изысканная, в закрытом летнем платье из тончайшего батиста, с узором из зеленых лепестков цветущих фиалок. Темно-пурпурные бархатные ленты украшали корсаж платья и закреплялись сзади в виде небольшого кокетливого турнюра. С зонтика свисали оборки в тон платью. Она была похожа на рисунок из книжки с картинками, даже пахла фиалками.
        — Добрый день, синьора,  — приветствовала ее Пьетра, присев в почтительном реверансе. Ей стало стыдно, когда она посмотрела на свое грязно-коричневое ситцевое платье. Когда она вновь подняла глаза, то заметила мужчину, вошедшего следом за женщиной. Одетый так же прекрасно, как и его спутница, в сизо-серый костюм, с вычищенной шляпой и тростью с золотым набалдашником, он тоже показался Пьетре самым изумительным мужчиной, которого она когда-либо видела. Густые серебристо-седые волосы были зачесаны назад, глаза цвета зимнего неба, полные губы, а кожа такая светлая, что, казалось, ее никогда не касались солнечные лучи.
        Пьетра почти забыла о присутствии дамы, когда мужчина вышел вперед.
        — Я герцог Ди Монфалко,  — объявил он и тростью указал на набор пряжек из слоновой кости, лежавший на полке.  — Мне хотелось бы посмотреть те…  — Он говорил скорее по-итальянски, чем по-неаполитански, и Пьетра подумала, что она слышит самый мелодичный звук в своей жизни. В нем все было удивительно. Герцог! Никто с таким высоким титулом раньше не посещал их магазин.
        Наконец к ней вернулся дар речи.
        — Я позову хозяина.  — И она направилась в заднюю комнату.
        — Нет, останься,  — строго сказал мужчина.  — Я хочу, чтобы ты обслуживала меня.  — Пьетра обернулась и увидела, что он смотрел на нее. Мгновение она не отводила взгляда — не могла. Его глаза, словно магниты, притягивали ее. Потом она вспомнила о пряжках и направилась к полке, чтобы спять их.
        — Как она тебе?  — услышала Пьетра, как герцог спрашивал свою спутницу.
        Когда Пьетра вернулась с пряжками, красивая дама взяла ее за руку и поставила перед собой, изучая с головы до ног.
        — Trs belle, trs charmante[7 - Очень недурна. Прелестна (фр.).], — произнесла она наконец.  — Забавный антракт,  — добавила она с гортанным смешком. Откинула назад голову, и изумруды на шее вспыхнули зеленым огнем, она подняла руку в лайковой перчатке к подбородку Пьетры и повертела ей голову и так и сяк.  — Да, trs delicieuse[8 - Восхитительна.].
        Пьетра не могла понять, хотя знала, что дама говорит по-французски. Она слышала этот язык в порту, когда причаливал корабль из Марселя. Но никогда он не звучал так восхитительно, как из уст красивой дамы.
        — Я их беру,  — сказал герцог, все еще глядя на Пьетру. Он ни разу не взглянул на коробку с пряжками.
        Звук голосов поднял Джованни, и он поспешил из мастерской в лавку. Мгновенно узнав герцога, он неуклюже поклонился.
        — Я сделал у вас покупку,  — быстро сообщил герцог Джованни.  — Доставьте ее завтра. В шесть.
        — Конечно, ваша светлость,  — ответил Джованни, нетерпеливый, как щенок.  — Я сам принесу ее вам.
        — Нет. Пусть принесет девочка.  — Он повернулся и вышел, женщина следом за ним, сдавленно смеясь.
        — Ну вот, посмотри, как судьба вознаградила тебя, дитя мое. У тебя есть шанс увидеть палаццо Монфалко. Говорят, оно великолепно.
        — Это была герцогиня?
        Он рассмеялся.
        — Конечно, нет. Он никогда не привел бы жену в подобное место — к тому же она, насколько я слышал, в основном живет за городом. Это его любовница, Мария Бланко, известная оперная певица.
        — Она очень красивая. Я думаю, я ей понравилась…
        Он улыбнулся ее юной восторженности.
        — А почему бы нет? Возможно, она будет во дворце, когда ты принесешь пряжки.
        — Дворец,  — повторила Пьетра, глядя через открытую дверь на экипаж, увозимый парой белых лошадей.  — Дворец,  — еще раз произнесла она. Слово осело у нее на языке, как вкус странного, экзотического фрукта.

        Пьетра остолбенела, впервые увидев палаццо Монфалко. Воздвигнутое на скале в горах Посиллипо и обращенное к Неаполитанскому заливу, оно было сложено из розового камня и оттенено красным кирпичом и красной черепичной крышей. Башни подчеркивали каждый угол. Она не упустила ни одной детали — деревья, подрезанные в форме животных внизу террасы, обнаженные статуи на верху стены, кусты бугенвиллеи, усыпанные розовыми и пурпурными цветами.
        Наконец она заставила себя тронуться с места. Джованни предупредил ее, чтобы она не входила во дворец через парадную дверь, а обошла бы кругом и отыскала вход для прислуги. Ей потребовалось время, чтобы найти его. Она поднималась и опускалась по мраморным ступеням вокруг огромного здания.
        — А, девочка из коралловой лавки,  — произнесла женщина плотного сложения. Пьетра была поражена заурядностью ее неаполитанского выговора. Она ожидала чего-то более экзотического, словно очутилась в другой стране. Женщина оглядела девочку сверху вниз.  — Герцог ждет тебя в музыкальном салоне,  — неодобрительно сказала она.  — Гидо!  — Появился юноша, немного старше Пьетры, и велел следовать за ним. Они прошли через большую кухню, затем по коридору сквозь такое количество дверей, что и не сосчитать, и вошли в зал с высоким сводчатым потолком и такой тяжелой и большой хрустальной люстрой, что ей было страшно проходить под ней. На стенах висели портреты в золоченых рамах.
        Она услышала музыку, которая зазвучала громче, когда Гидо открыл пару двойных дверей и они вступили в сверкающую белую комнату: стены, потолок, мебель — все было белым, кроме золотой отделки и золотой арфы, стоящей в углу.
        Самое большое зеркало, которое она видела в своей жизни, висело над камином и отражало всю комнату вместе с ней.
        Возле окна, выходящего на море, за белым роялем сидел герцог и играл восхитительную мелодию. Глаза его были закрыты.
        Пьетра услышала звук закрывающейся двери и, обернувшись, обнаружила, что юноша исчез. На мгновение ее охватила паника, но музыка успокоила ее, и она подошла поближе к роялю, чтобы посмотреть, как длинные тонкие пальцы герцога двигались по клавишам из слоновой кости. Музыка стала быстрее и громче, голова герцога качалась в такт музыке так, что его шелковые волосы падали на лицо. Пьетре было интересно, сколько ему лет. Он казался молодым и старым одновременно.
        Герцог ударил по клавишам в последний раз, и зазвучала долгая низкая нота, потом глаза его открылись и посмотрели прямо на Пьетру. Он, казалось, не был удивлен, увидя ее.
        — Ты играешь, синьорина?  — Она покачала головой.  — Нет, конечно, не играешь, но, возможно, однажды тебе захочется научиться?
        Сидеть за таким замечательным инструментом в такой комнате и играть красивую музыку… Да, ей хотелось бы научиться. Но она только сделала реверанс и быстро передала ему коробку.
        — Пряжки, ваша светлость.
        Он взял коробку и отложил ее в сторону, а Пьетра спрятала руки за спину. Хотя она терла их бесконечно долго, ногти оставались черными от постоянной чистки плиты. Отмыть было невозможно, и она не могла перенести, что он их увидит.
        Поднявшись со стула, герцог направился к столику под зеркалом, где стояли графин и несколько кубков.
        — Как тебя зовут, дитя?  — спросил он, наполняя бокалы из графина вином цвета жидкого золота.
        — Пьетра.
        — Ах, да,  — сказал он, словно слышал прежде, но просто забыл.  — Не хочешь ли бокал вина, Пьетра?
        — Нет, ваша светлость. Я должна вернуться в магазин.
        — Пожалуйста…  — Он протянул ей бокал.  — Зачем тебе торопиться? Твой хозяин знает, что ты у меня, и я уверен, он рад иметь такого покупателя. Если ты побудешь со мной, я могу вернуться в магазин и купить что-нибудь еще…
        Пьетра в замешательстве заморгала глазами. Почему такой важный господин, как герцог, хочет задержать ее еще на несколько минут? Поручение она выполнила, ей нужно уйти.
        Но он все еще протягивал бокал.
        — Ты пила прежде вино?  — спросил он.
        Она кивнула. Каждый неаполитанский ребенок, даже самый бедный, с детства имел представление о вине.
        — Конечно, ты пробовала. Но это — особенное. Оно называется «Слезы Христа». Я подумал, что тебе оно может особенно понравиться, потому что виноград, из которого его делают, растет на склонах Везувия.
        Ее смущение все усиливалось. Неужели он делает намек, что знает о ее дне рождения, о значении этой даты? Такая возможность одновременно и пугала, и волновала ее. Рука, независимо от нее самой, потянулась и взяла бокал.
        Она подождала, пока он пригубит из своего бокала, затем сделала то же самое, осторожно подняв бокал к губам, боясь, что он может в любую минуту разбиться. Вино было прохладное и восхитительное, ничего общего не имеющее с той невыдержанной едкой бурдой, которую ей регулярно давали за столом. Она на мгновение закрыла глаза, чтобы лучше почувствовать его на языке. Когда вновь открыла их, герцог, улыбаясь, смотрел на нее.
        — Я вижу, ты знаешь, как почувствовать вкус, Пьетра. Ты знаешь, как наслаждаться своими чувствами.
        — Я… я должна идти,  — запинаясь, вымолвила она. Пьетра внезапно ощутила, что в его обществе она будто задыхается. Она вспомнила рыбу, которую вытаскивали из лодок, все еще живую и бьющуюся на причале. Она не могла больше здесь находиться, как и рыба жить без воды. Она здесь чужая.
        Но герцог продолжал улыбаться.
        — Неужели здесь так ужасно, Пьетра, что ты не можешь дождаться момента, чтобы уйти?
        — О нет,  — быстро ответила она.  — Здесь красиво.
        — А ты видела только малую часть. Если ты останешься со мной, гораздо больше увидишь… испробуешь… узнаешь.
        Мгновение она молчала, размышляя. Потом необъяснимо, как и выброс из жерла Везувия, вырвался вопрос:
        — Почему? Почему вас интересует, что я увижу, попробую, узнаю?
        Пьетра закрыла рот рукой, поразившись своей смелости, но герцог одобрительно кивнул.
        — Посмотри вокруг себя, Пьетра. Ты говоришь, что здесь красиво. Всю жизнь я хотел окружать себя красивыми вещами. Но без мастерства и заботы немногое может быть красивым. Зеркало… стекло когда-то было песком на берегу; золото его рамы было затеряно в груде темной земли… пока они не превратились в произведение искусства. Мне нравится выявлять красоту. Мне бы хотелось показать и твою.
        — Зачем?  — не смогла она удержаться от вопроса.
        — Потому что мне нечего больше делать.
        Она помедлила, а потом пошла к двери. По-прежнему рыба без воды, думала она.
        Но он быстро настиг ее, схватил за руку и привлек к себе.
        — Я знаю, ты считаешь, что из тебя не может получиться ничего другого, чем то, что ты есть сейчас…  — Он резко толкнул ее к зеркалу и заставил взглянуть на себя.  — Ты можешь видеть, что видят другие? Или твоя красота скрыта от твоих глаз туманом нищеты, невежества и безнадежности? Ты прелестна, дитя. Чудо. В тот миг, как только я увидел тебя, я понял, что могу создать из тебя шедевр.
        Пьетра неопределенно покачала головой. В зеркале она увидела только грязное лицо, взлохмаченные волосы. Ногти на руках по-прежнему черные, как смола.
        — Ваша светлость, пожалуйста, пожалейте меня. Не вбивайте в мою голову мечты, которые никогда не сбудутся.
        — Но я имел в виду все то, что сказал. Взгляни…
        Опустив руку в карман, он вытащил тусклый серый камень величиной с голубиное яйцо и протянул ей, как раньше вино. Всего лишь камень. На этот раз она взяла его, не задавая вопроса, позволив ему положить его ей на ладонь.
        — Все, что ты можешь сейчас видеть,  — сказал он тихим, мягким, как шелк, голосом,  — это простой и непримечательный камень. Но в нем спрятано чудо, ожидающее художника с необходимыми инструментами и знаниями, чтобы выявить его. Однажды человек изучит камень. Сделает точные измерения, применит знания физики, математики и феномен света. У него должны быть храбрость и терпение. Но когда у него все будет сделано, когда он проявит все свое искусство на камне, результат… Что ж, позволь мне показать тебе результат.
        Быстро двигаясь, словно, как показалось Пьетре, танцуя, он направился к шкафчику, стоящему между двух окон, украшенных роскошными занавесями, и взял из ящика бархатный мешочек. С быстротой волшебника он смахнул необработанный камень и перевернул мешочек вверх дном на пустую ладонь. Из него выпал ослепительный алмаз, бриллиантовой огранки, вспыхнувший на солнце, которое лилось сквозь окна, превращая его лучи в радугу на ее лице.
        Взгляд широко раскрытых глаз Пьетры замер на камне. Он увлек ее в свои чарующие глубины, опутал паутиной своего света. Она чувствовала, что своим блеском он может опалить ей кожу.
        — У бриллианта лишь одна цель,  — продолжил герцог ласковым голосом,  — быть красивым, доставлять удовольствие. Тебе это нравится?
        — О, да,  — как молитву, тихо произнесла она.  — Да.
        — Ты похожа на необработанный алмаз, Пьетра. Я вижу в тебе такое совершенство. Ему нужен только подходящий художник, чтобы выявить красоту и заставить сиять. Я могу это сделать.
        Ошеломленная, она перевела взгляд от сверкающего алмаза на его сверкающие глаза.
        — Как?
        — Обучая тебя красоте и наслаждению. Наслаждению, которое женщина может дать мужчине — и получить в ответ от него. Это форма искусства, возможно, величайшая из всех. Ты создана для любви, Пьетра. Я вижу это, если ты еще не в состоянии понять. Я могу превратить тебя в величайшего художника любви всего Неаполя, всей Италии.  — Он наблюдал за ней по мере того, как она впитывала слова, как ее взгляд метался между ним и бриллиантом. Наконец он добавил: — Если ты отдашь себя в мои руки, станешь моей ученицей и позволишь научить тебя любить и быть любимой, бриллиант будет принадлежать тебе.
        Она мысленно вспоминала, что говорила ей тетя Джемма. У нее есть свое собственное сокровище. Стоит ли менять его на то, которое предлагает герцог?
        Выражение его лица, его напряженность напугали ее. Рука медленно потянулась, пока не оказалась над его рукой, потом она уронила бриллиант обратно в его ладонь. Без этого блеска ее руке стало холодно. Когда пальцы герцога сомкнулись, день словно погас.
        — Уже очень поздно,  — пробормотала она.  — Я должна идти.
        — Да, малышка, иди. А когда надумаешь, возвращайся.  — Он опустил бриллиант в карман. Она повернулась и пошла к дверям.  — И еще, Пьетра, когда ты вернешься ко мне, ты можешь войти через парадную дверь дворца.

        Говорят, что Неаполь — город дворцов и церквей. Покинув первый, Пьетра побежала во второй, Джезу Нуово в Спакке, церковь своего детства. Внутри было сумрачно, прохладно и тихо. Служба недавно закончилась, в воздухе все еще чувствовался сильный запах ладана. Она направилась прямо к статуе девы Марии, зажгла свечу и упала на колени.
        — Пресвятая дева Мария…  — начала она, потом остановилась, неуверенная в молитве. Что она хочет? Ищет ли она смелость, чтобы отвергнуть соблазны герцога, или смелость, чтобы принять их?  — Пошли мне знак,  — молила она.
        Ей послышался голос, но не богородицы. Эхом отозвались слова Джеммы. «Невинность — это драгоценность… более дорогая». Она пыталась представить свою невинность как сверкающую звезду. Она смотрела в пламя свечи и воображала, что это свет сокровища, предназначенного только для мужа.
        Но единственное, что она могла разглядеть мысленным взором, был бриллиант, сверкающий ярче, чем невинность, более острый, чем боль, и вечный, как солнце. Каким пустым и безжизненным казалось ей свое собственное сокровище. Ей хотелось поверить, что герцог сможет отыскать подобную красоту в ней, как и те люди, которые находят бриллиант в невзрачном камне.
        Но даже если ему это удастся, стоит ли терять ради этого свою душу?
        Стена рядом со статуей девы Марии была покрыта маленькими серебряными ручками, ножками, сердцами в благодарность за исцеление от болезней. «За услышанные молитвы»,  — было начертано на ней.
        — Почему ты никогда не слышишь мои молитвы?  — плакала Пьетра, колотя кулаком по деревянной ограде.
        Голова упала на руки. Новая мысль медленно проникала в сознание. Может быть, предложение герцога и есть ответ на ее молитвы? Стать чем-то большим, учиться, жить среди красоты, а не в нищете и отчаянии. Может, это и есть путь обретения своей души?
        Свеча мерцала, пламя уменьшилось, почти исчезло. В танцующих тенях губы девы Марии, казалось, зашевелились. «У тебя есть одна вещь, более драгоценная, чем бриллиант. Не расставайся с ней так просто».
        Она вздохнула.
        — Пусть будет так,  — прошептала Пьетра и с трудом подняла одеревеневшее тело; колени ее болели. Она приняла решение. Она послушается совета девы Марии и Джеммы. Она не вернется в палаццо.
        Но когда Пьетра покинула церковь, ноги едва слушались ее. У нее было чувство, будто кто-то заставил ее закрыть ставни в солнечный день.
        В лавке было пусто, но сверху, через обшивку хозяйской комнаты раздавались голоса Лены и Джованни, они яростно спорили.
        — Торговка девочками!  — кричал кроткий Джованни, который редко поднимал голос. Пьетра ужаснулась, услышав его крик.  — Ты хуже любой проститутки, если занимаешься подобными делами с таким человеком, как Хамак.
        Хамак? Конечно, Пьетра слышала о Руджиеро Хамаке. Кто не знал турка? Без него не обходилось ни одно грязное дело в портовом районе.
        — Я хочу избавиться от нее!  — визжала Лена.  — Лучше избавить нас от проклятья и получить за это деньги.
        Святая Мария! Они говорят о ней, дошло до Пьетры.
        — Мне не нужны такие деньги!
        — Но ты ведь взял золото герцога за пряжки! Что плохого, если он заплатит за девчонку Хамаку, а Хамак мне? Пусть герцог заберет ее, Джованни. Она ведьма!
        — Ты бесплодная старая карга,  — завопил он.  — Ты ненавидишь ее только потому, что я ее люблю. Неудивительно, что ты не можешь родить. Ребенок был бы проклят с такой матерью.
        Крик Лены, пронзительный и острый, как нож, огласил дом сверху донизу. Послышались шаги, направляющиеся к лестнице. Пьетра спряталась за прилавок от безумной женщины.
        Лена ворвалась в комнату, ее лицо от ярости было покрыто пурпурными пятнами. За ней Джованни, размахивая руками. В одной из них он держал мешок с монетами.
        — Завтра!  — кричал он.  — Завтра ты вернешь своднику его монеты. Пьетра не продается ни за какие деньги.
        Лена увидела Пьетру, и ее ярость прорвалась с силой Везувия. Она устремилась в кухню и мгновенно вернулась, держа в поднятой руке большой нож для резьбы.
        — Аа!  — издала она один из своих воплей и кинулась на девочку. Пьетра стояла как вкопанная, застыв от ужаса.
        — Нет!  — закричал Джованни и бросился перехватить жену. Но он опоздал; ее нельзя было остановить, нож уже очертил свою нисходящую дугу. Она вонзила его в сердце собственного мужа.
        Он привалился к Пьетре, глаза смотрели с удивлением. Его тело дернулось, как марионетка, и соскользнуло на пол. Из горла вырвался булькающий звук; из груди хлынула кровь.
        Пьетра упала на колени рядом с ним.
        — Нет,  — простонала она.  — Синьор Сакко… поднимитесь.  — Она положила руки на бьющую струей рану, пытаясь остановить кровотечение, но кровь просачивалась сквозь пальцы. Через мгновение она вся была перепачкана кровью.
        — Убийца!  — кричала Лена. Пьетра подняла смущенные глаза и встретилась со взглядом, полным Ненависти.  — Ты убила его, ты убила моего Джованни.  — Пьетра поднялась, пятясь в ужасе. Лена подняла мертвого мужа и стала качать его на руках.  — Убийца! Убийца! Она убила его!
        Пьетра выскочила на улицу, а ей вдогонку, пронзая ночь, неслись крики Лены.
        Спустя час после убийства Джованни она прокралась по улицам к лавке, прячась за углами. Собралась толпа, и у всех на устах было ее имя. Скоро карабинеры начнут искать ее.
        У нее не было друзей, к которым она могла бы обратиться за помощью. Несколько месяцев назад тетя Джемма вместе с детьми подалась на север Италии в поисках работы. Пьетра не могла пойти даже в церковь; она вся была перемазана кровью Джованни. Идти было некуда.
        Три дня она скрывалась в лабиринте аллей вокруг приморского района, парализованная страхом и онемевшая от горя. Она спала в самых темных углах, питалась отбросами на рынке, когда там никого уже не было. Ей приходилось сражаться с крысами за каждый кусок.
        На смену первым страхам пришла печаль. Джованни Сакко был единственным человеком во всем Неаполе, который заботился о ней. Теперь у нее никого не осталось. И некуда идти. «Я Пьетра, я камень»,  — повторяла она вновь и вновь, но литания больше не помогала. Ей было так больно.
        В те дни, темные дни, и еще более темные ночи один образ преследовал Пьетру. Одно сохранило ей рассудок — бриллиант, такой сверкающий, крепче всех камней, чистый и совершенный, как звезда в мире, который без нее казался бы злым и безжалостным. Бриллиант был единственное, во что она могла верить.
        После мрака третьего дня, слабая от усталости, с головокружением от голода, она пустилась в длинный путь к Посиллипо.
        Она едва подняла тяжелое дверное кольцо. Слуга открыл парадную дверь и провел ее прямо в комнату, где возле горящего камина сидел в шелковом халате герцог. При виде ее он широко раскрыл руки.
        — Ты пришла,  — сказал он, когда она упала перед ним на колени.

        Глава 5

        Она проснулась с обычной молитвой на устах, бормоча, прежде чем открыть глаза.
        — Пресвятая богородица, пошли мне…
        И ее молитва была услышана. Она с удивлением обнаружила себя смотрящей широко раскрытыми глазами на небесно-голубой шелковый балдахин необъятной мягкой кровати. Она лежала в чистой ночной сорочке на мягких полотняных простынях.
        И она вспомнила, где она.
        — Доброе утро, синьорина.
        Пьетра села на постели, когда крепкая девушка с широким румяным лицом торопливо вошла в комнату с подносом, на котором лежали фрукты, сыр, булочки, яйцо в фарфоровой подставке. Она устроила поднос у Пьетры на коленях.
        — Меня зовут Антония, я ваша служанка. Вы хорошо поспали, время за полдень.  — Она налила из серебряного кофейника шоколад. Его густой аромат наполнил комнату, и Пьетра с жадностью выпила его.  — Герцог сказал, что встретится с вами вечером. Он отправился в город. Когда вы закончите завтрак, я помогу вам одеться в новые вещи.
        — Новые вещи?  — неуверенно проговорила Пьетра.
        Девушка захихикала, направляясь к огромному шкафу, и распахнула резные двери. Внутри он был набит платьями — нежными шелковыми, полотняными, светящимися бархатными, платьями из парчи и кружева и мягкой шерстяной «шалли». Туфли всех цветов радуги и полки с кружевным нижним бельем.
        — Когда-нибудь вы все это будете носить,  — сказала Антония, вынимая муслиновое платье в крапинку цвета молодых листьев. Шелковая роза украшала корсаж и длинную юбку, задрапированную сзади. Это было самое красивое платье, которое Пьетре доводилось видеть или вообразить себе.
        Она не могла себя в нем представить. Надеть его — это словно поменять кожу. Она не создана для такого наряда.
        — Я не могу это носить,  — пробормотала она.
        — Тогда вам нечего надеть,  — ответила Антония,  — потому что герцог приказал мне сжечь те старые лохмотья, в которых вы прибыли. Ну, идите же, они дожидаются вас уже неделю.
        — Неделю? Но как?
        А потом ей припомнился спор, который привел к смерти Джованни — разговор о сделке Лены с Хамаком, которая использовала турка в качестве посредника для связи с герцогом. Даже в этом случае Пьетре было интересно, каким образом герцог мог знать наверняка, что она придет к нему? Или он настолько богат, что может купить горы одежды просто в надежде, что его прихоти будут удовлетворены? Что ж, поскольку он…
        Следующие несколько часов она провела, примеряя одно платье за другим. Пьетра не могла поверить, что нужно носить так много нижнего белья — корсет и лифчик, украшенные петельками штанишки, турнюр из конского волоса, тонкие вышитые чулки, прикрытые сверху полдюжиной нижних юбок. Без помощи Антонии ей было не справиться. Неудивительно, что у женщин, которые носят такие платья, есть служанки.
        Когда Антония расчесала ей волосы, уложила их наверху в узел и подтолкнула ее к зеркалу, Пьетра с трудом узнала себя.
        — Его светлость будет доволен,  — сказала Антония, прежде чем уйти заниматься другими домашними делами.
        Оставшись одна, Пьетра то стояла перед зеркалом, то иногда со смехом пробегала мимо него, чтобы убедиться, что ее отражение не отстает от нее, то натянуто сидела в кресле, стараясь не двигаться, чтобы платье не морщило. Ей очень хотелось, чтобы его светлость был доволен.
        Но он еще не вернулся, когда солнце стало опускаться в залив, и Антония вошла в комнату, неся на подносе большую миску тушеной рыбы, немного хлеба и бокал вина. Пьетра быстро проглотила ужин, сидя за маленьким столиком, пока Антония стоя наблюдала за ней.
        Когда Пьетра снимала с коленей салфетку, она внезапно издала вопль и расплакалась.
        — Что случилось?  — спросила Антония.
        Задыхаясь от рыданий, Пьетра могла лишь показать на пятна от брызг, которые она посадила на платье, когда торопливо поглощала еду.
        Антония рассмеялась.
        — Не волнуйтесь, дорогая. Вам все равно надо переодеть платье. Пора приготовиться к встрече с герцогом.
        Пьетра удивилась. Разве она уже не готова? В какую странную жизнь она попала — где такие прекрасные платья надевают лишь для того, чтобы посидеть в одиночестве в своей комнате.
        Она без всяких возражений подчинилась Антонии, когда та помогла ей снять платье и забраться в оцинкованную ванну, которую поставили перед пылающим камином и наполнили горячей водой. Антония болтала о жизни во дворце, намыливая спину Пьетре фиалковым мылом и моя ей волосы. Потом служанка вытерла ее и напудрила, расчесала волосы, втерла в кожу лосьон и надушила тело.
        Во время всего ритуала Пьетра не сказала почти ни единого слова.
        Нет, она продолжала думать, ее молитва еще не услышана. Это был только сон, и она наверняка проснется в холодной аллее, ее выследят и осудят за убийство, которого она не совершала.
        Однако сон продолжался.
        Антония расчесывала ей волосы, пока они не упали волнами по спине, сверкая как полированное черное дерево в свете камина. Потом она принесла пеньюар из китайского шелка, красный, как спелый помидор, и расшитый цветами.
        — Он хочет, чтобы вы надели это,  — сказала служанка.  — Ничего больше.  — Она задернула занавески, зажгла свечи и ушла.
        Спустя несколько минут вошел герцог.
        Зная, что он хочет, Пьетра легла на кровать в ожидании. Он подошел, посмотрел на нее, потом добродушно рассмеялся.
        — Ах, моя дорогая, как ты выглядишь — растянулась, словно доска! Ты полагаешь, что я хочу просто вбить гвоздь?
        Она поднялась, недоумевающе огорченная и встревоженная. Сон может продолжаться… но только, если она угодит ему.
        Его смех стих, и он протянул руку:
        — Пошли.
        Он пошел к креслу у камина и усадил ее к себе на колени. Потом, нежно держа ее в своих объятьях и поглаживая волосы, он шептал ей ласковые слова, пока она не начала расслабляться. Через несколько минут ее руки поползли вверх и она обняла его за шею.
        — Ты похожа на драгоценную шкатулку, моя любимая. Прекрасная снаружи, но еще более удивительная внутри.  — Она согревалась от его слов. Ей было тепло и спокойно в его объятьях. Она чувствовала, что он так же бережен с ней, как с сокровищем.
        Его рука проскользнула под пеньюар, лаская шелковистую кожу. Она напряглась.
        — Не бойся, дорогая,  — успокаивал он.  — Твое тело дано тебе Богом. Он, должно быть, так сильно любил тебя, что сделал его столь прекрасным. Гордись своей красотой, Пьетрина.
        Никто не называл ее этим именем с самой смерти отца. Она едва не заплакала, но вдруг его рука скользнула ниже и коснулась соска, и Пьетра от изумления открыла рот. Ощущение пронзило ее, вызвав трепет в животе и пронесясь до кончиков пальцев.
        Он усмехнулся:
        — Да,  — нежно произнес он.  — Почувствуй это. Насладись им.
        Она не могла не ощущать его. Оно было везде — жар, внутренний трепет. Может ли это быть на самом деле даром Божьим? Разве можно испытывать такое прекрасное чувство, если оно не от Бога?
        Наконец он поднялся, все еще держа ее на руках, и понес к большой резной кровати. Когда он снял с нее пеньюар, она попыталась непроизвольно закрыть себя руками.
        — Не надо, Пьетра,  — сказал он, убирая руки.  — Никогда не стыдись своей красоты.  — Он отступил назад и пробормотал: — Более совершенная, чем я мог себе вообразить.  — Он взял в руку ее грудь и слегка провел ногтем по соску.
        И вновь то же ощущение пронеслось в ней, сосредоточившись теперь в паху, нечто вроде боли, но ей не хотелось, чтобы оно проходило.
        — Пьетра,  — произнес он почти шепотом.  — Вели мне оставить тебя сейчас, и я это сделаю. Я хочу, чтобы ты доверяла мне… хотела меня.
        Она посмотрела в его глаза, черные как ночь в тусклом свете комнаты, и ей вспомнился холодный мир, ожидающий ее, если она огорчит его, платья в шкафу, приятная помощь Антонии и ее общество… и она подумала о его нежности и вспышке восхитительного чувства, которое она уже испытала.
        — Не уходите,  — прошептала она, словно страшась услышать собственные слова.
        — Тогда пора путешествовать,  — произнес он и поднял два пальца.  — Это мои путешественники, дорогая.  — Он приложил их к ее губам.  — Они отправляются в путешествие по Италии. Здесь,  — они опустились к ее грудям,  — прекрасные Альпы с их великолепными вершинами,  — его пальцы скользнули между ними,  — а у их подножия долина Даоста.  — Глаза ее закрылись, когда она отдалась во власть чувств.
        — Здесь,  — его рука скользнула еще ниже,  — плодородная земля Ломбардии, а здесь Тоскана.  — Он ласкал ее живот, посмеиваясь, когда кожа подпрыгивала под его пальцами.  — Вот здесь растет виноград, сладкий и восхитительный, лопающийся от сока, который струится вниз, вниз к дельте, вот сюда, чтобы в вине заставить человека забыть о своих заботах.  — Он погладил изнутри бедро, слегка похлопывая по телу. Она начала извиваться, мышцы помимо ее воли пришли в движение. Тепло солнца, которое делает зрелым виноград, казалось, разливалось по ее телу.
        Его пальцы направились к треугольнику блестящих черных волос.
        — А здесь,  — почтительно произнес он,  — мы подошли к священному городу Риму. Пилигрим ищет вход в священную гробницу.  — Он лизнул палец и глубоко погрузил в нее.
        Она громко задышала и выгнула спину дугой. Глаза открылись.
        — Шшшш,  — успокаивал он.  — Шшшш, восхитительная Пьетрина.  — Он нежно вводил в нее палец. Она почувствовала, как ее мышцы вокруг него напряглись. Она сжала бедра, взяв в плен его руку, желая удержать внутри это чувство.
        — Подожди,  — сказал он и убрал руку. Поднявшись, он быстро скинул парчовый халат. Раздвинув ей ноги, он устроился между ними. Глаза у нее округлились при виде его пениса, поднявшегося, как маяк, красного и нетерпеливого.  — Дотронься до негр,  — сказал он и направил ее руку.
        Он пульсировал под ее пальцами. Герцог застонал, а Пьетра подумала, не причинила ли она ему боль, но его рука обхватила ее, сжимая толстое «копье» и направляя его вниз.
        — Пилигрим,  — повторил он,  — кающийся грешник, ищущий прощения, нуждающийся в священном крещении.
        Огромный пенис играл с губами ее священного места, гладя их, разжигая в ней огонь и одновременно вселяя страх. Он такой большой, что никогда не войдет в нее. Она попыталась его оттолкнуть, страх был слишком велик, но он крепко прижал ей одно плечо свободной рукой. Потом быстрым рывком вошел в нее, пронзив препятствие; маленькая плотина прорвалась.
        Было больно, но не сильно. Он спокойно полежал, и боль отступила. Затем он начал медленно двигаться вперед-назад в ритме, старом как мир. Она открыла глаза, не обращая внимания на слезы, а ее длинные ноги обхватили его, словно они были его частью.
        Его темп ускорился. Трение все еще было болезненным, но она больше не сопротивлялась. Лицо его потемнело, дыхание стало тяжелым. Пот выступил на лбу и верхней губе. Потом он внезапно напрягся, каждый мускул натянулся, лицо исказила гримаса, вены на шее стали похожими на веревки. Он застонал сквозь стиснутые зубы. Глубоко внутри она почувствовала его биение. Он рухнул на нее.
        Отдышавшись, он медленно сполз. Одной рукой он гладил ей волосы, шепча при этом:
        — Моя радость. Мое сокровище.
        Она была теплая и влажная. Она посмотрела вниз. Кровь сочилась на прекрасные простыни, и она перепугалась, что он рассердится.
        Но он нежно улыбнулся ей.
        — Кровь девственницы священна,  — ласково сказал он, поднялся на колени и опустил голову, чтобы слизнуть последнюю каплю крови.  — Благодарю тебя, дорогая. Ты одарила меня величайшим блаженством.
        Кровотечение быстро прошло, но герцог продолжал лизать то место, где была кровь. Вся боль исчезла, но теперь Пьетра почувствовала, что происходит что-то еще — ощущение тепла, зарождавшегося внутри ее. Она начала отталкивать его, застенчивая и испуганная. Но одновременно трепещущая. И он снова остановил ее.
        Он жадно лизал ее, водя языком, пока ее голова не откинулась на подушки. Его руки устремились вверх к ее грудям, нашли соски, твердые, как маленькие бриллианты. Ее бедра поднялись сами собой навстречу его рту, языку. Когда он сжал ее соски, внутри ее вновь прорвалась плотина, но на этот раз иная; горячая, вздымающаяся вверх удивительная волна разливалась из глубин ее существа и заполняла ее всю. Тело ее дернулось, она вскрикнула и задрожала, когда он стал пить из нее, слизывая соки, пока она плыла на волне истинного наслаждения, постепенно вновь погружаясь в покой.
        Он взял ее на руки, пока она плакала, баюкая, как ребенка, когда все ее тело сотрясали счастливые рыдания.
        Потом, когда она снова осознала его и себя, когда смогла услышать биение его сердца у себя под ухом, стыд отступил. Она чувствовала себя умиротворенной и любимой. Печаль ушла, а с ней и немота, которая не покидала ее после смерти Джованни.
        Она чувствовала — нет, знала — что рубеж перейден и пути назад нет. По одну сторону была ее история, по другую — жизнь.

        Она проснулась одна, но это было совершенно новое пробуждение, чем прежде. Когда появилась Антония с завтраком, на подносе стояла ваза с розой. В центре ее, как капля росы, сверкал бриллиант, который герцог показывал ей в первое ее посещение.
        Она выхватила его, отерла о салфетку, выпрыгнула из кровати и побежала к окну, чтобы посмотреть через него на солнце. Радуга вспыхнула на ее лице, на мгновение ослепив ее. Она покатала его между ладонями, ощущая каждую грань, потом провела по нему языком. Она хотела испробовать его. Ее бриллиант. Ясный, как солнечный свет.
        От восторга она закружилась в танце и заметила его, стоящего у двери. Свидетель всего представления, герцог смеялся.
        Она подбежала к нему.
        — Он действительно мой, правда?
        — Разве я не обещал?
        Она прижала камень к сердцу.
        — Это самая красивая вещь в моей жизни. Я такая счастливая.
        Герцог опять рассмеялся и взял ее на руки.
        — Не счастливее меня, у которого есть ты, моя маленькая голубка,  — сказал он.
        В первый раз ее назвали «коломба».

        Она стала наложницей герцога. Хотя, конечно, не единственная, Пьетра была самая дорогая для него. Он поселил ее в одной из своих небольших вилл на Коста Амалфитана над морем, к югу от Неаполя, драгоценность на воде. Он не мог оставить ее в палаццо Монфалко. Герцогиня Монфалко должна была вскоре вернуться из их сицилийских поместий.
        Он навещал ее так часто, как только мог. И всегда привозил какую-нибудь красивую вещь и учил определять ее ценность — как отличить шелк от хлопка и золото от позолоты, как подбирать вина к еде, как определить, где Тициан, а где Тьеполо. Иногда он привозил с собой Марию Бланку. Она и Пьетра стали друзьями. «Она многому может тебя научить, Коломбина»,  — сказал герцог.
        Дом был красив, блики света, отражаемые водой, наполняли комнаты. Пьетра никогда не уставала смотреть на море, чудо меняющихся красок, спокойной красоты… и мира. Постоянный шум Неаполя, который с детства проникал ей в уши, был далеко от нее. Даже пронзительный голос Лены Сакко стерся в памяти. Теперь звуками ее дня были тихие голоса слуг, стук ее каблучков по мраморным полам, мурлыканье собственного голоса и, когда открывалось окно, гул и шум волн, бившихся внизу о скалы.
        Покой наконец проник в ее душу и выполнил свою целительную работу. Ее перестали беспокоить видения карабинеров у порога дома, явившихся, чтобы отправить ее за решетку. Однажды поздним жарким вечером, когда она и герцог лежали, утомленные любовью, Пьетра призналась, что боялась быть арестованной за убийство, которого не совершала.
        — Тебе нечего бояться, сказал ей герцог.  — Ты под моей защитой.  — Потом добавил, что дело уже прояснилось. Известно, что Лена убила своего мужа. Ее поместили в сумасшедший дом.
        Пьетра весело захлопала в ладоши, но герцог схватил ее за запястья.
        — Не надо, Коломбина, не надо. Никогда не радуйся несчастью других. Колесо идет по кругу.
        Она слушала, что бы он ни говорил. Иногда она сразу не понимала, что он хотел сказать, но она знала, что в конце концов поймет. Он так многому ее научил.
        Почти сразу же, с первого дня ее появления во дворце, появилась вереница наставников — молодых выпускников знаменитого университета в Неаполе, где преподавал Томас Акинас в 1272 году (первое, что она узнала от учителя истории). Они все были очарованы ею. Она чувствовала их восхищение по тому, как они смотрели на нее, эти юноши с вьющимися волосами и смехом в темных глазах. Но у нее никогда не появлялось искушения принять приглашение, даже если б кто-то оказался достаточно глупым, чтобы сделать его. Она принадлежала герцогу, она знала это, и они тоже.
        Хотя ей иногда было весьма удобно шлифовать на них свое растущее мастерство флирта. Что действительно волновало ее в этих юношах, так это их знания, которые она впитывала, как губка. Сначала они учили ее читать, основе всего остального. Она быстро справилась с этим и перешла к другим наукам. Литература, история и философия, математика и музыка, астрономия и французский — ей нравились все предметы. Пьетра цеплялась за знания, как краб за скалу.
        Даже когда наставники просили ее о передышке, она продолжала терзать их вопросами.
        — Я горжусь тобой,  — сказал ей герцог как-то прохладным осенним вечером, когда они обедали на террасе над морем.  — Ты всего полгода у меня, а учителя в восторге от твоих успехов. Ты превзошла мои ожидания.
        — Я хотела научиться говорить с тобой так, чтобы не наскучить тебе,  — сказала она, изящно отрывая лист артишока, а когда масло капнуло ей на подбородок, он наклонился, слизнул его и промурлыкал:
        — Восхитительно.
        Спустя час он лизал те части ее тела, которых не касалось масло, давая еще один урок в науке, которую он никому не доверял,  — искусстве чувственного наслаждения.
        Эти уроки продолжались часами. Вечера, озаренные светом камина, или долгие послеполуденные часы, проводимые в ее постели, как в беседке, задрапированной шелком цвета морской волны с вышитыми на нем цветами. Прикосновение и запах, музыка нежных слов, прелюдия и финал — все это было частью ее уроков. Она училась, когда раздразнить, а когда полностью отдать себя, когда сдержаться, а когда раскрыться подобно цветку в весенний дождь. Пользуясь необычными текстами, которые дошли до нас от египтян, персов и японцев, герцог обучал ее каждому нюансу в искусстве любви.
        Пьетра не упускала ни одной детали. Ей отчаянно хотелось угодить ему, человеку, который избавил ее от отчаяния и так много дал. Доставляя удовольствие ему, она находила все большее и большее удовольствие и для себя. Скоро она смеялась над глупой девчонкой, которая плакала перед девой Марией, боясь потерять душу, если она отдаст себя герцогу. Теперь она считала, что нет ничего плохого в том, чтобы испытывать такие приятные чувства.
        Она прожила на своей вилле около двух лет, когда однажды во время вечерней прогулки в саду герцог объявил:
        — Скоро твой день рождения, Коломбина. Я хочу его отпраздновать особо.
        Она совсем забыла о своем дне рождения — с радостью забыла, потому что Лена сказала ей, что тот день был проклят. Но сейчас она удивленно повернулась к герцогу. С ним не было никаких проклятий. Все, каждый момент казался благословенным.
        — Эдуардо, ты так добр,  — сказала она.
        Он улыбнулся, довольный не только ее скромностью, но и манерами, которым она так хорошо научилась у наставников.
        — Через две недели, моя дорогая, Театро Сан Карло дает спектакль…
        Пьетра закружилась от счастья, как волчок. Опера! Перед глазами возникло видение того вечера, когда она стояла в холодных сумерках, наблюдая за женщинами в красивых туалетах, направляющихся в сопровождении мужчин в сверкающее здание оперы. Ей страстно хотелось присоединиться к ним, но она никогда не мечтала, что такое будет возможно. Она даже никогда не смела заикнуться об этом герцогу. И вот теперь он берет ее в оперу. Он знал самые сокровенные желания ее души, даже не спрашивая о них. Она смотрела на него с обожанием.
        — Мария будет петь в «Риголетто» с Ланкона. Спектакль обещает быть превосходным. Многие считают Этторе Ланкона величайшим тенором всех времен, и Мария, конечно, несравненна. Альберто, твой учитель музыки, заранее пройдет с тобой партитуру. Ты получишь, таким образом, большее удовольствие от оперы. Тебе, конечно, нужно новое платье. Завтра я пришлю портниху.
        Она схватила его за руки и затанцевала по дорожке сада, развеселив его.
        — Это будет самый лучший день рождения,  — сказала она.  — Самый лучший.  — Потом остановилась, охваченная порывом выразить ему свою благодарность.  — Поднимемся сейчас со мной наверх, Эдуардо. Позволь мне тоже сделать тебе подарок.
        В ее спальне он сразу же потянулся к ней.
        — Нет,  — мягко сказала она.  — Ты был моим учителем с самого начала. Сегодня я буду учить тебя…  — Она нежно опустила его в кресло около камина с бокалом вина, потом села перед туалетным столиком и начала представление, созданное ею из ее разговоров с Марией, из книг о великих женщинах и из растущего понимания женской обольстительности на некоторых картинах великих мастеров. Однако из всех источников, из которых она черпала знания, самым большим был се инстинкт, освобожденный наконец от всех запретов.
        Она медленно вынула черепаховые шпильки, и роскошные черные волосы заструились по спине. Случайно она посмотрела в зеркало на герцога полуприкрытыми глазами, словно погруженная в собственные мысли. Она развлекалась.
        Напевая какую-то мелодию, она расстегивала на шее кружева, потом корсаж, юбку и нижние юбки, пока все это не упало на пол и она не вышла из вороха одежды. Не спеша она развязала атласные ленты лифчика.
        Тогда она украдкой бросила на него взгляд. Голова его была откинута назад, прищуренными глазами он следил за каждым движением этого интимного зрелища, потягивая из бокала вино. Опустив взгляд ниже, она, к своей радости, заметила, что ее представление возымело желаемый эффект.
        Повернувшись к нему спиной, она приказала:
        — Расшнуруй меня.
        Он стоял позади нее, снимая последний предмет туалета, пока на ней не остался только кулон, подаренный им на прошлой неделе, изумруд на золотой цепи.
        Когда его руки начали блуждать по ее упругому шелковому телу, она расстегнула его рубашку, погрузив пальцы в вьющиеся волосы на его груди. Потом притянула его к себе поближе, расстегнула брюки и нежно вынула ту часть, которая так явно хотела ее. Некоторое время она посасывала его, словно пробуя восхитительный фрукт. Потом осторожно повела к креслу, а когда он сел в него, раздвинула ему ноги и медленно опустилась на него. Мгновение она была неподвижна, заставляя и его не шевелиться.
        Наконец она начала двигаться, грациозно, как в танце. Впервые ритм в любви задавала она; Пьетра видела, что это доставляет ему большее наслаждение, чем обычно.
        Она инстинктивно чувствовала, когда наступал подходящий момент для него и для нее тоже. Она наблюдала за его лицом, видя, что он наблюдает за ней, подлаживалась под его дыхание, даже, как ей казалось, под ритм сердца. Жар в них нарастал до тех пор, пока точно в один и тот же миг он не прорвался, сотрясая кресло.
        Позже, когда он держал ее и биение сердца возвращалось в нормальный ритм, он сказал:
        — Ты совершенна, маленькая голубка, более совершенна, чем я когда-нибудь смел надеяться. И если я больше ни в чем не преуспел в своей жизни, мне удалось создать один шедевр — тебя, совершенную женщину.
        — Но только для тебя, Эдуардо,  — сказала она.  — Ты сделал меня, я твоя. Я всегда буду служить тебе и любить тебя.
        Он помолчал минуту, словно смакуя ее слова, прежде чем ответить:
        — Нет, Коломбина.
        Удивленная его отказом и грустью, прозвучавшей в его голосе, она подняла к нему лицо. Он улыбнулся ей, улыбку тоже переполняла печаль.
        — Ты еще очень молода, Пьетрина. Я знаю о мире больше, чем ты… Однажды ты покинешь меня, я знаю.
        — Нет, Эдуардо. Никогда!
        — Шшшш.  — Он откинул волосы, упавшие ей на глаза, кончиками пальцев слегка лаская щеки.  — Ты оставишь меня, моя любовь, потому что так нужно, ты должна. Разве смею я, создав шедевр, хранить его только для себя? Когда наступит день — а он придет, я знаю,  — и ты захочешь последовать за большим, к более молодому любовнику, я не встану на твоем пути.
        Она вновь попыталась возразить, но он приложил палец к ее губам и продолжил:
        — Кто-то когда-нибудь предложит тебе более блестящее будущее, чем я, и ты обеими руками ухватишься за него, потому что я учил тебя жить полной жизнью. Ты одарила меня, Пьетра, бесценным даром. Твоя свобода — мой дар тебе.
        Его слова напугали ее. Она не могла больше вообразить себе жизнь без него, без этого человека, который стал центром ее мира. Она еще ближе прижалась к нему.
        — Не говори больше о будущем,  — попросила она.  — Есть только сегодня. Займись со мной любовью еще… и еще.
        — С большим удовольствием, синьорина,  — ответил он и заключил ее в свои объятия.
        За эти две недели до спектакля она почти свела с ума портниху своими идеями, фантазиями, меняющимися желаниями. После того как было сделано около дюжины набросков воздушных платьев, она наконец решила, что должна изменить свой облик, отказавшись от невинных закрытых платьев нежных тонов, которым отдавал предпочтение герцог. Для такого события ей захотелось выглядеть старше своих 17 лет, казаться умудреннее. Она хотела походить на тех утонченных светских дам, которых она видела давным-давно, стоя у театра.
        Пьетра остановилась наконец на простом платье без рукавов с глубоким вырезом впереди, из фиолетово-голубого переливчатого шелка. Серебристые кружева окаймляли вырез платья и украшали корсаж, а темно-синий муаровый шелк, драпировавшийся вокруг юбки, падал вниз шлейфом. Она четыре часа училась ходить в нем, пока не убедилась, что не наступит на длинную юбку на театральной лестнице и не упадет на нее лицом вниз.
        В день спектакля герцог заехал за ней в своем большом экипаже, запряженном парой белых жеребцов. Она спустилась по широкой резной лестнице вестибюля, чтобы встретить его; поверх платья была накидка из русских соболей, руки затянуты в длинные шелковые перчатки сизо-черного цвета, на ногах атласные туфельки в тон платью. Антония убрала ее вьющиеся волосы наверх и украсила их венчиком из цветов апельсиновых деревьев, из которого, словно из фонтана, ниспадали длинные локоны. В ушах сверкали бриллиантовые капли, также его подарок. Она держала шелковый раскрашенный веер, которым ее учила пользоваться Мария, и сияла от счастья. Когда накидка распахнулась, то взору открылся бриллиантовый кулон, висящий на цепочке в ложбинке между грудей, поддразнивая и маня.
        Герцог с восхищением смотрел на нее.
        — Изумительно,  — прошептал он. Затем достал из кармана своего парадного черного пальто затейливо обернутый сверток, перевязанный серебристыми лентами.  — Чтобы отметить событие,  — произнес он.
        Нетерпеливые пальчики развязали ленты, развернули оберточную бумагу и открыли бархатную коробочку. У нее захватило дух, когда она увидела ее содержимое, драгоценную булавку в виде птицы. Грудь была исполнена из редкого розового бриллианта, языки пламени, лижущего ее ноги, сделаны из дюжины рубинов. Более ста драгоценных камней украшали булавку.
        — Тебе знакома история феникса, Пьетра?
        Она узнала ее на своих занятиях по греческой истории.
        — Мифическая птица, возродившаяся из собственного пепла.
        — Сегодня ты завершаешь свой собственный полет, поднимаясь из пепла того ада, в котором родилась, чтобы высоко парить над другими. Пусть это будет твоим символом. Ты всегда поднимешься… и будешь подниматься.  — И он приколол булавку к ее накидке.
        — Я люблю тебя, Эдуардо, проговорила она.
        — Я всегда буду это помнить,  — ответил он и повел ее к экипажу.
        Она заставила себя не разглядывать внутреннее убранство Театро Сан Карло. Самое чудесное здание оперного театра во всей Европе, более знаменитое, чем «Ла скала» или «Ла Фенис» в Венеции, сверкало огнями и тысячами драгоценных камней; слышались утонченные разговоры и нежный смех.
        Оно напоминало Пьетре драгоценную шкатулку из слоновой кости и золота, с шестью ярусами лож, обтянутыми малиновым шелком. Потолок украшала фреска «Аполлон и музы». Королевская ложа, предназначенная для неаполитанской ветви Бурбонов, была роскошно украшена золотистыми занавесями, позолоченными ангелами и старинными зеркалами.
        — Весь интерьер — это дерево и штукатурка,  — пояснил герцог.  — Даже мраморный декор — просто искусно покрашенное дерево. Поэтому в театре такая прекрасная акустика.
        Когда они появились в своей ложе, море серебряных лорнетов и перламутровых театральных биноклей было наведено на них. Герцог с царственным видом кивнул одному или двум приятелям, абсолютно не обращая внимания на любопытные взгляды. Известный своим состоянием, вкусом, а особенно красивыми любовницами, он привык быть в центре внимания. Но он заметил, что сегодня во взглядах публики, которые он привлекал к себе, было больше волнения и любопытства, чем обычно.
        Пьетра старалась выглядеть такой же пресыщенной, как герцог, но это было почти невозможно. Шепот поднимался вокруг нее.
        — Кто она?  — раздавалось с разных сторон.
        — Вы думаете, испанка?
        — Взгляните на эти волосы, эту изящную талию,  — сказала дама в соседней ложе.  — Она, должно быть, в родстве с королевой Елизаветой.
        Когда герцог взял ее накидку, улыбка, полная обожания, которой она одарила его, в тот же миг разбила дюжину мужских сердец в разных уголках Театро Сан Карло.
        — Очень хочу послушать пение Ланкона,  — сказал герцог, когда они сели, забыв о волнении, которое продолжали вызывать среди публики.  — Говорят, он уникален, тенор и не тучный. Думаю, у него есть какие-то новые методы, как издавать звук без большого напряжения.
        Внезапно свет потускнел, из оркестровой ямы полилась музыка, и поднялся занавес. Глаза Пьетры были сразу же прикованы к сцене. Она никогда не видела и не могла даже себе представить такого очарования.
        Мир исчез для нее, когда она отдалась во власть музыки, тихонько подпевая те арии, которые изучил с ней Альберто. Когда на сцене появился Этторе Ланкона и начал свою арию, Пьетра была покорена высоким красивым герцогом Мантуа, очаровательным проказником, соблазнителем, чьим единственным удовольствием было завоевывать женские сердца.
        «La donna mobile, Qual piuma al vento…»
        «Женщина — непостоянна, как перышко на ветру»,  — пел он. Когда мелодия поднималась ей навстречу, у Пьетры было ощущение, будто душа ее, уносимая музыкой и его присутствием, расстается с телом. Она стала Джильдой, юной героиней, дочерью горбатого Риголетто. Когда тенор посмотрел на ложи первого яруса и взгляд его золотистых глаз, казалось, остановился на ней, ей представилось, что Ланкона поет для нее: «ill sol dell’ anima»,  — любовь — солнечный свет души; «la vita amore»,  — любовь — это сама жизнь. Музыка была столь прекрасна и голос Ланконы так чист, такой же совершенный, как бриллиант, покоящийся у нее на груди.
        Во время антракта Пьетра отказалась покинуть ложу, чтобы не нарушить волшебных чар. Когда угасла последняя нота и занавес опустился под гром аплодисментов, она продолжала тихо сидеть, слишком потрясенная, чтобы хлопать и даже пошевелиться.
        Голос герцога вернул ее из грез.
        — Мы должны пойти за кулисы и поздравить Марию с успехом. Может быть, нам удастся уговорить ее представить нас великому Ланкона.
        Хотя Пьетра невозмутимо кивнула, возможность знакомства с певцом необычайно взволновала ее. Во время последних актов он все больше смотрел в ее сторону, и ей показалось, что его взгляды предназначались ей.
        За кулисами Мария была окружена обычной толпой поклонников, но они расступились, как волны, пропуская герцога Монфалко и Пьетру.
        — Эдуардо!  — воскликнула дива.  — Скажи мне, как я пела сегодня. Ты всегда мой самый лучший критик.
        Герцог наклонился поцеловать воздух над ее затянутой в перчатку рукой.
        — Всегда,  — ответил герцог,  — потому что ты всегда чаруешь меня своим голосом, который всегда превосходен.
        Мария рассмеялась.
        — А ты, как всегда, милый лжец. Хотя знаю, сегодня я была недурна, потому что мой голос неизменно звучит ангельски, когда я пою с Этторе. Он умеет раскрыть все лучшее у своих партнеров.  — Она повернулась к Пьетре.  — Вы только посмотрите на нее! Кто помог тебе выбрать это платье? Оно божественно.  — Она поцеловала девушку в обе щеки и отступила назад для более тщательной оценки. Маленькая морщинка пересекла ее лоб.  — Я знала, что у тебя все сойдет благополучно, Пьетра, и ради Эдуардо была готова помочь, но я и представить не могла, что ты станешь такой красавицей и так быстро. Думаю, что-то надо обязательно сделать и прямо сейчас.
        Пьетра засмеялась, но не успела ответить, так как их прервал сам великий Ланкона.
        — Мария,  — сказал он, глядя на Пьетру,  — представь меня немедленно.
        — Разумеется,  — с усмешкой сказала Мария. Когда она представляла тенора юной девушке, их глаза соединились, словно притянутые магнитом. Пьетра не могла оторвать от него взгляд. У него были карие глаза, золото подсолнухов под небом позднего лета. Высокий, хотя не такой, как герцог. Густые черные волосы были зачесаны назад, придавая его лицу демонический вид. Широкоплечий, с тонкой талией, стройными бедрами. Именно такой, как сказал герцог. В нем не было ничего от классического тучного тенора. Он обладал гладким телом хорошо тренированной кошки.
        Между ними пробежали электрические токи. Пьетра чувствовала, как они несутся по ее телу, когда она изучала его. Словно по чьей-то воле ее рука поднялась к его рту, и он склонился поцеловать ее, не морща губы в воздухе, как было принято, а прижавшись ими к перчатке, пока она не почувствовала слабое жжение сквозь тонкий шелк.
        — Эдуардо,  — раздался поблизости голос,  — посмотри, кто здесь, граф Бреначиа. Он спрашивает тебя.  — Мария и герцог как-то потускнели.
        — Маэстро,  — тихо проговорила Пьетра,  — это честь.
        Ланкона продолжал настойчиво смотреть на нее.
        — Вы принадлежите ему?  — спросил он, близко наклонившись к ней.
        — Он мой покровитель.
        — Почему?  — с жаром спросил тенор.
        Пьетра не знала, что ответить и стоит ли вообще что-то говорить. Она понимала, что вступила на опасную тропу, и чувствовала, как все прочное и надежное прошедших двух лет ускользает из-под ее ног. Однако она и не пыталась вернуться в безопасное место. Не могла ничего поделать.
        — Скажите мне,  — настаивал Ланкона,  — как мог герцог завоевать такую награду, как вы?
        Когда ее рука потянулась к бриллианту на груди, он уловил движение и улыбнулся.
        — А! И это все? Я дам вам сотню бриллиантов, тысячу.
        — Он дал мне гораздо большее, чем бриллианты.
        — Я дам вам больше, все, что захотите, все. Пойдемте со мной.
        — Это нехорошо,  — проговорила она наконец, опустив глаза.
        Он взял ее за подбородок и приподнял лицо, чтобы она снова посмотрела на него.
        — Синьорита Манзи, мы не дети, чтобы нами управляли условности, и не рабы ограниченной морали. Мне предначертано парить с орлами, и я до сегодняшнего вечера не встретил никого, с кем бы я смог разделить свой полет.
        Она вспомнила о последнем даре герцога, булавке в виде феникса — великой птицы, поднимающейся из рубиновых языков пламени в свободный полет. Однако безумные импульсы ее сердца по-прежнему враждовали с уроками в ее сознании.
        — Я слишком многим ему обязана,  — сказала она.  — Я не могу его оставить.
        — Вы верите в силу судьбы? Когда судьба говорит нам, куда должны пойти наши жизни, мы больше не можем выбирать наш путь.  — Он наклонился ближе.  — Первый раз, как только я увидел вас сегодня, я знал, что вы моя судьба, а я ваша.  — Он еще ниже наклонился и тихо, чтобы только она могла услышать, пропел строку, от которой все у нее внутри сжалось, когда она сидела в ложе: — «Так будем же любить, небесное созданье».  — Он выпрямился.  — Утром я пришлю за вами мой экипаж.
        Она взглянула на него, сразу не поверив, но целиком подчиняясь. Если экипаж действительно приедет, она сядет в него, подумала Пьетра, потеряв контроль над собой.
        Потом она почувствовала руку герцога у себя на локте.
        — Пьетра, у нас долгая дорога. Синьор Ланкона, рад был познакомиться с вами. Ваше пение доставило мне наслаждение.  — С легкой настойчивостью он увел Пьетру.
        Большую часть пути герцог хранил молчание, но когда они стали приближаться к вилле, он отвернулся от окна и взял ее руку.
        — Не беспокойся обо мне, Коломбина. Даже если ты уйдешь, часть тебя навсегда останется со мной.
        — О чем ты говоришь, Эдуардо?
        — Пожалуйста, моя дорогая.  — Он похлопал ее по руке, словно ребенка.  — Разве я не говорил, что этот день придет? Не думал только, что это случится так скоро, но с’ est la vie. С самого начала я знал, что не смогу удержать тебя долго. Ты мой шедевр, Пьетрина, и теперь мир знает это. Ты должна идти с ним.
        Она посмотрела ему в глаза и увидела, что именно это он и подразумевал. Она обняла его за шею.
        — Ох, Эдуардо, мой дорогой, дорогой друг. У меня сердце разрывается от одной мысли, что я покину тебя…
        — Но оно скоро залечит свою рану, закалившись жаром большей страсти, чем ты знала прежде.  — Экипаж остановился у лестницы ее виллы. Когда он вновь заговорил, его голос был холоден и спокоен: — Теперь вытри глаза, малышка, и поднимайся. Антония поможет тебе собраться. Мне знаком взгляд Ланкона: Бог свидетель, у меня самого он бывал довольно часто. Он не захочет, чтобы его заставляли ждать.
        Они вышли из экипажа. Он взял ее за плечи и повернул к себе лицом.
        — Но передай ему: если он когда-нибудь осмелится обидеть тебя, я убью его.
        Она мрачно кивнула, затем быстро поцеловала его, подобрала тяжелые юбки и побежала по лестнице. Герцог опять сел в экипаж, и он покатил прочь, а она уже была в доме, зовя Антонию.

        Мир Пьетры, неофициальной жены известного оперного певца, расширился необыкновенно.
        Прежде всего она открыла для себя любовь, а с ней и романтическую страсть, о существовании которой она догадывалась. Она искренне любила герцога и с ним узнала, что такое физическое наслаждение, но с обостренным чувством исступленной любви к Этторе она парила, поднимаясь к пику истинного блаженства, выкрикивая его имя, когда он вздымал ее над вершиной, и она скользила в пространстве, кружась от ярких красок, красоты и музыки, в мире, заполненном только им, ее и их любовью.
        Ланкона обожал ее; она боготворила его. Где бы он ни пел — в «Ла скала», «Ла Фенис», в Риме или Флоренции,  — она сопровождала его. Он осыпал ее цветами, вниманием и любовью. Помня бриллиант герцога, он также осыпал ее драгоценностями, как и обещал. Не только изумруды, сапфиры и рубины, но гранаты из Вены, миланские хризобериллы с мерцающим тигровым глазом, чтобы уберечь ее от беды, жемчуг из Парижа, опалы из Мадрида. И бриллианты, их всегда было больше. Она хранила их в шкатулке из чеканного золота, купленной им на Понте Веккио, когда он пел во Флоренции.
        Она очень любила свои драгоценности за их свет, цвет, их совершенство, но еще больше она дорожила ими как символом верности Этторе. Но чем больше он дарил ей их, тем меньше они значили для нее, поскольку Пьетра считала, что в любви она нашла что-то более значительное, во что могла верить, нечто такое же прочное, как любой камень.
        Лишь одна тень омрачала их счастье. Этторе был женат на дочери богатого купца. Это была простая молодая женщина, равнодушная к опере и не желавшая покидать дом и следовать за мужем. Этторе считал ее скучной и обыденной, его истинными избранницами были музы. Когда он начал понимать, каким волшебным голосом он обладает, и мечтать о карьере оперного певца, Этторе знал, что его состоятельный тесть снабдит его деньгами, чтобы платить за уроки мастерства великим педагогам, которые жили в Риме, Милане, городах, далеко расположенных от его деревни.
        Теперь Этторе добился успеха — он величайший тенор в Европе; он нарасхват, сам Верди написал специально для него оперу. Осталось неосуществленным лишь одно желание. Он отчаянно хочет жениться на Пьетре. Но он и его жена католики, развод невозможен. Этторе обращался к папе расторгнуть брак — пустая надежда после стольких лет брака, но это его последняя надежда.
        Прошение было отклонено.
        Когда он начинал горевать, что у него нет возможности стать ее законным мужем, Пьетра уверяла его, что это не имеет никакого значения. «Мы вместе. Нет более прочных уз, чем узы сердца и души». Если вдруг когда-либо возникало сомнение в прочности их союза, это рассеивалось каждый раз, когда они, слившись в единую плоть, возносились вместе к вершине истинного наслаждения, а потом также вместе погружались в покой полного удовлетворения.
        Их идиллия, возможно, продолжалась бы и дальше, несмотря на условности света, если б однажды жена Этторе не предприняла одно из редких путешествий, чтобы посмотреть на мужа в «Ла скала». Конечно, ей было известно, что муж флиртует на стороне; она также знала, что по закону он будет принадлежать ей вечно и что ни одна из его амурных историй не продолжалась более нескольких месяцев.
        Но, когда она неожиданно появилась на спектакле, то была потрясена взором мужа, устремленным со сцены на прекрасно одетую, украшенную драгоценностями молодую женщину, сидящую в боковой ложе. Еще синьора Ланкона заметила, что дама в ложе была очень молода и захватывающе красива. Это уже не простой флирт, поняла она; теперь синьора Ланкона сомневалась, что проведет остаток дней рядом с Этторе. И что бы ни говорил закон и Бог, Этторе в сердце своем был женат на этой женщине. Она решила, что Бог и закон будут последней инстанцией.
        С этого времени, в каком бы городе ни пел Ланкона, в зрительном зале неожиданно появлялась синьора в поношенном черном платье, ее несчастные, красные от слез глаза неотступно следили за мужем на сцене, а грубые руки теребили носовой платок — картина брошенной жены…
        И каждый вечер синьора Манзи, красиво одетая и осыпанная драгоценностями, сидела в ложе, одна в своем великолепии — признанная любовница.
        Сначала на спектаклях Этторе раздавалось несколько свистков, ничего серьезного, едва заслуживающего внимания. Но синьора неустанно продолжала свою кампанию, и скоро свист стал заглушать арии. Сопрано начали отказываться петь с ним.
        Наконец случилось худшее. Накануне важного спектакля «Ла скала» отменила его выступление. Вскоре и другие оперные театры последовали этому примеру, его появление на сцене стало нежелательным.
        — Я оставлю тебя,  — объявила Пьетра, когда пришла последняя телеграмма из Рима.  — Они попросят тебя вернуться, если я уйду из твоей жизни.
        — Нет!  — воскликнул он, бушуя в их гостиничном номере в Венеции.  — Что они ждут от меня? Конечно, у меня есть любовница. Это Италия! Чтобы женатый мужчина навсегда остался верен жене — смешно, даже недостойно. Взгляни на своего герцога. Никто не осуждал его за тебя или других его любовниц.
        — Его жена никогда не возражала. Твоя хочет тебя вернуть.
        Он прильнул к ней.
        — Я не брошу тебя.
        — Ты должен, Этторе. Я знаю, что они говорят обо мне. Они смеются и называют меня твоей игрушкой. Но теперь они знают, что наша любовь вечна. Вот этого они и не могут допустить. Нашего возвышенного счастья.
        — Тогда пусть смеются! Пусть смеется моя драгоценная супруга! Нам не нужна Италия и ее ограниченность. Мы отправимся туда, где ценят красоту и музыку, где ценят любовь.
        — Куда, Этторе?  — поинтересовалась она. Пьетра до смерти боялась потерять его.  — Куда мы можем поехать?
        — Во Францию. Мы будем жить в Париже.

        Любовники обожали Париж, и он обожал их. Они нашли квартиру на Иль Сан Луи с видом на башни Нотр-Дам. Они подружились с художниками Монпарнаса и чувствовали себя одинаково уютно под хрустальными люстрами в «Ле Прокоп» и потягивая шампанское у «Максима». Они забирались на последнее чудо света, Эйфелеву башню, и гуляли, держась за руки, по берегам Сены.
        Этторе оказался прав. Любителей оперы в Париже совсем не интересовал их супружеский статус. Им нравился его голос, его прелестная Пьетра, его живость. Все места распродавались, когда он пел в парижской опере. Аристократы платили громадные деньги за то, чтобы он пропел всего одну арию на их частных вечерах, часто ставя условие, что он привезет с собой изысканную мадемуазель Манзи. Скоро он разбогател больше прежнего и покупал Пьетре новые бриллианты, рубины и сапфиры под цвет ее глаз.
        Синьора Ланкона приняла поражение вместе с чеком на весьма крупную сумму и вернулась к себе в деревню.
        «Ланкона открывает оперный сезон партией Паглиаччи»,  — сообщал заголовок в «Фигаро» за апрель 1892 года. Партия была большим испытанием для тенора. Ланкона репетировал неделями. Каждая газета строила предположения, какую самую высокую ноту он возьмет.
        И Этторе и Пьетра — оба светились от счастья и волнения по мере того, как приближалось 26 апреля — вечер его высочайшего триумфа и ее двадцать первой годовщины.
        — Надень сегодня свое белое атласное платье,  — сказал он днем, уверенный в успехе спектакля.
        — Конечно,  — ответила Пьетра, зная, что это было его любимое.
        В тот вечер в своей гардеробной Этторе вытащил из кармана футляр от Картье.
        — Подарок тебе ко дню рождения,  — сказал он, когда она с детским восторгом открывала его.
        Внутри лежал восхитительный гарнитур — ожерелье из сапфиров, окруженных бриллиантами, в тон серьгам в виде капелек. Пара браслетов. И кольцо, первое, которое он ей подарил. Это был единственный звездчатый сапфир цвета ночного неба.
        Когда он застегивал на ее шее ожерелье, раздался стук в дверь, телеграмма. Он разорвал тонкий конверт, пробежал глазами текст и завопил как индеец.
        — «Метрополитен-опера»! Они приглашают меня в Нью-Йорк на следующий сезон!  — схватив ее за талию, он закружился с ней по комнате.
        — Этторе! Я не в балете. Поставь меня!
        — Америка! Ты знаешь, что это значит, дорогая? Это значит, мы сможем пожениться. У нас будут дети, много детей. Bambini americani!
        — Подожди.  — Она тоже смеялась, стараясь перевести дух.  — Америка — ведь это тоже на земле, верно, а ты по-прежнему женат.
        — Да. Нет. Не имеет значения.  — Он захлопал в воздухе своими выразительными руками.  — Они там совсем другие. Нам не надо идти в церковь, чтобы пожениться. Я как-нибудь получу развод. Они, американцы, и в этом очень цивилизованы. Когда-нибудь, мое сердце, ты станешь синьорой Ланкона. А сегодня я спою Паглиаччи, что заплачут даже ангелы,  — для тебя и наших bambini americani. Он рассмеялся и ласково похлопал ее по животу, где в свое время будут расти его bambini.  — А теперь надевай свой остальной подарок. Я хочу, чтобы сегодня вечером ты была в нем.  — Этторе надел сапфировое кольцо на третий палец ее левой руки, где она никогда раньше не носила колец.  — Носи его и знай, моя прелестная Пьетра, что я никогда не оставлю тебя.
        Спектакль был грандиозным. Она никогда не слышала, чтоб Этторе так пел. Он постоянно обращал взор на ее ложу, справа от сцены, и каждый взгляд, казалось, придавал голосу больше силы, краски и глубины.
        Она закрыла глаза, наслаждаясь богатством звука, вспоминая вечер четыре года назад, когда она впервые услышала его великолепное пение, увидела карие глаза, которые пленили ее душу. Как безрассудно она любила этого человека!
        Высокая нота лилась чисто и ясно, как вдруг ее оборвал краткий задыхающийся звук. Она открыла глаза. Этторе шатался по сцене, как слепой или пьяный. Его ноги подкосились.
        Она не помнила, как закричала, как бросилась по лабиринту коридоров, спотыкаясь о шлейф атласного платья, протискиваясь сквозь толпу, окружившую его.
        Она помнила только его лицо, когда наконец добралась до сцены и поняла, что глаза его больше никогда не посмотрят на нее, посылая электрические заряды, волшебство и любовь. Разрыв сосуда головного мозга унес его от нее, забрав все ее будущее.
        Последние слова, которые он сказал ей, были его клятвой никогда не оставлять ее. И она не могла последовать за ним.
        В тот день, когда Этторе был похоронен на кладбище Пер-Лашез, она вернулась в их квартиру на Иль Сан Луи, сняла сапфировое кольцо и никогда больше не надевала его. Месяц одна в своей квартире она оплакивала его, отказываясь принимать посетителей.
        Наконец слезы высохли. Она всегда будет скорбеть, но пора продолжать жизнь. Она знала, что Этторе одобрил бы ее.
        Она оделась в черное — в нем она выглядела даже прекраснее, если такое было возможно — и приколола единственное украшение, булавку в виде феникса, подаренную ей герцогом. Провела пальцами по язычкам пламени, дотронулась до изумрудного глаза.
        — Пора вновь подниматься,  — тихо проговорила она. Потом дала указание служанке принимать посетителей.
        Прошло немного времени. Барон Ален де Валери, пылкий покровитель оперы, горел нетерпением разделить горе мадемуазель Манзи и взять на себя с ее круглых, очень белых, очень гладких молодых плеч некоторые жизненные тяготы. Он упомянул, между прочим, о своем дворце в долине Луары.
        — Драгоценность на воде,  — добавил он.  — Вы знаток драгоценностей, надеюсь?
        Она улыбнулась, ее позабавила эта игра.
        — У меня небольшая коллекция.
        — Верю, что ненадолго, мадемуазель. Надеюсь, вы окажете мне честь посмотреть мою коллекцию… и выбрать из нее что-нибудь.
        — Может быть, месье барон.
        — Май — это поэма в Луаре.
        — Не сомневаюсь. Но, как вы видите, я все еще в трауре. Черное не подходящий цвет для весны.
        — Лето в той местности тоже прекрасно. Везде зелень. Вы могли бы носить изумрудное ожерелье в тон…
        Его сверкающие глаза манили.
        Она аккуратно сложила руки на коленях, зная, что черный шелк делает ее кожу еще бледнее, а глаза более синими.
        — Конечно, придет конец моей скорби. Будьте уверены, месье барон, когда я перестану носить траур, мне придется решать, как жить дальше… и с кем. И даже,  — она озорно посмотрела на него,  — какие драгоценности носить. Вы знали Этторе Ланкона; возможно, вам также известно кое-что о герцоге Монфалко.  — Он кивнул.  — Тогда вы понимаете, к каким мужчинам я привыкла — умным, состоятельным, щедрым и чрезвычайно… сильным. На меньшее я не согласна.
        Он улыбнулся, восхищенный ее откровенностью и красотой.
        — Думаю, что вы не будете разочарованы,  — ответил он.
        — Все зависит от мужчины,  — сказала она, не желая легко сдаваться. Она протянула руку, давая знак, что разговор окончен, и он склонился над ней.
        К лету 1892 года она уютно устроилась во дворце в долине Луары — в то время, как баронесса де Валери отправилась в Рим. Пьетра Манзи стала превращаться в величайшую куртизанку Европы, чье общество сначала искали ради ее искусства в постели и салоне и, наконец, начали ради совета и мнения о государственных делах.
        Она не была больше игрушкой у герцога, вдохновением оперного певца. Она выросла в Коломбу, чье влияние спустя годы будет так страшить диктатора ее страны, что ей придется обратиться к сыновьям для спасения сокровищ, заработанных любовью.

        Глава 6
        Апеннины. Октябрь 1943-го

        Кроме легкого ветерка, шевелящего листву, и слабого случайного позвякивания колокольчика овцы, доносимого сверху ночным воздухом, все было тихо. Под бледным голубоватым светом луны Стефано и его отряд партизан казались неясными пятнами за скалами и кустами.
        Стефано опять взял бинокль и внимательно осмотрел гряду гор. Он мог различить линию дороги, вьющейся по гребню ближайшей горы. Гряда была отрогом Апеннин к югу от реки По. Дальше, внизу, лежал отгороженный забором новый армейский склад, а справа от него шла главная дорога через долину.
        Сегодня вечером, если данные разведки верны, первый груз военного снаряжения для склада провезут по этой дороге. Стефано знал, что, если его пропустить, у немцев будут силы начать наступление, которое может выбить партизан из их горного укрытия.
        Нацистские ублюдки. Их надеждам одержать верх над партизанами придет сегодня ночью конец, их проклятое снаряжение взлетит на воздух, а с ним заодно и порядочное число немцев.
        Но где конвой? Скоро уже рассвет, а немцы всегда планируют перевозку военного груза в темноте, когда у них есть какая-то защита от бомбардировщиков союзников. Грузовики должны были пройти здесь уже давно.
        Боже, как холодно. Стефано подул на кончики пальцев, торчащие из перчаток с полуобрезанными пальцами, потом полез за пачкой «Милитс». Отвратительные сигареты, грубые и черные, однако лучшее, что у них было. Итальянская армия выпускала их для солдат, те дезертировали и приносили их партизанам. Он низко согнулся за скалой, телом загородил свет от спички и закурил. Едкий дым заполнил легкие, и он старался сдержать кашель. Потом угрожающе заурчал живот, мяукающий альтовый звук, который опускался до баритональной жалости. Он не ел весь день. Он изменил позу, все мышцы болели от многочасового наблюдения. Острые камни врезались в колени, когда он лежал в твердом углублении в скале. Кончики пальцев на ногах почти окоченели.
        — Если мы еще подождем, нам потребуются солнечные очки,  — раздался слева хриплый шепот. Стефано улыбнулся. Миммо всегда скрасит самые тяжелые моменты. Он был самым старшим в его отряде. С лохматыми седыми волосами, заросший седой щетиной, лицо такое же грубое, как горный склон.
        — Терпение, старина,  — прошептал Стефано.  — Кто ждет, тот добивается своего.
        — Подожди еще, и твои яйца превратятся в ледышки,  — послышался ответ.
        — Твои-то уже давно каменные,  — поддразнил Стефано.  — Потише, старый болтун.  — Он опять взялся за бинокль, но ничего не увидел. И ничего не было слышно. Чувствовался только холод и боль в мышцах.
        «Подумай о чем-нибудь другом,  — сказал он себе.  — Подумай о жарком огне и теплой постели».
        Подумай о Марице.
        Черноволосая и черноглазая Марица. Марица с кожей цвета оливок и мягкой, как шелк, которая пахла корицей и свежим хлебом из пекарни своего отца. Марица, смотрящая на него своими черными глазами с такой любовью, что ему казалось, он тает под ее взглядом.
        Воспоминание предыдущего утра охватило его, унося ощущение холода. Запах свежего сена, когда они лежали вместе на чердаке, янтарные глаза кошки, наблюдающей за ними, теплое влажное ощущение ее крепко прижавшегося тела, когда его любовь струилась в нее.
        С первой минуты, когда Стефано увидел ее, он понял, что они предназначены друг для друга. Ему был дан приказ отправиться на север и возглавить отряд партизан, проводящих операции недалеко от ее деревни. Когда он прибыл, Марица стояла в дверях пекарни отца на главной площади, ее рыжевато-коричневая кожа была отполирована потом у печей, роскошные черные волосы рассыпались по плечам, соблазнительная улыбка играла на полных губах. Желание, которое он ощутил в тот момент, только усилилось после того, как они встретились в партизанском штабе и он узнал о ее храбрости. Месяцами она прятала беженцев — партизан; сбежавших из плена союзников; итальянских парней, которые отказались сражаться за немцев. Она прятала их в чуланах, под полом, в лесных пещерах. Она кормила их, добывала им одежду и лечила раны.
        Звук урчащих моторов далеко в низу долины вырвал Стефано из его воспоминаний. Он навел бинокль на дорогу, все его чувства сейчас обострились. Сквозь темноту ночи прошла волна ожидания, передаваясь от человека к человеку. Металлическое щелканье затворов пронеслось по цепи, когда они готовили к бою свое оружие.
        — Тихо,  — твердил Стефано.  — Тихо.
        Не время обнаруживать себя перед каким-то нацистским отрядом, посланным вперед, чтобы очистить склоны гор. Терпение… тише… они одержат победу.
        И у Стефано будет свой собственный триумф, особый. Поскольку каждая проведенная операция, каждая выпущенная пуля и каждый убитый немец был так же ударом в его битве против Витторио, этого жадного предателя-лизоблюда.

* * *

        Некоторое время в начале войны братья еще поддерживали родственные отношения. Витторио был вынужден закрыть свой магазин; во время войны спрос на изделия из прекрасной бумаги упал и не было кожи для изысканных переплетов, чемоданов и бумажников. Но, учитывая то, что итальянцы сражались как часть «оси» вместе с немцами, он быстро поднимался по нацистской иерархической лестнице. Стефано продолжал работать в юридической конторе Бранкузи, одновременно нелегально печатая и распространяя памфлеты против фашистов.
        Коломбу не арестовали, но Стефано ее больше так и не смог увидеть. Он получил от нее несколько писем, в которых она уверяла его, что с ней все в порядке, и интересовалась его делами. Сознание того, что у него есть мать, которая беспокоится о его благополучии, вдохновило его на клятву встретиться с ней вновь. Он будет оберегать ее в этой войне или умрет, защищая. И если надо оставаться в хороших отношениях со своим единоутробным братом, он пойдет и на это.
        Но однажды ноябрьским вечером 1942 года, вернувшись домой с собрания только что сформированной группы Сопротивления, Стефано обнаружил, что его комнату обыскивали. Книги сброшены с полок, ящики выдвинуты, их содержимое разбросано, матрас и подушки кресел выпотрошены.
        Рассвирепев до умопомрачения, Стефано рванулся прямо в кабинет Витторио в фашистской штаб-квартире.
        — Тебе не найти ее,  — сказал он, едва сдерживая себя, наклонившись к брату через широкий дубовый стол.  — Тебе никогда не найти ее, поэтому отзови своих головорезов.
        Витторио поднялся, являя собой внушительную картину, поскольку упорно набирал вес, прекрасно питаясь во время войны, когда другие голодали.
        — И у тебя хватает наглости обвинять меня здесь в этом!
        Веря, что Витторио не причинит ему вреда, тем более не получив недостающую часть фигурки, необходимую для изъятия драгоценностей, Стефано бросился вокруг стола.
        — Я просто хочу убедиться, что ты понял, мой дорогой братец.  — Он улыбнулся, глядя, как от его громогласного заявления Витторио содрогнулся и кинулся закрывать дверь кабинета.
        — Ради Бога, Стефано. Не доводи меня до крайности, иначе у меня не будет выбора.
        — У тебя есть выбор, очень простой. Оставить меня в покое… и поверить, что моя часть флакона спрятана там, где ты ее никогда не найдешь.  — Он отступил назад.  — И еще одно. Ты наконец дослужился до такого положения, что можешь обеспечить настоящую защиту. Я услышал от друзей, что женщина, о чьем благосостоянии мы печемся, все еще на свободе и в безопасности, но это может продлиться недолго.
        — Я делаю для нее что могу,  — тихо ответил Витторио.  — Я смог уберечь ее от ареста за ее мятежные взгляды.
        — Что ж, смотри, чтоб продолжал в том же духе, но если что-то с ней случится, Витторио,  — хоть что-то,  — я отыщу тебя и заставлю заплатить за это. Verstehen?
        Витторио вернулся к столу, схватил Стефано за локоть и повел к двери.
        — Я постараюсь, чтобы с ней ничего не произошло. А теперь иди и не приходи сюда больше!
        — С радостью!  — ответил Стефано, сбросил с локтя руку брата.  — Просто запомни, что я сказал, а я с удовольствием буду держаться подальше от этого зловонного места.
        Но спустя всего восемь месяцев был арестован Карло Бранкузи.
        В тот же самый вечер Стефано подстерег Витторио, когда тот выходил из оперного театра, великолепный, в безупречном вечернем костюме, мощную шею украшал белый шелковый галстук. С ним была молодая блондинка. Когда Стефано преградил им дорогу, она вылила на него несколько взволнованных слов, в ее итальянском подозрительно слышались гортанные звуки немецкого акцента.
        — Будь ты проклят, Витторио,  — заявил Стефано.  — Ты позволил им взять Карло.
        — Он сам виноват,  — ответил Витторио, после того как попросил свою Liebchen подождать в сторонке.
        — Неужели ты не мог помешать этому? Боже милостивый, он был тебе как отец!
        — Я не разделяю его политических взглядов. Он печатал памфлеты прямо в своей конторе! Если б я пытался защитить его, то сам бы оказался вместе с ним в тюрьме. А теперь убирайся. Если у этой девушки возникнут подозрения в отношении тебя, я тебе также не смогу помочь.
        Дав понять, что спорить с ним бесполезно, Витторио повернулся и пошел прочь. Но от Стефано он так просто не отделался. Устремившись за братом, он дал ему сильный пинок под зад, что тот растянулся в своем безукоризненно чистом костюме в миланской канаве.
        В ту же ночь Стефано покинул Милан и отправился в горы к партизанам.
        Через некоторое время ему стало известно, что белокурую Fraulein, которую он видел с братом, зовут Гретхен Коппвельдт и она его невеста. Новость пришла в партизанский штаб в секретном донесении, в котором была и вторая важная информация: отец Гретхен, Рудольф Коппвельдт, командир южного гарнизона, был назначен командующим нацистскими силами в северных Апеннинах и ему присвоено звание полковника.
        Звук усилился, и скоро тренированный слух Стефано мог различить его отдельные составляющие — неровное урчанье моторов, работающих на плохо очищенном бензине, прерывистое фырканье мотоциклов с коляской, специфический вой немецких вездеходов, грохочущих по твердой дороге.
        Несмотря на долгие часы ожидания, Стефано и его люди были наготове, как охотничьи собаки, рвущиеся взять след. Все курки были взведены, дополнительные гранаты приготовлены, и не жалкие «красные дьяволы» итальянской армии, с очень малой убойной силой, если они вообще срабатывали. Это были американские «ананасы», сброшенные им союзниками две недели назад.
        Пальцы осторожно лежали на чеке, готовые в любую минуту выдернуть ее и швырнуть гранату.
        Рука на взрывателе, который взорвет динамит под дорогой, была неподвижна.
        Из-за поворота, приблизительно в ста метрах от них, показался первый грузовик. Конвой так задержался, что бледно-лилового света неба было достаточно, чтобы разглядеть силуэты и сосчитать их — пятнадцать грузовиков с оружием и боеприпасами, в трех других было полно людей. Впереди колонны ехала бронемашина, другая замыкала ее. Когда они приблизились, глазам Стефано предстал вид, от которого он широко ухмыльнулся, показав ряд белых зубов на перемазанном древесным углем лице. В начале колонны в открытом «мерседесе» он увидел двух офицеров, на отворотах кожаного пальто одного из них были красные петлицы генерала. Неожиданный подарок судьбы. Стефано решил, что им он займется персонально.
        Стефано почти подпустил конвой к месту, где располагался его маленький отряд, затем дал сигнал, тихий крик совы. Когда звук замер в предрассветном воздухе, земля взорвалась. Грохот, вспышки ослепительного света, еще более оглушительный грохот, отдавшийся болью в теле.
        Стефано прижался к краю скалы, прячась от свистящих кругом осколков. Гранаты, брошенные партизанами в грузовики, сделали свое дело. В грузовиках стали рваться бомбы, как сумасшедший праздничный фейерверк, поражая одну машину за другой. Огромные огненные шары взлетали в небо, вздымая перед собой черный дым.
        Даже сквозь звук взрывов были слышны крики умирающих людей. Выглянув из-за края скалы, Стефано увидел лежащие кругом истекающие кровью тела и полуискалеченных солдат, все еще пытающихся атаковать гору, прокладывая себе путь автоматными очередями.
        — Огонь!  — закричал Стефано. Его люди открыли огонь, укладывая немцев, как только они появлялись. Вглядываясь в дым, он искал глазами «мерседес» с генералом. Удивительно, но он был цел и пытался объехать перевернутый мотоцикл и преграду из тел на дороге, ища место, куда бы мог побыстрее убраться.
        О нет, ты, свинья, выругался про себя Стефано. И, бросившись бегом по склону, он зубами вырвал чеку гранаты, прицелился и бросил ее со всей силой. Коричневый овальный предмет пролетел в небе, перевернувшись, словно в замедленной съемке, и упал на открытый участок дороги как раз в тот миг, когда машина проезжала по нему. «Мерседес» взлетел в воздух, пролетел несколько футов и упал на бок. Около него лежал человек с красными петлицами на лацканах пальто. Он был неподвижен.
        Стефано испустил победный клич. Пуля пролетела возле его уха, и он снова нырнул в укрытие.
        Стрельба и взрывы продолжались еще минут пять, осыпая дьявольским дождем раскаленного металла. Потом все кончилось. Ни одного немца не осталось в живых; ни одного целого грузовика.
        Тишина окутала место боя. Мрачный и оглушенный, Стефано не слышал даже собственного голоса, когда поднялся из-за скалы и позвал своих людей.
        С кровоточащими ранами и царапинами от шрапнели, но радостно крича, как школьники, хлопая друг друга по спине, они окружили его. Миммо пришел последним, везя единственный уцелевший предмет, мотоцикл, который он надеялся завести.
        Они не могли взять его в деревню; его присутствие там уличит их всех. Поэтому они, прихватив его с собой, отвезли на некоторое расстояние от места боя и спрятали в густых кустах, а потом пустились в долгий путь через горы в деревню.
        Когда они добрались до нее, был уже полдень.
        Партизаны остановились в полумиле от деревни, опасаясь, что немцы уже выследили их. Пока остальные ждали, Стефано, Миммо и Тонио, крепкий, как колючая проволока, семнадцатилетний юноша, перелезли через забор вдоль поля и прошли через кладбище. Они осторожно продвигались по узкой улочке мимо домов с закрытыми от полуденного солнца ставнями. Наконец осторожно завернули за угол на площадь.
        Все казалось спокойным. Около статуи Гарибальди двое мальчишек гоняли футбольный мяч. Старый синьор Претти и синьор Рикелли играли в шашки в кафе на улице, на столике стоял графин с красным вином, и они так ударяли деревянными шашками по доске, словно это было их оружие. Голуби на колокольне махали крыльями, потом взлетели, когда колокол начал бить двенадцать раз.
        А вот и Марица. Она склонилась над котелком, установленным на грубой печи перед пекарней, готовя похлебку из остатков жира, картофельных очисток и соды. Ее цветная блузка была полурасстегнута от жары, и она хмурила лоб, помешивая в котелке.
        У Стефано пропал голод, перестало болеть тело, стерлись перед глазами ужасные видения смерти и разрушения, когда он взглянул на нее. Она была сама жизнь и возрождение.
        Когда девушка распрямилась, чтобы убрать с лица тяжелые волосы, она увидела его и бросилась к нему, раскинув руки.
        Он сгреб ее в свои объятия и крепко прижал к себе. Она так хорошо, по-домашнему пахла, полная жизни, не запачканная смертью. Ему хотелось зарыться в нее и забыть обо всем, что он видел, делал, с тех пор, как покинул ее.
        — Пойдем,  — сказала она и повела его в дом.  — Я приготовлю тебе ванну.
        Тонио отправился сообщить остальным, что все в порядке.
        Пока Стефано отмокал в воде, она принесла ему свежий хлеб, только что из печи, и желудевый кофе. Когда он вылез из ванны, где-то вверху, прямо над головой, раздался монотонный рев американских бомбардировщиков «харрикейн», летевших бомбить Милан, Турин, Флоренцию.
        Этот звук вызвал у Стефано прилив ярости против Муссолини. Его любимая страна была зажата в тисках двух держав, одна из которых хотела оккупировать ее, а другая, предполагалось, освободить. А в промежутке между ними они, похоже, решили все уничтожить.
        — Посмотри, что ты сделал с ней, ублюдок!  — закричал он.
        — Шшшш,  — успокаивала его Марица, втирая масло ему в плечи. Простыни были чистые и прохладные, матрас мягкий. Ее руки теплые и любящие. Он заснул.
        Когда проснулся, было темно. Марица лежала обнаженная рядом с ним, с открытыми глазами, наблюдая, как он спит. Он притянул ее к себе и жадно поцеловал, словно пил из ее души.
        — Ты, наверное, голоден,  — сказала она, когда он отпустил ее.  — Ты ничего не ел со вчерашнего дня.
        — Умираю от голода, но другого,  — согласился он и провел рукой по изгибу ее бедра, задержался на плотной талии, пробежал по животу, а потом снова вверх к груди. Он взял их по очереди в рот, лаская языком.
        Во рту остался солоноватый вкус, соль здорового тела после жаркого трудового дня и пот страстного томления, которое не оставляло ее всю долгую ночь. Он сглотнул ее соленый привкус, и все тело его напряглось, переполняемое желанием. Он хотел прямо сразу же погрузиться в нее, но заставил себя подождать, сдержаться, дать ей возможность подготовиться к путешествию, в которое они часто пускались вместе. Склонившись над ней, слегка касаясь губами изгибов ее тела, он поцелуями раздвинул ей бедра и вошел губами между бархатными складками и впитывал ее вкус, пока она не начала стонать, извиваться, протягивая к нему руки.
        В первый раз, когда он занимался с ней любовью, она была невинна. Она пришла к нему так же естественно, как дыхание. Теперь она так же, как и он, горела желанием, хотела, чтоб он вошел в нее, и любила все, что он делал с ней.
        Он весь трепетал, чуть не изливался, когда взобрался на нее, она подняла ноги и обхватила ими его талию, притягивая его вниз, его твердый орган искал вход в нее, чтобы стать ее частью.
        — Сюда,  — прошептала она и, протянув руку, направила его вовнутрь. Потом они начали подниматься и опускаться вместе, как волны в море во время усиливающегося шторма, пока наконец, обхватив его руками, она не стала с жаром просить: — Piacere, mi amore, пожалуйста, моя любовь, adesso, adesso! Сейчас!  — Он бросился в нее, и они вместе отправились в путешествие, пока вновь благополучно не вернулись домой.
        Он опять заснул в ее объятиях. На этот раз Марица спала рядом с ним, мечтая о жизни, когда они ночами будут делить страсть, а потом спать подле друг друга.
        Марица нежно растолкала его спустя несколько часов. Она уже встала, приготовила еду, перевязала последние царапины у партизан и поставила тесто к утренней выпечке.
        — Стефано, вставай. К тебе посыльный.
        Сознание медленно вернулось к нему. Когда он пошевелился, казалось, болели все мышцы. Она дала ему чашку с дымящимся кофе, и он сделал маленький глоток — настоящий кофе, каким-то чудом. Хотя гуща явно использовалась не один раз, тщательно высушенная и поджаренная.
        — Посыльный?  — с интересом переспросил он.
        Она подала ему пакет, на котором было написано его имя,  — плотная голубая бумага, хорошего качества, была испачкана.
        Стефано уже получал в прошлом через подпольную цепочку несколько таких же писем. Он сразу же узнал канцелярский магазин и решительный косой почерк. Он разорвал конверт.

        Мой сын,
        Если ты получишь это письмо, значит, меня арестовали. Мне сказали, что Ла Тана будет немецким штабом. Не знаю, куда меня возьмут. Естественно, я верю, что ты приложишь все силы, чтобы выяснить это, но пишу я тебе не просто, чтобы попросить о помощи. Знаю, что я каким-нибудь образом получу ее.
        Это, может быть, мое последнее обращение к тебе, мой любимый сын, и мой последний шанс сказать тебе самую важную правду. Я всегда буду любить тебя, Стефано. И я очень, очень горжусь тобой.
        Твоя любящая мать, Коломба.

        Он соскочил с кровати и начал одеваться.
        — Я должен немедленно идти.  — Он засовывал руки в рукава рубашки, втискивал ноги в туфли.
        — Что случилось?  — вскрикнула Марица.
        — Я иду, чтобы освободить свою мать.
        Он обнял Марицу за талию, крепко прижал к себе и поцеловал на прощание, потом поднял свой карабин и направился к двери.
        — Будь осторожна!  — сказал он, открывая дверь.  — Я люблю тебя.
        — Я люблю тебя, Стефано.  — Ее голос догнал его на площади.
        Длинные ноги быстро несли его через деревню в горы. Слава Богу, он хорошо отдохнул. Добравшись до места, где Миммо спрятал мотоцикл, он перекусил.
        Естественно, вся местность кишела немцами, ищущими участников засады, но мотоцикл был спрятан на некотором расстоянии от центра их поисков, все еще не обнаруженный, слава Богу. Стефано тихо провез его по горе подальше от немцев.
        Он час провозился с ним, прежде чем тот заработал. Он катал его взад-вперед, проверял, есть ли бензин в баке. Двигатель, к счастью, работал почти в полную силу. Немцы могли услышать рев, когда он заводил мотор, но Стефано был уже далеко, прежде чем они могли что-то предпринять.
        Главное шоссе на Флоренцию не годилось. На нем много контрольных пунктов. Союзники тоже обстреливали все, что двигалось по дорогам. Он выбирал проселочные пути, а когда возникала необходимость, ехал прямиком, подскакивая на буграх, и не раз едва удерживался в седле.
        Несколько раз он наталкивался на немецкие патрули, и ему приходилось прятать мотоцикл в кустах либо канавах, за деревьями, стараясь затаить дыхание, пока они не проходили. А потом опять он трогался в путь, оставляя позади мили и ни о чем другом не думая, кроме как побыстрее оказаться в Ла Тане и освободить Коломбу. Было уже около полуночи, когда он свернул на кипарисовую аллею. Из-за деревьев и гребня холма было видно сияние, словно полная луна только что села. Когда Стефано въехал на вершину, глаза его расширились от ужаса. Сияние было не лунным светом, а пожаром, который пожирал виллу. Пламя вырывалось из окон, через щели в крыше, разбрызгивая искры, которые, кружась, поднимались к деревьям. Парадная дверь, эта гигантская дубовая плита, к которой Стефано подошел несколько лет назад, была взорвана, а холл, который можно было разглядеть, напоминал раскаленную добела полость доменной печи. Пламя, очевидно, свирепствовало уже довольно давно.
        Стефано поставил мотоцикл на тормоз и минуту смотрел на прекрасный дом матери, умирающий у него на глазах. Но память все еще жила — о том золотом вечере, когда она открыла ему себя…
        Возможно, она тоже жива. В письме говорилось, что ее арестуют. Он найдет ее. Освободит ее! Он нажал на педаль стартера, повернул мотоцикл и помчался во Флоренцию.
        Не проехал он и полумили по проселочной дороге, как вдруг путь ему преградила группа вооруженных людей, выскочивших из темноты, с нацеленными на него карабинами и с шейными платками, которые ясно говорили, что они партизаны.
        Стефано затормозил.
        — Не стреляйте!  — закричал он, поднимая руки вверх.  — Я один из людей Кадорны.  — Генерал Рафаэль Кадорна командовал партизанами на севере.
        Он некоторое время убеждал их, но потом их лица расплылись в улыбках. Партизанская система связи была быстрой и точной, и когда он упомянул о нападении на склад и убедил их, что он возглавлял операцию, они пришли в восторг, пожимали ему руку и хлопали по спине.
        — Эй, у нас тоже есть чем похвалиться,  — сказал один из них, указывая через плечо карабином в сторону Ла Таны. Сияние на небе все еще было видно.
        — Вы?  — спросил Стефано.
        Он кивнул.
        — Немцы устроили там свой штаб несколько дней назад. Сегодня там собиралось несколько крупных чинов.  — Он усмехнулся.  — Пытались решить, как разделаться с нами. А вместо этого мы разделались с ними!
        — Но Ла Тана…  — начал было Стефано.
        — Да, ужасная потеря. Но донна Пьетра нас уже давно предупредила. Если немцы арестуют ее и попытаются воспользоваться домом в своих целях, мы не позволим им этого. «Взорвите его, если потребуется»,  — сказала она. Что мы и сделали.
        — Не знаете, куда они ее увезли?  — быстро спросил Стефано.
        — Мы слышали, что она все еще во Флоренции.
        — Где?
        Командир покачал головой.
        — Может быть, в полиции или сейчас уже в гестапо.
        Стефано молнией вскочил на мотоцикл.
        — Спасибо. Я должен найти Коломбу.
        — Зачем?  — крикнул один из партизан, когда Стефано заводил мотор.
        — Потому что я люблю ее,  — ответил он, отъезжая, улыбаясь про себя, что они непременно сделают неправильный вывод о молодом человеке и известной куртизанке.
        Держась проселочных дорог, он не повстречал ни патрулей, ни контрольных пунктов и доехал до окрестностей Флоренции меньше чем за полчаса. Как раз в тот момент, когда Стефано уже собрался было спрятать мотоцикл, тот начал чихать, требуя бензина. Он швырнул его в неглубокий овраг и подошел к городу поближе, потом спрятал карабин в траве около Арно.
        Огромный, цвета ржавчины купол Брунеллески служил ему компасом, когда он направлялся в центр города и скоро стоял напротив центрального полицейского участка. Было раннее утро; двери только что открылись. Вооруженные офицеры и полицейские сновали взад-вперед. Как проникнуть внутрь, думал он, а если не удастся, как получить необходимую информацию?
        Молодая женщина прошла мимо, держа за руку мальчика лет шести, оба худые, как щепки, а у мальчика от недоедания был раздут живот.
        — Синьора,  — непроизвольно позвал Стефано. Она остановилась и посмотрела на него недоверчивыми глазами.  — Синьора, ребенок голоден?
        — Ну и что?  — отрезала она.  — Вся Италия голодает.
        Стефано вытащил из кармана остатки колбасы, которую ему дала Марица. Кусок был еще приличный. При виде такого изобилия глаза женщины округлились.
        — Это ваше… если вы сначала кое-что для меня сделаете.
        Она покорно согнулась.
        — Где вы хотите это? Можно, сначала я отошлю ребенка? Паоло, пойди в церковь и подожди меня там.
        Стефано схватил ребенка за костлявое запястье.
        — Я не хочу вас, синьора. Мне просто надо, чтобы ребенок спросил кое-что для меня. В полицейском участке.
        — И все?
        Стефано кивнул.
        Глаза женщины потемнели от недоверия.
        — А этот вопрос не навлечет на него подозрения?
        — Не знаю,  — честно признался Стефано.  — От ребенка, не думаю. Но какой бы ответ ни был, я дам вам колбасу, всю.
        — Паоло,  — сказала женщина, подталкивая мальчика к Стефано.  — Сделай то, что он хочет.
        У ребенка было глупое выражение, но слушал он внимательно, повторил Стефано инструкцию, потом заковылял через площадь в полицейский участок. Через несколько минут он вернулся, с тем же выражением на лице.
        — Она умерла,  — ответил он тихим голосом.  — Она пыталась убежать прошлой ночью, поэтому они ее застрелили.
        Женщина выхватила колбасу из безжизненных пальцев Стефано, мать и ребенок пустились наутек, пока сумасшедший человек не передумал.
        Стефано не шевелился. Если бы карабинеры в тот момент выскочили из участка и бросились к нему, он не смог бы убежать и даже не оказал бы сопротивления. Он застыл. Она ушла, мать, которую он едва узнал. Он не проронил ни звука, но слезы начали струиться по его щекам.
        Как долго он пробыл там, Стефано не помнил, наконец он почувствовал чью-то руку на своем плече. Он поднял глаза и увидел священника. Стефано давно перестал верить в Бога, но когда священник поднял его на ноги и повел в ближайшую церковь, он побрел за ним как послушный ребенок. Скоро он стоял на коленях, один, бормоча тихие слова.
        Но не молитвы, хотя они были произнесены со всей силой молитвы.
        «Я убью тебя,  — повторял он вновь и вновь.  — Я убью тебя. Ты позволил ей умереть. Своей собственной матери. Клянусь, я убью тебя».

        Глава 7

        Обычно, когда Стефано возвращался в деревню, он приближался осторожно, стараясь не подвергнуть ни себя, ни своих друзей и товарищей опасности. В тот момент, как только он подошел к краю деревни и свернул в первую узкую улочку, он почувствовал, что опасность уже пришла.
        Никого не было видно, не слышно ни одного звука, кроме струйки воды, журчавшей в трещинах булыжника, да хлопанья занавесок, висящих на пустых окнах, в которых не показалось ни одного лица. Когда он пробирался по улице ближе к площади, заглядывая в открытые двери пустых комнат, сердце его начало колотиться. Была середина утра, когда старикам уже полагалось сплетничать в кафе, когда женщины должны идти за водой к колодцу в центре площади рядом с мечом Гарибальди. Но никто никуда не шел.
        Потом ему что-то послышалось, слабое жужжание.
        Он завернул за угол с оружием наготове.
        Уложенные аккуратными рядами на площади, десять рядов по двенадцать в каждом, были жители деревни, все до одного. Они лежали мертвые на камнях. Лужи крови были под ними, а воздух был черен от туч жужжащих мух.
        Стефано затошнило от увиденного. Да еще запах. Никого не осталось похоронить их, и они, должно быть, так и лежали с того времени, как это случилось. Вероятно, дня два. Бойня произошла скорее всего в то же самое утро, когда он покинул деревню.
        — Марица!  — Крик вырвался у него из горла. Уверенный, что зов его не будет услышан, он все же думал, что, если он позовет ее достаточно громко и много раз, ему, возможно, удастся вернуть ее к жизни. Он стал бегать по площади, глядя на одно за другим жутко распухшие тела. Претти. Старик Рикелли. Мартини, мэр. Тонио. Брат Франко, священник. Маленькая Адела с большими глазами, которая бегала за Стефано, как щенок. Все они были изрешечены пулями. Нацисты, очевидно, поставили их перед автоматами и скосили наповал, больше сотни жизней за несколько минут.
        Все время, пока Стефано искал среди тел, он стонал или всхлипывал: «Марица! Mi amore! Моя любовь!»
        Сначала он видел только лица других, старых и молодых, невинных и тех, кто сражался рядом с ним ночью, а днем вел обычную жизнь.
        Когда Стефано нашел отца Марицы, с зажатым в руке крестом, он встал рядом с ним на колени, помедлил, собираясь с силами, зная, что они ему потребуются в следующий момент.
        Когда он поднялся и посмотрел рядом, она лежала там. На ней был красный свитер, который ему очень нравился, потому что в нем ее кожа словно пылала. Теперь она была бледная и холодная. Лицо осталось нетронутым, глаза открыты и смотрели на Стефано, будто моля его о чуде.
        Он опустился на колени и поднял ее за плечи, прислонив голову к своей груди. Одной рукой он закрыл глаза, но суровая смерть открыла их опять, и они смотрели на него, умоляющие, любящие, извиняясь, что оставили его.
        Он не плакал. Он плакал по матери два дня назад, но не мог плакать по Марице. Слишком велик был ужас.
        Он поднял ее и понес с площади, чтобы как следует похоронить. Когда он проходил мимо церкви, то увидел объявление, прибитое к двери. Держа тело Марицы на руках, он остановился и прочитал:

        Внимание! Внимание!
        По приказу оберста Рудольфа Коппвельдта предписано провести карательную операцию за смерть 73 немецких солдат и пятерых офицеров, включая генерала Хейнрика фон Бадесвирта от рук итальянских гражданских преступников на шоссе Брезенца. За каждого убитого немецкого солдата будет расстреляно пять итальянских граждан. За каждого немецкого офицера будет расстреляно десять итальянских граждан. В качестве наказания за смерть генерала фон Бадесвирта будет расстреляно двадцать гражданских лиц. Эти лица, в количестве четырехсот тридцати пяти человек, должны быть взяты из деревень Точиа, Колиба, Фаранто, Бараски и Курца.

        Внизу нацарапана подпись: Рудольф Коппвельдт.
        Отец невесты Витторио Д’Анджели.
        Кровожадная ярость, острое желание возмездия охватили Стефано с удвоенной силой, чем после смерти Коломбы.
        Он, шатаясь, побрел от церкви и принес Марицу в ее комнату над пекарней. Затем обмыл ее тело и одел в простую белую хлопчатобумажную сорочку и завернул в простыню. Наконец он принес ее на кладбище.
        В сторожке смотрителя он отыскал лопату и выкопал могилу рядом с могилой ее матери. Он нежно положил ее в разрытую землю, укрыл простыней, в последний раз поцеловал в холодные алебастровые губы, потом засыпал могилу.
        Стефано вернулся на площадь, слезы застилали ему глаза. Что мог он сейчас сделать? Надо похоронить слишком много жертв. Обессиленный и подавленный, он рухнул в кресло в одном из двух маленьких кафе деревни. Чашки с остывшим кофе, полуосушенные стаканы вина были свидетелями трагедии, когда людей, оторвав от досуга, поволокли на расправу. В других деревнях картина будет такая же. Все их население попало в страшную квоту, востребованную нацистами. Подобно Точии, другие тоже перестали существовать.
        В один сумеречный момент Стефано подумал наложить на себя руки. Марица мертва. Коломба мертва. Мир, в котором могли существовать нацисты, был адом.
        Кроме того, они, в конце концов, проиграют. На стене была сделана от руки надпись: «Американцы уже высадились в Анзио и начали прокладывать себе путь в глубь страны. Враг будет разбит».
        И Стефано поклялся, что он лично должен объявить победу над своим проклятым братом. Подбодренный этой клятвой, хотя сама мечта его была мертва, он смог пойти в горы, держа путь в Милан. Однако тело его опустошила скорбь, словно ядовитый микроб, и, прошагав полдня, он не смог дальше идти.
        Его принесли в дом к крестьянину, где он впал в горячку, которая продолжалась несколько дней. Когда Стефано наконец пришел в себя, лихорадка прошла и он ужасно ослаб. Вспоминая пережитое, он подозревал, что его состояние было вызвано не только нервным срывом, но и чем-то, подхваченным им от разлагающихся тел.
        — Мы думали, что потеряем тебя, парень,  — сказал старый крестьянин.  — У тебя, должно быть, есть серьезная причина, чтобы жить.
        «Неужели?» — подумал Стефано. Потом он вспомнил Витторио.
        — Да, очень серьезная причина,  — ответил он.
        К тому времени, когда силы вернулись к нему, начались посевные работы. Он остался помочь крестьянину; очищал поле от камней, утомительно возил тачку за тачкой, пахал, помогал сеять. Когда наконец Стефано распрощался со своими благодетелями и направился на юг, он вновь был сильным и здоровым.
        Днем он спал в полях, по ночам шел. Часто ему приходилось прыгать в канаву, чтобы не попасть под бомбежку союзников или не столкнуться с немецким конвоем. Противоборствующие армии постоянно вели военные действия. Среди итальянских патриотов прошел слух, что с Муссолини наконец покончено, скоро падут и немцы.
        Он добрался до Милана жарким июньским днем. Вид любимого города сразил его. Плиты стен стояли повсюду, как мемориальные доски на кладбище, сохраняющие только воспоминания о людях, которые когда-то жили за ними, остальные здания исчезли, превращенные в пыль американскими бомбами. Огромные выбоины оспинами покрывали улицы. Разрушение царило везде. Было очевидно, что союзники вступят в заваленный обломками город в любой день. Разгром фашистов и их приспешников был не за горами.
        Он не чувствовал жалости к Витторио. Глупость и жажда власти ему подобных поставили Италию на колени. Прокладывая себе путь по разрушенным улицам и напрямик через все еще тлеющие остатки домов, Стефано по-прежнему горел жаждой мести. Дом, где была квартира Витторио на площади Ментана, чудом уцелел. Даже окна не повреждены, хотя подъезд был открыт, двери болтались на петлях, будто по ним сильно колотили. Неужели разъяренная толпа явилась за Витторио, думал Стефано, лишив его собственного сладостного возмездия?
        Он взбежал по вьющейся мраморной лестнице, перепрыгивая через две-три ступеньки. Дверь в квартиру была тоже открыта. Он промчался по пустым комнатам. В шкафах по-прежнему висела одежда, аккуратно отутюженные костюмы Витторио, а рядом с ними вычурные туалеты и меховое пальто его жены — дочери палача. Кухонные шкафы были битком забиты, на плите стояло тушеное мясо, огонь под ним был погашен. Стол накрыт, его украшала ваза с увядающими цветами.
        Отъезд явно был внезапным, но, судя по отсутствию беспорядка, ненасильственный. Витторио и Гретхен улизнули.
        Он начал методично обшаривать фешенебельную квартиру из конца в конец, в каждом углу, под каждым предметом обстановки. Он выдвигал ящики, взламывал половицы, вынимал набивку из мебели и проверял подкладку у всей одежды.
        Несмотря на то, что Витторио поспешно обратился в бегство и вынужден был пуститься в путь налегке, ключ к его доле богатства Коломбы он взял с собой. Его половина флакона исчезла.
        Стефано вышел из квартиры, уже мысленно обшаривая карту Европы. Где ему искать Витторио? Неужели коллаборационист убежал в Германию вместе с женой и ее папашей? Или проскользнули через границу в нейтральную Швейцарию?
        Или толпа антифашистов догнала их по дороге и убила? Стефано не знал. И нужно ли ему было знать? Если Витторио жив, он не откажется от своей доли наследства. Как только война закончится, думал Стефано, а может и раньше, Витторио явится к нему, чтобы они соединили флакон и потребовали драгоценности из надежного хранилища в Швейцарии.
        У Стефано не было больше желания сражаться, и он знал, что битва все равно скоро будет выиграна. Вместо того, чтобы присоединиться к партизанам, он остался в Милане, работая на расчистке развалин после бомбежек.
        В апреле сорок пятого последние немцы и Муссолини наконец были выбиты из их цитадели в Апеннинах. Пойманный партизанами при попытке ускользнуть из Италии, переодевшись женщиной, дуче был застрелен вместе с Карлой Петаччи, его любовницей. Их тела привезли в Милан и повесили на поругание толпы.
        Стефано пошел туда. Он хотел увидеть этого человека, который уничтожил нацию и принес столько боли, смерти и беспредельного отчаяния.
        Но когда его взору предстали тела, болтающиеся на виселице с опущенными, как у забитого скота, головами, их вид не доставил ему удовольствия. Он насмотрелся достаточно на смерть, этого хватит на всю жизнь. Теперь, глядя на изуродованные тела, Стефано пришло в голову, что враги дуче действовали не менее варварски, чем он и нацисты, заключив союз с дьяволом.
        Он повернулся и пошел прочь от отвратительного зрелища, опустив руку в карман пиджака, который он всегда носил. Деревенский пиджак из грубой шерсти, сшитый для него Марицей. Он попросил ее специально сделать один глубокий карман, спрятанный в особом клапане за подкладкой. Она никогда не спрашивала его, зачем, а он не сказал, решив, что сохранит флакон и покажет ей по особому случаю, в их брачную ночь.
        Сейчас сквозь подкладку он сжал предмет, спрятанный в кармане. Всю войну он носил свою половину флакона Коломбы, завернутую в шерсть ягненка. Он выжил, считал Стефано, благодаря силе того счастливого талисмана. По той же самой суеверной логике Стефано решил, что Витторио тоже должен быть жив. Его не оставляла мысль, что, если бы Коломба не отдала флакон, судьба, оберегающая ее всю жизнь от зла, не оставила бы ее и в конце.
        Когда его палец коснулся флакона, Стефано молча поклялся. Как бы трудно ни было ему, он и Витторио должны вместе заявить свои права на наследство. В конце концов такова была воля их матери.

        Прошел уже год после окончания войны, когда Стефано начал понимать, как глуп он был, строя свои планы только на суеверии. Да, в военное время естественно и простительно держаться за нелогичные понятия, то, что поддерживало изо дня в день. Поэтому он верил, что остался жив благодаря счастливому талисману. Верил также, что и Витторио, должно быть, жив и придет к нему.
        Но время шло, а Витторио не объявлялся. Стефано начал сомневаться, выжил ли он. Он искал его в фашистских партийных документах, когда они стали доступны, проверял списки, составленные союзническими властями, касающиеся скрывшихся коллаборационистов и военных преступников, но не мог отыскать следа ни Витторио Д’Анджели, ни Рудольфа Коппвельдта. Единственное открытие, которое он сделал, было то, что Карло Бранкузи умер в одной из тюрем Муссолини.
        В качестве подопечного Бранкузи Стефано получил право просмотреть любые документы своего опекуна, которые будут обнаружены. Он нашел письмо, написанное почерком Бранкузи, в котором говорилось, что адвокат соглашается взять на себя юридическую ответственность за сыновей Пьетры Манзи, а с ним еще свидетельства о крещении его самого и Витторио. Однако ключа к тайне, кто были их отцы, Стефано не нашел. Когда-нибудь, подумал он, ему, может быть, они пригодятся, поэтому он взял их.
        После войны он вел уединенный образ жизни, не в состоянии получать удовольствие от женского общества, хотя было много желающих разбудить его желание. Он не смог отыскать спасительную нишу в повседневном мире, поэтому брался за случайную работу, а когда накапливалось немного денег, отправлялся в горы, где была похоронена его любимая, как призрак бродил по опустевшим домам деревни, где ему все еще слышался ее смех, и пытался писать стихи.
        Вдохновение, однако, не приходило, и Стефано всегда возвращался в Милан с надеждой, что Витторио объявится и что наследство Коломбы спасет его от серости жизни.
        Наконец он решил, что ждать больше нет смысла.

        Сентябрьским днем 1947 года Стефано не торопясь шел по Рю дю Рон в Женеве, наслаждаясь неожиданно мягкой погодой и бесхитростным удовольствием, которое он получал, идя по улице в стране, не разрушенной войной. В Женеве не было разбомбленных зданий, не было уличных мальчишек, выпрашивающих шоколад и сигареты у американских солдат, которыми все еще кишела большая часть Европы, не было сифилитических девушек, торгующих своим телом на углах улиц за несколько лир, чтобы накормить свои семьи. Господствующее ощущение порядка и нормального хода жизни внушило ему чувство оптимизма.
        Солнечный день казался ему хорошим предзнаменованием, как само название города, где, чувствовал он, судьба его изменится. Женева. Как Генуя оно происходило от лигурийского[9 - Лигурия — северо-западная провинция в Италии.] слова, которое означает «появившееся из воды». Он утонул в отчаянии, оставленном войной, подумал Стефано. Теперь он готов всплыть.
        Он предвидел небольшие затруднения в выполнении своей миссии. Витторио не было два с половиной года, почти столько же времени назад кончилась война. По всей вероятности, он исчез, иначе он попытался бы до этого времени связаться с ним.
        Стефано подошел к Гелветиа Кредитансталт, зашел в сводчатый вестибюль и направился по блестящему мраморному полу к столу, где сидел клерк. Говоря по-итальянски, он назвал свое имя и попросил встречи с человеком, с которым вела дела Коломба. Стефано запомнил имя, которое один раз упомянула его мать: господин Линднер.
        — Прошу прощения, синьор,  — ответил также по-итальянски клерк,  — но господин Линднер здесь больше не работает. Возможно, господин Стиммли, его преемник, сможет помочь вам.
        Стефано на мгновение охватила паника. Именно с господином Линднером Коломба договаривалась поместить на хранение драгоценности. Если попросить об одолжении, об изменении условий выдачи коллекции, старый партнер Коломбы, вероятно, не пошел бы навстречу? Но потом Стефано осенило, что Линднер был дежурным служащим, когда Витторио сдавал на хранение драгоценности. Возможно, лучше иметь дело с тем, кто раньше не знал ни одного из наследников Коломбы. Да, господин Стиммли подойдет, согласился Стефано.
        Клерк на минуту исчез, потом вернулся и повел его в обшитый панелями кабинет, строго обставленный в швейцарском стиле.
        Высокий человек с прилизанными волосами цвета олова поднялся из-за большого стола и вяло пожал Стефано руку. По традиции швейцарских банковских служащих на нем был официальный костюм, состоящий из полосатых брюк и фрака. Он представился, прежде чем предложить Стефано сесть в кожаное кресло.
        Стиммли так же безупречно говорил по-итальянски.
        — Мне передали, синьор Д’Анджели, что вы хотели видеть господина Линднера. Я принял все дела, которые он вел.
        — Имеется в виду нечто необычное — вклад, сделанный перед войной и не тронутый до сих пор.
        Стиммли вяло кивнул.
        — В этом нет ничего необычного, синьор. В то время многие искали спокойную гавань для…
        — Необычным было не время,  — нетерпеливо прервал его Стефано,  — а само содержание вклада: это большая коллекция драгоценностей, стоящая многих-многих миллионов лир.
        — Вот как?  — Стиммли удалось изобразить удивление, словно речь шла о том, что ему следовало знать, однако он не знал.
        — Коллекция принадлежала моей матери… она была известна как Коломба. Дело в том, что я пришел потребовать ее.
        Стиммли бесстрастно смотрел на него с едва заметной улыбкой.
        А почему бы ему так не смотреть? Это было частью легендарной швейцарской осторожности, нигде так не проявляющейся, как в банковском деле. Это было также и для его, Стефано, защиты, напомнил он себе, чтобы никакой самозванец не смог украсть его наследство.
        Однако, несмотря на все его справедливые напоминания, Стефано почувствовал первые признаки беспокойства. А именно, каким образом он обоснует свое право? Были ли оставлены письменные инструкции в банке, объясняющие условия изъятия коллекции, или Коломба полагалась только на Линднера?
        Прежде чем вдаваться в детали, Стефано подумал, что проще обратиться к человеку, которому они уже были известны.
        — Вы можете связаться с господином Линднером? Он все объяснит.
        — Мне жаль, но это будет очень нелегко. Он неожиданно оставил службу в прошлом году и уехал из страны.
        — Неожиданно? Уехал?
        — Да. Совершенно неожиданно. Поднялся и поехал в Америку. Видите ли, он вдовец с дочерью. Она вышла замуж за американца из дипломатической миссии, которая размещалась здесь во время войны. Когда мужа вновь отправили в Вашингтон, Линднер поехал за дочерью.
        Нервы Стефано не выдерживали. Воображение давало пищу для самых худших подозрений. Банковский служащий, которому вверили драгоценности на миллионы долларов, внезапно оставляет работу и плывет за океан. Он больше не мог себя сдерживать. Опустив руку в карман, он вытащил маленький шарик шерсти и развернул его. Верхняя часть флакона лежала на краю стола Стиммли.
        Брови банковского служащего чуть поползли вверх. Скороговоркой Стефано объяснил значение предмета, как опознавательного ключа, первоначальное условие необходимости одновременного присутствия его брата и логику, подсказывающую предъявить свои права на драгоценности, так как брат пропал и его можно считать умершим, и что его половина флакона исчезла вместе с ним. Чтобы подкрепить свое требование, Стефано представил письмо, написанное Бранкузи, и его свидетельство о крещении.
        Стиммли минуту сосредоточенно изучал документы, потом некоторое время вертел в руках ослепительное произведение ювелирного искусства.
        Внезапно он поднялся, оставив флакон на столе.
        — Не будете ли вы так добры, синьор Д’Анджели, извинить меня, я должен немедленно обсудить это с коллегой.
        Скорость, с которой банковский служащий исчез, направила мысли Стефано в новое русло.
        Может быть, он, в конце концов, доказал свое право; после нескольких формальностей коллекцию передадут ему. Что же касается сумасшедшей мысли, что драгоценности присвоены, то почему бы человеку не оставить банк, чтобы быть рядом с дочерью в Америке?
        Через несколько минут Стиммли вернулся с кожаной папкой под мышкой. В его походке было меньше живости, когда он шел к своему столу, меньше чопорности в осанке.
        — Синьор Д’Анджели,  — начал он, усевшись,  — я нашел досье, касающееся этого дела. Письмо, написанное господину Линднеру синьорой Пьетрой Манзи, в недвусмысленных выражениях ставит условием выдачи коллекции только по одновременному представлению обеих частей флакона.
        — Но я вам уже объяснил, я ее сын.
        — Я не в состоянии подвергать сомнению ваше заявление, синьор Д’Анджели. Я могу вам сказать лишь то, что независимо от того, верю я вам или нет, это не имеет значения. Я не могу выдать вам драгоценности.
        — Тогда позвольте мне поговорить с вашим начальством, директорами банка. В планы моей матери, безусловно, не входило, чтобы эти драгоценности больше никогда не увидели свет, чтобы они остались здесь наве…
        — Извините, мистер Д’Анджели. Мне надо еще все окончательно объяснить. Существенная причина, по которой мы не можем вам отдать коллекцию, та, что она у нас больше не хранится.
        Ужасные предчувствия, которые одолевали Стефано раньше, подтвердились. Внезапно он почувствовал себя таким же шатким и опустошенным, как сотни разбомбленных домов, оставленных им в Италии.
        — Как?..  — спросил он хриплым дрожащим голосом.
        Стиммли открыл папку и просмотрел некоторые бумаги, лежащие сверху.
        — Запись говорит, что господин Витторио Д’Анджели пришел в этот кабинет четырнадцать месяцев назад, еще до отъезда господина Линднера. Он полностью выполнил все условия получения коллекции, и она немедленно была ему выдана.
        — Полностью выполнил? Он пришел один?
        — Да. Он представил официальное свидетельство о смерти, в котором указано, что вы умерли в Милане в 1944 году.
        Лишь на секунду Стефано был ошеломлен, потом фыркнул.
        — Естественно, у него не было с этим проблем. Ведь он был фашистским партийным чиновником.  — Стефано со стола схватил свою половину флакона.  — Но у него не было этого.
        Стиммли вновь проверил что-то в деле.
        — Но, кажется, у него было. Господину Линднеру были даны две половинки флакона и они соответствовали всему флакону, изображенному на фотографии в нашем деле.  — Стиммли поднял лист бумаги и помахал им.
        — Это аффидевит[10 - Аффидевит — письменное показание, подтвержденное присягой.], доказывающий…
        Стефано вскочил.
        — Он не мог иметь обе части, потому что одна была у меня.  — Стефано протянул свою Стиммли, словно взмахнул мечом.  — Разве вы не видите? Это была подделка!
        Стиммли никогда не терял хладнокровия.
        — А может, подделка у вас в руке?
        Ответ пронзил поднявшееся негодование Стефано, как булавка воздушный шар. Конечно. Сейчас уже поздно волноваться о технической стороне дела. Без настоящей второй половинки флакона, понял Стефано, ему будет трудно доказать, что его часть подлинная.
        Скрываясь, Витторио удачно использовал время. Он предъявил права на коллекцию, а потом опять заполз под камень.
        — Могу я посмотреть на аффидевит?  — спросил Стефано тихо, смирившись с поражением.
        Стиммли протянул бумагу. Факты заключительного документа были изложены точно, как он и сказал. На строке за осуществляющего контроль служащего Гельветиа Кредитансталт в Женеве стояла подпись: «Курт А. Линднер».
        — Благодарю вас, господин Стиммли,  — сказал Стефано.
        Банковский служащий кивнул и встал проводить Стефано.
        — Синьор Д’Анджели, понимаете, у нас не было выхода…  — Он развел в воздухе руками, жест бесполезного оправдания.
        Стефано безмолвно вышел из банка на залитую солнцем женевскую улицу, но теперь солнечный свет померк для него. У него было чувство, что обманут и предан не только он, но и его мать. Коломба в своей жизни была так умна, так много накопила и попыталась поровну передать все своим сыновьям.
        Но как она не представляла жизнь в мире, который мог породить нацистов, точно так же она не планировала произвести на свет сына, подобного Витторио.
        Сначала Стефано подумал бросить все. Но память о ней и о той волшебной ночи, когда драгоценности сверкали в ее руках и она рассказывала о своих планах дать им возможность начать новую жизнь после войны. Нельзя позволить Витторио осквернить ту память.
        Тогда же Стефано решил, что наиболее реальный путь к Витторио через Линднера. Могло ли быть простой случайностью, что всего через месяц или два после того, как Витторио заявил права на драгоценности, Линднер также уехал? Сочувствующий разбор дела в банке, конечно, не навредил ходатайству Витторио. Один или два незначительных вопроса, на час или два меньше ждать окончания формальностей, безусловно, это стоило маленькой багетки[11 - Драгоценный камень в форме прямоугольника.] из драгоценностей, которые забрал Витторио.
        Стефано думал, что у него уже достаточно информации, чтобы выследить удалившегося от дел швейцарского банковского служащего. Его дочь замужем за американцем, членом иностранной миссии, который провел годы войны в Женеве. Это сузит его поиски.

        Четыре месяца прождал Стефано в доках Генуи корабля, который взял бы его к себе матросом на рейс в Нью-Йорк. Он не был уверен, позволят ли ему существующие законы остаться, но он слышал, что Америка доброжелательна к военным беженцам.
        Когда его корабль вошел в нью-йоркскую гавань, проплыв мимо статуи Свободы, Стефано подумал, что наследство Коломбы уже принесло ему одну награду — даже если он не найдет коллекцию. Он любил Италию, но пройдет много лет, прежде чем разрушенная страна сможет восстановиться. Здесь же были большие возможности.
        Когда они, облокотившись на поручни, смотрели на очертания Манхэттена, товарищ по плаванью сказал Стефано, что в городе есть район, где живет много итальянцев. Там он сможет найти работу, даже не зная английского. Сойдя с корабля, он отыскал дорогу в Маленькую Италию. Пару недель он проработал на фабрике, где делали метлы, пока не выучил десяток-другой английских слов и не набрался храбрости купить билет и отправиться в Вашингтон.
        Наудачу обращаясь к любому, кто захочет выслушать его и постарается понять, Стефано узнал дорогу к госдепартаменту. Быстро нашли переводчика, который согласился отыскать дела персонала американского посольства в Швейцарии в годы войны и выяснить, кто вернулся с швейцарской женой, чья девичья фамилия Линднер.
        Стефано просидел три часа в коридоре, пока к нему не подошел крепкий молодой мужчина тридцати с лишним лет в очках с золотой оправой. Говоря немного по-итальянски, он назвался Джеймсом Харрингтоном, который женился на Хейди Линднер в Женеве летом 1946 года.
        — Зачем вы разыскиваете Хейди, синьор Д’Анджели?  — спросил Харрингтон, после того как они присели в коридоре.
        — Я ищу не вашу жену, а ее отца,  — ответил Стефано.  — Это касается одного конфиденциального дела, которым он занимался в банке, в котором работал в Женеве. Мне нужны сведения, которые может дать только он.
        Подумав мгновение, Харрингтон извинился, сказав, что ему нужно позвонить. Вернулся он быстро, сообщив, что тесть будет рад его видеть. Стефано был настолько нетерпелив, что пробормотал быстрое «спасибо» и пошел к выходу. Молодой американец рассмеялся и окликнул его.
        — Синьор Д’Анджели, догадываюсь, что вы проделали долгий путь за короткое время и что это не легко для вас. Я договорился, что машина госдепартамента отвезет вас к мистеру Линднеру домой.
        Была ли это доброта или хитрость? Стефано секунду размышлял. Не помогает ли зять Линднера скрыть получение взятки? Почему он так любезен, предоставляя ему машину? Может, его отвезут к другому человеку… или…
        Идиот! Упрекнул себя Стефано. Неужели вероломство Витторио лишило его способности доверять кому-либо.
        — Тысячу благодарностей, синьор Харрингтон. Надеюсь, я смогу как-нибудь отплатить за вашу доброту.
        Машина привезла его к небольшому дому в Джорджтауне. Харрингтон дал Стефано листок бумаги с инструкциями на итальянском языке. Как говорилось в записке, он вошел в вестибюль, нажал на кнопку рядом с именем Линднера, раздался голос по внутренней связи, приглашающий его подняться в лифте на четвертый этаж.
        Линднер ждал его в дверях, когда Стефано ступил в коридор. Человеку, которого Стефано всегда представлял сообщником, было около шестидесяти, седые волосы обрамляли лысину, такую же загорелую, как и лицо. Одетый в просторные домашние брюки и джемпер с застежкой на пуговицах, он, казалось, мгновенно расслабился и был доброжелателен, в отличие от господина Стиммли.
        На превосходном итальянском он приветствовал Стефано, пригласил в квартиру и предложил ему на выбор освежающие напитки.
        Стефано отклонил всю гостеприимность. Стоя в холле, он сразу же сказал:
        — Господин Линднер, имя Д’Анджели говорит вам что-нибудь?
        — Конечно. Именно поэтому я и согласился вас принять. Человек под этим именем взял большую коллекцию драгоценностей из банка, где я работал.
        — Это был мой брат Витторио. Я Стефано Д’Анджели.
        — Но он доказал…
        — Что я умер.  — Стефано с горечью усмехнулся.  — Я здесь, чтобы доказать обратное.
        Лицо Линднера сменяло одно выражение за другим — от беспокойства к тревоге, потом к пониманию и подобострастному сожалению.
        Обменявшись еще несколькими вопросами и ответами, Стефано не сомневался, что господин Линднер был настоящим швейцарским банковским служащим до мозга костей, непродажным и неподкупным. Витторио представил необходимое доказательство, чтобы получить драгоценности, и господин Линднер просто выполнил свое обязательство перед Коломбой, передав их ему.
        Швейцарец проявил максимум сочувствия к потере Стефано.
        — Мой зять, вы знаете, работает в госдепартаменте. Я уверен, он может оказать некоторую помощь, предупредив Интерпол. Эти драгоценности должны появиться где-нибудь когда-нибудь.
        Но Стефано знал, что Витторио нелегко будет поймать. Коллекция может быть разбита. Отдельные камни распилены на более мелкие, чтобы их не узнали. Он вежливо отказался от помощи Линднера.
        — Я уже позволил своей мечте об этих драгоценностях перенести меня через полсвета,  — сказал он.  — Временами они сводят меня с ума настолько, что я даже заподозрил вас в воровстве.  — Он сконфуженно улыбнулся Линднеру.  — Не знаю, смогу ли я убежать от мечты, но, думаю, пора попытаться.
        Сквозь крыши домов из окна квартиры можно было видеть верхушку высокого заостренного шпиля, воздвигнутого в качестве мемориала Джорджу Вашингтону. Глядя на него, Стефано добавил:
        — Думаю, в этой стране есть другие мечты, достойные внимания.  — Линднер кивнул и проводил его до двери.
        — Если вам когда-нибудь что-нибудь понадобится, синьор Д’Анджели,  — сказал он,  — обращайтесь не задумываясь. Я перед вами в долгу.
        Оказавшись опять на улице в незнакомом городе, Стефано посмотрел налево, потом направо, интересуясь, в какую сторону идти. Одно дело храбро произносить слова о погоне за мечтой, но другое дело — с чего начать. Найдет ли он, в самом деле, когда-нибудь нечто сравнимое с мечтой, которую предложила Коломба?
        Он не чувствовал себя таким испуганным со дня бойни, когда сделал первые шаги по призрачной тихой деревне, ни таким одиноким, с того момента, как нашел безжизненное тело дорогой, Марицы.
        Но он должен начать. Стефано повернулся лицом к куполу Капитолия. За ним, он знал, как раз Юнион Стейшн. Оттуда он может поспеть к поезду.
        И он пустился в путь.

        КНИГА II
        Включения

        Глава 1
        Нью-Йорк. 1966 год

        Среди людей, занимающихся торговлей бриллиантами, ее называли просто Стрит. 47-я улица, между Пятой и Шестой авеню в Нью-Йорке. Один маленький квартал. Однако больше половины всех бриллиантов мира переходит здесь из рук в руки. Это было царство одного бизнеса. Он мерцал. Он сиял. Он сверкал и искрился и горел холодным огнем бриллиантов.
        Пит любила Стрит. Ей нравилось в ней все — отполированные окна, сдерживающие брызги света от многочисленных драгоценных камней, конторские девушки, разглядывающие украшения во время ланча, на покупку которых им придется копить лет двадцать, помолвленные парочки в поисках идеального кольца, чтобы скрепить их согласие. Ей нравились бородатые, одетые в черное мужчины, собирающиеся у края тротуара и делающие свой бизнес, передавая товар или просто болтающие на полдюжине языков.
        Все на улице знали Пит (никто, кроме матери, не называл ее Пьетрой). Она была таким же старожилом, как Голдмен, оправщик камней, или Брайлоффски, торговый агент. Она приходила сюда после школы рассматривать переполненные подносы с камнями с того самого времени, когда достаточно подросла, чтобы, встав на цыпочки, вглядываться в витрины, а также изучать людей, которые покупали драгоценности, размышляя о том, почему они выбрали именно это украшение.
        Сейчас бородатые лица улыбались ей, когда она пробиралась сквозь кучки хасидов, правоверных евреев, у которых была фактическая монополия на Стрит. Кудрявые головы в широкополых черных шляпах кивали, когда она проходила мимо; сдержанные еврейские разговоры прекращались, чтобы радостно сказать ей: «Добрый день».
        Одобрительные взоры провожали ее. В четырнадцать лет Пит была нескладная, одни руки да ноги, с резко выступающими костями, волосы цвета воронова крыла с синеватым отливом. Но уже были видны безошибочные признаки. Пьетра Аннеке Д’Анджели обещала стать необычайной красавицей.
        У нее были большие глаза, синие, как ляпис-лазурь, глаза бабушки, которую она никогда не знала. Тонко вылепленные черты лица, унаследованные ею от отца, подчеркивались кожей цвета полированной слоновой кости с легким персиковым оттенком. Под школьным джемпером белая блузка, гольфы; в теле только начали проступать намеки на грацию, которая придет на смену ее жеребячьей неуклюжести.
        Пит была уже высокой девочкой и, похоже, обещала еще подрасти. Длинные ноги и длинные пальцы на руках. «Руки, созданные, чтобы носить бриллианты»,  — всегда говорил ее дедушка. Ах, как она надеялась, чтобы он оказался прав!
        В этот сырой апрельский день она засунула руки в карманы шерстяного джемпера и решительно шла с одной-единственной целью. В любой другой день она остановилась бы поболтать с мистером Хиршем, купить на углу у Мэнни горячую сосиску или заглянуть в середине квартала в Готэм Бук Март и спросить у пожилой дамы по имени Фрэнсис, что ей следует читать дальше. Но не сегодня. Сегодня она шла по делу — секретному, опасному делу. Если она выполнит его хорошо, тогда оно будет первым среди многих других. Она тайно поклялась. Я не испугаюсь, пообещала она. Самое худшее на свете — бояться.
        Пит остановилась перед зданием неопределенного вида и посмотрела по сторонам, чтобы убедиться, нет ли подозрительных типов, которые могут следить за ней. Никого. На девятом этаже, за дверью с матовым стеклом, на котором золотой краской было написано «Шапиро и сыновья, торговцы бриллиантами», сидел за работой плотный человек в белой рубашке и черной ермолке за рабочим столом, защищенным решеткой и освещаемым резкими флюоресцентными лампами.
        — Меня прислал мистер Зееман,  — сказала Пит.
        Человек поднял глаза, одна бровь скептически изогнулась над лупой ювелира, которую он не вынул из глаза.
        — Тебя? Он отправляет ребенка… девочку?  — Его тон был резким, словно ему нанесли оскорбление.
        — Я не ребенок!  — ответила Пит, тряхнув головой, и волна пробежала вниз по гриве длинных волос.
        Мистер Шапиро минуту внимательно смотрел на нее. Все еще с лупой на прежнем месте он вызвал у Пит ощущение, что ее разглядывают под микроскопом. Наконец он схватил телефон и набрал номер.
        — Ты прислал ее?  — сказал он в трубку через минуту. Ответ заставил его нахмуриться.  — Ты гарантируешь это?  — Затем он пожал плечами и пробормотал: —…на твою голову,  — и повесил трубку.
        Он повернулся на своем вращающемся табурете, открыл сейф и вынул оттуда один из множества ящиков. Быстро перебрал несколько белых пакетиков — традиционных в торговле бриллиантами, листы белой бумаги, сложенные в пять раз на старинный манер. Пит наблюдала, ее глаза стали даже больше обычного. Два красных пятна от возбуждения заполыхали на ее щеках. Из каждого из четырех пакетиков мистер Шапиро вытряхнул несколько беловатых необработанных камней. Он пересчитал их, аккуратно отделяя длинным ногтем, потом опять смахнул в пакетики и сделал запись в своей книге на столе. Затем толкнул пакетики через решетку к ней.
        — Ты знаешь, эти камни стоят больше пятидесяти тыс…
        — Я знаю,  — не дала она ему договорить.  — Не беспокойтесь.  — Она опустила их в глубокий карман плиссированной юбки.
        — Не беспокойтесь,  — пробормотал он. Повернувшись обратно к рабочему столу, он укрепил лупу и вновь склонился над бриллиантом.  — Не беспокойтесь, это мне говорит ребенок,  — услышала Пит опять его ворчанье, когда закрывала за собой дверь.
        Очутившись снова на улице, она внимательно оглядела лица людей вокруг нее, прежде чем решительной походкой отправиться в обратный путь, опустив глаза и с гордой улыбкой на лице.
        — Эй, красотка!  — окликнул ее голос в середине квартала. Она подняла глаза и увидела незнакомого парня, несколькими годами старше ее, который с интересом на нее глазел.  — У тебя есть что-нибудь для меня?
        У нее на мгновение расширились глаза, сердце заколотилось, но потом она поняла, что он просто клеится к ней. Это было что-то новое и неожиданное в ее юной жизни. Она быстро пошла прочь, оставив юнца гогочущим над ее смущением. Он не стал бы смеяться, подумала она, если б знал, что у нее в кармане. Она провела пальцами по пакетикам и снова улыбнулась.
        Несмотря на ее осторожность и решимость не поддаваться страху, драгоценный груз в ее кармане был в большей безопасности, чем под попечением вооруженной охраны. Хотя возраст и пол делали ее необыкновенным курьером, на Стрит было в порядке вещей доверять небольшое состояние в виде необработанных камней просто карману, не требуя расписки. Бриллиантовый бизнес основывался на доверии, неоговоренных гарантиях, достаточно было просто ударить по рукам. Богатство носили в пакетах из оберточной бумаги, многочисленные сделки совершались неофициально, фиксируясь лишь мысленно, ни один цент не переходил из рук в руки.
        Спустя пять минут она толкнула дверь другой мастерской, очень похожей на мастерскую мистера Шапиро. Надпись, сделанная по трафарету на матовом стекле, гласила: «Джозеф Зееман, огранка и полировка камней».
        — Итак, Пьетье,  — произнес пожилой человек за рабочим столом, как только она вошла.  — Боялась?
        — Нет, опа[12 - Опа — дедушка.], — ответила она своему деду, переселившемуся в Америку голландцу с редкими седеющими волосами и круглым розовым лицом, как на полотнах Рембрандта. Невысокий, но крепко скроенный, Джозеф Зееман производил впечатление солидного и заслуживающего доверия человека, как прочная, безо всяких прикрас, голландская мебель.  — Если кто и был напуган,  — добавила с усмешкой Пит,  — так это мистер Шапиро. Держу пари, он позвонит, чтобы убедиться, что я на месте.
        — Шапиро старый человек.
        — Старый человек с бородой,  — сказала она со смехом. Затем вытащила четыре белых пакетика из кармана юбки и протянула их деду, гордость распирала ее.
        — Хорошо сработано, schatje,  — сказал он, ласково обращаясь к ней на голландском языке, что означало — дорогая малышка. Эта девочка, называемая Пьетрой, была чудом, светом, озарившим жизнь Джозефа Зеемана.
        — Над чем ты сейчас трудишься, опа?  — поинтересовалась она, наклонившись над его шлифовальным колесом. Не успел он ответить, как на другом конце стола зазвонил телефон.
        — Да, да, она уже здесь, Джекоб,  — ответил в трубку Зееман. Подмигнув Пит, он продолжал: — Разумеется, ей пришлось отбиваться от племени диких ковбоев и индейцев.
        Пит задохнулась от смеха.
        — Только индейцев, опа,  — сказала она после того, как он повесил трубку.  — В Америке нет племени ковбоев.
        — Ну хорошо,  — вздохнул он.  — Ты будешь рассказывать мне об Америке, а я буду учить тебя тому, что знаю сам. Подойди,  — он жестом подозвал ее поближе,  — ты интересовалась, над чем я работаю. Это багетка Вэна Диемана. Взгляни.  — Он дал ей лупу, которую она укрепила под бровью с ловкостью, достигаемой длительной практикой. Она взяла палочку с медным зажимом в виде гриба для огранки бриллиантов, которую он протянул ей. Частично ограненный бриллиант был воткнут на конце в маленький шарик припоя.
        — Фи! Какой грязный бриллиант,  — сказала она после минутного осмотра.  — Повсюду рутиловые включения и даже пятнышки углерода, около вершины.
        Джозеф просиял.
        — Как ты оценишь его?
        Она опять сосредоточенно посмотрела. Она терпеть не могла ошибаться в оценке.
        — П-два?  — рискнула Пит.
        — Не плохо,  — ответил он.  — На самом деле это П-один. П-два будет грязнее.  — Она наморщила носик в отвращении, и он рассмеялся искренним веселым смехом голландца.  — Вэн Диемана интересует больше размер, чем чистота. Его покупателей не волнует, если камень такой же затуманенный, как Амстердам в декабре. Они хотят самый крупный камень, который только могут найти.
        — В таком случае они дураки,  — ответила Пит, возвращая обратно палочку и прекращая обсуждение второсортного камня.
        Джозеф отложил его в сторону.
        — А что ты об этом скажешь?  — спросил он, взяв пинцетом крошечный бриллиант. Она вновь вставила в глаз лупу.
        Он проверял ее подобным образом несколько лет, оттачивая ее природные способности, тренируя глаз. Когда ей было только шесть лет, он начал объяснять ей сложности огранки камней. Он рассказывал это как сказку, а она слушала с сосредоточенным вниманием.
        Однажды, когда ей было десять лет, она вошла с пригоршней стручков рожкового дерева, которые собрала в парке. Он объяснил ей, что слово «карат», стандартная единица веса драгоценных камней, произошло от арабского слова, обозначающего рожковое дерево, qirat. Семена этого дерева настолько плотные, что арабы использовали их в качестве гирек, когда взвешивали драгоценные камни. Она провела всю вторую половину дня, луща семена и взвешивая их на сверхточных ювелирных весах. Семечко за семечком, и у нее получилось ровно 200 миллиграммов. Пит смеялась от восторга.
        Позднее он научил ее формулам, изобретенным в 1919 году Марселем Толковски, математиком и инженером из Антверпена. Он объяснил правильные углы и пропорции, в которых надо делать грани, чтобы добиться наибольшего блеска — «это значит белого света, отраженного обратно к тебе, когда ты смотришь на камень» — и дисперсии или огня — «все те красивые цвета, на которые разбивается свет».
        Она оказалась удивительной ученицей. Ему пришлось признать это, хотя она и была его внучкой. Она обладала природной способностью давать оценки камням с врожденным вкусом, стремлением только к совершенному.
        Сейчас Пит тщательно изучала крохотный бриллиант — ее сегодняшний тест, молча погрузившись взором в его глубину. Ее сосредоточенность была не меньше, чем если бы она вдруг упала в дыру и оказалась в пещере с хрустальными стенами.
        — Восхитительный!  — сказала она наконец с уверенностью.  — Держу пари, это качество VS.
        — Точно!  — воскликнул он, хлопнув с гордостью ладонью по столу.  — Ты разбираешься все лучше и лучше, малышка. А теперь скажи мне о цвете.
        Она подошла с камнем к окну и положила его начистую белую поверхность стола перед набором образцов — шесть крупных, в четверть карата, бриллиантов, отсортированных по цвету, чтобы служить эталонами для сравнения.
        Она прикладывала свой бриллиант к образцам, передвигала его взад-вперед, рассматривая, переворачивая в чистом северном свете, льющемся из окна, и вновь сравнивая.
        — Не уверена, но…  — Она опять подвигала его между двумя камнями-эталонами, цвет которых был определен заранее. Наконец она посмотрела на него: — Класс G. Весселтон.
        — Очень хорошо,  — сказал он, необычайно довольный.  — Очень близко. Это высший Весселтон. Класс F.
        — О, черт!
        — Тише,  — успокоил ее, приглаживая назад ее тяжелые темные волосы.  — Чтобы безошибочно определять класс бриллианта, нужны многие годы.
        — Но ты учишь меня уже годы,  — нетерпеливо возразила она.
        — Верно, но не так много.  — Он взял бриллиант и вернул его в открытый пакетик.
        — Я научусь когда-нибудь, опа? Я буду со временем хорошо подготовленной? Примой?
        Он посмотрел на нее с обожанием.
        — Ах, моя дорогая, ты уже прима.
        Она засмеялась.
        — Только для тебя. Но, опа, я хочу научиться делать все как следует. Я должна!
        — Ты научишься. Pietje. Geduld[13 - Geduld — подрасти.].
        Пит кивнула, нахмурившись. Ей не нравилось, что голландское слово, обозначающее терпение, звучало в английском, как «постареть»[14 - Geduld — подрасти.]. Она не понимала, зачем надо непременно состариться, чтобы узнать о камнях все.
        Джозеф снисходительно улыбнулся. Просить подростка быть терпеливой, все равно что просить остановиться прилив, но его внучка была лучше многих. Ей никогда не надоедали камни. Бриллианты, рубины, изумруды были такой же частью ее жизни, как горячие сосиски, танцы, и Шон Коннер в роли агента 007. Драгоценные камни, казалось, обладали для нее большей волшебной силой и тайной, чем ее неясный мир подростка. Да, она слушала «Битлз», иногда напевая «Желтую подводную лодку», когда читала, но в ее книге скорее были изображения известных драгоценностей, чем рок-звезд, по которым обмирали другие девочки ее лет.
        — Подойди,  — сказал Джозеф.  — Понаблюдай, как я полирую поверхность багетки.  — Он пустил чугунный шлифовальный круг, размазал на нем пасту из алмазной пыли и оливкового масла, единственный шлифовальный материал, способный воздействовать на самый твердый из камней, взял палочку с укрепленным в ней камнем.
        Пит наблюдала словно загипнотизированная. Она вдыхала восхитительную пыль, наслаждалась мягким жужжаньем колеса, глазами оценивала каждое прекрасное, точное движение опытных рук деда. Она поддалась чарам его действа.
        Пит все еще стояла на прежнем месте, когда Стефано Д’Анджели зашел за дочерью, чтобы взять ее домой. Он постоял немного, наблюдая за ней. Она казалась завороженной вертящимся кругом, проявляющимся блеском бриллианта. Пьетра, названная в честь матери, которую он так мало знал, но так сильно любил. Пит, единственное в его жизни, что он сделал правильно. Он любил ее так неистово, что иногда думал, что только благодаря ей он продолжает жить. Он не позволит, чтобы ее жизнь была разрушена, как его, соблазненная обманчивым блеском драгоценностей.
        Джозеф тихо говорил во время работы, произнося нараспев некоторые четкие правила Толковски для усиления отражения света.
        — Поверхность должна быть точно 53 процента от ширины, углы вершины тридцать пять с половиной градусов, а углы шатра…
        — Сорок и семьдесят пять сотых градуса,  — оборвала она его.
        — Точно,  — ответил он, с улыбкой склоняясь над кругом.
        — Пошли, Пит,  — резко сказал Стефано, его голос вывел дочь из задумчивости.
        — Привет, папа.  — Она посмотрела на него с радостной улыбкой.  — Подойди и посмотри.
        — Поздно. Разве тебе не надо готовить уроки?
        — Папа, сегодня пятница. У меня весь уик-энд.
        Джозеф остановил круг и хитро посмотрел на зятя.
        — Она может вернуться домой со мной, Стив,  — сказал он. С первых дней в Америке Стефано стал Стивом.
        — Нет, Джо. Я не хочу, чтобы ты забивал ей голову глупостями о бриллиантах. Пошли, Пит. У меня есть дела, если у тебя их нет.
        Папа не в духе, подумала Пит. А это значит, что ей лучше закрыть рот и быстренько пойти с ним. Она схватила учебники и наклонилась над шлифовальным кругом поцеловать деда в лысеющий лоб.
        — Dag, Ора,  — сказала она по-голландски.  — До встречи дома.
        — Dag, schatje,  — ответил он с любящей улыбкой.
        Пока они ждали лифта, Стефано нахмурился.
        — Ты слишком много времени возишься с бриллиантами деда. Тебе надо думать о реальном мире, искать путь в жизни.
        Она прижала к груди книжки.
        — Почему ты ненавидишь драгоценности, папа?  — Вопрос терзал девочку большую часть ее юной жизни. Она так часто слышала, как отец пренебрежительно говорил о том, чем занимается дед, чтобы зарабатывать на жизнь, или старался принизить ее собственное очарование камнями.
        — Мечты, застывшие в мертвом камне. Это все, что они из себя представляют, и все, чем навсегда останутся. Нельзя возлагать слишком большие надежды на их ценность. Ужасная ошибка…  — Подошел лифт, и он быстро вошел в него, словно стремясь избежать ее вопросов.
        В лифте Пит исподтишка следила за отцом, интересуясь, откуда в нем такая горечь. Может быть, из-за мамы? Неужели он считает бриллиант виновником того, что случилось с ней?
        Нет, папа не может быть таким наивным. Это должно быть что-то другое. Иногда отец делал неясные намеки на какую-то тайну в своем прошлом, что-то, связанное с мечтой о драгоценностях. Но она никогда не могла добиться от него подробностей. Он отгораживался от ее вопросов, становился сразу таким несчастным, и она понимала, что настаивать нельзя. Он будто падал, пораженный проклятьем, как сказочный персонаж, о котором она читала в детстве. Он словно блуждал в пещере, полной драгоценностей, ревниво охраняемой злыми духами.
        Недавно Пит читала одну из дедушкиных книг о бриллиантах — описания некоторых из самых крупных и самых ценных камней в истории. В книге была глава о большом бледно-голубой воды бриллианте «Надежда», который, как считалось, был проклят. Все, кто владел им, или умирали, или их постигало несчастье вскоре после того, как камень попадал им в руки. Пит была сильно взволнована и напугана одновременно. А может, ее отца тоже каким-то образом коснулось проклятье.
        Они спустились в вестибюль и вышли на солнечный свет.
        — Папа, ты слышал когда-нибудь о бриллианте «Надежда»?  — спросила она.
        — Нет,  — ответил он быстро.  — И не хочу.
        Стефано молчал, когда они шли в западном направлении по Сорок седьмой улице. У Пит это было любимое время дня. Солнце клонилось в сторону Нью-Джерси, проходя между зданиями и освещая поперечные улицы. Кирпичные дома от его лучей стали розовыми. Шагая рядом с отцом, Пит старалась не обращать внимание на его мрачное настроение и наслаждалась красотой дня.
        Но ничто не могло украсить безобразную «Кухню ада». Это был район уродливых зданий и безнадежных судеб, где не хватало денег и красоты, где достоинство стало роскошью, которую не все могут себе позволить.
        Переходя Восьмую авеню, Пит бросила взгляд на местных проституток, прогуливающихся в ожидании клиентов, их разрушенные героином лица не мог скрыть даже грим. Крыса прошмыгнула по тротуару и скрылась в щели разрушающейся кирпичной стены. Крик донесся из окна. Эти виды и звуки не годились для четырнадцатилетней девочки, но Пит, как любой другой ребенок «Кухни ада», выросла с этим.
        Они повернули на юг, на Сорок пятую улицу. Когда они добрались до своего дома, на крыльце уже не в первый раз валялся пьяница, напившийся до потери сознания. Пит перешагнула через него, а отец пнул ногой, пытаясь разбудить, и закричал на него, чтобы тот подвинулся.
        Они были дома.
        Позднее, в тот же вечер, Стефано стоял в дверях кухни и наблюдал, как Пит приклеивала на какой-то предмет кусочек кобальтового стекла.
        Чем я заслужил,  — спрашивал он себя, что делал уже так много раз после рождения дочери,  — этого очаровательного ребенка, это существо такой многообещающей красоты, что сердце мое поет от радости, а в глазах появляются немужские слезы? Молча он поблагодарил свою мать, поскольку с первого взгляда было видно, что гены Коломбы преобладали в ее внучке. Единственное, что она унаследовала от матери, это ее фарфоровую розовую кожу и стройную фигуру.
        Она должна быть счастлива, подумал он с силой, которая буквально сдавила его плечи. Она будет. Он был уверен, абсолютно убежден, как ни в чем другом, что будущее, связанное с драгоценностями, не поможет достигнуть этой цели. Драгоценности приносят горе, приводят к ненависти и опустошению, надрывают сердце. Он не позволит никому и ничему разбить сердце дочери, как) было разбито его.
        — Такая трата времени,  — начал он,  — это слепое увлечение драгоценностями, когда ты могла бы заняться чем-то важным.
        Пит удивленно подняла глаза. Она не слышала, как он вошел, иначе убрала бы предмет, над которым трудилась. Пит прекрасно знала, что думает отец о ее хобби.
        — Мне нравится это, папа. Я получаю удовольствие от такой траты времени.
        — Куда это тебя приведет? Неужели ты хочешь, как твой дед, корпеть дни напролет над безжизненными камнями с молотком и резцом? Или, может быть, тебе нравится карьера продавщицы за ювелирным прилавком?
        — Почему бы и нет?  — Ювелирные прилавки были любимым местом времяпрепровождения Пьетры с восьми лет. А в девять самым большим удовольствием было, когда дед брал ее с собой на выставку великого Джина Шлумбергера в Вайлденстайн Гэллери. Она так же уверенно ходила по торговым залам Тиффани, Картье и Гарри Уинстон, как дома по своей кухне.
        После школы, прежде чем пойти в мастерскую деда, она всегда прогуливалась по Пятой авеню, чтобы полюбоваться сверкающими витринами, полными драгоценностей. Она часами могла стоять перед лотком с брошками, изучая изгиб эмалевого крыла бабочки, оттенки опала в платине, яркость звезды в звездном сапфире.
        — Потому что ты способна на большее, вот почему,  — ответил Стефано.  — Потому что ты живешь в стране, где у тебя есть шанс получить хорошее образование, если ты просто ухватишься за него!
        Потому что я не хочу, чтобы драгоценности испортили тебе жизнь, как мне, мог добавить он, но сдержался.
        Пит уже было собралась убрать предмет, когда отец сказал:
        — Не беспокойся. Я сейчас ухожу.
        Несколько раз в неделю он по вечерам ездил на Малберри-стрит, сердце маленькой Италии в Нью-Йорке, где мог посидеть за стаканчиком вина со своими вырванными, как и он, из родной почвы соотечественниками, и делать вид, что он по-прежнему все тот же миланский юноша-идеалист или партизанский герой в Апеннинах.
        Как только он ушел, Пит возобновила прерванное занятие. Когда она закончила, было уже одиннадцать и у нее болела шея. Она не осознавала, как долго сидела, согнувшись над столом, пока не взглянула на красные пластиковые часы над плитой. Целых три часа.
        Работая над предметом, она могла выкинуть все остальное из головы. Она не слышала повышенных голосов отца и деда, спорящих о деньгах, о ее матери или вообще ни о чем конкретном, их единственный выход эмоций по поводу несбывшихся надежд. Она не задумывалась над тем, как сильно ей не хватает матери. Она забывала об уродстве улиц за окном, с разбросанной кругом бумагой, о насилии, которое поджидало за каждым углом, и о насмешках окрестных детей.
        Когда она работала, оставалось только равновесие цветов, то, как одна поверхность поглощает или отражает свет в отличие от другой, симметрия рисунка. Было только сильное желание создать нечто красивое и долговечное.
        Она посмотрела на результат своей работы: простая целлулоидная гребенка, щетка из свиной щетины и детское зеркальце, сделанное из блестящей стали, вставленное в розовый пластик,  — но они были превращены в подарок ко дню рождения ее красивой матери.
        Месяцами она собирала изящную, тонкую, как шелк, фольгу от жевательной резинки «Джуси Фрут», выпрашивала обертки у одноклассников и даже тратила драгоценные десятицентовики, покупая сладкую дрянь, которую сама никогда не жевала. Тщательно и осторожно она отдирала фольгу от бумажной подложки и разглаживала ее. Она использовала ее вместо серебряного листа, который не могла себе позволить, наклеивая ее на гребенку, щетку и зеркало, расправляя каждый пузырек, пока принадлежности не стали полностью посеребренными.
        С помощью крошечных бусинок и кусочков пляжного стекла, которым дедушка помог придать форму на шлифовальном круге, она воспроизвела витраж собора Шартре во Франции на задней стенке зеркальца. Она отыскала картинку в библиотеке. Богатство красок, симметрия рисунка одновременно казались спокойными и трепещущими. Пит сочла его идеальным символом покоя и надежды, и ей хотелось, чтобы в ее матери он пробудил те же чувства. На обратной стороне щетки был тот же рисунок, выполненный из кусочков раковины с опаловым отливом. На гребенке ее фантазия разыгралась, выложив из пляжного стекла виноградную лозу с большой кистью белого винограда из поддельного жемчуга, а листья из твердого кружева.
        Она не могла дождаться завтрашнего дня, чтобы отдать это матери.

        Пит наклонилась и поцеловала бледную щеку матери, проведя рукой по ее все еще прекрасным серебристо-золотым волосам.
        — До свидания, мама. Я приду на следующей неделе.
        Для Пит субботний ритуал был всегда одинаков. С отцом или дедом — редко сразу с обоими, но никогда без сопровождения одного из них, она совершала долгую и скучную поездку в Йонкерс, делая пересадку из метро на поезд, потом на автобус, прежде чем оказаться перед мрачным серым зданием, разместившимся на отвесном берегу реки Гудзон. Увидя его в первый раз, Пит подумала, что оно похоже на отвратительный сгнивший зуб, торчащий из челюсти гиганта. Даже когда она становилась старше и другие сказочные ассоциации исчезали, эта сохранилась в ее памяти. Государственный институт для душевнобольных в Йонкерсе был местом разложения, местом, которое пережевывало людей в ничто, перемалывало их души и разум гигантскими челюстями, которые, захлопнувшись раз, казалось, никогда уже больше не откроются и не выпустят свою жертву.
        Пит никогда не разрешали заходить в комнату матери. Отец или дедушка заставляли ее ждать в комнате для посетителей, пока они приведут маму. Иногда ей приходилось долго сидеть в одиночестве. Случалось, что папа возвращался к Пит один и говорил: «Мама сегодня неважно себя чувствует, мы увидим ее на следующей неделе». И Пит знала, что лучше не спорить.
        У Беттины были хорошие и плохие дни, и Пит рано научилась распознавать их с первого взгляда. В хорошие дни они вместе шли гулять на чахлую лужайку, окаймленную сорняками и усыпанную канареечного цвета одуванчиками. Или могли сидеть под дубом и наблюдать за быстрым течением реки Гудзон, иногда текущей к морю, а иногда быстро бегущей вверх с прибывающим приливом.
        В хорошие дни Беттина улыбалась и даже немного болтала. Пит рассказывала ей о школе, о том, что она читает, о новом платье или постановке, которую она видела по телевидению. А когда наступало время уходить, Беттина горячо обнимала Пит и целовала на прощание. Тогда она казалась почти нормальной, и Пит всегда спрашивала: «Почему мама не может вернуться домой, папа?»
        «Слишком рано, Пит. Она еще не поправилась».
        «Она когда-нибудь выздоровеет?»
        Стефано смотрел на реку: «Не знаю, бамбина. Может быть».
        В не столь хорошие дни Беттина уходила в себя, лицо становилось бессмысленным, и она едва произносила хоть слово, будто челюсти этого заведения закрыли ей разум. Тогда она тихо сидела на диване между мужем и дочерью, казалось, не замечая, что они держат ее за руки, в то время как сама смотрела на что-то, что никто, кроме, нее, не мог видеть.
        Сегодня день оказался хорошим. Пит приехала с Джозефом, и Беттине понравился ее подарок. Позднее они все вместе стояли на крутом берегу и наблюдали, как одномачтовый шлюп с небольшой осадкой поворачивал против течения, наполняя ветром раздувающиеся паруса, продвигаясь к Элбани в ста милях вверх по течению. Когда он исчез, Беттина вспомнила морскую прогулку в Швенингене, которую она совершила ребенком, лицо ее озарила тихая улыбка, а глаза засверкали от наивных воспоминаний, когда она нежно спросила:
        — Помнишь, пап?
        — Да, дорогая,  — ответил дедушка таким печальным голосом, что Пит захотелось заплакать.  — Я помню.
        Пит также старалась запомнить, удержать в памяти некоторые яркие впечатления, которые были связаны с ее матерью. Позволить им изгладиться значило бы потерпеть частичное поражение в борьбе за мамину жизнь. Она могла припомнить, как она держала маму за руку и гуляла в парке у реки и как мама перечисляла голландские названия цветов вдоль дорожки. Маргаритки были margrietjes, запомнила она, а ноготки — goudsbloemen, золотые цветы. И когда бы Пит ни увидела ирис, она все еще слышала смех матери, напоминающий звук стеклянных ветряных колокольчиков, которые подвесил их сосед мистер Моррис над своим запасным выходом. Regenboogen, называла она их. Радуги!
        Ей припомнилась прогулка с мамой на Джоунз Бич, и как розовела мамина нежная кожа на летнем солнце. А семейные поездки на Стейтен Айленд Ферри, яхта одного бедняги, когда они часами плавали взад-вперед, потому что мама чувствовала себя такой счастливой на воде и никак не хотела возвращаться домой.
        Но хорошее вспоминалось с трудом. Часто ее воспоминания наполнялись мрачными моментами — мама, сидящая в кресле-качалке с потухшим взором, целыми днями не произносящая ни слова, или когда она заставляла прятаться с ней в шкафу, «пока не уйдут плохие дяди», или звук, который, она знала, был криком мамы, но он напоминал скорее крик раненого животного.
        Уже возвращаясь в поезде домой, Пит увидела напротив себя человека с газетой. Он сидел и переворачивал страницу за страницей, и перед ней мелькали фотографии — еще одна свалка поклонников «Битлз» в аэропорту, участники марша в поддержку гражданских прав выстроились поперек улицы в Селме, солдаты, бегущие через рисовое поле во Вьетнаме. Ее поразило тогда, сколько времени прошло с тех пор, когда мама еще жила дома. Тогда не было «Битлз», Вьетнама и сидячие забастовки не были обычными темами на уроках текущих событий в школе. Пит посмотрела на дедушку.
        — Скажи мне правду, опа. Как ты думаешь, мама сможет когда-нибудь вернуться домой?
        Он улыбнулся ей так, как всегда, когда она задавала свой вечный вопрос.
        — Я молюсь каждый вечер, чтобы это произошло, schatje.
        — Я тоже.  — Пит ужасно хотелось, чтобы мама поправилась. Но она была не в силах ей помочь.

        Глава 2
        Нью-Йорк. Март 1950-го

        Стефано вошел в маленькую мастерскую Джозефа Зеемана в одном из ювелирных пассажей на Сорок седьмой улице. Это была его последняя встреча за день. Как оптовый продавец ювелирной фурнитуры, он заходил ко многим мелким торговцам и мастерам, занимавшимся ремонтом ювелирных изделий, которые снимали здесь помещения.
        Многие, подобно голландцу, были беженцами, люди, как и сам Стефано, которые нашли бы себе лучшее применение, если б война в Европе не вышибла бы так ужасно их жизнь из колеи. До войны Джозеф был уважаемым огранщиком бриллиантов в Роттердаме, но здесь он чинил сломанные браслеты, вставлял в оправу плохие камни для секретарш и ставил новые браслеты на часы.
        Сегодня Стефано принес несколько оправ для серег.
        — Позволь предложить тебе славные старые часы,  — начал Джозеф, когда они покончили со своим делом.  — Мне дали их в обмен за работу. Я мог бы дать тебе хорошую…
        — Мне не нужны часы,  — ответил Стефано.
        — Но это дамские часы. Я подумал, что ты, возможно, захочешь взять их для жены.
        — Я не женат.  — Видя настойчивый блеск в глазах Зеемана, Стефано добавил: — И у меня нет подружки.
        Когда Стефано увидел, что блеск в глазах Зеемана не исчез, он заподозрил какую-то игру. Он совсем не удивился, когда Зееман упомянул о своей дочери и предложил, что они могут познакомиться.
        — Она очень хорошенькая девушка, моя Беттина, и умная. Тебе она понравится.
        — Возможно… когда-нибудь,  — сказал Стефано резко. Хотя его сердечная рана после потери Марицы зажила, он не представлял ни на секунду, что может полюбить дочь голландского часовщика, розовощекую, несомненно пухленькую от чрезмерного употребления в одиночестве своей собственной замечательной стряпни.
        Голландец минуту проницательно смотрел на него.
        — Подожди здесь,  — сказал он. Через мгновение он вернулся с бутылкой genever, голландского джина, крепкой дрянью. Он налил им по паре глотков, и они выпили. Затем начал говорить о глубоких ранах, нанесенных войной, и о любви и внимании, которые нужны его дочери, чтобы залечить их.
        — Что с ней случилось?  — спросил Стефано.
        Джозеф рассказывал историю с таким жаром и непосредственностью, что это наводило на мысль, что он впервые после приезда в Америку делился подробностями.
        Некоторое время после оккупации немцами Голландии Зееманы продолжали в основном жить по-прежнему. Во время массированных бомбежек Роттердама их дом чудом уцелел. У Джозефа была его работа огранщика алмазов, жена вела хозяйство. Беттина ходила в школу, хотя ей приходилось ездить за несколько миль по заваленным камнями улицам, чтобы добраться до уцелевшего школьного здания.
        Даже когда стали распространяться слухи, что религиозных евреев сгоняют и отправляют в трудовые лагеря, Джозеф не встревожился.
        — Конечно, мы сочувствовали тем, кого постигла такая участь,  — сказал он Стефано, в голосе его послышалась ирония,  — и были потрясены такой жестокостью. Но мы были тихие люди, скучные люди. Не имели никакого отношения к Сопротивлению. Не было причины, по которой мы могли бы быть вовлечены в него. Абсолютно никакой причины.
        Джозеф был протестантом, и хотя его жена была еврейкой, она перестала следовать обычаям своего народа, когда они поженились. И если она по-прежнему покупала мясо у кошерного мясника, а хлеб у еврейского пекаря, это было только по привычке. Ее мать всегда покупала там, куски были лучше и хлеб свежее.
        — Потом однажды днем в пятницу,  — продолжал Джозеф, слегка понизив голос,  — немецкий грузовик приехал на Нассаустраат. На ней много магазинов принадлежало евреям. Женщины делали покупки к субботнему обеду. Моя Аннеке была тоже там…
        Его жену вместе с дюжинами других женщин под дулами автоматов согнали и повели к грузовикам и увезли.
        — Поначалу я был уверен, что произошла ошибка, ужасная ошибка. Что еще это могло быть?
        Я пошел к властям. Но нацисты не совершают подобных ошибок. Именно тогда я понял, что мир сошел с ума.
        Вскоре Джозеф услышал, что еврейских детей хватали прямо из их классов. Беттина была в опасности. Хотя ее нога никогда не ступала в синагогу, для нацистов она была еврейкой, как и ее мать. С потерей жены забота о Беттине стала самым важным делом его жизни. Поэтому они спрятались.
        Они нашли приют в углу чердака в доме доктора-христианина, старого друга. На пространстве, где едва было 8 квадратных футов, спрятанные за ложной стеной, без окон, воды, они пережили войну.
        — Доктор приносил еду и уносил наши экскременты,  — сказал Джозеф безжизненным голосом.  — Раз в неделю ночью мы молча выползали помыться. Три с половиной года мы жили, как крысы в клетке.
        Выслушав рассказ, Стефано, естественно, вспомнил все ужасы и потери, перенесенные им самим. Годами он держал под замком память о Марице, боль от ее зверского убийства и вину, которую чувствовал за свершившееся. Но джин развязал ему язык, и он надеялся, что, возможно, он облегчит страдания голландца, напомнив ему, что, как бы тяжела ни была война для его дочери, она выжила. У нее впереди жизнь.
        Джозеф медленно покачал головой после того, как Стефано рассказал ему о бойне в деревне, где жила Марица. Слезы навернулись ему на глаза, когда Стефано описал, как он отыскал ее тело. В конце, после еще одного глотка джина, он сказал:
        — Когда-нибудь вечерком, может быть, ты придешь ко мне домой и познакомишься с моей Беттиной. Ей… ей нужен кто-нибудь.
        Стефано пораскинул мозгами, как бы потактичнее и без всяких осложнений отделаться от голландца. Как ему объяснить, что его сердце мертво, что он боится своей собственной потребности использовать любую женщину, чтобы успокоить сексуальную боль, которую он чувствовал в отсутствии Марицы.
        А как объяснить страдание и опустошение от его безуспешных поисков потерянного сокровища? После возвращения из Вашингтона три года назад он почти что отказался от поисков и признал, что Витторио выиграл. Но когда вытащил флакон, все, что осталось от его наследства, и приготовился продать его и, по крайней мере, иметь деньги, с которыми начать новую жизнь, он обнаружил, что не может расстаться с ним… или с памятью о своей матери… или с мечтой. Он стал заниматься ювелирным бизнесом в надежде найти след. Он искал человека, который мог изготовить с необыкновенным мастерством вторую половину флакона, хватался за любой намек, который мог навести на след брата. Однажды он прочитал о рубиновом браслете, проданном на аукционе, описание которого напомнило то, что он видел на вилле у своей матери. Но это был тупик. Все пути были тупиками.
        Голос Джозефа проник в его мысли.
        — Ты никогда не интересовался, мой друг, почему мы уцелели, а другие погибли — твоя Марица, моя Аннеке и много других?
        Сила неожиданного вопроса отодвинула вихрь противоречивых желаний Стефано. Он хотел спастись бегством, хотел излить свое сердце, хотел послать к черту Зеемана за то, что тот подверг его пытке, которая изводила его так много бессонных ночей.
        — Naturalmente,  — наконец, запинаясь, произнес он, перейдя от волнения на родной язык.  — Tutti giorni, каждый день интересовался…
        — И у тебя есть ответ?
        Стефано покачал головой.
        — И у меня нет,  — сказал Зееман.  — Потому что ответа нет. Но я знаю одно. Я знаю, что мы, кто пережил этот ад, должны позаботиться о том, чтобы их смерть была не напрасна. Мы должны как можно лучше прожить нашу жизнь, на которую у них не было шанса. У тебя должны быть дети, которых не будет у Марицы, ты должен научить их тому, чему научила бы она. Беттина должна сохранить знания своей матери и передать их новому поколению. Понимаешь? Это единственный путь понять смысл их смерти, сохранить в живых хоть какую-то их частицу.
        Стефано быстро схватил свою рюмку и осушил ее. По крайней мере, голландец говорит без обиняков, подумал Стефано. И он, конечно, знал, как взять за живое. Что ж, он заслужил это. Тот, кто знает, что жизнь может быть разбита в один миг,  — просто появлением грузовика у мясной лавки — должно быть, считает безрассудством, даже грехом откладывать дело в долгий ящик.
        Слова сорвались у него с языка прежде, чем в голове смогла созреть мысль.
        — Может, вы спросите вашу дочь, не захочет ли она сходить со мной в кино в выходной?
        Джозеф начал убирать рюмки и бутылку.
        — Если вы хотите увидеть мою дочь, мистер Д’Анджели,  — тихо проговорил он,  — вы можете прийти к нам на чашку кофе в воскресенье днем.
        Нет, не хитрый человек, опять подумал Стефано. Но очень гордый.

        В холодный ясный воскресный день Стефано стоял в коридоре, пропитанном застаревшим запахом сигаретного дыма, чесноком, и стучал в металлическую дверь, покрытую облупившейся зеленой краской. В одной руке у него была коробка шоколадных конфет, в другой — бутылка кьянти.
        Дверь открыл Джозеф, который горячо приветствовал его:
        — Входи, Стив, входи. Рад тебя видеть.
        Как только Стефано вошел в маленькую квартиру, он сразу же почувствовал себя уютно. Было тесно, стены неровные, пол просел, но во всем остальном квартира представляла резкий контраст с гнетущими окрестностями снаружи. На окнах висели крахмальные кружевные занавески. Цветастый платок украшал дубовый буфет, отполированный до блеска. Фарфоровые часы на камине нежно пробили час, а по радио тихо звучала симфония Моцарта.
        Джозеф собрал разбросанные на столе газеты и очки — «Нью-Йорк таймс», «Фигаро», «Хет Парол». Его трубка тлела в пепельнице. Больше всего в комнате пахло домом — сухими розами из вазы с ароматической смесью из сухих лепестков, резким запахом трубочного табака, пикантным ароматом корицы. И чем-то еще. А, настоящий кофе! Его густой глубокий аромат проникал в каждый угол.
        Комната встретила Стефано как ни один американский дом, который он когда-либо посещал. Она была… да, европейской.
        Потом вошла она, развязывая узел на фартуке.
        — Папа, не пора тебе…  — Увидя Стефано, она осеклась.  — Ой…  — Она поколебалась, смутившись, что ее застали врасплох.  — Я не слышала, как вы вошли.
        Стефано просто смотрел. Беттина Зееман была изящная, хрупкого телосложения, с волосами, цвет которых — нечто среднее между платиной и золотом, что-то вроде мерцающего серебра с позолотой. Они поднимались от лица мягкими завитками по обеим сторонам лба, подчеркивая ее высокие скулы и впадины под ними. Она была просто одета в плиссированную юбку и свитер с длинными рукавами чуть светлее ее серо-голубых глаз. Хотя одежда отличалась простотой, носила она ее с изяществом и неуловимой гордостью, отчего вещи выглядели довольно элегантно.
        Она отложила фартук в сторону, когда Джозеф сделал ей знак подойти поближе, чтобы познакомиться. Она была высокая, почти с него ростом, подумал Стефано, и стройная, как голая ветка зимой, ожидающая весны, чтобы покрыться новыми листьями. Груди были высокими, а ноги длинными — как у Марицы, не мог не сравнить он — достаточно длинные, чтобы обхватить мужчину и крепко прижаться к нему.
        Однако не длинное восхитительное тело, которое он оценил, развеяло последнее сожаление о том, что он пришел в этот дом, а ее лицо. Перламутровая кожа, губы цвета розового кварца и глаза темные, серо-голубые, как океан, над которым нависали штормовые тучи, глаза, которые, казалось, излучали неизбывную печаль.
        Кроме того, вокруг нее была какая-то хрупкая аура, подобно тонкому хрусталю, который мог разбиться от одной резкой ноты. Беттина Зееман была не просто хорошенькая, подумал Стефано. Она была изысканно красива. Так призрачна.
        — Здравствуйте, синьор Д’Анджели,  — сказала она с официальной торжественностью, когда они обменялись рукопожатием.
        Ее голос звучал как музыка. В его руке ее ручка казалась крошечной и хрупкой. И совершенно бессильной под почти прозрачной кожей. Она не просто смотрела на него, она прилипла глазами к нему, разглядывая его черты одну за другой, изучая лицо так, будто оно на самом деле было зеркалом души.
        И опять он вспомнил Марицу, ее глаза, пристально смотрящие в глубь его глаз, когда они лежали вместе в ту последнюю ночь…
        В действительности эти две женщины совершенно не были похожи. У Марицы были каштановые волосы, глаза цвета шоколада, а кожа как отшлифованный янтарь. Она была само веселье и плоть, и вкус роскошного тосканского вина. Беттина Зееман — это жемчуг и голубой хрусталь, и свежая весенняя вода.
        Однако Стефано распознал в этих женщинах скрытую силу — взрывную, видимую, в Марице, и бегущую, как подземный ручей, в этой голландской девушке. И это направило его мысли к выжженным вершинам Апеннин, вернуло к тем ночам, когда они лежали в ее кровати, к запаху свежего хлеба, наполняющего воздух.
        Рука его дрожала, когда он высвободил ее от слабого рукопожатия Беттины. Она удивленно посмотрела на него.
        — Я в восторге от знакомства с вами, мисс Зееман,  — сказал он, стараясь голосом не выдать своего волнения.
        Джозеф просиял.
        — Дорогая, принеси нашему гостю кофе.
        — Конечно, папа, но, может быть, мы ему сначала дадим возможность присесть?  — Еле уловимый намек на улыбку появился в ее глазах, первый, который увидел Стефано. Она стерла печаль, преобразив ее. Когда она исчезла так же быстро, как и появилась, ему очень захотелось ее вернуть.
        С опозданием он вспомнил о конфетах, которые держал в руках. Самые лучшие мятные лепешки в шоколаде Шрафта — и предложил ей изящную коробку, обтянутую атласом.
        Лицо ее озарилось детским восторгом. Длинные пальцы разорвали целлофан и открыли крышку. Она ткнула нос в коробку, глубоко вздохнула и засмеялась радостным детским смехом. Затем засунула сразу две конфеты в рот. Пососала их, пока они не исчезли. Она уже собралась схватить еще, когда Джозеф протянул руку за коробкой. Беттина на мгновение нахмурилась, казалось, она не собиралась расставаться с ней.
        — Дорогая,  — твердо сказал он.  — Er is genoeg. De koffie.
        Она моментально отпустила коробку.
        — Благодарю вас за конфеты, мистер Д’Анджели. Присаживайтесь. Я принесу кофе.
        Она тотчас же вернулась с подносом и налила кофе из фаянсового кофейника в изящные чашечки с цветочным рисунком. На вкус кофе был так же хорош, как и его запах, возбуждающе крепкий, с насыщенным ароматом, как у прекрасного старого вина. Ничего общего не имеющий с бледно-коричневым подобием, которое в Америке именуется кофе. Стефано мгновение подержал во рту второй глоток кофе, закрыв глаза, чтобы лучше насладиться им.
        — А,  — выдохнул он.
        — Да,  — согласился Джозеф.  — Они ничего не понимают в кофе, американцы. В настоящем, как делает моя Беттина. Вкус дома, да?
        — Да, дома,  — согласился Стефано.
        Дом. В этом слове было нечто такое для этих людей, собравшихся в этой комнате, что никто другой, не потерявший всего в своей жизни, не мог их по-настоящему понять.
        — Дорогая, принеси Стиву свое печенье.  — Он повернулся к гостю.  — Настоящее голландское печенье с орехами и специями. Беттина превосходно готовит. Она вообще замечательная хозяйка. Она прекрасно заботится обо мне.
        Джозеф — любящий отец, подумал Стефано, и очень приличный друг. Но его нельзя назвать тактичным человеком.

        Стефано Д’Анджели и Беттина Зееман прогуливались по Пятой авеню, бодрящий мартовский воздух разрумянил их щеки. Беттина привлекала взгляды всех проходящих мимо мужчин. Это было их первое настоящее свидание. Стефано в тот воскресный вечер спросил ее, не согласится ли она в следующее воскресенье сходить с ним в кино.
        Несомненно, Джозеф не поскупился, чтобы его дочь хорошо выглядела. Ее элегантный сине-белый клетчатый костюм, точная копия «New Look» с длинной юбкой, который недавно пересек Атлантику с подиума модного парижского модельера, Кристиана Диора, вызвав волнение среди американских женщин, негодующих по поводу идеи вернуться опять к корсетам и множеству нижних юбок, как того требовал стиль. Стройная фигура Беттины, легкая, словно лебяжий пух, могла демонстрировать гений мистера Диора. При ходьбе широкая юбка играла с воздухом; широкий синий пояс подчеркивал ее тонкую талию. Она носила костюм как манекенщица на подиуме.
        Лицо обрамляла белая шляпка, отделанная синей лентой. Стефано подумал, что она похожа на цветок и пахнет весной.
        Они были поразительной парой. Он — все еще красивый мужчина. Война, унесшая его юношеский идеализм, придала его чертам новые свойства, и он по-прежнему умел хорошо одеваться — серый, в тонкую полоску, костюм, крахмальная белая рубашка и хорошо вычищенная фетровая шляпа. У него было ощущение, словно он вновь оказался в юности — он, молодой энергичный человек, разглядывающий всех хорошеньких девушек в Милане, вводя их своим взглядом в краску.
        — Надеюсь, что тебе понравится «Радио Сити»,  — сказал он по дороге.
        — Я там никогда не была,  — ответила она своим мягким музыкальным голосом.
        — Тогда тебя ждет удовольствие. Я побывал там в первую же неделю после приезда в Нью-Йорк. Это было самым американским поступком, который, как мне казалось, я мог совершить.
        — Не статуя Свободы?  — спросила она, весело его поддразнивая.
        — Она для иммигрантов. А я хотел немедленно стать американцем. Поэтому я отправился в самый большой кинотеатр, который смог найти. Они называют его «кинодворец» — как будто фильмы в нем короли. Я, когда пришел в него в первый раз, даже не понимал английских слов, но он мне все равно понравился. Тебе тоже понравится.
        — Постараюсь,  — сказала она с такой торжественностью, что он едва не заподозрил ее в какой-то издевке.
        — Попытаюсь, чтобы тебе понравилось.
        Она улыбнулась одной из своих редких улыбок, которые ее полностью преображали, наполняя радостью сам воздух вокруг нее, так что Стефано поставил себе целью добиться побольше улыбок на ее печальном лице.
        В «Радио Сити» он купил воздушную кукурузу, и она ела ее, как голодный ребенок, набивая рот, пока щеки не раздувались, облизывая масло с пальцев. В этом был определенный шарм, думал он, однако его поразило странное несоответствие поведения и выдержанного внешнего вида воспитанной леди.
        Шел фильм «Френсис», глупая чепуха. Гримасы Дональда О’Коннора и говорящий армейский осел вызывали у нее громкий смех, чистый, звонкий, почти что беззаботный. Но еще больше ее привело в восторг эстрадное шоу — огни, оркестр, костюмы, вспыхивающие блестками. Ее широко раскрытые глаза метались с одного конца огромной сцены на другой. Когда Рокетс начали танцевать и публика разразилась аплодисментами, она сжала его руку.
        Выйдя из кинотеатра, Стефано ощущал себя человеком, успешно справившимся с важной миссией.
        Они шли по Пятой авеню. Беттина радостно смотрела на витрины дорогих магазинов, которые привлекали к себе жаждущих покупателей со всего света.
        — Это норка,  — сказала она, когда они стояли перед магазином «Best & Company».  — А рядом с ней белая лиса. Лиса очень теплая, но не такая, как соболь.
        — Я не разбираюсь в мехах,  — признался Стефано.
        — Итальянцы никогда не разбираются,  — сказала она и рассмеялась.
        Вся витрина у «Peck and Peck» была уставлена обувью, и Беттина все смотрела и смотрела, переводя нежный взор с одной пары туфель на другую — бальные туфельки и босоножки, ботинки и башмаки, и туфли на «платформе». Ей показалось чудом, что в мире столько обуви.
        — Те подойдут к новым весенним костюмам,  — сказала она об одной паре.  — А те не выдержат длительной ходьбы, но они прелестны. Ботинки довольно безвкусны, ты согласен со мной? А босоножки превосходны, на самом деле превосходны.
        — Вот уж никогда не знал, что можно так много сказать о туфлях,  — заметил он.
        Она застенчиво улыбнулась ему.
        — Извини, я тебя утомила. Но эти вещи так долго…
        — Я понимаю.
        — Когда-нибудь у меня будут туфли к каждому платью. И ботинки на сырую погоду, и меховые ботинки на зиму, и красивые домашние тапочки.
        Внезапно Стефано схватил ее за тонкое запястье и потащил от витрины.
        — Что ты делаешь?  — запротестовала она.
        — Когда мечты такие скромные, зачем долго ждать их осуществления?
        Он протолкнул ее в магазин через вращающуюся дверь. Через несколько минут они были в обувном отделе. Он заставил ее примерить пару зимних ботинок на кроличьем меху, к счастью, на сезонной распродаже, и пару тапочек из овчины.
        Она примеряла их почти что с благоговением, потом повернулась и прошлась, и опять повернулась, осматривая их со всех сторон в угловом напольном зеркале.
        — Мы берем обе пары,  — объявил Стефано продавцу.
        — Очень хорошо, сэр,  — ответил тот и начал упаковывать их в коробки, выложенные папиросной бумагой.
        — О, нет, ты не должен. Я не могу…
        — Пожалуйста, позволь мне.
        Она поискала глазами его глаза, словно пытаясь найти скрытые мотивы. Но буквально через секунду улыбка озарила ее лицо.
        — Спасибо.
        Он наблюдал, как комиссионные за неделю юркнули в пневматическую трубу к кассиру наверху. Но это была небольшая цена за улыбку, которая не сходила с ее лица во время их возвращения домой на троллейбусе. Она крепко прижимала к груди сверток.
        Позднее Стефано размышлял, был ли разумен его жест. Что для него было не чем иным, как щедрым капризом, Джозефу, со своими стойкими обычаями Старого Света, несомненно, увидится в этом настоящий подарок к помолвке, первый взнос в приданое!
        И все же всю дорогу домой в свою собственную серую комнату и на следующий день ему было приятно думать об улыбке, которую он заслужил от прекрасного, такого печального лица.

        Глава 3

        Я определенно не подхожу ей. Каждый раз, когда Стефано видел Беттину Зееман, он, возвращаясь домой, повторял одно и то же. Ей нужен кто-то более терпеливый и необремененный грузом дурных воспоминаний. Она заслуживает человека, который будет любить ее, как никогда не смог бы я.
        Он давал себе обещание мягко объяснить ей, почему она не должна рассчитывать, что он осуществит какие-то ее мечты, большие, чем пара тапочек. Когда он заглядывал в мастерскую Джозефа, и двое мужчин говорили о Беттине, Стефано всегда объяснял, что никогда не сможет стать ей подходящим мужем.
        — У тебя есть кто-то еще?  — всегда спрашивал Джозеф.
        Когда Стефано подтверждал, что нет, старик убеждал его предоставить времени делать свою работу.
        — Восхитительно, когда любовь приходит как удар, как гром среди ясного неба. Но молния ярко вспыхнет и через мгновение ее уже нет. Любовь, которая приходит медленно, может жить дольше. Не отворачивайся от нее, Стив, с тобой у нее есть шанс быть счастливой. У тебя есть шанс…
        Каждый раз Стефано уходил, тронутый призывом старика. Он не остался равнодушен к ее призрачной красоте. Несмотря на сумерки ее души, когда свет пробивался сквозь них, это походило на радугу, внезапно осветившую голый, заброшенный пейзаж. Поэт в нем еще не окончательно умер, чтобы он мог устоять против радуги.
        Поэтому, когда наступал уик-энд, он вновь назначал ей свидание. Как туристы они осматривали достопримечательности города. Они ездили на пароме к статуе Свободы, тяжело дыша, забирались наверх к факелу. Ходили в музеи, любовались видом с Эмпайр-Стейт-Билдинг. Часто вместе ели. Беттина любила «Автомат», где за никелевый пятицентовик из металлической пасти льва лилось кофе, а за несколько монет, опущенных в щель, можно было купить какую-нибудь еду, выставленную за многочисленными стеклянными витринами.
        «Когда голодаешь неделю за неделей, начинаешь думать, что рай похож на это место».
        Стефано стал осознавать, что последствия военных переживаний никогда не оставят Беттину. Если счастье приходило к ней только вспышками, если ее глаза были всегда омрачены печалью — даже страхом — это было потому, что какую-то ее часть еще нужно освободить от крошечной комнаты на чердаке в Роттердаме.
        Желание вызвать улыбку на ее лице, воскресить хоть на миг искрящееся остроумие и веселость, которыми обладала та довоенная девочка, стало для Стефано навязчивой идеей. А постоянное усилие оживило некоторую непринужденность и хорошее настроение бойкого молодого человека из Милана. Он начал все больше и больше ждать их встреч.
        Однажды теплым субботним днем в конце июня они отправились на Кони Айленд. Неделю назад Беттина просила его: «Не возьмешь ли меня на море? Когда я была маленькой, мы проводили лето в Шевенингене недалеко от Роттердама. Мне так этого не хватает. Пляж, вода, бесконечное пространство». Он не мог отказать.
        Когда они вышли из метро, улицы были заполнены людьми, шумом, смехом и музыкой, раздающейся с карусели, визгами катающихся, когда «Циклон» мчался по парящей эстакаде. Но Беттина едва замечала все это. Она потянула его сразу к дощатому причалу.
        — Я уже сейчас чувствую его.
        Стоя высоко на настиле, она широко открытыми глазами вбирала в себя раскинувшуюся перед ней панораму — длинную полосу пляжа, волны, постоянно набегающие на берег. Она вытащила шпильки из длинных шелковистых волос. Когда они упали, она встряхнула головой, и они веером легли по плечам, обрамляя лицо и вздымаясь от свежего соленого ветра.
        Стефано думал, что привык к ее красоте, но сейчас у него вновь перехватило дух. Ему припомнилась фреска с изображением Мадонны, которую он видел в церкви, когда путешествовал по Тоскане до войны — время, когда он самонадеянно считал себя поэтом — в поисках вдохновения. Фреска была высоко на стене, главным образом в тени, но в определенное время дня солнечный свет золотыми лучами проникал сквозь сводчатые окна, освещая лицо Мадонны. Это было самое прекрасное произведение искусства, которое ему доводилось видеть.
        Когда Беттина вдыхала покой моря, она казалась Стефано не менее удивительной.
        Он мягко положил свою руку на ее, лежащую на перилах, протиснув свои пальцы между ее. Она с любопытством повернулась к нему… недоуменно нахмурившись.
        В следующий миг она бросилась с настила и помчалась по ступенькам к песку. Хотя солнце светило ярко, но купаться было холодно. Однако Беттина скинула туфли и побежала в воду, пока она не закружилась у ее лодыжек, потом икр и, наконец, не начала вздыматься у коленей. Подол ее ситцевого платья промок, хоть она и подняла его к бедрам. От края прибоя Стефано наблюдал, как она повернула лицо к солнцу, закрыла глаза и раскинула руки, чтобы обхватить океан. Впервые с тех пор, как он познакомился с ней, он прочитал на ее лице полное удовлетворение.
        Пока она счастлива, как сейчас, подумал он про себя, легко испытывать к ней желание. Боязнь, что его страсть может захлестнуть ее и разрушить нечто хрупкое, исчезла. Он дал волю глазам, наслаждаясь ее красотой. От ветра и морской влаги легкое платье прилипло к ней, обрисовав мягкие изгибы и углы ее тела.
        Мог ли он полюбить ее, думал Стефано? Или он ее уже любил? В этот момент ему начало казаться, что такое возможно.
        Она неохотно вышла из моря. Зубы стучали от холода, когда она отжимала подол платья, но лицо ее светилось. Накинув ей на плечи свою ветровку, Стефано повел ее в кафе на дощатом настиле и заказал две большие кружки чая.
        Они нашли столик у окна и обхватили руками кружки с дымящимся чаем. Но не успела она поднять свою кружку, улыбаясь ему, как ее взгляд привлекло что-то за окном. Вся краска совсем схлынула с ее обычно бледного лица, в то время как ее остекленевшие глаза, напоминавшие в этот миг голубой холодный мрамор, уставились в одну точку. Кружка выпала из рук, расплескивая обжигающий чай, и разбилась на куски об пол.
        Стефано повернулся, чтобы узнать причину такой реакции. В поле его зрения стоял высокий усатый мужчина и разговаривал с миниатюрной женщиной в цветастом платье.
        — Ублюдок!  — прошипела Беттина. Она тряслась, глаза горели, устремленные на человека за окном.  — Не прикасайся к ней,  — кипела она.  — Оставь ее в покое!
        Стефано протянул через стол руку и схватил ее за запястье.
        — Беттина?  — Другие посетители с интересом уставились на них.
        Ее глаза помутились от ярости, и он опять посмотрел в том же направлении. Высокий мужчина наклонился поцеловать свою спутницу в щеку.
        — Беги! Убегай быстрее!
        Парочка рассталась, и мужчина ушел. Беттина подняла глаза на Стефано, и весь огонь в них мгновенно погас, как затушенная свеча.
        — Кто это был?
        Беттина тряхнула головой, словно пытаясь прийти в себя после обморока.
        — Тот человек?..  — подсказал Стефано, кивая в сторону удаляющейся фигуры.  — Кто?
        — Я ошиблась,  — тихо ответила она.  — Это был не тот, на кого я подумала.
        — Ты можешь мне рассказать об этом?  — спросил он наконец.
        — Нечего рассказывать.

        Случай на Кони Айленд укрепил Стефано во мнении, что в общении с Беттиной нужно большое терпение и более определенные обязательства, чем он мог когда-либо дать. Когда он вез ее в тот вечер домой, он хотел извиниться, что не сможет видеть ее некоторое время.
        Но оказавшись в пропахшем коридоре перед металлической дверью, она заговорила первая.
        — Ты испугался меня, верно?
        Он с минуту помолчал, прежде чем ответить:
        — Нет, я испугался за тебя.
        — Поэтому ты никогда не прикасаешься ко мне? Я имею в виду… как мужчина касается женщины?
        Бесстыдство, так контрастирующее с ее обычной притворно-скромной сдержанностью, лишило его дара речи. Она пододвинулась к нему поближе, настолько близко, что он мог чувствовать запах морской соли на ее коже. Глаза Беттины мерцали, как лунные камни.
        — Ты думаешь, я разочарую тебя? Там на пляже ты так не думал. Я видела, как ты смотрел на меня. Ты хотел меня…  — Музыка ее голоса уже больше не была сладкой успокаивающей мелодией, а тихой и трепещущей песнью обольщения.
        — Беттина,  — начал он, окончательно смущенный, не уверенный, то ли отвергнуть ее, то ли поощрить. Не успел он для себя это решить, как она поднесла губы к его губам. Легкое быстрое прикосновение растопило его последнюю сдержанность, и, когда он близко притянул ее к себе и прижался ртом к ее рту, она зажглась, словно он приложил раскаленный уголек к сухому дереву.
        Рот у нее раскрылся, и выскользнул язычок, заставляя разомкнуться его губы. Она обняла его за шею и погрузила пальцы ему в волосы, потягивая их и крутя. Она всем телом вжалась в него.
        Он обнял ее за талию, потом руки поднялись к маленьким высоким грудям, потом опять вниз, обхватив круглые ягодицы через мятое ситцевое платье. Рот ее раскрылся шире, будто она собралась проглотить его, если б смогла.
        Затем, так же внезапно, как началось, все кончилось. Она отстранилась, слегка покраснев, и посмотрела на него. Глаза ее казались чернее ночи.
        — А теперь, думаю, мне пора прощаться, синьор Д’Анджели,  — сказала она и открыла дверь квартиры. Запах табака Джозефа выплыл им навстречу.  — Вот видишь, дорогой Стефано,  — прошептала она, прежде чем исчезнуть за закрывшейся дверью,  — нет причины для страха. Вообще никакой…
        Но он по-прежнему боялся. Сейчас, однако, он был возбужден и хотел встретиться с Беттиной как можно скорее, чтобы открыть тайны, таящиеся за ее изменчивой маской. Больше всего он мечтал прикоснуться к ней. К ней целиком.
        Но с утренним светом нового дня осторожность вернулась. Совершая свой дневной обход, Стефано размышлял, когда вновь встретится с ней, и стоит ли вообще встречаться.
        Те неистовые объятия так не соответствовали всему тому, что он знал о ней, что Стефано начал сомневаться в своей памяти. Возможно, это была просто проснувшаяся мечта о страсти, вселившаяся под воздействием долго подавляемой тоски по пылкой любви. В конце концов, это был всего лишь навсего поцелуй и ничего больше. Страстность ее движений, оттенки голоса, они, должно быть, расцвечены в большей степени его ожиданиями, чем ее намерениями.
        В конце того дня он стоял перед мастерской Джозефа в поисках любых ключей к характеру Беттины.
        — А, Стив,  — сердечно приветствовал его голландец, поднимаясь с рабочей скамьи.  — Или мне называть тебя Стефано? Беттина сказала, что так ей нравится больше. Говорит, более романтично.
        — Что еще она вам рассказала?
        — Ну… что вы прекрасно провели день на пляже.
        — Это все?
        — Не будь застенчивым, мой друг. Мне надо что-то знать?
        Глядя на его ожидающую улыбку, Стефано понял, что старик ждет от него некоего счастливого сообщения.
        — Нет,  — решительно ответил он.  — Но на берегу произошел любопытный случай…  — Голландец озабоченно склонил голову, и Стефано поведал ему о незнакомце за окном кафе.  — Она вела себя, словно он был какой-то злодей, нечто вроде злодея.
        Глаза Джозефа сузились, и он медленно кивнул.
        — Вы знаете, за кого она его приняла?
        Джозеф опустил голову и пожал плечами.
        — Никого, кого бы я мог назвать, но она… у нее видения, связанные с матерью. Она думает, что ее увел злой человек, а не группа неизвестных солдат.  — Он поднял глаза.  — Моя ошибка. Когда ее мать не вернулась домой — Беттина была еще так мала,  — я не мог сказать ей правду. Я сказал ей, что она ушла с другом в гости. Я ожидал, что она вернется через несколько дней. Когда же она не возвратилась, Беттина начала задавать бесчисленные вопросы о друге. Прошло время, прежде чем я смог сказать ей правду.
        Стефано задумчиво кивнул. День за окном угасал. Джозеф выключил лампу, взял с крючка пальто и шляпу.
        — Почему бы тебе не зайти сегодня ко мне домой? Работу ты, должно быть, закончил. Беттина приготовит тебе обед. Ты еще не пробовал ее стряпни, верно? Если, конечно, она…
        — Я еще не пробовал,  — ответил Стефано.
        — Тогда пойдем со мной,  — объявил Джозеф, когда они вышли вместе на сумеречную улицу.  — Пошли домой.
        Стефано поколебался, но то последнее слово оказало свое магическое действие.
        Когда он вошел в квартиру с ее отцом, она неожиданно засмущалась. Одетая в простое запахивающееся домашнее платье, она явно не была готова принимать гостя.
        — Папа… как ты мог? Посмотри на меня! И у меня нет достаточно еды для…
        — Еды у тебя всегда достаточно и выглядишь ты прекрасно,  — успокоил ее Джозеф.  — К тому же, разве ты забыла, что я сегодня приглашен в голландский клуб? Мне повезло, у меня будет и селедка и копченый угорь — настоящая голландская еда,  — сказал он.  — Поэтому думаю, тебе приятно будет провести вечер в компании.
        Стефано изучал лукавого старика. Неужели все было заранее подстроено с согласия Беттины? Нет, они не могли знать, что я зайду в мастерскую. Однако, почему у него было чувство, что его все больше и больше загоняют в угол? Как называют американские ковбои, когда они хватают корову, чтобы поставить ей клеймо? Корралед[15 - Корралед — загон для скота.]?
        Беттина застенчиво улыбнулась.
        — Я рада, что вы пришли, но если вы не хотите остаться…
        — Конечно, я хочу,  — ответил он, вспоминая еще раз ощущения, когда держал ее в своих объятиях. Даже сейчас он чувствовал запах ее духов, напоминающий аромат гардений после весеннего дождя.
        Джозеф опять взял пальто.
        — Развлекись, папа,  — сказала Беттина, вручая ему шляпу.
        Он надел ее, небрежно сдвинув набок.
        — И вы тоже хорошо проведите время.
        Когда дверь за ним закрылась, Беттина повернулась к Стефано, ее глаза, напоминающие лунные камни, были спокойны.
        — Ты сейчас займешься со мной любовью,  — небрежно спросила она,  — или после обеда?
        Его взволновала сама холодность этого предложения, такого полного, не вызывающего сомнений, на любых условиях, которые он пожелает. Он ответил ей, прижав ее к себе и закрыв ртом ее губы.
        Прижавшись к нему, она язычком исследовала его рот, а руки шарили по его груди, развязывая галстук, нащупывая пуговицы на рубашке и расстегивая их так быстро, что одна оторвалась и покатилась по полу. Она спустила рубашку с плеч. Ее руки погрузились в темные вьющиеся волосы на его груди, она провела ногтями по нежной коже, прихватив ими сосок. Потом отпустила его рот и стала спускаться вниз, по шее и груди к правому соску. Она нашла его зубами и сильно укусила.
        Его реакция была мгновенной. Пенис дернулся в брюках с такой настойчивостью, которую он не помнил с тех пор, как был мальчиком. За считанные секунды он стал твердым, как железо, и трепещущим, потребность росла, пока она покусывала один сосок, пощипывая другой ногтями. Другая рука занималась с поясом, освобождая ремень от пряжки. Она расстегнула ремень и крючок на брюках и опустила «молнию». Он начал раздевать ее, но она оттолкнула его руки.
        — Нет,  — тихо, но резко сказала она и толкнула его обратно к стене так, что он не мог пошевелиться.
        Через мгновение она держала пенис в руке, поглаживая бархатистую кожу, проводя ногтем по всей длине. Рука скользнула вниз и обхватила его яички, ноготь щекотал невероятно чувствительную кожу у основания. Потом она нежно сжала руку — приятно мучительный момент, но с подразумеваемой угрозой. У него перехватило дыхание, и ему показалось, что он услышал ее сдавленный смех. Он никогда не чувствовал себя таким беспомощным, таким уязвленным. Или таким возбужденным. Ему было больно, он трепетал от этого. Где она научилась так искусно обращаться с мужчиной, подумал он, хотя в тот момент его это не особенно занимало. Он просто не хотел, чтобы она останавливалась.
        Она спустила его брюки с ягодиц. Он все еще не мог пошевелиться, а сейчас он полностью был открыт ей. Ее стройное тело скользнуло вниз, пока она не опустилась перед ним на колени. Губы сомкнулись вокруг пениса, сначала играя с головкой, поглаживая ее кругом, похлопывая и слегка покусывая. Потом погрузила его целиком в рот, твердый и крепкий. Головка пениса касалась задней стенки ее горла. Казалось, она полностью проглотит его. Она двигала головой вверх и вниз, язык кружил вокруг пениса, зубы прикусывали головку, пока он не застонал.
        Он никогда не испытывал ничего подобного. В один миг просветления Стив подумал, что, должно быть, так чувствует себя бабочка, только что пойманная и наколотая на доску, но еще живая. Он не мог дотронуться до нее, не мог пошевелиться, не мог уйти, даже если б захотел. Он полностью был в ее власти.
        Давление нарастало, пока он не убедился, что вот-вот взорвется. Тогда она внезапно остановилась, поднялась и отступила от него. Она улыбалась, глаза блестели. Но не было выражения счастья, подумал Стефано, а был триумф.
        Она поднесла руки к поясу домашнего платья, и оно соскользнуло с нее на пол. Под ним на ней ничего не было. В свете единственной лампы, горящей у противоположной стены комнаты, он смог увидеть, как она великолепна. Не чувственные, округлые формы Марицы, а прекрасно вылепленная фигура. Ее груди были небольшими и крепкими, с бледно-розовым ореолом вокруг сосков, твердые, как галька, талия тонкая, бедра в меру округлые, чтобы быть женственными. От мягкого света лампы ее алебастровая кожа светилась, как теплый жемчуг. Треугольник волос между ног блестел, словно золотые нити.
        У него было только мгновение насладиться видом, прежде чем она толкнула его на пол. Потом оказалась на нем, жаркая и влажная, и плотно вобравшая его в себя, крепко сжав его своими сильными мышцами. Одна из ее прекрасных грудей была у него во рту. Когда она начала двигаться вверх-вниз, он с жадностью начал сосать ее, пытаясь сделать то же, что и она проделала с ним.
        Она отстранилась от его рта, села почти что прямо, продолжая двигаться. Глаза его закрылись, когда стала приближаться острая агония, но прямо перед тем, как ему с криком излиться в нее, он их открыл.
        Да, на ее лице было торжество. Она улыбалась, как королева, во власти которой находился ее подданный.
        После бурной любовной сцены он влез в свою мятую одежду, пока она, извинившись, ушла в спальню. Вернулась она в темно-синем платье-рубашке, скромном и без украшений, как школьная форма. Лицо было умыто, волосы убраны с лица и скреплены сзади заколкой.
        — А теперь мы поедим,  — спокойно сказала она.
        Когда она сновала между кухней и маленькой гостиной, накрывая на стол, принося тарелки, серебряные приборы, глиняный горшок с маслом, корзинку со свежим хлебом, он смотрел на нее только с немым изумлением.
        Такого ошеломляющего секса он еще не знал. Он никогда не предавался ему так самозабвенно. Оргазм; казалось, явился из самой души. Он уже хотел снова ощутить ту напряженность, столь сильную, что она была мучительна, пока не превратилась в головокружительное наслаждение в тот миг, когда он излился в нее. Но у него было стремление удовлетворить не только самого себя. Как мужчине, ему было необходимо знать, что и она достигла той же вершины. Она не испытала того же! Не была даже близка к этому. Она даже не дала ему возможность доставить ей такое же наслаждение, словно это ее не интересовало.
        В чем секрет Беттины? Как годы, проведенные в заточении, превратили ее в такой причудливый сплав невинности и похоти, сдержанности и развязности? Неужели он был не прав, опасаясь такой смеси?
        Когда она села за стол напротив него, он не мог больше молча притворяться, что только что происшедшее было ординарным событием.
        — Я никогда не знал женщины, похожей на тебя,  — сказал он, проклиная собственную неловкость, когда произносил эти слова.
        — Разве одна не отличается от другой?
        — Но… то, как ты меняешься…
        Она не спеша намазала хлеб маслом и взглянула на него с озорной искоркой:
        — Ты считаешь меня испорченной?
        — Нет. Мне просто интересно, почему ты так много прячешь в себе.
        — Пряча, я выжила.
        — Но не теперь.
        — Если я перестану скрываться, я умру.
        Он непонимающе покачал головой.
        — Беттина, это Америка. Новая страна. Свободная страна.
        Она положила ложку и пристально посмотрела на него.
        — Позволь мне быть такой, какая я есть, Стефано. Позволь мне… и я знаю, что смогу угодить тебе. Тебе будет хорошо со мной. Только ты будешь знать скрытую часть. Я буду тебе идеальной женой.
        У него от изумления раскрылся рот. Не выразить сейчас сомнение — значило уступить ей. Принять ее предложение. Но в этот момент он хотел ее, хотел не только обещанной страсти, которая в ней заключена, но помочь ей, излечить ее боль и вернуть веру. Ее настроения лишали его присутствия духа, ее переменчивость раздражала его, темная сторона души пугала. Но если он бросит ее — особенно сейчас,  — то весь остаток жизни будет думать, что сделал это из трусости и слабости.
        Чего бы ни лишилось его сердце поэта во время войны, Стефано страстно хотелось верить, что в нем осталось хоть что-то. Взять Беттину Зееман навсегда в свою жизнь — защитить ее, даже если он и не любит — вот миссия, достойная человека, каким он был.
        А если она откроет ему свое тайное «я», какая может быть причина у него пожалеть об этом?

        Глава 4
        Нью-Йорк. Апрель 1952-го

        — Moetie! Ik wil moetie!  — стонала Беттина, возвращаясь к родному языку и зовя мать, которой уже десять лет не было в живых, вздрагивая от боли, которая делала ее саму матерью.
        Когда такси, подпрыгивая, неслось к больнице, Стефано держал ее за руку. Она поправилась во время беременности, однако лицо оставалось по-прежнему худым, фарфоровая кожа обтягивала скулы.
        — Мы почти приехали, Тина, держись,  — успокаивал он ее, но сам волновался. Роды были преждевременными, больше чем на месяц, и Беттина, казалось, так боялась. Ее серо-голубые глаза то расширялись от страха, то плотно сужались от боли. Пальцы схватили его мертвой хваткой, когда она звала Moetie, мама.
        Они были женаты более года. Хороший год в целом. Объединив доходы, Стефано и Джозеф смогли снять приличную квартиру для них троих — и теперь еще и для ребенка — на Риверсайд Драйв с видом на Гудзон.
        Для них это была новая жизнь, и Стефано, выходец из Старого Света, вскоре стал новым американцем Стивом. Постепенно мечта, в виде флакона Коломбы, отошла в его сознании на задний план. У него была жена, а через некоторое время появится и ребенок. У него есть иное будущее, о котором стоит мечтать, будущее более реальное, чем мечты о бриллиантах и золоте.
        Однако он все еще не мог заставить себя продать половинку флакона, хотя понимал, как эти деньги изменят жизнь его семьи. Такая сентиментальность смущала его, поэтому он никому не сказал о своем сокровище. Он спрятал его и позабыл о нем.
        Таким образом, расставшись с мечтой, Стив расширил поле своей деятельности. Он был умен и образован благодаря Карло Бранкузи, и вскоре объявление в газете Il Progresso, издаваемой на итальянском языке, привело его на работу на италоязычную радиостанцию. Он писал сценарии для рекламных коммерческих передач, короткие радиопьесы, продавал эфирное время, переводил на итальянский американские новости. Он даже некоторое время работал диск-жокеем. Ему нравилась работа, и он знал, что справляется с нею.
        Женитьба его не разочаровала. Когда его доход вырос, он купил Беттине недорогую кроличью шубку и пару кокетливых тапочек из красного шелка. Он приносил домой флаконы ее любимых духов с ароматом гардении и пакеты шоколадных конфет, которые она обожала и которых ей всегда не хватало. И которые не прибавили ни унции к ее гибкому стану. Они обошли вместе весь город, и ее смех звучал все чаще.
        Эротическое обещание того первого вечера было тоже с лихвой выполнено. Беттина оказалась бесконечно изобретательной любовницей, полная трюков, которых он никогда и вообразить не мог. Ее холодная красота Грейс Келли и хрупкость птицы контрастировали с распутством в постели, с ее способностью возбудить его до умопомрачения, и чем больше она давала ему, тем больше он хотел. Он ежедневно приходил домой, страстно желая ее. Он даже мог бы назвать это любовью.
        Но его беспокоило, даже печалило, полное отсутствие отклика с ее стороны. Когда он пытался возбудить в ней такую же страсть, она нежно отталкивала его руку или ускользала от него. Она всегда была готова, даже стремилась заняться с ним любовью, сделать все что угодно, испробовать все, чтобы усилить его ответное чувство. Свое собственное наслаждение она держала глубоко внутри.
        Время от времени она по-прежнему погружалась во мрак, воспоминания окутывали ее, и она надолго замолкала. Но ужасные воспоминания войны, казалось, отступали. Он был уверен, что, проявляя терпение, прошлое наконец можно отправить на покой; ее душа нужна для будущего.
        Когда Стив узнал, что Беттина беременна, он закричал от радости и поднял ее в воздух. Джозеф извлек genenever, и они все выпили за будущего ребенка. Стив немедленно отправился в магазин и принес домой белое кресло-качалку, в котором Беттина могла бы кормить ребенка, огромного мягкого медведя-панду и детскую кроватку, отделанную кружевом.
        Всю беременность Беттина сияла тихой радостью, но когда наконец начались схватки в грозовую ночь, ее глаза помутились от ужаса.
        В больнице две чопорных медсестры быстро увели ее, оставив Стива и Джозефа глазеть друг на друга за бесчисленными сигаретами и чашками плохого кофе. Тиканье часов становилось все громче, пока они не пробили тревогу в голове Стива. Он вздрогнул от страха за нее, поразившись глубине своего беспокойства. Что, если с Беттиной что-нибудь случится? Вынесет ли он еще одну потерю, подобную Марице?
        С этим немым вопросом пришло понимание того, что Беттина на самом деле заполнила ту пустоту в его сердце. А теперь еще появится ребенок!
        Было восемь часов, когда наконец вошла улыбающаяся медсестра:
        — Поздравляю вас, мистер Д’Анджели. У вас родилась дочь.
        Дочь. Он сел потрясенный и переполняемый радостью. И благодарностью.
        — Дочь,  — прошептал он. Внезапно в памяти всплыло имя, из источника возрождающейся любви.  — Пьетра.
        Рядом с ним на оранжевом диване в комнате ожидания сияло лицо Джозефа. Он хлопнул зятя по плечу.
        — Да. Пьетра Аннеке Д’Анджели,  — сказал он.  — Девочка будет носить имена двух бабушек, погибших от рук фашистов.
        Она такая маленькая! Это была первая мысль Стива, когда медсестра передала ему на руки дочь, малютку, только шести фунтов веса, с огромными глазами и самыми крошечными ножками на свете. Он мог полностью прикрыть одной рукой ее головку с шапкой черных волос.
        Следующим его открытием было то, что он по-настоящему никогда никого не любил. Не так как сейчас, с такой всепоглощающей, неистовой силой, с полной убежденностью, что он будет драться, увечить, уничтожать кого угодно или что угодно, что будет угрожать ей.
        Несмотря на преждевременное появление на свет, его крошечная дочка оказалась здоровенькой. Опасения у Стифа и Джозефа вызывала ее мать. Беттина отказалась кормить малышку. Отказывалась держать ее. Когда крошечный сверток принесли ей в больничную палату, она отвернулась, не желая даже приподнять розовое одеяльце и взглянуть на нее.
        Стив всем существом надеялся, что появление ребенка — новой жизни, связи с будущим — даст Беттине настоящее удовлетворение и возродит в ней оптимистическое восприятие мира.
        На третий день Стив подслушал, как Беттина спокойно разговаривала с медсестрой.
        — Вы знаете, они убивают детей,  — говорила она прозаично.  — Они кладут их в печи и сжигают.
        — Она напугана,  — объяснил больничный врач.  — Боится, если она начнет любить Пьетру или даже признает ее существование, ребенка могут отобрать у нее, как взяли ее мать.
        — Что мы можем сделать?  — спросил Стив, чувствуя себя более беспомощным, чем когда-либо.
        — У меня есть идея, которая может сработать,  — ответил доктор.
        Когда Беттина спала, они положили рядом с ней на постель Пьетру, оставя открытым ее маленькое розовое личико, чтобы, проснувшись, мать сразу же увидела его. Все утро Стив просидел в углу комнаты в ожидании.
        Когда Беттина открыла глаза, он подался вперед, едва дыша. Она бросила взгляд на сверток на подушке и быстро отвернула голову. Стив ждал. Через несколько минут ребенок издал хныкающий звук. Беттина медленно повернулась к ней. Крошечный кулачок показался из-под розового одеяльца, помахал в воздухе, потом полез в синий глаз.
        Беттина неуверенно протянула руку и погладила маленький кулачок. Она наклонилась над ним и лизнула его. Потом опустила нос к грудке ребенка и глубоко вдохнула. В тот момент Беттина, так же как и Стив, безнадежно полюбила свою дочь.
        Однако, несмотря на эту любовь, депрессия не проходила. Дома она, казалось, стала усиливаться. Вечер за вечером Стив возвращался с работы и заставал Беттину сидящей в кресле-качалке, при выключенном свете, прижимающей к себе ребенка. Часто у Пьетры были грязные пеленки, и она плакала от голода, и ему приходилось уговаривать Беттину отпустить девочку, чтобы он мог ею заняться. Она со страхом отпускала ребенка из своих рук.
        Ночью кроватка стояла возле их постели. С самого начала Пьетра была хорошим ребенком, после первого месяца спала всю ночь, не просыпаясь. Зато Беттина часто просыпалась с криком: «Они идут!» «Они у двери!» — потом вынимала ребенка из одеяльца и забиралась с ним под кровать.
        Как ни старался Стив, он не мог заставить ее понять, что стук в дверь существует только в ее голове, как и призрачный гестаповец, который не может причинить вред ей или ее ребенку.

        Стив был очарован своей дочкой. Любознательный ребенок, глазки всегда в движении, оглядывают все кругом, что-то яркое и красочное притягивает их. Когда Пьетра еще только начинала ходить, она разворачивала целые коробки оловянной фольги, чтобы посмотреть на ее блеск, на блики света, отбрасываемые ее зеркальной поверхностью на стены и потолок. Она могла часами заниматься с коробкой ракушек, делая из них различные узоры. Первым ее словом было «красиво».
        Постепенно подавленное состояние Беттины прошло. Когда однажды вечером он вернулся домой и застал ее, ожидающую, в их постели с соблазнительной улыбкой — ее золотистые волосы были вымыты и светились вокруг головы, как нимб, кожа теплая и гладкая,  — он отважился на новую надежду на нормальную жизнь.
        Но придя домой с работы февральским снежным вечером 1956 года, он увидел квартиру, погруженную в полный мрак. Обычно для него оставляли горящей лампочку в маленькой прихожей. Он вспомнил, что Джозеф собирался провести вечер в голландском клубе. Возможно, он тоже пришел домой поздно и погасил свет.
        Однако в тишине, которая встретила его, было нечто зловещее. Стив постоял некоторое время в дверях, прислушиваясь и пытаясь определить то неуловимое, что беспокоило его. Ни радио, ни звука чайника на кухне, где Беттина иногда ждала его с готовой чашкой кофе.
        Слегка встревоженный, он поспешил в спальню. Кровать была пуста.
        Бросившись в детскую, он обнаружил, что маленькая кроватка Пит тоже пуста. Теперь его сердце заколотилось сильнее. Он ходил из комнаты в комнату, нажимая на выключатели и распахивая двери.
        — Пит! Тина!  — кричал он, не в состоянии представить, что они могли исчезнуть из его жизни. Он выбежал из квартиры в коридор и вновь позвал. Может, они у соседей, может, Пит ушиблась и они поехали в больницу?
        — Пап!  — крик мгновенно оборвался, заглушенный. Но он раздался у него за спиной, из квартиры. Он повернулся и бросился назад через все комнаты, заглядывая под кровати, вытаскивая ящики комодов, распахивая настежь дверки шкафов, заглядывая за мебель.
        — Пит, папа здесь, бамбина! Где ты?  — звал он в бешенстве. Он вышвырнул белье из комода. Он зарылся в стенном шкафу, выбрасывая сумки, простыни и коробки с инструментом. Он рывком открыл двойную дверь старомодного гардероба Джозефа и рывком отодвинул в сторону костюмы, пальто и шляпные коробки.
        Они были в углу. Стив увидел склоненную над дочерью спину Беттины, которая, дрожа, пыталась защитить ее.
        — Шшш,  — шептала она в ухо Пит.
        Но малышка не могла услышать ее. Чтобы не дать ей закричать и не выдать их, Беттина мертвой хваткой зажала девочке рот. В тот момент, когда Стив нашел их, ребенок перестал дышать.
        Стив вытащил их из гардероба, отшвырнул Беттину через всю комнату, чтобы он мог добраться до Пит.
        — Mijn Kindje!  — кричала она.  — Мой ребенок! Не забирай ее!  — Она бросилась на него, стараясь вцепиться ногтями. Когда он пытался отогнать ее, она прыгнула ему на спину, тянула за волосы, царапалась, кусалась, стремясь защитить ребенка от предполагаемой смерти от рук нацистских убийц.
        У Стива не было выбора. Он должен был помочь Пит. С трудом он оторвал Беттину от себя и, держа перед собой, ударил, отбив у нее охоту к сопротивлению. Потом бросился к дочери. Она по-прежнему была без сознания и не дышала. Слабая голубоватая бледность постепенно покрывала ее кожу.
        — О, Боже!  — молил Стив.  — Помоги мне!  — Он недавно читал что-то об оживлении «рот в рот». Он не был уверен, как это делается, но знал, что должен вдохнуть воздух в ее легкие. Встав на колени, он накрыл маленький ротик Пит своим ртом и начал тихонько дуть.
        — Дыши!  — кричал он.  — Дыши, черт побери!  — Он продолжал наполнять ее легкие, как воздушный шарик, плача, умоляя.
        Через минуту, которая показалась годом, Пит закашляла. Он тряс ее за подбородок, пока она не открыла глаза.
        — Папа?  — сказала она тихим голосом, выглядя ошеломленной и все еще напуганной.
        Он прижал ее к себе, качал на коленях.
        — Gragie,  — шептал он, и слезы текли по его щекам.  — Gragie, Santa Maria.

        Стиву пришлось оставить работу, чтобы сидеть с Пьетрой, и денег перестало хватать. Пытаясь вернуть некоторый покой в сознание Беттины и обеспечить безопасность Пит, они прошли обследование у специалистов и сделали многочисленные психиатрические анализы, которые уносили большую часть денег, приносимых Джозефом. В результате было сделано заключение, что депрессия Беттины поддается лечению дома, пока ее будут держать на транквилизаторах.
        Даже после такого заверения Стив отказался оставлять Пит одну с Беттиной. Он не мог рисковать. Он не переживет, если с Пит что-то случится. Давая объявления, он время от времени брал переводы — буклеты, объявления, однажды даже небольшую книгу, по случаю писал письма на родину для иммигрантов, у которых не было детей с американским образованием. Все это он мог делать сидя за кухонным столом, когда Пит играла у его ног.
        Что до остального, они экономили как могли заработок Джозефа. Через друга из организации перемещенных голландских беженцев Джозеф наконец смог оставить свою ремонтную мастерскую и устроиться на работу в нью-йоркское отделение «Дюфор и Ивер», парижских ювелиров, известных со времен Наполеона. Он занимался рутинной шлифовкой, оправкой камней и наслаждался возможностью вновь иметь дело с драгоценными камнями, которые были его жизнью. Его начальный заработок составлял двести долларов в неделю, состояние в сравнении с семьюдесятью пятью, которые давал ему его маленький бизнес. Потом у него было повышение. Заметив, что один из огранщиков камней чуть было не допустил дорогую ошибку в расколе сапфира средней стоимости, Джозеф дал ему вежливый совет. Человек оказался не слишком гордым и послушался его и передал своему шефу, что у голландца Зеемана хороший глаз. Джозеф вновь стал огранщиком, работая над мелкими обычными камнями, используемыми для дополнения более ценных в изделиях, создаваемых и продаваемых фирмой.
        Летом 1957 года в «Дюфор и Ивер» просочился слух. Говорили, что французскому владельцу фирмы доверен необыкновенный необработанный алмаз, величиной с кулачок младенца.
        День за днем все больше подробностей передавалось шепотом от одного огранщика другому, когда они работали над своими шлифовальными кругами. Камень, по слухам, принадлежал состоятельному вьетнамцу, который хотел, чтобы престижная фирма занялась огранкой и оправой. Однако владелец боялся посылать драгоценность в Париж. Только несколько лет назад Вьетнам прогнал французских колонизаторов и их армию из страны, нанеся сокрушительное поражение при Дьенбьенфу. Было известно, что недавно избранный премьер Франции, знаменитый генерал Шарль де Голль, тяжело переживал удар, нанесенный гордости Франции, потерю ее колонии в Индокитае. Очень вероятно, что, попав во Францию, алмаз мог быть изъят по приказу правительства в качестве военной репарации. Поэтому был выработан план — Ивер берет камень в Лондоне и доставляет в Нью-Йорк для раскола. По мере того как все больше просачивалось слухов о камне, волнение среди огранщиков нарастало. Упоминался вес в сто двадцать карат. Но самое поразительное из всего, как говорили, было его качество «Ривер».
        — Это значит, он самый лучший,  — сказал Джозеф Пит однажды вечером, когда она сидела у него на коленях, глядя на любимое лицо деда. Ей было пять лет, и она была внимательной слушательницей всех рассказов Джозефа о камнях и ювелирных украшениях. В последнее время единственное, о чем он мог говорить, был таинственный алмаз.
        — Алмаз «Ривер» самый чистый и прозрачный из всех. Термин пришел из глубины веков, когда самые красивые алмазы находили в реке Голконда в далекой Индии. Они были такими блестящими и полными света, что люди, которые выкапывали их, считали их волшебными. А самые чистые камни, подобные тому, который находится у мистера Ивера, могли быть только у правителя Голконды.
        Пит сидела молча, вбирая в себя каждую подробность реальной сказки, которую он ей рассказывал.
        — Почему они хотят его расколоть, дедушка? Это не повредит волшебству?
        — О нет, малышка. Это сделает волшебство сильнее. Сейчас алмаз выглядит как большой кусок грязного стекла. Но когда его расколют — если работа будет сделана хорошо,  — он станет таким же восхитительным, как замерзший солнечный луч. И он будет завораживать всякого, кто на него посмотрит.
        В точности, как он уже околдовал меня, подумал про себя Джозеф. С того самого момента, когда он впервые услышал о сказочном камне, он мечтал расколоть его. Это было своего рода испытание, которое могло поднять его на вершину своей профессии, навсегда связав его имя с камнем, как имя Каплана с «Джонкерс», а Асчера с «Каллинан».
        — Как это делается?  — спросила Пит, возвращая Джозефа из его грез на землю.
        — Знаешь, Пит, алмаз — очень сложный камень. В нем есть невидимые линии, которые держат его вместе. Если камень расколоть правильно особым ножом вдоль одной из этих линий, он разобьется на две части. Таким образом части с трещинами и другими изъянами, которые мешают ему быть красивым, будут срезаны и у тебя появится бриллиант, весь прозрачный и красивой формы. Потом у него есть множество сторон, и их надо отшлифовать. Эти стороны называются гранями.
        — Как лицо,  — вставила Пит.
        — Да, дорогая. Грани — это лица камней. И когда они сделаны хорошо, они ловят свет и отбрасывают его обратно на тебя — как улыбка на твоем лице для меня ослепительный солнечный свет.  — Он прижался к ее щечке, и она захихикала.  — Помнишь, в прошлом году мы ездили на Кони Айленд и ты пошла в Дом зеркал?  — Она кивнула, не сводя с него глаз.  — Хорошо ограненный бриллиант похож на этот дом. Каждая грань ловит свет от одного зеркала и передает другим. Но каждое зеркало должно быть поставлено под нужным углом, иначе оно не будет передавать свет — оно будет проглатывать его.
        — У нас должны быть хорошие бриллианты, дедушка,  — сказала Пит.  — А то мир будет темным.
        Джозеф улыбнулся.
        — Да, моя маленькая любовь, у нас должны быть хорошие бриллианты.
        — Я не люблю темноту,  — пробормотала Пит и заснула у него на плече.
        Однажды утром по дороге на работу Джозеф заметил длинный черный лимузин, подъехавший к углу 54-й улицы и Пятой авеню, в половине квартала от главного входа в «Дюфор и Ивер».
        Шофер открыл дверцу, и из машины вышел человек в официальном черном костюме, мягкой черной шляпе с широкими полями, слегка загнутыми вверх по краям, и сверкающих черных туфлях с щегольскими желтыми вставками на мысах. Чуть больше пяти футов роста, он, однако, имел такой важный вид, что подобную внешность обычно называют наполеоновской. При беглом взгляде на него Джозеф заметил, что глаза человека такие же черные и блестящие, как его туфли, и у него тонкие, словно лезвие, усы. В его руках была трость из черного дерева с золотым набалдашником, которой он пользовался с изящной небрежностью, когда шел к сверкающим витринам «Дюфор и Ивер». Он остановился перед ними, неспешно оглядел, потом прошествовал в магазин мимо швейцара в униформе, который приветствовал входящего.
        Джозеф не удивился, застав через несколько минут своих коллег, взволнованных приездом Клода Ивера. Что действительно его поразило и разочаровало, так это то, что главный огранщик — бельгиец из Антверпена, Курт Луерс,  — уже был вызван для беседы в кабинет Ивера этажом выше. Работа, о которой мечтал Джозеф, очевидно, была доверена другому.
        Через два часа Луерс вернулся. Он сообщил обступившим его огранщикам, что заказ ему не дали, пока. Ивер все время расспрашивал его не только о прошлой работе и о том, каким образом он может расколоть большой алмаз, но и обо всем на свете. Счастлив ли он в браке? Что он любит есть? Сколько пьет вина? Болел ли серьезно в последние годы? Где провел войну? Даже, сколько прожили родители?
        — Либо он сумасшедший,  — сказал Луерс,  — либо очень умный. Мне не задавали столько вопросов с тех пор, когда в 43-м году меня загребло гестапо.
        Весь оставшийся день и следующий огранщиков вызывали на час или два для беседы с Клодом Ивером. В ожидании своей очереди Джозефа занимала мысль, есть ли у него вообще шансы получить эту работу. Сможет ли он правильно ответить на такое количество вопросов. Стоит ли упоминать, что ему нравится пропустить глоток джина после работы? А если его спросят о семье… ах, самая большая проблема: что ему сказать о Беттине? Какой может быть сделан вывод о его способности справляться со стрессом, если так много известно о ней?
        Его черед пришел в конце следующего дня, он оказался последним среди резчиков. Все нетерпеливое ожидание к тому времени прошло. Джозеф верил, что, расколов этот камень, он поправит свою жизнь. Но сейчас ему казалось, что у него нет шанса получить эту работу.
        Секретарь провела его через красивую дверь орехового дерева с золотыми вставками в кабинет Клода Ивера, большую, с деревянными панелями, комнату с огромным столом, стоящим перед высокими окнами. Джозеф с удивлением увидел, что тяжелые занавеси были задернуты, пропуская внутрь только узкий луч дневного света.
        Странно работать в такой мрачной комнате для того, чей бизнес зависит от света и его эффектов.
        Маленький человек сидел за необъятным столом, глядя на досье при свете лампы.
        — Садитесь, Зееман,  — сказал он, когда Джозеф вошел.
        А потом начался поток вопросов, о которых говорили другие резчики. Где родился, профессиональный опыт, затем последовали личные вопросы. Сначала Джозеф отвечал терпеливо, хотя не видел в этом смысла. Несомненно, чтобы доверить человеку бриллиант, который принесет несколько миллионов долларов, разумно знать прошлое человека. Но зачем интересоваться, как он проводит свободное время, как часто ходит в голландский клуб, какие книги читает?
        — А что вы можете рассказать о семье?  — наконец спросил Ивер.  — У вас есть дети?
        — Дочь, месье. И красивая внучка, свет моей жизни,  — ответил Джозеф.
        Ивер улыбнулся, и во время паузы Джозеф быстро спросил:
        — Почему это так важно для вас?
        Ивер моментально подался вперед. Неужели его раздосадовал дерзкий вопрос, подумал Джозеф.
        Но Ивер ответил спокойно.
        — Процесс изучения камня, обдумывание, каким может быть раскол — каким должен быть — занимает много месяцев. Меня интересует, как вы выдержите это время, есть ли кому позаботиться о вас, чтобы вы ни в чем не испытывали трудностей. Мне также приятно было услышать, что у вас есть внучка, которой, как я думаю, вы хотели бы доставить радость. Это даст вам стимул для успешной работы. Я ответил на ваш вопрос?
        Джозеф кивнул и озабоченно ждал продолжения вопросов о его семье. Но Ивер спросил:
        — Кто ваш любимый художник?
        Он с легкостью ответил — Вермеер — это была правда, но в Джозефе что-то взорвалось. С ним играли, подумал он, используя власть, чтобы поддразнить призрачной надеждой.
        — Genoeg,  — не подумав, быстро выпалил он на голландском.  — Хватит проверочной игры. Почему не спрашиваете о том, что действительно имеет значение,  — что я буду делать с камнем?!
        В глазах Клода Ивера загорелся огонь.
        — Значит, Зееман, вы нетерпеливый человек.
        — Нет. У меня нет терпения на бессмыслицу. А если для вас она имеет значение, тогда поищите кого-то другого. Либо давайте поговорим о деле. О сердце и душе вашего алмаза, а не о моей душе и моем сердце. Спрашивайте меня о камне и убедитесь, что терпение мое бесконечно.
        Тонкие, как бритва, усы Ивера дернулись в подобии минутной улыбки.
        — Зееман,  — мягко сказал он,  — я два дня ждал, чтобы кто-то осмелился выразить свое неудовольствие мной, осмелился подвергнуть сомнению мою власть над ними и силу моих аргументов. Кого бы я ни выбрал для этой миссии, это должен быть человек отважный, готовый бросить вызов силе алмаза. Вы первый сказали мне в лицо, что говорить о чем-либо другом, кроме алмаза,  — пустая трата времени. Я не уверен, что все остальное бессмысленно, но сомневаюсь, что это задание может быть выполнено человеком, у которого нет смелости взять на себя такой риск.  — Он встал из-за стола и рывком отдернул шторы. Солнечный свет угасающего дня ударил в глаза Джозефу. Ивер взял с подоконника деревянную полированную коробку, поставил на стол и открыл ее. Внутри был необработанный алмаз.
        — У вас двадцать минут. Изучите его. Потом скажете, что будете с ним делать.
        Джозеф заставил себя не моргать от солнца, когда заметил Иверу:
        — Двадцать минут — это ничто. Алмаз «Каллинан» изучался девять месяцев, прежде…
        — У меня нет девяти месяцев. И я не спрашиваю вас о конкретном анализе, просто предположения специалиста. Во всяком случае, это все, что вы можете сделать.
        Джозеф знал, что это несправедливо. Несомненно, исчерпывающее исследование уже проведено. Но что он в конце концов сейчас теряет?
        Он протянул руку и взял камень, размером с яблоко и в два раза его тяжелее. Убрав его с прямого солнечного света, он медленно поворачивал его, катая в руке и поглаживая большим пальцем по верхушке. В сероватом поверхностном слое камня было вырезано крошечное окошко или чистый участок. Джозеф вытащил из кармана лупу, вставил в глаз и уставился в мрачную сердцевину камня. Его рембрандтовское лицо от сосредоточенности сморщилось.
        Ивер, сидя, наблюдал. Через некоторое время он вытащил золотые карманные часы, открыл крышку и положил перед собой на стол. Джозеф продолжал изучать камень. Наконец Ивер захлопнул часы.
        — Ну так что?  — спросил он.
        Джозеф положил камень в коробку.
        — Конечно, после длительного изучения у меня могут быть другие идеи…
        — Разумеется.
        — Но из того, что я сейчас вижу, думаю, я сделал бы модифицированный разрез Оулд Майн. Ядро как раз годится для него. Смягчающий удар, вероятно девяносто граней, как у Тиффани Йеллоу, с несколькими изменениями, чтобы избежать перьевое включение, которое я вижу. Таким образом мы сократим потери. Думаю, мы можем получить из него, по крайней мере, сорок пять каратов, может, пятьдесят. И я бы сделал площадку немного выше, чем у Толковски. Мы потеряем немного блеска, но добьемся максимального огня. Камень сможет это вынести.
        — Вы получите только один?  — спросил Ивер, подразумевая один законченный бриллиант из камня.
        — Да,  — без колебаний ответил Джозеф. Это был смелый подход именно для такого необработанного камня — необычной формы кристалл с одним плоским краем — но он был уверен, что его план удастся. Это будет означать один чистый разрез вдоль ядра — до шлифовки и полировки.
        — Луерс и Дёсмет, оба считали четыре.
        — Они, вероятно, думали, что ядро параллельно тому плоскому участку. Я не согласен с ними.  — В голосе его с голландским акцентом звучала убежденность.
        Именно это Ивер хотел услышать. Его клиент требовал насколько возможно самого большого и самого сверкающего камня. Зееман единственный почувствовал это и инстинктивно понял, как получит такой бриллиант.
        Ивер долго и пристально смотрел на голландца. Зеемана уважали, это он знал, но он не был в числе лучших огранщиков Нью-Йорка. Говорили, что он сделал пару относительно значительных камней в Нидерландах еще до войны, но это было давно. А этот камень был решающий. Все-таки сорок пять каратов, может быть, пятьдесят…
        Он пододвинул деревянную коробочку через весь стол к Джозефу.
        — Работа ваша. Берите настолько, насколько нужно.

        Глава 5

        Когда дело доходит до раскалывания, алмаз не прощает. Либо оно сделано безупречно, либо алмаз уничтожен. Среднего не дано.
        Джозеф стал фантазировать над камнем, часами исследовал его под двойным ювелирным микроскопом. Он схематично изображал свои идеи окончательного изделия. Он сделал несколько алебастровых моделей и изучал их. Он изготовил другие модели из туго натянутых нитей, вколотых в бальзовые палочки, чтобы представить кристаллическую структуру камня. За обедом он делал из белого хлеба шарики, представляющие необычный, с плоским основанием, алмаз, недолго катал их, потом задумчиво жевал. Алмаз Ивера стал практически членом семьи.
        Часто, испытывая потребность выговориться, Джозеф поверял свои мысли Пит. Стив не вмешивался, но следил, хмурясь, за тем, как волшебное поле камня засасывает его любимое дитя. Неужели такова судьба Д’Анджели, размышлял он, своеобразный рок, поддаваться соблазну сверкающих драгоценных камней?
        Беттина тоже ощущала магическое притяжение камня. Захваченная его тайной, она внимательно слушала разговоры Джозефа об алмазе. Она воображала, что набирается силы от непоколебимой твердости алмаза, ухватившись за его совершенство, как символ того, что в конце концов выжить можно.
        Иногда Джозеф просто держал камень, меря комнату шагами, пытаясь проникнуть в его суть. Прежде чем он коснется алмаза своим молоточком, ему необходимо узнать его, его поверхность и сердцевину и его историю, охватывающую миллиарды лет, так же хорошо, как он знает свое лицо в зеркале.
        — Я должен быть как скульптор,  — говорил он Пит, а она с готовностью слушала его завораживающий рассказ.  — Я должен видеть законченный бриллиант, сияющий внутри грубого камня, как скульптор видит статую внутри безжизненной глыбы мрамора.
        Он расширил окошечко у основания камня, чтобы заглянуть поглубже в центр. Только тогда он может убедиться, где лежат все включения.
        — Я должен вползти в него, пройтись внутри и увидеть то, что смогу увидеть,  — говорил он Пит.
        — Как медведь, который бродит по горе,  — захихикала девочка.
        — Да, именно, как медведь.

        Прошло девять месяцев, прежде чем Джозеф был готов сделать раскол. Сообщили Клоду Иверу, и он телеграфировал из Парижа, что прилетит. Это событие было назначено на воскресное утро в конце марта. Пригласили всех резчиков и администрацию нью-йоркского отделения «Дюфор и Ивер» — в действительности, приказали — присутствовать, мероприятие было обставлено как гала-шоу. В комнате огранщиков стояли коробки с шампанским, которые откупорят, когда камень будет расколот.
        Для Джозефа это было важное событие, и он пригласил свою семью. В последнее время Беттина чувствовала себя гораздо лучше, внушая им в очередной раз надежду на полное выздоровление от каких бы то ни было страхов, все еще таящихся в ее душе. Джозеф представлял, что раскол камня, его высвобождение из тьмы, может быть, освободит и его дочь. Он хотел, чтобы пришла Пит, потому что девочка проявляла к камню интерес, который он осторожно подогревал.
        Утреннее солнце освещало переполненную людьми комнату, в которой от волнения почти различалось жужжание электричества. Беттина нарядила шестилетнюю Пит в самое красивое платье, ярко-синее с белым набивным рисунком и поясом из тафты. Ее густые черные непослушные волосы были завязаны сзади синей лентой, ноги украшали новенькие с иголочки черные кожаные туфли. Она все смотрела вниз, чтобы убедиться, сможет ли она увидеть себя в их сверкающей поверхности.
        Дедушка сидел на рабочей скамье, готовый приступить к делу. Он уже отметил на камне линию раскола индийскими чернилами и прикрепил его к зажиму клеем собственного приготовления из шеллака, смолы и кирпичной пыли. Другим алмазом с острым краем он сделал желобок. Потом вставил зажим в отверстие в рабочей скамье, чтобы удержать его от покачивания.
        Беттине принесли стул. Все остальные стояли.
        — Мистер Зееман,  — произнес Клод Ивер, нервно прочистив горло.  — Вы готовы?
        — Да,  — ответил Джозеф. Он приспособил свою головную лупу.  — Не отступите ли вы немного назад?
        Он взял небольшое прямоугольное лезвие, сделанное из стали. Не торопясь, с идеальной точностью поставил его в желобок в алмазе. Поднял деревянный молоток. Капли пота струились по лбу. Пит чувствовала, как ее мать затаила дыхание.
        Джозеф склонился над камнем. Он поднял свой молоток в ритуале, которому больше пятисот лет, и решительно опустил на лезвие.
        Лезвие сломалось.
        Нервный смех пронесся по комнате.
        — Может, нам позвать доктора и держать наготове кислородную подушку,  — со смешком сказал кто-то,  — как сделала Каплан, когда разрезал «Джонкерс».  — Джозеф, казалось, не слышал. Он спокойно взял другое лезвие и поместил его в желобок, подвигав взад-вперед, чтобы опробовать позицию. Опять взял молоток и, подняв его, резко опустил лезвие.
        Алмаз рассыпался на сотню кусков.
        Толпа зрителей мгновенно окаменела в изумленном молчании, словно сама комната и все в ней превратилось в камень. На рабочем столе сейчас лежало не главное средоточие триумфа, а груда бесполезных осколков.
        Джозеф неверно прочитал камень, катастрофически неверно. В мгновение ока уникальный алмаз, стоящий миллионы долларов, был превращен в ничто.
        Наконец молчание прервалось, волна голосов начала катиться по комнате, поднимаясь все выше и выше. Пит не была уверена, в чем причина всего волнения, но знала, что произошло нечто ужасное. Дедушка смотрел на маленькие кусочки камня, словно был статуей. Рука папы больно сжала ее плечо. Мама стала плакать, сначала молча, слезы катились по ее красивым щекам, потом она зарыдала. Громче и громче, пока не перешла на крик, и папе пришлось ее ударить, чтобы заставить замолчать. Мистер Ивер протолкнулся через толпу, глаза его пылали, когда он кричал дедушке убираться, убираться и никогда не мечтать больше о разрезании камней ни для него, ни для кого-либо еще! Комнату наполнял шум и гнев; боль и ошеломленный взгляд на лице дедушки. Пит хотелось помочь ему, помочь им всем, сложить вместе все кусочки камня, чтобы он опять стал целым. Но что она могла сделать?

        С расколотым алмазом разбилось то, что держало семью Д’Анджели вместе, на кусочки с острыми, колющими краями, которые ранили до крови.
        Джозеф мгновенно потерял работу. Он понимал, что ничего сравнимого с ней долго не получит, если вообще такое случится. Хотя известно, что любой мастер может совершить подобную ошибку, никто не рискнет вызвать неудовольствие Клода Ивера, нанимая на работу человека, который попал в черный список. Пошатнувшаяся уверенность Джозефа в своем решении проявилась в плохом настроении, и яростные громкие споры со Стивом стали частым явлением. У двух мужчин не было никого, кроме них самих, чтобы изливать гнев и возмущение.
        Беттина была словно привидение. Когда алмаз рассыпался на обломки, ее сознанию был нанесен такой тяжелый удар, как и камню. Она погрузилась в депрессию более глубокую, чем прежде, проводя дни и ночи в постели, не вступая в разговор.
        После того как Джозеф лишился работы и явно не имел возможности ее получить, Стиву пришлось зарабатывать на жизнь для всей семьи. Он с неохотой вернулся к занятию, которое, он знал, принесет ему стабильный доход. Ненавидя его всей душой, он вернулся в ювелирный бизнес, опять совершая обходы отдельных владельцев магазинов в пассажах, мастеров по ремонту ювелирных изделий и занимающихся оправкой камней и нанизыванием бус, нося свой чемоданчик, полный дешевых изделий. Его заработка было недостаточно, чтобы содержать комфортабельную квартиру на Риверсайд Драйв. Они переехали в небольшую четырехкомнатную квартиру на Сорок пятой улице, неподалеку от реки Гудзон — район назывался Кухней дьявола, где все время маячили в дверях проститутки, на углах собирался всякий сброд и банды крутых парней царили на улицах.
        Пит была предоставлена самой себе. Часто представляя, какой бы обеспеченной и замечательной была их жизнь, если бы дедушка правильно разбил алмаз, она доставала карандаши и рисовала бриллиант, который мог бы получиться, великолепные оправы для него, кольца и броши в окружении изумрудов, рубинов или сапфиров.
        Самыми лучшими днями для нее были те, когда дедушка брал ее на прогулку к ближайшим пирсам реки Гудзон. Пройдя всего несколько кварталов, они оставляли позади себя пустыри Кухни дьявола, одиноких матерей с печальными глазами и целым выводком детей, работоспособных мужчин, которые сидели на улице, целыми днями играя в домино, потому что в этом большом городе для них не оказалось работы. Пит и дедушка могли отвернуться от всего этого, обратить свой взор к реке и представлять, что они в другом мире. Пит нравилось считать чаек и вдыхать соленый воздух и наблюдать, как огромные океанские лайнеры входят в порт.
        — Доки похожи на Роттердам,  — с задумчивой улыбкой сказал дедушка.  — На дом.
        Пит знала о Роттердаме, где родилась ее мать и умерла ее бабушка, Аннеке, убитая дурными людьми, которые назывались нацистами. Она знала, что он находится через всю голубую часть карты, очень далеко от Нью-Йорка. И еще она знала, что дедушка скучал по нему. Он никогда не говорил, но она знала это.
        Она немного знала о своей другой бабушке — что ее тоже звали Пьетра и, конечно, что она была родом из Италии, где родился ее папа. Пит хотела знать больше, но когда она просила об этом, тень печали заволакивала его глаза, и он рассказывал мало.
        — Она была королева с черными как смоль волосами и кожей цвета слоновой кости и тысячами драгоценностей. Она жила далеко отсюда. Я не знал ее очень хорошо.
        — Я бы ей понравилась, папа?
        — Она полюбила бы тебя, бамбина, как люблю я.  — Потом он поменял тему разговора, и Пит каким-то образом знала, что больше его спрашивать не стоит. Возможно, не всегда. Но втайне она всегда думала о своей царственной бабушке как о волшебной крестной матери.
        Однажды вечером в начале весны Джозеф вернулся домой в приподнятом настроении. После почти года поисков в ювелирном квартале, докучая каждому старому знакомому и стучась в каждую дверь, он нашел работу. Настоящую работу огранщика камней. О, он не будет иметь дело ни с чем подобным тому камню, который уничтожил у Ивера. Он примирился с мыслью, что никто и никогда не доверит ему такой работы. Но он будет заниматься огранкой небольших рядовых алмазов, может быть, время от времени изумрудов или сапфиров. И будет приносить деньги, хорошие деньги. Он сможет позволить оказать своей дочери помощь, в которой она нуждается.
        С легким сердцем и легкой походкой, которая скрывала его возраст, он ступил на тротуар с букетом розовых роз, любимых Беттиной, в одной руке и бутылкой вина в другой. Сегодня вечером они отметят это, и Беттина опять будет улыбаться. Он весело помахал соседу, который дышал свежим воздухом на крыльце, и поднялся по ступеням.
        Как только он открыл дверь в квартиру, запах ударил в нос. Газ. Газ из кухни!
        Он уронил цветы. Бутылка вина разбилась на желтом поцарапанном линолеуме. Он бросился в кухню, почти задыхаясь от едкого запаха. Под столом, накрытом клеенкой, Беттина скрючилась над Пит, держа ее внизу. Она включила духовку и четыре горелки.
        Джозеф быстро выключил газ. Попытался открыть окно на кухне, но оно не поддавалось. Сжав кулак, он вышиб раму, потом кинулся в гостиную, настежь распахивая там окна. Затем притащил Беттину и Пит в коридор, подальше от ядовитых испарений.
        Хотя они кашляли и глаза у них слезились, он увидел, что с ними все в порядке. Он опустился рядом на пол.
        — Зачем, Тина?  — простонал он, качая взрослую дочь на руках, как младенца.  — Почему ты сделала это, дорогая?
        Она шепотом ответила:
        — Я не позволю взять ее, папа. Только не Пьетру, только не моего ребенка. Я никогда не позволю ей узнать, что это такое.
        — Ах, моя бедная любовь, моя бедная liefje.
        — Почему они не убили меня, папа?  — закричала она резким голосом.  — Было бы лучше, если б они убили меня. Почему они не отправили меня в газовую камеру, как маму?
        Он держал ее и качал, и гладил волосы. Слезы струились из его глаз, и он шепотом обращался к призраку:
        — Ох, Аннеке, что эти ублюдки сделали с нашей дочерью?

        Опасаясь того, что может натворить Стив, Джозеф решил скрыть попытку самоубийства Беттины и смертельную опасность, которой она подвергла Пит. К тому времени, когда Стив вернулся домой с работы, не осталось и следов от происшедшего. Окна были открыты несколько часов, чтобы выветрить газ, а кухонные занавески были задернуты, чтобы скрыть разбитые рамы. Беттина уложена в постель, успокоенная транквилизаторами и чашкой травяного чая.
        Но Пит была уже достаточно большая, чтобы осознавать, что произошло, даже если она не могла понять причин этого. Когда пришло время ложиться спать, она спросила Стива:
        — Почему мама меня ненавидит?  — И тут вся история вышла наружу.
        Как взбесившийся бык Стив вылетел из стенного шкафа, который они превратили в альков, где спала Пит. Бросившись в свою комнату, где лежала уснувшая Беттина, он сорвал с нее одеяло.
        — Как могла ты это сделать?  — закричал он, схватив жену за плечи и тряся ее.  — Что ты за чудовище, если могла сделать подобное со своей дочерью?  — Если б Джозеф не оказался дома, Стив завершил бы то, что не удалось сделать его жене.
        Крики Стива и вопли Беттины заставили Джозефа выбежать из своей комнаты. Он оттащил зятя от дочери и пригвоздил к стене.
        — Genoeg!  — закричал он.  — Достаточно! Все кончено!
        При взгляде на жену, съежившуюся на полу возле кровати и защищавшую хрупкими руками голову, у Стива испарилась вся ярость, на смену которой пришла полная решимость уберечь свою дочь.
        — Нет, Джо. Это никогда не кончится, пока она в этом доме.  — Он повернулся и вышел из комнаты.
        Пит наблюдала эту сцену из коридора, пока отец не отнес ее в постель.
        Стив и Джозеф проговорили всю ночь. Ужасная печаль сменила гнев, и они были в состоянии разумно обсуждать создавшуюся ситуацию. Наконец они неохотно согласились, что больше невозможно держать Беттину дома. Ее надо поместить в какое-то заведение, где она может получать необходимое лечение. Это надо сделать, чтобы Пит была в безопасности.
        Даже теперь, когда Джозеф вновь работал, они не могли позволить себе устроить ее в дорогой санаторий. Сколько раз они ни пересчитывали, как ни старались урезать расходы, долларов все равно не хватало. Оставался только один выход.
        Беттину отправили в Йонкерс, в нью-йоркский государственный институт для душевнобольных.
        Долгое время Пит не понимала, куда ушла ее мать и почему. Когда Стив попытался объяснить, что мама больна и ей пришлось отправиться в больницу, где ее могут вылечить, Пит мрачно кивнула и, казалось, смирилась с этим. Но она часто просыпалась с криками после дурных снов. И если Стив или Джозеф подхватывали небольшую простуду, либо у них болела голова, девочка начинала нервничать, у нее портилось настроение, она становилась сама не своя.
        Однажды, когда Беттина пробыла в больнице уже полгода, Стив слег с тяжелой формой гриппа. Пит заползла к нему в постель, хотя ее предупреждали держаться подальше от отца, чтобы не заразиться.
        — Ты тоже уйдешь, папа?
        — Что?  — спросил он, смутившись.
        — Дедушка сказал, что ты болен. Ты тоже уйдешь в больницу, как мама, и не вернешься никогда?
        — Конечно, нет. Это только грипп. Я никуда не собираюсь.
        — Обещаешь?
        — Обещаю.  — Он прижал к себе дочку, гладил ее по волосам, целовал в лобик, не беспокоясь, заразится она этим чертовым гриппом или нет.
        Пит начала быстро расти. В школе ее жестоко дразнили безумной матерью, которая жила в сумасшедшем доме. Однажды она явилась домой с синяком под глазом после того, как Томми Галлагер прошелся за ней по улице, мяукая вслед, потому что ее мать была «сумасшедшая кошка», и Пит злобно бросилась на него.
        Изо дня в день Пит жила в постоянном ожидании каких-то ранних признаков очередного кризиса в ее жизни. Она научилась ждать плохое. Разбитый алмаз. Потеря удобного дома. Сумасшедшая мать. Какие бы небольшие минуты радости ей ни выпадали, они не могли восполнить потери. Она своими глазами видела, насколько хрупким может быть счастье, как легко его разрушить одним неверно направленным ударом. Если она не сможет полностью уклоняться от ударов судьбы, поняла Пит, тогда ей придется укрыться крепким панцирем, крепче самого алмаза. Ей нужны такие же неуязвимые доспехи, как у сказочного рыцаря, защищенного волшебными чарами.

        — Он такой красивый, папа, как кинозвезда.  — Восьмилетняя Пит сидела на корточках перед большим новым телевизором «Сильваниа» и смотрела, как молодой человек с лучезарной улыбкой махал своим сторонникам в предвыборной президентской кампании. Стив и Джозеф сидели молча, ничего не говорили друг другу, едва отвечая ей. Поскольку сегодня проводились выборы, ни один из них не работал полный день, и Пит знала, что они навещали маму. Когда они возвращались домой из той специальной больницы, они часами потом были мрачны и неразговорчивы.
        Пит просила отца позволить ей задержаться подольше у телевизора и дождаться, когда Джон Кеннеди официально будет объявлен победителем, но подсчет голосов все затягивался и затягивался, а завтра надо идти в школу. В десять часов она поцеловала двух молчаливых мужчин и отправилась спать.
        Спустя два часа ее разбудили крики.
        Сначала раздался голос дедушки, такой громкий и резкий, что напомнил ей о мистере Ивере в тот день, когда был уничтожен алмаз.
        — Нет, Стив, нет! Я не могу тебе позволить дольше держать там Беттину! Отвратительное место — гадючник!
        Фраза застряла в сознании Пит вместе с пониманием того, что они спорили опять о маме. Мама в гадючнике? Она уже несколько месяцев в больнице, и ей никогда не позволяли навестить маму. Что за секрет они хранили от нее?
        Пит выползла из постели, когда опять раздался голос папы.
        — Нет, нет, нет выбора, черт побери, Джо. Что, по-твоему, мы будем делать с ней? Она опасна.
        Пит пробралась в коридор. Она заглянула в гостиную и увидела в центре ковра стоящих друг против друга отца и дедушку. Кулаки сжаты, вены на шеях вздулись, они смотрели друг на друга и напоминали боксеров на ринге.
        — Врачи сказали, что ее можно поддерживать в спокойном состоянии на лекарствах,  — сказал Джозеф.
        — Их потребуется слишком много, и даже в этом случае — это игра, и ты знаешь об этом,  — ответил Стив.  — Допустим, дозировка неверна. Предположим, она… обхитрит нас как-то, не примет пилюли. Ты готов поклясться жизнью Пит, что это сработает?
        — Но она там уже девять месяцев. Девять месяцев в этой адской дыре. Ты ведь видел, что она из себя представляет, Стив. Она умрет там.  — Стив не ответил. Он беспомощно смотрел на стену.  — Ты желаешь ей смерти, верно?  — закричал Джозеф.  — Ты хочешь, чтобы Беттина совсем ушла с дороги.
        Стив повернулся опять лицом к Джозефу.
        — Конечно, нет. Она моя жена, черт возьми! Мне больно за то, что она пережила. Но разве я недостаточно отдал своей жизни ее безумию, Джо? Неужели я не заслужил шанса тоже жить?
        — Нет, если это убивает мою дочь!
        — А я не желаю терять свою!
        Пит не могла больше этого видеть и слышать. Она бросилась опять в постель, глубоко зарылась под одеяло, натягивая его на уши, чтобы не слышать крики.
        — Заставь их замолчать,  — шептала она в подушку.  — Пожалуйста, пожалуйста, сделай так, чтоб все было опять в порядке.
        Она ощупью искала в своем укрытии самую дорогую вещь, Раффи, мягкого игрушечного жирафа, которого купил ее папа, когда она родилась. Повзрослевшая часть ее существа была смущена необходимостью такого успокоения, но она все-таки притянула его к подбородку и так крепко сжала, что послышался треск ниток и шов разошелся.
        — Прости, Раффи, я не хотела сделать тебе больно,  — прошептала она мягкому зверьку. Но продолжала изо всей силы сжимать игрушку.
        В конце концов крики прекратились. Пит ждала долго, прислушиваясь, потом потихоньку выглянула из своего кокона. На полу у кровати горел небольшой ночник — она не могла больше спать в темноте после того случая в шкафу. Небольшой альков озарялся его мягким светом. Теперь она увидела разорванный шов вдоль живота жирафа. Она провела по нему кончиком пальца.
        — Может, я смогу зашить его,  — прошептала она.
        Вата стала вылезать из дырки. Она засунула ее опять и, когда ее палец вошел внутрь игрушки, ноготь ударился о что-то твердое.
        — Что ты съел?  — спросила она с нежным смешком.  — Камешек?  — Она вновь вытащила вату и стала копаться внутри животика, пока не извлекла маленький твердый предмет.
        Это было нечто вроде миниатюрной куколки. Или, точнее, ее половина, потому что не было юбки и ног. Только голова, плечи и хорошенькая красная блузка. Она не была похожа на тех кукол, которые Пит видела, эта была гораздо красивее — прекрасная волшебная дама, как сказочная крестная мать, вся сделанная из драгоценных камней. Как сокровище из пещеры Аладдина.
        Полупроснувшейся, может быть, все еще грезящей Пит показалось, что ее молчаливое желание исполнилось. Вот появилась волшебная дама, которая заставит папу больше не сердиться, дедушке подарит улыбку, а маму вернет домой, волшебная крестная мать, которая все вновь приведет в порядок.
        Скатившись с кровати, она побежала в гостиную. В комнате был один отец, который сидел в одном из мягких кресел. Он выглядел очень усталым, веки опущены, хотя и не закрыты. Однако он все еще сидел прямо. На подлокотнике кресла стоял бокал, а рядом бутылка виски.
        — Папа!  — воскликнула она.  — Посмотри, что я нашла. Где дедушка? Он должен это тоже увидеть.
        Отец медленно повернулся взглянуть на нее. То, как он прищурился, напомнило Пит, как она пытается разглядеть что-то сквозь туман.
        — Почему ты не в постели, бамбина?
        Она прыгнула к нему на колени, смахнув бокал с подлокотника кресла, но она была слишком возбуждена, чтобы обратить на это внимание.
        — Я нашла это!  — объяснила она и протянула сокровище прямо к его глазам.
        Минуту он словно ничего не видел. Потом его взгляд сконцентрировался на предмете. Пит удивилась, что на его лице не отразилось никакого возбуждения.
        — Разве это не самая прекрасная вещь на свете, папа? Моя волшебная крестная мать дала мне ее.
        Рука Стива медленно поднялась и выхватила у нее верхнюю часть флакона. Озадаченная Пит не протестовала.
        — Откуда ты знаешь, кто тебе ее дал?  — тихо спросил Стив. Ему не надо было интересоваться, где она нашла ее; он зашил флакон в игрушку давным-давно, зная, что часть фигурки будет все время с ней в безопасности столько же времени, сколько и Пит,  — но также зная, что он хотел похоронить ее и спрятать туда, где бы она его больше не терзала.
        — Она только что появилась из Раффи. Я знаю, ее туда, должно быть, положила какая-нибудь волшебница, которая дала Золушке экипаж, сделанный из тыквы.
        Стив помедлил и посмотрел на ладонь, где на спине лежала половинка женской фигуры.
        — Ты знаешь, бамбина, иногда волшебные вещи нам даются не как подарки, а чтобы искушать нас. Как большое красное яблоко, которое колдунья дала Белоснежке.
        — То был яд, папа. Это ведь не яд.
        — Тем не менее она сделана, чтобы соблазнять нас. Будет лучше, если мы не будем касаться ее, как яблока. Даже говорить о ней. Ты должна забыть, что видела ее. И никогда не должна рассказывать дедушке. Это важно, ты должна обещать.
        — Почему, папа?
        — Потому что это сильно его обидит. А теперь марш в постель,  — сказал он, стараясь казаться решительным.  — Иди!
        Смущенная, Пит медленно сползла с его коленей.
        Но она не уходила.
        — Неужели она может быть такой плохой, папа, такая красивая?
        — Я знаю только, малышка, что мне она принесла вред. Большой вред.
        — Как?
        — Она… увлекла меня… в никуда. Если б я никогда не видел этой вещи, думаю, моя жизнь была бы совсем другой.
        — Такой другой, что у тебя не было бы меня?
        Его лицо смягчилось, и он в первый раз посмотрел на Пит не как сквозь туман.
        — О нет, моя драгоценная бамбина,  — сказал он и обнял ее.  — Ради тебя, ради тебя одной, я рад, что ничего нельзя изменить.
        Он поднялся, держа ее на руках, и отнес обратно в постель.
        Когда он аккуратно подоткнул вокруг нее одеяло, Пит сквозь сон задала еще один вопрос.
        — Папа, если эта вещь такая плохая, зачем ты хранишь ее?
        У Стива не было ответа. Он мог только поплотнее укутать маленькую дочь в одеяло, поцеловать в гладкий белый лобик и пожелать спокойной ночи.
        — Детям пора спать,  — прошептал он.
        Когда на следующее утро Пит потянулась за Раффи, у него уже не было дыры, не было разорванного шва. Она ткнула в него пальцем, но не почувствовала никакого твердого предмета в животе. Однажды папа сказал ей после ночного кошмара, когда ей приснилось, будто ее закрыли в холодной черной морозилке, что сны иногда могут казаться ужасно реальными, но они просто картинки в мозгу по ночам, а с приходом утра исчезают.
        Но куколка с жемчужными плечами и синими сапфировыми глазами была настоящей. Ведь правда?
        Она не была уверена, но инстинктивно знала одну вещь. Она никогда не должна вновь говорить о ней. Ни с кем.

        Глава 6
        Нью-Йорк. 1966 год

        Была дождливая суббота позднего апреля. Стив лежал в постели с гриппом, а дедушке надо было выполнить срочную работу для его самого крупного клиента. Они с сожалением сказали Пит, что сегодня ни один из них не сможет поехать с ней в больницу к матери. Пит подошла к табакерке, где хранились деньги на хозяйство, отсчитала несколько долларов и положила их в карман. Потом тихо вышла из квартиры. Меньше чем через час она была в поезде, увозящем ее с Центрального вокзала в северном направлении.
        Только недавно Пит узнала всю историю бабушки и подробности о месте, где скрывались мама и дедушка. Джозеф попытался уберечь ее от ужаса. Он, вероятно, надеялся, что, никогда не признавая этого, отказываясь как бы то ни было обсуждать прошлое, он сможет стереть последствия войны у дочери, сможет сделать так, словно этого никогда не было.
        Но когда однажды он пришел домой и застал Пит плачущей над книгой, которую она читала к школе, он понял, что девочка должна знать правду. Она уже достаточно взрослая, чтобы выслушать это. Книга, которую она читала, называлась «Дневник Анны Франк».
        — Дедушка, она всего на год старше меня, и она умерла,  — сказала Пит, слезы оставляли следы на ее лице.  — Только пятнадцать.
        — Я знаю. И если б она осталась жива, ей было бы столько же лет, сколько твоей матери.
        — Это несправедливо!
        — Справедливо? Справедливо! У нацистов не было справедливости. Они создали мир, в котором слово «справедливость» стало бранным, глупой детской надеждой.  — В его голосе звучала горечь очень старой ненависти, которой он никогда не позволял умереть.  — Твоя мама не была бы тем и там, где она сейчас, если б нацистов волновала справедливость.
        Потом он рассказал ей о годах, проведенных в тайнике. Он подробно описал их место на чердаке, размером со шкаф, рассказал о добром докторе, который помог им, и как ужасно было часами сидеть и молчать. Он ответил на все ее вопросы: что они ели, что читали, какие учебники были у Беттины, чтобы она не отставала в занятиях. Как могли они жить без проблеска солнца.
        Конец истории был неопределенным.
        — Что случилось потом, дедушка?  — спросила Пит, будто он читал ей сказку.
        — Потом?
        — Да. Что было дальше? Как вы выбрались оттуда?
        На короткий миг его лицо исказила боль, затем он согнал это выражение, заменив его бесстрастной маской.
        — Кончилась война,  — ответил он и быстро вышел из комнаты.
        Пит была потрясена. Это так походило на историю Анны Франк. Мама, как Анна, даже ровесница ей, но в отличие от Анны мама выжила, она живет, если жизнью можно назвать то существование, которое она ведет в этом отвратительном заведении.
        История Анны Франк, ее смелость и юмор, и вера в мир, несмотря на ужасы, которые она видела, придали Пит больше решимости, чем прежде, не позволить маме опуститься, сделать все, что было в ее силах, чтобы помочь ей, вернуть ее в реальный мир и в их дом.

* * *

        Стоя в одиночестве на извилистой гравийной подъездной дороге, Пит смотрела на ненавистное нагромождение серого камня, где вынуждена проводить свои дни ее мать. Сквозь зарешеченные окна на верхнем этаже вниз смотрели пустые лица. Ужасная мысль внезапно поразила Пит. Что, если она войдет внутрь, и кто-то решит, что она сумасшедшая и ее посадят в комнату с решетками на окнах и будут держать там? Как убедить людей, что ты не безумна, если они говорят обратное? Ты можешь спорить там и визжать, драться и плакать… и будешь только больше казаться сумасшедшей. Велика ли разница между людьми, заглядывающими внутрь снаружи, и теми, кого поместили за зарешеченные окна?
        Почему мама должна тут находиться?
        Жуткие мысли задержали Пит, дрожавшую на сильном холоде, на несколько минут, но наконец она собралась с духом и вошла внутрь. Она не должна огорчить маму. По правде сказать, были моменты, когда ее мать, казалось, не замечала ее. Пит надеялась и молила о том дне, когда пребывание для нее здесь с мамой будет совсем другим. Может, даже сегодня.
        Дородный санитар за первым столом подозрительно посмотрел на нее, когда она вошла в унылый, выложенный кафелем коридор, хотя Пит знала, что он узнал ее по прошлым посещениям.
        — Ты одна, девочка?
        Вот оно, началось. Впустят ли ее?
        — Мой папа заболел, а дедушка работает. Могу я увидеть маму? Она будет ждать…
        — Твою маму, говоришь? Как ее зовут?
        — Беттина Д’Анджели.
        Санитар проверил в списке.
        — О’кей. Она не в палате для буйных, можешь навестить ее. Но тебе нельзя ее брать на прогулку, как это делает отец. Ты, вероятно, найдешь ее в комнате отдыха. Отсюда прямо по коридору.  — Он указал на пару двойных дверей с большими вставками из стекол с проволокой внутри, но Пит знала дорогу, она видела, как отец или дедушка проходили через эту дверь сотни раз.
        Пройдя через первые двери, она попала в совершенно новый мир. Это был вестибюль с выкрашенными в зеленый цвет стенами, где у стальной двери с маленьким окошком сидел второй охранник. Огромное кольцо с ключами было прикреплено к поясу на цепи, и они громко позвякивали, когда он поднял кольцо, чтобы открыть стальную дверь.
        — Она в комнате отдыха. Ты знаешь дорогу.
        Когда Пит прошла через вторую дверь, она услышала, как та закрылась за ней с глухим стуком. Ключи вновь зазвенели, когда охранник запирал ее. Она вздрогнула, и на мгновение ей действительно захотелось вернуться и застучать в дверь, чтобы ее выпустили. Но мама ждала. Она подняла голову и направилась по коридору.
        Это было странное место. Она ощущала вокруг себя дикость. Звероподобные крики неслись издалека, как в джунглях. Два или три человека прошаркали мимо нее — пациенты, определила она по их халатам и тапочкам — и в их глазах было столько боли, что Пит вынуждена была отвести взгляд. Теперь она поняла, почему во время ее прошлых посещений ей приходилось ждать у входа, пока папа или дедушка шли посмотреть, в каком состоянии находится мама. С иронией отдавая себе отчет, четырнадцатилетняя Пит понимала, что она еще слишком мала, чтобы находиться здесь.
        В конце коридора у открытой двери стояла низенькая женщина в униформе.
        — Это комната отдыха?  — поинтересовалась Пит.
        Женщина кивнула.
        Пит робко заглянула. В помещении царил шум — болтовня, плач, жужжанье, визги, шепот, смех. И повсюду движение — бесцельное движение — люди бродили по комнате просто ради какой-то деятельности, выводя уродливые круги на линолеуме, некоторые из них с отсутствующим видом, другие с гримасами и выражением маниакального веселья. Глядя на все это, Пит почувствовала, словно пауки поползли вверх по ее рукам. Даже в своих самых буйных фантазиях Пит никогда не думала, что место, в котором мама проводила свои дни, столь ужасно.
        — О, Господи…  — легкий вздох, неоконченная молитва об избавлении ее мамы из этого ада, сорвался с ее губ. Пит начала оглядывать комнату, ища сквозь туман сигаретного дыма, движения и звуки свою мать. Наконец она поняла, что ее здесь нет.
        Она могла бы спросить охранницу у двери, где найти миссис Д’Анджели, но что, если женщина не позволит ей пойти туда, где находится ее мама? Что, если она заставит ее уйти? Тем временем охранница была занята улаживанием громкого спора, вспыхнувшего между двумя пациентами, которые играли в карты. Поэтому Пит вышла из комнаты и нашла лестницу, ведущую на верхние этажи. В прошлый раз ее мать махала ей рукой сквозь зарешеченное окно своей комнаты, когда Пит стояла внизу на гравии, и она узнала, что Беттина живет на четвертом этаже. Она закрыла глаза и вспомнила лицо матери в окне, потом мысленно подсчитала, сколько было окон от угла дома. Четыре, она абсолютно уверена. Мама была в четвертой комнате. Или, может, пятой.
        В пустынном коридоре четвертого этажа все металлические двери были закрыты, но у каждой было маленькое окошко, как у двери в вестибюле внизу. Пит пошла по коридору, считая двери и заглядывая в каждое окошко, чтобы убедиться, что она не пропустила мамину комнату. Внутри она видела комнаты наподобие камер с кроватью, столом и единственным стулом. Хотя и маленькие, они не производили ужасного впечатления. На окнах висели цветастые занавески, на некоторых стенах были приколоты картинки. В одной из комнат на стуле сидел пожилой человек и читал: в другой — на кровати лежала молодая женщина. Пит почувствовала себя немного лучше. По крайней мере там, где жили пациенты, жизнь казалась чище, тише, почти нормальной.
        Но эта успокаивающая мысль была стерта при первом взгляде через четвертое окошко. На полу рядом с кроватью сидела женщина с ногами, вывернутыми наружу. Волосы были грязные и спутанные. Бесформенное серое платье покрыто темными пятнами. Глаза закрыты, она, казалось, пребывала в каком-то оцепенении. Но потом Пит заметила, что рот ее двигался и обе руки были засунуты под юбку, быстро поглаживая между ног.
        Пит отскочила в шоке и бросилась по коридору.
        Затем внезапно ее поразила догадка, из-за первоначального потрясения ей это сразу не пришло на ум.
        Она остановилась как вкопанная, отвернувшись от двери; противоречивые чувства бурлили в ней: убежать… или вернуться и еще раз заглянуть в окошко. Чтобы убедиться.
        И, словно притягиваемая магнитом, она поплелась обратно к металлической двери. Голова медленно поворачивалась, пока Пит не смогла разглядеть…
        Ее мать по-прежнему была на полу, руки сейчас двигались быстрее, поднимаясь выше. Губы не просто безмолвно шевелились, она говорила достаточно громко, и Пит могла расслышать сквозь двери зловещее монотонное бормотание:
        — Я трахну тебя, я трахну тебя, но ты меня нет. Я трахну тебя, я трахну тебя…
        Крик вырвался из горла Пит.
        — Мама!  — Она вцепилась руками в ручку двери. Она рвала, трясла и тянула, но ручка не поворачивалась. Дверь была закрыта. Она начала колотить кулаком по стеклу.
        — Мама, мама!  — звала она вновь и вновь, пока голос не перешел на крик.
        Наконец глаза матери открылись, взгляд поднялся к окну, и их глаза встретились. Но ее руки не перестали двигаться, бормотание не прекратилось, и она смотрела на Пит почти что вызывающе, в то время как тело ее изогнулось дугой недалеко от двери.
        — Мама.  — Это был уже не крик, а тихий плач от тщетности усилий. Ей казалось, что мать на льдине, которая медленно дрейфует по холодному-холодному морю, унося ее так далеко, что Пит не в состоянии добраться до нее и вернуть назад.
        И вдруг Пит почувствовала, как кто-то крепко взял ее за плечи и стал оттаскивать прочь от двери. Она оглянулась и увидела здоровую охранницу.
        — Что ты здесь делаешь?  — сердито спросила та.
        — Я… моя мама…  — запиналась Пит.
        Огромная лапа охранницы так крепко схватила ее за руку, что оставила синяк.
        — Нельзя…  — начала женщина, оттаскивая Пит от двери.
        — Но я нужна ей,  — умоляла Пит.  — Ее надо умыть, расчесать волосы. У нее такие красивые волосы, если только…
        — Ты должна уйти,  — настаивала охранница, с силой таща ее.  — У нас здесь пятьдесят сумасшедших женщин. Мы не можем позволить ребенку бродить всюду, путаясь под ногами.
        — Нет, пожалуйста!  — закричала Пит, сопротивляясь, ее ноги тащились по жесткому полу.
        Наконец что-то в лице охранницы, ее свирепо угрожающий взгляд проник в сознание Пит. Она вспомнила ночной кошмар, когда ее саму сочли сумасшедшей и заперли, как ее мать.
        Все сопротивление разом исчезло. Она еще раз повернула голову к окну, силясь заглянуть в комнату. Ее мать уже успокоилась, свернулась на полу в клубок, тяжело дыша.
        — Я вернусь, мама,  — тихо сказала она, но в ее словах была непреклонная решимость.  — Клянусь, я приду за тобой.
        В душный июльский вечер Пит возвращалась домой из библиотеки своей обычной широкой походкой. Жар струился от каменных стен и отскакивал от мостовой в неослабевающей атаке. Чтобы спастись от него, Пит надела шорты, сандалии и майку без рукавов. На прошлой неделе отец брал ее на Кони Айленд, и ее длинные ноги стали цвета полированного янтаря.
        Спасаясь от жары, кто-то открыл водоразборный кран. Пока мелюзга плескалась в потоке холодной воды, ребята постарше, облокотившись на машины и сидя на ступеньках, пили пиво, острили и передавали по кругу сигареты с марихуаной.
        Только Пит завернула за угол, как Джой Ракетти, продувной малый, который жил в многоквартирном доме на углу, заткнул руками поток воды из гидранта. Вода гейзером вылетела сквозь пальцы прямо на нее, вымочив до нитки. Она вскрикнула и глянула на себя, представляя, как вырисовываются ее недавно округлившиеся груди, обтянутые мокрой майкой. Она готова была умереть от смущения.
        Лиам О’Ши, широкогрудый ирландец, рыжеволосый, сидел на ободранной машине и с жадностью пил из банки пиво. В свои восемнадцать он был главарем местной шайки и гордился своей репутацией крупной птицы. Однажды Пит случайно услышала, как одна из более старших девочек называла его «Станция обслуживания О’Ши». Она не знала, что имелось в виду, но поняла, по тому, как они засмеялись, что речь шла не о машинах.
        Сейчас он не засмеялся со всеми над Пит. Вместо этого он передал сигарету девице, сидящей рядом с ним, и протяжно присвистнул.
        — Эй, principessa,  — проговорил он, преграждая ей путь, когда она попыталась пройти мимо.
        Это прозвище ей дал Джой Ракетти. Преследуя ее как-то по улице, когда она возвращалась из школы, и передразнивая ее дамскую походку, он начал издавать похотливые причмокивающие звуки и комментировать ее анатомию. Она не отвечала ему и вообще не обращала на него внимания. Отец сказал ей никогда не заговаривать с крутыми парнями на улице.
        — Эй,  — позвал он своих дружков,  — principessa слишком важная персона, чтобы разговаривать с нами, с быдлом.
        Принсипесса — маленькая принцесса. После этого прозвище прилипло к ней.
        — Эй, принсипесса,  — повторил Лиам.
        Не в состоянии от смущения проговорить ни слова, она попыталась обойти его.
        — Знаешь,  — сказал он, оглядывая ее с ног до головы,  — получается недурно. Действительно недурно.  — Он протянул руку и провел ей по длинной мокрой ноге до края шорт. Она задрожала.  — Скоро нам надо будет кое-что сделать с этим.
        — С чем?  — прошептала она, глядя на тротуар и слишком смущенная, чтобы уйти.
        Его рука поднялась к майке.
        — Да,  — продолжил он, положив руку на ее грудь.  — Скоро.
        — Забудь об этом, Лиам,  — вмешалась Чарлин, та самая девица, которая сидела рядом с ним и которой он передал сигарету.  — Принцессы не трахаются. Это всем известно.  — Потом она рассмеялась так, что Пит захотелось спихнуть ее с машины.
        — Эта будет,  — заявил Лиам и ухмыльнулся Пит.  — Она будет хорошо трахаться, и ей это понравится. Я всегда могу определить.  — Когда Пит наконец удалось протиснуться мимо него, он прошептал: — Наступит день, и я трахну тебя, принцесса, и клянусь, я смогу заставить и тебя трахнуть меня.
        Она стрелой влетела в дом и бегом поднялась на третий этаж в свою квартиру. Странно, в ушах звучали не грубые насмешки, которые она только что слышала, но другой голос из прошлого — мамин голос в лечебнице: «Я трахну тебя, но тебе меня не трахнуть!»
        Воспоминание о матери, желание понять ее болезнь отодвинули гнев, стыд и все то, что только что произошло. Лиам О’Ши был глупым панком, не заслуживающим, чтобы о нем думали. Она попыталась сосредоточиться на маме, на том, чтобы понять ее. С кем говорила мама? На кого она кричала с такой ненавистью в голосе и глазах?
        Пит твердо решила узнать тайну маминых страшных кошмаров. Как иначе она могла помочь и заставить их отступить?
        По мере того как шли месяцы, Пит начала проводить все больше и больше времени в больнице. По субботам она приезжала пораньше и оставалась подольше, бывала и в другие дни тоже. Ее единственной целью стало вытащить маму из этого заведения, сколько бы времени на это ни ушло.
        Она постоянно занималась с матерью — читала ей газеты вслух и пробуждала в ней внимание, рассказывала о школе, спрашивала совета, делала все то, что рекомендовал врач Беттины, заставляя мать опять быть частью ее мира.
        Пит познакомилась и сдружилась с пациентами. Когда она узнала, что старая толстая Мэри была спокойна только, когда играла в шахматы, она проводила с ней игру за игрой, проигрывая ей. Она слушала, как Консуэла, улыбаясь, вновь и вновь пела испанские песни. Пит также приглядывала за молодой женщиной по имени Сюзи, которая, кроме шизофрении, страдала еще и диабетом и часто впадала в состояние комы. Пит научилась распознавать ее симптомы и дважды спасала Сюзи от потери сознания, отпаивая ее апельсиновым соком.
        Для Пит, которая была чужой в своем квартале, сумасшедший дом стал своеобразной заменой общественной жизни. Даже сестры-хозяйки и охранницы, поначалу скептически относившиеся к присутствию девочки среди такого количества безумных женщин, привыкли к ней и наконец стали благосклонно относиться к ее визитам. Она умела успокоить некоторых пациентов, когда персоналу это не удавалось. Медсестры звали ее «самородком».
        Постепенно в ее голове начала формироваться идея, что, может быть, однажды ей удастся помочь многим людям вроде ее матери. Теперь она думала, что могла бы стать психиатром.
        Однажды вечером, возвращаясь из Йонкерса, Пит завернула за угол Сорок пятой улицы и увидела обычную толпу перед Гэнгемми, бакалейной лавкой на углу — юнцы перекидывались ворованными яблоками, бабушки сплетничали и смеялись, девочки-подростки прогуливали своих младенцев, у которых не было отцов, и флиртовали с крутыми парнями в теннисках и черных джинсах с отрезанными петлями для ремней.
        Мальчишки ее больше не дразнили — она в последнее время выучила достаточно уличных выражений и умела воспользоваться ими, но они по-прежнему заглядывались на нее. Даже больше, чем раньше, потому что, бесспорно, в шестнадцать лет Пит Д’Анджели была одной из самых красивых девушек, которых им приходилось видеть. Черты ее лица заострились. Волосы, такие прежде непослушные, теперь красиво обрамляли ее очаровательное лицо. Брови изгибались дугой над огромными глазами цвета бирманских сапфиров.
        Когда Пит подошла к бакалейной лавке, к тротуару подъехала большая машина. Это был винно-красный лимузин с дымчатыми стеклами, скрывающими внутренность, по крайней мере, с пятнадцати футов. Одна из задних шин была спущена.
        Пит видела, как шофер в униформе вылез из автомобиля, оглядел шину, с отвращением пнул ее ногой и направился по Восьмой авеню к телефонной будке, которая была в квартале отсюда.
        Почти мгновенно машину обступила толпа. Не часто встретишь лимузин на Западной Сорок пятой улице. Пока один или двое парней проверяли колпаки колес, другие гладили руками сверкающую поверхность, размышляя, сколько потребовалось слоев краски, чтобы добиться такого глубокого сияния, и сколько лошадиных сил скрывалось под этим длинным, лоснящимся капотом. Девицы уселись на капот, принимая нарочито изысканные позы, или складывали руки пригоршней у глаз, пытаясь заглянуть внутрь через темное стекло на запретную роскошь.
        Пит как раз проходила мимо автомобиля, когда задняя дверь распахнулась, и показалась девушка. Пит определила, что ей столько же лет, что и ей, может, немного помоложе. Она была очень маленькая и не особенно красивая, но Пит сразу же заметила на ней дорогую одежду — полотняная юбка из клиньев бледноперсикового оттенка, шелковая гофрированная блузка цвета ржавчины, золотые серьги и ожерелья в виде цепочек, бежевые туфельки и большая сумка через плечо. Каштановые волосы, собранные сзади, были перевязаны шелковым шарфом персикового цвета. Несмотря на качество, туалет годился разве что для взрослой женщины. Пит подумала, что она выглядела как кукла, одетая чрезмерно усердной маленькой девочкой, которая изучила журналы мод.
        Молниеносно по достоинству оценив девочку, толпа пришла в себя. Младшие девочки ручками трогали ее одежду, старшие стояли в сторонке, словно прикоснувшись к ней, они бы заразились. Парни свистели либо издавали громкие причмокивающие звуки, когда она пыталась пройти сквозь толпу в ближайшую лавку.
        — Простите,  — сказала она слабым голосом. Она была очень бледна.
        — Богатая сучка,  — пробормотала одна девица с усмешкой.
        Лиам бросил на девочку такой взгляд, который точно характеризуется словом «вожделение».
        — Ну, ну,  — сказал он, преграждая ей дорогу, как преградил когда-то Пит у гидранта.  — Что мы здесь делаем? Хорошенькая маленькая богатая девочка явилась, чтобы облагодетельствовать нас, неотесанную чернь?  — Он вертел в руках ее светлые волосы, а девочка еще больше бледнела. Глаза были похожи на два больших озера с серой водой на снежном поле.
        — Извините,  — еще раз проговорила она.  — Мне надо…  — но Лиам не давал ей пройти.
        На лице девушки отразилась паника. Защитные инстинкты Пит, обострившиеся за время посещения больницы, выплеснулись наружу. Научившись уличной брани, Пит знала, как обращаться с Лиамом О’Ши.
        — Отвали, Лиам,  — воспользовалась она языком, который срабатывал на Сорок пятой улице. Взяла девочку за тонкую руку и повела прочь из толпы.  — Тебе следовало оставаться в машине,  — сказала она.
        — Пожалуйста,  — проговорила девочка,  — сахар… Мне нужно немного сахара.
        Посмотрев на бледное лицо девочки, Пит сразу же вспомнила Сюзи из сумасшедшего дома, страдающую диабетом. У девочки такая же дрожь, такой же отсутствующий взгляд. Она была на грани комы.
        Быстро проведя ее в небольшой переполненный бакалейный магазин, Пит усадила девочку в деревянное кресло у кассира.
        — Апельсинового сока!  — крикнула она миссис Гэнгемми.  — Побыстрее, или она умрет.
        Тучная итальянка взглянула на маленькое дрожащее существо, сидящее в кресле, и бросилась к холодильнику, моментально вернувшись с бутылкой сока. Пит отвернула крышку и поднесла ко рту девочки.
        — Пей, быстро.  — И девочка начала жадно пить, проливая часть сока на красивую юбку.
        Через минуту она перестала дрожать и выглядела не такой испуганной.
        — Спасибо,  — проговорила она, голос все еще был очень слабым.
        Пит улыбнулась.
        — То был конец. Знаешь, тебе надо лучше следить за сахаром в крови.
        — Мне жаль. В машине обычно есть лекарство, но в этот раз…  — голос угас.
        — Эй,  — сказала Пит, коснувшись ее руки.  — Все о’кей. Тебе лучше?
        Девочка вытянула руки на юбке и выпрямилась в кресле. Пит подумала, что она будто слышит голос, указывающий девочке следить за своими манерами, когда та протянула ей руку.
        — Да, спасибо. Я — Джессика Уолш. Спасибо, что спасла меня.
        Пит пожала руку.
        — Не стоит благодарностей.  — Прежде чем назвать себя, Пит помедлила. В этой девочке из другого мира было нечто такое, что навело Пит на мысль, что ей следует быть с ней более официальной, назвать полное имя, хотя для всех она была Пит.  — Я Пьетра Д’Анджели,  — представилась она.

* * *

        На следующий день винно-красный лимузин вновь появился на Сорок пятой улице, на этот раз, чтобы доставить записку в квартиру Д’Анджели. На плотной бумаге кремового цвета мистер и миссис Джонатан Уолш благодарили мисс Д’Анджели за помощь их дочери и приглашали в воскресенье, семнадцатого числа, на чай в четыре часа пополудни.
        Дом семьи Уолш был открытием для Пит — прекрасное здание на Парк-авеню у Семьдесят седьмой улицы. Вестибюль был выложен мрамором абрикосового цвета, стены гостиной обтянуты шелком, а мебель такая же красивая, как та, что она видела в антикварных магазинах на Мэдисон-авеню. Везде были цветы — свежие цветы в вазах, засушенные с приятным ароматом цветы в чашах, парчовые цветы на обивке кресел и вышитые цветы на полотняных салфетках. Пит никогда не была в столь красивой обстановке, излучающей такую стабильность… такую надежность. Ей захотелось остаться здесь навсегда.
        Значит, вот как они живут, подумала Пит, откусывая кусочек бутерброда с лососиной (корочки у хлеба были отрезаны), те люди, которые носят драгоценности от Тиффани и «Дюфор и Ивер». Ей хотелось знать, но она никогда не представляла, чтобы кто-то жил среди такой красоты, утонченности и изящества. Первый взгляд на их мир убедил ее, что она тоже хочет жить в нем.
        Она нащупала рукой свое украшение на шее — аметистовый кулон в серебре абстрактного рисунка, который она недавно сделала сама. Пит надеялась, что с ним ее хлопковое платье-рубашка будет выглядеть не так дешево и просто.
        Пит изучала хозяина и хозяйку. Сэлли Уолш была сногсшибательная женщина, гладкая, как египетская кошка. Крашеная блондинка, идеально стройная, в каждом движении природная грация. Единственная нитка жемчуга украшала ее муслиновое в цветах платье, в ушах были маленькие жемчужные капли. Простые украшения, подходящие для дневного чая. Пит отложила информацию в голове.
        Ее муж, председатель важного банка в деловой части города, выглядел более основательным, именно таким Пит и представляла себе банкира. Его темно-серый костюм был сшит на заказ, рубашка белоснежная, репсовый галстук искусно завязан. Пит заметила у него на левой руке кольцо с печаткой из оникса. Они оба носили свои деньги и положение так же легко, так же естественно, как кожу.
        В отличие от их дочери, Джессика выглядела как маленький коричневый кролик в саду. Ей было семнадцать, хотя она казалась моложе. На ней также было хлопковое муслиновое платье, очень похожее на платье матери — очень дорогое, с массой оборок, совсем не подходящее ей. Оборки подавляли мелкие черты лица и не украшали ее.
        — Слава Богу, что ты оказалась там, Пьетра,  — сказала Сэлли Уолш, разливая чай.  — На Джессику не похоже оказаться такой неподготовленной. Без твоей помощи она бы опять очутилась в больнице.
        — Мама…  — начала было Джессика, но осеклась, когда мать повернулась к ней.
        — Откуда ты знаешь, что надо делать?  — поинтересовался Джонатан Уолш.  — Я имею в виду апельсиновый сок?
        Пит поставила чашку, стараясь не разбить фарфор толщиной с бумагу.
        — У меня есть подруга — диабетик.  — Она не добавила, что подруга шизофреник и находится, как и ее мать, в клинике для умалишенных. С того самого момента, когда ее дразнили сумасшедшей кошкой, она никогда не упоминала о матери вне семьи. Не стыдно, сказала она себе. Просто легче не объяснять.
        — Джессика, почему бы тебе не показать подруге сад,  — сказала миссис Уолш, грациозно поднимаясь с дивана.  — Уильямс отвезет тебя домой, когда ты захочешь, Пьетра. Спасибо за визит и еще раз спасибо за твою быструю реакцию. Мы очень благодарны.  — Она протянула руку с большой жемчужиной на четвертом пальце.  — Ты вздремнешь днем, не так ли, дорогая?  — сказала она дочери. Не дожидаясь ответа, она вышла из комнаты.
        Как только ее родители ушли, Джессика, казалось, расслабилась.
        — Слава Богу,  — сказала она вполголоса.  — Давай уберемся отсюда.  — В вестибюле она спросила: — Тебя ведь не волнует сад, верно? В нем нет ничего особенного.
        — Нет, если тебе не хочется, я пошла,  — ответила Пьетра.
        — О нет! Я не это имела в виду. Просто я хочу выбраться отсюда. Пошли в парк, о'кей?
        Пит заметила, что Джессика смотрит на нее почти с молящим выражением.
        — Как скажешь.
        Они пересекли Парк-авеню и вошли в Центральный парк, ярко-зеленый во всем своем летнем великолепии. Очутившись вдали от родителей — и не на грани потери сознания от низкого содержания сахара в крови — Джессика оказалась живой, забавной и готовой к озорству.
        — Мама считает, что меня надо все время держать завернутой во фланель с грелкой у ног,  — объяснила она, когда они шли вдоль дорожки для верховой езды.
        — Зачем? Диабет — контролируемая болезнь.
        — Я причиняю врачам дополнительное беспокойство. Я — то, что они называют нестабильным диабетом. Что бы я ни делала, я, похоже, готова упасть, когда сахар у меня вроде в норме. Это всегда со мной.  — Ее глаза с вызовом посмотрели на Пит.  — Тебя это пугает?
        — Еще нет. А разве должно?
        — Это пугает многих. Во-первых, напугало Эдди Мартиндейла Третьего.  — Она весело рассмеялась.  — Он танцевал со мной в прошлом году на балу, когда внезапно обнаружил в своих объятиях Рэггеди Эн. У меня подкосились ноги. Эдди Три раскапризничался.  — Она остановилась, чтобы посмотреть на лошадь, проскакавшую мимо них легким галопом по тропе.  — С тех пор я не была на танцах.
        — Ну я в своей жизни никогда не была на танцах,  — заметила Пит.
        Джессика повернулась, чтобы посмотреть на нее.
        — Почему?
        — У нас на Сорок пятой улице нет таких вечеров, а кроме того, ты захотела бы кружиться в объятьях Лиама О’Ши?
        — Кто это?
        — Тот здоровый, рыжий, на которого ты на днях произвела впечатление.
        — Боже упаси.
        Пит улыбнулась.
        — Почему-то я так не думаю.  — И они обе рассмеялись, получая удовольствие от того, что обещало быть началом дружбы.
        Но Джессика опять умолкла. Пит почувствовала, что она думала о разговоре, который остался неоконченным.
        — Меня это не испугает… никогда,  — тихо сказала она.  — Если я буду рядом, я сделаю все, что смогу.
        Джессика посмотрела на нее слегка затуманившимися глазами.
        — Черт возьми, хотела бы я, чтобы мои братья и сестра были такими. Они постоянно боятся, считают меня какой-то фарфоровой куклой, которую надо беречь и не спускать с нее глаз ни на минуту.
        — Понятно, но, думаю, это совсем не весело.
        — Верно. Не помогает, что они все до отвращения здоровы. И благополучны. Если хочешь знать правду, они чертовски безупречны.
        — Сколько их?
        — Кроме меня, трое, но они гораздо старше. Я была запоздалой мыслью или, может быть, ошибкой. В семье не без урода — это уж точно.
        — Мне всегда хотелось, чтобы у меня были братья и сестры. Какие они?
        — О, они тебе понравились бы. Они всем нравятся. Во-первых, Роберт, мой старший брат. Он с Уоллстрит — уже сделал свой первый миллион. Меньше чем за три часа пробегает марафон, у него прекрасная жена, прекрасная собака, двое прекрасных малышей. Джек — был капитаном футбольной команды в Йеле. В прошлом году сделал в Гарварде обзор по юриспруденции и к тому же он великолепен, как грех. На следующий год Джек начнет работать в модной фирме в центре Нью-Йорка. Помолвлен с одной из Честертонов — самые сливки общества, ты, вероятно, знаешь. И, наконец, сестра Мелисса, но, пожалуйста, называй ее Маффи. Она самая старшая. Она несколько лет работала фотомоделью, «разумеется, просто ради денег на булавки»,  — сказала она голосом своей матери,  — но сейчас она обосновалась в Уестчестере со своим мужем — банковским служащим — конечно, работает в папином банке — и с новеньким ребеночком. Как видишь, Маффи — образцовая дочь Уолшей.
        Джессика была хорошей рассказчицей. Она оказалась и хорошей слушательницей, шагая рядом с Пит, время от времени кивая головой, загребая ногами упавшие лепестки засохших цветов, летние листья и мусор, а иногда задавая вопрос. Пит с удивлением обнаружила, что рассказывает Джессике такие вещи, которые не доверила бы ни одной живой душе. Она поведала ей о папе и дедушке, об их несчастье и ее усилиях сохранить между ними мир. Она рассказала ей о Кухне ада, о том, что практически одна ведет хозяйство. Она даже рассказала о маме. Каким благословенным облегчением было наконец-то поделиться с кем-нибудь о ней.
        К тому времени, когда они собрались уйти из парка, обе знали, что нашли друг в друге то главное, чего так долго не хватало им в жизни,  — друга.
        Когда они ждали автобус на Пятой авеню — Пит не захотела воспользоваться машиной Уолшей,  — девочки скрепили начало их дружбы официально. Во-первых, они обменялись телефонами. Потом Джессика сказала:
        — Послушай, Пьетра, у тебя красивое имя, а мое мне всегда казалось высокомерным. Поэтому, если мы хотим быть друзьями, зови меня просто Джесс.
        Пит покачала головой и рассмеялась.
        Джесс посмотрела на нее немного обиженно.
        — В чем дело, что смешного?
        — Дело не в тебе. Во мне — я важничаю. Меня все зовут Пит.
        К остановке подошел автобус.
        — Пока, Джесс.
        — Пока, Пит.
        Но после того как автобус уже отъехал, Джесс побежала рядом с ним, стараясь привлечь внимание Пит.
        — Эй, Пит… Пит! Позвони мне завтра, ладно? Или я тебе позвоню.
        Звук выхлопных газов автобуса был слишком громким, чтобы крик Пит мог заглушить его. Но, вероятно, подумала Пит, она позвонит сегодня вечером.

        Джесс Уолш стала для Пит другом, наперсницей, окном в другой мир и другое мышление.
        В течение многих лет мир богатства и роскоши был чем-то, что Пит разглядывала в глянцевых журналах или сквозь стеклянные роскошные витрины. Люди, живущие в том мире, были сказочными существами, в сознании Пит наравне с волшебной бабушкой, украшенной драгоценностями, которую она никогда не знала. Она, конечно, никогда не думала, что богачи могут простужаться, что у них может болеть голова, как у других людей, которые вынуждены подниматься с постели, когда им не хочется, которым приходится заниматься перед экзаменами и которым иногда бывает страшно по ночам.
        Через Джесс она знакомилась с этим миром по-иному. Она не стала его частью, но, по крайней мере, званым гостем. Весь июль Пит курсировала между Кухней ада и Парк-авеню, где она просиживала в лавандово-зеленой спальне Джесс, застланной ворсистым ковром, с коллекцией кукол и огромным телевизором. Они сплетничали и ворчали, пробовали лак для ногтей и говорили о том, как неприятны спазмы во время месячных, и строили догадки, какая из кинозвезд лучшая в постели. Познакомившись с Джесс, Пит захотелось вновь стать двенадцатилетней девочкой, только для того, чтобы прожить эти годы с ней.
        В первый уик-энд августа Джесс позвонила Пит и пригласила ее провести выходные дни в их доме в Монтауке.
        — Где это?
        — На берегу.
        Пит вздохнула. Она любила пляж, но, кроме двух поездок с отцом на Кони Айленд, ей не доводилось проводить там много времени. И она никогда прежде не соглашалась поехать вместе с Джесс на уик-энд. Субботу она посвящала маме. Всегда.
        — Мне очень жаль, Джесс,  — сказала Пит, помедлив.  — Ты ведь знаешь, я не могу.
        — Послушай, Пит. Может быть, твоей маме будет полезнее, если ты будешь обращаться с ней почти что как со мной. Я имею в виду, что ты единственный человек, который дает мне возможность забыть, что я хрупкая. Поэтому… напиши своей маме письмо или позвони и скажи, что уезжаешь на уик-энд, или объясни в следующий раз, когда увидишь ее. Но дай ей шанс быть матерью, которая хочет, чтобы ее дочь взрослела и у нее была бы личная жизнь.
        Пит так долго молчала, что Джесс засомневалась, не прервалась ли связь.
        — Пит, ты здесь?
        Пит так переполняли эмоции, что ей потребовалось время, чтобы вновь заговорить.
        — Мне так чертовски повезло, что я познакомилась с тобой, Джесс.
        Она написала матери славное письмо, такое, как если б мама не находилась в сумасшедшем доме, рассказала ей много о новой подруге и как приятно быть приглашенной в красивые места.
        Уик-энд в прекрасном доме Уолшей, обращенном окнами на океан, был самым лучшим в жизни Пит. И он натолкнул ее на мысль о русалке.

        Глава 7
        Нью-Йорк. Декабрь 1968-го

        Это был самый лучший рождественский подарок, о котором только могла мечтать Пит. Она чувствовала его приближение, как трепет в крови. Она даже смущенно молилась, хотя совсем не была уверена, что верит в Бога. Но она боялась даже надеяться.
        Беттина возвращалась домой.
        За прошедшие два года она стала лучше. Пит это ясно видела. Современные транквилизаторы отгоняли ее дневные страхи и ночные кошмары, не превращая ее в некоторое подобие безжизненного зомби. Она редко без видимой причины пускалась в слезы. Смеялась шуткам, хмурилась, сталкиваясь с глупостью, и даже бранила Пит за то, что та чересчур увлекается губной помадой или за взлохмаченные волосы.
        К 1968 году неоспоримое умение Пит обращаться со своей матерью убедило врача Беттины разрешить ей провести уик-энд в кругу семьи. Поскольку не возникло никаких крупных проблем, решение было принято. На Рождество ее насовсем отпустят домой.
        Морозным декабрьским днем вся семья отправилась в Йонкерс в стареньком «шевроле», который Стив одолжил у приятеля.
        — Теперь запомните,  — втолковывала им Пит, когда они ехали по кольцевой дороге,  — она будет нервничать. Это место может быть ужасным, но оно служило ей домом девять лет. Оно означает для мамы безопасность.
        — Да, доктор,  — с улыбкой подтрунивал над ней Стив.  — Мы запомнили.
        — И мы дадим ей новое безопасное место,  — решительно добавил Джозеф, он тоже широко улыбался.
        Пит одарила их обоих улыбкой.
        — Тогда пошли,  — воскликнула она и, схватив их за руки, потащила за собой по хрустящему снегу к большому серому зданию.
        Везя Беттину в Манхэттен, все трое без умолку болтали с ней, так что у нее не было времени испугаться этого прыжка на свободу. Она просто смотрела в окно на город, который не видела почти десять лет, и улыбалась своей семье, которая окружила ее, словно кокон. Когда они добрались домой, она тихо засмеялась, увидя праздничные украшения — падуб на камине, елку, наряженную бумажными цепями, ленточками от воздушной кукурузы и другими самодельными украшениями. От одной до другой стены был натянут ярко-зеленый с белым плакат: «Добро пожаловать домой!»
        После торжественного бокала шампанского уставшую Беттину уложили в постель вздремнуть. Пит сидела в кресле-качалке своей матери у ее кровати и наблюдала, как она спит. Теплое чувство благодарности наполняло ее. А за окном снег мягко укрывал уродство Кухни ада.
        В ту ночь в уединении своей спальни Стив и Беттина оказались лицом к лицу. Они не знали, как себя вести. Стив настолько привык к жизни без нее, что ее возвращение вызвало в нем смешанные чувства. Во время одного ее пребывания дома в выходные он не прикасался к ней, за исключением невинных поцелуев и случайного объятья. Теперь, когда она вернулась насовсем, он не был уверен, что хочет большего. Он наблюдал, как она расчесывает все еще красивые волосы щеткой, которую ей два года назад сделала Пит.
        — Ты прекрасно воспитал нашу дочь, Стефано,  — сказала она, глядя на него в зеркало. Он улыбнулся, услышав свое имя. За многие годы никто, кроме Беттины, не называл его Стефано.  — Мне жаль, что я возложила на тебя ее воспитание.
        — У тебя не было выбора, Тина. И Джозеф делал не меньше, чем я.
        — Да.  — Голос ее угас. Она мысленно порадовалась чуду вновь очутиться дома, иметь возможность наблюдать за дочерью, слушать отца, смотреть на своего все еще красивого мужа сколько угодно. Она словно очнулась от долгого кошмара и не собиралась вновь погружаться в него. Она уберет в своем сознании серое заведение в маленькую шкатулку с надписью «история» вместе со всем тем, о чем никогда не хочется думать или вспоминать, и никогда не извлечет наружу.  — Мне бы хотелось подарить тебе полдюжины таких, как Пьетра.
        — Они мне не нужны. Достаточно одной Пьетры.
        Беттина положила щетку и направилась к кровати, где он лежал, вытянувшись, в пижамных брюках и курил сигарету.
        — Тебе не надо меня бояться,  — проговорила она и улыбнулась медленной улыбкой, которую он слишком хорошо помнил.  — Я тебе уже как-то говорила раньше. Помнишь?  — Он помнил. Она скинула халат и осталась лишь в одной нейлоновой ночной рубашке, почти прозрачной, подарке Пит. Она легла подле него.  — Я не хрустальная, Стефано. Я не разобьюсь.
        Она нежно положила руку на его обнаженную грудь и на какое-то время просто оставила ее там. Потом рука начала медленно скользить по коже. Он схватил ее, чтобы не дать блуждать по телу, но вскоре отпустил и позволил делать свое дело.
        За эти годы у него было много женщин. Он никогда всерьез не ожидал возвращения Беттины в его постель. Однако через несколько минут она возбудила его до такой степени, что не удавалось никому, кроме Марины. За все годы своего затворничества она не забыла, как прикасаться к нему, подвергать танталовым мукам, сводить с ума. Ее губы и пальцы, скользящий язычок и длинные сплетающиеся ноги не потеряли ни капли своего волшебства, своей способности взбудоражить его чувства, пока он полностью не растворился в ней. Она заставила его забыть, что ему уже за пятьдесят.
        Может, в конце концов, все образуется, подумал Стив, и у них будет настоящий брак.

        Это было одной из редчайших радостей праздника, белоснежное Рождество, и Пит проснулась, трепеща от предвкушений.
        Не только она была в таком состоянии; сам воздух в доме Д’Анджели-Зееман потрескивал от ожидания. Аккуратная стопка подарков лежала под маленьким красивым деревом. По квартире плыл запах миндаля и корицы. Беттина пекла особый голландский торт со специями. Как только его вынули из духовки и разлили кофе, семья с удовольствием набросилась на нарядные свертки.
        Пит следила, как отец и дедушка сначала развернули подарки от Беттины. Стив восторженно воскликнул при виде шарфа и объявил:
        — Именно то, что нужно.
        Джозеф сразу же надел перчатки, но потом снял, чтобы развернуть пластинку.
        — Uitstekend!  — воскликнул он.  — Я должен немедленно это послушать.  — Он поставил диск на стерео, и комната наполнилась бодрящими, радостными аккордами Малера, идеальным аккомпанементом к рождественскому утру.
        Для Беттины был флакон духов и мягкая голубая блузка из «шалли»; новая трубка для Джозефа, кошелек для мелочи, полный жетонов на метро, для Стива, потому что у него никогда не оказывалось под рукой жетона, когда нужно.
        Самая большая стопка свертков была предназначена для Пит — сумка для книг, бледно-розовая губная помада и вызывающе короткая мини-юбка — все от мамы.
        — Я знаю, знаю,  — сказала Беттина, когда Стив начал возражать.  — Я их сама не люблю, но они в моде, Стефано. Девочке важно быть модно одетой. А у Пьетры ноги как раз для мини.
        Он продолжал хмуро смотреть на миниатюрный квадратик юбки, но больше не возражал.
        Каждый подарил Пит что-то для чтения, вызвав у нее смех, когда она увидела названия: биография Фрейда от Стива, огромная книга, полная красивых цветных фотографий знаменитых драгоценностей от Джозефа; а от Беттины подписка на «Семнадцать».
        — Что ж, никто не сможет обвинить эту семью в излишней утонченности,  — сказала, смеясь, Пит, обнимая каждого по очереди.
        Свой подарок матери Пит приберегла напоследок и извлекла его с нетерпеливой улыбкой. Это был небольшой квадратный сверточек, красиво завернутый в серебряную бумагу и перевязанный темно-красными и серебряными лентами, рассыпающимися у него наверху. Когда она вручала его Беттине, руки Пит дрожали от волнения и от переполнявшей ее гордости.
        Она несколько месяцев трудилась над подарком, сначала зарабатывая деньги на материал. Она подрабатывала после школы и в некоторые выходные в ювелирном квартале, печатая заказы, отвечая на телефонные звонки, доставляя товар, делая все, что требовалось. Ей удалось скопить около сотни долларов, она знала, что они все ей понадобятся. Ее больше не устраивали те безделицы из пляжного стекла и оберток от жевательной резинки, как бы изобретательно они ни были использованы. Для этого особого Рождества ей нужен и особый подарок — настоящая вещь.
        Беттина улыбнулась дочери, когда развязывала ленты и снимала серебряную бумагу. Она с нетерпением открыла голубую бархатную коробочку и в изумлении воскликнула:
        — Ой, Пьетра, как красиво!
        На подушечке из белого атласа лежала большая брошь в виде русалки. Растущие познания Пит в ювелирном искусстве вместе с дедушкиными профессиональными связями и создали этот подлинный шедевр.
        Тело русалки было вырезано из переливающегося, как жемчуг, и мерцающего куска раковины морского ушка.
        Для головы, рук и волнистого рыбьего хвоста Пит сначала сделала формочки из воска. Потом заплатила Хайму Гроссману, серебряных дел мастеру, у которого мастерская была в одном доме с Джозефом, чтобы он отлил их в серебре. Изящные ручки существа, извиваясь, протягивали пресноводную жемчужину как подношение. Лицо и волосы были из перегородчатой эмали. Два крошечных темно-синих сапфира, которые Пит удалось купить по себестоимости, были глазами русалки.
        Почему-то верхняя часть фигурки далась ей просто. С самого начала она ясно видела ее мысленным взором. Но хвост почти озадачил Пит. Форма наконец стала вырисовываться, но она не могла придумать, как сделать чешую. Но однажды, проходя по одному из пассажей на Сорок седьмой улице, она увидела, как Мэнни Либерман разрезал на тонкие пластинки опалы для недорогих оправ. Она купила три дюжины крошечных радужных розовато-голубых пластинок и уложила их на хвост, как чешуйки. В конце хвоста она укрепила по одному маленькому пурпурному аметисту в каждый плавник, как глаз у павлиньего пера. Общее впечатление было поразительным.
        После первой похвалы Беттина стала задумчивой. Она взяла украшение с белоснежного ложа и опустила на руку.
        — Это на самом деле мне, правда?  — спросила она после минутного разглядывания русалки.
        — Тебе? Что ты имеешь в виду, мама?
        — Она выглядит, как живая, даже красивая,  — продолжала Беттина,  — настолько живая, что может обмануть любого, кто не видит, что скрывается под внешним видом.
        — Что, мамочка?  — спросила Пит тихим нежным голосом.
        — Западня.
        Пит озадаченно посмотрела на нее.
        Беттина провела пальцами по опаловой чешуе хвоста.
        — Посмотри. Она закрыта в своем собственном мире, потому что у нее нет необходимого умения выжить в реальном мире.
        Стив беспокойно поглядывал на жену.
        — Ты не закрыта, Тина. Ты…
        Джозеф оборвал его, как всегда готовый отвлечь внимание от странностей Беттины.
        — Замечательная работа, Пит! Вдохновенная.  — Он все это время знал, что Пит что-то делает, хотя она тщательно держала это в секрете, но он не представлял, какая изысканная получится вещь. Джозеф был в восторге от ее мастерства.
        Несмотря на возражения зятя, он не оставлял мечты, что однажды Пит пойдет по его стопам в какой-нибудь области ювелирного ремесла. Она такая одаренная, с таким врожденным вкусом. В шестнадцать Пит могла оценить бриллианты так же — нет, лучше, чем он. Только неделю назад клиент принес для оценки очень хороший бриллиант. Изучив его целиком за пятнадцать минут, Джозеф не был абсолютно уверен в градации его цвета. Он попросил клиента оставить бриллиант до прихода партнера. Потом он показал камень Пит, чтобы она классифицировала его. Ее ответ был более быстрым и уверенным, чем его, и она оказалась права.
        Сейчас он смотрел с восхищением, близким к благоговению, на творение своей внучки.
        — Какая оригинальность! Какая техника! Я знал, что в тебе это есть, Пит. Брошь это подтверждает. Если ты будешь усердно работать и развивать свой талант, из тебя выйдет великий ювелир.
        — Джо,  — начал Стив, но Джозеф оборвал его.
        — Я знаю, о чем ты думаешь, Стив. Ты хочешь, чтобы она стала врачом, но у девочки поразительный врожденный талант. Ты только посмотри на это. Нет ничего зазорного в том, чтобы быть художником, как Челлини или Фаберже, или Картье.
        Стив посмотрел на брошь и нахмурился, между бровями залегли две параллельные морщины.
        — Что ты думаешь, папа?  — робко спросила Пит, явно ожидающая от него похвалы.
        Он сразу не ответил, вместо этого продолжал рассматривать брошь. Джозеф, который не хотел, чтобы Пит почувствовала себя обиженной, опять быстро вмешался в разговор.
        — Что натолкнуло тебя на эту идею, Пит? За все годы моей работы я никогда не видел ничего подобного.
        Когда глаза отца встретились с ее глазами, в памяти Пит вспыхнул один эпизод. Чтобы яснее вспомнить его, она заговорила тихим голосом, воссоздавая детали этой сцены.
        — Я помню, когда я еще была маленькая, я нашла даму, прекрасную даму, украшенную драгоценностями. Она была спрятана в Раффи.  — При этом она усмехнулась.  — Мама, помнишь Раффи, моего игрушечного жирафа? У этой дамы плечи были сделаны из жемчужины, эмалевая головка и сапфировые глаза. Она сверкала, как сказочная принцесса.
        Стив так пристально смотрел на нее, словно мог взглядом заставить ее замолчать, даже забыть об этом. Потом он улыбнулся.
        — Драгоценности в жирафе?  — Всем своим тоном он хотел показать, что это нелепость.
        — Неужели ты не помнишь, папа? Я ведь показала ее тебе, а ты мне сказал, что она злая, и убрал ее. Ты велел мне забыть о ней, что я и сделала. Вероятно, я могла принять это за сон, но, когда стала делать наброски для маминой броши, дама уже жила в моем сознании. Русалка просто выплыла из-под моего карандаша.
        — Пит,  — начал Стив,  — не думаю…
        Джозеф подался вперед в своем кресле.
        — Когда это случилось, Пит?
        — Когда?  — переспросила Пит.  — Не знаю. Я… подожди, я вспомнила. Кеннеди только что был избран президентом, значит, это… 1960-й. Мне тогда было восемь лет.  — Она повернулась к отцу.  — Почему ты сказал, что она злая, папа?
        — Потому что так оно и есть.
        Джозеф резко перебил его:
        — Так оно и есть? Ты хочешь сказать, что она была на самом деле? На что похожа та таинственная дама?
        Пит вновь заговорила.
        — Это было что-то вроде куколки, но маленькой, и только ее верхняя часть. Она была усыпана драгоценными камнями, бриллиантами, рубинами — думаю, настоящими.
        — Если тебе тогда было восемь лет,  — рассуждал Джозеф вслух,  — тогда ты уже могла отличить настоящие камни от подделок. Я к тому времени уже многому тебя научил, что касается бриллиантов.
        — Это был не сон, правда, папа?
        Стив резко подался вперед, локтями уткнувшись в колени, голова повисла, все тело выражало поражение. Он не ответил.
        Смущение в глазах Джозефа сменилось ледяной суровостью.
        — Что это Пьетра нам рассказывает?
        Беттина молча наблюдала, как в комнате нарастает смятение и напряженность. Она обратила широко раскрытые испуганные глаза к мужу.
        — Стефано? Что это было?
        От голоса дочери внутри Джозефа что-то щелкнуло, и он, взметнувшись из своего кресла, бросился на Стива, схватил его за лацканы вельветового пиджака и рывком поднял на ноги.
        — Говори мне!
        — Хорошо!  — закричал Стив.  — Да! Она права! Вещь на самом деле была. И бриллианты настоящие, целое состояние.
        Ярость Джозефа прорвалась.
        — В 1960-м! У тебя в 1960-м было целое состояние, а ты позволил своей жене гнить в той змеиной яме, потому что не было денег платить за лучшую клинику?  — Он тряс Стива за лацканы.
        — Дедушка,  — кричала Пит.  — Прекрати!
        Но Джозефа нельзя было остановить.
        — Ты допустил, что моя дочь разбилась, как яйцо, когда ты мог платить двадцати докторам, чтобы вылечить ее?
        — Да! Хорошо!  — закричал Стив страдальческим голосом.  — Возможно, это было неправильно, но я…
        Джозеф продолжал трясти его, осыпая голландскими ругательствами.
        — Rotvent! Sodemieter! Ублюдок! Вонючий, мерзкий, проклятый ублюдок!
        — Не надо,  — кричала Пит, хватая Джозефа за руку и пытаясь оттащить его.  — Пожалуйста!
        — Посмотри на нее,  — гремел Джозеф, указывая на Беттину, которая сейчас съежилась от страха в своем кресле и переводила глаза с одного лица на другое.  — Посмотри, что сделало то заведение — что сделал ты!
        — Дедушка!  — опять закричала Пит.  — Позволь ему объяснить.  — Она посмотрела огромными молящими глазами на отца.  — Ты можешь объяснить все, папа, правда? Расскажи нам.
        — Да, Стив, расскажи нам. Расскажи своей дочери, почему она все эти годы жила без матери, потому что ты был так чертовски эгоистичен, чтобы платить за частную клинику, в которой она бы выздоровела.
        — Все было не так,  — закричал Стив как раненый зверь.
        — А как тогда было? Просто послал жену к черту, а сам припрятал состояние в драгоценностях и сидишь ждешь, когда она умрет или исчезнет, чтобы ты мог один насладиться тем, чем не захотел поделиться? Как это было, ты, ублюдок?
        Стив тихо ответил:
        — Это был ад. Это по-прежнему ад.
        — По-прежнему? Ты хочешь сказать, что она все еще у тебя? Где она? Где, черт побери, эта вещь?  — Он опять схватил Стива за лацканы пиджака, но Стив с такой силой отбросил его руки, что Джозеф растянулся на полу.
        — Остановитесь!  — закричала Беттина, погружаясь еще глубже в кресло и закрывая голову руками, словно прячась от их гнева.  — Пьетра, заставь их остановиться.
        Пит бросилась к матери, склонилась над ней, как бы защищая от всего.
        — Все хорошо, мама, все хорошо.  — Она повернулась к двум мужчинам.  — Посмотрите, что вы с ней сделали. Прекратите, оба. Немедленно!
        Наступила полная тишина, в которой слышалось лишь прерывистое дыхание Джозефа, всхлипывания Беттины и заключительные аккорды первой симфонии Малера.
        Стив смотрел на жену, тестя, дочь. Все тело его обмякло. Что он мог рассказать им? Как мог он объяснить им то, чего не понимал сам — что у него целое состояние в драгоценностях, которое он не в силах продать, и что у него нет выдержки, чтобы отыскать свое потерянное наследство? Вина, гнев, стыд, возмущение, крушение надежды, смущение — все это выплеснулось наружу, вызывая волну ярости и ненависти в нем к себе и остальным.
        Они все смотрели на него в ожидании, надеясь на объяснение, которого у него нет. Вдруг он почувствовал, что не может дышать в этой комнате. Он больше не мог оставаться в ней. Ему надо отсюда выбраться. Он схватил пальто и бросился из квартиры.
        — Стефано,  — захныкала Беттина, когда за ним с грохотом захлопнулась дверь.  — Папа! Куда он ушел, папа?
        — Надеюсь, к черту. Не волнуйся, Тина, мы позаботимся о тебе. Он нам больше не нужен.
        Но она, казалось, его не слышала.
        — Стефано,  — всхлипывала она.  — Пьетра, папа.  — С каждым именем ее голос подымался.  — Пьетра, мое дитя. Где мой ребенок? Дайте мне моего ребенка. Дайте мне моего ребенка!  — Это был первобытный вопль, причитание, вой волка. Пит захотелось закрыть уши руками и зарыться головой в диванные подушки. Но вместо этого она строго сказала деду достать лекарство для Беттины, схватила руки бьющейся в истерике матери и повторяла ей вновь и вновь:
        — Я здесь, мама. Это Пьетра. Я здесь. Все хорошо. Я твой ребенок, мама. Со мной все в порядке.
        Прошел час, прежде чем Беттина заснула в кровати, успокоенная большой дозой транквилизатора. Пит обозревала кучу оберточной бумаги на ковре, тыквенный пирог, сгоревший в невыключенной плите. Русалка лежала на полу среди лент, куда она упала из рук Беттины. Пит опустилась на колени, чтобы поднять ее, нежно держа в руках, она поглаживала драгоценную головку существа.
        Здесь, на коленях, она обозревала руины их «прекрасного» Рождества.

        Глава 8

        Стив не вернулся. Один из его собутыльников из маленькой Италии заявился через несколько дней после Рождества с робкой просьбой передать ему одежду Стефано и несколько других необходимых вещей. Он оставил адрес меблированной комнаты, которую снял Стив в центре города. Но он мог не беспокоиться. Джозеф был взбешен, а Пит обижена, чтобы общаться с ним.
        Ее отчаяние усугублялось гневом на отца, яростью, подогреваемой ежедневными горькими проповедями Джозефа против Стива, и чувством глубокой любви к нему. Она изо всех сил старалась понять, почему он позволил маме страдать, как страдала она, когда он мог предотвратить это. Она силилась понять, почему он оставил их, вместо того чтобы объяснить все. Она пыталась постичь скрытый смысл драгоценной дамы. Что это? Откуда это взялось? Почему она оказалась у отца и почему он все эти годы прятал ее и назвал злой?
        Ответов у нее не было, и наконец сами вопросы стали слишком болезненными, так что она перестала их задавать. К тому же скоро у нее появился еще один источник беспокойства.
        На следующий день после Рождества она застала мать методично выдергивающей филигранные крылья у рождественского ангела.
        — Ты выглядишь таким неиспорченным,  — проговорила она злобным голосом, разрушая маленькую фигурку,  — но я тебя знаю. Я знаю, ты шлюха, непристойная, маленькая шлюха.  — Когда с крыльями было покончено, она принялась рвать на клочки шелковое одеяние, выковыривать ногтями папье-маше.  — Шлюха, шлюха, шлюха,  — монотонно повторяла она, наконец с размаху швырнув ангела на пол.
        Пит усиленно заморгала глазами и сдержала рыдания. Рано узнав, что ее слезы только ухудшают состояние матери, она прогнала их. Но безнадежность, которая овладела ею, когда она видела, как мать вновь погружается в немоту, была почти непереносима.
        — Мама?  — нежно обратилась она и протянула руку, чтобы коснуться плеча.
        Беттину словно обожгли. Она вскочила с пола и повернулась к Пит.
        — Нет! Я не буду, не буду больше. Убирайся. Не дотрагивайся до меня.
        Пит мгновенно отступила назад.
        — Все хорошо, мама. Никто не собирается прикасаться к тебе, никто тебя не обидит.
        Беттина сжалась, глаза в поисках опасности обшаривали каждый угол маленькой комнаты.
        — Нет, нет, нет,  — бормотала она.
        — Шшшш, мама,  — успокаивала Пит.  — Пойдем в постель. В спальне безопасно. Они не пойдут туда за тобой.  — Она протянула руку. Через минуту Беттина позволила дочери увести ее в спальню и послушно забралась в постель. Она проглотила пилюлю, которую ей принесла Пит, и вскоре заснула.
        Только тогда Пит дала волю слезам, содрогаясь от рыданий в кресле и испытывая боль отчаяния, с которым, она надеялась, покончено.
        Беттина, казалось, еще раз соскользнула в свою бездну.
        Каждый день Пит разговаривала с доктором Беттины из Йонкерса. Когда она описала состояние матери, его голос не предвещал ничего хорошего. Ее собственная надежда была столь же тонка, как иголка на умирающем рождественском дереве. Но она не отказалась от попытки вытащить мать из этой бездны.
        Джесс, вернувшаяся с каникул из Брин Мор, была неоценимой помощницей, поддерживая Пит. Впервые Пит полностью осознала, что ей недоставало в жизни без настоящей дружбы. Она могла говорить с Джесс — очень долго по телефону или часами гуляя на продуваемых ветрами улицах, пока Беттина спала. Она могла злиться на отца за то, что тот ушел. Она могла волноваться о дедушке, которого, казалось, парализовало собственное отчаяние. Пит узнала, что друг — это тот, кто выслушает, не осуждая, кто даст совет, когда нужно. Тот, кому ты небезразлична.
        Через неделю после Рождества Пит улучила момент, когда она могла безбоязненно отлучиться на час, чтобы передать Джесс рождественский подарок, который она сама сделала,  — пару изящных сережек из крученой серебряной проволоки. Беттина спала, когда она ушла, к тому же скоро должен был вернуться дедушка.
        Но когда Джозеф пришел домой, он обнаружил в квартире дюжины горящих свечей — на столах и подоконниках, на телевизоре, на полу, повсюду. Одна уже вся сгорела до ковра, на котором стояла; другая была в опасной близости от занавески. А в центре их Беттина на коленях пела «Yis-ka-dal v’ yis-ka-dash». Это был Каддиш, еврейская молитва по усопшим. Джозеф даже не предполагал, что его дочь знала ее. Он сам только раз слышал эту молитву, когда умер его тесть.
        Ненадежно сбалансированное равновесие Беттины нарушилось, и Джозеф с ужасом подозревал, что оно никогда не восстановится. Доктор согласился с этим. Не прошло и недели нового года, как он настоял, чтобы Беттина вернулась в Йонкерс.
        В квартире царила могильная атмосфера. Джозеф, казалось, постарел за ночь на десять лет. Он ел, спал, работал. И это все. Он перестал ходить в голландский клуб, чтобы пообщаться с друзьями. Он не читал, не слушал свои пластинки. Он даже забросил свою трубку. Он, похоже, считал, что больше не заслуживает в своей жизни никакого удовольствия, пока его дочь так ужасно страдает.
        Джесс неохотно отправилась в школу. Она пыталась убедить мать позволить ей остаться в Нью-Йорке; Пит нуждается в ней, объясняла она. Когда Сэлли отказалась, Джесс даже подумывала симулировать приступ диабета, но Пит и слышать об этом не хотела. Джесс села в поезд, а Пит осталась одна.
        Она загрузила себя работой, чтобы не было времени думать ни о чем другом. Когда Пит была не в школе и не занималась дома, она трудилась в мастерской Джозефа, забывая обо всем, стараясь создать что-то красивое и оттачивая свое мастерство.
        Стив звонил регулярно. Если отвечала Пит, она клала трубку не так грубо, но результат был один и тот же. Она отказывалась говорить с отцом. Чувства, которые переполняли ее, были еще слишком свежи, слишком обнажены и слишком запутаны. Наконец Стив перестал звонить, хотя чек приходил каждые две недели на имя Пит, с его знакомой подписью, нацарапанной наверху. Она поначалу думала разрывать чеки, но практическая сторона ее натуры подсказала ей не делать этого.
        Как обычно, именно Джесс заставила Пит пересмотреть ее отношение к отцу.
        — Знаешь, ты к нему несправедлива,  — сказала Джесс, когда они однажды днем бродили по Блумингдейлсу. Был конец мая, и Джесс только что вернулась домой после первого года обучения в Брин Мор. Пит не видела и не разговаривала с отцом пять месяцев.
        — Я не хочу быть справедливой,  — ответила Пит, но в ее голосе не было убежденности. Гнев прошел, и она очень по нему скучала.  — Как тебе этот шарф? Леопардовый рисунок подойдет к тому черному джерсовому платью, которое ты купила.
        Джесс вырвала шарф из ее пальцев и бросила на прилавок.
        — К черту шарф. Черт тебя побери, Пит. Ты даже не видишь, что у тебя есть, и с готовностью отбрасываешь это. Я бы все на свете отдала, чтобы у меня был отец, который бы так заботился обо мне, как твой, который всегда был бы рядом, когда я болела, и держал меня на руках и рассказывал сказки со счастливым концом, когда я боялась умереть, а не тот, который просто звонит доктору и торговцу цветами и вовремя платит по счетам.
        — Он оставил меня,  — тихо сказала Пит.
        — Он был напуган и смущен. Сейчас, может быть, уже и нет. Разве ты не в долгу перед ним и перед собой, чтобы разобраться в этом деле?
        Внезапно Пит больше всего на свете захотелось, чтобы отец обнял ее. На губах появилась ироническая улыбка.
        — Черт бы тебя побрал, Уолш. Почему ты всегда оказываешься права? Покупай этот проклятый шарф и пошли отсюда. Мне надо позвонить.
        После второго сигнала Стив ответил и, когда услышал ее голос, почувствовал такое облегчение, что даже Пит ощущала, как оно текло по телефонной линии.
        — Ой, бамбина, я так рад, что ты позвонила. Я скучал по тебе.
        Слезы навернулись у нее на глаза при звуке любимого обращения.
        — Я тоже, папа. Я тоже.
        — Мы можем поговорить? Мне надо так много тебе сказать.
        — Мне тоже, папа.
        Они договорились встретиться на следующий день.

        Ресторан находился в районе, где Пит никогда раньше не была. Район столетних несокрушимых зданий, предназначенных быть складами, фабриками, с высокими потолками и чрезмерно большими окнами для экономии электричества. Сейчас фабрик почти что не осталось, а район стали заселять художники, пользующиеся преимуществами огромных чердачных помещений, которые годились для их работы, и низкой квартирной платы, которая была под силу их кошелькам. Поскольку это место находилось к югу от Хьюстон-стрит, художники стали называть его Сохо.
        Стив сидел у стойки недалеко от двери, держа в одной руке стакан с пивом, глаза прикованы к двери в тот момент, когда Пит вошла. Не успела она пройти и трех футов, как он схватил ее в медвежьи объятья и так стиснул, что она задохнулась. Когда он отпустил ее, она рассмеялась, хотя слезы блестели в уголках глаз.
        — Che bella,  — пошутил он.  — Ты прекрасно выглядишь.
        — И ты выглядишь очень красивым.  — Он и на самом деле выглядел великолепно, подумала она, расслабленный, бодрый и… счастливый.
        — Пойдем поедим. Гамбургеры здесь замечательные.
        В деревянной кабине в конце зала они поболтали о погоде, школе, о приближающемся окончании школы через две недели. Поговорили о Сохо.
        — Ты живешь поблизости?  — спросила она, откусывая от огромного гамбургера. Какой странный вопрос, подумала она. Скольким девочкам приходится спрашивать своих отцов, где они живут.  — Я думала, у тебя комната в маленькой Италии.
        — Я переехал. Я…  — Он взял свое пиво и сделал медленный длинный глоток.  — Пит, я живу не один.
        — Ты снимаешь пополам с кем-то?
        — Что-то вроде этого. Художник, скульптор.  — Он помедлил, и что-то в его голосе заставило ее заглянуть ему в глаза.  — Ее зовут Анна. Я познакомился с ней в прачечной самообслуживания.
        Гамбургер выпал из рук Пит.
        — Анна? Ты живешь с женщиной?
        — Да.
        Простой ответ ударил ее по лицу. Когда она заговорила, голос ее был едва громче шепота, дрожащий от эмоций, с которыми она не знала, как справиться.
        — Папа, как ты мог так поступить?
        — Я полюбил ее, Пит. Ты уже достаточно взрослая, чтобы понять это.
        Хотя солнечный свет лился через окно, танцуя над висящим папортником, комната казалась Пит ледяной. Она чувствовала, что ее предали. Сколько он знал эту женщину, любил ее? Мог ли он специально затеять ссору с дедушкой, чтобы оставить их и жить с ней? Возможно ли, что он нарочно подтолкнул маму к краю, чтобы больше не жить с ней? Даже сейчас Пит не верила, не могла поверить, что он способен на это. Тогда где правда? Ее мозг вслепую искал объяснения.
        — Сколько?  — прошептала она.
        — Три месяца. Я познакомился с ней в феврале.
        — Феврале. Не много времени тебе потребовалось, верно?  — Она расстроилась, что не может скрыть горечь, но боль переполняла ее.
        — Что ты имеешь в виду?
        — Я имею в виду, что ты оставил нас — маму, дедушку, меня — и как только подвернулся первый шанс, забыл нас и нашел еще кого-то.
        — Я никогда не оставлял тебя, Пит. И никогда не оставлю.  — Он взял ее руку, которая безвольно лежала на полированной деревянной поверхности стола.  — Ты моя дочь, и я люблю тебя.
        — А жену? Ты, должно быть, когда-то любил ее.
        — Да. И я пытался… ты видела, Пит. Я пытался жить с твоей матерью, помогать ей.
        — Может, не так сильно старался?
        — Ты знаешь, что это не так, Пит. Я старался как только мог, пока не понял, что моя собственная душа умрет, если я… не глотну свежего воздуха. Твоя мама, может быть, и русалка не от мира сего. Но я — просто человек.
        — Почему ты отправил ее обратно в то заведение?
        — Твоя мать больна. Она больна очень давно. Я не знаю, почему, но я не могу всю жизнь жить надеждами и мечтами, которым, может, никогда не суждено сбыться. Больше я не могу.
        Она словно не слышала.
        — Как можешь ты быть таким эгоистичным? Почему ты не продал тот флакон, чтобы иметь возможность платить за лучшее лечение?
        Он ударил плашмя рукой по столу.
        — Это не эгоизм, черт возьми!  — Он взял ее руку, но она вырвала ее.  — Пит, пожалуйста. Я знаю, что ты сердишься и обижена — я не виню тебя — но постарайся понять.
        — Тогда объясни, чтобы я смогла понять!
        — Я постараюсь.  — Он задумался.  — Все началось в действительности с твоей бабушки. С того, что тогда произошло, с того, что я потерял из-за твоего дяди Витторио.
        — Моего дяди?  — Слово поразило ее, как брызги холодной воды.
        — Мне нужен свежий воздух,  — проговорил Стив.  — Давай пройдемся, и я тебе расскажу.  — Он бросил на стол деньги и вывел ее из ресторана.
        Когда они в ногу шли по улицам Сохо, не замечая весеннего солнечного света и суеты вокруг себя, он рассказал ей все от начала до конца. Пит слушала завороженная, погруженная в историю, о которой не подозревала. Он рассказал ей о Витторио и Карло Бранкузи, об одном и единственном разе, когда он встретил свою мать. По тому, как слова медленно сходили с его языка, и по усилившемуся акценту Пит поняла, что события тридцатилетней давности все еще живут в его памяти. Тени прекрасной виллы близ Флоренции, запах свечей, горящих в серебряных подсвечниках, огонь бриллиантов вокруг шеи необыкновенно прекрасной женщины, женщины загадочной, романтической и волшебной — все это ожило перед ним.
        — Коломба,  — повторила имя Пит. Ее бабушка. Он остановился, вынул бумажник и вручил ей старую выцветшую газетную фотографию. Это была самая красивая женщина, которую она когда-либо видела. Она пила шампанское и улыбалась в камеру.
        — Я могу оставить это себе?
        — Я хранил ее для тебя.
        Потом он рассказал о флаконе для духов и наследстве, который он представлял, наследстве, потерянном из-за вероломства брата. Пит настолько ясно мысленно представила себе флакон, как в тот вечер, когда ей было восемь лет.
        — Я сделал все, что мог придумать, чтобы отыскать след Витторио,  — сказал он, пока она разглядывала фото, желая, чтобы бабушка заговорила с ней через все годы.  — Я следил за новостями с аукционов, читал все отчеты о распродаже драгоценностей. Я всегда надеялся, что хоть что-нибудь из коллекции моей матери всплывет на поверхность, то, что я смогу узнать. Но так ничего и не появилось. Возможно, она вся уже ушла, разломанная ради одних камней, распроданная, а может, камни даже распилены. Поиски Витторио привели меня в ювелирный бизнес. Там я познакомился с твоим дедушкой.
        — Значит, если бы ты не приехал в Америку, я никогда не родилась бы?
        Он улыбнулся прежней обольстительной улыбкой Стефано и вознес руки к небу.
        — Благодарю тебя, Витторио.
        Они немного прошли молча, пока она переваривала только что услышанное. Это так много объясняло. Не все, но многое. Но не объясняло, почему он прекратил поиски.
        — Почему ты перестал искать его, папа? Почему не начать вновь? Я могла бы помочь. Мы могли бы найти его. Я знаю, мы смогли бы.
        — Прошло тридцать лет с тех пор, когда флакон был дан мне. Однажды я уже позволил ему определить мою жизнь, и он чуть не разрушил ее. Я должен выпустить его из рук.
        — Но, папа…
        — Нет, Пит. Посмотри, что флакон сделал с нами, со мной, с твоей мамой. Думаю, я был прав, назвав его злым. Он отобрал у меня жизнь, которую я должен был иметь. Если я раз и навсегда расстанусь с мыслью отыскать драгоценности, я, возможно, вновь обрету себя.
        — Папа, где он сейчас? Где флакон?
        Он помедлил.
        — Если я скажу тебе, что ты будешь делать?
        — Не знаю. Но мне надо еще раз увидеть его. Он вдохновил меня на лучшую из моих работ, помнишь? Мне нужно увидеть его так же сильно, как тебе выпустить его из рук.
        — Может быть, пора употребить его с пользой. Продать его. Воспользоваться деньгами, чтобы помочь твоей матери. Или заплатить за твое образование. Мне следовало сделать это давным-давно.
        — Не знаю, папа,  — проговорила она, и он чуть не расплакался.  — Думаю, теперь я понимаю, почему ты не мог расстаться с ним, даже когда нам очень были нужны деньги для мамы. Это единственная вещь, оставшаяся от твоей матери. Но, если ты готов сделать это сейчас…
        — Она там, где была последние девять лет, куда я положил ее в тот вечер, когда ты вытащила его из Раффи — в пурпурной подушке, которую вышила твоя мама, на нашей кровати дома. Возьми ее, Пит, и делай, что считаешь нужным. Теперь она твоя, это твое наследство.  — Он тихо, печально рассмеялся.  — Разумеется, единственное наследство, которое ты когда-либо получишь от меня.
        — О нет, папа. Ты так много мне дал.
        Трещина залечена, и любовь, расцветшая между ними, могла осветить небо в ночи.
        — Пойдем ко мне домой, Пит,  — внезапно сказал он.  — Это прямо за углом. Пойдем, я познакомлю тебя с Анной.
        — Нет.  — Настроение испортилось, правда не совсем, но при малейшем слове могло испортиться окончательно.
        — Пожалуйста. Она тебе понравится.
        Она едва улыбнулась ему.
        — Если она любит тебя, тогда, возможно, и я полюблю ее. Но я не могу встретиться с ней, папа. Не сейчас.
        Он понимающе кивнул. Не подгоняй ее, советовал он себе. Не все сразу.
        — Я позвоню тебе, папа,  — сказала Пит и пошла одна по улицам Сохо, претендующим на любовь к искусству; сумка висела у нее через плечо, и длинные ноги уносили ее все дальше и дальше.
        Стив стоял на углу и наблюдал, как его золотой ребенок, которого он до боли любил, уходил от него. Но не исчезал. Она сказала, что позвонит.
        Он снова вернул себе дочь.

* * *

        Одна, в бывшей комнате родителей, а теперь ее, Пит сидела, пристально рассматривая прекрасный флакон для духов, извлеченный из подушки. Образ ее бабушки, похороненное состояние ее отца. Она не намного преуспела, чем ее отец, в решении задачи, что делать с флаконом. Стоит ли его продать, как он предложил? Она достаточно знала о драгоценностях, чтобы предположить, какую астрономическую сумму он принесет. Она приходила в ужас от мысли разделить его на части и продать камни по отдельности. Это было не только богатство, это еще произведение искусства и ее наследство.
        Помогут ли сейчас деньги маме? С печалью Пит призналась себе, что нет. Ход маминой болезни был предопределен, и ничто не в силах изменить его. Недавние изменения в государственной системе здравоохранения значительно улучшили условия в Йонкерсе, Беттине там было удобно. Она, казалось, была почти счастлива вновь оказаться «дома».
        Что тогда остается? Собственное будущее? Флакон купит ей первоклассное образование, но на это хватит и ее стипендии. Они могут найти лучшую квартиру, но теперь, когда папа ушел, этой им с дедушкой прекрасно хватает. У него есть друзья в округе. И работа в пяти минутах ходьбы от дома.
        Стоит ли в таком случае сохранить флакон, держать до тех пор, пока она не сможет им воспользоваться, чтобы с его помощью заняться поисками папиной мечты? Держа в одной руке миниатюрную копию бабушки, а в другой ее фотографию, Пит ощутила сильное влияние жизни этой женщины на свою собственную. Она была даже названа в ее честь.
        — Ну что, бабушка,  — обратилась она к двум предметам, ее новому талисману,  — что ты думаешь? Ты хотела, чтобы у папы были драгоценности или, точнее, их половина. Найти мне их для него? На это может потребоваться много времени. Может быть, лет. У меня нет даже достаточно сведений, чтобы начать поиски.
        Луч солнца, пробившийся сквозь окно, коснулся флакона. Это показалось предзнаменованием.
        — Хорошо,  — тихо сказала Пит.
        Она убрала флакон обратно в вышитую подушку, где он лежал неприкосновенным девять лет, и опять зашила шов. Она будет хранить его, пока не сможет вернуться к папиной мечте и отыскать дядю Витторио и потребовать от него ее наследство. Она не расскажет дедушке.
        Извини меня, дедушка, подумала она. Мне жаль, что я обманываю тебя, что продолжаю считать папу эгоистом. Но я должна это сделать. Ты можешь не понять, но моя бабушка поняла бы. Моя бабушка Пьетра.

        Глава 9
        Нью-Йорк. 1970 год

        — Не хочешь перекусить?  — спросил Пит молодой человек, когда она складывала свою сумку. Восхитительный блондин по имени Лэрри Карвер был ее лабораторным партнером в «Анатомии 101» Нью-Йоркского университета. Он мечтал стать врачом и отправиться во Вьетнам облегчать участь американских солдат. Лэрри был лучшим студентом на курсе. Сейчас он провел последний час вместе с Пит над анатомическим атласом, когда они натаскивали друг друга к предстоящим экзаменам.
        — Спасибо за приглашение, Лэрри,  — сказала Пит, поднимая сумку.  — Мне надо домой.
        Когда она подошла к двери, он преградил ей путь своим отнюдь не слабым телом.
        — А как со мной, Пит? У меня что, перхоть? Дурное дыхание? Или тебе не нравятся мои шутки? Я уже полгода пытаюсь с тобой куда-нибудь сходить и каждый раз получаю: «Спасибо, Лэр, но…»
        Пит вздохнула. Она уже чувствовала приближение этого разговора, но по-прежнему не горела желанием продолжить сцену. Она нашла легкий выход, как часто поступала и раньше.
        — Дело в том, что я не могу с тобой пообедать, потому что у меня уже назначено свидание… с человеком, который меня очень интересует.
        Он кивнул, покорно соглашаясь.
        — Все лучшие девушки уже разобраны.  — Он взял свои записи и оглядел ее сверху донизу, улыбкой выражая свое восхищение.  — Счастливчик.
        Она рассмеялась.
        — Увидимся в среду.
        Она не лгала, подумала про себя Пит, прыгая по ступенькам. Она добралась до Вашингтон-сквер и направилась в центр города. Но если б не было свидания, она нашла бы какое-нибудь оправдание, чтобы не идти с Лэрри Карвером. Он был слишком уверенный, слишком привлекательный, тот тип парня, который будет ожидать большего, чем она хочет дать.
        Пит не собиралась иметь ничего серьезного ни с одним мужчиной. Руководствуясь печальным опытом своих родителей, она не видела смысла доверяться романтическому обязательству. Это ей было не нужно, она просто не хотела этого. Ее жизнь и без того была заполнена. У нее были занятия, кроме того, она работала неполный день в ювелирном квартале, чтобы иметь карманные деньги. Когда Джесс удавалось вырваться в город на уик-энд, они проводили вместе как можно больше времени.
        Правда, ее время от времени интересовал секс. Ей было восемнадцать. Многие девушки, которых она знала из групп,  — и практически все в ее квартале — давным-давно расстались с невинностью. Даже оберегаемая родителями Джесс в прошлом году сделала решительный шаг с Сигма Чи из Принстона, никак не меньше. Это была, в конце концов, новая эра — начались семидесятые. Сексуальная революция набирала темп. Во всем этом, должно быть, что-то было, какой-то смысл, который она не понимала.
        Но когда Пит подумывала о том, чтобы найти какого-нибудь приятного, красивого, готового пойти ей навстречу, парня — вроде Лэрри — и удовлетворить свое любопытство, все ее существо содрогалось от отвращения, а перед мысленным взором нарочно подхлестнутая память выкристаллизовывала комнату в Йонкерсе и ее мать, занимающуюся мастурбацией. Если именно в этом заключается секс, она может с легкостью от него отказаться.
        Она встряхнула головой, чтобы отогнать эти мысли. Легкий ветерок поднял тяжелую черную гриву ее волос и откинул от лица. Был замечательный весенний день, самое лучшее время в Нью-Йорке, и она радовалась прогулке в Сохо. Ей нужно время и физическая нагрузка, чтобы прояснить мысли и подготовиться к предстоящей встрече. Наконец, спустя год с лишним, Пит согласилась прийти к отцу на квартиру, в которой он жил вместе с Анной Яновской, и познакомиться с женщиной, которую он, по его словам, любил.
        Пит давно перестала сердиться на отца за то, что он предал мать. Беттина не могла быть ему женой и уже много лет не была ею. Однако Пит избегала знакомства с Анной, встречи с «другой женщиной», которая вызвала в ней такую болезненную ревность за мать.
        В своем учебнике по психологии она натолкнулась на нечто такое, что заставило ее изменить свою точку зрения. Вот оно, прямо на странице, неохотно, она все же вынуждена была согласиться с этим, а увидев, не могла делать вид, что этого не было. Она ревновала не из-за Беттины, а сама по себе. Она ревновала Анну. Любовь отца так долго принадлежала только ей. Она была центром его мира. По правде сказать, она не хотела ни с кем его делить.
        Коль скоро Пит разобралась в своих чувствах, теперь она должна и вести себя соответственно. Пит нравилось все совершенное, а ревность — несовершенна, и она не собирается ее больше терпеть. Как и страх. Она познакомится с Анной и признает ее, даже если она ей не понравится.
        Длинные ноги, затянутые в «ливайс», спокойно вышагивали, неся ее по проспекту, как пара ножниц, отрезающая кварталы от карты.
        Она пересекла Хьюстон и повернула на Западный Бродвей, останавливаясь, чтобы посмотреть витрины модных магазинов, особенно ювелирных. Несмотря на загруженность в колледже и ее решение стать психиатром, Пит никогда не теряла интерес к тому, что касалось драгоценностей. Она по-прежнему проводила много времени в мастерской деда, впитывая все, что могла, экспериментируя с идеями, изучая новые приемы. Чаще, когда ей нужно было спрягать французские глаголы, она поглощала научные труды Толковски и других ученых. Вместо того чтобы заниматься дифференциальными исчислениями, она зачитывалась классикой семнадцатого века «Шесть путешествий Жана Батиста Тавернье», мемуарами поставщика драгоценных камней Людовика XIV, которые описывали в деталях каждое из его трехлетних путешествий в древний Кабул, Дели, Цейлон и Голконду. Истории разожгли ее воображение и фантазию, что в один прекрасный день она и сама может стать частью этого мира, хотя сейчас до рынков драгоценных камней добираются скорее на реактивных самолетах, а не на бригантинах.
        Перед магазином рядом со Спринг-стрит она резко остановилась. В витрине драгоценности были наполовину зарыты в песок, украшали греческие статуи или висели на невидимых нитях, мерцая, словно парили в воздухе. Это были поразительные украшения, скульптурные и смело оригинальные. Место было одновременно и галереей и магазином. Ювелирные изделия как искусство.
        Одна вещь особенно привлекла ее внимание — широкое ожерелье из чеканного золота, в одних местах толстое, в других тонкое, почти как бумага, выложенное то тут, то там полупрозрачными кабошонами разных размеров — из гранатов, сердоликов, лунных камней — узором, который то казался абстрактным, то напоминал животных или цветы.
        Пит смотрела на ожерелье с изумлением и благоговением. Она представляла художника, склонившегося над рабочим столом, делающего набросок за наброском, пока наконец он не убедится, что рисунок совершенен; потом чеканящего золото и, наконец, с тонким пинцетом для укрепления камней. Она воображала его, откинувшегося назад на стуле и с чувством удовлетворения рассматривающего законченную работу. Ей даже слышался его голос: «Да, годится».
        Я хочу, чтобы я тоже смогла создать подобное. Я хочу знать, как сделать такую же совершенную и прекрасную вещь. Такую вечную.

        Рукопожатие женщины было крепким и теплым, и она радушно втянула Пит в комнату.
        — Пит,  — начал Стив нетерпеливо и взволнованно,  — это Анна.
        — Привет, Пит,  — сказала круглолицая женщина с каштановыми волосами и улыбающимися глазами, протягивая ей руку.  — Я так рада, что ты наконец встретилась со мной.
        У нее был очаровательный акцент, живой и сексуальный, подумала Пит, глядя на тридцатишестилетнюю эмигрантку. Пит не была уверена, что она ожидала увидеть, но Анна Яновская совершенно не соответствовала ее представлениям. Она не особенно красива, подумала Пит, конечно, не такая красавица, как мама. Длинные каштановые волосы были собраны на затылке резинкой. Глубоко посаженные глаза, широкие скулы и решительный рот говорили о славянском происхождении.
        На мгновение Пит подумала, не был ли выбор отца реакцией против Беттины. После брака с такой красивой женщиной и такой психически неустойчивой, возможно, ему захотелось испытать что-то другое. Анна, может быть, и не красавица, но она выглядит основательной и надежной. Нельзя сказать, что она непривлекательна. Пит распознала в ней природную сексуальность, умиротворенность и безмятежное ощущение быть женщиной.
        Где-то Пит слышала, что мужчина, оставивший одну женщину, часто находит другую такую же. Но в случае с отцом все обстояло иначе. Если мама была сдержанной, спокойной и замкнутой, у Анны была теплая открытая улыбка, которая заполняла все ее лицо, а глаза горели жаждой жизни. Если мама была хрупкая, то Анна скорее крупная женщина, почти такая же высокая, как Стив. Пит прикинула, что у Анны фунтов десять лишнего веса, но она носила его легко. Анна Яновская заявляла о своем присутствии.
        Квартира на верхнем этаже не походила ни на одну из виденных Пит раньше, и, конечно, она и представить себе не могла такое жилище. В единственной комнате было, вероятно, тридцать на пятьдесят футов. Две стены представляли собой сплошные окна; солнечный свет заливал комнату, окрашивая все в розовый, оранжево-розовый и светло-желтый цвета. Ряд чугунных опор толщиной с дуб проходил по центру комнаты, поддерживая потолок на высоте в пятнадцать футов.
        — Обед будет готов через четверть часа,  — сказала Анна.
        — Если это можно назвать обедом,  — поддразнил ее Стив, обнимая за плечи.  — Поделись с Пит своими представлениями об идеальной еде.
        Анна рассмеялась, уютный звук, абсолютно лишенный застенчивости.
        — Первое мне не надо готовить,  — сказала она.  — Я ненавижу готовить — такая трата времени и таланта.
        — Поэтому мы едим холодные закуски,  — прокомментировал Стив.
        — Да,  — согласилась Анна,  — но какие закуски! Я скажу тебе, что два часа ходила по магазинам в поисках самой лучшей копченой колбасы, самой замечательной селедки. У нас будет капустный салат и пикули, жареный перец и, и…  — она засунула руку в сумку, лежавшую на столе около двери, и начала вытаскивать продукты,  — …хрустящий картофель, виноград и…  — Торжественным жестом она извлекла две бутылки вина, одну белого, другую красного.  — И вино! А теперь, Стефано, хватит ли у тебя смелости сказать, что я не потрудилась над этой едой, как шеф-повар?
        — Никогда, моя дорогая,  — сказал Стив, целуя ей руку.  — А сейчас марш на кухню, женщина, и закончи свою работу. Ты сможешь, по крайней мере, порезать колбасу и разложить все остальное на приличные тарелки.
        — Да, да. Я все сделаю очень красиво. Как ты,  — ответила она и поцеловала его.
        Пит смотрела на отца в изумлении. Она не могла припомнить, чтобы видела его рядом с матерью таким раскованным и улыбающимся, таким спокойным. Его отношения с Анной, казалось, были основаны не только на любви, но и на симпатии. Им явно было хорошо вместе.
        Пит заметила, как изменился отец за год его жизни с Анной. Он выглядел моложе, смеялся больше, чем раньше, и бросил курить. Он также нашел работу, которую любил, и теперь стал редактором и репортером в нью-йоркском бюро крупной итальянской газеты.
        Пит была рада, что после стольких лет страдания он наконец обрел жизнь, которая приносила ему удовольствие. Разве он не заслужил этого?
        — Стефано, почему ты не пригласишь Пит в комнату, пока я вожусь на кухне.
        — Потому что мне до обеда надо закончить перевод. Пит, помоги Анне, хорошо? Она может отрезать себе палец, как отрезает колбасу. За ней на кухне нужен глаз да глаз.
        Из кухни в его сторону пролетела луковица и попала Пит в плечо.
        — В яблочко!  — воскликнул Стив и метнул луковицу обратно в сторону кухни. Потом он исчез за перегородкой.
        Пит пошла в угол огромной комнаты, приспособленной для кухни, отделенный от остальной части стойкой из мясной лавки, радуясь возможности получше приглядеться к Анне. Пространство было заполнено сверкающими кастрюлями с медными днищами, которые выглядели так, будто ими никогда не пользовались. Сверху свисали пучки трав и цветов.
        — Красиво, правда? Подруга помогла мне все это купить. Она решила, что мне следует попытаться ввести людей в заблуждение, я думаю.  — Она заговорщицки улыбнулась Пит.  — Я дурачила твоего отца. Но только неделю. Он полагал, что я сама делаю картофельный салат и борщ.  — Она рассмеялась своим сердечным смехом.
        — Не похоже, что он ходит голодный,  — заметила Пит, беря нож и зрелый помидор.
        — Нет, нет. Я кормлю его все время. Это польская традиция.
        — Вы давно здесь, в этой стране?
        — Пять лет. Я знаю, что говорю, будто пробыла пять месяцев. Английский — странный язык.
        — Вы очень хорошо говорите. Почему вы уехали?
        — Я художник. В Польше быть художником очень трудно, особенно если не хочешь создавать партийное искусство. Там невозможно дышать. Чтобы быть художником, душа, ум и сердце должны быть свободными, свободно парить, как гигантские птицы, или шлепнуться лицом.  — Она вновь рассмеялась, и Пит подумала, что она уже давно не слышала такой легкий и радостный смех.
        — Наверное, замечательно быть художником?  — спросила Пит, вспомнив о том произведении ювелирного искусства, которое видела по пути в Сохо.  — Создавать что-то прекрасное, чтобы другие могли оценить и при этом знать, что они тоже видят в этом красоту.
        — Да! Верно, Пит. Именно это я имею в виду, когда работаю в своей студии. Поделиться своим видением прекрасного.  — Она воодушевленно жестикулировала, когда говорила, большой нож, как у мясника, в ее руке рисовал в воздухе огромные дуги.  — Самое лучшее на свете, когда кто-то, кого ты не знаешь, у которого нет причин любить тебя или лгать тебе, скажет, что у тебя хорошая работа, красивая работа, что она имеет значение и для него тоже. Вот тогда я знаю, почему я стала художником.
        — Мне бы хотелось когда-нибудь посмотреть ваши работы.
        — Хорошо. Придешь ко мне в студию. Я покажу тебе.
        Потом они трудились молча. Как раз перед тем, как отнести переполненные тарелки на стол, Анна опять повернулась к Пит.
        — Можно я тебе кое-что скажу?
        — Конечно.
        — Я люблю Стефано, и он любит меня. Мы подходим друг другу. Но я не пытаюсь занять место твоей матери, Пит. Никогда.
        — Теперь я знаю.
        — Но я надеюсь, что мы подружимся, Пит. Хорошо быть друзьями, правда?
        — Хорошо.  — Потом она удивила ее. Положив огромный нож, она заключила Пит в объятие, большое и теплое. Это было замечательно.
        — Угощение готово,  — позвала Анна из кухни, и они все направились к столу.
        Был веселый, оживленный, смешной обед. Пит не переставала удивляться, как прекрасно смотрелись вместе отец и Анна, как они подходили друг другу.
        — Ты уже закончила?  — спросила Анна, когда Пит одолела только одну тарелку, с верхом наполненную едой. Она вздохнула.  — Как бы мне хотелось, чтобы у меня был такой плохой аппетит. Но моя голова постоянно повторяет mangiolo, Anna, mangiolo[16 - Ешь, Анна, ешь (ит.).].
        Пит захихикала, а Стив захохотал.
        — Я пытаюсь учить ее итальянскому. Кажется, не получается.
        — За такое оскорбление ты должен сварить кофе.
        — Я всегда варю кофе. Если б я этого не делал, ты давно бы отравила нас обоих.
        Он ушел на кухню, а Пит занялась изучением женщины, которую любил ее отец. Анна не была похожа на женщин, которых знала Пит. Она никогда не встречала человека, так до краев наполненного жизнью и теплом. Смех буквально лился, улыбки согревали воздух вокруг нее. Это была женщина, которая уютно чувствовала себя в своей собственной коже. Пит пришло на ум, что ей хотелось бы привести сюда Джесс, чтобы познакомить с Анной, которая, не будучи классической красавицей, развила свой собственный тип красоты, нечто вроде внутреннего огня, который согревал все вокруг нее.
        Она поняла, как ей нравится быть здесь, и ругала себя за то, что так долго откладывала свой приход. Приятно чувствовать себя частью светящегося круга любви этих двух людей. Папа так заслужил это, и она была рада за него.
        Но как печально, что у мамы никогда в жизни не было такой простой и безмятежной любви.

        В тот вечер Пит поздно вернулась домой, размягшая от хорошей еды, прекрасного вина и превосходной компании. Последний остаток гнева на отца исчез.
        Джозеф еще не ложился спать, когда она пришла. Он кивал над книгой, пытаясь не заснуть. Он всегда старался дождаться ее, хотя ему это не всегда удавалось.
        — Где ты так долго была, дорогая?  — спросил он, вставая, чтобы потянуться.
        — Просто выходила, дедушка,  — ответила Пит, желая избежать сцены. Потом передумала. Пора ему посмотреть фактам в глаза, что у нее есть отец, что она любит его и что она собирается его навещать.  — Я обедала с папой и Анной.
        Джозеф был весь внимание, сон его как рукой сняло. Он зашипел, и буквально через несколько секунд его лицо стало красным, как вишня.
        — Ты… ты с этим ублюдком? Пит, зачем… зачем ты это сделала? Как ты могла предать свою мать?
        — Сядь, дедушка.
        — Нет. Я…
        — Пожалуйста. Сядь и дай мне рассказать тебе.
        Даже спустя столько времени Джозеф по-прежнему злился на Стива. Но любовь к внучке перевесила его гнев, и он увидел нечто такое в ее лице, что никогда не замечал раньше. Решимость. Поэтому он согласился сесть и выслушать ее, чтобы не отдалять единственного человека, которого ему осталось любить.
        Пит рассказала ему об Анне, каким счастливым выглядит отец, особенно как она рада за него.
        — Он заслужил это, дедушка. И это не обидит маму, действительно не обидит. Она теперь за пределами этого.
        — Я знаю,  — вздохнул он.  — Если мы не смогли ей помочь, мы не сможем ее сильно обидеть.
        — Мы можем ее только любить, дедушка, и будем любить ее всегда.
        — Да. Всегда.
        Видя, что он не собирается взрываться при упоминании имени Стива, Пит решила сделать следующий шаг. Она пошла к себе в спальню и достала флакон.
        Как только Джозеф увидел его, он был готов схватить фигурку и выбросить в окно.
        — Взгляни на него,  — с усмешкой сказал он.  — Ты понимаешь, что он мог бы значить для твоей мамы.
        — Но это прошло, дедушка. Теперь он ей не поможет.
        — Возможно, но…
        — Никаких но, дедушка. Сейчас я знаю, почему у папы не хватило сил продать его. И я тоже не собираюсь этого делать.  — Она рассказала ему всю историю Коломбы и о наследстве в виде бесценных ювелирных украшений, которые были украдены ее дядей, о поиске, который привел Стефано Д’Анджели в Америку, превратив его в Стива, и о годах потерянной надежды и мечты.
        — Папа сказал, что я могу продать его, но у меня рука не поднимается пойти на это, дедушка. Понимаешь? Он дает мне нечто такое, чего у меня никогда прежде не было,  — прошлое, наследство. А может быть, даже состояние.
        Джозеф всю жизнь работал, помогая создавать красивые украшения, и его не могла не увлечь романтика и загадка этой истории. И флакон… Он взял фигурку в свои большие старые умелые руки, нежно перевернул ее, как возлюбленную, ласково погладил драгоценные камни и золото.
        — Чудо, одна из самых прекрасных вещей, которые я видел в своей жизни. Но такая разломанная, неполная, она просто умоляет, чтобы ее соединили с остальной частью.
        — Именно это я и собираюсь когда-нибудь сделать. Именно это.
        Пит допоздна засиделась в ту ночь на своей кровати с флаконом в руках. Она думала о том, что сказала Анна об искусстве — разделить с кем-то твою идею красоты, заставить другого пережить то же самое, что и ты в момент творчества. Она вспомнила свои чувства, когда делала для мамы русалку,  — это было самое волнующее время в ее жизни, когда она была воодушевлена творчеством и приливом энергии и едва могла дождаться утра, зная, что опять примется за свою любимую работу.
        Она никогда не была так полна жизни, так в ладу с собой.
        — О’кей,  — тихо сказала Пит фигурке, миниатюрному образу Коломбы.  — Ты победила, бабушка.  — Она улыбнулась в темноту ночи за окном.
        Решение было принято. Она не собиралась продолжать свои занятия в колледже. Она не собиралась заканчивать его, заниматься медициной и становиться психиатром. Другим придется взять на себя бремя помощи таким людям, как мама.
        Пит собиралась создавать рисунки ювелирных украшений.
        Теперь надо сообщить об этом отцу.

        Студия Анны представляла собой белую комнату под застекленной крышей на Грин-стрит. Она была огромных размеров и пахла опилками, лаком и льняным маслом, и в ней царил беспорядок. Как только Пит оказалась в студии, она сразу же полюбила ее.
        Скульптуры были большими и смелыми, исполненные в основном в дереве, которое было отшлифовано песком и натерто маслом, пока не засветилось собственной жизнью.
        — Это,  — начала Анна, показывая на волнистый кусок сандалового дерева, который волнистой вертикалью поднимался вверх и блестел как мед,  — изображение акцента твоего отца, когда он пытается что-нибудь от меня добиться.  — Она усмехнулась, и Пит улыбнулась ей в ответ.
        — Серьезно?
        — Ну, может быть. Я не всегда знаю, что я делаю, только какие чувства я хочу вложить в это. Здесь мне хотелось, чтобы было ощущение атласа, бархата и меда.
        — Тебе удалось,  — заметила Пит, думая, что Анна точно передала это чувство.  — Почему ты работаешь с деревом?
        — Потому что оно живое.  — Анна пробежала длинными умелыми пальцами по куску черного дерева.  — Я люблю заглядывать в глубь его и находить сердце, определять форму, которую хочет приобрести дерево. Потом я освобождаю его.
        Воспоминание, острое, как льдинка, вспыхнуло у Пит в голове — ее дедушка, фантазирующий над алмазом, пытающийся извлечь его сердце и выпустить на волю блеск драгоценного камня. И алмаз, разлетевшийся на осколки и разрушивший их жизнь.
        — Что бывает, когда ты ошибаешься? Тебе случалось сделать ошибку и испортить дерево?
        Анна засмеялась.
        — Всегда. Но тогда я делаю из него что-то другое. Иногда нечто более красивое, чем планировалось сначала.  — Она подошла к большой плоской овальной форме с маленьким деревянным шариком в отверстии.  — Как это, например. Предполагалось, что это будет глазом Вселенной, но Стефан сказал мне, что это напоминает ему расплющенную круглую булочку со свободно плавающей в ней изюминкой.  — Она громко рассмеялась.  — Иногда я думаю, что для поэта у твоего отца нет души.
        — Ему хорошо с тобой, Анна. Ты вернула ему смех.
        — Мне с ним тоже хорошо, Пит. Он заставил меня думать — о себе, а не только о моей работе. Он напомнил мне, что я не только художник, но и женщина.
        — Но как ты это делаешь? Как тебе это удается?
        — Мы друзья. В этом весь секрет, Пит. Самый лучший на свете любовник — мужчина, который твой лучший друг.
        Слово «любовник», примененное к ее отцу, для Пит было неуютным, но она ясно представляла, что имела в виду Анна. Любовь между ними была так же очевидна, как дружба и искренняя симпатия.
        — Ты должна прийти к нам на вечеринку на следующей неделе,  — произнесла Анна с заразительным пылом.  — Будет много интересных людей.

        В то время как вокруг нее шумели гости, Пит прислонилась к кухонной стойке и наблюдала, как темноволосый молодой человек набивал рот двумя дюжинами крекеров с сыром. Жилище Анны и Стива было наполнено людьми, разговорами, музыкой, таким сборищем, которое Пит никогда не доводилось видеть. Она была очарована. В основном это были люди, которые зарабатывали себе на жизнь творчеством — художники, музыканты, пара писателей, танцор. Стив пригласил знакомых журналистов и фотографа, иногда работающего с ним над репортажами.
        Она подолгу не говорила ни с кем из гостей. Сказать по правде, они ее здорово пугали. Ей было восемнадцать; в ее жизни была только школа. А навыки общения были невелики, потому что не с кем было особенно общаться. Однако Пит очень нравилась вечеринка, и она была полна решимости побеседовать, по крайней мере, с одним из гостей до окончания вечера.
        Голодный молодой человек у стола с едой был высок и худ, лет двадцати пяти, подумала она, хотя не отличалась большим умением определять возраст. Мальчишеского вида, определенно мальчишеского, с прямыми темными волосами, которым давно нужны ножницы и которые постоянно падали на лицо, и ему приходилось отбрасывать их назад, как надоевшую муху. Он взял еще один кусок сливочного сыра с сельдереем.
        — Не хочешь ли, чтобы я сделала тебе сандвич?  — спросила Пит.  — Похоже, тебе нужно что-то более существенное, чем кроличья еда.
        — Что у тебя есть?  — проговорил он, с набитым морковью ртом.
        — Думаю, в холодильнике есть ростбиф.
        — Недожаренный?
        — Не знаю. Разве бедняк выбирает?
        — Конечно. Жизнь не стоит того, если приходится идти на компромиссы!
        Она улыбнулась ему.
        — Я найду недожаренный кусок.
        Она порылась в холодильнике, пока не отыскала несколько ломтей ярко-красного ростбифа, сыра, латука, зрелый помидор, майо, горчицу, хрустящие, пахнувшие укропом огурчики.
        — Господи, как красиво, и она это может приготовить.
        — Сделать бутерброд — не значит стряпать. Телятина «кордон блё» и цыпленок «каччиаторе» — вот кулинарное искусство.
        — Никакой разницы.  — Он вонзил зубы в законченное творение Пит и быстро управился с ним за полдюжины укусов.  — Я Чарли Бэррон,  — запоздало отрекомендовался он.
        — Пит Д’Анджели.  — Они обменялись рукопожатием и улыбнулись друг другу.
        — Чем ты, Чарли Бэррон, занимаешься, когда не ешь?
        — Делаю искусство,  — до сегодняшнего вечера ей не доводилось слышать эту фразу, сегодня она звучала дюжину раз. Именно это делает Анна и ее друзья. Именно этому хочет научиться Пит в ювелирном деле.
        — Какое?
        — Поп,  — ответил Чарли несколько настороженно.  — Послушай, у Уохола это получается. Почему бы не попробовать мне?
        — Не знаю. Почему бы не попробовать тебе?
        — Потому что никто не понимает, что я пытаюсь сделать.
        — Может быть, я пойму. Почему ты не расскажешь мне об этом?
        И он начал пространно рассказывать. Когда холодильник опустел и на столе осталось немного объедков, они устроились на удобном диване, украшенном плетеным навахским покрывалом. В основном говорил Чарли, а Пит слушала. Он рассказал ей о большой старой типографии, которую арендовал за бесценок — «к тому же без ключа»,  — об искусстве, которое он делал из найденных предметов — ржавого металла, разорванных простыней, из жестяных консервных банок, картона, мусора.
        — Обломки человеческой жизни, которые могут быть действительно красивыми, если посмотреть на них свежим взглядом,  — объяснил он.
        Они все еще сидели там, потягивая красное вино и откровенно беседуя, когда ушел последний гость.
        — Спокойной ночи, Чарли,  — сказала Анна прямо ему в ухо, иначе он бы не услышал.
        Он поднял глаза и оглядел комнату, с удивлением обнаружив, что она опустела.
        — Вечеринка закончилась?
        — Да, Чарли,  — подтвердил Стив, стоя позади Анны.  — Вечеринка закончилась.
        — О!  — Пит показалось, что он огорчен. Она поднялась и потянулась, а потом повела его к двери.  — Хочешь зайти ко мне и посмотреть мой хлам?  — спросил он.  — Завтра?
        Весь вечер она старалась представить его работы. Ей на самом деле хотелось увидеть их. И она подивилась сама себе, что не имеет ничего против снова встретиться с ним.
        — С удовольствием.
        — Прекрасно. Я зайду сюда и заберу тебя в шесть.  — Он открыл дверь и повернулся, чтобы попрощаться.  — Ты знаешь, ты действительно красивая,  — сказал он. Потом опять повернулся и ушел.
        Работы Чарли оказались на самом деле уникальны. Огромные полотна были покрыты пластиковыми соломинками для питья, коробками из-под гамбургеров из Макдональдса, бутылками от отбеливателя, расплющенными коробками из-под стирального порошка «Тайд». Другие были сделаны из яичной скорлупы, кофейных зерен, апельсиновой кожуры, спагетти и разломанных конфетных палочек, все расположено в причудливых, наподобие мозаики, узорах и покрыто прозрачной акриловой смолой.
        «Мусорные стены» — как он называл их, были прихотливы или драматичны, но они всегда срабатывали, подумала Пит. Конечный результат вызывал какое-то чувство, когда смотришь на это. Они напоминали ей набор туалетных принадлежностей ее матери, набор, который она покрыла кусочками раковин, ленты и цветного стекла, стараясь воспроизвести витраж в Шартре.
        Она неожиданно для себя рассказала ему о витраже, о том, как старалась воссоздать его красоту на обратной стороне дешевой пластмассовой щетки.
        — Покажи мне,  — решительно сказал он и вручил ей карандаш и блокнот рисовальной бумаги.
        — Что?
        — Покажи мне, что ты сделала. Нарисуй.
        И она нарисовала по памяти.
        — Неплохо, неплохо. Ты приступаешь к занятиям в Лиге на следующей неделе?
        Она рассказала ему о своих планах изучать ювелирный дизайн в Студенческой художественной лиге.
        — В следующем месяце.
        — Начинай на следующей неделе. Тебе надо работать над рисунком.
        Он оторвал взгляд от рисунка.
        — Что ты принесла нам поесть?

        — Как, черт побери, я скажу ему, что не собираюсь возвращаться в колледж?  — спросила Пит Джесс во время ставшего уже ритуальным позднего завтрака в Вилладже. Поступление в колледж стало поворотным пунктом для Джесс, потому что, вкусив самостоятельности, возврата к прежнему не могло быть. Она отвязалась от привязи насовсем. Джесс дала понять родителям и врачам, что больше не будет сторожевых псов — ни Уильяма, ни шофера, ни Мэри, ее служанки, ни родителей. Она знала, как позаботиться о себе.
        Но ее вновь обретенная свобода не охладила ее привязанности к Пит. Они проводили вместе столько времени, сколько могли, несмотря на то, что обе работали — Пит в ювелирном квартале, а Джесс неполный рабочий день в книжном магазине, имея дело с тем, что она любила больше всего — с книгами.
        — Ему надо сказать,  — заметила Джесс.  — Скоро сентябрь. Он, вероятно, обратит внимание, что ты не отягощена биологией и не бежишь на какую-то лекцию.
        — Знаю. Но он обидится. Драгоценности для него — это боль и потеря. Так было всегда.  — Они отведали яиц «бенедикт».  — Ешь салат из шпината. Он тебе полезен.
        — Послушай, ты только что сказала мне, что не собираешься стать врачом, поэтому хватит! Ненавижу шпинатный салат. Не знаю, зачем заказала его.  — Она повозила листом-другим в салатнице.  — Может, Анна сможет помочь. Она знает подход к твоему отцу и понимает искусство и необходимость творчества.
        — Конечно, лучше любого другого, кого я знаю.
        — И в чем же дело? Попроси ее. И закажи мне омлет. Желе.
        — Я закажу тебе один простой. Я поговорю с Анной.

        Анна посоветовала:
        — Приходи на обед. Ты все расскажешь ему за копченой говядиной, а остальное я беру на себя.
        — Ты уверена?
        — В этом ты можешь положиться на меня.
        Они сидели в квартире, ставшей для Пит чем-то вроде второго дома.
        — Папа, я бросаю колледж,  — неожиданно объявила она.
        Он в замешательстве нахмурился, словно она говорила по-русски.
        — Что ты имеешь в виду?
        — То, что в сентябре я не вернусь в колледж.
        — И что ты собираешься делать?  — поинтересовался он, со страхом догадываясь об ответе.
        — Собираюсь стать внучкой своей бабушки,  — ответила Пит и рассмеялась.
        — Надеюсь, не полностью,  — со смехом заметила Анна.  — Ты очень красива, наша Пит, но я не представляю тебя куртизанкой.
        — Нет, не это,  — согласилась Пит. Стив по-прежнему молчал.  — Но я хочу работать с драгоценностями.
        — Каким образом?  — спросил Стив. Пит уже почувствовала крайнее неодобрение в его голосе.
        — Не ремесленником, не как дедушка. Я хочу… принести в мир больше красоты, как дизайнер. Знаю, для тебя это не важно. Но я чувствую, что именно это я могу делать хорошо. Возможно, лучше, чем что-то другое.  — Он несколько обмяк на стуле. Неужели это генетический дефект, размышлял он, некая наследственная болезнь, этакое заразительное пристрастие к соблазну драгоценных камней, которым, кажется, суждено управлять жизнями их семьи?
        — Пит, ты не знаешь…
        — Нет, она знает, Стефан,  — перебила его Анна.  — Кто лучше Пит может знать, что для нее подходит? Ты? Я? Не думаю.  — Потом она поднялась и оставила Пит с ощущением, что ее бросили в самый нужный момент.
        Но, похоже, Анна знала, что делала.
        — Ну, что ж, слава Богу за Анну, а?  — произнес Стив.  — Думаю, она права, и я должен это признать. Ты знаешь, из-за маминой болезни мне так долго приходилось одному решать твою судьбу. Поэтому я привык думать, что всегда прав.  — Он обнял ее.  — Но полагаю, ты лучше знаешь, что делать, Пит. Я молил Бога, чтобы ты не пошла по этому пути, но я на все сто процентов буду поддерживать тебя.
        В глазах щипало от счастливых слез.
        — Спасибо, папа. Я хочу, чтобы ты гордился мной.
        — Ты уже добилась этого, бамбина.

        Дружба — замечательная вещь, подумала Пит. Сначала была Джесс. Потом Анна. А теперь Чарли Бэррон. Его большое жилище в типографии стало еще одним раем для Пит. Ей нравился запах типографской краски, въевшийся в кирпичные стены старого здания. Ей нравился черный резиновый промышленный пол, покрытый циновками из сизаля, которые массировали ноги, когда по ним ходишь босиком, и ровный свет, проходящий через матовое стекло крыши, серо-белый днем, янтарно-розовый от уличных фонарей по ночам. Она любила тихую музыку в стиле «блюграсс», которая всегда звучала у Чарли на стерео. Ей даже нравился Ренальдо, нервный кот, живущий у Чарли. Больше всего ей нравилась дружба между мужчиной и женщиной, о существовании которой она и не подозревала.
        Когда Пит обнаружила, что обычное содержимое холодильника Чарли состояло из баночки горчицы, бутылки уксуса, трех, наполовину опустошенных банок кошачьей еды, нескольких кусков китайских кушаний, обычно покрытых плесенью, и всей его сэкономленной наличности, она поставила себе целью пополнять его. Пару вечеров в неделю, когда, она знала, что он работал весь день, она появлялась со всем необходимым для телятины в вине или традиционного голландского жаркого.
        Она готовила, он работал. За обедом они говорили о чем угодно и обо всем. Позже она сидела и делала наброски ювелирных украшений за чертежным столом Чарли, а он опять склонялся над своим огромным мольбертом.
        Время от времени, пока она рисовала, Чарли подходил к ней и заглядывал через плечо, иногда что-то добавляя одним прикосновением карандаша, внося существенную разницу в высвечивание идеи.
        Пит понравились ее занятия по рисунку и ювелирному делу в Студенческой художественной лиге. День она проводила с ювелирным молотком в руке, чеканя золото, серебро и медь. Она делала восковые формы для отливок. Она выманивала у деда крошечные осколки бриллиантов, рубинов и других камней, которые он гранил. Она делала набросок за наброском для ювелирных украшений — придавала форму, улучшала, и опять делала попытку за попыткой. Большая часть их оказывалась в мусорной корзине, но папка рисунков, которые стоило хранить, медленно начала расти.
        Постепенно Пит овладевала своим ремеслом.
        Джозефа переполняла радость, что Пит решила оставить колледж и полностью посвятить себя ювелирному делу. Он хвалил каждый эскиз, приветствовал каждую законченную вещь.

        — Итак,  — сказала Джесс, когда она шла с Пит по Мэдиссон-авеню к себе домой.  — Вы с Чарли друзья?
        — Что за глупый вопрос. Ты ведь знаешь, что это так.
        — Но я имею в виду друзья, как Анна и твой отец. Помнишь, что она сказала?
        — Да, помню, но мы не любовники, нет.  — Пит повторила Джесс слово в слово разговор с Анной о том, что друзья — лучшие любовники.
        — Почему нет?
        Пит тряхнула головой, явный признак смущения.
        — Не знаю. До этого никогда не доходило.
        Джесс залилась смехом таким ясным, как медный пенс.
        — Никогда?
        Пит в замешательстве закрыла глаза и рассмеялась.
        — Знаешь, у тебя действительно грязные мысли. Я не это имела в виду! Я хотела сказать, что мы… мы просто хорошие друзья.
        — И все?
        — Джесс!
        — Ну, ладно. Но ты мне лучше скажи, когда это произойдет, Пит, или я навсегда перестану быть твоей подругой.
        — Ты узнаешь третья.

* * *

        — Значит, вы с Чарли стали друзьями?  — сказала Анна, когда позже, в тот же день, они подметали ее студию.
        — И ты о том же! Я знаю, что ты имеешь в виду, и не думаю, чтоб папа был доволен этим разговором.
        Анна взмахнула рукой, словно отбросила беспокойство Стива.
        — Отцы никогда не хотят, чтобы их маленькие девочки взрослели. И уж, конечно, они и думать не хотят о своих дочерях в постели с мужчиной. Разве это означает, что их маленькие девочки все равно не оказываются там же?  — Она опустила щетку и откинула тяжелые волосы с лица.  — А теперь, Пит, послушай меня, потому что это важно. Я не хочу торопить тебя. Когда наступит подходящий момент и будет именно тот мужчина, который тебе нужен, это произойдет и все будет хорошо. Но ты не должна позволить тому, что случилось с твоей матерью или браком твоих родителей, стоять на твоем пути.  — Потом дотронулась до ее головы.  — Это твоя голова.  — Потом коснулась плеча.  — А это твое тело. Тебе решать, что хорошо для них.
        Пит впитывала ее слова как бальзам.
        — Спасибо, Анна. Я так и буду поступать.
        — А когда ты решишь, что пора, Пит…
        — Да?
        — Насладись этим,  — улыбнулась Анна.

        — Боже мой,  — сказала Пит, когда Чарли впустил ее в квартиру. Она обвела глазами картонки на столе.  — Не верится, что ты действительно вспомнил о еде.
        — Знаешь, я тоже проголодался.
        — Я заметила.  — Она начала открывать белые коробки с китайской готовой едой.  — Что у тебя есть?
        — Лапша с соусом, говядина с брокколи, цыпленок с кешью и имбирем, рис.
        — Пир! А это что?  — Она начала открывать крышку другой коробки.
        — Горячий и кислый…  — Жидкость хлынула наружу и около четверти дымящегося супа гейзером взметнулось в воздух в сторону Пит,  — …суп,  — неубедительно закончил он, а потом при виде Пит разразился смехом.
        — Прекрати. Прекрати смеяться,  — скомандовала она сквозь смех.  — Не смешно.
        — Нет,  — задыхался он.  — Смешно. Ты выглядишь, как утонувший китаец.
        Суп облил ее клетчатую хлопковую рубашку, прилепил волосы к голове, стекал по джинсам. Какой-то кусок сидел на кончике носа, а росток фасоли вился по щеке.
        — Тебе больно?  — наконец додумался поинтересоваться Чарли.  — Суп горячий.
        — Не думаю. Но мне хотелось бы смыть все это.
        — Поди прими душ. Скинь одежду, а я брошу ее в стиральную машину. Ты можешь одеть мой банный халат. Он висит на двери в ванной.
        Горячая вода вернула ее волосам и телу свежий вид. Она надеялась, что стиральная машина приведет в порядок и ее вещи. Она появилась из-под душа, завернутая в его красный махровый халат. Одной рукой она взбивала полотенцем волосы, другой придерживала халат, чтобы тот не распахнулся. Он снял свою майку, которая тоже была залита супом, и наводил порядок на столе и на полу.
        — Чем ты завязываешь свой халат?
        — Когда мне нужно его завязать, я беру галстук.
        — Галстук?
        — Я никогда не ношу его на шее. Поэтому я пользуюсь им для других целей. К тому же он красный. И почти что подходит к халату.
        — Где он?
        — Думаю, я потерял его.  — Он встал, потом странно посмотрел на нее, как никогда раньше.
        — Тогда дай мне что-нибудь,  — сказала она с растущим нетерпением.  — Я не могу стоять целый день, ухватившись за халат.
        — Тогда отпусти,  — посоветовал он. В его голосе звучала ласка и озорство.
        Он подошел к ней. Она стояла, наклонив голову, одна рука замерла в воздухе, где она сушила волосы. Когда он коснулся ее другой руки, которая держала халат, ее пальцы разжались. Ткань выскользнула из ее пальцев. Халат распахнулся.
        От нее пахло мылом «Айвори» и травяным шампунем, а кожа розовела от растирания махровым полотенцем. Мокрые мягкие волосы свисали на спину и в беспорядке обрамляли лицо. Чарли подумал, что ничего более прекрасного ему не доводилось видеть.
        Его кожа блестела от легкого пота. Он пах льняным маслом, лаком и чуть-чуть горячим и кислым супом. Под полумесяцем его ногтей была видна голубая прусская кровь, а в темных, непокорных волосах запутались крошки гипса. Пит показалось, что он никогда не был таким привлекательным.
        Чарли втянул в себя воздух, а потом выпустил его в медленном свисте. Пит задержала дыхание.
        Вот оно, подумалось ей. Ничего такого она не планировала, но была готова позволить этому случиться. Пора. Она не знала, любила ли она Чарли. Но он нравился ей — очень нравился. И разве Анна не сказала, что лучший любовник — это друг? Чарли как раз и был лучшим другом.
        Да, давно пора. Разве не была она внучкой Коломбы, возможно, величайшей куртизанки, которую когда-либо знала Европа? Она унаследовала от бабушки любовь к драгоценностям. Не пора ли выяснить, не передалось ли ей еще что-нибудь?
        Задумчивые, как у маленького мальчика, глаза Чарли были прикованы к тому месту, где раскрылся темно-красный халат, с аппетитом взрослого юноши. Он дотронулся только до ее руки, хотя она стояла очень близко. Она подняла руки и спустила халат с плеч, позволив ему упасть на пол.
        — Черт побери!  — воскликнул он. Но это было не проклятье, а похвала. Он облокотился на стол и сложил руки крест-накрест на груди.  — Я всегда знал, что ты красивая, но должен признаться, Пит, что ты вызвала во мне желание попытаться стать Боттичелли, а не Энди Уохолом.
        Она хихикнула, но сразу же остановилась.
        — Дорогая, смех — самое лучшее состояние человека.  — Он обхватил ее руками и зашептал в мокрые волосы: — А я собираюсь заставить тебя смеяться, пока ты не подумаешь, что умираешь.
        Влажное прикосновение к влажной коже было подобно холодному потоку энергии, пронесшемуся сквозь Пит. Он поцеловал ее, сначала легко, едва прикоснувшись к уголкам губ, потом крепче.
        — Расслабься, расслабь губы. Ты не можешь нормально смеяться, пока не разожмешь губ…  — Она сделала, как он просил, и неожиданно для себя обнаружила, что ее рот задвигался под его губами, словно заработал от собственной батарейки. Его руки скользнули вниз по плечам к середине обнаженной спины, слегка щекоча каждый позвонок и быстро проводя большими пальцами по ребрам, пока ладони, наконец, не успокоились на ее талии.
        Она неуверенно провела пальцем по его ключице, пока он не скользнул в маленькое углубление, и она не почувствовала, как сильно бился под пальцем его пульс.
        Он взял ее за руку и повел к кровати.
        — У нас все будет как следует,  — объявил он, укладывая ее на покрытый мадрасским покрывалом матрас.  — Для Пит все должно быть прекрасно.  — Она смотрела, как он скинул мокасины, расстегнул пряжку, джинсы упали, обнажив кожу гораздо белее, чем она ожидала. Она никогда не видела торчащего пениса. У него он был такой красивый, что ей захотелось превратить его в драгоценность.
        Он лег рядом с ней. Его уверенные, дружелюбные и уютные руки не спеша блуждали по ее телу, будто они его уже хорошо знали. Но он одновременно задавал ей вопросы.
        — Тебе здесь щекотно?  — спросил он, пробегая пальцами по складке у основания груди.  — Тебе не хочется засмеяться?
        Она была не в состоянии отвечать. Ощущения оказались столь новыми и сильными, что даже пугали.
        — Здесь?  — пробормотал он, когда палец поднялся выше и стал поглаживать кофейного цвета ореол вокруг соска.  — Здесь?  — Рука опять скользнула вниз по животу, лаская влажную складку, где начиналось бедро, потом к середине, слегка касаясь вьющихся волос.  — Щекотно? У тебя уже начинает появляться желание чуть-чуть засмеяться?  — прошептал он ей на ухо.
        Она издала звук, не похожий на смешок, но ему он все равно понравился, и Чарли вознаградил ее легким укусом за внезапно набухший сосок. В комнате было тепло, так тепло, что она удивилась, почему влага на ее теле не превращается в пар. Ее руки начали тоже блуждать по его коже. Спина у него на ощупь была, как бархат.
        Но когда его рука, раздвинув волосы, проникла внутрь складки, в голову Пит застучался образ — ее мать, пронзительно кричащая на полу, рука под юбкой погружается, погружается. Она напряглась, вскрикнула, отодвинулась.
        Его рука замерла, он опять поцеловал Пит, потом прошептал ей в рот:
        — Все хорошо, моя любовь. Это я, Чарли, я никогда не обижу тебя.
        Это Чарли, повторила она про себя. Это мой друг. Друзья всегда становятся лучшими любовниками. Она выдохнула.
        Рука опять начала медленно двигаться, слегка прикасаясь, играя, лаская.
        Все Чарли становятся самыми лучшими любовниками. От этой мысли она усмехнулась.
        — Так, моя девочка,  — проговорил он, и его палец проскользнул в нее дальше, а в это время большим пальцем он искал и нашел источник бесконечной радости.
        Он стал целовать ее соски, а рука его продолжала свою работу, и она почувствовала, как что-то — смех?  — нарастало в ней. Нарастало, нарастало. Он целовал и гладил, а между поцелуями твердил:
        — Засмейся для меня, Пит. Ну, давай, моя любовь! Мне нужен твой смех.
        Она почувствовала, как колени напряглись, выгнулись, она хотела, чтобы его рука поглубже вошла в нее, чтобы он продолжал целовать груди.
        — Пожалуйста,  — просила она, но не знала что.
        Потом неожиданно огромная волна радости вырвалась из нее, и она вскрикнула; задыхающийся буйный взрыв радости… О! и она рассмеялась.
        — Да!  — закричал Чарли.  — Да, Пит! Смейся для меня все время,  — и он долго доставлял ей радость, вызывая у нее смех, который волнами поднимался из нее.
        Когда она наконец остановилась и лежала, тяжело дыша и глупо улыбаясь ему, он также глупо улыбнулся ей в ответ. Он залез рукой в ящик стола возле постели и вынул маленький пакетик из фольги.
        — Ради тебя, Пит, нет выхода,  — пояснил он, надевая презерватив на торчащий пенис.  — Но не всегда.
        Он поднялся над ней, улыбаясь самой приятной улыбкой, которую ей доводилось видеть. Она сдавленно рассмеялась.
        — Да, это была только игра. Сейчас нам надо заняться другим.  — Потом он погрузился в нее, и все началось снова.

        Пит никогда не предполагала, что жизнь может быть такой полной, законченной. Ее занятия, работа, семья — теперь добавилась Анна, ближайшая подруга Джесс, а сейчас еще и любовник.
        Папа наконец искренне согласился с ее честолюбивым замыслом стать величайшим дизайнером ювелирных украшений, которого когда-либо знал мир. Он интересовался ее занятиями и смотрел, над чем она работает в данный момент. А он рассказал ей все о Коломбе — все, что сохранила память. Он описал каждое украшение, которое видел в Ла Тане, как смог запомнить его. Он описал атмосферу, окружавшую Коломбу, волшебные чары, которые она, казалось, сплела вокруг себя. В сознании Пит это, похоже, соединилось с волшебством драгоценных камней, и она полагала, что это может каким-то образом оказаться ключом к обретению однажды своего стиля.
        — Теперь, когда ты решила, чем хочешь заниматься в жизни, что ты собираешься предпринять?  — спросил ее как-то Стив.  — С чего начнешь?
        — С чего еще, папа, как не с начала.

        Глава 10

        Комната, по крайней мере, с кондиционером, подумала Пит. Слава Богу за такую небольшую милость. Хотя можно ли назвать кондиционер просто небольшой милостью в такой день в Нью-Йорке? В течение всей этой недели в середине июля температура колебалась между 35 и 36,5 градусами. Сегодня ей в восьмой раз за три недели предложили подождать в приемном салоне «Дюфор и Ивер» на случай, если ее удостоит беседы шеф, чего она так домогалась. Пит, однако, видела в этом и положительную сторону. Даже если ее заставляют просиживать в приемной бесконечные часы, это, по крайней мере, лучше, чем быть за дверью фирмы или торчать дома. Здесь она добивалась аудиенции разными способами.
        Пит оглядела салон, большую комнату с огромными зеркалами и бежевыми стенами, отделанными украшениями из листового золота. Особняк на Пятой авеню, занимаемый ювелирной фирмой, когда-то принадлежал королю воровского мира. В 1910 году жена владельца особняка обратила внимание на восхитительное ожерелье из натурального черного жемчуга в витрине ювелирного магазина, который в то время занимал помещение вровень с улицей вдали от центра. Она просто должна иметь этот жемчуг, сказала жена своему мужу-вору. Пьер Дюфор согласился обменять ожерелье на особняк.
        Приятное местечко, думала Пит. Однако бархатная обивка изысканного дивана в стиле Людовика XVI, на котором она сидела, начинала казаться ей бетоном. Она предпочла одеться в полотняный костюм цвета соломы, потому что в нем она казалась старше своих двадцати лет, более серьезной — и, как ей казалось,  — более пригодной для работы в этой фирме. Но он был слишком тяжел для такой погоды, и в нем она чувствовала себя, словно в доспехах. Она уже по три раза прочитала все журналы, посвященные искусству и антиквариату, которые лежали на инкрустированном столике.
        Когда Пит пришла в первый раз, ей было сказано, что в данный момент работы нет, но если у нее есть автобиография, она может оставить ее на случай, если вдруг что-то появится. Нет? Жаль. Она пошла домой и написала.
        В следующее посещение ее встретили с удивленно поднятыми бровями и холодным: «У вас нет папки с работами? Нечего показать? Жаль». Она отправилась домой и всю следующую неделю делала цветные снимки своих лучших работ, действуя по принципу, если хочешь, чтобы все было выполнено как следует, делай сама. Она наклеила их на картон и сделала паспарту, сложила в красивую папку из кожи угря. Это стоило ей кучу денег, но зато у нее появилась возможность увидеть женщину на одну ступеньку выше первой секретарши в приемной — личного секретаря у Личного Секретаря.
        Но она услышала все то же, знакомое: «Нет работы, мисс Д’Анджели». Секретарша произнесла это как «Дэн — желли».
        Взглянув на табличку над столом женщины, Пит проявила настойчивость.
        — Мисс Харрисон, не кажется ли вам, что для настоящего таланта всегда должно быть место? Когда появляется прирожденный ювелир, работу надо найти. Или создать.
        — И вы прирожденный ювелир?  — спросила женщина, не скрывая своего сарказма.
        Пит просто кивнула и смутила ее взглядом. Но взгляд не был достойным противником полномочий мисс Харрисон, какой бы маленькой сошкой она ни была. Опять жаль.
        Спустя неделю Пит попросила личного свидания с месье Ивером, но ей ответили, что его нет в городе, он в Париже, что его возвращения ждут не раньше как через неделю или две. По крайней мере.
        Каждый раз, возвращаясь домой, она размышляла, что может она сказать или сделать, чтобы наконец окончательно попасть в святая святых. Она была уверена, что, если ей удастся просто увидеть Клода Ивера, показать ему, что она может делать, она сумеет убедить его взять ее на работу. Она должна.
        И не потому, что не было иных мест. Прежде чем прийти сюда, она обошла другие ювелирные дома. Картье, Уинстон, Ван Клиф, Тиффани. Возможности были. Ничего значительного для начала. Но когда упоминалась работа и даже предлагалась, Пит, к своему удивлению, отклоняла предложения. Она наконец поняла, что ее отказы вызваны не скромным жалованьем или тем, что ей не давали достаточно ответственной работы. «Дюфор и Ивер» фактически было единственным местом, где бы ей хотелось работать. Для нее это стало просто делом чести, восстановлением некоего равновесия, которое было нарушено много лет назад — в тот день, когда дедушка был признан непригодным за то, что смело пошел на риск и, к несчастью, ему не повезло. Какие бы иные силы ни способствовали формированию ее интереса к драгоценностям, ее таланта и честолюбия, именно тот момент показал ей, как глубоко могут повлиять камни на судьбы людей. Тот момент, когда раскололся алмаз, унизив ее любимого дедушку, раздавил хрупкую раковину ее матери и разбил семью.
        Поэтому Пит упорствовала. Будь она проклята, если отступится от своего и не добьется беседы с самим Клодом Ивером. Необходимо, чтобы Ивер дал ей шанс. Это было бы первым шагом в исправлении столь многих старых несправедливостей. Хотя, конечно, Пит не собиралась говорить ему, кто она. Ее фамилии будет достаточно, чтобы скрыть родство с Джозефом Зееманом.
        В начале этой недели она наконец одержала небольшую победу. Холодная и высокомерная мисс Харрисон, изнуренная настойчивостью Пит, появилась ближе к концу дня и провела ее в кабинет помощника менеджера в отделе дизайна. Он был поражен ее работами и сразу же повел по коридору к боссу.
        — Мисс Д’Анджели, ваши работы многообещающие,  — сказал менеджер по дизайну.  — У вас оригинальный вкус и свежее видение. Приходите в пятницу утром. Мистер Ивер должен накануне прилететь из Парижа. Возможно, у него найдется время, чтобы просмотреть вашу папку.
        И вот она сидела в ожидании. Было уже далеко за полдень, но Клод Ивер не появлялся. Вероятно, он еще не вернулся из Парижа. Может, ей проявить дерзость и поинтересоваться, не зря ли ее пригласили?
        Пит переворачивала листы в своей папке, размышляя, что может она сделать для улучшения рисунков, когда голос окликнул ее:
        — Мисс Д’Анджели…
        Она подняла глаза и увидела стройного красивого молодого человека, стоящего в дверях, ведущих во внутренние кабинеты. Он идеально произнес ее имя, придав ему особое континентальное звучание.
        — Не пройдете ли со мной?  — Голос был мужественный и усиливался заметным французским акцентом.
        Она надеялась, что, может быть, он отведет ее к Клоду Иверу, но когда он повел ее по покрытому густым ковром коридору, то остановился, пропуская ее в комнату, украшенную скорее как гостиная, чем офис. Прежде чем войти, Пит заметила в конце коридора внушительные двойные двери с медной табличкой, на которой было выгравировано «Клод Ивер». Значит, ей опять не повезло, подумала Пит. Этот молодой человек — еще одно звено в «Линии Мажино», состоящей из помощников, клерков, менеджеров, чьей задачей было ограждать Клода Ивера от нежелательных и назойливых посетителей. Что ж, если ей суждено пройти и этот рубеж, она пройдет. Между тем он не казался ей трудным. Молодому человеку было двадцать пять — двадцать шесть лет, на ее взгляд. Загорелый и очень привлекательный, одет в темно-серый блейзер прекрасного покроя, который подчеркивал его хорошо сложенную фигуру и манеру двигаться — с природной грацией, она даже подумала, каков он в танце.
        — Присаживайтесь, мисс Д’Анджели.  — Он указал ей на кресло с подушечкой для головы, в стиле королевы Анны, перед камином, на котором стояло множество летних цветов, а сам сел напротив нее.
        — Благодарю, месье…
        — Почему бы вам не называть меня просто Марсель. Я пытаюсь привыкнуть к американскому отсутствию церемоний. Для нас это немного трудно.
        Он улыбнулся, и она улыбнулась ему в ответ. У него были ровные, как жемчуг в ожерелье, зубы.
        — О’кей, Марсель. А вы можете называть меня Пьетра.  — Ее настоящее имя почему-то казалось старше.
        — Пьетра,  — повторил он. Опять безупречное континентальное произношение.  — В итальянском, думаю, это значит камень.
        — Да. Так звали мою бабушку.  — Если упоминание о чем-то личном могло оказаться ошибкой, то было уже поздно, подумала Пит.
        — Не могу сказать, подходило ли оно вашей бабушке,  — заметил он с искрой в глазах,  — но мне вы, безусловно, не кажетесь холодным серым камнем.
        Ей пришло на ум возразить, что ее имя следует ассоциировать с драгоценными камнями, но поощрять дальнейший флирт — значило отвлечься от профессиональной цели.
        В комнату вошла женщина с подносом, и, пока она наливала им обоим кофе в чашки из английского фарфора, Марсель попросил Пит позволить ему просмотреть ее папку. Он подождал, пока женщина уйдет, и продолжил переворачивать листы. Потягивая восхитительный кофе, Пит разглядывала его поверх края чашки. Она заметила, как несколько раз его брови поднимались, что показалось ей проявлением одобрения.
        Наконец он закрыл папку и отложил в сторону.
        — Сколько вам лет, Пьетра?
        — Двадцать два,  — без заминки ответила она. Пит неделями тренировалась в произношении этой лжи, чтобы сказать, не моргнув глазом. И в самом деле, что такое два лишних года?
        Он сидел, подперев подбородок идеально ухоженными руками.
        — Я буду откровенен с вами, Пьетра, потому что вы, несомненно, талантливы… так же как и настойчивы. Для нас работают несколько самых искусных мастеров ювелирного дела в мире — здесь в Нью-Йорке, Париже, Милане,  — люди с многолетним опытом и талантом. Вы очень молоды.
        — Вы тоже,  — заметила она с улыбкой, чтобы не показаться грубой или дерзкой.
        Он улыбнулся ей в ответ.
        — Но сейчас мы говорим о вас. При том положении, которое занимает наша фирма, умение дать правильную оценку и огромные траты являются частью наших ювелирных замыслов — приобретение и отбор камней и драгоценных металлов, переговоры с торговцами, конкуренция с дилерами. Мы не считаем, что наши дизайнеры должны работать в тепличных условиях. Вы должны знать все стадии бизнеса, а это может потребовать от вас значительных усилий и оказаться несколько больше, чем… как вы это называете в Америке?  — …авантюра. Думаю, вам будет трудно. Как я уже сказал, вы очень молоды.
        Молодая, да к тому же женщина, подумала Пит, но она прикусила язык, чтобы не высказаться вслух. Она была уверена, что, по его мнению, женщина не может быть такой же выносливой, как мужчина.
        — Поэтому на обозримое будущее я не думаю, что вы нам подойдете… если вы не захотите заниматься чем-то рутинным — клерк, продавщица. Это было бы постыдной тратой вашего таланта. Я вам советую обратиться в небольшую фирму — самым лучшим для вас будет один из домов по продаже массовых изделий.
        Пит помедлила, прежде чем заговорить. Она не была уверена, дает ли ей совет этот молодой человек по имени Марсель, как знак расположения или проявляет свою власть, сообщая, что ее здесь не хотят, или она здесь не нужна. Пит по-прежнему считала, что окончательное решение должно остаться только за Ивером.
        — Если вы считаете меня талантливой, почему не дать мне шанс. Позвольте мне показать свои работы…
        — Вам нужен опыт, Пьетра, и я советую приобрести его. Тогда, возможно, через семь-восемь лет вы сможете…
        — Семь лет? У меня нет столько времени!
        — Нет, конечно, у вас нет. Я понимаю. Вы красивая молодая женщина. Через семь лет у вас будут другие занятия. Брак, дети…
        — Нет, Марсель. Вы ничего не поняли.  — Она осторожно поставила хрупкую чашку, опасаясь, что, находясь в таком напряжении, может разбить ее.  — Мою любовь к этому делу нельзя так просто отбросить в сторону. Это моя жизнь. Я начну с любой работы, которую вы предложите, потому что я знаю, что быстро продвинусь. Но мне нужно начать. И мне нужно работать здесь.
        — Нужно?
        — Это просто… ну, что-то личное,  — ответила она, пытаясь избавиться от напряженности, с которой она только что говорила.  — Пожалуйста, Марсель. Если вы считаете меня перспективной, не выставляйте меня пока за дверь. Разрешите мне показать мои работы месье Иверу. Пусть он решит.
        — Пусть он?  — Марсель остановился, пораженный.
        О, Боже, подумала Пит, вот теперь я все испортила.
        Мелкие сошки на своем пути наверх не любят, когда их авторитету наносят удар снизу, а она только что попросила этого клерка через его голову обратиться сразу к самому боссу.
        Но через минуту он расслабился. Он даже слегка улыбнулся ей приятной улыбкой.
        — Дайте мне подумать об этом,  — сказал он.  — Оставьте вашу папку мне. Есть ли телефон, по которому я могу найти вас, Пьетра?
        — О, благодарю вас, Марсель, большое вам спасибо.  — Она нацарапала свой телефон на бумаге, которую он ей дал, пододвинула ее к нему и поднялась, чтобы уйти.
        У двери она обернулась и одарила его улыбкой, которая ослепляла, как сто каратов.
        — И, Марсель… я не камень. Поэтому зовите меня Пит.
        Две недели длилось томительное ожидание. Но Пит была уверена, что Марсель устроит ей встречу с Клодом Ивером. Она ему понравилась, Пит это чувствовала. Он считал ее привлекательной, даже назвал красивой. Он был на ее стороне.
        Но когда проходил еще один день без звонка, ее надежды рушились. Может быть, он вежлив только внешне, а в душе считает ее глупой, молодой и наивной. И никогда не упомянет ее имя Иверу. Возможно, что в этом и заключается его работа.
        Когда Пит бродила по дому, дедушка заметил, что она чем-то расстроена, и поинтересовался раз или два, не больна ли она. Она постаралась, как могла, успокоить его, не объясняя свою озабоченность. Боже упаси, чтоб он узнал о ее стремлении встретиться с Клодом Ивером.
        Единственной, кому она осмелилась довериться, была ее мать. В свои субботние посещения она подробно рассказала ей о своих усилиях и о встрече с молодым французом по имени Марсель. Но мама, как обычно, ничего не сказала в ответ.
        Когда же наконец раздался долгожданный звонок, Пит находилась в таком состоянии, что не была уверена, правильно ли она расслышала его имя, и совсем засомневалась, когда он спросил, не сможет ли она отобедать с месье Ивером этим вечером.
        — Отобедать? Марсель, мне нужна работа. Какое отношение имеет к этому обед?  — Она уже было собралась сказать, что это кажется не совсем приличным, но испугалась, что другого предложения может не последовать.
        — Bien sur, мадемуазель, речь идет о работе. Но месье Ивер предпочитает обсуждать такие вещи в непринужденной обстановке, подальше от телефонных звонков и других отвлекающих моментов офиса. Он знает, когда дело касается драгоценностей, спешки не должно быть, чтобы не последовали дорогостоящие ошибки.
        Дорогие ошибки, подумала она. Как неправильно составленное мнение об алмазе. Даже после девяти месяцев изучения камня ее дедушка допустил дорогую и непоправимую ошибку.
        — Месье Ивер видел мою папку?
        — Mais oui. Он поражен.
        — Очень хорошо. Скажите ему, что я принимаю приглашение. Чтобы обсудить дело,  — быстро добавила она.
        Она услышала короткий добродушный смешок на другом конце линии.
        — Trs bon. Вас устроит «Гренуй» в восемь часов?
        О, Боже, подумала она. Ей доводилось читать об этом ресторане в журнале «Вог» — «лягушачий пруд», как его называют завсегдатаи. Его посещали и Джекки О и Генри Киссинджер и другие важные персоны. Что, черт возьми, ей надеть в один из самых дорогих, самых модных ресторанов в Нью-Йорке?
        — Конечно,  — ответила она, надеясь, что сумеет скрыть панику.  — Восемь часов прекрасно подойдет.
        Вторую половину дня она лихорадочно переделывала старое вечернее платье матери, поток сапфирового шелка тех дней, когда деньги не были в их жизни столь неуловимы — до того как дедушка расколол алмаз. Убрав несколько слоев на вшитой нижней юбке, увеличив вырез на спине и отрезав несколько дюймов от подола, превратив их в пояс, ей удалось придать супермодному платью 1953 года свежий и современный вид. Она подумала, что его чистые линии позволят ей выглядеть на двадцать два года, как она заявила.
        — Куда это ты собралась, что тебе потребовалось вечернее платье матери?  — спросил Джозеф, когда она тщательно подкрашивала лицо.
        — В «Гренуй». Это касается работы,  — последовал ответ.
        — Работы? Кто ведет красивую женщину в модный ресторан, чтобы дать ей работу?  — В голосе звучало подозрение. Он не одобрял, когда его разумная девочка вела себя непонятным для него образом. И он совсем не был уверен, что ему нравится, как она выглядела — такая красивая и такая возбужденная. Синее платье подчеркивало ее сапфировые глаза, в которых загорелся внутренний огонь. Волосы блестели. Щеки пылали.
        Обеспокоенное выражение на лице деда привлекло внимание Пит, когда она, взяв старую серебряную пудреницу матери, направилась к двери. Она остановилась перед ним.
        — Ты мне доверяешь, дедушка?
        Он посмотрел ей в глаза.
        — У меня остались две самые большие драгоценности — вера в тебя и моя любовь,  — сказал он.
        — Тогда не волнуйся.  — Она слегка поцеловала его в кончик носа и выплыла из комнаты.
        Да, да, думал он после ее ухода, он ей полностью доверял.
        Но она такая красивая — даже больше, чем Беттина. Поэтому он все время беспокоился.

        Было ровно восемь, когда Пит вышла из такси перед «Гренуй». Она заставила водителя три раза объехать квартал, чтобы не появиться раньше назначенного времени. Однако, когда ее провели к столику, Клода Ивера еще не было. Она устроилась на красивой бархатной банкетке и огляделась.
        Пит слышала, что «Гренуй» один из самых красивых ресторанов в Нью-Йорке, и теперь убедилась в справедливости этого. Бледно-зеленые стены украшали сверкающие зеркала и флорентийская живопись в позолоченных рамах. Настенные канделябры давали мягкий теплый свет. И цветы! Пит нагнулась, чтобы вдохнуть пьянящий аромат прекрасно подобранных цветов, стоящих на столе в бокале. В углах зала изысканные букеты свисали с подставок. Было впечатление, что находишься в беседке, увитой цветами.
        Стол был сервирован на двоих красивым фарфором и, похоже, дюжиной бокалов разных размеров. Но больше всего ее заинтриговал лежащий перед ней небольшой сверток, изящно завернутый в блестящую черную бумагу и перевязанный алой и серебряными лентами, цвета «Дюфор и Ивера». Сверток слегка встревожил ее, напомнив, что обед кажется необычным способом обсуждения работы. Неужели Клод Ивер собирается попотчевать ее едой и бриллиантами, а затем…? Она отодвинула от себя сверток и одновременно попыталась отогнать отвратительные мысли. И все же… что за человек этот Клод Ивер?
        Может, ей следует прямо сейчас уйти?
        К столу подошел официант.
        — Мадам желает что-нибудь выпить?
        Вопрос взволновал ее, поскольку он означал, что официанту она показалась старше двадцати одного года. Это стоило несколько посмаковать. Она решила не уходить и заказала «кир роял».
        Пит задумчиво потягивала коктейль, наслаждаясь смесью бальзама из черной смородины с шампанским, когда метрдотель отодвинул стул. Пит подняла глаза, чтобы посмотреть… Марсель! Он был более красив, чем она запомнила, и на мгновенье она обрадовалась. Но только на мгновение. Потом ее охватила ярость. Он ее обманул! Сыграл на ее надеждах и честолюбивых планах, чтобы соблазнить пообедать с ним. Но зачем? Разве он не знал, что она все равно согласилась бы на свидание с ним?
        — Bon soir, мадемуазель Пит,  — сказал он, садясь напротив нее. Он повернулся к метрдотелю,  — C’est parfait, la table. Merci, Henri,  — сказал Марсель и осторожно сунул Генри банкноту.
        — Merci mille fois, месье Ивер.  — Генри удалился.
        — Месье Ивер? Но ведь вы сказали…
        — Марсель Ивер к вашим услугам,  — сказал он, склонив голову.  — Прошу прощения, Пит, но вы знаете, в своем рвении вы не дали мне возможности объясниться. Клод Ивер — мой отец. Он проводит все время сейчас в парижском отделении фирмы. Когда мы встретились, он только что прислал меня возглавить нью-йоркский филиал.
        — Вы могли бы сказать мне, чтобы я не оказалась в глупом положении,  — возмущенно сказала Пит.
        — Я боялся,  — признался он.  — Боялся, что вы так рассердитесь на меня за то, что не даю вам работу, и откажете мне в том, что я хочу больше всего.
        — Чего?
        — Еще раз увидеть вас.
        — Тогда почему вы так долго собирались позвонить мне?  — Она сама поразилась смелости своего вопроса, но она разозлилась. Ей не нравилось, когда ею манипулировали.
        — Меня вызвали в Париж сразу же после встречи с вами. Отец захотел узнать мои первые впечатления о бизнесе. Он требовательный человек. Я только утром прилетел.
        — У вас уже было так много первых впечатлений?  — резко спросила она, не зная, верить ему или нет.
        Он помедлил, потом наклонился к ней через стол.
        — Только одно имело значение. Но даже отцу я не упомянул о нем.
        Он в упор посмотрел ей в глаза, пока она не почувствовала, как краска заливает щеки, и опустила взгляд.
        — Я позвонил сразу после приезда из аэропорта.
        Она вновь взглянула на него. Будь осторожна, сказала она себе, изучая его. Он был такой искушенный… и к тому же француз. Неужели она осмелится поверить хоть одному его слову? Он выглядел чертовски красивым в безупречно скроенном черном шелковом костюме, в белоснежной рубашке и небесно-синем чесучовом галстуке. У него были темные волнистые волосы и глаза, как горьковато-сладкий шоколад.
        — Ну, что ж. Я здесь,  — проговорила она наконец.  — Но меня по-прежнему интересует работа в «Дюфор и Ивер». И вы обещали мне, что это будет деловой обед. Если вы все еще собираетесь отказать…
        — Конечно, нет. Я много думал о вашей просьбе, пока был в отъезде. Хотя сначала вы показались слишком молодой для любой работы, кроме канцелярской,  — и слишком красивой, чтобы вас не увел к алтарю какой-нибудь богатый клиент нашего магазина — теперь я подумал, что, возможно, был слишком строг. Как вы правильно заметили, я тоже молод. Поэтому я принял решение. Вам следует дать шанс.
        Улыбка осветила ее лицо. Шанс — это все, что она хотела. Но потом он продолжил:
        — У меня для вас есть тест, Пит.
        — Тест?
        — Это шанс. Чтобы убедиться, обладаете ли вы необходимыми навыками для работы у меня. Откройте коробку.
        Озадаченная, Пит взяла красивый сверток, который отодвинула от себя и забыла, пока Марсель не указал на него. Сняв оберточную бумагу, она обнаружила внутри маленький бархатный мешочек. Еще раз подозрительно посмотрев на Марселя, она развязала мешочек и перевернула его над столом. Восемь бриллиантов упали на скатерть. Официант, который собирался поставить бокал с водой перед ней, замер, глядя на камни, подобные льдинкам.
        — Ладно, ладно, поставь воду и иди,  — нетерпеливо сказал Марсель изумленному официанту.  — И попроси Генри задержать еду, пока я не дам знать.
        — Oui, monsieur.
        — Это ваш тест, Пит,  — сказал он, когда они вновь остались одни.  — Если вы справитесь, я даю вам стартовое место в «Дюфор и Ивер». Если нет…  — Он, как истинный француз, выразительно пожал плечами.  — Но выиграв или проиграв, вы должны согласиться отобедать со мной после окончания теста. Без тяжелых чувств.
        — Чувства не похожи на драгоценные камни, Марсель. Им нельзя придать форму. Все, что могу сказать вам — если вы честны со мной, я отплачу тем же. И я отобедаю с вами.  — Потом она улыбнулась.  — И, возможно, получу удовольствие от этого, потому что верю, что смогу пройти тест.
        — Даже не зная, в чем он заключается?
        — Если это имеет отношение к бриллиантам, не думаю, что провалюсь. А если такое произойдет, тогда вы, возможно, правы. Я не готова… пока.
        — Очень хорошо.
        Он отставил ее тарелку и собрал бриллианты вместе в центре ее части стола.
        — Среди камней перед вами есть один — только один — качества «Ривер», идеально прозрачный, абсолютно без изъяна. Этот камень был извлечен из вод Голконды несколько веков назад. В прошлом году мы приобрели его у одного из махарадж, который нуждался в деньгах. Остальные камни на столе — хорошие, очень хорошие,  — но не из Голконды, даже близко не того качества.  — Он откинулся назад и скрестил руки.  — Покажите мне камень «Ривер», и работа ваша.
        Вытащив из кармана лупу 10х, он вручил ее Пит, потом дал знак официанту, который немедленно установил крошечный источник идеально рассеянного света. Сосредоточившись, Пит начала изучать камни.
        Когда она брала камень за камнем и подносила к глазу, рассматривая его в чистом белом свете, другие посетители ресторана стали бросать в их сторону любопытные взгляды. Но ни Пит, ни Марсель не замечали их. Он смотрел на нее, а для Пит сейчас не существовало ничего, кроме бриллиантов.
        О, дедушка, помоги мне, молча просила она. Если ты научил меня когда-то чему-нибудь, помоги вспомнить сейчас. Все те часы, которые ты провел, проверяя меня с помощью эталонных камней, все те дни, когда ты объяснял мне разницу между различными видами включений, не подведи меня сейчас, дедушка.
        Это были прекрасные камни, все до одного. Он, конечно, прав. Первоклассные. Но… Нет ли в этом слегка желтоватого пятна, а в этом крошечного перьевого включения, скрывающегося прямо под короной камня? На другом способ огранки показался ей чересчур современным для такого старого камня. Она прошлась по всем камням, и ничто не нарушило гармонии несравненного блеска.
        — Вы даете честное слово, что он здесь?  — спросила она Марселя.
        — Торжественно клянусь. Камень «Ривер» перед вашими глазами.
        Она опять стала сосредоточенно исследовать камни. Подошел официант, но Марсель дал ему знак удалиться. От старшего официанта, ведавшего винами, отмахнулся. От Генри тоже. Пит продолжала изучать камни, один за другим. Около часа.
        Наконец она убедилась — ну, на девяносто девять процентов. Ни один из девяти камней не соответствовал качеству «Ривер».
        Она вынула лупу и посмотрела прямо в глаза Марселю. Мог ли он лгать ей? Неужели это был просто жестокий трюк, чтобы не дать ей работу?
        Или, может быть, Марсель сам стал жертвой обмана? Кто-то, вероятно, продал ему камень худшего качества, который он не смог определить. А вдруг она оказалась в центре теста, который дал своему сыну его требовательный отец?
        Однако, посмотрев ему в глаза, она с уверенностью увидела, что он за человек, как заглянув внутрь бриллианта, определила бы его ценность. Он не лгал. Она почувствовала это. Не был он и глупым. Он вырос среди бриллиантов, как и она.
        И что он сказал? «Ривер» был прямо перед ней. Она посмотрела прямо на стол. На все, что было перед ее глазами.
        И, внезапно, словно кто-то включил еще один источник рассеянного света, на нее снизошло озарение. Она едва сдерживала улыбку, когда подумала о небольшой театральной сцене, которую он устроил с официантом прямо перед началом теста. Схватив большую ложку для супа, она зачерпнула в нее все восемь бриллиантов и поднесла к бокалу с водой, из которого собрался отпить Марсель.
        — Вода немного тепловата,  — произнесла она, погружая бриллианты в его бокал.  — Думаю, нужно немного льда.  — Она взяла свой бокал с водой.  — А что вы скажете, если я это выпью?
        Он мгновение помолчал.
        — Я бы сказал, что у вас будет тяжелый случай несварения.
        Она рассмеялась, ставя бокал обратно, потом опустила пальцы в воду и выудила бриллиант из Голконды.
        Восхищение на его лице было такое же ясное, как глубины сверкающего на столе драгоценного камня.
        — Но каким образом? Я… я думал, вы будете поставлены в тупик.
        — Так оно и было… пока я не нашла ключ к вашему тесту.
        — Какой ключ?
        — А это мой секрет. Но давайте перейдем к остальному делу. Я умираю от голода. В этом заведении есть еда?
        Он улыбнулся улыбкой очарованного человека.
        — Думаю, они, возможно, могли бы… как это у вас называется… раздобыть что-нибудь.
        — Вы у нас скоро заговорите как настоящий американец. Может быть, даже как ньюйоркец.
        Он в очередной раз от удивления покачал головой, потом поднял руку и подозвал Генри.
        Еда была великолепна. Над закусками, состоящими из необыкновенно свежего и бархатистого жирного печеночного паштета, черенков сельдерея и нежного тонкого аспарагуса, Марсель расспрашивал Пит о ней самой, ее воспитании, откуда у нее такой интерес к ювелирному делу. Она ловко избежала ответов на вопросы, сказав, что ей хочется узнать больше о нем, и ей удалось услышать рассказ о жизни во Франции отпрыска из состоятельной семьи.
        — Мы не нувориши, но и не древнего происхождения. У нас есть небольшое прелестное шато в долине Луары. И, конечно, отель в Париже.
        — Разумеется,  — спокойно сказала Пит, стараясь казаться бесстрастной.
        В качестве основного блюда Марсель рекомендовал лягушачьи ножки с травами и чесноком.
        — Нельзя прийти в ресторан, называемый «Лягушка», и не отведать ее,  — убеждал он, но Пит выбрала морской язык в остром горчичном соусе и сменила тему разговора.
        — Вам нравится Нью-Йорк?
        — Все больше и больше,  — ответил он, глядя на нее теплыми, как растаявший шоколад, глазами.  — Теперь, Пит, вы должны рассказать мне, как получилось, что вы так много знаете о бриллиантах?
        Значит, его не устраивает, что она избежала ответа. Но Пит не могла сказать ему правду, что ее дедушка когда-то работал огранщиком у его отца и был уволен за ошибку, которую может допустить любой хороший мастер.
        — Моя бабушка коллекционировала драгоценности,  — ответила она.  — Думаю, я от нее унаследовала страсть к камням. Я изучала их с детства…
        — Самостоятельно?
        — Время от времени мне помогали.
        Он помедлил, словно желая услышать больше подробностей, но потом кивнул головой и жестом дал понять официанту, чтобы тот принес десерт.
        После того как Пит насладилась необыкновенно нежным суфле «Гранд Маринье», а Марсель расправился с «Монблан» — хрустящими молотыми каштанами, политыми взбитыми сливками, он попросил принести счет.
        — Хотите потанцевать, Пит? Мы могли бы отсюда поехать в…
        Она оборвала его.
        — Нет, спасибо, Марсель. Не забывайте, это был деловой обед. А наш бизнес завершен.  — Она вспомнила, что ей хотелось узнать, как он танцует. Однако, если она проведет в его обществе слишком много времени, как ей тогда избежать его вопросов?
        — Как хотите. Но я вас провожу.
        Нет, она не собиралась позволить этому эффектному молодому французу подвести ее к двери убогой квартиры без лифта в Кухне ада, даже несмотря на то, что у него было только шато. И по другим причинам будет лучше, если он не узнает, где она живет, что может вызвать другие ассоциации. В любом случае, совсем не повредит поддерживать его в неведении. Дымка тайны никогда не вредила женщине. Это был один из немногих уроков, усвоенных ею от матери.
        Огорченный ее нежеланием продолжить вечер, Марсель молча оплатил счет, затем проводил ее до тротуара.
        — Спокойной ночи, Марсель. Мне все очень понравилось, еда… и мой тест. Спасибо. Вы не пожалеете, что дали мне работу.
        Он слегка поклонился.
        — Я уже сейчас рад этому.
        К ним подъехало такси, и Пит направилась к машине.
        — Одну минуту,  — резко сказал он, схватив ее за руку. На какой-то миг ей показалось, что он собирается поцеловать ее.  — Я должен знать — ключ к решению моего теста, что это было?
        — Все очень просто. Мне нужно было только полностью доверять вам. Вы сказали, что камень перед моими глазами. Поверив, что вы не обманули меня, я знала, что мне следует более внимательно смотреть. Когда я подумала о том, как тщательно вы заранее подготовили стол, и вспомнила тот небольшой момент с официантом, который принес воду, все стало ясно.
        — Было так просто, потому что вы доверяли мне?
        — Это облегчило мой поиск,  — ответила она, когда он открыл дверцу такси и она забралась внутрь. Пристально посмотрев на него, она добавила: — Доверять вам оказалось нелегко.
        Он закрыл дверь, и такси тронулось.

        Марсель стоял и смотрел на удаляющиеся задние фонари машины, пока они не затерялись в потоке движения. Это было единственное, что он мог делать, чтобы не прыгнуть в другое такси и не закричать водителю: «Езжай за тем такси»,  — как Кэри Грант в одном из фильмов Альфреда Хичкока. Она была красива, идеально красива, эта девушка с сияющими волосами, как самый темный обсидиан, и глазами цвета самых лучших сапфиров, которые когда-либо доводилось продавать его отцу.
        Но он, в конце концов, француз с присущей аристократической холодностью. Вернувшись в ресторан, он зашел в телефонную будку и начал набирать номер одной из многих фотомоделей, которые регулярно согревали его постель.
        Однако, прежде чем его соединили, он повесил трубку. Сегодня он не хочет быть еще с одной женщиной. Он счастлив — даже более чем счастлив — быть просто с воспоминанием о женщине.

        Глава 11

        Внутри сверкающего «роллс-ройса» раздавался звук, напоминающий нежное мурлыканье кошки. Вид женевского озера Леман за окном успокаивал. Но Марсель был в замешательстве.
        — Я по-прежнему не понимаю, зачем мы едем на встречу с этим человеком, Pre. Ты ведь знаешь, что он за бизнесмен. Я часто слышал, как ты говорил, что он не нашего круга.
        Клод Ивер откинулся на мягкую спинку сиденья, обтянутую темно-синей кожей.
        — Потому что я хочу услышать, что он собирается сказать. Он сообщил, что у него есть для нас предложение.
        — Это имеет отношение к филиалу в Нью-Йорке? Если нет, не вижу причины, почему я должен лететь в Женеву, чтобы встретиться с кем-то, кто не будет мне полезен.
        Всего несколько недель назад Марсель взял управление нью-йоркским магазином в свои руки и все еще чувствовал себя неуверенно в новом качестве. Он не переставал удивляться, почему было принято это решение — дать ему этот магазин — именно сейчас и так неожиданно. Накануне он катался на лыжах в Шамони, на следующий день отец велел ему лететь в Нью-Йорк, потому что он принимает там управление филиалом. А сейчас его так же неожиданно вызывают в Женеву.
        — Pre…
        — Марсель, если ты хочешь преуспеть в этом нашем, иногда странном деле, ты должен научиться терпению. Жизнь, сын мой, не всегда то, чем кажется. Пока твоя работа — просто сидеть и слушать, и ждать, пока тебе не скажут, что правильно, а что нет.
        Господи, как он ненавидел, когда отец говорил загадками. А за последнее время он даже делал много загадочного. И вел себя непонятно.
        Сейчас думать об этом не хотелось. О ком он действительно желал помечтать, так это о Пит Д’Анджели, молодой женщине, которую недавно принял на работу в нью-йоркский магазин. Он не знал, как долго она задержится, но надеялся, что она не уйдет из магазина в ближайшее время. Он был заинтригован этой красивой американкой с мальчишеским именем, которая, казалось, знала о бриллиантах по крайней мере столько же, сколько он сам. Он хотел получше узнать ее — гораздо лучше.
        Как только он прилетит в Нью-Йорк, он позвонит ей. Возможно, еще один обед… может быть, на этот раз в «Лютеции».
        Машина свернула на Рю дю Рон, самую роскошную торговую улицу в Женеве, и остановилась перед самым новым и самым блестящим магазином на ней — «Тесори», сообщали золотые буквы на двери. Когда двое мужчин вышли из машины, Марсель посмотрел на отца с нежностью. Он увидел человека безупречно одетого, подстриженного и с безупречным маникюром. Его, словно облако, окружала аура процветания и уверенности.
        Тяжеловесное изобилие «Тесори» было прямой противоположностью сдержанной элегантности магазинов «Дюфор и Ивер». Вместо нескольких превосходных украшений, выставляемых на черном бархате, и других, доставаемых по просьбе посетителей, здесь драгоценности, казалось, были навалены грудами, висели и повсюду выставлялись напоказ — бриллианты, свисающие с миниатюрных голых веток, рубины в хрустальных вазах, жемчуг, свернутый кольцами и скользящий по прилавкам, будто змеи.
        Драгоценности как театр, подумал с усмешкой Марсель.
        У двери магазина их встретил сам хозяин, Антонио Скаппа, говорящий по-итальянски швейцарец в прекрасно сшитом жемчужно-сером костюме, который скрадывал его мощную фигуру и предавал внешности большую представительность.
        — Добро пожаловать, господа!  — Он приветствовал их сердечным рукопожатием.  — Добро пожаловать в «Тесори». С удовольствием покажу вам, что мы здесь сотворили. Думаю, на вас это произведет впечатление.
        — Поэтому мы приехали, синьор Скаппа,  — с достоинством сказал Клод Ивер.
        Скаппа справедливо гордился своим детищем. Латунь и мрамор с золотыми прожилками, красные бархатные ковры и зеркала оттеняли золото, жемчуг, бриллианты и другие сокровища, столь щедро выставленные напоказ. Сотни людей были заняты созданием и продажей драгоценностей, которые сделали синьора Скаппу богатым человеком. Магазин был большой, кричащий и, кроме того, процветающий. И кто мог поспорить с этим, подумал Марсель.
        Им показали весь магазин — торговые залы, рабочие комнаты, студии дизайна и личные салоны. Когда они выходили из студии дизайна, к ним подошла молодая девушка — высокая, фигуристая блондинка в эффектном красном джерсовом платье.
        Бог мой, подумал Марсель, оглядывая ее всю. Она очень сексуальна. Другого слова и не подберешь. Густой каскад волос цвета меда, рыжевато-коричневые кошачьи глаза под темными вразлет бровями, а фигуре могла позавидовать сама Софи Лорен. Платье, волосы и особенно необузданный блеск янтарных кошачьих глаз сразил его, как удар в живот.
        — А, Андреа,  — сказал Антонио Скаппа, когда она подошла.  — Господа, позвольте мне представить вам мою дочь, Андреа Скаппу.
        — Рады познакомиться,  — произнесли по очереди мужчины. Но Клод сказал это с присущим ему достоинством и любезностью, а Марсель, как озорной мальчишка, готовый к приключению.
        — Очень рад,  — повторил он и поцеловал ей руку.
        Взгляд, который она бросила в ответ, был, по крайней мере, такой же озорной, как и его, но за простым флиртом скрывалось еще нечто. Она что-то хотела от него — то ли его очаровательного, сексуального «я», то ли нечто другое, более полезное, он пока не знал. Она его заинтриговала. Он точно выяснит, что ей нужно. Что же касается его самого, он прекрасно знает, чего от нее хочет. Он хочет взять ее, как спелый персик, вонзить в нее зубы, и пусть сок течет по его подбородку.
        — Андреа, принеси нам, пожалуйста, кофе в мой кабинет.
        — Конечно, папа,  — сказала она и выплыла из комнаты, восхитительно покачивая округлым задом в красном джерси.
        В зеркальном кабинете Скаппы их усадили на огромный красный диван «честерфильд».
        Скаппа откинулся назад, руки на подлокотнике кресла, ноги твердо на полу, и осматривал своих гостей. Удовлетворенная, почти самодовольная улыбка, приподняла его полные губы.
        — Ну что ж, господа. Как вы могли заметить, «Тесори» стала силой, с которой следует считаться в ювелирном мире.
        — Несомненно,  — сказал Клод.
        — Конечно, мы еще не принадлежим к такой же семье, как «Дюфор и Ивер».
        — Это тоже верно,  — заметил Клод.
        Скаппа нахмурился, но, прежде чем он прокомментировал, вошла Андреа с тяжелым серебряным сервизом на подносе.
        С соблазнительной улыбкой она разлила кофе, затем направилась к одному из кресел с подголовником напротив дивана. Но не села. Она повернулась к отцу, и Марсель заметил, что выражение ее лица было почти умоляющим.
        Антонио нахмурился, взглянул на Клода Ивера, затем на Марселя. Смущенный тем, что разглядывал дочь этого человека, как пес с высунутым языком, Марсель отхлебнул кофе и от волнения обжег себе язык.
        — Папа?..
        — Пожалуйста, останься, Андреа,  — сказал он, не сводя глаз с Марселя.  — Возможно, у тебя будет что добавить к нашему обсуждению.  — Для Марселя его тон звучал скорее как предупреждение, чем приглашение, умно замаскированный способ приказать ей заткнуться и выглядеть красивой. И она удивилась разрешению остаться. В их отношениях было что-то — как это в Нью-Йорке называют?  — что-то не заслуживающее доверия. Будто они были соперниками, а не отцом и дочерью.
        — Господа,  — начал Скаппа,  — пришло время «Тесори» расширить свои владения за пределами Швейцарии и Германии, добраться до тех денег, которые только и ждут, чтобы их потратили на украшения. Вот почему я желаю купить «Дюфор и Ивер».
        Марсель был настолько потрясен, что моментально забыл о присутствии Андреа Скаппы. Разумеется, его отец ни прежде, ни когда-то в будущем не предполагал продавать дело, особенно человеку типа Скаппы, с явным отсутствием вкуса и аристократизма.
        Но Клод по-прежнему оставался невозмутимым, и Скаппа продолжил, словно все обсуждение было простой формальностью.
        — Честно, господа, мне нужно то, что имеете вы. Мне нужны ваши важнейшие рынки сбыта в Риме, Нью-Йорке и Париже и патина давно признанного качества, которое привлекает к вашему имени. А вам, господа, необходимо продать.
        — Что заставляет вас так думать…  — начал Марсель, но отец рукой и взглядом остановил его.
        Скаппа продолжил:
        — Мы все знаем, как трудно в нашем деле сохранить секрет. Я бы сказал, невозможно. Слухи, молва, они кружат как огонь в пораженном засухой лесу. К сожалению, обычно высокий уровень всей сети магазинов «Дюфор и Ивер» упал. Конечно, не намного, но достаточно, чтобы причинять вам, я уверен, беспокойство. Выручка падает. В нашем деле, где надо сохранять дорогой запас, это серьезная проблема.
        — У нас были сложные периоды в прошлом,  — сказал Клод,  — но мы всегда справлялись с ними.
        — И очень хорошо. Вы делали деньги, когда многие другие не могли. Но сейчас есть также и иные признаки для беспокойства. Вы предоставили сыну полную ответственность за прибыльное дело в Нью-Йорке, хотя в двадцать шесть лет он все еще недостаточно опытен.
        Впервые заговорила Андреа, низким охрипшим голосом, будто только что выползла из постели, подумал Марсель.
        — Отец, я уверена, что месье Марселю было доверено управление магазином в Нью-Йорке благодаря его недюжинным способностям, несмотря на его возраст.  — Она обращалась к отцу, но смотрела прямо на Марселя, и глаза говорили больше, чем губы.
        — Несомненно,  — сказал, нахмурясь, Скаппа, словно удивляясь, как это она осмелилась открыть рот.
        — Я понимаю, месье,  — продолжил Скаппа, меняя тактику,  — что это не первый ваш приезд в Швейцарию в этом году. Мне сказали, что недавно вы воспользовались услугами одной превосходной клиники в Давосе. Она известна своими уникальными методами лечения рака, который считается неизлечимым, не так ли?  — Клод не отвечал. Он просто склонил голову и продолжал слушать.
        — Отец, что он?..  — спросил Марсель, но отец опять остановил его суровым взглядом и тихо сказал:
        — Спокойствие, мой сын.
        — Тогда,  — продолжил Скаппа,  — имеет значение личное присутствие. Многие в нашем деле приписывают успех «Дюфор и Ивер» вашему деятельному личному руководству, месье, требующему от вас постоянных поездок в ваши филиалы. Но в последнее время замечено, что вы мало разъезжаете. Короче, месье, все уже понимают, что вы больны, что вы готовите вашего сына занять ваше место и что у вас может не хватить времени завершить это дело. Кажется, подошло время для вас принять решение на благо нам обоим.
        Марсель встал и наклонился над огромным блестящим черным столом, где сидел Скаппа.
        — Почему, черт возьми, вы считаете моего отца больным? Или, что мы примем такое предложение от вас?
        — Марсель!  — воскликнул Клод.
        Скаппу не возмутили эти вспышки эмоций. Он просто подался вперед в своем кресле, воплощение уверенности с налетом честолюбия.
        — За исключительное владение «Дюфор и Ивер» я готов предложить…  — Он назвал цену в миллионах, многих миллионах. Это было значительное состояние, по мнению любого человека, и у Марселя перехватило дух от суммы. Он взглянул на Андреа и увидел, как ярко сверкали ее янтарные глаза. Был ли это триумф? Гнев? Может быть, предупреждение?  — Я готов, даже хочу, чтобы ваш сын по-прежнему руководил филиалом в Нью-Йорке. Я никогда там не был и не имею желания когда-либо отправиться туда. Я не понимаю американцев. И к тому же считаю разумным, если в бизнесе по-прежнему будет занят Ивер. Вы должны признать, месье, что это прекрасное предложение.
        Наконец настал черед Клода Ивера высказаться. Он подошел к окну и минуту полюбовался прелестным видом озера Леман. Утренний туман, который часто окутывает Женеву, рассеялся, и озеро засверкало от солнечного света.
        — Вы правы, синьор Скаппа,  — начал он со спокойным достоинством.  — Я умираю.
        — Отец, нет!  — воскликнул Марсель.
        Клод повернулся и посмотрел на сына, и на фоне сверкающего неба и воды он выглядел неожиданно изможденным.
        — Мне жаль, Марсель, что ты узнал об этом таким образом, но это правда. У меня редкая форма рака крови. Доктора сказали, это всегда имеет фатальный исход.  — Он повернулся к Скаппе.  — Верно и то, что на моей компании сказалась болезнь и что продажа снизилась. Я спешно готовил своего сына принять дела, когда меня не станет. Я ничего из этого не отрицаю и приехал сюда потому, что считаю, что не могу просто проигнорировать серьезное предложение.
        — Отлично,  — произнес Скаппа и начал подниматься.
        — Однако,  — продолжил Клод,  — посмотрев, как поставлено ваше дело, не думаю, что «Тесори» подходящая пара «Дюфор и Ивер».
        — Не подходящая пара? Но…
        — Наши стили, сами причины нашего пребывания в этом деле, заметно расходятся. Ваш стиль явно работает на вас, как вы любезно нам сегодня продемонстрировали. Не думаю, что он годится для нас. Боюсь, мы вынуждены отклонить ваше великодушное предложение.  — Он чопорно подошел к сыну и протянул руку Скаппе.  — Нам жаль, что мы отняли у вас время, синьор. Мадемуазель,  — добавил он, слегка поклонившись в сторону Андреа. Блеск исчез в ее глазах, вместо него появилось нечто вроде огорчения или, может быть, печали и симпатии. Что именно, Марсель не знал, в тот момент он был слишком ошеломлен, чтобы пытаться определить.
        — Вы совершаете ошибку, месье,  — сказал Скаппа.  — «Тесори» будет продолжать расширяться с вами или без вас. Если вы отказываетесь присоединиться к нам, вы, в конце концов, будете погребены нами.
        — Может быть,  — признал Клод.  — Это шанс, которым мы должны воспользоваться. Прощайте.  — Затем он повел Марселя из комнаты.
        Спустя полчаса оба Ивера апатично сидели на солнце на террасе озера Перл дю Лак за завтраком, состоящим из свежего озерного окуня, альпийских ягод, холодного сухого белого вина из Валэ, практически ничего не отведав. Солнце сверкало на отдаленных снежных вершинах Монблана, в то время как фонтан выбрасывал в воздух на четыре фута бриллиантовые брызги воды из спокойного озера.
        Некоторое время они не касались темы, которая поглотила все их мысли. Рана была слишком свежа, чтобы прикоснуться к ней.
        Наконец, когда подали кофе, Марсель посмотрел на отца.
        — Тебе следовало сказать мне,  — проговорил он, помешивая кофе в чашке.
        — Возможно,  — согласился отец.
        — Сколько… сколько?  — Его голос цеплялся за слова.
        — Год, они говорят. Может быть, немного меньше.
        — Mon dieu.  — Дрожь пробежала у Марселя по спине. Хотя он всегда побаивался своего всесильного отца, он очень любил его. Скорбь и гнев поднялись в нем, как вода под давлением, перед тем как взметнуться из фонтана.  — Все это время ты позволил мне считать, что доверил мне управление филиалом в Нью-Йорке, потому что верил в мои способности.
        — Я верю.
        — Но этого не произошло бы так быстро, если б не твоя болезнь. Верно?
        — Возможно, нет. Но я отклонил предложение Скаппы. Разве я поступил бы так, если б не верил, что ты можешь взять на себя управление фирмой, когда придет время. Неужели я был поспешен в этом решении?
        Марсель смотрел на серо-синие воды озера. Он наблюдал, как взлетела цапля, неуклюже хлопая широкими крыльями, пока не поднялась в воздух, планируя, как облако.
        — Не знаю!  — воскликнул он. Он был так рад, что его отправили в Нью-Йорк, так воодушевлен пробой своих сил и так гордился доверием отца. Но он должен признать, что часто испытывал разочарование от недостатка опыта и его подавляла ответственность за дело. Ему часто хотелось, чтобы у него было побольше времени просто поиграть, поэкспериментировать с жизнью, насладиться тем, что он красив собой и молод.
        Голос отца врезался в его мысли, как только что наточенный нож.
        — Сможешь ли ты это сделать, мой сын? Сможешь ли ты принять у меня все дела меньше чем за год? Сожалею, что вынужден торопить тебя с решением, но если ты не хочешь брать на себя ответственность, если считаешь, что это будет для тебя непосильной ношей, ты обязан мне сказать. Мы должны сразу же начать поиски другого, такого же хорошего предложения.
        — Зачем затруднять себя? Почему просто его не принять?
        Клод покачал головой.
        — Чудо драгоценных камней, секрет их притягательности для нас, простых смертных,  — в том, что эти, кажущиеся твердыми и вечными, субстанции также таинственно наделены жизнью, пульсирующей в сердце огнем и цветом. Этот Скаппа, он совершенно другой. Какова бы ни была внешняя сторона его жизни, в сердце он холоден, словно безжизненный камень. Я не могу перенести, чтобы в руки подобного человека попало то, что я так долго создавал.
        — Но, отец, Скаппа — легенда в ювелирном деле. Никто не добился там такого быстрого успеха. Он, вероятно, прав, намекая, что «Тесори» похоронит всех нас. Посмотри, как многого он достиг за двадцать два года.
        — Не настолько много, чтобы заслужить «Дюфор и Ивер».

        Все посетители ушли, огромные стальные двери главного входа были заперты. Антонио Скаппа сидел за своим громадным черным столом, машинально рисуя фигуры в блокноте, спиной к большому окну и восхитительному виду озера, приобретающего с приближением ночи темно-серый цвет.
        Он был взбешен. Он рассчитывал, что Иверы запрыгают от радости после его предложения. Он потратил много времени и денег, отыскивая и найдя слабое место, с помощью которого он надеялся заставить Ивера принять его условия.
        «Тесори» нужно слияние со старой, признанной фирмой, как «Дюфор и Ивер». Скаппа значительно преуспел за эти годы. Используя энергию послевоенного возрождения Европы, он смог создать дело, проявляя напористость и не боясь новшеств, применяя методы оптовой торговли и современную торговую технику, приобретая старые коллекции в местах, где когда-то состоятельная элита остро нуждалась в наличности — местах вроде Индии, где он купил дюжину сокровищ у махарадж, лишенных своих огромных владений. Иногда он продавал камни как они есть, иногда разрезал их, чтобы заработать на них больше.
        Но этого было недостаточно, нет, когда в мире столько много новых денег и в следующее десятилетие их будет еще больше. Он чувствовал это. И Антонио Скаппа хотел свою долю.
        После сегодняшней встречи он знал, что у него нет шанса заполучить «Дюфор и Ивер». Он достаточно хорошо знал людей, чтобы понять окончательный отказ Клода Ивера. Черт бы побрал этого человека, подумал он, нажимая карандашом на бумагу, пока тот не сломался.
        В кабинет вошла Андреа.
        — Ну, что сейчас произошло?
        Последовал резкий ответ:
        — Ничего сейчас не произошло. Я не могу заставить их продать.
        — Нет, я и не предполагала, что тебе удастся. Мне жаль.  — Он не мог знать, как справедливо было это утверждение. Хотя люди обычно замечали и запоминали ее внешность, Андреа была так же умна и честолюбива, с хорошими деловыми задатками и врожденным талантом к ювелирному бизнесу. Она знала, что могла бы стать настоящей помощницей отцу, если б только он дал ей возможность. Беда в том, что он не видел для нее места в своем деле. Когда случайно он позволял поработать для него, она использовалась с чисто декоративной, соблазняющей целью, как это было сегодня. Он заранее предупредил ее одеть красное платье, напомнив, как пригодится, если Марсель Ивер очаруется ею. Это была единственная сфера, в которой он признавал ее талант.
        Но Антонио никогда не доверял ей ничего такого, где она могла проявить свой ум или способности.
        Когда она жаловалась, его ответ был один и тот же.
        — Ты хочешь помочь мне, выйди замуж за одного из богачей, которые приходят сюда и с вожделением пялятся на тебя. Тогда ты сможешь стать одной из моих лучших клиенток, и к тому же у меня под рукой будет банкир, когда мне потребуется ссуда для расширения дела.
        Что еще хуже, он активно поощрял ее брата Франко проявлять большой интерес к бизнесу, побуждая браться за работу, о которой просила Андреа и в чем ей было отказано. А Франко, возлюби Боже его неотразимую душу, вряд ли мог бы проявлять меньший интерес. В двадцать один год он больше всего хотел стать международным плейбоем и чемпионом в поло.
        Сейчас она наклонилась к отцу над его сверкающим столом, глаза у нее сверкали так же ярко.
        — Тебе он не нужен, папа. Вместе мы могли бы превратить «Тесори» в самую процветающую сеть ювелирных магазинов мира. Почему ты не позволяешь помочь тебе, папа? Я смогла бы. Я…
        — Хватит, Андреа,  — оборвал он ее.  — Бизнес не место для женщин, даже для тебя. Это не твоя роль. Когда наступит время принять у меня дело, Франко будет уже к этому подготовлен. Я прослежу за этим. А теперь, почему бы не отправиться куда-нибудь в этом привлекательном платье, которое сейчас на тебе, туда, где оно могло бы сослужить нам службу. Здесь оно пропадает зря.
        Она стала суровой от гнева.
        — Когда-нибудь, отец,  — сказала Андреа дрожащим от подавляемой ярости голосом,  — я смогу взять все мои красивые платья, плюс мое огромное очарование и ум, и талант и употребить их в своем собственном деле, чтобы доказать тебе, что я могу это сделать. Я задам тебе такого жару, что ты сломя голову бросишься в Париж из-за того, что не воспользовался моими способностями сам.
        Андреа надеялась, что, купив «Дюфор и Ивер», «Тесори» так быстро станет расширяться, что отцу придется прибегнуть к ее помощи. Теперь этому не суждено сбыться.
        Но, возможно, есть другой путь…

        Марсель спал, видя в запутанном сне Пит Д’Анджели в виде леди Годивы на белой лошади, усыпанной бриллиантами, скачущей мимо скалы, с которой только что прыгнул отец. Марсель попытался схватить его, но вместо этого был отброшен в сторону, попав под копыта лошади Пит. Когда лошадь заржала и встала на дыбы, пронзительно зазвонил телефон, разбудив его.
        — Да,  — пробормотал он в трубку.
        — Месье Ивер,  — раздался женский голос.  — Надеюсь, не разбудила вас.
        — Нет,  — опять пробормотал он, пытаясь проснуться, чтобы узнать голос, который вызывал у него какие-то недавние воспоминания.
        Она засмеялась, и этот звук вызвал трепет в теле. Теперь он понял, кто это.  — Мадемуазель Скаппа,  — проговорил он подобием своего нормального голоса.
        — Я все-таки разбудила вас, верно? Мне жаль. Но мне надо обсудить с вами нечто важное — сделать предложение.
        Сейчас он уже окончательно проснулся, сидя на краю постели, свесив крепкие обнаженные ноги. Предложение? Именно то, что он имел в виду, как только увидел ее.
        — Я всегда открыт для предложений от красивых дам.
        — Думаю, вы могли бы. Скажем через пятнадцать минут в баре холла.
        — Давайте через десять минут, мадемуазель.
        В трубке раздался тихий щелчок.
        Сидя в черном бархатном кресле в холле, она показалась Марселю почти что драгоценностью, выставленной в гигантском футляре, когда он приближался к ней. Она сменила эффектное платье на менее яркое, но не менее соблазнительное. Он заметил, что в мягком водопаде шелка цвета персика, под цвет кожи, она казалась еще красивее, если только такое было возможно. И он хотел ее все больше и больше.
        Она поднялась поприветствовать его, коснувшись рукой его щеки, необычайно интимный жест.
        — Честно говоря, мне не хочется ничего пить, а вам? Чего мне действительно хочется, так это погулять с вами на свежем ночном воздухе.
        Он одарил ее улыбкой, которую уже оценила сотня женщин.
        — Когда женщина выглядит так, как вы сейчас, прохладный воздух — это единственная альтернатива.  — Он взял ее руку, положил в изгиб своей руки и вывел через парадную дверь.
        Было не очень холодно, но на ней не было шали. Он предложил ей свой пиджак, она отказалась.
        — Нет, я хочу почувствовать это. Мне нравится ощущать прикосновение к коже.  — Она повернулась лицом к легкому ветерку, дующему с озера, позволив ему поднять ей волосы.
        Несколько минут они шли молча, чувствуя себя уютно в обществе друг друга, что странным образом не удивляло ни его, ни ее. Они прошли около ста ярдов, когда очутились на пирсе, где отплывал в ночную прогулку по озеру один из пароходиков.
        — Вы сказали, что у вас есть предложение,  — начал Марсель.  — Мне всегда казалось, что предложения лучше делать на воде, а вам?
        — На воде намного лучше,  — согласилась она, и они взошли на сходни.
        Когда Женева стала удаляться, Марсель и Андреа побрели по палубе. Они нашли столик, где съели по дюжине устриц и запили шампанским. В салоне небольшой оркестр играл танцевальную музыку, ту медленную, сексуальную танцевальную музыку, которая так подходила к романтическому полночному круизу.
        К тому моменту, когда они вступили в салон и Марсель привлек ее к себе, его уже обуревало желание. Ее тело прижалось к нему, и он почувствовал, что на ней нет лифчика. Ее груди мягко, уютно упирались в него. Независимо от музыки они просто качались в подобии ритма. Они уже не могли оторваться друг от друга.
        Они ничего не говорили, само молчанье стало частью эротической прелюдии, частью их интуитивного ощущения взаимного желания. Марсель не сомневался, что Андреа явилась к нему с каким-то предложением, отнюдь не сексуальным, и был уверен, что оно последует в конце.
        Это оставалось на потом.
        Когда пароходик пришвартовался, они первыми поспешили сойти на берег. Они почти бежали по сходням. Андреа с трудом, в своих босоножках на высоких каблуках, Марсель наполовину тащил ее. Расстояние до отеля казалось милями, многими милями. Холл, который им нужно было пересечь, они восприняли как дюжину футбольных полей. Они не могли идти так быстро, как хотели бы.
        Наконец они добрались до лифта, и двери за ними закрылись.
        — Слава Богу, что есть автоматические лифты,  — проговорил Марсель, и это были последние слова, после которых он закрыл ртом ее губы, его рука уже неистово блуждала по великолепным округлостям под персиковым шелком. Рука скользнула вверх по прикрытому шелком бедру, пока не добралась до обнаженной плоти, потом выше, пока не наступил момент открытия.
        Он застонал. Под поясом на ней не было трусиков, и упругие волосы были такие же влажные, как истекающий соком спелый персик. Он опустил в нее руку и погладил тот персик, сделав его еще более сочным.
        — Я не могу больше ждать, пока ты наконец дотронешься до меня,  — прошептала она.
        — Я буду прикасаться к тебе,  — сказал он, сделав именно это.  — Я коснусь каждого уголка твоего тела.
        Его номер был на верхнем этаже. Он не мог ждать и облокотился на аварийную кнопку. Лифт вздрогнул и остановился между этажами, пока он прижал ее к стене, тиская и изнемогая от желания.
        Ее желание было столь же велико и так же настойчиво. Она шарила пальцами и никак не могла расстегнуть «молнию» у него на брюках. Когда справилась с ней, пальцы стали возиться с тканью, пока не появился пенис, большой и красный, великолепный в своем желании.
        Он задрал ей юбку, обнажив влажные светлые завитки. Затем, схватив за бедра, он слегка приподнял ее, наклоняя вперед, пока она не открылась, приглашая и маня его.
        — Сейчас, я хочу тебя сейчас же!  — сказала она.
        Конец пениса секунду помедлил у входа и затем нырнул в нее. Они пришли в неистовое движение, вжимаясь друг в друга, сталкиваясь телами. Лифт качало, словно в шахте дул ураган.
        — Мой Бог,  — проговорил Марсель в тишине.  — Ты…
        Но он не закончил фразы. В тот миг он был охвачен пароксизмом удовольствия, который, казалось, сразил его с силой в тысячу вольт.
        И именно в этот же самый момент она достигла своего оргазма. Он был зажат со всех сторон, ее руки так сильно вцепились ему в спину, что он ощутил себя в когтях орла, уносящего его в небо. Ничего не имело значения, кроме полета, когда он поднимался все выше и выше, пока орел не устремился вниз и оставил его стоящим, затаившим дыхание и обливающимся потом в руках женщины, которую он едва знал.
        — Думаю,  — сказала она, поправляя одежду,  — будет забавно попробовать это еще раз в твоей комнате.
        Обнаженные, в его кровати, они еще трижды довели друг друга до оргазма. Среди всех красивых женщин, которых знал Марсель, ни одна не была так неукротима и чувственна, как Андреа Скаппа. Он не знал, когда может устать от нее, но именно сейчас он хотел еще.
        Было три часа ночи, Марсель дремал, удовлетворенный, когда Андреа сказала:
        — Ты можешь воспользоваться мной.
        Марсель сонно ухмыльнулся.
        Она больно ткнула его ногтями под ребра. Глаза Марселя открылись.
        — Нет, дорогой, я говорю сейчас не о сексе. Это бизнес. Вспомни, зачем я пришла сюда…
        — А, да. Предложение.
        — Секс был только частью этого.
        — Ага. Значит, это была часть.
        — Почему нет? Ты мне нравишься. Я подумала, что ты хороший любовник, так оно и оказалось. Я подумала, что я тебе тоже понравилась. Есть еще одна причина, по которой мы можем принадлежать друг другу.
        Глаза Марселя сузились. Он всегда начинал нервничать, когда женщина говорила с ним тоном собственницы. Однако он хотел эту женщину еще больше.
        — И каковы же остальные причины?
        — Я могу помочь тебе в бизнесе. Твой отец болен. Похоже, ты можешь неожиданно оказаться загруженным сверх головы. Я выросла среди ювелирного дела. Я наблюдала, как работает отец. Он не даст мне возможности показать, на что я способна, поэтому я предлагаю себя тебе.
        Марсель сразу же по достоинству оценил ее предложение. Он твердо знал, что после смерти отца ему потребуется помощь. Так почему же не воспользоваться советом той, к которой он может обратиться даже среди ночи, между восхитительными оргазмами.
        К несчастью, филиал в Нью-Йорке был уже полностью укомплектован компетентными людьми.
        — Я не могу позволить себе платить тебе много,  — сказал он уклончиво.
        Андреа откинулась назад, и Марсель не мог удержаться, чтобы не наклониться и не поцеловать одну из ее грудей. Она чмокнула его в макушку.
        — Сначала дело!  — напомнила она.  — Что же касается платы… Мне ничего не нужно.
        — Ничего?
        — Абсолютно. Первые полгода. Потом, если я докажу свою пригодность, ты дашь мне приличное жалованье на уровне ответственного руководителя и проценты от продаж, которые я осуществлю или от коммерческих сделок.
        Марсель не мог отказать.
        — Решено!
        — Хорошо. А теперь трахни меня еще, чтобы скрепить сделку.
        Он устроился над ней.
        — Если б только все контракты были такими же интересными!

        В кабинете Антонио Скаппы на Рю дю Рон царила тишина. Голубой дым от хорошей гаванской сигары вился вверх из тяжелой хрустальной пепельницы около одного из кресел. Антонио Скаппа размышлял, и лучше всего ему это удавалось в одиночестве. Он любил уединение, потому что секреты имели для него большое значение.
        Он хотел «Дюфор и Ивер»; он ему нужен. Почему, черт побери, старик не продал его? Он умирает, ему вряд ли осталось больше года…
        Антонио попыхивал сигарой. Что ж, придется подождать, пока старик умрет. Ясно, что сынок не годится для ведения такого большого и старого дела, как «Дюфор и Ивер». Он быстро захочет избавиться от него любой ценой, пока ответственность и собственное неумение управлять им не засосали его.
        Он может подождать. По натуре Антонио Скаппа был нетерпелив, но обстоятельства воспитали в нем способность ждать, наблюдать и пользоваться шансами, когда они появлялись. И посмотрите только, как далеко уже завели его эти уроки.
        Он поднялся и загасил сигару. Подошел к огромному, с пола до потолка, окну и минуту смотрел на освещенное луной озеро, потом задернул штору. Никто бы не мог заглянуть к нему на этом уровне, но он не любил рисковать.
        Он подошел к двери, ведущей в офис, открыл ее и выглянул, чтобы убедиться, что он один, потом закрыл ее и запер.
        Только тогда, в безопасном уединении, Скаппа подошел к стенному сейфу за большой абстрактной картиной. Быстро набрал шифр, пальцы при этом задрожали. С удивительной нежностью для такого крупного человека, как он, Антонио протянул руку внутрь и вынул свое самое важное сокровище, с которого все началось и которое может так же легко положить всему конец.
        Оно сверкало в его руке, притягивая к себе взор, бриллиантовый и рубиновый водоворот юбки, светящиеся жемчужные плечи. Он мгновение подержал его в руке, затем снова убрал в недра сейфа. Когда стальная дверь опять закрылась за флаконом Коломбы — наполовину настоящим, наполовину искусно имитированным,  — он улыбнулся.
        — Спасибо, мама,  — тихо проговорил он,  — старая куртизанка.

        КНИГА III
        Грани

        Глава 1
        Нью-Йорк. Осень 1975-го

        — Они делают чудеса с цветом лица,  — сказала Пит, стоя у плеча леди Маргарет Пэкенхэм, которая, сидя в кресле перед зеркальной стеной, критически разглядывала маленькими глазками ожерелье из четырех ниток прекрасно подобранного жемчуга на своей шее.
        — Да, да,  — проговорила леди Маргарет своим обычным придирчивым тоном.  — Я уже слышала это. Древние их размалывали и пили с вином, правда? Но я вряд ли могу считать это торговой рекламой.  — Пожилая, с прямой спиной, дама приглушенно фыркнула.  — Если я действительно куплю этот жемчуг, мое дорогое дитя, вы не застанете меня за размалыванием их в вине — будь проклят мой цвет лица.
        Пит улыбнулась. За прошедшие полвека леди Маргарет Пэкенхэм была постоянной покупательницей в «Дюфор и Ивер». А последние два года она всегда просила, чтобы ее обслуживала только Пьетра Д’Анджели, которая постепенно научилась быть ласково терпимой к леди Маргарет с ее надменным покровительственным тоном и привычкой цепляться за ложные предположения с абсолютной убежденностью.
        — Но вы можете добиться того же эффекта, если просто будете носить их,  — заметила Пит.  — Разве вы не заметили, как их розовый цвет придает вашей коже блеск? Вы выглядите такой лучезарной.
        Леди Маргарет пристально изучала себя в зеркале.
        — Гм. Что ж, да… теперь, когда вы упомянули об этом.
        Они были в одном из небольших уединенных салонов на втором этаже «Дюфор и Ивер», предназначенном специально для продажи дорогих украшений самым требовательным клиентам. В каждом — туалетный столик в стиле Людовика XVI, а кресла установлены лицом к зеркальной стене. Остальные стены окрашены в темно-фиолетовый цвет. У зеркального стекла был нежный янтарный оттенок, свет падал под тщательно подобранным углом, а интенсивность была такова, что вызывала сверкание и блеск драгоценных камней без излишней резкости. Комната в действительности была маленьким театром, в котором покупатель играл роль королевы, примеряющей драгоценности при свечах.
        Пит отступила на несколько шагов назад в тень и на мгновение предоставила тишине и тщеславию сделать свое дело. Знатная grande dame восьмидесяти с лишним лет, когда-то юная девушка из штата Каролина, пятьдесят лет назад познакомилась с английским бароном средних лет во время одной из его поездок в колонии. Во время следующего путешествия в Америку после войны лорд Пэкенхэм внезапно скончался, а его состоятельная вдова вновь стала жить на родине. Леди Маргарет имела привычку прогуливаться по Пятой авеню и заглядывать по пути в «Дюфор и Ивер», как другие женщины заходят за покупками в бакалейно-гастрономический магазин «Гристедс». Она приобретала драгоценности не каждый раз, но довольно часто, поэтому Пит относилась к каждому ее посещению серьезно.
        Пит снова тихо заговорила:
        — Я всегда считала, что жемчуг — самый романтический из всех драгоценных камней, созданных природой, извлеченный не из земли или камня, а из живого существа. Вероятно, вы слышали легенду древних персов.
        — Не думаю.
        — Они полагали, что устрицы поднимаются на поверхность моря в ясные ночи и оплодотворяются каплями росы, которые превращаются в жемчужины, когда их коснется лунный свет.
        — Прелестно,  — сказала леди Маргарет, поднимаясь, чтобы оглядеть себя в другом ракурсе.
        Пит все еще не видела, чтобы проблеск неуверенности в глазах леди Маргарет сменился ярким огнем принятого решения.
        — Конечно, есть и другая сторона. Этот жемчуг класса «тройное А». Очень высокая градация для жемчуга. А поскольку поставка высококачественных натуральных жемчужин уменьшается, полагаю, через несколько лет стоимость этого ожерелья увеличится вдвое.
        Леди Маргарет подняла руку к шее и пробежала пальцами по четырем ниткам жемчуга, словно играя на арфе.
        — О, дорогая. Они мне нравятся, но у меня уже есть пара длинных ниток белого жемчуга.
        Пришло время решающего довода, подумала Пит.
        — Мне кажется, леди Маргарет, что с вашим именем вы могли бы иметь очень много самого лучшего жемчуга.
        Леди Маргарет оторвала взгляд от зеркала и посмотрела на Пит.
        — Какое отношение имеет к этому мое имя?
        — Разве вы не знаете? Маргарет происходит от греческого слова «маргарон» — жемчужина.
        — Господи, а я всегда думала, что Маргарет означает маргаритка. Я терпеть не могу быть маргариткой. Такой заурядный цветок.
        — Вот видите. Вы такая же редкая, как жемчужина.
        Пожилая дама просияла, вновь повернулась к зеркалу. Огонь обладания пылал в ее глазах.
        — Сколько, вы говорите, они стоят?
        Пит на самом деле еще не называла цену, потому что знала: для леди Маргарет цена не имеет большого значения.
        — Двадцать семь тысяч долларов.
        Леди Маргарет кивнула и стала опять охорашиваться.
        — Они прекрасно будут смотреться с черным платьем, которое я купила у Ив… и они скроют мою шею. В последнее время, боюсь, я стала выглядеть чуть-чуть старой.
        — Вы, леди Маргарет? Никогда.
        — О, Пьетра, вы хитрый льстец.  — Дама наклонила шею, давая понять, что она готова снять ожерелье.
        Когда Пит расстегивала бриллиантовую застежку, она спросила:
        — Вы хотите забрать жемчуг сейчас?
        Леди Маргарет поднялась.
        — Нет, уже поздно. Мой шофер может заехать за ним завтра утром.
        Леди Маргарет направилась к двери салона, потом оглянулась.
        — Пока вы молоды, дорогая, пока вы молоды и красивы — вот время, когда вы можете заставить их любить вас, иметь все, что хотите. Где бы я была сейчас, не выйди я замуж за Пэки? В могиле, скажу я вам, потому что ничто, кроме денег, не позволит вам дожить до зрелого пожилого возраста. Но жизнь не была бы так безмятежна…
        Пит неопределенно улыбнулась. Она не могла согласиться с выбором, сделанным леди Маргарет, когда та была молоденькой актрисой в шоу, но и не осуждала его.
        За дверью стоял молодой человек в красивой униформе с коротким пиджаком и в белых перчатках. Пит дала ему ожерелье, сказала убрать его на ночь обратно в хранилище, а утром упаковать. Потом она и леди Маргарет направились к лифту.
        — Не хочу вмешиваться, дорогая Пьетра,  — леди Маргарет вернулась к своей теме,  — но, имея с вами дело, я полюбила вас и считаю необыкновенно красивой и умной молодой женщиной. Вам следует знать, что вы не должны оставаться до конца дней продавщицей, как и я не должна была еще один год щеголять по сцене в тех дурацких шляпках, которые Фло заставлял нас носить.
        Пит нажала кнопку, когда они подошли к лифту.
        — Я с вами согласна, леди Маргарет, в том, что надо заняться чем-то более захватывающим. Но у меня свои планы, как достичь этого.
        — Прекрасно, моя дорогая, но только запомните: если споткнетесь, нет ничего лучше, чем выйти замуж за богача, чтобы преодолеть трудности.
        Пит рассмеялась.
        — Я буду иметь это в виду.
        Двери лифта открылись. Пит собралась было войти следом за леди Маргарет — лучших покупателей всегда провожали до уличных дверей,  — но леди Маргарет сказала:
        — Не утруждайте себя, Пьетра. Вы уже почти закрываетесь, и я знаю, что вам нужно зарегистрировать мою покупку.
        Пит ухватилась за лишние минуты, которые она сэкономит, поскольку в шесть пятнадцать у нее свидание. Вчера вечером позвонил Чарли, и она согласилась встретиться с ним в Рокфеллеровском центре.
        — Благодарю вас, леди Маргарет. Мне доставило удовольствие видеть вас.
        — Разумеется, мое дитя,  — весело ответила пожилая дама.  — Почему бы и нет, черт побери?
        Двери закрылись. Пит озадаченно покачала головой и направилась к лестнице, ведущей на третий этаж, где размещались кабинеты служащих.
        Продажа всех дорогих украшений фиксировалась не только для оплаты и учета, но и для того, чтобы крупная страховка, выплачиваемая магазином, могла быть быстро согласована. Когда Пит поднималась наверх, в ее голове еще звучало честолюбивое заявление, которое она только что изрекла с такой бравадой. Да, она рассчитывала добиться большего в жизни, чем работа в торговле,  — планировала с самого первого дня, когда появилась здесь. Она хотела стать дизайнером, хотела создавать прекрасное с помощью цвета и света — она дала это ясно понять Марселю с самого начала. Но спустя три года службы в «Дюфор и Ивер» она не приблизилась к достижению своей цели.
        Начав за одним из прилавков розничной торговли на первом этаже, она, как ей было сказано, должна была получить знание самых элементарных аспектов бизнеса. Около года ей пришлось продавать кулоны на простых золотых цепочках подросткам и детские медальоны любвеобильным бабушкам, прежде чем ей доверили прекрасные ювелирные украшения. Здесь она быстро проявила себя как одна из самых продуктивных продавщиц. Ее знание камней и врожденный вкус вместе с приобретенной психологической проницательностью, благодаря опыту общения с больной матерью, были внушительным залогом ее успеха. Пит обладала талантом читать своих клиентов, чувствуя не только, что им лучше всего подойдет, но и что позволит им лучше ощущать себя; она знала, как убедить и поощрить, как польстить или подтолкнуть каждую женщину, в зависимости от ее характера к приобретению драгоценностей, которые подходят им. Скоро она стала обслуживать самых состоятельных и самых важных клиентов. За каждую вещь, проданную выше десяти тысяч долларов, она получала вдобавок к зарплате комиссионные. Несмотря на небольшой процент, они составляли значительную
часть ее дохода.
        По некоторым меркам в свои двадцать четыре года она уже добилась успеха. Но Пит знала, что этот успех лишь отдаляет ее от исполнения истинного желания. Магазин никогда охотно не выпустит ее из торговли, пока благодаря ей энергично заполняются регистрационные книги проданных драгоценностей. К тому же она должна признать, были причины, по которым она сама не спешила исполнять собственные честолюбивые замыслы.
        При новом доходе она наконец смогла вытащить мать из ненавистной государственной больницы для помешанных. Два года назад она перевела Беттину в небольшую частную клинику в Ниаке, в часе езды от Нью-Йорка на реке Гудзон. Это было не столь идеальное место, не такое чистое, как хотелось бы Пит, и лечащий врач поразил Пит своей суровостью и отсутствием сострадания. Но по сравнению с Йонкерсом здесь было гораздо лучше. В настоящее время Пит не могла позволить ничего другого. Если мама не может вернуться домой, тогда, по крайней мере, Пит постарается, чтобы она жила в приятном окружении и к ней относились с добротой и пониманием.
        Они с дедушкой также выбрались из Кухни ада в квартиру на Восточной Двадцать второй улице, прямо за углом от Грэмерси-парк. Четырехкомнатная квартира с высокими потолками располагалась на втором этаже респектабельного дома. Она была далеко не роскошной, зато удобной и милой, с действующим камином в гостиной, который восхищал Джозефа, как напоминание о доме, который был у него в Голландии до войны. Хотя арендная плата в семьсот пятьдесят долларов была в пять раз выше, чем они платили за старую квартиру, Пит считала, что это дешево.
        Плата за аренду, покупка новой обстановки, расходы на содержание Беттины в частной клинике и приобретение одежды, необходимой для работы с состоятельными клиентами, съедали почти весь доход Пит. Дополнительные средства шли от Джозефа, но в последний год их было не так много. Он признался Пит, что глаза его стали слабеть. Он содержал свою мастерскую, но в последнее время все чаще и чаще оставался дома.
        К счастью, комиссионные Пит продолжали расти. Но как только появлялись лишние деньги, в них всегда возникала необходимость. Пять месяцев назад, когда Пит почувствовала, что она может наконец вздохнуть посвободнее, она обнаружила клинику Коул-Хаффнера. Расположенная в северной части побережья Коннектикута, она занимала поместье, дарованное состоятельными владельцами для душевнобольных, особенно спокойных пациентов, способных к выздоровлению, которым требуется длительное лечение. В середине лета Пит взяла выходной, чтобы отвезти мать к врачам на консультацию. Когда доктор Хаффнер, руководитель клиники, сказал Пит, что они примут ее мать, ее охватили радость и чувство благодарности — не только потому, что клиника и ее территория такие красивые, но потому, что прием Беттины подразумевал веру в ее излечение. Несмотря на то, что клиника была дорогая, цена казалась небольшой в сравнении с целью, которой можно добиться. С согласия отца возместить часть расходов Пит сразу же устроила там свою мать, но это сделало невозможным ее переход на другую работу. В отделе дизайна в «Дюфор и Ивер» ей придется
начинать с должности низкооплачиваемого помощника, а сейчас она не могла пожертвовать даже частью доходов.
        Но все равно она никогда не прекращала изучать свое ремесло. Вскоре после своего появления в «Дюфор и Ивер» она начала посещать во время ланча комнаты дизайнеров и подружилась с полным пятидесятилетним французом Филиппом Мишоном. Когда у нее было свободное время, она садилась подле него и наблюдала, как он создает оправы для драгоценных камней. Иногда она засиживалась допоздна, и любезный мастер учил ее пользоваться плазменной горелкой и тонкими наборами инструментов, необходимыми для закаливания серебра, золота и платины, искусству вставлять камни так, чтобы их надежно держали тонкие пальцы металла. Видя, какое удовольствие она получает от этого, Мишон несколько раз предлагал Пит поработать с ним. Но она всегда отказывалась. Иногда ей казалось, что самый лучший шанс у нее уже был и ушел.
        Когда Пит протиснулась через дверь с лестницы в коридор третьего этажа, она почувствовала прилив гнева, который всегда поднимался в ней, когда она вспоминала о возможности, которая, предполагалось, у нее была в «Дюфор и Ивер» — которой она для себя добилась. Разве она не доказала свои способности Марселю? Тот вечер с ним в «Гренуй» так кристально чисто запечатлелся у нее в памяти, что теперь, оглядываясь назад, она словно смотрелась в бриллиант. Хотя в нем она явно не разглядела трещины. Она доверяла Марселю, а он не оправдал ее надежд. Как слепа она была! В тот вечер она рассталась с ним, веря, что между ними было взаимное притяжение, особое чувство, которое могло перерасти во что-то еще, если они будут вместе работать. Сейчас она поняла, что ее надежды были просто мечтами школьницы. Потому что Марсель сразу после того обеда уехал за границу — и вернулся с женщиной, которая сейчас его любовница и правая рука в управлении магазином.
        Перестань думать об этом, приказала она себе. Что сделано, то сделано. Она завернула по коридору в кабинет с четырьмя столами. Три стола были уже свободны, секретарши ушли домой, но за одним все еще работала полная, почтенного вида дама с седыми волосами.
        — Лотти, не зарегистрируешь ли продажу?
        — Еще одна?  — Пит утром уже продала кольцо за пять тысяч долларов.
        — Пришла леди Маргарет. Она купила жемчуг «Деладье».
        Секретарша понимающе кивнула.
        — Что она со всем этим делает? У нее уже достаточно драгоценностей, чтобы потопить «Титаник».
        — Покупка драгоценностей просто улучшает ее самочувствие. Разве этого недостаточно?
        — Думаю, это лучше, чем принимать аспирин,  — пока она может себе это позволить.  — Секретарша взяла регистрационный журнал. Пит села в кресло и продиктовала детали продажи — цену, имя покупателя, описание украшения, инвентарный номер. Практика ведения таких записей была введена с самой первой продажи «Дюфор и Ивером» более ста лет назад. Поскольку некоторые драгоценности продавались и перепродавались или перекупались на аукционах дилерами, то таким образом можно было проследить происхождение украшений, проверив записи. Жемчуг, который приобрела леди Пэкенхэм, был по-прежнему известен по имени человека, который заказал его в качестве подарка своей жене около ста лет назад. Стоимость жемчужин могла быть увеличена таким историческим фактом.
        Лотти уже почти закончила запись, когда в комнату быстро вошла еще одна женщина и направилась прямо к ее столу.
        — Вы здесь только одна? Мне нужно продиктовать письмо и отправить его сегодня.
        — Уже половина седьмого, и мне надо идти домой,  — ответила Лотти.  — Утром я сделаю это в первую очередь, мисс Скаппа.
        Услышав имя, Пит подняла глаза.
        Андреа стояла, уставившись на секретаршу, держа роскошный жакет из серебристой лисы под мышкой.
        — Мне кажется, вы не расслышали меня: я сказала, мне нужно это сегодня.
        Пит изумленно смотрела. Она ощущала присутствие Андреа с первого дня появления той в магазине. Хотя она много раз видела ее, но никогда не говорила. Их пути пересекались только на миг, когда обе шли куда-то, каждая занятая своим делом.
        Марсель несколько раз кратко поговорил с Пит — сказать о повышении или сделать комплимент по поводу особенно большой продажи. Андреа никогда не было поблизости. Случая встретиться иначе не представилось. Занимая две должности — личного помощника месье Ивера, а с недавних пор директора по рекламе, Андреа не была напрямую связана со штатом продавцов.
        Поэтому за три года это был первый раз, когда Пит могла вблизи обозреть эту швейцарку. Сегодня Андреа была одета в чесучовое платье светящегося голубого цвета, с увеличенными плечами и широкой разлетающейся юбкой. Ее тонкую талию перетягивал ярко-алый пояс из кожи кобры. Полдюжины ниток горного хрусталя и бусы из гагата украшали шею, несколько золотых и гагатовых браслетов поднимались по руке. Светлые волосы коротко подстрижены с лета и уложены на одну сторону лица, как волны, разбивающиеся о гладкий белый берег. Большие янтарные глаза резко подчеркнуты золотыми тенями, цвет губной помады и лака для ногтей, кажется, был подобран в тон крашеной кобры.
        Все в Андреа поражало — Пит не могла отрицать этого. Ей честно пришлось признать, что Андреа не была просто дешевой и аляповатой, как Пит хотелось бы верить. Она была дерзкой, бросающейся в глаза и не боящейся быть самой собой. И еще она была чертовски сексуальна.
        И явно такая же подлая, как та рептилия, с которой содрали кожу, чтобы сделать ее пояс.
        — Послушайте,  — заявила Андреа,  — я не собираюсь спорить по поводу лишнего получаса вашего времени. Вам заплатят за них, но вы, черт побери, останетесь.
        Секретарша посмотрела на нее, мышцы на ее круглом лице так и ходили, когда она пыталась овладеть собой.
        — Я не могу остаться сегодня, мисс Скаппа. Мне нужно быть дома.
        — Черт возьми, вы останетесь либо можете очистить ваш стол здесь тотчас же,  — пронзительно скомандовала она.
        Пит с тревогой взглянула на Лотти, которая работала в магазине почти двадцать лет и всегда уходила последней. Если Андреа настаивает на выполнении этой работы, значит, есть веская причина.
        Пит встала.
        — Из этого не стоит делать проблему. Я напечатаю письмо.
        Сверкающие глаза Андреа повернулись в ее сторону.
        — Не вмешивайся, Пит. Это уже вопрос не работы, а преданности… и знания, как надо воспринимать приказ.
        Пит была в меньшей степени поражена грубостью Андреа, чем ее фамильярным тоном, которым она произнесла ее имя,  — неожиданный знак, что Андреа знает о ней, возможно, даже обсуждает с Марселем.
        Лотти направилась к вешалке и надела пальто. Андреа опять обратила внимание на секретаршу.
        — Я сказала, вы можете очистить свой стол, если, не…
        — Во времена месье Клода,  — прервала ее секретарша со спокойной силой,  — женщине, подобной вам, не разрешили бы работать здесь. А я работала для него, как работаю сейчас для его сына. Если мне предстоит быть уволенной, я хочу услышать это от месье Марселя. Не сомневаюсь, вы можете заставить его сделать то, что скажете, но до тех пор я буду каждое утро здесь в девять тридцать. До свидания, мисс Скаппа. До свиданья, Пит.
        Пит пошла за стол, готовясь сесть и начать печатать под диктовку, чтобы сдержаться и не зааплодировать Лотти, чья небольшая полная фигура исчезла в двери.
        — Не беспокойся, думаю, это может подождать,  — сказала Андреа.
        — Если вы уверены…
        — Я обычно во всем уверена.
        Пит вышла из-за стола и почувствовала, как глаза Андреа следят за ней, словно держат под прицелом.
        — Фактически,  — добавила она,  — то немногое, в чем я не уверена,  — это ты.
        Пит вопросительно посмотрела на нее, но ничего не сказала. Андреа вызывала в ней трепет и пугала ее. Но сверх всего швейцарка, несомненно, была быстра и сильна, как хлыст. За три года она научилась говорить по-английски и оказалась полезной для магазина.
        Андреа встретила взгляд Пит загадочной улыбкой.
        — Ты уходишь? Мы можем вместе спуститься на лифте.
        Пит разрывалась между желанием улизнуть от Андреа и выяснить, что означало поставившее ее в тупик замечание швейцарки.
        — Мне надо еще взять пальто.
        — Я подожду.  — Андреа пристроилась к Пит, когда они шли по коридору к раздевалке служащих торговых залов, где Пит в спешке взяла свое пальто. Когда она появилась, Андреа была уже в серебристой лисе. Пит перехватила самодовольный взгляд, вынесший приговор ее суконной копии Куррэж, которую она купила у Орбаха. Шикарно, но дешево — вот заключение, написанное на лице Андреа.
        — Марсель уехал раньше на коктейль,  — сказала она, словно поддерживала незначительную беседу.  — Я должна с ним там встретиться, после того как переоденусь. Мы собираемся на благотворительный оперный спектакль…
        Посещение приемов и вечерних гала-представлений, которые собирали состоятельную публику, могло быть важной частью работы владельца ювелирного магазина, заключающего контракты в той обстановке, где клиентам нравилось быть увешанными драгоценностями. Время от времени Пит видела, как Марсель и Андреа садятся в его лимузин, уже в смокинге и вечернем платье, готовые к вечернему выходу. Когда такое случалось, она фантазировала, что могло бы получиться, если б у нее и Марселя был не только один обед… если б она согласилась потанцевать с ним в тот вечер, вместо того, чтобы самоуверенно изображать кокетку.
        Насколько глубоко Андреа могла проникнуть в ее секреты, думала Пит, чтобы насмехаться над ней, упоминая эту сторону ее жизни? Или это было в характере Андреа — афишировать то, что у нее есть, перед любой женщиной?
        Они подошли к лифту, и Андреа нажала кнопку красным ногтем. Наступила неловкая тишина.
        Пит не смогла удержаться от вопроса.
        — Что вы имели в виду, сказав, что не уверены во мне?
        — Отказалась ли ты или нет…
        Двери лифта открылись. Андреа вошла. Пит за ней. Она по-прежнему не могла уловить, что хотела сказать Андреа.
        — Отказалась от чего?
        Андреа посмотрела Пит прямо в лицо.
        — От Марселя. От попытки вернуть его.
        — Вернуть?  — Губы Пит беззвучно произнесли слово. Потом она обрела голос: — Меня лично не интересует Марсель.
        — Но пару лет назад я как-то спросила его, как случилось, что он взял тебя на работу. Меня это, думаю, занимало потому, что ты красива и явно выделяешься из общей массы продавщиц. Тогда он рассказал мне о том, как пригласил тебя пообедать в «Лютецию»…
        — Это был «Гренуй»,  — поправила Пит. И только тогда, по огонькам в глазах Андреа Пит поняла, что клюнула на наживку. Это был способ определить, как важны для нее детали и как сильно она старалась сохранить их в памяти.
        — И, конечно, он рассказал мне о восхитительном трюке с бриллиантом и какой необыкновенно умной ты себя проявила, разгадав эту загадку. Тебе стоило послушать, как он это рассказывал, Пит. Любому стало бы ясно, как много значит для него тот вечер. Какое сильное впечатление ты на него произвела.
        Лифт открылся на первом этаже, и Андреа прошествовала из него первой. Пит не отставала.
        — Не знаю точно, что вы пытаетесь мне приписать, но повторяю, что между мной и Марселем ничего нет и не было.
        — Очень хорошо,  — сказала Андреа.  — Ничего такого, что имеет значение. Но я подумала, что тебе лучше знать, что я намерена сохранить все, как есть.
        Они дошли до входа, где по-прежнему дежурил швейцар в униформе. Он приподнял фуражку перед двумя женщинами, потом отпер дверь и распахнул ее перед ними. Оказавшись на улице, Андреа вновь остановилась.
        — По правде сказать, Пит, если б ты не была так чертовски хороша в работе, я приложила бы все силы, чтобы избавиться от тебя давным-давно. Поэтому считаю своим долгом предупредить тебя, что я решительно намерена держать тебя там, где ты есть, где ты просто наемная служащая.
        Не попрощавшись, она повернулась к тротуару, где ее дожидался «роллс» Марселя, шофер держал дверь открытой.
        Сделав несколько шагов, она исчезла в машине.
        Пит стояла потрясенная, наблюдая, как машина исчезла в потоке транспорта. Наконец она, мрачная, неторопливым шагом побрела к Рокфеллеровскому центру.

        Пит подошла к статуе Атласа, где она договорилась встретиться с Чарли, опоздав на десять минут. Ноябрьский воздух кусался, и Чарли явно ощущал это сквозь одежду, джинсовую куртку поверх неравномерно окрашенного свитера с высоким воротником и ковбойскую высокую шляпу с широкими, загнутыми вверх полями. Он стоял, похлопывая руками и переминаясь с ноги на ногу, стараясь таким образом согреться. Как только он увидел Пит, его густые брови озабоченно нахмурились.
        — У тебя все в порядке? Ты выглядишь расстроенной.
        — Ничего серьезного. Только принимая во внимание все обстоятельства, я сейчас не имела бы ничего против того, чтобы поменяться с ним местами.  — Она указала на Атласа, низко склоненного под тяжестью мира, который он нес на плечах.
        — Что-то не так с мамой?  — поинтересовался Чарли, когда они направились к катку.
        Она покачала головой.
        Он понял намек, что она не хочет касаться этой темы.
        — Что ж, тогда позволь старому дядюшке Чарли привести тебя в порядок. Пара стаканчиков, обед и, может быть, потом…
        — Чарли, извини. Я знаю, мы собирались провести вечер вместе. Но я чувствую себя отвратительно, и единственное, чего я хочу сейчас, так это отправиться домой, отмокнуть в ванне и заползти в постель с головой под электрическое одеяло.
        — Мне кажется, тебе не следует оставаться одной. Все, что ты перечислила,  — прекрасно, но тебе нужно, чтобы кто-то позаботился о тебе. Поедем ко мне, и ты также сможешь у меня принять ванну, а потом забраться в мою…
        — Нет, Чарли,  — твердо сказала Пит.
        Меньше всего ей хотелось отражать настойчивые попытки Чарли возобновить их роман. Прошло больше года с того времени, когда она спала с ним, и вряд ли когда-нибудь будет опять. Чарли был ей далеко небезразличен, но как близкий друг. Когда она поняла, что не любит его и никогда не полюбит, секс с ним начал казаться ей неуместным. Он перестал доставлять ей радость и быть той невинной чувственной возней, как вначале.
        Она была рада, что они остались друзьями. Пит знала, что он тоже ценит их дружбу, потому что она являлась якорем того времени, когда он мог быть уверен, что нужен сам по себе. За последние два года его жизнь заметно изменилась. Его полотна из отбросов стали покупать, и он последовал совету владелицы его галереи: чтобы поддерживать рост цен на картины, он должен любыми способами рекламировать себя.
        — Художники, которые на виду, успешно продают свое искусство,  — процитировал как-то Чарли высказывание владелицы галереи, Луизы Рейнс. Поэтому он стал исправным светским мотыльком, появляясь на всех нужных вечерах, во всех самых модных клубах. О нем писали в светской хронике, делали гвоздем телепередач. Он окружил себя прихлебателями, которые льнут к знаменитостям, как мотыльки к пламени,  — юными натурщицами, писателями, киноактрисами. Совет Луизы сработал. Цены на картины Чарли продолжали расти — в последнее время до двадцати тысяч долларов за полотно. Однако он признался Пит, что жизнь его стала «сделкой с дьяволом». Спрос на его картины объяснялся тем, что он сам был товаром, событием, явлением, привлекающим средства массовой информации. Искусство значения не имело.
        Всякий раз, когда он начинал говорить так, Пит советовала больше доверять своему таланту, верить в работу, которую делал, и прекратить светский вихрь. Но он еще не последовал ее совету, но Пит знала, что ему нужно поощрение для поддержки веры в то, что он может бросить дешевую, пустую погоню за славой, когда захочет.
        Пит предложила немного прогуляться. Она взяла его под руку, когда они шли по Пятой авеню. Пит отметила, как несколько прохожих бросали на Чарли взгляды, узнавая его по фотографиям или телевизионным клипам.
        — Не хочешь об этом поговорить?  — спросил он наконец.
        — Полагаю, что это свелось к тому, что я могу заключить свою сделку с дьяволом. Я по-прежнему не занимаюсь тем, чем хотела, Чарли. Сегодня я задала себе вопрос: а буду ли я вообще этим заниматься?
        — Обязательно, детка. У тебя есть все необходимое, надо только начать.
        — Я думала, что уже начала.  — Подлые слова Андреа эхом отозвались в голове Пит, раскрыв ей глаза, как была разрушена ее карьера.
        До сегодняшнего дня Пит думала об Андреа как об умной женщине, которую Марсель нашел для помощи в бизнесе и как украшение, приносящее удовлетворение до конца жизни. Его выбор, в конце концов, позволил Пит превозмочь первоначальное огорчение, что обед с Марселем не привел ни к чему романтическому в их отношениях. Его вкус и желания Пит явно никогда не смогла бы удовлетворить. Отрицательное суждение подтверждалось тем, что он не сдержал своих профессиональных обещаний.
        Но внезапно Пит посмотрела на все под другим углом зрения. Андреа есть — и всегда была — заклятым врагом, ревнивым и осторожным, неустанно возводящим преграду между Пит и ее честолюбивыми замыслами. Зная теперь наверняка, с кем она столкнулась, могла ли Пит по-прежнему оставаться в «Дюфор и Ивер»? Возможно, глупо было все это время думать, что работа там необходима для исправления некоторых старых ошибок, как компенсация ущерба, нанесенного ошибкой Джозефа.
        — Доверься мне, Пит.  — Голос Чарли прервал ее мысли.  — Твое время близко. Я это нутром чувствую.
        — Думаю, это просто твоя дрожь, Чарли. Ты никогда не носишь теплой одежды.
        Он улыбнулся, но потом остановился, схватил ее за руки и серьезно посмотрел.
        — Готов биться об заклад. Ты еще сделаешь карьеру.
        — Но, может, мне стоит сначала стать знаменитой… как это сделал ты.
        Он смотрел на нее, не уверенный, серьезно она это говорит или подшучивает над ним.
        — Немного известности не помешает, детка. Но для тебя это не будет иметь такого значения.
        — Почему нет?
        — Потому что мое искусство — это просто холст, краски и хлам. За десять баксов я куплю все нужное для картины. Вся разница в рекламе. Но для твоего искусства нужны драгоценности, Пит. Все, что тебе нужно сделать,  — это создать украшение, и сразу же оно будет стоить состояние.
        Она не могла не посмеяться над его логикой, хотя это действительно принесло ей некоторое облегчение. Она слегка поцеловала его в губы.
        — Спасибо, Чаз. Твоя вера в меня помогает.
        — Ты тоже помогаешь мне.
        Когда они смотрели друг на друга, Пит ощутила опасную близость своего рода любви и потребность в тепле и чуть было не собралась в конце концов отправиться домой с ним. Хотя она была уверена, что это нереально. Когда Пит заметила пустое такси, она, отринув соблазн, бросилась к машине, окликая таксиста, в спешке объясняя Чарли, что она сама доберется до дома, а его оставляет свободным охотиться за ночными приключениями.

        Когда Пит приехала домой, Джозеф сидел в гостиной перед камином, читая «Хет Парол» и потягивая джин.
        — Добрый вечер, дорогая,  — приветствовал он ее с любящей улыбкой.  — Я думал, у тебя свидание с твоим Чарли.
        — Я тебе, дедушка, сто раз говорила, он не мой Чарли.
        Больше она ничего не произнесла, скинула туфли и плюхнулась в удобное кресло.
        Пожилой голландец изучал внучку. Он очень хорошо ее знал, и то, что он видел сегодня, его взволновало.
        — Что случилось, дорогая? Ты выглядишь такой удрученной.
        — Я просто устала.  — Она откинула голову назад и закрыла глаза.
        — Девушка в твоем возрасте никогда не бывает настолько уставшей, чтобы не позволить молодому человеку угостить ее хорошим ужином.  — Он выбил остывший пепел из трубки и начал вновь набивать ее табаком. Каждое движение было неторопливым, обдуманным, осторожным. Когда Джозеф наполнил, утрамбовал и зажег трубку, сладкий, пахнущий вишней, дым стал заполнять комнату. Он опять повернулся к Пит.  — Ты собираешься рассказать мне, что тебя беспокоит?
        Она устало рассмеялась.
        — Не могу поверить, дедушка, что у тебя хоть чуть-чуть не в порядке глаза. Ты видишь абсолютно все.
        — Это то место, верно? Я знал, что ты там никогда не будешь счастлива.
        Джозеф не удосужился скрыть чувства, которые он испытал, впервые узнав, что Пит работает в «Дюфор и Ивер», месте его наивысшего унижения. Она пыталась объяснить свои мотивы, но он никогда так и не понял. Однако ему пришлось смириться с этим, особенно после смерти Клода Ивера, когда дело возглавил его сын.
        — Это не место, дедушка, это только работа.
        — Но ты должна гордиться тем, что сделала, Пит. Посмотри, как высоко ты поднялась, чего достигла.  — Он указал трубкой на хорошую квартиру, обстановку.  — Посмотри на то, что ты смогла сделать для меня… и особенно для твоей матери.
        При упоминании Беттины истинные чувства Пит прорвались наружу.
        — Неужели ты, дедушка, не видишь, что у меня больше нет выбора. Нам требуется все, что я зарабатываю, поэтому я вынуждена продолжать продавать. Я не этого хочу, но я не свободна. Я в западне.
        — Нет, Пит, ты не в западне. Ты не знаешь, что это такое.  — Он внезапно побледнел, а в глазах появилось голодное, больное выражение.
        Пит не стала извиняться за выбор слов.
        — В чем разница, дедушка? Я пленница потребностей и планов других людей, хотя мечтаю делать совсем другое. Это словно быть голодным — да, ты знаешь, что значит день за днем голодать. Вот как я себя чувствую. Я хочу делать красивые вещи. Я хочу, чтобы людей интересовало, что Пьетра Д’Анджели придумает в следующий раз, чтобы они вспомнили обо мне, приобретая замечательный камень, которому нужна совершенная оправа. И этому не суждено сбыться.
        — Все сбудется, Пит,  — настаивал он.  — Все сбудется.
        Да, именно это говорил и Чарли. Но завтра, и послезавтра, и послепослезавтра она не может представить, чтобы что-то изменилось. Пит расслабилась в кресле и опять закрыла глаза. Аромат дедушкиной сигары окутывал ее, аромат, наполненный удовлетворением и удовольствием от всех тех благ, что достигнуты в жизни после стольких тяжелых лет. Если что-то и изменится, Пит знала, то это произойдет только благодаря ей.
        Но как? О, Боже, как?

        Глава 2

        В цвете листьев сейчас было больше золотой и красно-коричневой краски по сравнению с ярко-желтой и алой неделю или две назад во время пика осени, но дорога на южное побережье Коннектикута в бодрящем солнечном свете была по-прежнему красива.
        С тех пор как Пит перевела мать в клинику Коул-Хаффнера, она навещала ее несколько раз. Путь был не близкий, но она умудрялась ездить туда каждое воскресенье и по праздникам. Только в те редкие субботы, когда магазин не работал, она совершала поездку к матери, оставляя восхитительное воскресенье для себя. Регулярные визиты превратились в своего рода ритуал, когда же она пропускала посещение клиники, то ее мучили приступы вины, она воображала, что это может значительно замедлить излечение матери.
        Вид клиники внушал ей надежду на положительные результаты лечения. Расположенная на более чем четырехстах акрах земли вдоль побережья Коннектикута, она состояла из особняка, мало чем уступающего тем «летним коттеджам», которые принадлежали королям преступного мира в Ньюпорте, построенного из известняка, с многочисленными хозяйственными постройками — конюшнями, гаражами, коттеджами для прислуги,  — переделанными под офисы или спальни. После организации клиники появились и новые строения, но все проектировалось таким образом, чтобы сохранить иллюзию превосходного частного дома. Прекрасно ухоженная территория была засажена разными породами деревьев, в их тени поставлены скамейки, дорожки по краям украшены цветами. Здесь не было гнетущей атмосферы.
        В брошюре, которая рассказывала историю клиники, Пит узнала, что поместье первоначально принадлежало Элиасу Коулу, крупному судовладельцу. Он завещал его своей единственной дочери, которая жила здесь одна после развода с мужем-банкиром. Находясь в состоянии депрессии, она умерла восемь лет назад, перерезав себе вены, а ее дети в память матери передали поместье в дар клинике, которая будет помогать другим больным душам. Было предусмотрено также щедрое пожертвование на покрытие основных расходов по содержанию клиники и оплату специалистам. Для руководства клиникой был приглашен известный психиатр, доктор Джордж Хаффнер.
        Пит оставила машину на широкой кольцевой дороге, которая проходила мимо особняка, и пошла записаться к скромному столу в холле главного входа. Крепкая молодая женщина с приятным лицом сидела за столом. Хотя на ней была обычная одежда, Пит знала, что это медсестра, способная справиться с любым экстренным случаем.
        — Мисс Д’Анджели,  — сказала медсестра, когда Пит записала свое имя,  — доктор Хаффнер просил вас зайти к нему в кабинет, прежде чем вы пойдете к вашей матери.
        У Пит все оборвалось.
        — Ничего серьезного?
        Медсестра быстро ободряюще улыбнулась.
        — Нет. С вашей мамой все в порядке. Доктор просто хочет сообщить вам, как идут дела.
        Кабинет Хаффнера представлял собой большую комнату в конце одного крыла здания, которая когда-то служила библиотекой.
        Стены с деревянными панелями, книжные шкафы от пола до потолка, камин с отполированной дубовой доской наверху и вид через французское окно на широкую лужайку, простирающуюся до холма, возвышающегося у океана. За исключением того времени, когда у него частный разговор или он занят с пациентом, доктор Хаффнер всегда доступен, дверь его кабинета открыта.
        Пит застала его сидящим в одиночестве в кресле перед неярко горящим камином и изучающим папку с бумагами. Образ, напомнивший ей дедушку, успокаивал, хотя доктор и Джозеф были абсолютно непохожи. Хаффнер выглядел так, будто в молодости был боксером-профессионалом в наилегчайшем весе. Это был очень опрятный, невысокого роста человек с седыми, коротко подстриженными, вьющимися волосами и узким лицом, которое говорило о чувствительности натуры. Большие голубые глаза, отражавшие доброту и заботу, часто были закрыты очками в черной оправе, которая напоминала Пит Гарольда Ллойда в его очках в немых комедиях.
        Он встал, когда она появилась в дверях, и отложил бумаги в сторону.
        — Мисс Д’Анджели. Пожалуйста, входите.  — Когда они оба уселись в кресла по обе стороны камина, он дружелюбно сказал: — Не надо так волноваться, все совсем не плохо. Прежде всего, я хочу, чтобы вы знали, как важно, что вы регулярно навещаете мать на протяжении стольких лет. Уверен, это нелегко для такой молодой женщины, как вы. Это значит идти на жертвы…  — Он помедлил, следя за ее лицом, желая увидеть какое-то подтверждение. И он, казалось, заметил его.  — Редко, когда родственники этих пациентов уделяют им так много времени. Многие часто пропадают, с радостью возлагая всю заботу о душевнобольных на других, словно сдают их на склад. Оценила ли это ваша мать или нет, знаю, что для нее ваши посещения имеют большое значение.
        Пит улыбнулась, хотя глаза подернулись дымкой. Ей так нужно было услышать эти слова.
        — Она делает успехи — вот что главное. Она впервые начала говорить открыто о том, что произошло во время войны, о своих переживаниях, связанных с этим…
        — Все то время в тайнике,  — вставила Пит.  — Это, должно быть, так ужасно.
        Доктор кивнул.
        — Да,  — просто сказал он.
        Пит поняла, что интересоваться подробностями — значило злоупотреблять доверием пациента.
        Хаффнер продолжил разговор.
        — Думаю, вы скоро сможете время от времени брать ее из клиники. Не знаю, хороша ли эта идея, но хочу подготовить вас. Приезжайте сюда на День Благодарения и сводите ее куда-нибудь на праздничный обед с индейкой.
        — Неужели, доктор? Это было бы замечательно!
        Он улыбнулся.
        — На самом деле.  — Доктор, а за ним и Пит поднялись.  — Между прочим, поскольку мы имеем дело с реальностью, надо заказать столик заранее, если хотите пообедать в лучшем местном ресторане — «Гостиница семерых сестер». Они устраивают замечательное торжество в честь Дня Благодарения. Если хотите, я организую вам столик.
        Она поблагодарила доктора и направилась к двери. Прежде чем выйти, она поддалась импульсу и быстро поцеловала его в щеку.
        — Спасибо, доктор Хаффнер. Вы так много изменили.
        Он улыбнулся и похлопал то место, куда она его поцеловала.
        — Это я должен вас благодарить.
        Пит напевала, поднимаясь по широкой лестнице из главного холла на третий этаж большого особняка, где находилась комната матери. Она постучала в дверь.
        — Войдите.
        Это уже сама по себе перемена. Много раз за прошедшие годы она вообще не получала ответа, когда стучалась к ней даже во время визита.
        Комната была милая — со светло-зелеными крашеными стенами и кремового цвета оконными рамами и дверью. В ней стояло удобное кресло, обтянутое цветастым сатином в пастельных тонах, и такое же покрывало лежало на кровати. Окно выходило на море. Сквозь прозрачные занавески, висящие на нем, в комнату лился солнечный свет.
        Беттина сидела за туалетным столиком перед зеркалом, расчесывая волосы. Пит поразилась, как хорошо она выглядит. Несмотря на ее непроходящую любовь к конфетам, она никогда не набирала вес, кожа была на удивление гладкая, а волосы по-прежнему блестели. Потери от жизни в воображаемом мире не всегда видны на поверхности.
        — Ты хорошо выглядишь, мама.
        — Я хорошо себя чувствую.  — Она отвернулась от зеркала и с нетерпением спросила: — Мы можем сейчас погулять по пляжу?
        При надлежащем наблюдении более половины из ста пятидесяти пациентов клиники могли совершать прогулки по длинному огороженному участку пляжа с белым песком прямо под невысокой скалой, на которой стояло главное здание. Конечно, именно это Беттине нравилось больше всего в этом месте, жить недалеко от океана, ощущать его запах, и она была в восторге от прогулок по пляжу, которые ей разрешили два месяца назад.
        У забора крепкий охранник, одетый в рабочую одежду, отомкнул для них прочные ворота. Некоторое время они молча брели по краю травы, растущей на дюне. Когда-то молчание казалось Пит угнетающим, в те времена мама вообще не говорила. Сейчас, когда Пит знала, что мама выберет подходящий момент, чтобы сказать что-то, она легче воспринимала ее молчание. Пока Беттина нашла место, чтобы посидеть и посмотреть на испещренный солнечными бликами океан, Пит собирала раковины и окатанные пляжные камешки и рассматривала жемчужно-серые куски дерева, прибитые к берегу, понимая, что природа — самый величайший учитель хорошего дизайна. Она подошла к матери и села рядом с ней. Пахнувший солью ноябрьский ветер хлестал их волосы и разрумянил щеки. Тишину нарушал только шепот прибоя.
        Наконец, Беттина проговорила:
        — Мне очень нравится доктор Хаффнер. Он слушает меня.  — Она откинула голову и посмотрела на чистое голубое небо.  — Иногда я даже думаю, что он верит мне.
        — Почему бы ему тебе не верить?
        Беттина медленно повернулась и взглянула на дочь. Многие годы она редко смотрела прямо в глаза. Обычно она избегала взгляда, предпочитая смотреть на пол или потолок, на море или небо, или на свое отражение в зеркале. Сейчас в ее взгляде была своего рода глубокая внутренняя человеческая связь с дочерью, которую Пит едва могла вспомнить в прошлом, разве только в раннем детстве.
        — В некоторые вещи нельзя поверить. Я даже сама не верю.
        — А какие вещи, мама?  — хотела спросить Пит, но мама опять отвернулась, и Пит почувствовала, что настаивать было бы ошибкой. Доктор сказал, что у нее улучшение, но ее состояние еще явно хрупкое.
        С четверть часа они опять сидели молча. Потом Беттина встала, отряхнула юбку и побрела по ровному песку за линией прибоя. Пит последовала за матерью, уводя ее от плещущих волн, чтобы они не промочили туфли.
        Пит шла, опустив глаза и рассматривая раковины и камешки, как вдруг, подняв взгляд, она с удивлением увидела в нескольких футах от себя двух мужчин, которые шли им навстречу. Оба были высокие, один — блондин, стройный, с узкими бедрами, а другой более крепкого сложения и выглядел буйным, его густые каштановые волосы бешено трепал морской ветер. Обоим за двадцать, и оба весьма привлекательны, но в выражении лица более крупного мужчины, казалось, было нечто яростное и угрожающее. Пит подумала, что он, вероятно, пациент, которого вывел на прогулку друг или родственник, и усомнилась, уступят ли они дорогу женщине, как того требуют правила приличия. Она протянула руку к матери, чтобы та посторонилась, но Беттина упрямо пошла вперед, словно бросая им вызов. К счастью, мужчины расступились, пропуская их.
        Пит с признательностью улыбнулась. Стройный блондин улыбнулся ей в ответ, а более крупный бросил на нее долгий пристальный взгляд, в котором чувствовалось подозрение. Когда Пит прошла мимо него, она разглядела отросшую дневную щетину, которая вместе с одеждой — толстым шерстяным свитером под курткой хаки с какими-то нашитыми на ней знаками отличия — подчеркивала его суровую внешность. Военные действия во Вьетнаме только недавно кончились провалом. Последние войска были вывезены на вертолетах, стартовавших с крыши американского посольства в Сайгоне, когда народная армия вошла в город. Но Пит уже читала о ветеранах войны во Вьетнаме, возвращавшихся в состоянии сильного стресса. Вероятно, и этот сердитого вида мужчина лечится в клинике от последствий войны, подумала Пит. Она помедлила, поддаваясь искушению выразить свое сожаление по поводу того, что ко многим вернувшимся ветеранам относятся как к париям. Но, полагая, что наскоро придуманная реплика вряд ли может что-то изменить, она побежала догонять мать.
        Когда полоса пляжа, принадлежащая клинике, кончилась у забора, Беттина развернулась и пошла обратно. Несколько минут они молчали. Пляж опять был безлюден. Мужчины ушли.
        Наконец, глядя перед собой, Беттина сказала:
        — Ты тоже несчастна, Пьетра. Что случилось?
        — Ничего, мама. У меня все прекрасно.
        — Моя дорогая, мне лучше, я становлюсь сильнее. Тебе не нужно оберегать меня.
        — Но, мама…
        — В твоих глазах печаль, несколько потерянный взгляд. Ты не можешь скрыть это от меня, Пьетра. Я… как рыбак, смотрящий на небо и чувствующий приближение шторма. Это малая часть того, что я ежедневно вижу в зеркале.
        Пит была потрясена. Неужели они так похожи? Конечно, ее мать могла точно видеть то, что скрывается внутри. Но какое это имело значение для ее собственного будущего? С того самого вечера, когда отец рассказал ей о бабушке, любившей драгоценности, Пит всегда нравилось думать, что страсть и талант у нее в крови от Коломбы и они определяют ее судьбу. Но насколько кровь матери может определить ее жизнь? Поэтому она так стремилась увидеть мать здоровой.
        Поможет ли это сейчас, подумала Пит, если она откровенно расскажет о своих огорчениях? Она размышляла над словами Джесс, сказанными давным-давно, что Беттине, вероятно, полезно чувствовать себя матерью, на которую можно положиться, а не обращаться с ней постоянно, как с легко бьющейся вещью.
        Пит боялась сделать шаг. Она не могла вести себя, как ребенок, не могла опереться на мать. В ее хрупком состоянии маме самой нужна вся ее сила.
        — У меня все в порядке,  — сказала Пит.  — Небольшие проблемы, но у кого их нет?
        Прямо перед воротами Беттина остановилась и еще раз посмотрела на дочь.
        — Ты такая красивая. Если б только ты не была так красива, знаю, ты была бы в безопасности.
        Как многое из того, что говорила Беттина, эти слова тоже были окутаны тайной, которую Пит не пыталась открыть.
        А потом шанс исчез.
        — Пойдем,  — сказала Беттина.  — В комнате отдыха будет чай. И если я буду хорошо себя чувствовать и прекрасно выглядеть, они могут мне дать даже кусочек торта.
        Когда в сумерках Пит ехала обратно в Нью-Йорк, она все время думала о том моменте, когда мать, почувствовав, что она несчастна, предложила ей утешение. Неужели она допустила ошибку, сочтя, что должна продолжать скрывать свои собственные тревоги и огорчения? Возможно, шанс сделать прорыв в ее сознание потерян.
        Нет. Если только у мамы будет продолжаться улучшение, они смогут поговорить, по-настоящему поговорить. Пит фантазировала, как хорошо будет иметь кого-то, кто даст совет, выслушает ее заботы, успокоит. Как замечательно вновь обрести мать.

        Глава 3

        Приехав утром на работу, Марсель Ивер нашел на своем столе телеграмму из Парижа из своего магазина на Вандомской площади. В телеграмме сообщалось, что менеджер парижского магазина, имея дело напрямую с агентом по продаже недвижимости недавно умершего коллекционера, сумел приобрести десять редких украшений, созданных Рене Лаликом, известным ювелиром, чьи творения в стиле «ар нуво» на рубеже веков были предметом повального увлечения.
        Марселю предварительно рекомендовалось продать эти украшения и поручить менеджеру заняться этим. Однако сейчас он ужаснулся цене, которая была за них заплачена. Слишком поздно он понял, что не следует давать своему представителю карт-бланш, что он должен был установить предельную сумму затрат на покупку. Так поступил бы его отец. Нет, поразмыслив еще, он пришел к выводу, что отец никогда бы не поручил такую важную сделку кому-то еще. Он сам бы вел все дела.
        Марсель размышлял, как бы отец ответил на вопросы, поставленные менеджером в этой телеграмме? Хочет ли месье Ивер продать драгоценности в парижском магазине, или он считает, что их нужно переправить в Нью-Йорк, где выручка от продажи может быть значительно выше? Или лучше положить драгоценности в хранилище на некоторое время и посмотреть, насколько ценятся произведения в стиле «ар нуво»?
        Марсель размышлял. Магазин на Вандомской площади давно считается главным, а парижане особыми ценителями Лалика. Но сейчас торговля лучше шла в Нью-Йорке.
        Что сделал бы отец?
        Прошедшие три года были мучением для Марселя. Сначала был шок, когда он узнал, что отец угасает, кошмарная гонка в стремлении перенять как можно больше, пока еще было время, а после смерти отца он силился взять на себя многочисленные функции, с которыми умудрялся справляться один Клод Ивер. Отец лично следил за делами в Париже, Лондоне и Нью-Йорке, совершая дальние поездки, чтобы приобрести у поставщиков самые лучшие камни,  — посещая в Таиланде рубиновые шахты, ведя переговоры с алмазным картелем в Йоханнесбурге, покупая камни у индийских махарадж, которые лишились части своей огромной собственности, когда страна избрала демократический путь развития, и поэтому продавали драгоценные камни, которым было сотни лет. Марсель вряд ли мог выдержать темп, заданный отцом. Пытаясь работать как отец, Марсель обнаружил, что Клод Ивер «носил свой кабинет в шляпе». Его личные контакты в мире добычи драгоценных камней, торговли и ювелирных аукционов были такой засекреченной обширной сетью, что у него просто не хватило времени передать все сыну. Не мог он передать ему и свое желание, и готовность заниматься
этим бизнесом, тонкую хитрость, которая все больше нужна в теперешней ситуации. Поставка высококачественных камней сократилась. Лучшие старые выработки — рубинов в Индии, изумрудов в Колумбии, сапфиров в Бирме — давным-давно истощились. Новые шахты чаще всего были расположены на территориях, где действовали партизаны и шли войны, особенно в Юго-Восточной Азии.
        Спрос был тоже невысок. Недавно закончившийся конфликт во Вьетнаме ослабил американскую экономику, сократив тем самым приобретение предметов роскоши. Марсель сомневался, что фермер из Джорджии, занимавшийся выращиванием арахиса, который только что был избран американским президентом, быстро повернет ситуацию к лучшему. Конечно, ничто не остановит богатых от трат, однако даже они легче расставались с деньгами, когда кругом царило беззаботное, бесшабашное настроение. Бухгалтерские книги «Дюфор и Ивер» по-прежнему свидетельствовали о доходе, но это было не благодаря здоровой, постоянно растущей прибыли, которая преобладала во времена Клода.
        Марсель не раз пожалел, что отец отказался продать дело Антонио Скаппе, хотя по-прежнему считал своим долгом оставаться верным этому решению. В любом случае Марсель был уверен, что возможность упущена. Скаппа написал дочери одно-единственное письмо вскоре после ее приезда в Америку, которое Андреа со смехом перевела Марселю. Антонио писал, что никогда не простит дочери «ее переход к врагу, подобно проститутке, следующей за войском». С тех пор связь между ними прекратилась. Тем временем цепь магазинов «Тесори» росла скачками, новые филиалы открылись в Рио, Гонконге, Каракасе, Западном Берлине, словно Скаппа хотел продемонстрировать дочери, какую ошибку она совершила. Ему еще предстояло открыть конкурирующий магазин в Нью-Йорке, и Марсель предполагал, что так и произойдет в конце концов. «Тесори» больше не нужно поглощать «Дюфор и Ивер».
        Разумеется, Марсель понимал, что вражда служила движущей силой и для Андреа. Разве она пошла на связь с ним не ради того, чтобы избежать пренебрежительного отношения к ее способностям со стороны отца? Нет, он не имел ничего против. Она, как и раньше, оставалась самой волнующей женщиной, которую он брал в свою постель, абсолютно необузданным животным. Он никогда не утруждал себя вопросом, любит ли он ее — пока что это казалось несущественным.
        Кроме того, без Андреа дела «Дюфор и Ивер» пострадали бы еще больше. Она была неутомимым работником в магазине и в общественной сфере. Ее рекламные идеи были великолепны. Ей было свойственно драматическое чутье, которое его отец явно не одобрил бы, но Марсель справедливо полагал, что это качество как раз ко времени. Продажа драгоценностей должна быть тщательно обставлена, как пьеса в театре, сказала она, когда уговаривала Марселя оборудовать несколько небольших салонов для самых лучших клиентов.
        Другим ярким пятном для «Дюфор и Ивер» был список проданных драгоценностей, составленный за полгода одной продавщицей — Пьетрой Д’Анджели. Среди семерых служащих отдела только у нее одной около трети всего объема продажи.
        Марсель откинулся в кресле, воспоминания вытеснили все из его головы: тот единственный вечер… то, как она выглядела, ее прекрасное лицо, сосредоточенное на решении загадки бриллианта. Он вспомнил атмосферу, царившую между ними, как он лежал в ту ночь без сна, думая о ней, размышляя, слишком ли она молода, воображая, что бы сказал отец, если б он привез ее в шато во Францию… Шанс пришел и ушел, подумал Марсель. Сейчас он в рабстве у Андреа; он не сомневается, что резко прерванные отношения с Пит рассердили и даже обидели ее.
        К счастью, она была не так разгневана, чтобы отказаться от работы в «Дюфор и Ивер». Она доказала свою ценность для фирмы. Несколько кратких разговоров за прошедшие три года были прохладны, но доброжелательны. Она явно умела отделять бизнес от личных дел.
        Марсель поднялся из-за стола и направился к угловому столику в своем большом кабинете, где был разложен плакат самой последней рекламной кампании Андреа. Красивая натурщица в плаще, застегнутая на все пуговицы, чтобы показать, что на ней больше ничего нет,  — сфотографирована на фоне знакомого фасада «Дюфор и Ивер» на Пятой авеню. Ее улыбающееся лицо поднято навстречу каскаду блестящих бриллиантовых капель. Надпись в одну строку гласила: «Девушке нужно что-то на дождливый день».
        Как объяснила Андреа, смысл рекламного плаката заключался в необходимости прорваться сквозь пуританский образ магазина и привлечь клиентов помоложе. На традиционной рекламе бриллиантов обычно изображались вместе мужчина и женщина с драгоценным кольцом, символом вечных уз. Но все чаще и чаще стали появляться привлекательные преуспевающие молодые женщины, не дожидающиеся обручальных колец. Реклама призывала их потратить свои собственные деньги на бриллиант — или воспользоваться сексом, чтобы получить его.
        Марсель не сомневался, что реклама привлечет много внимания к магазину. Но он не мог решить, пришло ли время полностью расстаться с образом степенности, на котором «Дюфор и Ивер» построил свою репутацию.
        По мнению Марселя, Андреа была слишком импульсивна, как в небольшом бурном инциденте с его лучшей секретаршей, пытаясь уволить ее. Марсель отказался, а потом смог пригладить взъерошенные перья Андреа. Но было много более важных вещей, в которых он ей уступал. Вероятно, ему стоит послушаться совета относительно рекламы…
        Что бы сделал отец?
        Дверь в кабинет распахнулась, и ворвалась радостная Андреа в вихре кораллового шелка от Валентино. Она так часто появлялась в тот момент, когда он думал о ней, что Марсель подозревал, не читает ли она его мысли. Или он слишком часто думал о ней?
        Она подошла к нему, когда он смотрел на образец рекламы.
        — Ну и каково твое решение? Или тебя все еще терзает, что бы сделал твой покойный отец?
        Марсель укоризненно посмотрел на нее. Она слишком хорошо меня знает, подумал он, слишком многое контролирует. Однако он был взволнован от встречи с ней. Прошлой ночью они не были вместе. С самого начала Андреа настояла, что у нее будет собственная квартира, заявляя таким образом о своей независимости. Она так же сказала, что это сохранит новизну секса, если ночи они будут проводить отдельно, разрушит их рутину. Время убедило, что она оказалась права.
        — Это весьма интересно, дорогая,  — сказал Марсель.  — Но я не хочу поступать импульсивно.
        — В январские номера «Вог» и «Базар» мы уже опоздали. Отложи еще на неделю, тогда они заполнят страницы февральских номеров. Сколько ты собираешься ждать, Марсель?
        — Пока не смогу убедиться, что образ магазина не…
        — К черту этот идиотский образ!  — оборвала его Андреа.  — Я могу так же, как ты, читать наши финансовые отчеты, моя любовь. Мы все время снижаем объем продаж, в то время как Тиффани и Картье не гнушаются товарами низшего качества и расширяют клиентуру. Ты в последнее время наведывался через улицу к Тиффани? Они продают горы всякой ерунды, вроде тех маленьких серебряных цепочек или золотых брошек с подвесками. Они осознали — чего ты еще не понял,  — что дети, покупая дешевую чепуху сегодня, могут завтра выйти замуж за миллионера… или сколотят собственное состояние и вернутся в магазин за крупной вещью. Мир движется все быстрее и быстрее, пока мы продолжаем продавать горстке богатых старух, которые замешкались по пути на кладбище.
        — Я не против привлечения новых покупателей. Но надо это сделать таким образом, чтобы не выглядеть… дешево.  — Он подошел к своему столу и взял телеграмму из Парижа.  — Вот, взгляни на это.
        Андреа взяла телеграмму и прочитала.
        — Ну и что? Разве это что-то новое? Ты уже купил таким образом несколько милых вещиц. Рано или поздно ты найдешь на них богатых покупателей, которые принесут тебе доход. Но это вряд ли повлияет на дела в магазине.
        — Ты ведь умная, неужели ты не можешь придумать, как из этого сделать рекламу? Эти произведения Лалика редки, уникальны. Почему бы нам не сфотографировать их для рекламы — показать, что мы обладатели необычных украшений?
        Андреа задумчиво подошла к окну. Если дело касалось способа повысить объем продажи, она была не против сохранения прежнего образа магазина, магазина высшего класса и качества. Это была та сфера, в которой ее отец не мог конкурировать. Через Пятую авеню Андреа могла видеть магазин Картье. Как сделали бы они?
        Внезапно она резко повернулась к Марселю.
        — А что ты скажешь, если мы станем делать копии?
        — Копии?  — повторил озадаченный Марсель. Слово предполагало совершенно противоположное тому, что было у него на уме.
        Андреа заговорила быстро, возбужденно:
        — Мы создадим серию, основанную на произведениях Лалика, доступную для людей, которые могут потратить тысячу-другую. Взгляни на то, что сделал Картье с теми вещицами, которые они называют Les Mustes. Мы можем сделать подобное, назвав наши…  — Она заходила по комнате, нервно перебирая пальцы, словно намереваясь вырвать идеи из воздуха.  — Les Objets!  — торжествующе вырвалось у нее.  — Превосходно, правда? Слово, которое у культурных людей будет ассоциироваться с «objets d’art» — и даже те, кто не знает французского, смогут догадаться, что это означает предметы, вещи…
        Андреа остановилась и посмотрела на него, упершись руками в бедра.
        — Ты просил идею — вот она!
        Марсель слегка улыбнулся. Он вспомнил, как его отец высмеивал Картье за чрезмерное стремление извлечь побольше выгоды.
        — Знаешь, следующее, что они сделают,  — это станут продавать свою дрянь в коробках из-под овсяных хлопьев!
        Андреа подошла ближе.
        — Ну, что ты думаешь?  — потребовала она.
        Марсель видел ее в таком состоянии и раньше, возбужденной идеей, как хищник запахом крови. Отказать ей было трудно, возможно, не резонно. Может быть, именно сейчас пришло время выбрать новое направление.
        — Я не уверен. Дай мне подумать.
        — Думать, думать, думать!  — Андреа усмехнулась, встав прямо перед ним.  — Мог бы ты трахнуть меня при случае, если б сказал: «Дай мне подумать над этим»? Ты, моя любовь, в бизнесе слишком много пользуешься своими драгоценными мозгами. Почему ты не действуешь, черт побери? Работай яйцами, а не головой!  — Для усиления своей мысли она протянула руку и схватила его за гениталии.
        Он смутил ее взглядом.
        — В одних ситуациях хорошо работают они, в других — мои мозги.
        Не разжимая руки, она прижалась к нему, а голос перешел на хриплый шепот:
        — А какая у нас сейчас ситуация?
        Он был возбужден ею. Глаза метнулись в сторону двери, желая запереть ее.
        Она перехватила взгляд.
        — Нет. Перестань думать, дорогой. Покажи мне, что ты можешь действовать.  — Она горячо шептала ему в ухо: — Покажи мне. Забудь о последствиях, забудь обо всем. Забудь о своем чертовом образе. Покажи мне.  — Она расстегнула «молнию», стала поглаживать его.
        Вызов вместе с обвинением, что он слишком робок в бизнесе, одновременно разозлил и возбудил его. Неожиданным грубым движением он схватил ее за ягодицы, задрал подол платья и рванул вниз трусики. Она рассмеялась, обхватив ногами его бедра, давая ему возможность войти в нее. Он прислонился к краю стола для поддержки.
        — Да, мой храбрый, да. Покажи мне… покажи мне…
        Когда он погрузился в ее теплую влагу, руки схватили ее за коротко подстриженные волосы, притянув ее губы к своим в страстном поцелуе.
        Вися на нем, она двигалась вместе с ним все сильнее и быстрее.
        — Я тебе тоже покажу,  — прошипела она прерывисто. Она откинула голову назад, когда в ней начала нарастать сила.  — Я… покажу… тебе…  — шептала она, когда из ее глубин прорвалась энергия и разлилась, чтобы соединиться с его.
        Когда они спустились с вершины блаженства, биение сердец стало успокаиваться, они посмотрели друг на друга и медленно улыбнулись. В быстром, яростном совокуплении они, казалось, оба поняли, что та первоначальная сила, которая соединила их, не потеряла ни капли своей мощи.
        Андреа освободилась от него. Они приводили себя в порядок, не оставляя ни малейшего следа от недавнего общения.
        Продолжая цепляться за свою гордость, Марсель спросил:
        — Итак, что это доказывает? Когда надо трахнуть тебя, я могу действовать быстро. Что ты мне показала?
        — Что никто другой никогда не сделает для тебя того, что могу сделать я,  — сказала она вызывающе.  — Ты не хочешь терять меня.
        Марсель бросил на нее косой взгляд.
        — В этом есть неприятный привкус угрозы.
        — Неужели?  — небрежно ответила она.
        Он знал, что беспокоило ее — та же самая искра, что воспламенила их взрыв.
        — В бизнесе я должен по-прежнему делать то, что считаю нужным. А не то, что говоришь мне ты.
        Андреа демонстративно пожала плечами и направилась к двери. Взявшись за ручку двери, она сказала:
        — Но разве рискнуть не более волнительно? В конце концов, я сказала тебе не запирать нас.
        Она потянула на себя дверь и ушла, оставив ее широко распахнутой.

* * *

        В сорок три минуты шестого Пит вошла в «Сант Регис Отель», в двух кварталах по Пятой авеню от магазина.
        Она решила опоздать. Если кому-то суждено сидеть и ждать в этот раз, то пусть это будет Марсель. Если ему надоест и он уйдет, что ж, тем лучше. Она все еще не была уверена, не совершила ли она ошибку, согласившись встретиться вне магазина. Она, может быть, и отказалась, если б у нее было время подумать. Но ее вызвали к внутреннему телефону во время завершения продажи сапфирового комплекта пожилому магнату — подарок ко дню рождения его ненасытной жены.
        Времени хватило лишь на один вопрос: «Почему мне просто не зайти в ваш кабинет?»
        — Здесь слишком неспокойно,  — ответил он.  — Но не волнуйтесь, Пит. Это строго деловое свидание, как и прежде.
        Как и прежде? Его способ попытаться смягчить оскорбленные чувства, подумала Пит, делая вид, что никакого романтического оттенка никогда не существовало. Но это было не более чем оправдание за свидание вне магазина. Пит была совершенно уверена, что ей не хочется, чтобы Андреа узнала об этом.
        Она остановилась у двери бара в отеле, и тотчас к ней подошел метрдотель.
        — У меня встреча с мистером Ивером.
        Метрдотель кивнул и проводил ее к столику, где уже дожидался Марсель, уткнувшись в «Уолл-стрит джорнэл», пока движение вокруг не привлекло его внимание. Он встал, когда она садилась, потом сел сам. Официант ждал поблизости.
        — Я бы не отказался от шампанского,  — сказал Марсель и посмотрел на Пит, ожидая ее реакции.
        — Мне нравится шампанское в особых случаях,  — прохладно ответила она.  — Насколько я понимаю, это обычное деловое свидание.  — Она посмотрела на официанта.  — Кампари и содовую, пожалуйста.
        Марсель пожал плечами и неуверенно заказал себе простой «Гленливет»[17 - «Гленливет» — фирменное название шотландского виски.].
        — Мне почему-то кажется, что это все-таки несколько особенное событие,  — произнес он, когда официант ушел.  — Первый раз мы сидим в неофициальной обстановке с…
        Пит, опустив глаза, оборвала его:
        — Марсель, если вы собираетесь продолжать разговор о том вечере, когда мы обедали вместе, я сразу же поднимаюсь и ухожу отсюда.  — Она подняла голову, глаза ее метали молнии.  — Я не шучу. Вы сказали мне, что встреча будет деловая, и я пришла только на этом условии, потому что у меня есть свой вопрос, который мне надо обсудить с вами. Вы поняли?
        С трудом ей удалось сохранить спокойный голос. Видя через стол его тонкое, красивое лицо, сидя с ним в интимном полумраке бара, все это всколыхнуло мечты, которые, как она полагала, давно были мертвы и забыты.
        — Понимаю,  — тихо ответил он.  — Простите меня за мою бесчувственность.
        Она приняла извинение, быстро кивнув головой, когда официант ставил их напитки на стол. Оба сделали по маленькому глотку.
        Потом Марсель спросил:
        — Вам знакома работа Рене Лалика?
        — Конечно, он, возможно, мой самый любимый дизайнер в «ар нуво».  — Пит видела только несколько работ Лалика на предварительном показе драгоценностей, выставленных на аукцион в галерее «Парк-Бернет». Этих нескольких примеров, однако, хватило, чтобы иметь представление об особом видении этого ювелира, который творил на рубеже веков. Его оправы были не только из драгоценных металлов. Он также использовал стекло и сталь, горный хрусталь и был непревзойденным мастером в прозрачной эмали, через которую мог проходить свет.
        — Почему он ваш любимый ювелир?
        — Каждый крошечный фрагмент его произведения — это неотъемлемая часть целого.  — Когда Пит отвечала, она представила несколько виденных ею украшений.  — Слишком много ювелиров концентрируют свое внимание только на камнях, а все остальное считают просто рамой. Одну оправу можно смело заменить другой. Но только не у Лалика. Он умышленно противопоставляет мягкий свет, сочащийся сквозь нежно окрашенную прозрачную эмаль, яркому свету, проходящему через насыщенную окраску камня. Никто, кроме него, не сделал так, что камень и оправа дополняли друг друга.
        Она заметила, что Марсель пристально смотрит на нее. Не был ли это остекленевший взгляд мужчины, переставшего слушать женскую болтовню? Она взяла свой бокал.
        — Лалик тоже был любимым ювелиром моего отца. Он восхищался именно этим сочетанием различных видов света. Отец знал его лично. Он ведь жил до 1945 года, вы знаете. Он понимал, что игра светом выходит за рамки простого дизайна и приближается к философскому утверждению.
        — Каким образом?  — спросила Пит. Она поняла, что вовсе не наскучила ему.
        — Противоречие света,  — ответил Марсель,  — твердое против мягкого — сверкающий блеск контрастирует с мягким полупрозрачным свечением — представляет главный парадокс красоты.  — Он помедлил и наклонился над столом, поясняя: — Самое прекрасное обычно недолговечно, не более мгновенной вспышки.
        Их глаза встретились. Трудно было не связать смысл его слов о красоте с лучшим воспоминанием, которое они разделили — краткой, мгновенной вспышкой.
        Она выпрямилась в своем кресле, нарушая очарование.
        — Какое отношение это имеет к бизнесу?
        Он вернулся к деловому тону.
        — Я только что приобрел десять настоящих украшений, созданных Лаликом.
        — Замечательно!  — воскликнула Пит.
        — Они сейчас в Париже, но я думаю доставить их сюда. Когда они прибудут, я хочу отдать их в ваши руки.
        — Продать…  — проговорила Пит. Ее восторг стал уже утихать. Они говорили о важности дизайна, и неожиданно ее низводят опять до уровня продавщицы.
        — Из того, как вы говорили о Лалике, ясно, что, кроме вас, никто лучше не справится с этой работой. Здесь надо не просто найти покупателя. Вы установите цену, подготовите специальный рекламный материал для ее мотивировки, сообщите о нашей связи с Лаликом, чтобы увеличить продажу остальных вещей, сделаете упор на нашей приверженности качеству.
        Пит отвела взгляд, чтобы справиться с раздражением. Начало разговора всколыхнуло ее страсть к дизайну.
        — Марсель, я не хочу больше продавать. В этом нет ничего плохого, это почетное занятие. Но я не к этому стремлюсь. Вы с самого начала знали, как я хочу посвятить себя дизайну, и вы не дали мне такой возможности.
        — Но если я дам вам сейчас шанс, вы потеряете деньги. Это благоприятный случай.
        — Не тот, которого я хочу. Дайте мне то, что я заслуживаю, что заработала.  — Даже когда слова срывались с ее губ, она ругала себя. Безумие отвергать его предложение. Продажа произведений Лалика принесет большие комиссионные — деньги, в которых она нуждалась.
        Марсель покачал головой, явно озадаченный. Потом он наклонился над столом в ее сторону.
        — Пит,  — умоляющим голосом тихо позвал он.
        Она сложила руки и воздвигла невидимую стену между собой и его попытками очаровать ее.
        Марсель откинулся в кресле и стал изучать ее. Потом он хитро улыбнулся.
        — Я поражен вашей симпатией к Лалику. Не могу придумать никого лучше вас. Но у меня появилась идея, и мне хотелось бы знать ваше мнение. Вы могли бы выполнить несколько украшений.
        Стена рухнула. Пит вновь посмотрела ему в глаза.
        — Мы используем Лалика для создания серии менее дорогих украшений.
        — Копий?  — спросила Пит.
        — Не обязательно. Можно использовать ту же технику, но с небольшими вариациями. Мы можем сделать ограниченную партию каждого украшения, но все же достаточную, и продать их по меньшей цене, чем оригиналы. Я могу платить также процент с каждого проданного экземпляра.
        — Нет,  — ответила Пит без колебаний.  — Не буду иметь ничего общего с этим. Вы знаете, почему Лалик перестал создавать ювелирные украшения в 1908 году?
        Он был в замешательстве.
        — Понятия не имею.
        — Потому что он заболел, физически заболел от того, как его необыкновенные и изысканные произведения копировались, опошлялись так называемыми ювелирами, которым хотелось заработать на его гении и на рынке, который он смог создать. Я не отношусь к подобным ювелирам, Марсель. Я не стану это делать для него и для себя. Я собираюсь создавать, а не копировать, дерзать, а не клепать низкопробные подделки шедевров.  — Она отодвинула кресло, готовясь уйти.  — Это было ошибкой, Марсель, для нас обоих. Вероятно, это моя ошибка — продолжать работать на вас, но, честно говоря, мне очень нужны деньги, которые я зарабатываю. Поэтому я не ухожу и надеюсь, что меня не уволят, но буду абсолютно откровенна: я буду продолжать искать способ делать то, что люблю.
        Как только она вышла из-за стола и направилась к двери, Пит пожалела о своем поступке. Он предложил ей две прекрасные возможности, и она обе отвергла. Одну из-за каприза, вторую из принципа.
        Только спустившись по лестнице гостиницы в холодный ноябрьский вечер, Пит осознала, что в действительности руководило ее поступками. Она просто не в состоянии была сидеть с ним и сохранять хладнокровие. Она боялась быть вовлеченной, боялась, что может стать пешкой в игре сердец между Марселем и Андреа.
        В вызывающем взрыве экстравагантности она позволила швейцару проводить ее до такси.
        Когда оно мчалось мимо сверкающих витрин Пятой авеню, Пит была в панике. Уволят ли ее сейчас? Нет, она по-прежнему была слишком ценным работником. Но, возможно, ей следует уйти.
        Только бы ее матери стало лучше, она могла бы рискнуть. Может быть, даже скоро. Приближался День Благодарения, и он мог стать поворотным пунктом.

        В полумраке бара Марсель допивал виски. Консультируясь с лучшей продавщицей, что делать с украшениями Лалика, он действовал в соответствии с идеей — понимая всю иронию ситуации, поскольку Андреа, несомненно, не понравилось бы, что он сделал. Намеки, что она не любила Пит — или, по крайней мере, ей не нравилось его общение с ней,  — не ускользнули от Марселя — маленькие шпильки, замечания, преуменьшающие ее значительные успехи в торговле. Но Андреа нельзя разрешать контролировать принятие решений в магазине и вне его.
        Он улыбнулся, вполне удовлетворенный. Шанс по-прежнему оставался, подумал он. Пит может передумать и взяться за продажу Лалика. Но она никогда не станет делать копии. Не подозревая об этом, она прошла еще один тест. Она помогла ему также принять решение.
        Именно так бы поступил его отец, подумал Марсель.

        Глава 4

        Когда Пит приехала к отцу и Анне в Сохо в четверг перед Днем Благодарения, она была в ужасном настроении. Через день после разговора с доктором Хаффнером она позвонила отцу, чтобы рассказать обнадеживающие новости, и попросила составить им компанию в День Благодарения. Сначала Стив сказал, что вряд ли рабочее расписание позволит ему отлучиться на целый день — слабая отговорка. После этого Пит несколько раз обращалась к нему с просьбой, и каждый раз он отказывался.
        — Я так долго не видел ее,  — сказал он по телефону два дня назад,  — что это может оказаться для нее слишком большим потрясением.  — Пит попыталась уговорить отца, и он пообещал, что подумает.
        Вчера Анна позвонила в магазин и пригласила Пит к ним сегодня вечером. Находясь на работе, она приняла приглашение, не вдаваясь ни в какое обсуждение. Однако она поняла, что цель вечера — прояснить обстановку.
        Они наполовину расправились с обедом, который приготовил Стив. Поговорили о своей работе, похвалили макароны, заметили, как холодно на улице.
        Наконец Пит больше не выдержала. Она положила вилку.
        — Папа, я не понимаю, почему ты не можешь поехать со мной?
        Стив на мгновение замер с поднятым бокалом вина. Затем посмотрел на Анну, которая спешно извинилась и начала что-то убирать со стола. Взяв несколько тарелок, она пошла на кухню — отгороженный угол большого чердачного помещения, которое было их квартирой.
        — Неужели ты не знаешь, как много это будет значить для мамы?  — продолжала Пит.  — За шесть лет она впервые окажется за стенами клиники. Если мы будем там втроем — ты, дедушка и я — это даст ей возможность понять, что мы все еще семья, поможет вселить в нее большую уверенность и даст надежду.
        — Надежду на что? Разве прежняя жизнь возможна?  — Стив наклонился к ней через стол.  — Послушай, Пит, я действительно хочу, чтобы маме стало лучше… очень. Я был очень рад услышать, что у нее уже есть прогресс. Но я не желаю вселять в нее ложные надежды. Сейчас я связал свою жизнь с Анной. Я проведу День Благодарения с ней и нашими друзьями.
        В Пит нарастал гнев, но она старалась сдерживать себя.
        — Папа, у тебя много времени, чтобы быть с Анной, делать, что тебе хочется. Несправедливо не посвятить один этот день маме — только один. С тех пор как она переехала в Коннектикут, ты ни разу не был у нее. Она все еще твоя жена.
        — Только на бумаге,  — парировал Стив. Его сопротивление тоже усиливалось.  — Не вижу смысла усугублять ее проблемы еще попыткой изменить это. Но, вероятно, мне следовало бы.
        Пит с яростью смотрела на отца.
        Он быстро протянул к ней руку, и тон его стал умоляющим.
        — Пит, поверь, если б я знал, что мой визит принесет какие-то важные изменения, я бы поехал. Но если ты хочешь помочь маме освоиться с реальностью, тогда тебе тоже придется ее принять. Мы не можем больше быть семьей. Не так, как раньше. Я уже не часть маминой жизни и не могу быть ею в будущем. Пока ты и дедушка рядом, она будет довольна.
        Пит взорвалась, ярость пылала в ее глазах.
        — Тебе это просто неинтересно!  — закричала она.  — Вот реальность. Ты эгоистичный… и жестокий. Тебе даже все равно, станет ли ей лучше или нет, потому что тебя это устраивает…
        Стив так быстро вскочил, что его стул отлетел назад на пол. Сделав два шага вокруг стола, он оказался рядом с Пит и сильно схватил ее за руку.
        — Нет, Пит. Мне не все равно. А вот тебе пора расстаться с некоторыми иллюзиями.
        Ей было больно, но она смотрела на него вызывающе, не желая, чтобы он догадался. Спустя мгновение его руки слегка разжались, но он не выпускал ее. Ему казалось, что если он выпустит руку, она убежит.
        — Пит, помнишь я тебе рассказывал о твоей бабушке, твоей тезке? Она дала мне волшебную сверкающую мечту, и я годы потратил в погоне за ней. Но если бы я не оставил эту затею, я не нашел бы другое счастье. Я все еще искал бы эти сокровища… и у меня не было бы тебя, Анны и хорошей простой жизни, приносящей удовлетворение. Разве ты не понимаешь? Ты не можешь мечтать о том, что мы с твоей мамой опять будем вместе… и я не хочу, чтобы она мечтала об этом.  — Его рука соскользнула.
        Пит стояла неподвижно.
        — Если я мечтала о том, чтобы вы побыли вместе один день, что в этом плохого?  — тихо проговорила она.  — Но я не как ты, папа. Ты говоришь мне, что расстался с мечтой, чтобы обрести счастье. Думаю, поиски своей мечты и счастье могут идти рука об руку. Поэтому я буду продолжать поиски своей…  — Она начала надевать пальто, потом заметила Анну, с влажными глазами наблюдавшую из кухни. Пит подошла и обняла ее, потом отпустила и опять посмотрела на отца, ей пришла в голову еще одна мысль.
        — Ты никогда не задумывался, папа, что было бы, если б ты не расстался со своей мечтой и продолжил поиски драгоценностей Коломбы? Ты мог бы найти их — рано или поздно, пока след еще не остыл. Тогда многое было бы по-другому…
        — Я никогда не думал об этом,  — ответил Стив резким, упрямым тоном.
        Пит было ясно, что он не позволял себе думать об этом. Но она была не в том настроении, чтобы щадить его. Остановившись у двери, Пит сказала:
        — Думаю, ты слишком рано сдался, папа. К тому же на днях я собираюсь приняться за осуществление твоей мечты, так же как и моей.
        Он направился к ней, словно хотел что-то добавить, но она не хотела, чтобы он отговаривал ее. Прежде чем он заговорил, Пит оказалась за дверью, спускаясь по лестнице.
        По дороге домой она думала, что может быть более увлекательным, чем отыскать драгоценности Коломбы, отправиться на охоту за пропавшими сокровищами? Она сказала это бравируя, заявляя не только о своей независимости от отца, но и упрекая его за то, что он подвел маму. Но сейчас идея дразнила ее. Неужели она не сможет взять след? Может ли такое количество прекрасных драгоценностей исчезнуть бесследно?
        Возможно, отец в чем-то прав, решила она. Она должна быть осторожна, чтобы не пожертвовать всем ради фантазии. Есть более достижимые мечты, которые надо осуществить. Но она окончательно не расстанется с мыслью отыскать эту мерцающую часть ее наследства. Когда-нибудь придет время, когда она продолжит поиски.
        Когда-нибудь.

        Джозеф не видел причины сожалеть о решении Стива. Он так и не смог простить зятю, что тот не сумел спасти Беттину от безумия и что покинул ее и ушел к другой женщине.
        — Он нам не нужен. Втроем мы проведем время даже лучше.
        В тот вечер в доме царило предпраздничное волнение, напоминающее атмосферу сочельника. Даже пошел снег, легкий, ранний, который внес свою лепту в ожидание праздника. Джозеф отутюжил свой лучший костюм.
        После обеда Пит помыла волосы. Она только что вышла из ванной, как неожиданно Джозеф вскочил со своего места.
        — Ах! Я забыл шоколад, шоколад для Беттины. Она так его любит, я должен купить. «Дрост» — лучший голландский шоколад.  — Он пошел за пальто.
        — Надеюсь, ты не сейчас отправишься, дедушка? Уже половина девятого… и идет снег.
        — Он продается за углом на Лексингтон-авеню.
        — Тогда мы сможем купить его завтра, по дороге.
        — Нет, они завтра в честь праздника не работают.  — Он вытащил пальто из стенного шкафа и надел его.  — Всего один квартал. Через десять минут я вернусь.
        Пит не знала почему, но ее ужасно беспокоило это, в последнюю минуту принятое решение.
        — Дедушка, дай я схожу.
        — Нет, нет, у тебя еще мокрые волосы. Ты простудишься.  — Он был уже у двери.
        Она бросилась за ним с шарфом, который схватила в шкафу.
        — Ты забыл это,  — сказала она и обмотала шею деда.
        — Спасибо, moedertje,  — поблагодарил Джозеф и вышел.
        Пит улыбнулась. Он всегда называл ее «маленькой мамой», когда она так заботилась о нем. Она отбросила тревогу. Но когда он через двадцать минут не вернулся, вновь заволновалась. Она находила причины его задержки — он встретил знакомого,  — но спустя полчаса нервы стали сдавать. Она начала одеваться, чтобы отправиться на его поиски.
        Раздался телефонный звонок. Звонила медсестра из кабинета скорой помощи больницы «Бельвю». Почему она не поверила своей интуиции?  — спрашивала себя Пит даже до того, как услышала о случившемся. Медсестра сообщила, что Джозеф поскользнулся и сломал ногу.
        Пит почти сразу поймала такси и через десять минут была в больнице.
        — Извини, дорогая,  — сказал Джозеф, как только она вошла в его палату. Он был в кровати, нога уже укреплена неподвижно и подвешена на блоке.
        — Очень больно?  — спросила она.
        Он улыбнулся.
        — Только когда танцую.  — И они оба рассмеялись. Пит разрывалась, не зная, что делать на следующий день. Она чувствовала, что ей следует остаться в городе и побыть с дедушкой, но Джозеф настаивал, что она должна ехать завтра в Коннектикут, как и намечалось.
        — Мама ждет тебя. Меня она только хочет увидеть, а ты ей нужна.
        Пит посоветовалась с доктором, который успокоил ее, что, несмотря на возраст, Джозеф в прекрасной физической форме, и нога легко срастется. Он пробудет в больнице пару недель, потом его на костылях отпустят домой, нет причин для беспокойства и нет надобности сидеть подле него.
        — Дорогая,  — позвал ее Джозеф, когда она на прощание поцеловала его и уже была на полпути к двери.  — Не забудь мамин шоколад.  — И он передал ей самую большую коробку молочного шоколада, когда-либо выпускавшего «Дрост чоколад-фабрик».
        Гостиница «Семь сестер» занимала белый викторианский особняк с острой крышей, смотрящий на небольшую гавань, в нескольких милях вверх по берегу от клиники Коул-Хаффнера. Снег прошлой ночью прекратился, что позволило расчистить дороги для машин, но он живописно лежал на деревьях и крышах домов. Дым из нескольких труб гостиницы кольцами поднимался в кристально-синее небо.
        Когда они проходили по месту парковки машин и поднимались на крыльцо, Пит наконец начала расслабляться. Сначала она нервничала, как ее мама будет реагировать на новые ощущения — очутиться за стенами клиники, ехать в машине, попасть в незнакомое место — и на неожиданное несчастье с Джозефом? Но мама, казалось, воспринимала все как следует. В машине она выразила некоторое беспокойство, когда Пит рассказала ей о сломанной ноге Джозефа, но ни больше ни меньше, чем это сделал бы кто-нибудь другой. Кроме нескольких беспокойных взглядов, которые она бросала то вправо, то влево, словно успокаивая себя, что злобный враг не подстерегает ее, она, казалось, сохраняла спокойствие и самообладание.
        Внутри ресторана было светло и просторно, тем приятнее и удивительнее, принимая во внимание викторианскую архитектуру. На стенах были обои в цветочек и в тон им занавески на окнах, собранные и завязанные большими бантами. Объемные композиции из осенних листьев, сухих трав и колосьев были расставлены в разных местах. В каждом из нескольких сообщающихся обеденных залов ярко горел камин, потрескивая поленьями. Где-то в отдаленной комнате пианист наигрывал старые мелодии Гершвина, Берлина, Роджерса и Портера.
        Пока они ждали в фойе, чтобы их проводили на место, Пит обратила внимание, как новый синий кашемировый костюм, который она купила матери к этому вечеру, подчеркивал утонченную красоту Беттины. Нетрудно представить, что Стефано Д’Анджели когда-то нашел ее неотразимой. В самом деле, подумала Пит, когда мама вновь поправится, возможно, какой-нибудь мужчина и влюбится в нее. Тогда Пит легче было бы простить отца за то, что она сначала считала дезертирством.
        — Поразительно, как хорошо на тебе сидит костюм,  — сказала Пит, всегда готовая заполнить паузу каким-то замечанием, чтобы вселить в мать уверенность.
        Беттина улыбнулась.
        — Ты очень добра, прислав мне его, Пьетра. У меня так давно не было такого красивого. Я не заслужила этого.
        — Конечно, заслужила, мама. Это и еще больше…
        Беттина протянула руку и откинула назад густые темные волосы дочери и одобрила прекрасно сшитый шерстяной костюм в черно-белую клетку.
        — Ты тоже очень хорошо выглядишь, хотя, может быть, немного серьезна. У нас здесь будет вечеринка, да…?
        Пит улыбнулась.
        — Да, мама. Благодарение — это своего рода вечеринка.
        Их проводили к столику, накрытому на двоих в эркере, выходящем на гавань, несомненно, одному из лучших в ресторане. Пит подозревала, что это дело рук доктора Хаффнера.
        Когда они дожидались, пока их обслужат, Пит заметила, как ее мать оценивала каждую деталь сервировки стола, как провела кончиками пальцев по бледно-розовой скатерти, как заблестели ее глаза при виде хрустальных бокалов.
        — Красиво, не правда ли?  — спросила Пит.
        — У них тоже было такое полотно и серебро,  — ответила Беттина.
        — У кого, мама?
        Беттина посмотрела на нее, потом быстро тряхнула головой, словно отмахиваясь от темы разговора.
        У столика появилась молодая официантка в костюме пилигрима[18 - Первые колонисты в Америке, в Массачусетсе.] с меню и картой вин, налила им клюквенного сока и с улыбкой удалилась.
        — Посмотри, мама,  — сказала Пит, изучая меню, написанное на плотной веленевой бумаге прекрасным каллиграфическим почерком,  — это комплексное меню, за нас уже все решили. Как будто мы едим дома.  — Глаза пробежали всю карту.  — Вот так-так! Они собираются вывезти меня отсюда на тележке.
        Глаза у Беттины округлились, когда она изучала список блюд, которые подадут вместе с традиционной индейкой.
        — Так много,  — тихо проговорила она.  — Слишком много.
        Пит уловила некоторую неловкость и небрежно заметила:
        — На День Благодарения всегда слишком много еды, мама. Это торжество изобилия. Но тебе необязательно есть все.
        Взгляд, брошенный Беттиной на Пит, показался необычайно скептическим.
        — Посмотрим,  — проговорила она.
        Пит почувствовала еще одну вспышку тревоги. Ответ был произнесен с оттенком угрозы. Однако у мамы всегда были странные замечания, напомнила себе Пит. В целом она, кажется, была довольна, что было важно. Услышав, как мать начала тихонько напевать мотив, который играл пианист, Пит почувствовала себя лучше. Чтобы отвлечь себя от пристального наблюдения за матерью, Пит оглядела зал.
        Почти сразу же ее взгляд упал на столик рядом с камином, где сидели двое мужчин — те самые, которых она видела пару недель назад на пляже, один светлый и хрупкий, другой плотный с темно-каштановыми волосами. Сегодня на обоих были слаксы, блейзеры и галстуки. Но Пит вспомнилась выцветшая военная куртка, которая была на темноволосом мужчине. Блондин смотрел в ее сторону, и их взгляды встретились. Он широко, радушно улыбнулся ей, заметив его улыбку, темноволосый тоже повернулся. Когда Пит улыбнулась в ответ, ее опять поразила суровая красота второго мужчины, но его приветствие было гораздо более сдержанным, чем его спутника, намек на улыбку и вежливый кивок, нельзя сказать, что неприветливый, но очень сдержанный. Он ведь ветеран, вспомнила Пит; вполне объяснимо, что он отгородился защитной раковиной.
        Спустя мгновение он отвернулся от нее, возобновляя прерванный разговор.
        Внимание Пит вновь обратилось на мать. Беттина пристально смотрела на вид за окном. Пит заметила, что она даже слегка приподняла стул, чтобы приблизиться к окну, словно напуганная таким большим числом людей в комнате вокруг нее.
        Пит подыскивала какие-нибудь успокаивающие слова, но не успела произнести их, как пианист в соседнем зале заиграл прелестную мелодию «Потанцуем», и Беттина сразу же просияла.
        — Ах, та песня. Она напомнила мне о твоем отце.
        Пит улыбнулась.
        — Как, мама?
        — Он повел меня в кино на Бродвее посмотреть «Король и я», как только фильм вышел,  — так давно это было. Когда вернулись домой, он все еще был полон музыки. Он начал петь эту песню, танцуя со мной по гостиной, будто это он был король Сиама.  — Она посмотрела на Пит сверкающими глазами.  — Это было за девять месяцев до твоего рождения.
        Воспоминания, игривые намеки — точно так же вела бы себя в этой ситуации любая другая женщина, подумала Пит. Если мама может не бояться воспоминаний, значит, она обязательно поправится.
        — Когда-то твой отец был так добр ко мне,  — продолжала Беттина.  — Очень жаль, что он не мог приехать сегодня.
        Пит собиралась найти какое-то оправдание ему, но Беттина добавила:
        — Я его, разумеется, не виню. Он знает, что я мразь.
        Пит онемела, мысли бешено неслись в голове. Как ей ответить? Посмотрев через стол, она увидела, что мать по-прежнему безмятежна, слегка улыбаясь, смотрит в окно. На какое-то мгновение Пит засомневалась, что правильно расслышала.
        — Но я так голодна,  — прошептала Беттина.  — Если только я смогу поесть, я сделаю все, что они захотят.
        — Мама, с тобой… все в порядке? Если тебе здесь не нравится, мы можем уйти.
        Беттина опять посмотрела на нее. Глаза неестественно блестели.
        — Конечно, я должна остаться. Я так хочу есть. Постоянно.
        Пит поняла, что сейчас происходит. Благодарение, с его обещанием изобилия, напомнило Беттине то время, когда она вынуждена была существовать на рационах и объедках. Пит могла только надеяться, что так же быстро, как мать погружается во мрак, так же быстро она может выйти из него. Конечно, не поможет, если увести ее, лишить праздника.
        Спустя несколько минут прежнюю мелодию сменили величественные ритмы традиционного гимна в честь Дня Благодарения, и хор поющих голосов стал разливаться по всем залам.
        — Мы собрались вместе, чтобы попросить благословение Всевышнего…
        Потом появилась процессия, официанты и официантки, все одетые в пуританские черно-белые одежды, с красиво расставленной на подносах едой. На серебряном блюде во главе процессии была необыкновенно большая индейка, ее золотистая грудка блестела, ножки украшала белая гофрированная бумага. Ее нес на подносе на поднятых руках молодой официант в костюме пилигрима — широкие черные брюки, черный сюртук, застегнутый на все пуговицы, и широкий крахмальный белый полотняный галстук.
        Все зааплодировали, когда процессия извивалась змеей вокруг столиков, официанты пели гимн.
        — …он спешит и карает Своей волей, чтоб знали… злой гнет нужды прекратится…
        Пит услышала, как ее мать тихонько подпевает на голландском. Из праздников в честь Дня Благодарения много лет назад, еще до болезни Беттины, Пит помнила, что за основу гимна была взята старая голландская мелодия, которую ее мать слышала сотни раз в детстве, когда ее играли церковные колокола недалеко от их дома в Роттердаме.
        Беттина пристально следила за извивающейся колонной одетых в черное официантов и официанток. Когда процессия приблизилась к их столику, Пит поняла, что состояние матери изменилось, она помрачнела. Пит на мгновение увидела внезапно вспыхнувшую панику в глазах матери, до того как официант с индейкой стал обходить их столик.
        И тогда произошло нечто страшное: за считанные секунды с трудом установившаяся связь Беттины с реальностью распалась. Она упала на колени перед молодым официантом, целовала его туфли с пряжками, затем подняла голову, глядя огромными синими глазами на его изумленное лицо, и начала что-то говорить по-голландски.
        Пение оборвалось. Все в зале замерли в шоке. Пит огляделась, мгновенно сраженная видом матери, покорно обхватившей ноги официанта и быстро бормочущей голландские слова. Нет, вдруг дошло до Пит, она достаточно много слышала голландскую речь, чтобы понять, что это что-то другое. Немецкий. Но она никогда не знала, что мама говорит на нем. Где она…?
        Но вопрос вылетел из головы Пит, когда ее мать изменила позу. Отпустив официанта, она откинулась назад на бедрах, залезла под юбку и начала тянуть нижнее белье, словно собираясь раздеться.
        — Мама, нет!  — вскрикнула Пит, выскочив из кресла и пытаясь поднять мать на ноги.  — Пойдем, мама, пойдем со мной.  — Пит стала уводить ее из зала, бросая униженные извиняющиеся взгляды на уставившихся на них посетителей.
        Внезапно мать вырвалась от нее.
        — Позволить им трахнуть меня?  — хрипло прорычала она и повернулась к официантам.  — Трахните еврейскую шлюху. Только дайте мне поесть. Пожалуйста, я так голодна…
        Она бросилась на поднос с овощами, который держала официантка. Напуганная молодая женщина швырнула его на пол. Беттина прыгнула к нему, хватая руками жареный картофель и лук, быстро набивая ими рот.
        Пит двинулась к ней. Плача от потрясения и смущения, она нежно дотронулась до плеча матери.
        — Мама, пожалуйста. Нам нужно идти.
        Беттина оглянулась, сверкая неузнавающими глазами. Потом потянулась за другой пригоршней еды.
        Пит схватила мать за запястье.
        — Перестань, мама,  — сказала она повелительно, насколько смогла.  — Сейчас же перестань.
        Развернувшись, Беттина внезапно ударила ее свободной рукой сбоку по голове.
        Довольно сильный удар оглушил Пит, отбросил в сторону, и она врезалась в стол.
        Свидетели этой сцены в испуге ахнули. Беттина склонилась над подносом с едой и продолжала есть, как животное, питающееся отбросами. Пит пришла в себя, встала и опять приблизилась к матери. Вдруг она почувствовала, как кто-то взял ее под локоть и удержал.
        — Возможно, будет лучше, если вы позволите мне,  — произнес мужской голос.
        Пит повернулась. Это был ветеран — один из двух мужчин с пляжа. Его просьба усиливалась взглядом озабоченных серых глаз. У нее не было времени подумать, принять или отклонить его помощь, он уже прошел мимо нее.
        Подойдя к Беттине, он встал рядом с ней, пока через несколько секунд она не почувствовала его присутствие и испуганно не уставилась на него.
        — Вы можете взять еду,  — твердо произнес он,  — всю эту. Но вы должны пойти со мной.
        Глаза ее подозрительно сощурились. Но когда он не спеша поднял поднос, давая ей понять, что никуда не сбежит с ним, она молча пошла следом за ним из зала.
        Пит побрела за Беттиной, и к ней присоединился блондин, с которым ветеран сидел за одним столиком. Когда она очутилась в холле, Пит заметила свою мать, безмолвно стоящую и не спускающую глаз с подноса, который держал ветеран, но Беттина не ела.
        Потом в холл быстро вышел управляющий рестораном. Прежде чем Пит смогла что-то предпринять, ветеран попросил блондина подержать поднос, а сам отвел управляющего в сторону и стал что-то тихо с ним обсуждать. Затем управляющий ушел, а ветеран присоединился к Пит.
        — Если он хочет, чтобы заплатили за ужин…  — начала Пит.
        — Он просто хочет убедиться, что мы контролируем ситуацию.  — Было ясно, что он ответил утвердительно.
        Пит тут же заинтересовалась, можно ли полагаться на его мнение, но потом вспомнила, что до сих пор он действовал очень умело.
        — Благодарю вас. Думаю, я теперь справлюсь. Мне надо отвезти ее в клинику.
        — Я возьму сейчас свою машину,  — сказал он.
        — Нет,  — запротестовала Пит.  — Я не хочу портить ваш сегодняшний выход.  — Только когда слова сорвались с губ, Пит поняла, что все еще считает его пациентом клиники доктора Хаффнера. Но был ли он им?
        — Будет действительно лучше, если мы вам поможем.  — Он посмотрел на блондина.  — Робби, не подождешь ли меня здесь, пока я схожу за машиной?
        Робби кивнул головой, и ветеран ушел. Наступила неловкая тишина. Беттина казалась смущенной, но по-прежнему не узнавала дочь. Пит не знала, что ей сказать. Она повернулась к блондину.
        — Спасибо за вашу доброту.
        — Не меня надо благодарить. Моего брата. Он всегда знает, что делать.
        Она явно неправильно вычислила его. Он, вероятно, врач.
        — Он… связан с клиникой?  — дипломатично поинтересовалась она.
        Робби улыбнулся.
        — Нет. Но Люк связан со мной. Думаю, это помогло ему научиться справляться с непредвиденными случаями.
        Теперь до Пит дошло. Робби был пациентом, его брат Люк — только постоянным посетителем — заботливым родственником, как и она сама.
        Пит взяла в гардеробной их пальто, Беттина кротко позволила надеть его на себя.
        Парадная дверь открылась, ветеран просунул голову.
        — Машина готова.
        Несколько потрепанный микроавтобус «фольксваген» ждал внизу у ступенек с открытой задней дверью. Пит помогла матери устроиться на заднем сиденье и села рядом с ней. Робби сел на переднее сиденье для пассажиров, Люк — за руль.
        — Закройте вашу дверь,  — сказал он Пит.  — Ты тоже, Робби.  — Пит все больше отдавала должное его уравновешенности и компетенции.
        Всю дорогу к клинике она держала руку матери и приговаривала:
        — Ты сейчас в безопасности, мама… с тобой все в порядке.  — Беттина была спокойна, глаза бессмысленны настолько, что Пит сомневалась, понимала ли мать, что ее успокаивают.
        Когда они подъехали к клинике, их ожидала пара крепких санитаров, уже предупрежденная менеджером ресторана. Сердце у Пит упало, когда она заметила у одного из них смирительную рубашку.
        Прежде чем выйти из машины, Люк высунулся из окна и обратился к санитарам:
        — Нам это не нужно. Вы, парни, исчезните, а пришлите просто медсестру.
        — Послушайте, мистер Сэнфорд, нам сказали, что эта женщина неуправляема. Доктор Хаффнер знает об этом, он придет, и если мы не…
        — Она сейчас в порядке,  — прервал их Люк.  — Это ей может только навредить. Пожалуйста…
        — О’кей, мистер Сэнфорд,  — сказал один из санитаров, и они вошли в клинику.
        Разговор подогрел любопытство Пит. Он, может быть, не более чем родственник пациента, однако он сделал нечто такое, чем заслужил уважение санитаров.
        Одна из медсестер приемного отделения появилась в тот момент, когда Пит помогала Беттине выбраться из машины.
        — Я отведу вашу маму, мисс Д’Анджели.
        На мгновение Пит крепче прижалась к руке Беттины. Отпустить ее, внезапно почувствовала она, значило расстаться с мечтой о выздоровлении. Только сейчас она осознала, как далеко отброшена назад ее мать. Настолько далеко, что Пит подозревала, что Беттина, возможно, никогда не поправится настолько, чтобы покинуть на время стены клиники, не говоря уже о возвращении домой. Она почувствовала себя потерянной, не в состоянии сдвинуться с места, пока кто-то легко не коснулся ее плеча. Она оглянулась и увидела, что это Люк Сэнфорд.
        — Вашей маме надо отдохнуть,  — спокойно сказал он.
        Его слова несколько успокоили ее, она почувствовала, что, отпустив мать, она не навсегда оставляет ее в клинике. Пит разжала руку.
        — До свидания, мама,  — сказала она.
        В сопровождении медсестры Беттина прошаркала внутрь здания, не проронив ни слова и не обернувшись. Когда Пит смотрела вслед удаляющейся матери, слезы выступили на глазах, вся выдержка, которую она всеми силами старалась сохранить, рухнула.
        Люк Сэнфорд положил ей на плечи руку и повел в клинику.
        — Вам было тоже тяжело,  — сказал он.  — Вам надо присесть.
        В холле клиники она села. Потом посмотрела на двух братьев, которые не спешили уходить.
        — Вы были так добры, но я не хочу окончательно испортить вам праздник. Пожалуйста, возвращайтесь в ресторан. Не беспокойтесь обо мне.
        Но, когда она говорила, голос ее дрожал.
        — Мы подождем, пока не придет доктор Хаффнер,  — сказал Люк. Он взглянул на брата.  — Хорошо, Робби?
        — Конечно.
        Гораздо лучше не оставаться одной.
        — Благодарю вас. Вы были так терпеливы с ней — так успокоили ее в ресторане.
        Он скромно пожал плечами.
        — Все, что мне надо было сделать, это выслушать ее. Она сказала, что хочет есть. Я вычислил, если она будет знать, что еду у нее не отберут, она может послушаться.
        — Никто из вас не говорит по-немецки?
        Оба брата отрицательно покачали головами.
        — Никогда не слышала, чтобы она говорила по-немецки,  — объяснила Пит.  — Меня интересует, что она сказала.
        Из бокового коридора стремительно появился доктор Хаффнер, с шарфом на шее. Пит знала, что на территории клиники у него дом, в котором он жил с женой и младшим из троих сыновей. Несомненно, его вызвали, оторвав от праздничного семейного ужина.
        Пит встала.
        — Простите, доктор Хаффнер…
        — Вы? Это я должен извиняться. Боже, если б я предполагал, что она не сможет справиться с этим. Но я никогда не представлял, какие у нее могут возникнуть ассоциации…
        — Что вы имеете в виду? Какие ассоциации?
        Он помедлил.
        — Пройдемте в мой кабинет, мисс Д’Анджели.  — Потом он посмотрел на братьев.  — Извините нас, господа.
        Когда Пит последовала за доктором, она один раз оглянулась на Люка Сэнфорда. У него было серьезное лицо, как в первый раз, когда она его увидела. Однако выражение, которое она когда-то восприняла как суровое и угрожающее, сейчас казалось только отражением его чувствительности, защитой от неизбежных жестокостей злого мира. Теперь она видела сочувствие и боль разделенной трагедии.

        Глава 5

        На сей раз в кабинете доктора Хаффнера ее не встретил пылающий камин. Небо за окном темнело, и комната выглядела так же уныло, как и будущее, которое вырисовывалось в голове Пит. Она задрожала, сев в кресло, не столько от холода, сколько от потрясения, и поплотнее укуталась в пальто.
        Хаффнер сел напротив нее.
        — Надеюсь, вы поймете, мисс Д’Анджели, что нельзя было предсказать такой срыв. Состояние вашей матери улучшалось, так мне казалось. Она воспринимала реальность, а не боролась против нее. Но в ее случае мы всегда должны быть готовы к тому, что ее сознание может опять погрузиться в кошмар, ассоциируя с тем, чего мы предвидеть не в состоянии.
        — Что за ассоциации, доктор? Вы уже упоминали о них раньше.
        — Думаю, церемония праздника имеет к этому какое-то отношение,  — мрачно сказал доктор Хаффнер.  — Я, кажется, несколько лет назад был в гостинице на День Благодарения, но правильно ли я запомнил, что еду вносили очень торжественно?
        Пит озадаченно посмотрела на него и вкратце описала процессию — официантов в костюмах пилигримов, подносы и чаши на высоко поднятых руках.
        — Но как это могло подействовать на мою мать?
        — Пилигримы в черных одеждах строгого покроя могли трансформироваться в сознании вашей матери в форму эсэсовцев. А видя высоко поднятую еду, она могла вспомнить, как офицеры в концлагере наслаждались, мучая умирающих от голода заключенных, держа еду на недосягаемом расстоянии.
        — Концлагерь?  — переспросила Пит. Какой лагерь ее мать могла вспомнить?
        Хаффнер молча посмотрел на нее.
        — Мисс Д’Анджели,  — проговорил он мягким, но мрачным тоном, указывающим на то, что он знает силу своих слов,  — ваша мать провела год в Освенциме.
        Пит покачала головой.
        — Нет. Это невозможно. Я… я бы знала. Это упоминалось бы… когда-нибудь…
        Голос Хаффнера стал еще мягче.
        — Это правда, мисс Д’Анджели. Ужасная правда, которую ваша мать не хотела признавать.
        — Мой дедушка мне все рассказал,  — настаивала она.  — Они жили на чердаке, скрывались всю войну. Это было причиной маминой болезни. Он сказал мне…  — Она почувствовала, как реальность ускользает от нее. Дедушка? Неужели он мог лгать ей?
        Нет. Легче поверить, что это заблуждение матери.
        Потом ей вспомнился разговор с доктором Беттины в Йонкерсе. Он упоминал о том, что ее матери казалось, что она была в концлагере. Пит тогда спросила его, есть ли в этом хоть доля правды или это плод маминого воображения? Он ответил, что это исключено, и она вспомнила почему.
        — У нее нет номера,  — решительно сказала Пит.  — У нее на руке нет номера. Это доказывает, что она там не была.
        — Меня это тоже сначала сбило с толку. Я допускал, что она выдумывает истории о лагере, чтобы снять с себя вину за то, что избежала участи своей матери и многих других. Но чем больше она рассказывала о том, что произошло с ней, о деталях… и ужасе, тем труднее верилось, что она могла все это придумать. Слишком правдиво звучали ее рассказы, чтобы быть сумасшедшим бредом.
        — Я кое-что проверил и выяснил, что некоторых узников Освенцима — самых красивых молоденьких девушек, тех, которые выглядели почти что как арийки,  — отбирали прямо из вагонов, и они никогда не жили вместе с основной массой заключенных, и у этих девочек никогда не было номера.  — Он посмотрел прямо на Пит.  — Потому что группа офицеров, для которых эти девушки предназначались, не хотела, чтобы их клеймили.
        Сердце у Пит упало, когда до нее стал доходить смысл его слов.
        — Что они с ней сделали?  — прошептала она.
        — Вы уверены, что хотите это знать, мисс Д’Анджели?
        Хотела ли она? Так много лет это было секретом. Но секрет еще глубже завел их семью во мрак. Как смогут они отыскать свой путь обратно к свету?
        — Да, я хочу знать. Я должна знать.
        Нетвердой, медленной походкой, словно слепая, Пит вышла из клиники. Вновь пошел снег, и она, закрыв глаза, подняла лицо навстречу хлопьям. Ей нужно было их слабое прикосновение, чтобы напомнить, что она проснулась, что ей не грезится кошмар ее матери.
        Доктор Хаффнер попытался смягчить свой рассказ, чтобы он не был слишком ужасающим, но, в конце концов, это ему не очень удалось. Хотя он старался не давать волю своим собственным чувствам, когда передавал то, что слышал от Беттины, его лицо, глаза, меняющийся тембр голоса выдавали каждую каплю его сострадания и отвращения, печали и ярости.
        Беттина не провела весь год в тайнике. За год до окончания войны какой-то предатель в их округе заметил, что покровитель Зееманов, кажется, постоянно покупает больше еды, чем необходимо,  — не намного больше, но в военное время это не могло пройти незамеченным. Было вызвано гестапо, и тайник нашли. Джозефа отправили на принудительные работы, а Беттину в Освенцим.
        Это само по себе означало смертный приговор. Но среди эсэсовских офицеров, наблюдавших за разгрузкой вагонов в тот день, когда прибыла Беттина, оказался капитан, которому она приглянулась. Это было обычным делом. Офицеры выбирали себе наиболее привлекательных женщин до того, как они будут измучены работой, голодом и болезнями, и некоторое время использовали их для своего удовольствия. Беттину сразу же отправили на квартиру капитана. Клеймо ей не поставили, потому что он хотел, чтобы она оставалась чистой во всем.
        Сначала он грубой силой заставил ее подчиняться каждому его сексуальному капризу. Но скоро Беттина научилась отдавать себя в обмен на еду — изображать искусную любовь послушной соблазнительной рабыни за лишнюю репу, за глоток молока. Офицер давал ей даже мед и растаявший шоколад, если она соглашалась слизывать его с пениса или заднего прохода, когда ему приходило в голову заставить ее пресмыкаться. Оттого, что она была так молода и невинна, так красива и чиста, эсэсовец получал большее удовольствие, оскверняя ее.
        Однако в вероломной сексуальной патологии он поработил и себя, потому что через несколько недель, кроме Беттины, он не хотел никакой другой женщины. Всю оставшуюся часть войны она была вынуждена жить в сделке с дьяволом. Пока она могла очаровывать и волновать своего покровителя, она оставалась в живых. Это требовало постоянных сексуальных изобретений, отказа от малейшего самоуважения, однако она предпочла выжить.
        — Ох, мама,  — тихо плакала Пит, стоя на подъездной аллее и дрожа не от холода, а от только что вернувшегося ужаса узнанной правды. Неудивительно, что ее скрывали — из-за стыда, необходимости отречься от нее. Дедушка помогал держать все в секрете, поощрял дочь отрицать реальность, слишком гордый, чтобы признать, что жизнь дочери куплена ценой ее продажности.
        Звук открывшейся и захлопнувшейся двери машины испугал Пит. Она смахнула снег с лица и посмотрела на подъездную аллею. Был уже почти что вечер, и через мглу она увидела старенький мини-автобус, стоящий у края дороги, и человека, который увез ее из ресторана, идущего ей навстречу. На нем вместо нарядного блейзера была поношенная кожаная куртка. Пит потребовалось время, чтобы голова ее прояснилась и она смогла вспомнить его имя.
        — Мистер Сэнфорд… надеюсь, вы не меня дожидались?  — Голос у нее дрожал и показался странным ей самой. Она постаралась выглядеть уравновешенной.  — Вам и вашему брату следовало вернуться в гостиницу.
        — Робби слишком огорчило случившееся, он и думать не мог о празднике,  — сказал он, подходя к ней.
        — Простите.
        — Не надо извиняться. Это один из признаков его выздоровления — он заботится о других пациентах, об окружающих людях. Он настоял, чтобы я дождался вас и помог.
        — Мне не нужна помощь,  — импульсивно ответила Пит и удивилась своей неблагодарности, но возмутилась, что происшедшее может угрожать ее независимости.
        — Как насчет того, чтобы подбросить вас к гостинице забрать вашу машину?  — мягко сказал он.
        — Конечно,  — ответила она, подавив свои чувства.  — Это значительно облегчит мою задачу.  — Он жестом пригласил ее в мини-автобус. Они зашагали к нему. Она тихо добавила: — Мистер Сэнфорд, простите мне мою грубость. У меня сейчас все перемешалось в голове.
        — Не надо извиняться, но я предпочел бы, чтобы вы называли меня просто Люком.
        Они подошли к мини-автобусу.
        — Очень хорошо, Люк,  — сказала она, протягивая ему руку.  — А я Пит Д’Анджели.
        Он взял ее руку.
        — Я знаю. Я спросил у Робби, знает ли он, как вас зовут, когда увидел вас на берегу.
        В любое другое время такое признание польстило бы ей. Но, пережив нервное потрясение, она была подозрительна и уязвима. Стоило ли радоваться, что этот человек интересовался ее именем? Может ли она ему доверять?
        Когда он открыл дверь для пассажиров и помог ей забраться, Пит пристально посмотрела ему в лицо. Серые глаза, а вокруг них на обветренной коже белые лучики от прищуривания, выступающие скулы, выразительный подбородок и не совсем прямой нос. Он придавал еще больше привлекательности его внешности. Но она подумала, что в сочетании черт лица было нечто более важное, что говорило о надежности.
        Пока он обошел вокруг автобуса, чтобы занять водительское место, Пит с улыбкой вспомнила, что сначала приняла Люка за одного из пациентов клиники.
        Несколько миль они ехали молча. Раз или два Пит подумала начать разговор, чтобы быть вежливой с человеком, который проявил к ней такую доброту. Но потом в ее голове опять зазвучал голос доктора Хаффнера, рассказывающего безжалостную историю, и у нее пропало желание быть вежливой. Разве те животные, уничтожившие ее мать, не были тоже вежливыми, терзая свои жертвы?
        Когда ужас при этом воспоминании вновь охватил ее, Пит отвернулась к окну, чтобы Люк не заметил, что она плачет. Сквозь слезы она видела, как, кружась, падает на землю снег, но даже эта белизна не казалась ей чистой. Не было ничего чистого на свете.
        — Ублюдки, нечестивые ублюдки.  — Слова непроизвольно сорвались с ее губ. Она всхлипывала.
        Она не знала, как долго он вел автобус, но была рада, что он не остановился и не начал успокаивать ее. Хорошо было выплакать всю скопившуюся после рассказа Хаффнера печаль, скорбь по поруганной чистоте матери.
        Наконец она почувствовала, как машина свернула с дороги и остановилась. Потом услышала его голос:
        — С вами все в порядке?
        Слезы иссякли. Когда Пит посмотрела на него и кивнула головой, она заметила, что они остановились на автостоянке старомодной придорожной закусочной, длинного низкого здания с неоновой рекламой пива в окнах и другой мерцающей оранжевой надписью над входом: «Дулис — стейки и котлеты».
        — Думаю, не помешает выпить,  — объяснил он,  — и, может быть, поесть чего-нибудь — раз уж это не индейка.
        Она улыбнулась и собралась уже отказаться, когда поняла, что очень голодна и в каком находится напряжении.
        — Годится,  — сказала она.
        Внутри закусочной царил приятный полумрак, вдоль окон шли отдельные кабины и в каждой горела свеча в красном стеклянном подсвечнике. Пианола-автомат у бара играла музыку в стиле «кантри». Несколько кабин было занято, мужчины у стойки бара болтали. По настроению и убранству это место менее всего походило на «Семь сестер». Поскольку полная несхожесть помогла сгладить воспоминания о душераздирающей сцене в ресторане, Пит сразу же почувствовала, что это то, что ей нужно.
        Пока Люк направился к кабине, Пит извинилась и пошла умыть лицо. В дамской комнате, взглянув в зеркало, она внезапно усомнилась в правильности своего решения. Ей нужно побыть одной, подумать, а не пить с привлекательным мужчиной.
        Когда она подошла к столу, он снял куртку и сидел с кружкой пива. Небольшой стакан бренди дожидался ее. Его самонадеянность раздражала Пит.
        — Не уверена, что именно этого я хочу,  — сказала она, опускаясь в кресло напротив него.
        — Тогда не пейте. Но я подумал… вы в машине были так расстроены, что немного крепкого лекарства будет полезнее, чем холодное пиво.
        Ее восприятие опять перевернулось вверх ногами. Он был заботлив, а она приняла это за невнимательность. Как может она опять доверять своим суждениям? Всю жизнь она полагала, что знала, кому доверяет, знала свою мать и дедушку, отличала правду от лжи. И она ошиблась.
        Пит отхлебнула бренди, с удовольствием отметив, как согревающий огонь глубоко проник в нее. Дрожь стала отступать, и она выскользнула из пальто.
        — Люк, сегодня я самая плохая собеседница. Один бокал, и нам надо идти.
        — Как скажете. Я здесь, чтобы слушать вас, если вам захочется поговорить.
        Она благодарно кивнула, ей казалось немыслимым поделиться секретами своей матери с незнакомым человеком. Лучше поддержать незначительный разговор, подумала она.
        — Я вам скажу кое-что забавное,  — произнесла она.  — Когда я в первый раз увидела вас и вашего брата на берегу, я подумала, что вы пациент.
        Он слегка улыбнулся.
        — Я с таким же успехом мог им быть. Не много отделяет меня от Робби. Пара разных срывов, иной поворот на пути, и все могло оказаться наоборот.
        — У вас были такие срывы?  — спросила Пит.  — Вы были во Вьетнаме?
        — Да, как и много других парней. Мне повезло, я смог справиться с этим. Повезло и в том, что я летал на вертолете, когда другие месили внизу грязь.
        Пит читала о войне, она знала, что много вертолетчиков погибло в воздухе.
        — Значит, вам повезло,  — сухо сказала она.  — А что случилось с Робби?
        — Полагаю, он жертва другого поля боя — Америки шестидесятых. Когда Робби был еще очень молод, он пользовался слишком большой свободой, связался с наркоманами. Стал настоящим психопатом. Может быть, он смог бы справиться с этим, но отец оставил нас; моя мать… она умерла в то время; а я был в колледже, пока меня не призвали в армию.
        Он отпил из кружки, а Пит сделала еще глоток бренди, изучая его поверх края бокала. Руки, обхватившие кружку, были сильные, пальцы на концах квадратные, аккуратные и умелые. Указательный палец провел след на запотевшем стекле.
        Было холодно, и он опять надел коричневую куртку поверх твидового пиджака. Она хорошо смотрелась на нем, но была немодная, и, вспомнив о видавшем виды мини-автобусе, Пит подумала, что ему, наверное, также тяжело приходится сводить концы с концами, чтобы содержать в клинике брата, может быть, даже больше, чем ей.
        — Сколько времени Робби в клинике?
        — С самого основания. Но он скоро оставит ее, я уверен. Я ищу способ привлечь его к своей работе.
        — А чем вы занимаетесь?
        — Я изобретатель.
        Пит улыбнулась. Ни в одном разговоре в Нью-Йорке, касающемся карьеры, она никогда прежде не слышала о таком занятии.
        — Как Эдисон?
        — Подобных Эдисону нет.
        — И что же вы изобретаете?
        — В основном вожусь с электроникой.  — Он слегка пожал плечами, что Пит приняла за намек, что он не хочет углубляться в эту тему. Может быть, он оберегает какие-нибудь незапатентованные секреты, подумала она, или не о чем особенно разговаривать.
        — А чем вы занимаетесь?  — спросил он, подтверждая свое желание поменять тему.
        Ей пришлось секунду подумать, хотела ли она просто сказать, что продает вещи? Чем больше она говорила с Люком, тем больше он ее интересовал — и тем больше ей хотелось быть интересной для него.
        — Я еще не сделала того, что хотела.
        — Что именно?
        — Стать особым дизайнером.
        — Каким?
        — Ювелирным.
        — Ювелирным?  — переспросил он.  — Что вы находите привлекательного в этом?
        Его тон взволновал ее. Он показался ей скучным, даже несколько пренебрежительным. Или она все неверно восприняла? У него нет повода для осуждения.
        — Все дело в семье. Мой дедушка по материнской линии огранщик камней. А мать моего отца, по его словам, обожала драгоценности и имела одну из самых поразительных коллекций в Европе.
        — Поэтому вы ни о каком другом занятии не думали?
        Пит искоса посмотрела на него. Нет, ей это не показалось; он ставит под сомнение ее выбор, тонко намекая, что есть другие, более достойные занятия.
        — Собственно говоря,  — резко сказала она,  — я подумывала о психиатрии. Полагаю, у меня была мечта вылечить свою мать… и всех остальных безумных людей на свете. Но потом я пришла к мысли, что сама сойду с ума, пытаясь быть святой, вместо того чтобы просто делать то, что мне нравится. Разве это плохо?
        Он посмотрел на нее, явно обдумывая свой ответ. Будет ли он придерживаться мнения, что ее работа — пустое занятие, думала Пит, или скажет что-нибудь вежливое, незначительное. Пит поняла, что в любом случае она будет расстроена.
        — Думаю, хорошо делать то, что тебе нравится,  — сказал он наконец.  — Но стыдно пренебрегать тем, что может облегчить участь многих людей — включая, возможно, и вашу мать — а вместо этого добавлять немного блеска горстке избранных.
        Она посмотрела на него. Узнав сегодня о том, что дедушка так много скрыл от нее, Пит была восхищена откровенностью Люка — такой же освежающей, как мята, от которой перехватывает дух.
        — Я задала вам вопрос, верно?  — сказала она наконец.
        Он подумал.
        — Послушайте, я не имел в виду…
        — Нет, вы имели в виду именно то, что сказали,  — оборвала она его.  — Не надо сглаживать. По-вашему, я зря трачу время.
        — Я этого не сказал.
        — Но очень близко к этому. Но вам не стоит волноваться, мистер Сэнфорд. Когда я говорила о своей карьере, я преувеличивала. Я еще не сделала того, что хочу, а после сегодняшнего дня вообще не вижу для себя возможности.  — Она допила бренди.  — А теперь можем ехать. Один небольшой стакан — моя норма.
        Он открыл рот, словно хотел что-то добавить, потом передумал. Покачав головой, он вышел из кабины и направился к стойке оплатить счет. Она поднялась и ждала его у двери.
        Всю дорогу до гостиницы они промолчали.
        Черт возьми! Волновалась Пит, сидя в машине, наполовину уткнув лицо в воротник пальто. Почему это должно закончиться именно так? Он был так заботлив, думала она, такой необыкновенный, так понимал душевное состояние, когда в семье кто-то болен психически… Она даже понадеялась в душе, что он, может быть, останется в ее жизни. Ей так хотелось иметь кого-то, кому она могла выплакаться, рассказать о маме, о своих неосуществленных честолюбивых планах. Он сказал, что готов выслушать, и будь немного больше времени, она могла бы воспользоваться возможностью.
        Но откуда ни возьмись возник этот дурацкий спор. Ее ошибка или его? Пит не знала. Единственное, в чем она была уверена, так это в том, что спор помешал им подружиться. Он счел глупым ее выбор карьеры; она подумала, что он ограниченный и самодовольный, неспособный увидеть, что создание прекрасного по-своему благородное занятие.
        На автостоянке они в замешательстве стояли у ее, взятой напрокат, машины, оба чувствовали неловкость и искали способ расстаться по-доброму.
        — Благодарю вас. Вы очень облегчили мне трудную ситуацию, в которой я оказалась.
        — И усложнил простую,  — сказал он.
        Она пожала плечами.
        — Пит…
        Она посмотрела на него.
        — Меня некоторое время не будет. Но когда я вернусь, мне бы хотелось увидеть ваши рисунки. Держу пари, они недурны…
        — Они будут такими, когда у меня появится возможность. А сейчас они в большинстве своем у меня вот здесь.  — И она коснулась головы. Он улыбнулся.
        Она видела его в зеркале машины, все еще стоящего и наблюдающего, как она уезжает.
        Что она могла сказать? Каких слов ждала от него? Ее ошибка или его? Она думала об этом всю дорогу домой.

        Но утром все мысли о Люке Сэнфорде были оттеснены гневом и раздражением на деда.
        Разумеется, он, переполняемый вопросами, ждет ее в больнице, сгорая от нетерпения узнать, как прошел праздник. Понравился ли Беттине шоколад? А что давали ее матери нацисты, если она угождала им, подумала Пит?
        Она отложила посещение деда до позднего утра, но, в конце концов, поняла, что нельзя избежать этого разговора.
        Когда она вошла к нему в палату, Джозеф показался ей маленьким и старым, огромная нога в гипсе была поднята. Лицо озарила улыбка, когда он ее увидел.
        — Дорогая, ты должна мне все рассказать о вашем замечательном Дне Благодарения. Как моя девочка?
        — Ты должен был рассказать мне,  — начала Пит, весь гнев прошедшего дня забился вглубь. Она вцепилась руками в перекладину спинки кровати.  — Ты должен был рассказать мне правду о маме, дедушка. Я имела право знать ее.
        — О чем ты говоришь? Что за правду? Какую?  — Голос, полный негодования, но в нем послышался страх.
        — О войне. Об Освенциме. О том, что сделали с ней нацистские ублюдки.
        Он сидел прямо, насколько позволяла ему нога, словно пытаясь защитить самого себя, но, увидев, что это бесполезно и признав поражение, осел глубоко в подушки, отчего стал выглядеть даже меньше, чем прежде.
        — Как сказать юной девушке, что ее мать была шлюхой?
        — Она не была шлюхой! Никогда не называй ее так! Она жертва. Беспомощная молодая женщина, прошедшая ад. И с тех пор она отчаянно хотела, чтобы это не было правдой.
        Он закрыл глаза, лицо осунулось и посерело.
        — Я старался потакать ей,  — сказал он, и голос его звучал тихо, будто доносился издалека.  — Я думал, если мы отбросим это и никогда не будем говорить о прошлом, если я буду просто любить ее, она со временем забудет. Может быть, я думал, что смогу сделать так, будто этого никогда не было.
        — Но это было, дедушка, и ты никогда не давал ей возможность посмотреть правде в глаза, поскорбеть о том, что она потеряла, дать ей почувствовать гнев и боль, чтобы они прорвались наружу.
        Он улыбнулся вымученной улыбкой.
        — Тебе надо было остаться в колледже, Пит. Из тебя получился бы хороший психиатр.
        — И ты не дал мне возможность понять ее,  — продолжала она, слишком рассерженная, чтобы ее могла тронуть его боль.  — Если бы я знала, то, может быть, смогла помочь ей.
        — Возможно, я был не прав.
        — Да, дедушка, ты был не прав, настолько не прав, что я не уверена, смогу ли я простить тебя.
        Его глаза закрылись, и она увидела, как по его щекам, испещренным глубокими морщинами, потекли слезы.
        — Пит, пожалуйста,  — прошептал он.  — Я потерял жену. Я потерял дочь. Теперь я могу потерять тебя.
        Гнев ее не устоял перед его слезами. Она обошла кровать и села на стул около него, взяла руку, которая безжизненно лежала на хрустящей белой простыне.
        — Дедушка, расскажи мне все — как вас схватили, что было с тобой, как ты после войны нашел маму. Может, уже поздно помочь ей, но ты еще можешь помочь мне.
        Он начал усталым, старым, дрожащим от ужаса воспоминаний голосом. Он так никогда и не узнал, кто их выдал, но в июле 1944 года на чердак ворвались гестаповцы и вытащили их оттуда. Поскольку он не был евреем, его отправили в Германию на принудительные работы, а Беттину в Вестерброк, распределительный центр для голландских евреев. В сентябре с последним транспортом ее отправили из Голландии.
        — Тот же самый транспорт, что вез Анну Франк и ее семью в Освенцим,  — сказал он, и Пит вздрогнула.  — Это был товарный состав, семьдесят пять человек в вагоне, с одним маленьким зарешеченным окном. Везли их три дня.
        Он узнал об участи Беттины в лагере не от нее самой, а от подруги, которая была там вместе с ней. Это была та самая история, услышанная ею накануне, но от повторения не менее страшная.
        — Я не знал, где она и жива ли. Меня отправили в Саар, копать уголь. Я пробыл там, пока союзники нас не освободили. Потом несколько месяцев в лагере для перемещенных лиц. Я пытался, как мог, отыскать Беттину и Аннеке, твою бабушку. Наконец я получил подтверждение, что моя жена закончила жизнь в газовой камере Освенцима. Лишь в конце сорок пятого я узнал, что твоя мать жива. Я нашел ее в госпитале в Марселе.
        Сначала она не узнала его. Когда он касался ее или заговаривал с ней, она начинала срывать одежду, падала на колени, и повторялась ужасная сцена, свидетельницей которой Пит была накануне. Но наконец реальность, что все кончилось, что она жива, начала проникать в нее, и она стала приходить в себя. Джозеф привез ее домой.
        — Но с Роттердамом было связано много жестоких воспоминаний для нас обоих. Я подумал, что в совершенно новом месте Беттина забудет все гораздо быстрее. А новее Америки места не было, поэтому мы и приехали сюда.
        — И ты встретил папу. И тоже не рассказал ему.
        — Ты думаешь, он женился бы на ней, если б знал?
        — Не знаю. Может быть, он предпочел бы выбрать.
        — Мне казалось, я поступаю разумно, сводя их вместе. Твой отец тоже потерял кого-то, кого он любил. Ты никогда не знала об этом, верно?
        — Нет,  — тихо ответила она, пораженная тем, как на ее жизнь влияли секреты, которых она никогда не знала.
        — Я думал, они смогут помочь друг другу. Ничего не получилось.  — Он сжал голову руками.  — Однако я не жалею. Они дали мне тебя.
        Теперь они плакали оба, она наклонилась к нему и неловко обняла среди растяжек и блоков.
        — Ты простила меня? Не думаю, что смогу пережить, если останусь непрощенным.
        — Да, дедушка, потому что я никогда не могла на тебя долго сердиться, даже за это. Но ты должен мне кое-что обещать.
        — Что?
        — Никаких больше секретов, никогда.
        — Ik beloof,  — ответил он.  — Я обещаю.

        Глава 6

        До магазина оставалось еще больше квартала, когда пошел сильный дождь.
        Превосходно, подумала Пит, перебегая улицу и устремляясь по тротуару,  — апрельский ливень! Было мягкое солнечное утро, когда она отправлялась на работу, надев новые итальянские туфли, купленные во время ее первой за несколько месяцев вылазки в магазины. Сейчас если она не поспешит, то промокнет.
        Подходя ко входу в «Дюфор и Ивер», она заметила, как двое рабочих магазина устанавливали длинный алый плакат с серебряной надписью: «Вот тот дождливый день». Еще одна идея Андреа. «Ливень бриллиантов» — новая реклама, появляющаяся в журнале мод с февраля, вызвала столько толков, что Андреа задумала выставлять плакат всякий раз, когда идет дождь. Пит не знала, насколько вся рекламная кампания действительно увеличила продажу драгоценностей, но гораздо больше молодых женщин приходило в магазин если не купить, то поглазеть на украшения. Стиль Андреа Скаппы, несомненно, сказывался на «Дюфор и Ивер». Приобретая все большую власть, чувствовала ли она угрозу? Или по-прежнему оставалась врагом и ждала того дня, когда сможет заставить Марселя избавиться от нее?
        Фрэнк, швейцар, увидя Пит, бросился к ней с зонтом.
        — Доброе утро, мисс Д’Анджели,  — радостно приветствовал он, провожая ее до вращающейся двери.
        — Не знаю, насколько доброе, но сырое — это точно!
        — Не забудьте, что говорят об апрельских дождях. Они приносят цветы в мае…
        Прелестная тема для песни, подумала Пит. Ее собственное будущее не казалось ей таким ярким. В последнее время Пит чувствовала, что для нее не все удачно складывается. Это началось со Дня Благодарения.
        Перспектива длительного пребывания матери в больнице убила всякую мечту осуществить свои планы. Когда после Нового года Марсель привез украшения Лалика, она послушно принялась за подготовку к их продаже — помогла составить каталог драгоценностей, подобрала из богатых покупателей достойных быть приглашенными на гала-просмотр в магазин для избранного круга. Драгоценности были проданы по рекордно высоким ценам, ее вознаградили хорошими комиссионными. Но деньги не принесли ей большое удовлетворение.
        Они просто пошли на покрытие счетов. Хотя нога Джозефа зажила, он практически не работал. Начав больше зарабатывать, она перестала обращаться к отцу с просьбой помочь ей оплачивать содержание Беттины в клинике. И не только потому, что зарабатывала больше него. Основная причина, по которой она отказалась от его помощи, была в том, что он был обманут Джозефом, скрывшим от него истинную историю Беттины во время войны. Женился бы он на ней, знай всю правду? Может быть. Но его лишили выбора. Пит чувствовала, что она каким-то образом заглаживает перед ним вину, перестав просить у него на содержание ее матери.
        Несмотря на все сострадание к отцу, она по-прежнему сторонилась его после спора накануне Дня Благодарения. Пит решила не открывать ему тайну матери, опасаясь ярости, которая могла выплеснуться, если Стив узнает, как много скрывал от него Джозеф. Как бы то ни было, двое мужчин не очень-то ладили между собой на протяжении многих лет. Однако, если она увидит отца и промолчит, то станет соучастницей ужасной лжи. Пока проще уклониться от встречи с ним.
        Утро прошло медленно. У Пит не было особых покупателей, поэтому она провела время в открытом мезонине, где располагались витрины отдела драгоценных украшений. Из-за продолжающегося ливня магазин был почти пустой. Она потратила по часу на каждого из двух покупателей, которые не решились сделать покупку. Незадолго до полудня ее вызвали к телефону.
        — Ну, так что ты о нем думаешь?  — нетерпеливо спросил голос в трубке. Это была Джесс.
        — Твоем или моем?  — поинтересовалась Пит.
        Накануне они ходили в театр на спектакль, который пользовался огромным успехом, несмотря на то, что шел уже пару лет, а потом вместе поужинали. Джесс хотела знать мнение Пит о человеке, с которым начала недавно регулярно встречаться. Она была с ним в театре и пригласила кавалера для Пит. Хотя Пит и не любила таких свиданий, но отказаться не могла. Джесс знала, что у Пит уже давно никого не было, поэтому решила развлечь подругу, а заодно услышать ее совет.
        — Мне не надо спрашивать тебя о твоем. Я и так все видела.
        Пит рассмеялась. Биржевой маклер, с которым ее познакомили, говорил только о том, как много он делает денег. А в театре она то и дело убирала его руку со своего бедра, пока наконец, выйдя из себя, не наступила каблуком-шпилькой ему на кончик туфли.
        — Как тебе Фернандо?  — настаивала Джесс.
        — Производит приятное впечатление,  — ответила Пит.
        — На самом деле? Он тебе действительно понравился?
        — Эй, не удивляйся. Если он так увлечен тобой, это говорит о его уме и вкусе. Кроме того, он великолепен, с ним весело, и я обратила внимание, что он к тебе хорошо относится. Почему он мне не должен понравиться?
        Наступила пауза.
        — Значит, тебя его друг не интересует.
        — Возможно, нужна женщина, чтобы уберечь мужчину от дурной компании. Если останешься с этим парнем, это станет твоей заботой, Джесс.
        — Надеюсь, я смогу.  — Голос у нее упал.  — Он говорит, что любит меня, что хочет на мне жениться. Ты можешь себе это представить? Это… несколько пугает, потому что, ты ведь знаешь, у меня раньше никого не было, а Фернандо кажется сбывшейся мечтой. Я с ума сойду, если это просто… кончится.
        — Расслабься, Джесс. Ни о каком конце и речи не может быть.  — Она сказала ей еще несколько ободряющих слов, а потом извинилась, сославшись, что ей пора вернуться к работе. Они договорились пообедать вместе в конце недели.
        Во время ланча и сразу пополудни этот небольшой телефонный разговор не выходил у Пит из головы. Она лгала лучшей подруге и не могла решить, правильно ли поступала или нет. Ей нисколько не понравился Фернандо ди Моратин. Он был красив и вертляв, да, и неизменно любезен, и внимателен к Джесс, и внешне очарователен, с неиссякаемым потоком готовых забавных историй и сплетен. Но Пит почувствовала в нем какую-то фальшь. Он был чересчур приглажен, всегда чрезмерно готовый угодить, совсем не тот приземленный человек, который, по мнению Пит, был нужен Джесс. Пит не могла подавить в себе затаившееся подозрение, что Фернандо, возможно, интересовался Джесс из-за денег.
        Но был ли хоть какой-нибудь способ сказать об этом Джесс? И будет ли это справедливо? В конце концов, это только ее мнение. А Джесс так счастлива, ей так нужно быть любимой.
        Где доброта пересекается с лицемерием?
        Когда Пит размышляла над дилеммой, когда говорить правду, когда воздержаться, ей вспоминалась ее стычка с Люком Сэнфордом. Он не удержался и был с ней честен, а она его за это отвергла. Она не первый раз думала об их разговоре. По мере того как шло время, она все больше сожалела, что не смогла отбросить его критику. Ей так много в нем нравилось, он был таким внимательным и разумным, когда помогал ей справиться с матерью. Однако она пресекла возможность дружбы в самом начале, потому что он был с ней откровенен. Правда, он отнесся к ее честолюбивому плану как к занятию, не представляющему большой важности; возможно, это всегда будет больным местом в их взаимоотношениях. У человека, говорящего правду и ничего, кроме правды, есть что сказать.
        Не так давно Пит решила выяснить, куда делся Люк, и написать ему письмо. Но, приехав к матери в клинику, она узнала, что Робби в начале марта выписался и уехал к брату. Персонал клиники охотно сообщил ей, что братья живут в Калифорнии, но точного адреса они не сказали, не назвали даже города.
        — Мы с радостью перешлем вам письмо, мисс Д’Анджели,  — объяснил доктор Хаффнер.  — Если Робби ответит вам напрямую, значит, он так решил. Но наше правило — хранить все данные о каждом пациенте в секрете, до малейшей подробности. Вы должны понять нас.
        Каким бы малым ни было это препятствие, оно заставило Пит задуматься. Проведя годы в клинике, Робби Сэнфорд начинал новую жизнь. Возможно, он не хотел никаких связей с клиникой, никаких напоминаний. В таком случае, почему Люка спустя так много времени должно интересовать, что она не обиделась на его откровенное высказывание? Он был в Калифорнии, в тысячах миль от нее.
        Если и был шанс узнать его лучше, то теперь с этим покончено, поняла Пит. Вместе с другими возможностями.
        После обеда время тянулось еще медленнее, чем утром. Серьезные покупатели драгоценностей, вероятно, сбежали от апрельских дождей Нью-Йорка в Париж.
        За полчаса до закрытия ее плохое настроение взорвал глубокий сильный голос, поднявшийся к ней в мезонин с первого этажа.
        — Добрый человек,  — нараспев произнес громкий красивый голос.  — Будь любезен, посторонись и пропусти меня в ваш торговый зал, когда мне это удобно.
        Пит подошла к балкону, который возвышался над входом. Фрэнк, дородный швейцар, избранный на эту работу не только из-за своей физической силы, но и благодаря безупречным манерам и веселому нраву, бесстрастно преграждал путь.
        — Если вы сообщите, какое у вас дело, сэр,  — произнес он вежливым голосом, в котором звучала непреклонность.
        Человек, желавший войти, был высок и строен, с темно-русыми волосами, вьющимися сейчас от дождя. На нем были солнечные очки, несмотря на серый день, «барберри» свисало с плеч, один глаз закрывала повязка, придававшая ему вид распутного пирата. И он явно был пьян.
        Пит не могла винить Фрэнка, что он не пускал его. Но она подозревала, что это может означать потерю крупной выручки. Она поспешила вниз по мраморной лестнице.
        — Мое дело, добрый господин,  — человек у двери нарочито говорил медовым голосом,  — не твое собачье дело. А теперь, если ты не уберешь свою тушу с моего пути, мне придется прибегнуть к силе.
        Фрэнк, казалось, уже собрался схватить неуправляемого назойливого посетителя за шиворот и отбросить его от входа, когда вмешалась Пит.
        — Спасибо, Фрэнк. Я позабочусь сама. Пройдемте со мной, мистер Мак-Киннон.  — Взяв мужчину под руку, Пит повела его вверх по лестнице в один из салонов. Учитывая его состояние, будет лучше для него самого и «Дюфор и Ивер» заняться им в отдельном салоне, подальше от любопытных глаз покупателей.
        Голос, несомненно, сделал свое дело. Она узнала его характерную сочность, богатство красок, как только услышала. Двадцать лет назад Дуглас Мак-Киннон был известен как один из самых величайших актеров английской сцены. Окончил в Лондоне Королевскую академию драматического искусства, давний член Королевского шекспировского общества. Десять лет назад он начал расширять свою аудиторию, снимаясь в английских фильмах. Затем его пригласили в Голливуд, где его захлестнул поток исторических драм. А в прошлом году его партнершей в картине о Наполеоне и Жозефине стала Лила Уивер, самая высокооплачиваемая звезда Голливуда. Хотя Мак-Киннон был женат, а у Лилы был пятый муж, обе звезды начали свой роман, который стал так же знаменит, как и тот, что они изображали в фильме. Ни один из них еще не развелся, роман, однако, продолжался. Газетчики с биноклями следовали за ними по пятам, и почти каждую неделю в прессе появлялись фотографии Уивер и Мак-Киннона, лежащих вместе в разной степени обнаженности на пляжах, от Мексики до Средиземноморья.
        Но Пит узнала Дугласа не из газетных снимков и контрольных прилавков в супермаркетах. Она видела несколько его ранних фильмов, в которых он играл Ричарда Львиное Сердце, генерала Монтгомери — даже смело изображал Оскара Уайльда в летящей накидке и черной шляпе с широкими опущенными полями. Пит всегда считала его неподражаемым актером.
        — Спасибо, моя дорогая, что занялись мной,  — сказал он, когда они поднялись в мезонин.  — Мне было бы очень неприятно сделать больно тому парню. Надеюсь отплатить вам когда-нибудь за вашу любезность… и тоже займусь вами.  — Он озорно посмотрел на нее.
        Пит достаточно наслушалась сплетен, что задолго до Лилы Уивер Мак-Киннон приобрел репутацию отчаянного соблазнителя. Однако ей казалось, что она знает, как обращаться с ним.
        — Если вы пришли в «Дюфор и Ивер»,  — сказала она,  — думаю, вы хотите приобрести украшение, а не демонстрировать свои собственные фамильные драгоценности.
        Мак-Киннон остановился, посмотрел на нее и рассмеялся.
        — Мне кажется, у дамы бритва, а не язык. Браво.
        Пит сделала знак в сторону салона.
        — Почему бы нам не зайти сюда, и вы могли бы мне сказать…
        — Мне никуда не надо идти. Отведи меня просто к Лиле.
        — Лиле? Госпожи Уивер здесь нет.
        Мак-Киннон взорвался.
        — Черт бы побрал эту проклятую женщину. Никогда ее нет там, где она должна быть. Мы договорились встретиться в пять часов. Я и сам опоздал на полчаса, а ее, черт возьми, еще нет.
        — Я уверена, она будет с минуты на минуту,  — сказала Пит своим профессиональным успокаивающим голосом. А про себя подумала, что даже дикие лошади не смогли бы удержать Уивер вдали от драгоценностей. У Пит были для этого все основания. За прошедшие несколько лет ей неоднократно приходилось обслуживать Лилу Уивер. Звезда славилась своей почти патологической страстью к драгоценностям, чем больше — тем лучше. Говорили, что она настаивала, чтобы ее любовники доказывали свою любовь к ней подарками в виде драгоценных камней. Женщина заинтриговала Пит, напомнив легенду о Коломбе и ее сказочной коллекции — дани любовников за всю ее жизнь.
        Пит опять пригласила его в один из салонов.
        — Зайдите и присядьте. Позвольте мне предложить вам чашечку кофе, пока вы будете ждать.
        — Что ты можешь мне предложить, так это старый хороший… скоч.  — Он сбросил влажный плащ на мраморный пол и уселся на один из маленьких стульев.
        — Мне кажется, вам больше не нужно…
        — Только ради Бога, не опекай меня,  — разразился он зычным голосом.
        Пит помедлила секунду, потом взяла трубку телефона, стоящего на полированном столике черного дерева, сказала в него что-то и уселась напротив него. В сорок пять он был неотразим, с поразительными глазами и глубокими морщинами на обветренном лице, которые делали его еще более красивым. Несмотря на выпитое, он смотрел на Пит с такой откровенностью и силой, что она невольно отодвинулась назад.
        — А ты недурная бабенка,  — произнес он своим звучным голосом.
        Ей пришлось рассмеяться.
        — Вы первый, кто называет меня бабенкой.
        — Да это часть образа, разве ты не видишь?
        — Думаю, вы мне льстите.
        Он оглянулся и заметил, что они совершенно одни.
        — Думаю, ты не прочь немного поваляться со мной, пока мы ждем эту проклятую Уивер, правда? Она, вероятно, еще по крайней мере с полчаса не появится здесь, а мы, кажется, одни.
        Пит опять рассмеялась. Она выслушала не одно предложение в салонах «Дюфор и Ивер», но ни разу они не произносились с таким шармом и простотой. Или так убедительно.
        — Нет, не думаю, чтобы мне захотелось, но благодарю за предложение.
        — Вот уж не думал, а мне казалось, стоит попробовать.
        Принесли виски для Мак-Киннона и кофе для Пит. На мгновение единственными звуками в комнате были позвякиванья кусочков льда в бокале, который он держал в руке, да звук дождя, барабанившего по стеклянной крыше над головой. Он сделал большой глоток прекрасного виски и бросил долгий взгляд на Пит.
        — Как тебя зовут, моя дорогая? Как сказал бард, надо знать имя женщины, которую собираешься трахнуть. Это минимум хороших манер.
        Пит улыбнулась.
        — Шекспир этого никогда не говорил.
        — Нет? Только не надо из-за этого скрывать свое имя.
        — Пит Д’Анджели.
        — Пит? Пит?  — повторял Мак-Киннон с возрастающей недоверчивостью.  — Что это за имя для такой красивой бабенки?
        — На самом деле я — Пьетра.
        — Это другое дело. Звучит больше по-женски,  — сказал он и посмаковал ее имя, как глоток прекрасного вина.  — Пь-е-траааа. Прелестно. Да, оно тебе подходит.  — Он пригубил еще виски и стал изучать себя в больших зеркалах на противоположной стене.  — С этой повязкой я выгляжу паршивым пиратом.
        — Что случилось? Надеюсь, ничего серьезного?
        — Только для моей гордости, моя дорогая. Мой Ричард, кажется, не так резв, как раньше. И не так ловок с мечом. Сегодняшняя репетиция была более кровава, чем обычно. Это всего лишь царапина. Я поправлюсь, не бойтесь, хотя моя проворность может и не восстановиться, а уж гордость и подавно.
        Тогда Пит вспомнила. Мак-Киннон находился в Нью-Йорке, чтобы сыграть в нескольких спектаклях «Ричард III». Чарли уже просил ее пойти с ним — если эта затея когда-нибудь воплотится. Согласно информации, полученной Чарли, на репетициях то и дело возникают неприятности из-за пристрастия Мак-Киннона к спиртному.
        — Мечтаю увидеть вас на сцене,  — сказала Пит.  — Я слышала, что вы один из лучших актеров, играющих Шекспира, а «Ричард» — моя самая любимая пьеса.
        — Что? Бедный мошенник Ричард? Изуродованный, недоделанный, преждевременно появившийся в этом благоуханном мире? Прекрасно, тогда мы станем друзьями. И у тебя будут места в любое время, когда пожелаешь.
        Пит охватил неподдельный восторг. Посещение театра всегда было редким удовольствием. Она была на седьмом небе от возможности увидеть Дугласа Мак-Киннона и к тому же сидя на лучших местах в театре.
        — Не знаю, как благодарить вас, мистер Мак-Киннон.
        — Думай, мое дитя, думай. И может, что-нибудь придет тебе на ум.  — Он опять одарил ее одной из своих дьявольских улыбок, несколько отвлекающих от плотоядного взгляда.  — А тем временем помолимся, чтобы день премьеры все-таки настал.  — Он одним махом осушил половину виски, а Пит бросила взгляд на часы. Около шести. Ей скоро надо ехать домой, но не похоже, чтобы Дуглас Мак-Киннон собирался в скором времени покинуть салон. Наоборот, он, казалось, устроился здесь надолго.
        — Знаешь, она не верит, что я люблю ее,  — неожиданно объявил он. Несмотря на резкую перемену темы разговора, Пит знала, что он, должно быть, говорит о Лиле Уивер.  — Говорит, что не разведется с этим малым Билли, потому что не уверена, что я ее люблю достаточно для того, чтобы остаться с ней.
        — А вы любите ее?  — спросила Пит, по-настоящему заинтересовавшись.
        — Люблю ли я?  — сказал актер с негодованием. Он одним глотком осушил остаток виски, и бокал стукнулся о стол с нежным звоном.  — Я покажу вам, как я ее люблю.  — Он вытащил из кармана мятый бумажный пакет.  — С помощью вот этого.
        Из пакета он вынул еще более мятую бумажку, развернул ее и положил на стол самый прекрасный звездный сапфир, который Пит доводилось видеть. Ее натренированный глаз определил в нем по крайней мере девяносто каратов, и он был насыщенного синего цвета, который не менялся ни при дневном, ни при искусственном освещении, что свойственно только самым лучшим кашмирским сапфирам. Именно такой синий цвет, как у перьев павлина на шее.
        Она протянула руку и бережно коснулась камня, слегка проведя по нему пальцем.
        — Изумительный.
        — Я думаю. Вряд ли кто заплатит чуть меньше четверти миллиона долларов за — как это у вас в Америке говорят — рубленую печенку.
        — Где вы его раздобыли?
        — У одного частного дилера в Сингапуре. Как думаешь, Лиле понравится?  — Его голос неожиданно наполнился мальчишеским нетерпением.
        Понравится?  — подумала Пит. Да за такой камень Лила Уивер убьет, если потребуется.
        — Насколько я знаю мисс Уивер, уверена, что она останется очень довольна вашим сапфиром.
        — Вы знаете двух господ?
        — Каких двух господ?  — спросила она, озадаченная.
        — «Два Веронца». Валентин, акт третий, сцена первая: «Завоюй ее дарами, если она не принимает слов. Немые драгоценности в своем молчании часто действуют быстрее на женский ум, чем уговоры».
        — Поверьте мне, Мак-Киннон, ее сердце будет тронуто,  — сказала Пит, вновь коснувшись камня пальцем.  — Можно я посмотрю его поближе?  — Он махнул рукой в знак согласия. Она взяла сапфир, вынула из кармана лупу и заглянула в глубь камня. Глубина синего цвета была поразительна — никакого следа зеленого, серого или фиолетового; это был чистый синий оттенок, высоко ценимый древними, как символ неба. Она ясно видела пересекающиеся рутиловые иглы, которые составляли шестиконечную звезду, а камень имел бархатистый, подернутый дымкой вид, свойственный кашмирским сапфирам.  — Прекрасный,  — выдохнула она, возвращая ему драгоценность.
        — Все это хорошо,  — произнес Мак-Киннон,  — но где, черт возьми, Лила? Я собирался сегодня отдать ей его. Думал, мы обратимся к вашим ювелирам, чтобы они сделали для него оправу. Что-нибудь ослепительное и оригинальное — она ведь это любит. То, что заставит ее в конце концов развестись и выйти замуж за меня.  — Он катал камень меж пальцев, как шарики для успокоения нервов.  — Она мне нужна, понимаешь.
        Он становился сентиментальным. Пит подумала, не под влиянием ли виски.
        — Мистер Мак-Киннон, я уверена…
        — Она не придет, я знаю.  — В словах звучала убежденность.  — Ее чертов муж предложил примирение. Она обещала мне даже не обсуждать это, но я знаю свою девочку. Если этот малый Билли заявится с бриллиантовым кулоном или изумрудным браслетом, она, черт побери, призадумается над этим. А все сводится, прелестная Пьетра, к тому, чей камень ей захочется больше — его или мой.
        Небольшие золотые часы с циферблатом из оникса, стоящие на полке, пробили шесть раз.
        — Мистер Мак-Киннон, боюсь, мы закрываемся.
        — Да. Хорошо,  — сказал он, сгребая огромный сапфир и заворачивая снова в бумагу.  — Она этого не заслужила. Я дам его кому-нибудь другому.
        Он бросил камень в бумажный пакет и сунул в карман промокшего плаща. Потом он встал и почтительно, хотя чуть-чуть неуверенно, поклонился. Он вышел из салона и направился быстрой нетвердой походкой по главному торговому залу магазина, теперь уже опустевшему, Пит следовала за ним.
        Приближаясь к двери, он сделал несколько неуверенных шагов, нельзя сказать, что его зашатало, но он слегка качнулся из стороны в сторону.
        — Кажется, мне нужен свежий воздух. Пройдусь пешком до гостиницы,  — объявил он. Затем перебросил свой «барберри» с бесценным грузом через плечо, устроив его там поудобнее.
        Пит бросилась за ним. Она не могла допустить, чтобы человек в таком состоянии вот так запросто отправился на улицы Манхэттена с сапфиром в четверть миллиона в кармане.
        — Мистер Мак-Киннон, не хотите ли оставить свой сапфир у нас в хранилище? Там он будет вас дожидаться, когда вы придете к нам с мисс Уивер.
        — Нет необходимости, моя дорогая,  — ответил он, отмахиваясь от ее забот.
        — Но он в ненадежном месте.
        — Ах, да, воры и бродяги могут напасть на меня. Не будет ли тогда прекрасная мисс Уивер сожалеть об этом?  — Он взял руку Пит, галантно поцеловал ее и протолкнулся через дверь на улицу, где все еще шел дождь.
        Пит смотрела, как он, пошатываясь, побрел от входа. Если б она любила заключать пари, то поспорила бы на деньгах, что следующей его остановкой будет ближайший бар. А после еще двух порций скоча он станет показывать сапфир новым приятелям. Его следующей остановкой после этого может оказаться очень темная, аллея.
        Схватив большой зонт, который Фрэнк держал у двери, она бросилась за ним вдогонку. Самое меньшее, что она могла сделать для него, так это поймать такси и благополучно доставить сапфир домой.
        Как только Пит ступила на тротуар, зонт от ветра вывернулся наружу. Она догнала Мак-Киннона, вся промокшая, почти через два квартала.
        Каким-то чудом свободное такси как раз проезжало мимо в тот момент, когда Пит настигла его. Она высунула руку, и оно затормозило возле них, разбрасывая брызги и окончательно вымочив ее.
        Пит открыла дверцу, но Мак-Киннон упорствовал, говоря, что предпочитает пройтись пешком.
        — Послушайте,  — сказала Пит, смахивая потоки воды с глаз,  — если мой босс узнает, что я знала о камне в вашем кармане и позволила вам появиться с ним на улицах Манхэттена, а не положила его в хранилище магазина… тогда мне крышка.
        — Странно. У вас, американцев, так много странных выражений.
        — Верно, но не могли бы мы обсудить лингвистику и этимологию в каком-нибудь месте, менее напоминающем Ноев ковчег и где камень будет в безопасности?
        — С удовольствием, моя дорогая. В каком-нибудь местечке, где вы могли бы пообедать со мной.
        Она покачала головой.
        — Мистер Мак-Киннон…
        — Дуглас, и не отказывайтесь, иначе подвергнете меня и мой драгоценный груз ужасной опасности.
        Она рассмеялась. Он был чародеем. Он был звездой. А она на самом деле хотела убедиться, что сапфир в безопасности. Ко всему прочему, в разговор встрял нетерпеливый таксист.
        — Подумаешь, большое дело. Пообедайте с ним или отпустите меня, чтобы я подобрал другого пассажира.
        — Хорошо, пусть будет обед,  — сказала она, и они забрались в такси. Мак-Киннон велел шоферу отвезти их в «Плазу» в нескольких кварталах отсюда.
        — Я не могу туда пойти,  — запротестовала Пит,  — посмотрите, в каком я виде.
        — Ты, дорогая девочка, само совершенство, а мы позаботимся, чтобы ты могла пообедать и с принцессой.  — Он наклонился к ней.  — Как, ты сказала, тебя зовут?
        Она опять рассмеялась, назвала себя и подумала, удержится ли в его памяти ее имя больше десяти минут. О, Джесс, подожди, пока я расскажу тебе об этом, пронеслось у нее в голове.
        В «Плаза» Мак-Киннон употребил все свое обаяние, чтобы заставить Пит переодеться в сухую одежду — красное прямое платье с открытой спиной от Валентино, которое он специально выбрал в одном из небольших магазинов женской одежды в холле отеля. Чтобы сломить сопротивление Пит, он объяснил, что это не подарок, а дается только на время; отель счастлив оказать такую услугу звездам.
        Взяв платье в дамскую комнату, Пит переоделась, потом быстро пробежала полотенцем по мокрым волосам, откинула их назад и завязала шелковым шарфом с причудливым рисунком, который она вынула из сумочки. Освежив грим на лице, она почувствовала, что готова выйти в свет. Когда она появилась во всем великолепии, ничто не напоминало ту промокшую, в обвислой одежде, женщину, которая вошла в отель. Строгая одежда подчеркивала совершенство линий ее лица, делая похожей на фотомодель, демонстрирующую косметику. А синие глаза блестели от непривычного ощущения приключения.
        В тот вечер Пит своими глазами увидела тот мир, о существовании которого знала, но который ей не доводилось прежде видеть. Отобедав в «Плазе» в Дубовом зале, они сели в ожидавший их лимузин. Мак-Киннон повез ее на кофе и десерт в «Регинс», потом выпить что-нибудь после обеда в «Иленс». В каждом новом месте она говорила себе, что пора закончить вечер, но потом позволяла Мак-Киннону везти ее дальше. Как могла она отказаться? Они не только побывали в самых популярных заведениях, но она появлялась там под руку с человеком, привлекавшим удвоенное внимание. Дуглас Мак-Киннон, похоже, знал девяносто процентов всех посетителей тех мест, куда они приезжали, и они, казалось, были искренне рады встрече с ней. Где-то в середине вечера Пит вдруг поняла, что, вероятно, на следующий день она появится в дюжине газетных колонок как «новая таинственная дама Дугласа Мак-Киннона».
        Было около часа ночи, когда Пит юркнула в дверь «Студии 54», провожаемая восхищенными взглядами тех, кто не удостоился чести быть допущенным в святая святых. Пит казалось, что она попала в волшебную страну, находящуюся за пределами сначала убогой Кухни ада, а потом покорного примирения с работой. Над переполненной танцевальной площадкой сверкал огромный месяц с неоновой ложечкой для кокаина над головами избранных, вращающихся под оглушительные ритмы рока, которые пробивались сквозь туфли Пит и заставляли кровь пульсировать в такт музыке. Она непринужденно смеялась, когда Мак-Киннон тянул ее вновь на площадку и выкрикивал:
        — Пари, Пьетра, пари!
        Но как бы ни был головокружителен вечер, Пит старалась не спускать глаз с плаща. Когда он не находился в охраняемом гардеробе, она заставляла держать его при себе.
        К двум часам ночи в голове Пит гудело, а Мак-Киннон и Мик Джэгер вовлекли большинство посетителей «Студии 54» в бурное представление песни «Коленки вверх, матушка Браун».
        — Мне действительно надо домой, Дуглас,  — сказала она наконец неохотно.
        — Черт побери. Мы едем в центр, Пьетра. Я слышал, там открылось новое замечательное местечко.
        — Извините, но моя карета уже давно превратилась в тыкву.  — Она зевнула.  — Я, наверное, одна-единственная здесь, кому завтра утром надо подниматься и идти на работу.
        Они взяли в гардеробной драгоценный плащ и вышли на улицу. К тротуару подъехал лимузин, и Мак-Киннон начал говорить шоферу отвезти Пит куда она захочет. Тогда до нее дошло, что он уходит один — с сапфиром.
        — Дуглас,  — обратилась она, стараясь подражать его своевольному тону, которым он говорил весь вечер.  — Я не собираюсь опекать вас. Но я так же решительно настроена не дать вам свалять дурака. Если вы не собираетесь домой спать, тогда дайте мне, что у вас в кармане, на сохранение.  — Она указала на правую сторону «барберри».
        Он задумчиво нахмурился, потом вытащил бумажный пакет.
        — Думаю, это будет разумно,  — сказал он Ловким движением он вынул из пакета сапфир и швырнул его. Камень описал в воздухе высокую дугу.
        Пит мгновенно подняла руки и сумела поймать его. Вздох облегчения вырвался у нее.
        — Сапфир будет завтра утром в хранилище «Дюфор и Ивер» дожидаться вас и мисс Уивер.  — Она села в лимузин.
        Мак-Киннон подошел к машине и заговорил через открытую дверь, придерживаемую шофером.
        — Не могу завтра, любовь моя. Должен пару дней провести в Калифорнии. Надо увидеть одного типа по поводу фильма, он не уверен, что я гожусь на эту роль,  — можешь себе представить? Но вернусь в пятницу, возьму Лилу. Мы хотим поговорить с вашими дизайнерами об оправе для камня — нечто эффектное. Передайте об этом.  — Он послал ей воздушный поцелуй и отступил назад, чтобы шофер смог закрыть дверь.
        По пути домой Пит откинула голову на спинку сиденья и закрыла глаза, но мозг продолжал работать. Она думала о Лиле Уивер и ее коллекции драгоценностей — и подумала о том, что сказал Чарли о важности рекламы, чтобы твою работу если и не признали, то стали хотя бы узнавать.
        Тогда, в темноте, за опущенными ресницами загорелся образ камня. Темно-синий, с мерцающей белой звездой, он рос, пока не заполнил все ее сознание.
        Когда Пит приехала домой, она знала, что не заснет всю ночь.

        Глава 7

        Слава Богу, он спит, подумала Пит, входя домой. Часто, возвращаясь домой поздно, она заставала дедушку бодрствующим, с массой вопросов наготове о том, где она была. Пит терпела это, понимая, какая печальная история преследовала его — пропавшая жена, дочь, которую бесчеловечно мучили.
        Сегодня у нее не было времени на его вопросы. Ее будущее висело на волоске, и она не могла терять ни минуты. Дуглас Мак-Киннон хотел оправу для изумительного сапфира, который он купил Лиле Уивер. Зачем передавать работу в мастерские «Дюфор и Ивер»? Она сможет выполнить ее сама! Будет ли у нее еще когда-нибудь такая возможность выбраться из-за прилавка и сесть за чертежный стол?
        Однако ей нужно торопиться. Мак-Киннон сказал, что придет в магазин в пятницу, чтобы обсудить оправу. У нее два дня — около пятидесяти часов, чтобы придумать рисунок, который поразил бы его, самый блестящий и самый важный рисунок в ее жизни.
        Внезапно Пит расхотелось спать, мысли прояснились после вина и других напитков, которые она выпила за весь вечер. Голова была чиста, словно она набрала полные легкие кислорода.
        Она устроила место для изучения камня в своей спальне. На столе расстелила старую черную бархатную юбку из чемодана матери, установила лампу с гусиной шеей. А в центре освещенной поверхности Пит положила звездный сапфир.
        Она зачарованно смотрела на него. Ее первой задачей было вызвать у людей этот благоговейный трепет перед камнем и показать волшебное превращение его света. Чтобы взяться за это, ей надо сейчас стать равной ему, партнером в создании окончательного эффекта.
        Она напряженно его изучала. Все ощущение времени исчезло. Пит часто брала камень в руку, поворачивала на четверть то в одну сторону, то в другую, чтобы увидеть, какой это оказывает эффект на молочно-белую звезду, вырывающуюся из центра. То немного отодвигала его вправо или влево, ближе к свету или дальше от него. Она стояла и проходила мимо, отступала назад и вновь приближалась и садилась. Она была космонавтом, летающим вокруг планеты, которой был драгоценный камень. Она была атомом, который мог погружаться в бездны между молекулами и проводить там исследования.
        Личность большого звездного сапфира стала открываться ей. Нельзя отрицать, что драгоценный камень был высокомерным, эффектным, бесстыдным и совершенно уверенным в своем нахальстве. Поэтому он идеально подходил для Лилы Уивер. Ему нужна смелая, надменная оправа, которая подходила бы только ему. Ничего миленького или орнаментального. Утверждение.
        Погрузившись в тени прошлого, Пит вспомнила те месяцы, когда дедушка изучал доверенный ему Клодом Ивером алмаз. Тогда она впервые услышала фразу, употребляемую огранщиками,  — «романтизирование камня». Даже сейчас, когда речь шла не об огранке камня, Пит подумалось, что слова эти прекрасно передавали состояние души ювелира. Целью таких размышлений наедине с камнем было узнать его так, как никто другой, понять его сердце. Это действительно похоже на любовь.
        Но у нее не будет неудачного романа, как у дедушки. Не должно быть. У нее появился шанс попасть в ряды значительных ювелирных дизайнеров. Она должна этого добиться.
        Наконец Пит взяла карандаш и чертежную доску и начала делать наброски для оправы. Цветок с платиновыми лепестками и сапфиром в центре. Полная луна с лучами из бриллиантов в белом золоте. Павлин с гигантским сапфиром вместо груди и мелкими ограненными сапфирами и изумрудами, вставленными в серебряные перья хвоста. Мило. Прелестно. Умно. Но ни один вариант не дает нужного равновесия смелости и элегантности с простотой. Где та идея, которую она так уверенно ощущала только несколько часов назад и которую ей суждено найти? Уверенность убывала.
        Она подумала о последнем творческом вдохновении — русалке, которую сделала для мамы. Если б только все идеи приходили так легко. Потом она вспомнила источник…
        Бросившись через всю комнату, она зарылась в углу стенного шкафа и вынула матерчатую сумку для книг, которую уже давным-давно не носила. Внутри под старыми выцветшими шарфами и выношенными носками лежала вышитая подушечка.
        Она давно не любовалась сокровищем — половиной флакона ее отца. Пит старалась выбросить его из головы, храня подальше от глаз, не желая сталкиваться с его силой. Может быть, потому, что она впервые увидела половинку флакона в детстве и была предупреждена отцом о чарах, которые окутывали флакон, ее никогда полностью не покидало ощущение, что фигурка наделена магической силой, которая может иметь и опасную сторону. Пит вспомнила, как последний раз смотрела на изысканную вещицу, как ей хотелось начать поиски, от которых отказался ее отец, соединить флакон в единое целое, выяснить, что случилось с дядей… и всеми остальными драгоценностями Коломбы. Поэтому она убрала его, делая вид, что он не существовал, и начала строить жизнь, ставя перед собой более реальные цели.
        Но сейчас ей необходимо увидеть его. Она распорола шов на подушке и вынула из набивки маленькую драгоценную фигурку.
        Боже, какое великолепие. В этих рубинах, сапфирах, жемчужине и золоте был воплощен каким-то образом дух бабушки. Увидя это, она убедилась, что волшебная красота может быть извлечена из ее собственного воображения. Идея просто ждала, чтобы ее нашли.
        И драгоценности Коломбы ждут того же.
        Звук какого-то движения словно толкнул ее. Посмотрев в окно, Пит увидела над крышами домов бледное лавандовое небо. Заря, дедушка, наверное, встал и бродит по квартире. Он обычно рано просыпается и делает себе чашку шоколада.
        Охваченная внезапной паникой, что он может заглянуть в ее комнату, Пит быстро засунула флакон в подушку, запихнула ее в стенной шкаф, потом начала уничтожать следы ночной работы. Если он увидит, посыплются многочисленные вопросы. Может быть, он станет настаивать, чтобы она поскорее сдала сапфир в хранилище магазина. А ей необходимо оставить его у себя, чтобы продолжить работу с ним.
        Потом до нее донесся слабый звук дедушкиных шагов, когда он, шаркая, прошел обратно к себе в спальню, закрыв за собой дверь. Она подумала было забраться на час-другой в постель поспать, но поняла, что это бесполезно. Мозг ее продолжал интенсивно работать. Но где она могла отдаться работе полностью, не объясняя, что она делает? Ответ пришел.
        Пит сложила небольшой кейс, написала дедушке записку и на цыпочках выскользнула из квартиры.
        Анна открыла дверь своей квартиры на чердаке, пытаясь завязать халат, который накинула на себя. Не было еще и семи часов утра. Пит позвонила из телефонной будки на углу минуту назад и спросила, может ли она подняться к ним. К счастью, ответила Анна, а не Стив. Пит понятия не имела, что бы сказала отцу, хотя это не удержало ее от посещения.
        — Пит… что-нибудь случилось?  — спросила Анна, втаскивая ее в квартиру. Пит оставила сумку и кейс у двери и пошла следом за Анной на кухню. Она почувствовала кофе.
        — Ничего не случилось. Но мне нужна помощь в дизайне, и я не могла найти никого лучше тебя.
        Анна тихо рассмеялась.
        — В семь утра! Ты создаешь украшения… или атомные подводные лодки. Никогда не слышала, чтобы так торопились, делая браслет или…
        — Это срочно.
        Улыбка на лице Анны угасла. Она налила кофе и внимательно слушала объяснения Пит: она держит у себя без всякого на то права драгоценный камень, который обещала положить на хранение в магазин.
        — Только на день или два,  — добавила Пит.  — Но это единственный путь попасть в штат дизайнеров.
        — А что, если кто-нибудь узнает?
        Пит замерла при звуке голоса, раздавшегося позади нее. Голос отца. Она повернулась. Он был одет, густые седеющие волосы причесаны. Конечно, она не могла избежать встречи с ним, да по-настоящему и не хотела. Он явно все слышал.
        — Не волнуйся, папа. Пожалуйста, я не хочу, чтобы ты волновался.
        Они смотрели друг на друга с расстояния десяти футов, потом пошли навстречу и обнялись.
        — Пьетрина,  — прошептал он, держа ее в своих объятиях.  — Я так скучал по тебе. Мне жаль, что я подвел тебя тогда, прости меня…
        — Нет, папа, нет.  — Она отстранилась от него, чтобы заглянуть ему в лицо.  — Тебе не в чем себя винить.  — Даже меньше, чем ты думаешь, подумала она про себя.
        Он озадаченно посмотрел на нее, явно удивляясь, почему она так долго сторонилась его, если так готова простить. Но потом слабо улыбнулся и сказал:
        — Кажется, ничто не может вытравить нашу семейную болезнь из твоей крови. Вот, пожалуйста, ты позволила драгоценности управлять твоей жизнью, вогнав в горячку…
        — Папа, у меня такой необыкновенный шанс.  — Не в состоянии удержаться, она схватила свою сумку, вынула косметичку и вытряхнула на ладонь сапфир. Пока Анна стояла ошеломленная, а Стив, не отрываясь, смотрел на камень, Пит быстро рассказала о том, как попал к ней этот камень.
        — Уверена, что за два дня смогу придумать нечто такое, что принесет мне комиссионные. Тем временем я позвоню и скажу, что больна. Сапфир не пропадет. Я — единственная, кто знает о его существовании у Мак-Киннона и что он собирается с ним делать…
        Наступила тишина. Анна сочувственно смотрела на Пит, потом повернулась к Стиву, ожидая, что скажет он.
        — Чем мы можем помочь?  — спросил он.
        — Анна упоминала о крошечном домике в горах, где она иногда работает и куда вы оба сбегаете от городской жизни. Мне нужно сосредоточиться. Если б я смогла…
        Анна не дослушала до конца.
        — Конечно, ты можешь воспользоваться им.  — Она подбежала к телефонному столику и вернулась с запасными ключами от домика, ее «тойоты» и дорожной картой. За пару минут Пит объяснили дорогу к домику в Беркширских горах на границе Нью-Йорка и Массачусетса.
        У дверей Стив сказал:
        — Не пропадай надолго.
        — Мне надо вернуться через два дня.
        — Но после этого…
        Она покачала головой.
        — Это больше не повторится, папа.

        Было уже далеко за полдень, когда Дуглас Мак-Киннон вновь появился у входа в «Дюфор и Ивер». Сегодня Фрэнк быстро отступил назад, пропуская его, не только потому, что в прошлый вечер за него поручилась Пит Д’Анджели, или потому, что тот вышел из белого длинного лимузина.
        Одетый для свежего, но солнечного дня, Мак-Киннон выглядел настоящей международной звездой театра и кино. На нем был твидовый пиджак, шелковая рубашка цвета слоновой кости, открытая у шеи, ручной работы туфли от Трикерс с Джермин-стрит. Марлевую повязку на его дуэльной ране сменил менее навязчивый — скорее щегольской — лейкопластырь и повязка на глазу.
        И еще одно украшение подтверждало его близость к Олимпу знаменитостей: женщина, которую он держал под руку, была сама Лила Уивер.
        В тридцать шесть Лила Уивер была в самом расцвете своей необычайной красоты. Река волос цвета отполированного тикового дерева струилась по спине, разливаясь по плечам обильными потоками. В каждой черте ее овального лица, взятой в отдельности, не было ничего уникально примечательного — высокий лоб, круглые щеки, немного заостренный подбородок. Однако вместе они создавали ансамбль, который все считали совершенным. А глаза… это они в первый раз сделали Лилу Уивер знаменитой. Они были огромные, густо опушенные ресницами и миндалевидной формы. Цвет их менялся в зависимости от настроения и одежды — от бледной весенней зелени кузнечика до глубокого, насыщенного цвета самых лучших колумбийских изумрудов. Крошечные золотистые крапинки ловили свет, и от этого казалось, что они пляшут от восторга, а естественное черное кольцо вокруг наружного края придавало им загадочность кошки.
        Вместе с прекрасной фигурой, пышной грудью, которую она любила демонстрировать в вечерних платьях с вырезом до предела — а иногда даже и дальше,  — Лила Уивер считалась одной из десяти самых красивых женщин мира, причем ближе к началу списка, чем к концу.
        Когда они совершали короткое путешествие по тротуару от машины до входа в магазин, то буквально остановили движение. Пешеходы стояли разинув рты, из собравшейся толпы раздавались крики «Мак-Киннон и Уивер», любопытные водители машин, проезжавшие по Пятой авеню, замедляли ход.
        Как члены королевской семьи, две звезды задержались на тротуаре, чтобы вознаградить зрителей несколькими автографами. У Дугласа Мак-Киннона обычно не хватало терпения на этот ритуал охотников за знаменитостями, но сегодня он был сама любезность. У него были все причины для радужного настроения. Отвратительное похмелье, досаждавшее ему с утра, прошло после небольшой рюмки за ланчем. К тому же позвонил его агент и сообщил, что его поездка в Калифорнию необязательна — роль дали после обещаний агента, что Мак-Киннон и капли в рот не возьмет, как только начнутся съемки. Но больше всего его порадовало появление в его гостиничном номере Лилы, которая сказала, что вчерашняя встреча с мужем по поводу их примирения закончилась катастрофой. Лила призналась, что согласилась на эту встречу только для того, чтобы вызвать ревность Дугласа.
        — Терпеть не могу, дорогой, когда ты воспринимаешь меня как само собой разумеющееся,  — сказала она, перед тем как встать перед ним на колени, и расстегнула «молнию».
        Сейчас, когда они вошли в «Дюфор и Ивер», Мак-Киннон сиял от предвкушения доказать Лиле свою любовь.
        Однако, когда десять минут спустя две звезды сидели в кабинете Марселя Ивера, настроение Мак-Киннона упало, а знаменитые глаза Лилы Уивер метали яростные искры, испепеляющие, как лазерные лучи.
        Сидя за своим столом, Марсель безнадежно пытался успокоить их. Что бы сказал отец, спрашивал он себя. Как ему предотвратить нежелательную огласку? Обо всем, что происходит с этими звездами, широко сообщается в прессе. Будет ужасно, если выплывет наружу, что к камню, предназначенному скрепить их любовь, в «Дюфор и Ивер» отнеслись небрежно.
        Марсель с виноватым видом развел руками.
        — Месье Мак-Киннон… мадемуазель Уивер… у вас есть все основания для беспокойства. Но у нас есть разумное объяснение. Как сказал сам месье Мак-Киннон, он сообщил мисс Д’Анджели, что не собирается приходить сегодня. Поэтому, когда она позвонила и сказала, что заболела…
        — Я дал ей уникальный сапфир, чтобы он надежно хранился у вас,  — прервал его Мак-Киннон.  — Меня, черт побери, не волнует, если ее поразила чума; первое, что она должна была сделать, так это явиться сюда утром.
        Заговорила Лила Уивер.
        — А если она не сделала этого, потому что считала, что у нее есть два дня, когда никто не будет знать, это придает всей истории нехороший душок.
        — Душок?  — переспросил Марсель, широко открыв глаза от изумления.  — Мисс Д’Анджели может дать неправильную оценку камню, но она абсолютно надежна. Вы, должно быть, и сами так думали, мистер Мак-Киннон, иначе не доверили бы ей камень.
        Мак-Киннон в нерешительности кивнул, словно уступая, но Лила не отступала.
        — Насколько я знаю моего Дугласа,  — начала она, кладя руку с гигантским сверкающим на пальце рубином на руку любовника,  — он так очаровал эту маленькую шлюшку, что, вероятно, она подумала, что он подарил ей этот чертов камень!
        — S’il vous plat, мадемуазель Уивер, буду вам признателен, если вы не будете в таких выражениях говорить о моих служащих. Мисс Д’Анджели прекрасная молодая женщина из хорошей семьи…
        — Конечно, я не хотела ее оскорблять,  — ответила Лила.  — Но я сама веду себя как шлюшка, когда стараюсь наложить руки на красивый камень. И честно говоря, этот мне нравится. Дуги дает мне его. Так где же он?
        Марсель успокаивающе улыбнулся.
        — Он будет здесь через пятнадцать минут. Как только я узнал, что мисс Д’Анджели заболела, я отправил начальника службы безопасности к ней домой за камнем.
        Мак-Киннон и Уивер молчали. Перспектива такого быстрого решения нейтрализовала их атаку.
        Тишину нарушил звонок телефона на столе Марселя. Он взял трубку и минуту слушал Поля Джэмисона, начальника службы безопасности. Когда кровь отхлынула от его лица, Марсель ясно представлял себе, что Мак-Киннон и Уивер следят за ним, как ястребы.
        — Что случилось?  — спросили они одновременно, когда Марсель положил трубку.
        Не успел он ответить, как в кабинет быстрым шагом вошла Андреа Скаппа. Ее глаза метнулись с Марселя на пару знаменитостей, потом обратно на Марселя.
        — Ну так говорите же!  — настаивал Мак-Киннон.  — Что случилось?
        — Ты сам собираешься им сказать или это сделаю я?  — спросила Андреа.
        Джентльмен в любой ситуации, Марсель хотел первым делом представить Андреа.
        — Мисс Скаппа, наш исполнительный вице-президент, отвечающий за рекламу…
        Мак-Киннон и Уивер кивнули ей.
        Андреа просто сообщила новость.
        — Когда наш начальник службы безопасности поехал забрать камень, мистер Мак-Киннон, он не нашел дома больной Пит Д’Анджели. Единственным человеком, оказавшимся в квартире, был ее дед, Джозеф Зееман, который тоже там живет. Он знает о месте пребывания своей внучки не более чем мы. Он показал нашему человеку записку, которую ему оставила Пит,  — пара строчек, сообщающих, что ее не будет два дня и чтобы он не волновался.
        Лила Уивер вскочила.
        — Что я вам говорила? Сучка убежала с моим сапфиром.  — Она ткнула пальцем в Марселя.  — Звоните в полицию.
        — Мадемуазель, успокойтесь. Мы не знаем всех обстоятельств.
        Мак-Киннон тоже поднялся и наклонился над столом.
        — Прежде чем мы узнаем все эти чертовы обстоятельства, она может оказаться в проклятой Бразилии. Черт побери, мне понравилась эта девочка. Но говорят, Лиззи Борден тоже могла околдовывать.
        Марсель вынужден был подняться, чтобы противостоять двум возмущенным звездам.
        — Пожалуйста. Я знаю эту женщину. Поверьте, она не воровка.
        Андреа присоединилась к актерам. У нее был мрачный и целеустремленный вид. Ей не нравилось, как Марсель защищает Пит Д’Анджели.
        — Марсель, ты действительно ее так хорошо знаешь?  — спросила она многозначительно.
        Марсель помедлил, глядя на нее и реагируя на ревность Андреа так же сильно, как и на ее логику.
        Андреа продолжала:
        — Думаю, мы хотим, чтобы наши клиенты почувствовали, что магазин без промедления и решительно возьмется за поиски их пропавшей собственности.
        Марсель мрачно посмотрел на Андреа. Ему неловко было предпринимать шаги, которые приведут к уголовному преследованию, и он не хотел думать, что мог ошибиться в Пит.
        — Андреа, давай подождем немного, может быть, мы сможем все спокойно выяснить.  — Он повернулся к Лиле Уивер и выдавил из себя примирительную улыбку.  — Мадемуазель Уивер, ваша страховая компания, конечно, будет признательна, если вы не воспользуетесь средствами информации, чтобы оповестить воров-домушников всего света, что вы приобрели еще одну соблазнительную драгоценность. Такая огласка неприятна для всех нас.
        Лила жеманно улыбнулась ему в ответ.
        — Марсель, детка, для меня нет такой вещи, как неприятная огласка.
        Плечи Марселя опустились, и он перестал дальше протестовать, когда Андреа взялась за дело.
        — Мисс Уивер, мистер Мак-Киннон, если вы пойдете со мной, я помогу вам сделать необходимые телефонные звонки.  — Она увела их из кабинета Марселя.
        Оставшись один, Марсель повернулся к окну и стал смотреть на поток людей, льющийся по Пятой авеню четырьмя этажами ниже. Знал ли он Пьетру Д’Анджели лучше, чем этих незнакомых прохожих? Судьба единожды свела их близко на миг, краткий миг романтической мечты. Но она фактически была для него незнакомкой. Он до сегодняшнего дня даже не слышал, что она живет с дедом…
        Затем еще что-то, прошедшее незамеченным в пылу разговора, вновь всплыло в его памяти. Имя деда — Зееман. Джозеф Зееман. По какой-то причине это задевало чувствительную струну в его памяти. Марсель понял, что воспоминание связано с отцом. Но что сказал отец о том человеке?
        Возможно, подумал Марсель, ему давно пора более пристально заглянуть в прошлое Пьетры Д’Анджели.
        Как только Пит увидела небольшой домик, она сразу же поняла, что это идеальное место для работы. Расположенный на склоне горы у края длинной грязной дороги, он представлял из себя компактный бревенчатый прямоугольник, разделенный на спальню в одном конце, небольшую кухню с дровяной плитой, которая согревала дом и на которой можно было готовить, и студию, занимавшую большую часть площади и служившую одновременно гостиной. Не было ни электричества, ни водопровода, ни телефона. Лампы Колемана давали свет по вечерам, днем студия ярко освещалась через большое окно в крыше. Чистая холодная весенняя вода накачивалась ручным насосом, туалет был на улице.
        Анна рассказала Пит о покупке земли несколько лет назад всего за несколько сотен долларов и о том, как сама с помощью умелых друзей и бывшего любовника, который был плотником, построила этот домик. Как бы прост и незатейлив он ни был, сказала она, с его приобретением сбылась ее мечта. В Польше в деревнях много таких домов, но там они ничего не стоят, потому что даже люди, живущие в них, не чувствуют себя хозяевами; все принадлежит государству. Если они когда-нибудь будут свободными, сказала Анна, только тогда они по-настоящему узнают, как простая хижина может быть для мужчины или женщины дворцом. «Для меня мой домик — самое прекрасное место на земле… ведь здесь я чувствую себя свободной, как нигде».
        Пит остановилась в Хилсдейле, ближайшем городке, купить яиц, молока, кофе и фруктов, чтобы поддержать себя во время работы. Все необходимое для рисования она прихватила с собой.
        Она приехала в середине утра, сварила кофе и принялась за дело. Ей все еще нужно было найти основную идею. Простую, но изящную. Она хотела создать рисунок оправы, единственно возможной для этого камня.
        И снова появились быстрые наброски… и ушли. Скарабей с рубиновыми глазами и ножками, усеянными бриллиантами. Синее яйцо в гнезде из крученого золота. Планета со спутниками из жемчуга, поддерживаемыми изящными нитями белого золота. Очевидно. Ординарно. Громоздко. Рисунки утрачивали свежесть, и она не приближалась к цели.
        Пит прервала работу и ненадолго вышла прогуляться. Она надеялась освежиться, но, идя в прохладной тени леса, Пит ощутила чувство вины, что она оставила сапфир у себя, а не сдала его в хранилище магазина, как обещала. Предположим, что она не сможет представить тот волшебный рисунок, который подтвердит, что только она заслуживает взяться за эту работу. Внезапно она поразилась своему безрассудству — убежать с чужой собственностью стоимостью в четверть миллиона.
        Но дело уже сделано. Она здесь. Нет смысла все бросать — нет нужды — до пятницы. Она вернулась в домик с мыслью, что ей нечего терять и надо пытаться делать рисунок за рисунком, чтобы найти эту единственную идею.
        Когда она подошла к расчищенному участку леса, где стоял дом, Пит улыбнулась, вспомнив, с какой гордостью говорила Анна о самом прекрасном уголке на земле. Глядя на простой, грубо сработанный дом, Пит припомнила старое изречение, что красоту каждый понимает по-своему.
        Фраза все еще звучала в ее голове, когда она опять уселась за альбом с рисовальной бумагой и сразу же начала делать набросок рисунка, который, она знала, будет тем самым единственным. Неповторимым.

* * *

        В четверг утром Пит услышала хруст автомобильных шин на грязной дороге. Странно, подумала она. Домик стоял в тупике, проезда дальше не было. Пит встала и потянулась. Прошлой ночью она позволила себе поспать четыре часа. Все остальное время она развивала идею оправы, потом сделала подробный рисунок, увеличив в четыре раза действительные размеры, и раскрасила тщательно смешанной акварелью, чтобы изобразить природные оттенки и передать иллюзию прозрачности.
        Когда Пит выглянула в окно, то увидела нью-йоркскую патрульную машину, остановившуюся прямо около дома. Двое полицейских уже вышли из машины и направлялись к двери. Еще до того, как Пит услышала резкий стук в дверь и свое имя, она поняла, что попала в беду.
        В Южном участке Мидтауна Пит провели мимо высокого стола, через зал, потом по ступенькам вверх в комнату дежурного. В углу была большая кабина, отгороженная решеткой, и на мгновение Пит охватила паника, а что, если ее запрут там, но ее провели еще через один зал и доставили в небольшую комнату, где стояло несколько стульев и стол с пепельницей, наполненной окурками. Комната была пропитана застарелым запахом табачного дыма. Полицейский, сопровождавший ее, велел ей сесть, потом вышел из комнаты, закрыв за собой дверь. Прежде чем сесть, она подошла к грязному окну и попыталась его открыть, чтобы пустить немного свежего воздуха, но оно было запечатано.
        Ее арестовали на основании ордера, выданного городским отделением полиции Нью-Йорка. Хотя полицейские не обратили внимания на ее объяснения, когда она добровольно отдала им сапфир, они, по крайней мере, были достаточно любезны, позволив ей собрать свои вещи, а главное — свою работу. Потом они доставили ее в Нью-Йорк, в Тэконик, где находилось их управление. Они передали Пит, сапфир и ее вещи двум городским полицейским, которые ждали ее с дежурной машиной. Эти двое тоже отказались выслушать рассказ Пит.
        — Вы все расскажете детективам,  — объяснили они, сажая ее на заднее сиденье, отделенное от водителя толстым стеклом и решеткой, с дверцами без внутренних ручек.
        Уставшая от недосыпания, напуганная, в полном замешательстве от неожиданной перемены в жизни, Пит прошла через остальное испытание, как в тумане.
        Дверь маленькой комнаты открылась, и вошел человек в свободных брюках и сером клетчатом спортивном пиджаке. У него было узкое лицо и прямые седые волосы. В одной руке он держал папку из плотной коричневой бумаги.
        — Здравствуйте, мисс Д’Анджели,  — начал он несколько охрипшим голосом заядлого курильщика.  — Я сержант Латанзи, детектив.  — Он пробежал глазами бумагу в папке, потом поднял глаза.  — Ну что ж, я слышал, что вам не терпится рассказать нам, как вы украли этот большой синий камень.
        Она выплеснула на него все в стремительном порыве. Встреча с Мак-Кинноном в магазине, их совместный вечер, возможность, которую она увидела для себя… и воспользовалась ею.
        Детектив закурил сигарету. Все остальное время он слушал с прищуренными глазами, отчего имел скептический вид.
        Когда она закончила, он потушил сигарету.
        — Значит, вы не крали сапфир, вы его просто взяли на время. Вы это хотите сказать?
        — Да.  — Пит облегченно вздохнула.
        — Славная история,  — сказал Латанзи.
        — Это не история!
        — Взгляните на это с другой стороны, мисс. Вы берете камень стоимостью в четверть миллиона и с ним исчезаете. Вы уезжаете в неизвестном направлении. Откуда мы знаем, что вы собираетесь делать дальше? Встретиться со скупщиком краденого, получить сто тысяч долларов, а потом улететь в Монте-Карло.
        Пит не знала, смеяться ей или плакать.
        — Сержант, я не сделала бы этого.
        — Ах, вы не сделали бы. Что ж, сейчас, может быть, мне стоит отпустить вас домой — потому что вы утверждаете, что вы пай-девочка. Но проблема в том, что другие люди утверждают обратное, и если мы сопоставим то, что вы сделали, с тем, что говорите, другая сторона, похоже, считает, что дело пахнет судом.
        — Где мистер Мак-Киннон? Если я смогу поговорить с ним, показать рисунок, который я для него сделала,  — все легко прояснится.
        — Не знаю, насколько легко, мисс. Именно он подал жалобу на вас. Он считает, что вы его обманули.  — Детектив встал.  — Не думаю, что Мак-Киннон собирается появиться здесь. Он пришлет своего адвоката, чтобы подписать обвинение. А до этого вы, возможно, захотите поразмыслить над своей историей. Если станете помогать следствию, расскажете нам все, обвинения могут быть смягчены.
        Обвинения? Надежды Пит рухнули. Она начала понимать, что все ее намерения были менее важны, чем их толкования. Вспоминая проведенный с ней вечер, Мак-Киннон, должно быть, подумал, что она воспользовалась его состоянием.
        — Сержант, что вы сделали с моими вещами, которые были при мне?
        — Личные вещи вам будут возвращены, мисс. Остальное — улики.
        Улики. Слово вызвало в воображении заседание суда. Не успела Пит обрести дар речи, как сержант ушел.
        Она сделала несколько глубоких вздохов и велела себе успокоиться. Но потом у нее разыгралось воображение. Предположим, что она не сможет заставить понять ее. Предположим, ей не дадут возможность увидеться с Дугласом Мак-Кинноном, чтобы он изменил свое решение.
        Ей вспомнился один эпизод из детства, когда она стояла перед клиникой в Йонкерсе, пораженная ужасной мыслью, что ее ошибочно могут принять за сумасшедшую и запереть там. Кошмар, похоже, сбывается.
        Она не знала, как долго она пробыла одна, когда дверь комнаты вновь открылась.
        — Принцесса,  — раздался голос, словно комический шепот на сцене.
        Пит резко повернулась и увидела рыжую шевелюру над синей формой.
        — Да, это точно принсипесса.  — Полицейский вошел в комнату и закрыл дверь.
        — Боже милостивый!  — Пит посмотрела на лицо сбоку, чтобы убедиться, не сыграли ли ее глаза с ней шутку. Но под каким бы углом она ни разглядывала его, у полицейского по-прежнему было лицо Лиама О’Ши. Мускулистый, румяный Лиам О’Ши, гроза Кухни ада.
        — Лиам, не может быть, чтобы ты стал полицейским.
        Лиам улыбнулся ей — знаменитая улыбка, благодаря которой он заслужил у местных девчонок прозвище «Станция обслуживания О’Ши». Пит не могла сдержать ответную улыбку, абсурдность момента поборола даже страх и усталость.
        — Жизнь время от времени выделывает дьявольские трюки, верно, принсипесса? Я и вдруг полицейский? Разве это не предел? А ты…? Глазам своим не поверил, когда тебя провели через комнату дежурного. А потом услышал обвинение в воровстве миллионов! Ну вот, пожалуйста…
        Тон его был оживленный и бодрый, но Пит не могла сдержать своего отчаяния.
        — Ах, Лиам. Это такая ужасная ошибка.
        — Так будем говорить о том, кем стал я или ты?  — Он снова озарил ее своей знаменитой улыбкой, чтобы дать ей знать, что он просто дурачится. Потом наклонился вперед, лицо его стало озабоченным.  — Скажи мне, принцесса, какого черта тебя занесло в эту грязь?
        — Ох, Лиам, это долгая история.
        — У меня только что кончилось дежурство. Отниму у тебя время.
        Его забота тронула ее. И она начала с самого важного — с честолюбивого стремления создавать ювелирные украшения, с того, что она никогда не осмелилась бы даже попытаться объяснить прежнему Лиаму О’Ши, который околачивался на углу Кухни ада.
        Когда Пит все ему выложила, он сказал:
        — Мне кажется, тебе нужен этот парень, Мак-Киннон, чтобы снять тебя с крючка. Подумай, сможешь ли ты уговорить этого англичанина?
        Она улыбнулась. Борьба ирландцев против Кромвеля и англичан все еще жива в Кухне ада.
        — Будет нелегко,  — ответила она.  — Но если я покажу ему рисунок, который сделала…
        Лиам кивнул.
        — Как ты думаешь, где он сейчас может быть?
        — Может, репетирует. Через несколько недель у него премьера.
        — Ах, да, Ричард III — еще один проклятый англичанин. Так вот, сиди тихо, принцесса, я скоро тебе его сюда доставлю.
        Несомненно, он собирался превысить свои полномочия.
        — Лиам, я не могу допустить…
        Но прежде чем она успела сказать еще одно слово, он — благослови его Господь — был уже за дверью.
        — Принцесса…?
        Пит положила голову на сложенные на столе руки и заснула. Когда голос Лиама разбудил ее, она минуту приходила в себя.
        — Дуглас?
        Все еще в костюме Ричарда III, он чопорно стоял рядом с Лиамом О’Ши. Немного позади них виднелось хмурое лицо детектива Латанзи. Похоже, что он дал одному из своих полицейских некоторую свободу действий — докажет ли тот свою правоту или нет, будет видно.
        Мак-Киннон поднял густую бровь.
        — Я не принимал тебя за обыкновенную воровку, Пьетра. К тому же я не думаю, что ты сама считаешь себя посредственностью, в противном случае я плохо разбираюсь в людях. Я все же люблю Лилу.
        Он, кажется, не сердится, подумала она. Скорее… расстроен.
        — Дуглас, я могу вам все объяснить.
        — Лучше быть хорошей.
        Прежде чем она успела начать, Лиам выступил вперед и протянул альбом рисовальной бумаги, который держал под мышкой.
        Пит благодарно улыбнулась ему, потом опять повернулась к Мак-Киннону. Она уже собралась сделать несколько вступительных замечаний, но потом передумала. Пусть работа говорит за нее. Если он собирается понять, простить, рисунок того, что она хотела бы сделать, будет стоить больше, чем тысяча слов. Она раскрыла альбом на странице, где акварельными красками была изображена оправа для гигантского сапфира, и повернула его к Мак-Киннону.
        Он минуту смотрел на рисунок, потом выхватил у нее блокнот и подошел к окну поближе к свету. Порывисто тряхнув головой, он громко рассмеялся. Снова повернувшись к Пит, он сказал:
        — Хотите узнать, как я впервые получил роль?
        Она озадаченно кивнула. Полицейские молча смотрели за происходящим.
        Мак-Киннон играл перед своей восхищенной аудиторией.
        — В бристольском театре ставили «Юлия Цезаря». Я отправился на просмотр, но меня забраковали. Поэтому, когда пьеса пошла в театре, я пробрался на сцену и затесался среди статистов. Никто не заметил, на следующий вечер я проделал то же самое… и так далее. Потом это стало несколько приедаться, и, в конце концов, однажды вечером во время спектакля, когда все выкрикивали: «Приветствуем тебя, Цезарь!», я закричал: «Ave!» — Он пожал плечами и улыбнулся.  — Меня взяли.  — Он подошел к Пит.  — Именно так поступила и ты, прелестная Пьетра. Ты заставила обратить на себя внимание. Ave!
        Детектив Латанзи вышел вперед:
        — Итак, каков приговор, мистер Мак-Киннон? Вы собираетесь подписывать жалобу или как?
        Мак-Киннон посмотрел на Пит.
        — Пьетра, думаю, Лиле понравится твой рисунок. И мне хотелось бы удивить ее на моей премьере через четыре недели. Ты сможешь к этому времени все сделать?
        Пит подавила улыбку.
        — Это зависит от того, придется ли мне работать в тюрьме или нет.
        Подмигнув полицейским, Мак-Киннон сказал:
        — Право выбора за тобой, моя дорогая. Но, думаю, ты предпочтешь уединиться для работы где-нибудь в другом месте, тихом и спокойном.  — Он повернулся к полицейским.  — Отпустите девчонку.  — И исчез из комнаты.
        Наступила тишина. Латанзи опять хмуро посмотрел на О’Ши.
        — Тебе повезло, полицейский. Чертовски повезло.  — Он вышел.
        Оставшись наедине с Лиамом, Пит неожиданно для себя обнаружила, что обнимает его, потом он поднял ее и завертел по комнате в головокружительном вихре.

        Глава 8

        Пит воспользовалась небольшой мастерской Джозефа в ювелирном квартале. Там были все необходимые инструменты, рабочий стол с газовой горелкой, если ей потребуется расплавленный металл; за телефон и электричество было уплачено.
        Она работала каждый день, включая и выходные, часто засиживаясь допоздна, питаясь бутербродами либо консервированным супом, который она разогревала над бунзеновской горелкой, обычно используемой для разогрева золота и серебра. Кроме редких звонков Стива, Анны или Джозефа, которые интересовались, как идут у нее дела, и поддерживали морально, ее никто не беспокоил. Она звонила только, чтобы заказать нужный ей материал, и пару раз вечером обращалась к Филиппу Мишону узнать некоторые технические детали.
        Что касается ее работы, то она просто не вернулась. Пит была слишком зла на Марселя и считала, что не обязана проявлять учтивость и лично распрощаться с ним. Дуглас прислал ей цветы и любезно позвонил вечером после ее освобождения, чтобы извиниться за то, что ей пришлось пережить. Пит узнала в разговоре с ним, что буря, вызванная ее исчезновением, исходила от Лилы и Андреа, которая оказала давление на Марселя.
        — Бедный парень сказал пару слов в твою защиту, но леди решила исход битвы,  — объяснил Мак-Киннон.  — Разумеется, я не очень-то им помогал,  — застенчиво добавил он.
        Пит без труда представила сцену. Зная, что Марсель сказал «пару слов», она не смягчила своего отношения к нему. Несмотря на то, что он верил в ее невиновность, Марсель тем не менее уступил Андреа.
        Вечером в пятницу, в конце первой недели ее самостоятельной работы, Пит ответила на телефонный звонок и услышала голос Марселя. Прежде чем он заговорил, она повесила трубку. В течение следующего получаса она бормотала что-то себе под нос, но потом овладела собой и вновь сосредоточилась на работе.
        В субботу он звонил — дважды. В первый раз она сразу же бросила трубку, во второй — сказала, что им не о чем разговаривать.
        В понедельник после обеда, когда она ждала посыльного с золотой проволокой, в металлическую дверь постучали. Она открыла и увидела перед собой Марселя. Нарядно одетый в пальто из тонкой шерстяной ткани каштанового цвета с поясом, он выглядел пришельцем в коридоре этого грязного здания, переполненного дилерами-оптовиками.
        — Бесполезно хлопать дверью перед моим носом,  — сказал он.  — Я никуда не уйду.
        Как бы то ни было, ее гнев угас. Она пригласила его в мастерскую и закрыла дверь. Они постояли в неловком молчании, глядя друг на друга. Она — в своем рабочем халате, он — со взлохмаченными легким апрельским ветром волосами, свисающими над бровью.
        Он заговорил первым.
        — Что вы от меня хотели?
        — Я вам уже говорила: я хочу быть дизайнером. Вы не дали мне такой возможности.
        — Это на самом деле все, что вы хотели, Пит? Или вам нравится устраивать небольшую бурю? Посмотреть, как слегка пострадает репутация магазина,  — дать повод публике думать, что мы не защищаем наших клиентов, что у нас нет творчески работающих дизайнеров.
        Пит отступила назад, пораженная и оскорбленная.
        — Марсель, я не хотела причинить вам вред. Если бы вы поверили мне, подождали день, дали мне возможность вернуться в магазин и показать рисунок Мак-Киннону… я сделала бы оправу в ваших мастерских под маркой Д и И.
        Марсель изучал ее. Едва заметная печальная улыбка тронула его губы.
        — Поверить. Я помню — это был ваш секрет. Вам нужно было лишь поверить мне, и вы смогли найти бриллиант.  — Он коснулся ее руки, и она не испугалась, потому что в его жесте не было ничего угрожающего; он скорее был платонический, чем романтический.  — Но мне вам верить так нелегко. Я по-прежнему не уверен, что вы хотели от меня.
        В его тоне слышится любопытство, подумала Пит. Голос скорее печальный, чем сердитый.
        — Но я же сказала вам…
        Он тихо прервал ее.
        — Не все. Вы не сказали мне, что вы внучка того человека, который уничтожил самый лучший алмаз из всех, виденных моим отцом.
        Внезапно Пит почувствовала себя опустошенной. Она предполагала, что из-за ареста это может выплыть наружу.
        — Если бы я вам сказала, приняли бы вы меня на работу? Ваш отец внес моего деда в черный список.
        — Поэтому вам было так важно работать у меня? Вы ждали дня, когда сможете свести счеты?
        Она покачала головой.
        — Смешно, что вы так думаете. Я надеялась, что, работая на вас, я каким-то образом смогу возместить ущерб прошлого.
        Марсель поднял вторую руку и теперь держал ее обеими руками.
        — Тогда, возможно, вы могли бы это сделать сейчас. Мак-Киннон сказал мне, что вы придумали для его сапфира. Звучит замечательно. А не вернуться ли вам и сделать это для меня, для фирмы. Мы вам выделим место в мастерской, оплатим все ваши расходы на материал, дадим зарплату в…
        — Нет, Марсель. Слишком поздно. Теперь я работаю на себя. Я уже выплатила вам свой долг. И думаю, не один раз.
        Он умолк, но она видела, как ходят мышцы на его лице.
        — Этого не достаточно,  — проговорил он. И не успела она сделать ни единого движения, как он резко притянул ее к себе и прикоснулся губами к ее губам решительно, но не сильно.
        На секунду последняя вспышка ушедшей мечты согрела ее, и ей захотелось его почувствовать. Потом гнев ее прорвался, она одним движением оттолкнула его.
        — Уходите!  — закричала Пит.  — Оставьте меня!
        — Прости,  — тихо произнес он.  — Но я…  — Голос смолк, он склонил голову и униженно покачал ею. Спустя мгновение он ушел.
        Лишь через несколько часов она смогла опять сосредоточиться на работе.

        В «Сардис» было полным-полно народа, цветов, кругом царило оживление. Каждая городская знаменитость хотела разделить с Дугласом Мак-Кинноном его триумф. Его выступление в «Ричарде III» закончилось бурными овациями, которые задержали его на сцене лишние двадцать минут. Сейчас осталось только выслушать приговор критиков, которые, случалось, писали такое, словно были на совершенно другой пьесе в другой день.
        Где-то с шумом вылетали пробки из бутылок с шампанским, когда Пит увлек водоворот гостей. Через минуту кто-то протянул ей бокал. Воздух зала, казалось, также сверкал золотистыми искрами, как и холодное шампанское, которое она жадно пила. Ей было немного жаль, что она не могла разделить это событие с кем-нибудь — даже с Чарли или дедушкой, за неимением особого человека в своей жизни. Но Мак-Киннон настаивал, чтобы она пришла одна. Он хотел завершить вечер вручением драгоценности Лиле и подчеркнул, что это интимный момент и присутствовать будут только они трое.
        — Думаю, это должно быть даже еще более интимным,  — предложила Пит.  — Не вижу повода для моего присутствия там.
        — Есть все основания, дорогая девочка. Ты создатель. Когда я играю, я должен видеть лица тех, кому я стараюсь доставить удовольствие. А почему у вас должно быть иначе?
        Конечно, ей хотелось видеть первую реакцию Лилы, но она вместе с тем понимала, что Дуглас мог мечтать о том, чтобы преподнести свой дар в самый из интимнейших моментов. Пит была не уверена, насколько уместно ее присутствие, но не могла спорить с Дугласом.
        Через несколько минут после приезда Пит в «Сардис» в зал вошел виновник торжества, уже «не изуродованный и не грубый», а облаченный в смокинг. Светлые волосы блестели, синие глаза сверкали от возбуждения. В его улыбающемся рту была тонкая длинная сигара. Он великолепен, подумала Пит.
        Но ей пришлось признать, что Лила Уивер выглядела еще более захватывающей. Редкий соболь цвета львиной гривы украшал плечи, красное бархатное платье с глубоким вырезом демонстрировало ее длинную шею и потрясающий молочно-белый бюст, А прямо над ложбинкой между двух грудей, поддразнивая, лежала реликвия какого-то прежнего замужества или любовного романа — грушевидной формы изумруд под цвет ее глаз.
        Мак-Киннон и Уивер знали все, что необходимо знать, чтобы сделать из своего появления шоу. Театральным жестом он обвел зал и изобразил на лице свою самую искреннюю и покорную улыбку.
        — Друзья,  — просто произнес он, и в этом слове было больше подлинной игры, чем в дюжине сезонов летних постановок. Рядом с ним Лила подняла руки в жесте, напоминающем боксера-победителя, отчего соболя соскользнули с плеч. Она позволила им упасть, справедливо решив, что кто-нибудь рядом непременно поймает их.
        Пит с восхищением наблюдала за их представлением, потягивая второй бокал шампанского, который она взяла с проносимого мимо подноса.
        — Уивер — это нечто, не так ли?  — услышала она мужской голос в группе недалеко от себя. Пит различила в нем откровенное желание. Уивер обладала той красотой, которую люди хотят пожирать, вбирать в себя в надежде сохранить хоть чуть-чуть ее отблеска.
        Но все чувства Лилы, казалось, были устремлены на одного человека подле нее. Пока сверкали вспышки фотокамер и гости выкрикивали ее имя, она посмотрела на Мак-Киннона, словно они были одни на освещенной луной вершине, а не в центре зала, окруженные восторженными почитателями. Потом они поцеловались, не обычным сдержанным поцелуем, предназначенным для публики, а долгим, чувственным, полностью слившимся, глубоким исследующим поцелуем. Весь зал, казалось, затаил дыхание. Пит ощутила зависть, желание узнать самой, какие чувства вспыхивают между этими двумя притягательными людьми. Она не знала, не испытывала подобной страсти. Ей захотелось попробовать, что это такое, однако она начала отчаиваться, что когда-нибудь встретит ее.
        Наконец, Уивер и Мак-Киннон оторвались друг от друга, хотя стояли прижавшись, глядя с вожделением, заметным всему залу.
        Только когда они повернулись к публике и одарили всех улыбкой, гости перевели дух. Вновь поднялся громкий шум голосов, люди начали смеяться, толкаться, кружить по залу. Куда бы ни взглянула Пит, везде она видела знаменитые лица с Бродвея, Голливуда. Уоррен Бити протиснулся мимо, обаятельно улыбнувшись ей, но когда она смогла выдавить из себя лишь натянутую смущенную улыбку, он пошел дальше. Расслабься, приказала она себе и схватила еще один бокал шампанского.
        — Пьеееееетра!  — громкий вопль Мак-Киннона внезапно поднялся над всеобщим шумом. Оглянувшись, она увидела, что он зовет ее к себе.
        Когда она добралась до него, он наклонился и с нетерпением прошептал:
        — Он у тебя?  — Пьетра вынула из расшитой блестками сумочки через плечо маленькую старинную серебряную шкатулку, которую ей специально прислал Мак-Киннон, завязанную шелковой лентой такой же синей, как и сапфир внутри.
        Мак-Киннон слегка положил руку ей на запястье.
        — Будь ангелом, подержи это у себя. Я хочу вручить его Лиле в спокойной обстановке, но пока не вижу, чтобы шум собирался стихнуть.
        Перед ними буквально материализовался Леонард Бернстайн, чтобы обнять Мак-Киннона, и потащил его за руку к другой группе друзей.
        Пит сделала так, как он сказал. Она опустила шкатулку с ее содержимым в сумочку и держала ее, крепко прижав к себе.
        Вскоре после полуночи на стол взобрался продюсер пьесы, чтобы прочитать рецензию в «Таймсе». Такова была редкостная сила игры Мак-Киннона, говорилось в статье, что мысль о ежедневной шумихе, которая окружает его имя и личность, никогда не приходила на ум во время всего спектакля. Он словно перевоплотился в Ричарда III, поддерживая в публике веру, что они находятся не только при его дворе, но проникли в самое тело, разум… короля Англии. Пит присоединилась к неистовым аплодисментам гостей, которые вызвала хвалебная рецензия.
        А веселье все продолжалось. Пит выпила еще шампанского и начала расслабляться, с удивлением обнаружив, что обсуждает пьесу или жизнь в Нью-Йорке с Энди Уохол и Бианкой Джегер и еще парой каких-то людей, чьи лица ей были знакомы, но она не могла вспомнить их имена.
        Однако два момента беспокоили ее и не давали возможность присоединиться к всеобщему веселью. Во-первых, она волновалась за сохранность драгоценной шкатулки. А во-вторых, ее преследовало странное чувство, что она находится как бы в стороне от всего торжества, словно наблюдает за происходящим сквозь стеклянную стену. Она проследила это с того момента, когда увидела объятья Мак-Киннона и Уивер. В том, что они испытывали друг к другу, было нечто большее, чем любовь. Испытывали ли это только они… или то чувство известно и другим в мире очарования, где красивые люди любят красивых людей, где слава и деньги делали заботы незначительными, позволяя таким образом сосредоточиться на делах сердечных?
        Каковы бы ни были корни этого чувства, она горела желанием познать его, пережить. У нее уже так давно не сбывались желания.
        Сможет ли сегодня все измениться? Сможет ли джинн осуществить все ее желания, когда маленькая шкатулка, которую она так оберегает, наконец откроется?
        Время шло, и она потеряла счет бокалам шампанского, которое выпила, когда рядом с ухом услышала четко звучащий голос Мак-Киннона.
        — Мы уезжаем, любовь. Бери пальто и жди нас снаружи.
        Пит мгновенно подчинилась и оказалась на улице, прождав десять минут, пока две звезды не распрощались с друзьями и не подписали несколько автографов.
        Наконец они нырнули в ожидающий их лимузин, и Пит с ними. Она села сзади на одно из откидных сидений.
        Когда машина поехала, Пит почувствовала, что Уивер разглядывает ее. За исключением нескольких кратких моментов, когда Пит обслуживала ее в «Дюфор и Ивер», это был первый раз, когда они встретились по-настоящему.
        — Ты прав, Дуглас,  — сказала Лила.  — Она красавица. Видимо, я ничего не замечала, кроме камней, когда была ее клиенткой.  — Голос ее стал чуточку жестче.  — Но сделала ли она нечто прекрасное, вот что важно для меня? Ну так как, мисс Д’Анджели?
        Пит ответила той самой мыслью, которая вызвала в ней первую искру вдохновения:
        — Красота, мисс Уивер, в глазах зрителя. Когда вы увидите то, что я сделала, только тогда — и только вы — сможете ответить на вопрос, который мне задали.
        Лила улыбнулась и замурлыкала, как кошка, в роскошный соболий воротник:
        — Ммм. Ты к тому же еще и неглупа. Что ж, тогда дайте мне взглянуть…
        — Нет, нет,  — сразу же вмешался Мак-Киннон.  — Не нарушай церемонии. Ее нельзя провести на заднем сиденье в холодной машине.
        Лила хрипло рассмеялась и стала тереться о щеку Дугласа.
        — Дуги, ну ты ведь знаешь, что на заднем сиденье можно заниматься чем угодно.
        — Это что, вызов?  — скромно спросил Мак-Киннон.
        И снова меж ними промелькнула искра желания, как молния, устремившаяся с небес на землю. В следующее мгновение они переплелись, их руки блуждали по телу друг друга.
        Пит продолжала смотреть, странным образом не испытывая смущения. Может быть, это шампанское притупило ее обычное чувство приличия. Мак-Киннон и Уивер жили по собственным правилам, и они распространялись на всех, кто находился в их ауре. Если они чувствовали себя не связанными никакими табу, тогда и Пит ощущала себя свободной от претенциозности и условностей. Ее скорее занимало, чем беспокоило, что парочка влюбленных вскоре может сплестись прямо перед ней в вопиющем акте. Но прежде чем это произошло, лимузин остановился перед отелем «Плаза».
        Когда они шагали по коридору, Лила взяла Пит под руку, таким образом они шли фалангой из трех человек.
        Пит понравился ее жест; она почувствовала себя раскованной и вовлеченной в некое действо.
        В своем номере Мак-Киннон раскупорил бутылку «Дон Периньон», которая была заказана заранее, и наполнил всем бокалы — Пит вряд ли нужно было еще, она и так уже перебрала шампанского на приеме.
        — За новые начинания,  — объявил он, поднимая бокал. После того как они осушили по половине бокала, он подошел к Лиле и обнял ее.
        — Ну что, Пьетра. Пора…  — и протянул руку.
        Она вынула из сумочки серебряную шкатулку и направилась к нему через всю комнату, чтобы положить ее на протянутую ладонь.
        Мак-Киннон посмотрел на Лилу, как юный жених на невесту перед алтарем.
        — Как я тебя люблю?  — серьезно сказал он, словно собираясь прочесть знаменитый сонет Элизабет Баррет Браунинг. Но потом он озорно добавил: — Не обращай на все это внимания. Просто посмотри.  — И вложил шкатулку в руки Уивер.
        Она получала много подарков и привыкла к ним. Когда она взяла этот, то медленно улыбнулась, воспринимая его как должное. Она, однако, изобразила некоторое волнение, когда торопливо развязывала ленты.
        В тот миг, когда она подняла крышку шкатулки, лицо ее озарилось восторгом.
        Творение Пит привлекло к себе знаменитые изумрудные глаза с поистине магической силой — поскольку само по себе было глазом. Звездчатый сапфир изображал большой синий глаз. Пит укрепила его в платиновом гнезде экзотической формы, в которой было что-то восточное, вдоль края век шел ряд крошечных ониксов, словно оно было подведено краской. Ресницы из длинных узких изумрудов в форме багеток были укреплены на платиновых проволочках, настолько тонких, что дрожали от каждого движения. И заключительным штрихом были превосходные круглые бриллианты, разбросанные по ресницам, изображая слезы.
        Глаз, который можно было носить как брошку и кулон, обладал несомненной силой. Глядя на него, ощущаешь внешнюю осязаемую красоту и внутреннюю духовную тайну, поскольку этот кусок камня мог казаться не менее живым, чем реальный глаз, смотрящий на тебя. Думая о глазе как о посреднике, через которого человек видит красоту, Пит и нашла ту необходимую форму для оправы сапфира. Какую можно лучше придумать оправу для драгоценного камня, который будет подарен красивой женщине любящим ее мужчиной?
        Лила так долго смотрела на сапфировый глаз в безмолвном изумлении — незнакомое для нее состояние, что Мак-Киннон наконец не выдержал.
        — Ну что, дорогая, тебе нравится?
        — Нравится? Ой, мой Дуглас,  — выдохнула она,  — это самая изысканная вещь, которая когда-либо была у меня. Мне нравится она. Я люблю тебя.  — Она коснулась рукой его щеки и погладила ее, ничего такого страстного и сексуального, как раньше в машине, однако не менее искренне.
        Увидев то, зачем она пришла, Пит попятилась назад, собираясь распрощаться с ними. Но Лила остановила ее.
        — Мисс Д’Анджели — возлюбленная ангелов,  — ты величайшая художница. Но тебе надо остаться и завершить картину.
        Пит вопросительно посмотрела на нее.
        Лила легкой походкой направилась к ней.
        — Драгоценность надо носить, не так ли? Думаю, тебе следует приколоть ее мне.
        Пит заколебалась, не зная, какую игру ведет звезда, но чувствовала, что отнюдь не невинную. Однако волнение от того, что она находится одна в обществе двух шикарных звезд, перевесило ее неловкость. Когда Мак-Киннон ободряюще кивнул ей, Пит подошла к Лиле. Лила притянула ее к себе за руку так, что Пит чувствовала ее теплое дыхание, когда она говорила.
        — Как ты считаешь, где мне носить его? Здесь?  — Лила приложила брошь к плечу.  — Или здесь?  — Теперь брошь была под ложбинкой.
        — Там,  — сказала Пит. Она взяла украшение и приколола его. Лила вновь взяла ее за руку.
        — Особые драгоценности имеют собственные имена, верно?  — нежно спросила она.  — Как бриллиант «Надежда». Не думаешь ли ты, что мое сокровище тоже должно иметь имя?
        — «Звезда Уивер»,  — раздался голос Мак-Киннона, который в этот момент наливал себе виски.
        — О нет, дорогой. Это так просто. Нет, я просто не могу, чтобы такая драматическая драгоценность имела такое заурядное имя.  — Она опять повернулась к Пит, по-прежнему держа ее за руку.  — У тебя есть на примете имя?
        — С самого начала я думала о нем как о «Глазе любви».
        — «Глаз любви»,  — пробормотала не один раз Лила, опробовая его.  — Превосходно. Журналисты на это клюнут. Вокруг нас троих будет такая шумиха. Не упусти свой шанс, возлюбленная ангелов, и ты очутишься прямо на вершине. Ты можешь оказаться там рядом со мной и Дуги.  — Она подмигнула Пит и бросила взгляд на Мак-Киннона.  — Как тебе это, Дуги,  — ты хочешь, чтобы наша ослепительная возлюбленная ангелов была рядом с нами?
        Мак-Киннон подошел к ним с ошеломленным выражением на лице.
        — Не думаю, дорогая, что мне решать. Конечно, если наша прелестная Пьетра не хочет домой.
        — Домой, Дуги? Но она часть моего прекрасного сокровища. Я хочу, чтобы она была частью всего, что происходит сегодня вечером.  — Она коснулась рукой щеки Пит.  — Останься с нами, возлюбленная ангелов, останься на всю ночь.
        Внезапно Пит поняла, к чему все шло с того момента, когда Лила попросила ее закончить картину — нет, даже раньше, когда Мак-Киннон настаивал, чтобы она пришла на прием одна. Пит была шокирована только на мгновение, потом все быстро погасло, как светлячок. Ей было очень любопытно. Она вспомнила, как наблюдала за поцелуем звезд перед всей публикой, когда они пренебрегали условностями. Она вспомнила о своем желании подняться в тот избранный мир особых страстей и чувств. Неужели это и был путь туда?
        Ее нерешительность поощрила Уивер. Она снова взяла ее за руку и потащила к спальне.
        — Пошли,  — хрипло сказала она.
        Пит запаниковала. Жизнь, проведенная в рамках условностей, держала ее мертвой хваткой, из которой нельзя было освободиться.
        Или все дело в желании? Почему не отдаться минутному наслаждению? Подняться.
        И, словно заметив, как она замедлила шаг, Мак-Киннон наклонился к ней и шепотом процитировал Фальстафа:
        — «Говорят, есть божественность в нечетных числах».
        Пит позволила привести ее в затемненную спальню.
        — Ты художник, Пьетра,  — зашептала Лила.  — Ты похожа на нас… тебе нужно испытать.
        — Пьетра, ты по-прежнему можешь уйти,  — еще раз заверил ее Мак-Киннон.
        Пит медленно покачала головой. Она у нее слегка кружилась от успеха, от надежд на будущее и, конечно, от шампанского, но она контролировала себя. Она стояла, не двигаясь, когда Мак-Киннон подошел к ней и слегка коснулся губами ее губ. Пит закрыла глаза. Поцелуй был таким воздушным, что ей показалось, что он кончился. Потом его губы вернулись, но сейчас уже более настойчивые, его язык проник ей в рот. Тепло прошло по ее телу, теплее и нежнее, чем от шампанского, и она полностью отдалась этому ощущению.
        Когда оно прошло, Пит открыла глаза. Дуглас стоял в стороне, улыбаясь, как святой. А у своих губ она увидела чувственный рот Лилы Уивер.
        Внезапно Дуглас поднял ее на руки и понес к кровати. Лила быстро выскользнула из туфель, скинула чулки и стала не спеша стаскивать с длинных ног Пит прозрачный шелк. Скольжение гладкой ткани было невероятно чувственно. Пит изогнулась, когда Мак-Киннон спустил узкие бретельки ее платья-трубы с плеч и медленно опустил вниз гладкий атлас, покрывая все тело обжигающими поцелуями.
        Ощущения атаковывали ее со всех сторон — Лила лизала кончики пальцев, Дуглас, обняв ее бедра, гладил изгибы ее спины, слегка облизывая ореолы вокруг сосков.
        Чувственные волны поднимались из глубины ее существа. Нет, кричал голос привычки. Остановись! Это нехорошо. Но другой, более громкий голос, заглушал первый и убеждал продолжить. Ей надо почувствовать, надо узнать, что это такое — поступать по собственным правилам и не быть связанной общепринятой моралью.
        Она почувствовала, как рука заскользила вверх по ее обнаженной ноге, поглаживая бедро, раздвигая ей ноги, забираясь в трусики. Она не могла сказать, чья это была рука, но когда рука тронула самое чувствительное ее место, это уже не интересовало. По телу пробежал трепет, она от изумления открыла рот, и Дуглас прильнул к нему всепоглощающим поцелуем.
        Потом все стало происходить очень быстро. Они лежали на кровати обнаженные, все трое. Лила держала Пит сзади, Дуглас спереди. Он целовал ее, потом наклонился к ее плечу и поцеловал Лилу в тот момент, когда его массивный твердый пенис начал искать и толкаться. Лила пробежала ртом по талии и бедрам Пит, осыпая поцелуями, пока не стала лизать между ног.
        Пит застонала от удовольствия, когда Лила взяла ее руку и направила к пульсирующему пенису.
        — Почувствуй его. Почувствуй, как он хочет тебя,  — настаивала Лила. К тому моменту, когда Дуглас наконец толкнул ее на спину и поднялся, чтобы глубоко войти в нее, а Лила резко покусывала сосцы, Пит была настолько возбуждена, что ее сразу начали омывать волны мучительного удовольствия.
        Волны едва начали отступать, когда Дуглас, все еще погружаясь глубоко в нее, перевернул ее, чтобы она оказалась на нем. Лила тоже забралась на него, устроившись перед Пит и прямо над улыбающимся лицом любовника. Положив руки Пит на талию, он начал направлять ее вверх-вниз на пенисе, в то время как языком удовлетворял Лилу. Лила взяла в руки лицо Пит и крепко поцеловала.
        Мгновение она опять начала воевать с собой, но потом все началось снова — жар, давление, наслаждение, которое было чертовски приятно. Теперь ему не надо было управлять ею. Она не могла остановить настойчивый ритм, даже если б захотела. Его руки скользнули к ее грудям, массируя их, поглаживая кругом и слегка сжимая. Лила опустила руку вниз, как раз к тому месту, где Пит и Дуглас соединились, одним пальцем доводя наслаждение до невыносимой степени.
        Когда он лизал ее, Лила со стоном качалась, а Пит казалось невероятно возбуждающим слышать, как знаменитый голос кричал:
        — Еще, еще, еще, черт бы тебя побрал! Да, да, да!
        В тот самый момент, когда Лила выкрикивала свой оргазм, Пит почувствовала, как Дуглас излился в нее и, скрипя зубами, закричал:
        — Кончай!  — И ее второй оргазм, более захватывающий и мощный, чем первый,  — взрывной, разрушительный, выворачивающий все внутренности наружу — потряс ее из глубины до окончания каждого нерва и конечности, вырвав из горла крик:
        — Господи!
        Потом они рухнули друг на друга, тяжело дыша, обливаясь потом, сердца их бешено колотились.
        Через минуту Лила нежно проворковала:
        — Ты была изумительна, возлюбленная ангелов. Правда, Дуги? Одна из лучших, когда-либо…
        Разум и душа Пит являли собой ландшафт после землетрясения. До нее из темноты донеслись слова Лилы. Охваченная смущением, чувствуя, что она испортила то, что могло быть самым лучшим вечером в ее жизни, вместо того, чтобы сделать его еще более прекрасным, она вскочила с постели и начала спешно одеваться, собирая разбросанные на полу вещи.
        — Пьетра,  — сонно пробормотал Мак-Киннон.  — Ты не должна. Никаких сожалений, пожалуйста…
        Она смотрела на две темнеющие фигуры на кровати, желая заговорить, но лишенная дара речи. Она не могла винить их — если на самом деле было за что их упрекнуть. Это их мир, их правила игры, естественные для них. Но не для нее.
        — Пусть идет, Дуги,  — произнесла Лила.  — Мы с тобой имеем друг друга,  — она хрипло рассмеялась, потом добавила: —…и «Глаз любви».
        Кончив одеваться, Пит вышла в гостиную, затем в коридор и бросилась к лифту.
        Вино и все ощущения испарились, а смущение росло. Зачем она разрешила воспользоваться ею? Из благодарности, что ей дали возможность сделать оправу для драгоценного камня? Или ее просто ослепил шанс раз в жизни предаться разврату с двумя самыми знаменитыми людьми планеты? Она знала себя лучше. В этом было что-то еще, необходимость крепко встряхнуть собственную психику.
        Очутившись в ярком холле, она поспешила выйти на прохладный ночной воздух. Напротив отеля, отделенные от широкого тротуара длинной каменной стеной, виднелись силуэты деревьев Центрального парка, на ветках только начали появляться листочки. В темноте извилистые ветки напомнили ей струи дыма, поднимающиеся в воздух. Стена, неясные очертания внушали ей страх, видения из ночного кошмара…
        Внезапно она поняла, что это был кошмар ее матери, а не ее собственный. Она думала о стенах вокруг лагеря, высоких дымящихся трубах крематория…
        Тогда она начала догадываться о тех импульсах, которые побудили ее подчиниться вожделению других и поставить новые ощущения во главу всего остального. Именно это ее мать заставляла себя делать, чтобы выжить.
        Возможно, это был способ понять психику мамы, что она чувствовала. Или, может быть, в ночь своего величайшего успеха, это была своего рода епитимья, прежде чем она позволит принять блага, которые ей принесет успех.
        Пит смахнула с лица слезы, распрямилась и направилась к Пятой авеню ловить такси. Стыд и смущение прошли. Но не желание. Ей нужен мужчина, которого она могла бы любить и которым она могла бы быть любима. Если б такой человек был с ней сегодня, она уверена, что не потеряла бы самообладания ни на минуту.
        На следующее утро посыльный принес ей на дом три дюжины чайных роз. Среди колючих стеблей лежал конверт, внутри которого она нашла чек, подписанный Мак-Кинноном. Пит уже договорилась с ним, что он оплатит материал и камни, которые она приобрела для «Глаза любви», всего двадцать пять тысяч долларов. Она собиралась обсудить с ним плату позже и надеялась, что он согласится на десять тысяч. Но чек был на пятьдесят тысяч.
        В конверт еще была вложена записка от Лилы Уивер.

        Дорогая Пит!
        Благодарю тебя за драгоценный дар, который ты нам дала прошлой ночью, и прости нас, если мы тебя обидели. Мы хотели тебя одарить в ответ тем, чем только люди в нашем положении могут отблагодарить.
        Ты видела нашу любовь, и хотя можешь не поверить, но я достаточно старомодна и хочу выйти замуж за Дугласа, которого так сильно люблю. Мы назначили день свадьбы в следующем месяце. Чтобы объявить о нашем бракосочетании, мы созвали пресс-конференцию сегодня в три часа дня в «Плаза», где публике будет также представлен «Глаз любви». Ему суждено стать знаменитым как драгоценности, покорившей мое сердце. Ты тоже станешь знаменита, Пит, и заслуженно. Думаю, могу честно заявить, дорогая, что мир — у твоих ног.
        С любовью и благодарностью
        Лила.

        Пит посмотрела на чек, затем вдохнула пьянящий аромат цветов. Какие бы ошибки она ни совершила до сегодняшнего дня, они больше не имели значения. Она нашла свой путь. Ее гений освобожден из шкатулки. Если б только он мог исполнить еще одно желание.

        Глава 9

        — Если б я была на твоем месте,  — сказала Джесс,  — я бы постаралась быть в самой гуще событий, говоря «да» всему и всякому.
        — Я уже хлебнула достаточно неприятностей, согласившись на все,  — ответила Пит многозначительно. Вчера вечером, приехав в дом родителей Джесс в Монтауке, она выплеснула на нее подробную историю того, что произошло между ней, Уивер и Мак-Кинноном. Джесс подбадривала ее и уговаривала ни о чем не жалеть и не терзаться чувством вины. Она сама все время мечтала пережить такие ощущения. Нет ничего плохого, если такая мечта осуществилась.
        Они лежали на полотенцах на песчаном пляже перед массивным домом, сложенным из галечника. Для начала мая было тепло, они натерлись кремом для загара, кроме тех мест, которые прикрывало бикини, глаза прикрыли большими соломенными шляпами. Поскольку Фернандо отправился в Мадрид навестить родителей, Джесс пригласила Пит провести с ней несколько дней в середине недели. Пит ухватилась за возможность вырваться из города вместе с подругой. Последние две недели были самыми головокружительными, лихорадочными во всей ее жизни.
        На фотографиях Уивер и Мак-Киннона, которые появились на первых страницах газет после того, как звезды объявили о своем предстоящем браке, творение Пьетры демонстрировалось очень наглядно. Ради такого случая Лила надела сдержанное закрытое черное платье, которое служило наиболее эффектным фоном для драгоценного украшения, приколотого у горла. Она щедро привлекла даже еще большее внимание к бесценному дару, говоря о том значении, которое сыграл «Глаз любви» в понимании ее любви к Мак-Киннону. Пьетре в прессе воздали должное как дизайнеру.
        Несколько дней в квартире и мастерской не переставая звонил телефон. «Таймс» хотел подготовить к среде статью для раздела «Повседневная жизнь». Другие газеты и журналы стремились взять у нее интервью. Уолтер Ховинг из «Тиффани» позвонил Пит и предложил заключить с ней контракт, по которому она будет создавать рисунки исключительно для магазина. Корпорации и их рекламные агентства хотели обсудить планы особых кампаний, в которых она могла бы принять участие, возможно изготавливая из драгоценных камней их торговые марки и символы.
        Она составила список звонков и пообещала дать ответ после того, как у нее появится возможность обсудить предложения и сделать разумную оценку.
        Через неделю после демонстрации драгоценности популярный журналист светской хроники опубликовал сообщение о том, что «Вог» взял у Лилы брошь напрокат для фотомодели на будущую обложку. Приводились слова Лилы, что она уже получала предложения купить у нее «Глаз любви» — самая высокая цена пока что «от миллиона до двух». Она предполагала, что людей в большей степени привлекала не красота, а то, что драгоценности приписывали силу тотема. Люди верили, что если они будут носить эту вещь, как носит она, то, возможно, брошь сделает их более красивыми и принесет более глубокое понимание любви.
        Наконец, во вчерашнем номере «Нью-Йорк мэгэзин» на обложке была напечатана увеличенная фотография «Глаза любви» с рассказом на страницу, с чего все началось, включая даже самые нескромные подробности — то, что Пит взяла без разрешения сапфир, ее арест и освобождение, последовавшее после того, как Мак-Киннон одобрил эскиз броши. Сначала Пит предположила, что детали рассказали Лила или Дуглас, считая, что оказывают ей любезность, поскольку для них не существовало такой вещи, как плохая реклама. Потом ей пришло на ум, что это могла быть изощренная форма мести, придуманная Марселем или Андреа. Она, однако, не удосужилась выяснить это. Ей просто хотелось забыть об этой шумихе.
        Когда солнце стало спускаться к горизонту, Джесс и Пит взяли свои полотенца и направились к дому.
        — Ты так спокойно воспринимаешь все, что произошло,  — заметила Джесс.  — Разве это тебя не радует?
        — Конечно, радует. Но мне хочется разделить свою радость с кем-то особенным. Ну, а что касается спокойствия, я знаю, как важно не сделать неправильный шаг. Не хочу вспыхнуть как золотая песчинка. Хочу задержаться надолго и достичь вершины. Это значит, что я должна защитить свое имя — не позволить себе растрачивать свой талант на рекламные коммерческие безделицы ради быстрой наживы.
        Джесс бросила на Пит восхищенный взгляд и больше ничего не сказала, пока они не поднялись по ступеням к широкой открытой каменной террасе, которая выходила на океан. Тогда она выпалила:
        — Мне нужен твой совет, Пит. Или я могу оказаться вспыхнувшей золотой песчинкой — с Фернандо.
        Пит села на террасе за столик.
        — Садись.
        Джесс опустилась в кресло.
        — Мне забеременеть? Я имею в виду постараться, чтоб это случилось…?
        — До свадьбы?
        — В том-то все и дело. Я знаю, Фернандо хочет на мне жениться, но отец всячески препятствует — говорит, надо подождать, заставляет Фернандо показать, что у него есть определенный доход. Если мы попытаемся удовлетворить все требования отца, могут уйти годы, а я боюсь, что Нандо не станет ждать. Как бы сильно он ни любил меня, ему может надоесть преодолевать сопротивление отца — или он оскорбится.
        Пит думала об этом. Она не высказала полностью свои сомнения в адрес Фернандо, хотя на нее произвело впечатление то, как он вел себя, неустанно стараясь удовлетворить требования, предъявляемые ему.
        — Джесс, не могу тебе дать готовый рецепт, каждый поступает по-своему. Но думаю, риск в этом есть.  — Она помедлила, подбирая слова, чтобы Джесс было легче их воспринять.  — Твои родители хотят тебе только добра, я уверена. Они всегда так сильно тебя оберегали — мы обе это знаем,  — может быть, они это делают и сейчас. Но, вероятно, их беспокоит, что Фернандо женится на тебе из-за… по каким-то другим причинам.
        — Моих денег,  — сказала Джесс,  — они к его услугам.
        — Твои родители тоже будут думать так же, когда убедятся, что он любит тебя. Но ты не убедишь их, если забеременеешь. Даже если идея принадлежит тебе, виноват будет Фернандо. Твои родители сочтут, что он сделал это просто — как они выразятся?  — чтобы решить исход дела.
        Джесс задумчиво кивнула.
        — Ты права. Я просто надеюсь, что папа скоро даст нам свое благословение. В противном случае мне придется окреститься.
        Одна из служанок, которая приехала из города, чтобы приготовить дом к летнему сезону, появилась из французских дверей на террасе.
        — Мисс Д’Анджели просят к телефону.
        — О, Боже, даже здесь,  — вздохнула Пит. Она оставила номер дедушке на крайний случай, если у него или мамы что-нибудь произойдет, но он беззаботно дал его кому-то, несмотря на ее предупреждение.
        — Скажите им,  — начала Джесс,  — что мисс Д’Анджели взяла несколько выходных, чтобы отдохнуть от популярности.
        Пит улыбнулась.
        — Пожалуйста, запишите номер и передайте, что я позвоню в следующий понедельник.
        Служанка пошла в дом, но потом остановилась.
        — Джентльмен очень настойчив. Он сказал, что это личное… некий мистер Сэнфорд.
        Прошло столько времени, что Пит не сразу вспомнила, о ком идет речь. Поскольку она ничего не ответила, служанка пошла в дом.
        — Подождите!  — внезапно закричала Пит с настойчивостью, с которой взрывник предупреждает об опасности.  — Не прикасайтесь к телефону!  — И метнулась в дом мимо ошеломленной служанки.
        Он заговорил сразу же, как только она взяла трубку.
        — Не слишком ли поздно переварить мои слова?
        — Мы никогда вместе не обедали,  — ответила она.  — Для начала это будет неплохое блюдо.
        Он засмеялся.
        — Я видел фотографию той безделушки, которую ты сделала для кинозвезды. Я почувствовал себя таким дураком, что вел себя…
        — Ничего. Ты где? Где Робби? Что изобрел за последнее время? Мы можем встретиться?  — Она поразилась потоку вопросов, льющихся с языка, как много ей хотелось знать, но еще больше ее удивило количество вопросов, пузырящихся в мозгу, которых она не задала. Ты так же часто думал обо мне, как я о тебе? Любил ли ты какую-нибудь женщину после встречи со мной? Испытываешь ли ты волнение, слыша мой голос, как я?
        У нее были вопросы и к самой себе. Как может человек, которого она так долго не видела, казаться ей таким близким? Или у нее просто сильная потребность быть любимой?
        Облачившись в джинсы — единственные брюки, которые она взяла с собой,  — и сине-белую полосатую рубашку, как у гондольера, позаимствованную у Джесс, Пит стояла у края небольшого летного поля за Монтауком и наблюдала, как над ней пролетел одномоторный самолет, который, сделав круг, стал плавно опускаться на взлетную полосу. Ее темные волосы были собраны назад и перехвачены резинкой, на лице минимум грима. После многочасовых мучений, что надеть и как выглядеть, она решила, чем проще, тем лучше. Из того немногого, что она знала о Люке — его собственный выбор одежды, побитая машина, которую он вел, его отношение к драгоценностям,  — она почувствовала, что он любит простые вещи, не экстравагантные.
        Самолет подкатил к небольшому домику, служившему терминалом. Пит дожидалась одна. Она попросила Джесс уехать, поскольку боялась, что может свалять дурака, когда прилетит Люк.
        Он попросил встретиться с ней в субботу, но когда она напомнила, что ее мать все еще в клинике Коул-Хаффнера и что это ее обычный день для посещений, Люк предложил захватить ее в Монтауке и доставить на своем самолете в Коннектикут. Упоминание о самолете удивило Пит; это игрушка богача, подумала она. Но когда она увидела самолет, то мнение ее изменилось. Он был не только маленький, но и показался несколько потрепанным и собранным из разных частей с различной окраской, фюзеляж в некоторых местах вообще не был выкрашен, а виднелись заплаты из голого алюминия. Пит пожалела, что согласилась лететь с Люком, пока самолет не остановился и он не появился из кабины.
        В короткой кожаной куртке, брюках цвета хаки и защитных очках, он выглядел как летчик, демонстрирующий фигуры высшего пилотажа перед зрителями провинциальных городов. Спрыгнув с крыла, он направился к ней. Они молча оценили друг друга. Та же самая копна вьющихся каштановых волос, то же самое серьезное выражение, та же самая надежность. Она была так рада снова увидеть его, но боялась открыто признаться.
        Вместо этого она посмотрела мимо него в сторону самолета.
        — Где ты летаешь на этой штуковине? В цирке?
        — Он, может, и некрасив, но я прилетел на нем сюда из Калифорнии, и он доставит нас туда, куда мы собрались.
        — Это можно сделать и на машине.
        Он с улыбкой взял ее сумку и повел к самолету. Люк уверил ее, что хотя самолет и не имеет блестящего, дорогого вида, зато абсолютно надежен.
        — Не вижу причины, почему некоторые отправляются за новой вещью, когда можно отобрать хорошие части из нескольких куч старья, собрать вместе и сделать что-то даже лучше нового.
        Лучше? Пит скептически посмотрела на Люка, но забралась в самолет, когда он открыл перед ней дверцу для пассажира, и через пару минут они плавно поднялись в небо. То, как он управлял самолетом, быстро завоевало доверие Пит.
        Когда они поднимались все выше, она через боковое окно смотрела вниз на землю. Ей подумалось, что земля тоже была драгоценностью, укрепленной в космосе. Она украдкой бросила взгляд на Люка. Ей нравилось быть здесь с ним.
        По дороге в Коннектикут он объяснил свою страсть к полету.
        — В армии я стал пилотом, сначала летал на разведывательном самолете, потом на вертолетах. Думаю, я хотел явиться из Вьетнама с тем, что могло бы доставлять мне удовольствие, поэтому я продолжал летать.
        Он также ответил на некоторые ее вопросы, которые она задала по телефону. Робби жил в Калифорнии. Он уже достаточно поправился, чтобы помогать ему управлять компанией, которую основал Люк, по продаже нескольких его изобретений — электронных приборов, применяемых в медицине, включая крошечное приспособление для контроля за работой сердца и небольшой, умещающийся в руке, аппарат для проведения основного анализа крови.
        Потом он ответил на ее невысказанные вслух вопросы.
        — Я очень много думал о тебе. Я чувствовал… я действительно разбушевался тогда. Мне хотелось получше узнать тебя, чтобы ты узнала меня. Но потом мои глупые, сумасшедшие предрассудки все испортили.
        Странное слово «предрассудок», подумала она.
        — Ты сказал мне, что на свете есть более полезные занятия, чем создание драгоценных украшений. Думаю, ты прав. Мне надо было оценить твою честность, а не вставать на дыбы.
        Он кивнул.
        — А мне следовало бы слушать повнимательнее и понять, с какой любовью ты относишься к этой работе. И ты доказала правильность своего выбора.
        Неужели потребовалось так мало, чтобы уладить их спор и забыть о нем? Пит все еще занимал вопрос, почему он сказал о сумасшедших предрассудках, объясняя свое отношение к ее выбору профессии.
        Но она не стала задерживаться на этом. Ей совсем не хотелось, чтобы неизвестно откуда вспыхнул новый спор и опять развел их в стороны.
        — Расскажи мне о себе,  — попросила она.
        Он посмотрел на нее, потом в боковое окно.
        — Я могу показать и рассказать, дать тебе воздушную автобиографию.  — Он направил штурвал вперед, и самолет, наклонив нос вниз, стал снижаться.  — Так случилось, что я родился и вырос в Коннектикуте, мы сейчас как раз начинаем пролетать над землями Сэнфордов. Прямо под нами место, где я плавал на лодке, когда был ребенком, а там Стэмфорд, где я вырос, а если ты посмотришь немного вверх над берегом, то увидишь Нью Хевен, где находится моя дорогая старая альма-матер, Йель.
        — Что ты изучал в колледже? У них нет курса по изобретательству.
        — В то время я не мог еще решить, чем буду заниматься. Я всегда преуспевал в электронике, но отец оказывал на меня давление, чтобы я изучал предметы, которые помогут мне делать деньги. Он не хотел платить за мое образование, если я не последую его совету. Мне надоело с ним спорить, я все бросил и пошел в армию.
        Пит уловила в его тоне легкий привкус горечи. Он поменял тему разговора, давая ей понять, что хотел бы услышать о ее происхождении.
        Когда земля мелькала под ними, она без всяких усилий и застенчивости рассказывала о прошлом. Что-то заставило ее не торопиться с рассказом о бабушке и драгоценностях. Она чувствовала, что он может не отнестись к этому с пониманием. Но она рассказала ему все остальное — начиная с того, как ее отец оказался в Соединенных Штатах, как познакомились ее родители, расколотый алмаз и все разрушительные последствия этого для ее семьи. Время от времени он задавал ей вопросы, уточнял детали. Пит ощутила, что он глубоко сочувствует ей. Однако она поняла, что Люк едва коснулся своего собственного прошлого, и чем больше он выспрашивал у нее, тем меньше у нее был шанс узнать о нем.
        Они летели над восточной частью побережья недалеко от клиники, когда Пит смогла перевести разговор вновь на него.
        — Я тебе рассказала почти все, что сформировало меня. Ну а тебя? Что делает человека изобретателем?
        — Изобретать — это значит создавать что-то новое, что не существовало раньше. Может быть, я хочу этим заниматься, потому что… мне так много не нравилось в моем воспитании, в том, как жили мои родители и к чему это привело. Я захотел изобрести для себя новую жизнь, с этого я и начал.
        — Люк, неужели все было так плохо? Ты говорил мне, что у тебя была лодка и ты плавал на ней; когда пролетали над Стэмфордом, он мне показался очень милым.
        Улыбка, с которой он посмотрел на нее, сделала его лицо еще печальнее.
        — Пит, я вырос среди множества игрушек и не только в одном очень милом месте. В Стэмфорде я жил до развода родителей. После этого я оставался с матерью до ее смерти.
        — Где?
        Он помедлил, потом направил самолет в мягкий вираж, опускаясь к земле.
        — Прямо под нами,  — спокойно произнес он, глядя через ветровое стекло.
        Внизу в тысяче футов Пит увидела красивый особняк из известняка, перед которым была холмистая лужайка, заканчивающаяся у пляжа. Вокруг были разбросаны многочисленные строения.
        Она так часто видела его с земли. Вид сверху настолько отличался, что Пит не сразу поняла, что смотрит на клинику Коул-Хаффнера.

        Он заранее заказал такси, и оно ждало у аэродрома. Во время поездки Люк заполнил большинство «белых пятен». Сэнфорд — это фамилия отца, Коул — его матери. Она никогда не была счастлива, сказал Люк, но иногда он думал, не было ли ее состояние связано просто с отсутствием смелости. Она впала в депрессию, позволив себе оставаться в ловушке условностей ее класса, отягощенная пустыми обязательствами, налагаемыми богатством — владение несколькими домами и управление ими, быть хозяйкой для партнеров мужа в банковском и инвестиционном бизнесе.
        — А ей хотелось заниматься еще чем-нибудь?  — спросила Пит.
        — Она никогда не думала об этом,  — ответил Люк.  — Или, если она и думала, то никогда и никому не говорила. Она просто… без всякого интереса, по необходимости, была богатой, ее обслуживали, она никогда не пошевельнула пальцем, чтобы подстричь живую изгородь или вытащить сорняк. Когда она покончила с собой, все говорили, что это произошло потому, что у нее было умственное расстройство. Но иногда мне кажется, что ей все просто до смерти надоело.
        После самоубийства Люку пришла в голову идея передать дом и участок земли вместе с фондом лечебному заведению.
        — Я тогда был во Вьетнаме, и такой большой белый дом мне был не нужен или я просто не хотел жить в нем. А Робби уже сошел с рельсов и сам нуждался в заботе. Я подумал, это будет самая лучшая память о маме — нечто полезное. И никогда не жалел.
        Теперь она поняла, что он имел в виду, говоря о своих «сумасшедших предрассудках», вставших между ними. Он не доверял богатству и роскоши, они не принесли ему счастья в жизни.
        Когда такси остановилось у подъезда, Люк схватил ее за руку, прежде чем она вошла в клинику. Он так близко притянул ее к себе, что она могла почувствовать его тепло. Прижав рот к ее уху, он сказал:
        — Во время нашей прошлой встречи, Пит, у тебя были проблемы с твоей мамой. И я никак не мог найти нужный момент, чтобы рассказать тебе о моих проблемах; вместо этого я наговорил глупостей, которые отдалили нас. Это было безумием с моей стороны, потому что я хотел тебя с самого первого момента, как увидел. Помнишь?  — Он кивнул в сторону берега.
        — Я помню,  — нежно ответила она, прижавшись к его широкому плечу.  — Когда я подумала, что ты пациент.
        Он улыбнулся и немного отстранился, чтобы заглянуть ей в глаза.
        — Иногда мне самому это кажется. Вот сейчас, например, я чувствую себя сумасшедшим, что так долго ждал, чтобы позвонить тебе. Но я боялся…
        — Боялся?
        — Вспомни, как мы встретились — здесь, сведенные вместе, потому что оба дети матерей, потерявших связь с реальным миром. Временами меня волнует, а может быть, это у меня в крови, и я не захочу, чтобы любимому человеку пришлось иметь с этим дело. Я никогда не сомневался, что полюблю тебя, я только сомневался, смогу ли сделать тебя счастливой так, как кто-то другой. Вот поэтому я сторонился тебя, пока наконец это стало невыносимым. А увидя твой «Глаз любви», я понял, что вся твоя страсть прошла через него, даже на фотографии.
        Его глаза светло-серые, подумала она, глядя на него, как облака, когда буря уходит и начинает проглядывать солнце. Их буря, конечно, закончилась, и в этот момент она ощутила, что они подходят друг другу и принадлежат друг другу.
        Люк бросил взгляд на дверь клиники.
        — Хочешь, чтобы я пошел с тобой?
        Она покачала головой. В последние несколько недель мама была некоммуникабельна. Она не видела смысла подвергать Люка такому испытанию.
        Он сказал ей, что в конце территории есть бывший домик садовника, который он оставил для себя.
        — Я встречу тебя там позже,  — и указал на тропинку, по которой ей надо было идти.

        Коттедж словно сошел со страниц книжки с картинками, миниатюрное одноэтажное белое строение в колониальном стиле с несколькими комнатами. Изгородь вокруг дома была густо увита розами. Они поднимались по углам дома, свисая с низких карнизов.
        Когда к концу дня Пит подошла к дому, дверь открылась. Войдя в дом, она обнаружила, что пол гостиной уставлен коробками, наполовину заполненными книгами и бумагами. В поисках Люка она заглянула в пару комнат. Одна была маленькая спальня, красиво оформленная в сельском стиле с мебелью раннего американского периода, другая комната оказалась кухней.
        Люк показался из единственной двери в дальней стороне гостиной, держа в руках кипу бумаг.
        — Упаковываешься?  — как можно небрежнее спросила она. Ее встревожило, что не успели они найти друг друга, а он уже рвет корни.
        — Доктор Хаффнер некоторое время назад сказал мне, что клинике нужны еще помещения. Я не хочу полностью расставаться с этим местом, но я им предложил, что они могут временно воспользоваться домом. Я больше не провожу здесь много времени.
        Она вспомнила, что он прилетел сюда из Калифорнии. Но она отбросила мысль о том, что им сложно быть вместе.
        Сейчас он был здесь.
        — Как дела у мамы?  — спросил он, укладывая бумаги в коробку.
        — Кажется, немного лучше, хотя иногда меня интересует…  — Она покачала головой и не договорила фразу.
        Люк закончил за нее.
        — Тебя интересует, покинет ли она когда-нибудь это место.  — Он повернулся к ней и смахнул с рук пыль.
        У нее на глазах выступили слезы. Она столько раз хотела выплакаться после встреч с мамой, однако не было никого рядом с ней, кто мог бы утешить ее, и слезы оставались невыплаканными. Сегодня с ней был Люк.
        И он не разочаровал ее. Он подошел к ней и обнял.
        — Поплачь,  — прошептал он.  — Я знаю, каково это.
        Она прижалась к нему, а он держал ее. Да, он мог понять всю ее старую боль, как никто другой.
        Наконец слезы утихли, но желание, чтобы ее успокаивали, сменилось другим желанием. Она подняла лицо, он посмотрел на нее и улыбнулся. Она прижалась к нему, он наклонился и провел языком по ее губам. Мгновение она наслаждалась нежным ощущением, потом внезапно с силой и настойчивостью, которых не испытывала раньше, она почувствовала взрыв желания.
        — Возьми меня, Люк,  — прошептала она.
        Он моментально откликнулся, но молча. Просто сильнее прижался ртом к ее губам, когда, схватив на руки, понес к кровати. Все время держась друг за друга, они пытались освободиться от одежды. Она никогда не знала такого полного, снедающего ее желания, и по тому, как вел себя Люк, понимала, что он чувствует то же самое. Золотистый свет догорающего дня просочился сквозь деревья возле дома и прокрался в комнату, отчего она казалась освещенной их жаром.
        Они освободились от одежды. Она застонала от удовольствия, почувствовав прикосновение его кожи еще до того, как он коснулся ртом ее сосков, а потом начал целовать между грудей, опускаясь вниз к животу, бедрам, пока наконец не стал пробовать ее, и она не знала, сколько она сможет выдержать. Опустив руки, она притянула его к себе, давая понять, что хочет, чтобы он вошел в нее. Через минуту он погрузился в нее, касаясь самых глубин.
        Она радостно вскрикнула, когда почувствовала его в себе, и вошла вместе с ним в метеоритный поток волнующих ощущений, которые зыбью проходили по ней в невообразимом сочетании огня и холодной воды, устремляясь вниз с высоты.
        Она впервые почувствовала, что мужчина действительно взял ее.

        Они вновь занимались любовью, отдыхали, потом опять предавались любви до глубокой ночи.
        — Пьетра,  — прошептал он в темноте, лаская ее. То, как он произнес ее имя, заставило ее каким-то образом понять, что он ценит ее уникальность и хочет знать все тайны ее происхождения.
        Наконец они поехали поесть в ту же самую придорожную закусочную, которую спешно покинули полгода назад, опасаясь продолжения глупого спора. На сей раз они воздали должное восхитительным стейкам. Во время ужина он спросил Пит о ее имени, и она начала рассказывать историю Коломбы.
        — Значит, тебя назвали в честь величайшей куртизанки Европы,  — сказал Люк несколько ошеломленно.
        — Тебя беспокоит происхождение?
        — Почему, черт побери, оно должно меня волновать? Мои предки были заправилами в разбойничьем мире. Приятно сознавать, что мы улучшили породу прежних поколений.
        Пит верила в его искренность. Однако она внезапно ощутила некоторую странность в своем восхищении бабушкой и больше не заговаривала о ней, умолчав о ее драгоценностях.
        Они летели в город под звездным небом, приземлившись на этот раз на аэродроме для небольших самолетов около аэропорта Ла Гардия. Они вместе забрались в такси и поехали в город по адресу, который Люк дал водителю. Она не спросила, куда они едут. Ответ на самый главный вопрос, кажется, получен. Они любят друг друга. Она ждала, что же последует дальше.
        Такси остановилось перед домом из красного кирпича с зелеными ставнями на Гроув-стрит в Гринвич Вилидж. Он объяснил, что дом принадлежит ему, когда они поднимались на крыльцо, хотя последние несколько месяцев он сдавал его приятелю.
        — До сегодняшнего дня я не был уверен, останусь ли в Калифорнии.
        Внутри дом был обставлен эклектической коллекцией очаровательной мебели. Обстановка из дуба в миссионерском стиле соседствовала со столами, сделанными из старых винных бочек. На стенах рядом с флюгерами Новой Англии висели навахские ткани. В первой гостиной напротив камина стоял диван, обтянутый темно-красной кожей, а перед ним кофейный столик из стекла, укрепленного на куске дерева, выброшенного на берег прибоем. Кругом были навалены книги. Это был дом, с радостью подумала Пит, где ощущалось присутствие мужчины с оригинальным вкусом и отсутствие женщины, которая навела бы порядок и украсила дом.
        — Сможешь ли ты чувствовать себя здесь, как дома?  — спросил Люк.
        — Я уже это чувствую.
        — Хорошо. Потому что я официально прошу тебя перебраться ко мне.
        Она помедлила.
        — Ты думаешь, нам стоит торопиться, Люк?
        Он обнял ее.
        — Как скажешь, Пит. Но я уже и так замешкался. Я так давно влюбился в тебя, даже если и был таким сумасшедшим, что держал это в секрете.
        Она коснулась его щеки.
        — В нас нет ничего сумасшедшего,  — сказала Пит.
        — О’кей. Значит, я был немой. Но сейчас я хочу наверстать упущенное время. Ты будешь здесь жить?
        — Думаю, придется. Потому что в любом другом месте я буду жить только наполовину.

        Глава 10

        К концу лета Пит охватило беспокойство. Сколько может длиться идиллия? Уже на протяжении нескольких месяцев, начиная с весны, когда она встретилась с Люком, и все лето жизнь казалась легкой и идеальной. Рядом с ним вся ее жизнь пришла в равновесие.
        Как только она заверила Джозефа, что будет продолжать платить за квартиру, он сразу же согласился с ее желанием выехать. Он явно был рад, что его красивая внучка встретила человека, который будет заботиться о ней, хотя несколько огорчен тем, как она устроила новую жизнь.
        — Если ты любишь его, почему тогда не хочешь быть getrouwd?
        — Звучит забавно, дедушка,  — поддразнивала она его,  — но я не могу этого сделать, потому что даже не знаю, что это…
        — Выйти замуж! Вы должны стать мужем и женой.
        Однако, когда Пит терпеливо объяснила ему современные реалии, он быстро сдался. Она хотела продолжать работать, не заводить детей; зачем тогда выходить замуж.
        — Во всяком случае, как я могу выйти замуж за этого человека? Я едва его знаю.  — Что, строго говоря, соответствовало действительности. Однако она и Люк так подходили друг другу. Они быстро обнаружили, что им нравится все делать вместе — готовить еду в большой кухне на Гроув-стрит, проводить тихие вечера, совершать прогулки на его самолете. Летом они летали в Кейп Код, Мейн и в Нова Скоша. Им нравилось вместе путешествовать, и Люк говорил о том, что возьмет ее в Европу, когда оба будут свободны, возможно, поздней осенью. Пит уже получила паспорт. Что же касается лета, то Люк как-то вечером заметил, что его план на каникулы прост — заниматься любовью с Пит то там, то сям на Восточном побережье.
        — Именно заниматься и там и сям любовью, все время,  — уточнила Пит.
        Еще ей в их жизни нравилось встречаться с его друзьями. Люк приглашал к себе домой на Гроув-стрит широкий круг людей — старых боевых друзей, однокурсников, с которыми поддерживал связь, даже несколько супружеских пар, бывшие подружки и их мужья. Когда Пит пригласила Джесс и Чарли, они прекрасно вписались в общую компанию. Все вместе они образовали разнотипную и оживленную группу — среди них и юрист, специалист по гражданскому праву, учитель гимнастики средней школы из Нью-Джерси, писательница, актер, который начал делать себе имя на сцене. Они приходили поболтать, поесть или временами поиграть в покер. Всех этих разных людей, которых собрал вокруг себя Люк, отличала одна общая черта — они не придавали большого значения деньгам. Нельзя сказать, что это были неудачники. Некоторые, по словам Люка, были состоятельными людьми. Но они не афишировали это. Все они работали полный день, жили просто и не водили роскошных автомобилей. Женщины одевались небрежно и носили очень мало украшений.
        Люк никогда не заводил разговор о ее работе, и она всегда имела возможность убедить себя, что создание прекрасного было само по себе достойным занятием. Каждый день она отправлялась в свою мастерскую, горя от нетерпения взяться за новый проект.
        Посмотрев все предложения, поступившие ей после «Глаза любви», она решила — не в меньшей степени и потому, что это давало ей возможность больше времени проводить с Люком — воздержаться от коммерческих заказов или любых эксклюзивных контрактов с магазинами и принять только самые избранные частные заказы. Принц из Саудовской Аравии прислал своего эмиссара с бриллиантом, который он хотел подарить одной из своих жен; несколько известных личностей Голливуда давали Пит карт-бланш, если она сделает украшение, которое затмит «Глаз любви», звонили жены мультимиллионеров, приглашали ее на ланч в «Лё Сирк» и «Кот Баск», высыпали на скатерть фантастические драгоценные камни, чтобы Пит могла посмотреть их.
        Она бралась за работы, которые, как она надеялась, принесут ей удовольствие, тянулась к людям, у которых был сильно развит собственный вкус и, несмотря на это, они не боялись доверять ее вкусу. По мере того как росла ее уверенность, она начала привлекать к работе Джозефа. Он подыскивал хорошие камни, чтобы подчеркнуть основной камень, полученный от клиента. У нее уже была секретарша, чтобы заниматься корреспонденцией. Она наняла Лотти, которая, когда стало совсем невмоготу под игом Андреа, позвонила Пит и спросила о работе.
        Кроме секретарских обязанностей, Лотти взялась еще за одно дело — узнавать все возможное о жизни Коломбы. Тайна коллекции никогда не выходила у Пит из головы. Теперь она хранила половину флакона в сейфе в своем кабинете вместе с камнями, которые она использовала в своих замыслах. Она часто вынимала его и предавалась мечтам. Однажды Лотти увидела его, и Пит рассказала ей всю историю. Лотти изъявила желание попытаться что-нибудь выяснить. Многочисленные письма, отправленные за границу в библиотеки и газеты, не принесли желаемого результата. Пит получила лишь несколько копий выцветших газетных фотографий, снятых пятьдесят-шестьдесят лет назад. Но они показали Коломбу в самом расцвете ее красоты и всегда украшенную какими-нибудь драгоценностями — потрясающими висячими серьгами, ожерельями из драгоценных камней, брошками, тиарой, ярко сверкавшей в свете вспышек фотокамер.
        Захваченная очарованием и романтическим ореолом, окружавшим жизнь ее бабушки, Пит однажды не вытерпела и рассказала всю историю Люку, когда они лежали в постели. Его реакция была совсем не той, на которую она рассчитывала. У него откровенно вызвало отвращение, что кто-то мог продавать свое тело за бесполезную роскошь, за такие ненужные безделицы, как пригоршня драгоценных украшений.
        Он был так неистов в своем отвращении, что Пит никогда больше не заводила разговор о коллекции Коломбы, но свой сбор информации она не бросила. К несчастью, выцветшие черно-белые фотографии не давали полного представления об украшениях: нельзя определить цвет темных камней, неясен рисунок. Пит подумала, что, если ей вдруг встретится одно из них, у нее есть шанс узнать, если, конечно, их давным-давно не разломали. Оставался лишь небольшой шанс, но Пит сказала Лотти продолжить поиски. Когда-нибудь могла появиться более серьезная зацепка.
        Когда Пит отправлялась к себе в мастерскую, Люк трудился в подвале на Гроув-стрит, где он оборудовал электронную лабораторию. Пит узнала, что основная часть его работы заключалась в создании микроэлектронных схем для использования в здравоохранении. Калифорнийская компания, основанная на его изобретениях, за работой которой сейчас наблюдал Робби, процветала. По крайней мере одну неделю в месяц Люк проводил на Западном побережье, занимаясь делами. С каждым разом, когда он улетал, Пит все больше скучала без него. В октябре он вернулся вечером из поездки, задержавшись на несколько дней. Когда они в ту ночь занимались любовью, она никак не могла насладиться им. Держа его в себе, она возбуждала его еще и еще, предлагая себя на разные лады.
        — Я начинаю думать, что ты соскучилась по мне,  — наконец сказал он, когда они оба были обессилены и удовлетворены.
        — Гораздо хуже,  — отозвалась она.  — Мне не хватало твоей стряпни.  — Он рассмеялся, и она устроилась около него.  — Я больше не хочу расставаться, Люк. Ты не можешь перевести сюда свою компанию?
        Однажды он ей уже объяснял свой выбор Калифорнии для его бизнеса — доступ к множеству других компаний, работающих в смежных областях, а это было большим подспорьем на стадии развития. Теперь, когда бизнес налажен, она не видела препятствий для перемещения компании. В конце концов, его клиенты живут по всему свету.
        Ее предложение было встречено долгим молчанием.
        — Предположим, я попрошу тебя сделать то же самое. Тебе надо только поднять рабочую скамью и мешочек с камнями. Ты примешь это во внимание?  — Прежде чем она смогла возразить, он добавил: — Твою маму там тоже можно устроить, и дедушке, возможно, там понравится.
        — Они могут не захотеть менять обстановку.
        — Они захотят быть там, где будешь ты.
        — Не знаю. Мне здесь хорошо. А тебе?
        Он улыбнулся и кивнул.
        — Но мне тоже не хочется жить вдали от тебя. Давай попробуем придумать что-нибудь еще. Ты будешь ездить со мной. Ты даже ни разу не посмотрела…
        — Я слышала…
        — Но в следующий раз ты поедешь. Может быть, ты там тоже сможешь чувствовать себя, как дома. Не назначить ли нам новую встречу?
        — Просто покажи мне еще раз, как тебе нравится приезжать домой,  — промурлыкала она, прижимаясь к нему обнаженным телом.
        Следующая поездка Люка была назначена на первую неделю ноября. Пит утрясла свое расписание, чтобы освободиться на это время. Уладив проблему их постоянных разлук, она сможет планировать свое будущее с Люком. Несмотря на все те слова, которые она говорила дедушке о современных нравах, она время от времени мечтала о браке и создании семьи.
        В пятницу, перед тем как отправиться домой и собраться к вечернему полету в Калифорнию, она находилась еще в мастерской, когда раздался телефонный звонок. У Лотти был ланч, и Пит сама взяла трубку.
        — Мисс Д’Анджели?  — спросил голос с британским акцентом, проглатывая слова.
        — Это Пьетра Д’Анджели.
        — Мисс Д’Анджели, меня зовут Джон Аттер. Я звоню из Парижа. Я личный секретарь ее высочества герцогини Виндзорской.
        Пит перевела дух. Известно, что герцогиня одна из самых алчущих покупательниц драгоценных украшений в мире.
        Аттер продолжал:
        — Ее королевское высочество узнала о вашей работе и хочет с вами встретиться, чтобы обсудить изготовление одного украшения специально для нее. Не сможете ли вы приехать в Париж?
        Пит с трудом удержалась, чтобы не закричать от радости.
        — Я уверена, что смогу. Когда вас устроит?
        — Послезавтра.
        Пит замолкла, подыскивая нужные слова. Ей не хотелось менять свои планы с Люком, но можно ли откладывать встречу с герцогиней? Однако прежде чем она смогла что-то сказать, Аттер произнес:
        — Боюсь, мисс Д’Анджели, что время имеет значение. Не могу вам объяснить сейчас, но если вас заинтересовало предложение, вам следует приехать в ближайшие два-три дня.
        — Конечно,  — сразу же согласилась Пит.  — Послезавтра.
        — Хорошо. Мы можем рассчитывать на вас в полдень?
        Пит сказала «да» и получила указания, как добраться до дома герцогини в Булонском лесу.
        После звонка ее увлек водоворот мыслей. Первый раз в Париже! Встреча с легендарной женщиной. Таинственная необходимость действовать быстро. Она нервно шагала по мастерской.
        Но потом внезапно остановилась. Как отнесется Люк к изменению их планов?
        Конечно, он поймет, сказала она себе. В ее профессии заказ, подобный этому, будет вершиной успеха.

        Она спустилась в подвал, как только очутилась дома. Там все было заставлено компьютерами в металлических корпусах, мониторами, был даже компактный лазерный принтер-графопостроитель для создания микросхем. Когда бы она ни приходила сюда, то всегда поражалась, как мало понимает в его работе. Это ее немного пугало. Как могут они жить вместе, не понимая самого главного интереса друг друга.
        Она застала его перед экраном компьютера и молча стояла, наблюдая, как его пальцы, нажимая на клавиши, рисуют на экране сложную трехмерную кривую.
        — Привет, детка,  — произнес он наконец, не отрывая глаз от экрана.  — Через минуту закончу. Нам надо сложить вещи.
        — Люк, я не могу поехать.
        Он удивленно посмотрел на нее, потом отодвинулся от компьютера и сложил руки, безмолвно требуя объяснений.
        Она рассказала ему о звонке из Парижа.
        — И это более важно, чем поехать со мной?  — натянуто спросил он, после того как она закончила.
        — Нет, не важнее,  — возразила она.  — Но у меня появился сейчас благоприятный шанс. Я поеду в Калифорнию в следующем месяце. Только тогда я смогу поехать с тобой. Или, если речь действительно идет о том, чтобы быть вместе, присоединяйся ко мне. Мне хотелось бы провести время в Париже с тобой, чем…
        — У меня свои собственные обязательства,  — оборвал ее Люк. Он поднялся со стула и подошел к ней.  — Послушай, дело не в том, чтобы быть эту неделю вместе, а чтобы устроить нашу жизнь. Не думаю, что есть нечто более важное, чем это.
        — Я с тобой согласна.
        — Но ты не возражаешь, если это подождет.
        — Всего несколько дней! Люк, ну почему ты так строго к этому относишься?
        Задавая этот вопрос, Пит поняла, куда он может их завести.
        — Потому что я не понимаю, черт побери, как ты можешь ставить это на первое место. Неужели, Пит, так важно, если эта чертова герцогиня Виндзорская получит еще одну блестящую безделушку ко всем ее прочим драгоценностям? Меня не волнует, кто она, насколько богата или знаменита. То, что она покупает на свои деньги, доставляет ей не более нескольких мгновений эгоистичного удовольствия.
        — В таком случае неважно, есть ли на свете «Мона Лиза» или мраморная «Венера». Полезны ли они? Люк, если ты не можешь оценить то, что я делаю, вместе с этим ты отвергаешь и меня.
        Он схватил ее за руки.
        — Нет, Пит. Я люблю тебя.
        — И какова же любовь в твоем понимании?  — с горечью спросила она.  — Нечто большее, чем несколько мгновений эгоистичного удовольствия?
        Они пристально посмотрели друг на друга, потом она вырвалась из его рук и пошла наверх упаковывать вещи — в Париж.
        Прилетев в субботу утром в Париж ночным рейсом из Нью-Йорка, она направилась прямо в очаровательный отель, который ей рекомендовала Джесс. Позвонив Джесс, чтобы посплетничать о своей «секретной миссии» и поплакаться в жилетку о ссоре с Люком, Пит узнала много полезного для себя.
        — Я могу кое-что рассказать о ее королевском высочестве, что может быть тебе полезным. Я видела ее.
        — Ты?
        — У нее есть общие друзья с моими родителями, и у них дом на побережье Карибского моря. Лет восемь-девять назад мы все гостили там. Встретив Уоллу лишь раз, никогда не забудешь.
        Джесс рассказала ряд моментов, чтобы дать представление о герцогине. Это была тщеславная женщина, которая обожала лесть. Ей нравились люди, которые хорошо относились к ее собакам, поскольку она считала их своими детьми. И ценила тех, кто называл ее «Высочество» и делал перед ней реверанс, когда их представляли друг другу — особенно потому, что по протоколу ей это не полагалось. Она берет в руки бумажные деньги, только если они новые и хрустящие, или ее служанки прогладят их.
        — Ты шутишь!  — рассмеялась Пит.
        — Поверь мне,  — уверяла Джесс,  — нет нужды придумывать возмутительные истории, когда говоришь о герцогине Виндзорской.
        Пит не думала, что ей представится случай предложить герцогине деньги, но знание особенностей ее характера не повредит и поможет легкому общению.
        По дороге в аэропорт Пит схватила в книжном магазине пару биографий и провела большую часть дня в Париже, изучая их. Она вышла только посетить первый магазин Картье, где, как известно, герцог заказывал особые подарки для своей жены ко дню ее рождения и годовщинам их свадьбы, и посмотреть на парижский филиал «Дюфор и Ивер» из-за сентиментального любопытства.
        Она не любила осматривать достопримечательности. Виды Эйфелевой башни, Сены и Нотр Дам, которые невозможно пропустить, разъезжая по Парижу на такси, навели на нее только грусть. Париж — город влюбленных, все песни и стихи говорили об этом. Ей надо было бы быть здесь в первый раз с Люком.
        Хоть он и извинился, когда она позвонила из аэропорта Кеннеди перед отлетом в Париж, Пит знала, что проблема не похоронена навечно. Люк никогда не сможет полностью побороть свое чувство злобы против определенного вида богатства и его разрушительных сторон. Он считал, что оно убило его мать. Он был не настолько глуп, чтобы в отместку сделаться нищим, но большую часть денег тратил на филантропию, а не на роскошь. Поэтому между ними могло быть не только различие во взглядах и ценностях, но и то, что ей нравилось в нем больше всего — его цельная натура, честность с ней и откровенная приверженность бескорыстной жизни.
        В субботу утром Пит оделась в подобающий случаю черный костюм — ничего такого, что могло бы затмить герцогиню,  — и убрала назад волосы, чтобы выглядеть аккуратной. Готова, успокоила она себя, посмотрев последний раз в зеркало, выходя из номера и повторяя шепотом: «Реверанс, собаки, лесть… реверанс, собаки, лесть».
        Через полчаса такси въезжало через высокие чугунные ворота на краю Булонского леса, и Пит очутилась во дворе большого дома с каменной балюстрадой вокруг крыши.
        Дверь открыл седовласый Джордж Санегр, долголетний дворецкий-испанец герцогини. Высокий и прямой, в полосатых утренних брюках и фраке, он впустил Пит, как только она назвала себя.
        Почти сразу же к ней подлетело трио пронзительно лаявших грязно-бежевых мопсов с серыми и черными мордами, которые вбежали в открытую дверь и заскользили по мраморному полу. Их украшали ошейники из норки, усыпанные бриллиантами, и от них пахло духами «Диор».
        Дворецкий указал на книгу, лежавшую на мраморном столике.
        — Запишитесь, пожалуйста, в книге посетителей, и я проведу вас в салон.  — Рядом с книгой Пит заметила красную кожаную коробочку, на которой золотыми буквами было вытиснено «Король». Дрожь прошла по ее телу даже при взгляде на историю ушедшей эпохи.
        Ее провели из огромного холла с причудливо расписанным потолком по широкой лестнице в изысканную серебристо-голубую комнату, полную бледного водянистого солнечного света. Зеркала с канделябрами отражали прекрасную французскую мебель и портреты королевы Марии, королевы Александры и герцога — во всех регалиях принца Уэльского Эдуарда, висящие в серебряных рамах, украшенных драгоценными камнями.
        Комната была заставлена столами разной формы и размеров, и на каждом из них сверкали сокровища — драгоценные кинжалы, фарфоровые конфетницы, шкатулки работы Фаберже, покрытые бриллиантами, серебряные подсвечники, табакерки, часы, небольшие лампы, даже боевая дубинка маори из Новой Зеландии.
        Повсюду были цветы — белые каллы; большие, размером с капусту, высокие пионы; букеты тепличных нарциссов, распространяющие дурманящий аромат, и огромные, любимые герцогиней, белые хризантемы.
        В ожидании герцогини Пит подошла поближе к портретам. Она остановилась перед королевой Марией, в парадной мантии, изображенной в царственной позе, когда позади нее голос решительно произнес:
        — Моя свекровь. Она никогда не считала нужным признать меня.
        Пит повернулась и увидела герцогиню, которая направлялась к ней с легкой улыбкой на лице. Герцогиня подала ей руку. Взяв ее, Пит присела в реверансе, который вчера вечером усердно училась делать перед зеркалом. Герцогиня улыбнулась более радушно, указав Пит на кресло.
        — Присаживайтесь, мисс Д’Анджели.  — Ей было далеко за семьдесят, но герцогиня сохранила поразительную фигуру. На ней было темно-синее платье, ее черные как смоль волосы в то утро были уложены Александром, который проделывал это ежедневно на протяжении почти тридцати лет. Три подтяжки кожи лица дали замечательный результат. Решительная линия подбородка, высокие выступающие скулы, правда, глубокая морщинка пересекала лоб, а высокие брови дугой придавали ей несколько удивленный вид.
        Собаки вбежали следом за ней в комнату, обнюхивая ее лодыжки, потом направились к Пит и стали обнюхивать ее туфли. Герцогиня одобрительно наблюдала, как Пит наклонилась к мопсам и почесала им головы: «Ну, здравствуйте». Опускаясь на диван, герцогиня тихо окликнула собак, и они улеглись на подушках у ее ног.
        Реверанс, собаки и лесть, напомнила сама себе Пит.
        — Прелестная комната, мэм. Вы сами украшали ее?  — Пит прекрасно знала, что так оно и есть.
        — Да. Я лично украшала весь дом. Мне это доставило особую радость, герцогу нравился мой вкус.
        Она оглядела комнату.
        — В ней сохранилось все в том же виде, как и при его жизни.
        Пит проследила за ее взглядом и увидела на консоли коробку любимых сигар герцога. Его трубки по-прежнему лежали в подставке рядом с креслом.
        — Я всегда была уверена, что он умрет раньше. Вы знаете, он от многого отказался ради меня. Очень тяжело без него.
        — Я уверена в этом, мэм, но, должно быть, замечательно, когда тебя так любят.
        Темно-синие глаза герцогини засверкали.
        — В этом есть свое утешение.  — Она лениво почесала одну из собак, которая забралась к ней на колени.  — Конечно, нельзя сказать, чтобы это было всегда легко. Вы видели это?  — Она протянула свое тонкое запястье и покачала браслетом, один ряд бриллиантов с девятью свисающими с него латинскими крестами, усыпанными драгоценными камнями. Пит знала, что она была в нем в день свадьбы.  — Я всегда думала, что он олицетворяет кресты, которые мне приходится нести.
        — И нести с таким вкусом, ваше высочество.
        Герцогиня кивнула, полностью соглашаясь с ней.
        — Вкус, может быть, мое самое величайшее достоинство, мисс Д’Анджели. Когда-нибудь меня, возможно, будут помнить только благодаря моему вкусу. Тем больше я хочу поддерживать его, даже после кончины герцога.  — Она устремила взор на фотографию, вставленную в раму, на приставном к дивану столике. Он умер несколько лет назад, но Пит видела по взгляду герцогини, что она все еще скорбит о нем.
        — Пока он был жив,  — продолжила она,  — он всегда покупал мне драгоценности. Это был акт любви, и в каждую нашу годовщину я продолжаю эту традицию. Каждый год меня одолевают сомнения, не пора ли остановиться. Потом чувство берет верх. Ему так нравилось дарить мне красивые вещи. Мне кажется, что сквозь сияние и блеск драгоценных камней ко мне приходит часть его души. Это звучит безумно, моя дорогая?
        — Если только бессмертная любовь — некая форма безумия,  — ответила Пит. Герцогиню, похоже, тронули ее слова.  — Я знаю о тех прекрасных рисунках, которые вы создали. Мне хотелось, чтобы вы сделали что-нибудь для меня.
        — Для меня это честь, мэм,  — сказала Пит.  — У вас есть какие-нибудь пожелания?..
        Зная, как привлечь внимание, герцогиня сделала только легкий жест рукой, и Пит умолкла.
        — В данном случае дело не просто в дизайне,  — пояснила она.  — Сначала я хочу, чтобы вы выступили моим агентом.
        — Агентом,  — повторила Пит. Слово заинтриговывало.
        Герцогиня протянула руку к стопке книг на кофейном столике. Она взяла верхний том и вручила Пит. Это был прекрасно изданный, с цветными фотографиями, каталог аукциона, который будет проводить «Кристи» в отеле «Бо Риваж» в Женеве. На обложке был изображен необыкновенной красоты рубин и бриллиантовое колье. Подпись внизу гласила, что драгоценность принадлежит Дороти Фиск Хейнс. Дата аукциона — утром во вторник, то есть послезавтра.
        — Я знала Дотти Хейнс,  — сказала герцогиня,  — и знаю ее коллекцию. В ней есть одна вещь, которую я всегда хотела иметь. Я пыталась купить ее при жизни Дотти, но она не продала. Однако она ничего не сделала с ней. Я отметила фотографию…
        Пит заметила хрустящую новую — или, возможно, проглаженную утюгом — стофранковую банкноту, выглядывающую из каталога. Раскрыв на нужной странице, она увидела цветную фотографию крупного неоправленного рубина, ограненного в виде кабошона. Несколько строк под фотографией сообщали, что камню сто лет, добыт он в верхней Бирме, где добываются самые лучшие рубины в мире, цвет его достаточно чистый, чтобы называться «голубиная кровь», что встречается один раз на двадцать тысяч рубинов. Его вес, двадцать восемь с половиной каратов, делает его редким вдвойне.
        — Я хочу, чтобы вы, мисс Д’Анджели, приобрели для меня этот камень и создали что-нибудь такое же эффектное, как «Глаз любви»,  — рисунок, который понравился бы Дэвиду. Дар, который положит конец всем дарам. Вы сможете это сделать?
        Было бы просто бравадой давать сейчас какие-нибудь обещания в ответ на такие ожидания. Пит проницательно придерживалась практической стороны дела.
        — Первая проблема — приобрести камень. Его цена непременно будет высокой.
        — Да, а если станет известно, что его хочу я, она будет еще выше. Вы будете моим агентом, и вам дается право заплатить за него столько, сколько, вы считаете, он стоит. Я полагаюсь на ваше суждение.
        — В семнадцатом веке,  — заметила Пит,  — величайший знаток драгоценных камней Бернард Тавернье писал: «Когда рубин превышает шесть каратов и совершенен, он продается за ту цену, которую за него запросят». Этот рубин, мэм, почти в пять раз выше шести каратов.
        Герцогиня кивнула.
        — Несомненно, его будут добиваться. Но я чувствую, что вы меня не разочаруете.  — Быстро и небрежно она упомянула о практических вопросах. Чек для покрытия расходов ей доставят в отель сегодня позже. Все подробности, такие, как ее вознаграждение и оплата за рубин, следует обсудить с мистером Аттером, его адрес и телефон будут приложены к чеку.
        — Когда рубин будет мой,  — заключила герцогиня, вставая,  — привезите его мне, и мы поговорим немного больше о том, что с ним делать.
        Аудиенция явно закончилась. Они вместе вышли в вестибюль, где герцогиня сообщила Пит, что ее отвезут в отель, и потом пожала ей руку.
        Пит почувствовала разочарование. Она надеялась, что ей покажут коллекцию драгоценностей, которая была подарена Уоллис Симпсон обожающим ее отрекшимся королем. Она часто видела фотографии, чтобы понять, сколь велика коллекция, но были вещи, которые можно было узнать только при ближайшем рассмотрении.
        Она думала попросить, но потом решила подождать. Она еще сможет это сделать, когда вернется.

        Глава 11

        В понедельник, в конце напряженного дня, главный магазин фирмы «Тесори» в Женеве вот-вот должен был закрыться. Половина крупных ювелирных дилеров и любителей драгоценностей всего мира съехались в город на аукцион. Движение машин рядом с магазином возросло больше обычного. Те, кто собирался завтра принять участие в аукционе, не могли устоять перед соблазном увидеть в «Тесори» то, что поразило их воображение. Владелец магазина, Антонио Скаппа, считал, что для очень богатых приобретение драгоценностей то же самое, что для бедняков есть арахис: невозможно остановиться, попробовав один раз.
        Антонио мог бы быть доволен результатами дня, но перед закрытием он, как обычно, обходил свои владения, бросая хмурые взгляды на продавцов, делая замечания огранщикам, выговаривая дизайнерам. Он вел свое дело преимущественно с помощью кнута, а не пряника, а сегодня он пребывал в особенно отвратительном настроении.
        На самом деле Антонио был не просто недоволен. Он был напуган.
        Когда ушел последний служащий и дверь за ним была заперта, он пошел в свой кабинет в конце магазина и сел за стол. Он мрачно уставился на блестящий каталог, лежащий перед ним. Завтрашний аукцион может стать для него реальной бедой, первой серьезной угрозой его безопасности за двадцать лет.
        Он может означать нежелательное воскрешение и разоблачение Витторио Д’Анджели. Найдя нужную страницу в каталоге, Антонио пристально посмотрел на изображение замечательного колье из изумрудов и сапфиров, а мысли его перенеслись на тридцать лет назад.
        В конце войны по всей Европе царил хаос. Документы уничтожены, люди меняли место жительства, все можно было сделать за деньги. Иногда создавалось впечатление, что одна половина населения Европы пустилась в бега от другой половины, и большинство имели на руках фальшивые документы.
        Витторио Д’Анджели не был исключением. Как высоко поставленный фашистский чиновник он был хорошо известен. Спешно скрывшись от мести итальянских партизан, он пересек в горах границу и оказался в швейцарском городе Лугано. Его жена Гретхен уже ждала его там, прячась вместе с отцом, которого разыскивали как нацистского преступника. Группа сочувствующих фашистам трудилась день и ночь, готовя фальшивые документы для сотен гитлеровских приспешников, пытавшихся убежать в Южную Америку, или изготавливала новые удостоверения личности для тех, кто оставался в Европе. Чета Д’Анджели и Рудольф Коппвельдт добавились в их списки.
        Скрываться было трудно, ожидание разрушало нервную систему, но вскоре Витторио Д’Анджели перестал существовать, а на свет появился Антонио Скаппа, респектабельный италоговорящий швейцарский бюргер. Гретхен стала Лизой Бамберг, говорящей по-немецки жительницей Цюриха, а ее отец присоединился к другим нацистам, скрывшимся в Южной Америке. Ради их «легенды» Антонио и Лизел изобразили знакомство в Лугано, встречались на виду у всех и сочетались браком по швейцарскому закону.
        Витторио удалось прихватить из Италии швейцарские франки, но они скоро закончились. Как бы много ему ни удавалось заработать, это было ничто по сравнению с состоянием, лежащим в хранилище в нескольких милях от него. Драгоценности Коломбы. Его драгоценности. Он заслужил их и собирался заполучить. У него все еще была нижняя половинка флакона Коломбы, юбочка, сделанная из золота и усеянная бриллиантами. Вскоре после войны он отправился со своей половиной в Гельвеция Кредитаншталт, пытаясь получить драгоценную коллекцию, которую он сдал на хранение семь лет назад. Но безуспешно. Банковские власти без наличия двух половинок флакона не выдали драгоценности.
        Чета Скаппа назвала своего первого ребенка, дочку, Андреа. Теперь, больше чем прежде, Антонио думал об огромном богатстве, которое надо заполучить. Сознание того, что существуют драгоценности, которые он мог бы иметь, грызло его, боль усиливалась ежедневно, пока он не смог думать ни о чем другом.
        Жена нашла ответ на мучивший его вопрос.
        — Мы изменили документы и стали другими людьми. Когда сделаем пластические операции, у нас будут другие лица. Почему же тогда нам не извлечь выгоду еще из одной подделки? Найди кого-нибудь, кто сможет воссоздать половину флакона твоего брата.
        Ушло много времени, чтобы отыскать подходящего человека с необходимыми профессиональными навыками и неразборчивого в средствах. Надо было сделать верхнюю половину полностью по памяти Витторио. Хотя он видел ее недолго, только раз много лет назад, но образ ясно врезался ему в сознание.
        Он отыскал в Амстердаме художника-ювелира по имени Бурсма, который во время войны сотрудничал с фашистами, а впоследствии разорился.
        — Трудно,  — сказал тот, когда Витторио обратился к нему с просьбой.  — Трудно. Но не невозможно. За хорошую цену.
        — Я не могу заплатить, пока флакон не будет закончен, и я не возьму в банке драгоценности,  — сказал Витторио.
        — Ах, так,  — сказал голландец.  — В таком случае это будет в два раза дороже.  — И сразу принялся за работу.
        Два года ушло на изготовление второй половины флакона. Наконец, Витторио и Бурсма направились в Женеву в Гельвеция Кредитаншталт.
        Хитрость удалась. В банке у господина Линднера не было причины подозревать, что две половинки флакона, точно такие же, как ему описали их и так прекрасно соединившиеся вместе, не были обе оригиналами. Через час Витторио вышел из банка, неся небольшой сейф, наполненный драгоценностями своей матери, и навсегда расставшись со своим настоящим именем.
        Бурсме не терпелось получить вознаграждение, он не хотел ждать, пока Антонио потихоньку продаст кое-что из драгоценностей. Когда он настоял, чтобы Антонио позволил ему выбрать несколько украшений из коллекции в качестве платы. Антонио не мог отказать.
        — Но вы должны разломать украшения и заново огранить камни,  — настаивал Антонио.  — Если когда-нибудь выяснится, что эти драгоценности из коллекции Коломбы, я погиб. И вы тоже.
        — Да, да, конечно. Не надо думать, минхер, что я ничего не смыслю в этом деле.  — Он выбрал брошь с редкими рубинами цвета «голубиная кровь», ожерелье по крайней мере с тремя дюжинами бриллиантов, которое можно легко переделать, пару превосходных изумрудных серег, необыкновенно насыщенного ярко-зеленого цвета и, наконец, он взял колье, сделанное из сотен маленьких изумрудов и сапфиров, которые мог продать за хорошую цену по отдельности.
        Два других украшения из коллекции — брошь в виде пшеничного колоса и бриллиантовый браслет — пришлось продать сразу же, чтобы заплатить за устройство Рудольфа Коппвельдта в Южной Америке и пластические операции, которые будут гарантировать безопасность Антонио и Лизел.
        С новыми лицами и новыми именами чета Скаппа вернулась в Лугано. Они опасались продавать еще драгоценности. Большинство из них было сделано специально для Коломбы, а у нее был особый вкус. Они могли подвергнуть себя риску. Он разломал еще одно или два украшения и продал камни, но даже это лишило его покоя. Оказалось, что коллекция имеет еще и дополнительную ценность. Банки Лугано были переполнены деньгами, оставленными на хранение сбежавшими фашистами. Однажды Антонио Скаппа показал осторожному служащему, выдававшему ссуды, коллекцию драгоценностей, на основе которой он намеревался основать ювелирное дело. У него не было проблем с получением внушительной ссуды.
        Имея деньги и чувствуя себя в безопасности, он стал решать, как ему провести оставшуюся жизнь. Время, проведенное с Бурсма, привило ему вкус к ювелирному бизнесу, а также навело на мысль, сколько денег он может в нем заработать. В 1952 году родилась фирма «Тесори».
        Почти сразу же дело пошло успешно. Опыт в управлении конфискованным магазином в Милане сослужил ему хорошую службу. За четыре года открылись магазины в Женеве и Цюрихе. Вскоре после «экономического чуда» в Германии он почувствовал себя в безопасности и отправил Лизел в Мюнхен и Берлин, чтобы проследить за открытием там филиалов. Благодаря связям отца у нее были скрытые ходы к лучшим коллекциям драгоценностей и банковскому кредиту.
        Они построили хорошую жизнь, безопасную жизнь. До сегодняшнего дня.
        Антонио был потрясен до глубины души, когда, пролистывая каталог предстоящего аукциона, он натолкнулся на полное цветное фото восхитительного колье, которое выглядело как поток воды, устремившейся через рассеянную тень в солнечный день. Это был особый дизайн. Ряды сапфиров были незаметно укреплены по диагонали таким образом, что сплошное колье было совершенно гибким. В нем было больше пятисот сапфиров и около двухсот изумрудов, которые располагались по краю всего колье. Это было изысканное украшение, по-настоящему уникальное в своем роде, и хорошо знакомое Антонио.
        Он видел его дважды — в первый раз, скользящим между пальцев Коломбы в освещенной свечами вилле в горах над Флоренцией, потом, когда отдавал его Дирку Бурсма при условии, что оно будет сразу же расчленено.
        Глупый дурак, глупый жадный дурак!  — бранился он на давно пропавшего Бурсма. Теперь он вынужден купить колье. Мог ли он так рисковать, а вдруг кто-нибудь однажды сможет узнать, что оно из легендарной коллекции Коломбы? Его мать была знаменита, о ней писали, фотографировали. Ее драгоценности были не менее знамениты. Время от времени возникал