Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Любовные Романы / ДЕЖЗИК / Ковальска Лена: " Пароль Чудо " - читать онлайн

Сохранить .
Пароль: чудо Лена Ковальска
        Владислав Данн - "белая ворона" в семье, и его открытая бисексуальность - не главное, чем он отличается от окружающих его людей. Поиск себя и обретение счастья - непростое дело для сына властной матери-олигарха. С одной стороны клан, требующий жить по его законам, а с другой - горячие порывы молодого мужчины выйти за рамки, любить без границ и обрести свободу. Мужчины или женщины? Карьера или семья? Книга рассказывает о первой любви и первых потерях. Еcли вы любите произведения в формате “Санта Барбары” и “Саги о Форсайтах”, то смело начинайте читать! Все совпадения названий с реально существующими организациями или публичными личностями - фантазия автора. Имена героев, а также наименования некоторых компаний и организаций выдуманы.
        Лена Ковальска
        Пароль: чудо
        ВМЕСТО
        ВСТУПЛЕНИЯ
        «This is a man's, man's world»
        Джино открыл глаза, и потянулся, медленно стряхивая с себя остатки сна. В окна светило яркое утреннее солнце. Из небрежно сброшенных ночью наушников звучала песня "A man's world" Нэны Черри. Пальцы автоматически кликнули по кнопке Stop. Джи быстро встал и огляделся: он по-прежнему находился в офисе отца. Вчера так и уснул на диване, в ожидании известий от брата.
        Он вышел из кабинета. Почти вся семья была в сборе: отец и его партнёр Вит вдвоем склонились над конспектом плана действий, которые по старинке сперва выводили на бумагу. Его дядья по крови, но братья по духу, играли в карты, чтобы скоротать время. Все ждали известий от Эугенуша. Было достаточно рано, некоторые ещё спали.
        Неделю назад транснациональная корпорация "Нестон" совершила рейдерский налет на центральный офис компании Dann foods в Варшаве, принадлежащей их семье. Расправой угрожали всем, кто был в деле, поэтому почти всем членам семьи пришлось укрыться здесь, в краковском филиале компании. Семья его отца владеет крупными предприятиями польской пищевой промышленности и является очень привлекательным активом для любой корпорации, стремящейся к мировому лидерству. Капиталистический мир живёт по своим законам, он жесток. Отдельная группа реакционеров, не желая мириться с успешным лобби отца Джино в европейской торговой зоне, предприняла очень дерзкую попытку физически устранить нежелательных оппонентов. Однако имя Владислав Данн (именно так зовут его отца), достаточно хорошо известное в определенных кругах, послужило некоторым гарантом защиты, поэтому конкуренты не смогли довести начатое до конца. Эксперты, работающие на отца, считали, что "счастливое спасение" - лишь игра владельца "Нестон" Пауля Ларссена. "Питон душит кошку", - сказал вчера отец.
        - Джи, как ты себя чувствуешь? - спросил Болеслав.
        - Хочешь кофе? - перебил его Станислав?
        - Нет, ничего не хочу. - Ответил Джино.
        Он вновь оглядел находящихся в комнате родственников. Александр, Патрик, Болеслав, Станислав, Кароль, Вит и, наконец его отец, Владислав - все они были вынуждены уже три дня ждать звонка от брата Джино, Эугенуша, которого все называли ласково - Генюсем. Последний работал в концерне "Нестон", был очень близок к блоку управления этой компанией. Именно от него зависел успех нового плана.
        Джино нервничал.
        - Можем ли мы положиться на Эугенуша, папа?
        - Сынок, у нас нет выбора. Только Генюсь сможет помочь нам достать нужную информацию, которая существенно склонит чашу весов в нашу пользу.
        - А как же связи Патрика? - уточнил Джино.
        - Они сейчас бесполезны. - Отец внимательно посмотрел на сына и вернулся к работе.
        Патрик - номинальный владелец молочных ферм Нижнесилезского, Верхнесилезского и Малопольского воеводств. Ему также принадлежат молочные заводы в Варшаве, Кракове, Вроцлаве, Ополе и Познани. Однако он играет в компании лишь светскую роль. Сыновья Патрика Болеслав и Станислав изредка помогают ему. Фактическим распорядителем ресурсов клана Даннов является Владислав. После смерти своей матери - влиятельного политика и олигарха, он встал во главе компании и негласно - во главе клана. От матери ему перешли даже должности в Европарламенте. Хвала демократии!
        "Зря папа передал мне все права на недвижимость и активы, - думал Джино. - Эугенуш - лучший кандидат, верный сын и добрый брат. А я - новичок в деле, бестолковый и вечно сомневающийся в своих поступках. Только злые обстоятельства стоят между Эугенушем и "регентством", я уверен. Отец рано или поздно вернёт его в семью, этим я и освобожу себя. Эугенуш очень неудачно женился на дочери владельца "Нестон". Глупейшая ситуация! У них там, видите ли, любовь! Он разведется, вернётся в семью, и я передам ему свои права."
        Быть - де-юро - вторым после отца для Джино в тягость. Он не хотел этого. Когда-то он относился к жизни легче: занимался модельным бизнесом, вел самый обычный образ жизни, жил с девушкой, на которой собирался жениться. За бизнесом отца наблюдал лишь со стороны. Но неприятности в любовных делах, а затем и резкий поворот жизни в сторону семейного бизнеса сделали его неразговорчивым, жёстким. Он постоянно прокручивал в голове события последних лет, чувствовал себя беспомощным перед обстоятельствами.
        Сперва от него ушла Вероника. Но это даже хорошо. Отношения с ней строились на зависимости, а не на чувстве. Плохо, что Вероника ушла, будучи беременной. Вопрос с ребенком необходимо решать. Джино не был готов стать отцом для этого ребенка, но был намерен оказывать поддержку своей бывшей партнёрше и разделить родительские обязанности, хотя бы в вопросах денег. Вероника затаила на него сильную обиду, и после их расставания уехала домой, к матери. Из-за украинского гражданства Веро, дело усложнилось на уровне международных отношений, и без связей отца тут не справиться. А если все пустить на самотёк, то гиперопекающий папа все равно захочет решить этот вопрос за его спиной. Относительно семьи, у отца был пунктик: он стремился все контролировать.
        А ещё Джино встретил ту самую девушку, с которой захотел остаться. Он надеялся на продолжение отношений, но события на мировой арене сформировали опасное положение для всех членов его семьи, и тем самым спровоцировали их расставание. Он глубоко переживал. Как это возможно? Возможно, если твой отец переходит дорогу "владельцам" мира.
        "This is a man's, man's world…" - внезапно зазвучало из кармана, и он вздрогнул. Пальцы, компульсивно отбивающие ритм по корпусу телефона, случайно включили плеер.
        Он усмехнулся. Действительно, это мужской, сугубо мужской мир - он посмотрел вокруг. Ни женской улыбки, ни женской заботы… Вокруг смокинги и галстуки, мужской бас и запах виски.
        Отец второй год живет с мужчиной. К счастью, его любовник Вит - партнёр очень достойный. Эугенуш говорит: "дома у нас - дабл дабл скотч". Их "папы" составляют почти идеальный тандем и в быту, и на работе. Вит когда-то был в числе топ-менеджеров "Нестон", очень хорошо знаком с мировым порядком, и, будучи правой рукой одного из самых влиятельных людей мира сего, принимал много важных геополитических решений. Отцу давно нужен был такой надёжный и умный партнёр. Некоторые отмечали, что отношения с мужчиной пошли Владу на пользу.
        Джино посмотрел на них. В этот момент Вит салфеткой смахнул с верхней губы Влада капли кофе и улыбнулся. Джино покачал головой, отвернулся и снова уставился на братьев.
        Станислав - гей, который уже три года живет с парнем. Болеслав не гей, но предпочитает жить один, потому что так проще. У Болеслава за плечами развод, драматическая история любви, и есть сын, воспитанием которого сейчас занимается Патрик.
        - Наш мир мужчин давит на меня! - произносит Джино вслух. - Ну, посмотрите же, мы - отряд холостяков-неудачников!
        - Почему? - усмехается отец.
        - Оглянись вокруг, пап! Наша жизнь раздражает! Как я хочу, чтобы завтра утром я проснулся не один, а с любимой! Но нет, я и завтра буду здесь! Буду вместе с вами что-то ждать, теряя время. Бессмысленно заниматься только делом, быть с головой в работе, как в тюрьме. А я жизни хочу, хочу быть с ней! Я очень устал. Я хочу по-другому.
        - Мы ждём известий от твоего брата, - ответил отец, - а пока придется смириться.
        Болеслав швырнул в Джино пачкой сигарет и жестом позвал покурить. Они вышли на балкон.
        - Парень, всем хочется на свободу. - Болеслав закурил.
        - Я в отчаянии, Болек. Только отец свободен передвигаться и жить как хочет.
        - Во-первых, ты не прав. Во-вторых, сейчас от твоего отца зависит многое, если не всё. Постарайся не провоцировать его. Они с Витом не спят уже вторые сутки, твои стенания только добавляют соли.
        - Мне наплевать, он во всем виноват сам. Я очень устал от такой жизни. Настолько, что готов открыть дверь и выйти. Пусть уже эти ублюдки из "Нестон" или сумасшедшие лоббисты из Европарламента убьют меня, если нужно. Отцу станет проще. Устал прятаться. Зачем это нужно?
        - Я надеялся, ты нашел ответ на этот вопрос в прошлом году. Тебя ведь уже похищали в попытке давить на отца.
        - Я не понял ничего. Совсем. Со мной не разговаривали, ко мне хорошо относились. Мне никто и ничего не объяснил, и отец тоже.
        - Влади рано тебя вытащил. Нужно было, чтобы тебя поджарили пару раз как кабанчика на вертеле. - Рассмеялся Болеслав. - Джи, детка, ты прекрасно понимаешь, что мы своими людьми не размениваемся. Ты очень дорог всем нам. Если с тобой что-то случится, Влади, возможно, больше не сможет встать на ноги. Он очень много пережил. Ты его сын, он любит тебя. Да и твоей матери важно хотя бы понимать, что ты жив и здоров.
        - Она вряд ли думает обо мне. - Нервно усмехнулся Джино.
        - Не говори за нее. Она думает о тебе постоянно! Может она тебя почти не знает, но она любит тебя.
        На балкон вышел Вит.
        - Мы вас слышим, - сообщил он. - Не расстраивай своего отца, очень прошу.
        - Ничего не могу с собой поделать. - Джино вздохнул. - Я до сих пор не могу понять смысл всего происходящего и скрываюсь словно не по своей воле.
        - Я поясню, мой мальчик. - Вит погладил Джино по спине. - Годы жизни в политике и бизнесе подорвали здоровье и психику твоего отца. Он тот, кто есть - олигарх, переговорщик, бизнесмен, политик и даже имеет три должности в Европарламенте. Быть во всем этом - нелегко. Он хочет сохранить имущество своей семьи, ваши жизни, и поэтому мы будем выпутываться из этой ситуации вместе. Хорошо?
        - Если бы не амбиции отца на власть, ничего бы не случилось. Мы бы не были красной тряпкой для всех этих отморозков. А я… Как же я ввязался в эту историю? - вздохнул Джино. - Я мог оставаться в стороне…
        - Нет, Джи, не мог. Рано или поздно ты бы все равно вошел в семейное чистилище. - Болеслав дружески хлопнул его по плечу.
        Вит вышел.
        Джино и Болеслав немного помолчали.
        - Я знаю, что раньше ты сопротивлялся клану и спорил с моим отцом, примерно, как я сейчас. - Сказал Джи.
        - О, нет, дружок, я был куда большим говнюком.
        - Что заставило тебя изменить точку зрения?
        - Твоя мать. А точнее то, ЧТО она мне сообщила. И то, КАК она мне это сообщила.
        - Что это было?
        - История твоего отца.
        - Такая сложная история?
        - Нелёгкая, Джино. Такая история не с каждым случается. Всегда будет то, что ты никому не расскажешь, верно?
        - Верно, - ответил Джино. - Отец не рассказывает о прошлом. Ты можешь мне объяснить, почему так абсурдно складывается его жизнь?
        - Не могу, Джи, у меня нет желания говорить об этом. Но я вижу, что пришла пора познакомить тебя с одним важным документом. Я кое-что дам тебе, но строго по секрету. Хорошо?
        Джино кивнул. Они вышли к остальным.
        - Джино, что тебе сказал Болеслав? - вдруг спросил Влад, глядя на сына.
        - Он сказал: "Приходи ко мне как стемнеет!" - ответил Джино с улыбкой.
        - "…и захвати презервативы", - добавил со смехом Болеслав. Оба переглянулись. Опять контроль!
        Вит громко рассмеялся и разбудил Патрика.
        - Патрик, доброе утро! - Джино похлопал дядю по плечу. - У нас полемика, рассуди!
        - Можно сперва выпить кофе? - Патрик потянулся, стряхивая с себя сон.
        - Я приготовлю, мне нужен перерыв. - сказал Влад и вышел. В офисе, на время опалы, отвели отдельное помещение под кухню.
        - Он не хочет разговаривать? - переспросил Патрик.
        - Он на нервах и старается уйти от некоторых тем. - Ответил Вит.
        - Эти темы ему немного чужды или неприятны. - Джино упал на диван рядом с Патриком. - Скажи, ты думаешь о ней?
        - О ком? - переспросил Патрик.
        - Об Агате.
        - Постоянно! - Ответил за отца Болеслав.
        - Да, он прав. Постоянно думаю о ней.
        - Это, мой друг, называется "одержимость". - вдруг произнес Александр.
        - Я думал, ты спишь!
        - В такое время только Кароль может спать так хорошо, - усмехнулся Александр и вяло зевнул. - Спать хочется, но вы снова за старое! Боженька дал вам слишком звонкие голоса и болтливый характер.
        Джино перевел свое внимание на Александра:
        - Саша, ты уже давно работаешь с отцом, ты его свояк. Ты фактический член семьи вот уже более 30 лет. Ты папе моему как брат. Он всегда так неумело выстраивал отношения с женщинами? Ты вроде его правая рука?
        - Нет, Вит его правая рука. Правда, Вит? - Александр перевел внимание на другого.
        - Алекс - эксперт, - подтвердил Вит.
        - А Патрик?
        - Я - технический персонал! - нарочно громко произнес Патрик. - Где кофе, Влади?
        - Я иногда думаю, что это проклятье. - Продолжил Джи. - Почему у нас неладно с женщинами? Расплата за дерзость?
        - Не драматизируй, - прокомментировал Болек. - Это не более чем выбор. Ты всегда получаешь что хочешь. Что ты просишь у жизни - успех в профессии, любви или семейной жизни? Чего ты сам хочешь? Мир спасти или сбежать к любимой? Хе-хе. Жизнь жестока, но всегда права: иногда она даёт тебе решение на твой запрос слишком быстро, но лишь для того, чтобы ты следовал своему пути.
        - Здесь не место излишней лирике, - произнёс Александр, - голимая психология! Ты сам формируешь обстоятельства своей жизни и делаешь выбор, который является максимально правильным в момент решения. В создавшейся ситуации более безопасным было остаться с отцом и продолжить семейное дело, чем пускаться в рискованные авантюры и побеги. Ты так решил, вот и всё.
        - Потом сбежишь с девицей, как разберешься с текучкой, - усмехнулся Патрик.
        - Никто же не сбежал до сих пор. Кому это удалось? - Угрюмо отозвался на это Джино.
        - Я сбежал, - признался Станислав, - только не с девицей, и до сих пор переживаю за этот случай.
        Патрик улыбнулся.
        - Я однажды сбежал с вашей матерью, мальчики. - Обратился он к сыновьям. - Мне было девятнадцать.
        - Я как-то сбежал из-под контроля нашего диктатора (кивок в сторону кухни) к девице, но она меня ему же и сдала. Я обижен! - Посмеялся Болеслав. - Старая история! Рассказать?
        Все согласно закивали.
        - Историй у вас много. Я наслышан о приключениях. - Вит подсел поближе к говорящим, в надежде продолжить разговор, но вошел Влад и принес кофе.
        - Так ты хочешь к ней? - Джино слегка толкнул Патрика в плечо. Патрик ничего не ответил и отпил глоток горячего напитка.
        - Он хочет этого больше всего на свете. - Ответил за него Александр. - Агата - шикарная женщина.
        - Спасибо, Саша, - улыбнулся Патрик.
        - Значит, выбор? - уточнил Джи. - Мы все несчастны по своему выбору?
        - Отчего же, некоторые по своему выбору счастливы. - парировал Влад.
        - Согласен! - Произнес Вит.
        - Я несчастен не по своему выбору. - Болеслав снова сделал жест в сторону. - Это не я решал, меня поставили перед фактом, и некоторые из этих людей находятся здесь!
        - Да-да, конечно, Болек, не ты виноват, и не ты выбирал. Это всё она сделала, твоя женщина. Ты - несчастная жертва. - Серьезно произнес Влад. Другие рассмеялись.
        - Конечно! Я рад, что вы это понимаете! - Завопил Болеслав.
        - Я все равно не понимаю. - Джино встал, потянулся и случайно уронил кофе Патрика на ковер.
        Влад улыбнулся.

*****
        Уже третий вечер подряд Данны заказывали ужин в офис. Никто не собирался покидать временное убежище. Эугенуш так и не позвонил. Брат Джино должен был выкрасть доступы к сети головного офиса "Нестон", чтобы шансы в конкурентной борьбе после сильного удара по компании Даннов сравнялись.
        Владислав боялся продолжения битвы. Боялся рейдерского нашествия. Нечестные игроки встречались, и они готовы были использовать любые методы. А теперь, после пошлого налета на их офис, в руках врагов было слишком много информации. Он ждал, что его младший сын справится с задачей. Когда-то было время действовать, а когда-то наступает время ждать, и для иных это сложнее, чем вступить в неравный бой.
        Патрик взялся дежурить на связи вместо Влада этой ночью, посоветовав ему лечь. Все разбрелись по комнатам, а Джино ждал удобного случая, чтобы выйти на улицу. Как только в офисе воцарилась полная тишина, он тихо встал и направился было к двери, но его перехватил Болеслав.
        - Пойдем-ка со мной, нарушитель. Я знал, что ты захочешь сбежать. Я придумал тебе более достойное занятие. - Прошептал он.
        Оба тихо прошли в библиотеку. Офис принадлежал семье уже несколько десятков лет. Здесь ещё стояли старые картотеки, которые вел дед Владислава - основатель компании и польский олигарх Геральт Данн. Говорят, он был знаком с Гитлером. Здесь же находились архивы матери Влада, преемницы своего отца. Теперь все это соседствовало с бронированной серверной, где продолжал творить историю Владислав.
        Болеслав достал из кармана ключ и открыл один из сейфов. Там был старенький ноутбук.
        - Возьми его с собой, в кабинет. Открой папку с названием "Для Лии".
        - Это имя моей матери! - Зашептал в ответ Джино.
        - Да, твой отец писал это для нее, и, думаю, для тебя в том числе. Мне кажется, время пришло тебе кое-что узнать, и узнать не от меня.
        - Ты решаешь, когда пришло время?
        - Это идея твоей матери. Ноутбук принадлежал ей. Там Влади хранит их личное. Она дала мне пароль к нужной папке. Пароль: «чудо».
        - Чудо? - переспросил Джино.
        - Да. Чудо.
        - Какое чудо?
        - Чудо, Джи - это ты, - улыбнулся Болеслав.
        Джино вернулся в кабинет, закрыл дверь на ключ, поудобнее устроился и включил ноутбук. Открыл нужную папку, ввел пароль и загрузил файл.
        На первой странице значилось:
        “Повесть для Лии, рассказанная от первого лица”. На мгновение поколебавшись, Джино всё-таки начал читать записи своего отца.
        Глава 1. Начало
        "Я обещал тебе многое рассказать, Лия. Как видишь, я постарался реализовать свое обещание в доступной и комфортной для нас обоих форме - не все темы я смог бы затронуть в личном общении. Некоторые из них было тяжело описывать, а некоторые я так и не смог раскрыть.
        Ты по-прежнему дорога мне. Для тебя эта повесть. Я мысленно поделил всё, что хотел рассказать на двенадцать ключевых эпизодов, которые обозначил как главы. Все просто. Моя жизнь до тебя, с тобой и после. Быть может я поторопился выбрать слово «после», так как ты "живёшь" где-то в области моего сердца, пульсируешь горячей точкой в моей голове, напоминаешь мне, кто я. А кем я стал и откуда я пришел такой, каким был, ты прочтешь далее.
        Начну с кратких воспоминаний о детстве и семье. Ты достаточно хорошо знаешь мою мать. Правду сказать, с момента, как ты познакомилась с ней, она сильно не изменилась. Менялось лишь ее отношение ко мне, и мое к ней. Как всегда, как у всех.
        …Здесь я останавливаюсь, делаю паузу, вдыхаю легкий летний воздух, что течет в открытое окно моего кабинета и вспоминаю, как тот же воздух пьянил меня с детства. Ты говорила, что это любовь к жизни, это свобода…
        Пониманию этого термина и была посвящена моя жизнь до встречи с тобой и немногим после. Конечно, в ней было много всего. Но все точки пересечения сходились на свободе - сперва запретной, и вечно желанной, потом непонятой, отобранной и вновь обретенной.
        Цикл моего осознания свободы, как философского и практически действующего понятия, начался в те годы, когда, еще ребенком лет 5-ти, я стал посещать музыкальные классы при школе им. Руфуса Новака, в моем родном Кракове. Каждодневные занятия изнуряли меня - и я часто отказывался изучать музыку. Мать, являясь женщиной незаурядной, и зная, что усердия от детей моего возраста не добиться, всегда жестко стояла на своем, не позволяя мне пропускать занятия или бросить их. Мой дорогой Патрик, дядя и покровитель - единственный, кто пытался защищать меня от ее настойчивости, - иногда забирал меня из школы раньше, и мы шли на рынок, покупать конфеты.
        Родители разошлись, когда моей старшей сестре было 16 лет, а мать была беременна мной. Я родился и рос без отца до десяти лет. В детстве мне казалось, что все папы непременно должны быть такими же добрыми, как Патрик.
        Каким-то образом мой отец узнал, что у него есть сын, только в 1984-м, и тогда же приехал в Польшу. Я был в доме деда, когда, вдруг, приехала мать - раскрасневшаяся, возбужденная и сказала: "Влася, собирайся, приехал твой отец". Я испугался, потому что всё известное мне об отце сводилось к словам матери "ненавижу его" и словам деда "русский пигмей"! Мои представления были скорее фантазией. Отец оказался красивым и добрым мужчиной, который, - клянусь - своим приездом спас меня от одиночества и в будущем всегда служил мне отличным примером. Я очень любил своего отца.
        Даже после переезда в Россию классическое образование было для матери обязательной составляющей моего будущего успеха, а потому она стояла на своем. К двенадцати годам я был уже весьма натренирован в искусствах и успел полюбить музыку всем сердцем. Не могу не признать, что твердость матери все же взяла мою крепость. Я часами играл на фортепиано, отгоняя еще пока немного неясную, нетвердо образовавшуюся внутри меня эмоциональную творческую тесноту.
        Предполагаю, моя мать всегда видела во мне саму себя, в свою очередь надеясь на то, что я стану столь же успешен в избранном семейном поприще, а потому, когда мне исполнилось 14 лет, она определила меня на дополнительные курсы специальной психологии к другу отца, преподававшему в МГИМО. Мы вылетали из Екатеринбурга на служебном самолете папы - две пары выходных дней в месяц я проводил на удивительных занятиях этого человека, чье имя я не имею права назвать. Он учил моделировать ситуации и уже тогда вовлекал в проектную деятельность - еще очень новую для советской реальности.
        Итак, шаг за шагом я изучал нужные ей области науки понимания человека, помимо гимназии и музыки, посвящая большинство своего времени изучению основ коммуникации, тогда еще совершенно непригодных на практике, но умело укладываемых в мою голову, как базис.
        Я не стану описывать многое, опишу основное.
        Я рос, и когда мне исполнилось 15, мы переехали из Екатеринбурга в Пермь. К 15 годам фривольность и беспардонность, а также железная настойчивость моей матери и их вечные ссоры с отцом по поводу моего воспитания так мне надоели, что я, будучи человеком неконфликтным, будучи благодарным ребенком и послушным сыном, вопреки всему решился на первый открытый конфликт с родителями, заявив им со всем хладнокровием, что отныне я сам решаю и выбираю, как мне жить, где мне учиться и что делать. Флегматичный характер, переданный мне от отца, и упрямство помогли пережить семейный скандал с высоко поднятой головой, никому не уступив.
        К слову сказать, переезд в твой город, Лия, был нужен и отцу, и матери. От этого зависели их контракты, их заработки. Напомню, что мои родители - кудесники международной политической кухни - были лучшими в своем классе и не последними людьми в мире. И если им стала необходимость переехать в Пермь, где, кстати, уже успел ранее поработать мой отец, значит, необходимость эта зиждилась на трех великих китах их жизни: политике, деньгах, власти. Они были профессионалами и без труда могли отыскать перспективу там, где другие ее не видели.
        Они одними из первых в переломный период эпохи Ельцина и Гайдара начали осваивать внезапно открывшиеся рынки России. Пользуясь неприкрытыми позициями, встав на Голгофу и прикинувшись Христом, они скупили по бросовой цене пищевые производства в России. Моя мать наладила продажи за границу.
        В основном всем управляла она - умная, но беспринципная женщина. Отец слишком любил ее, чтобы спорить, но зачастую их конфликты начинались именно с ее вероломных шагов. Она была амбициозна и не любила Россию. Он был честен и Россию любил. Если бы не ее активность, мой отец продолжал бы преподавать, взращивая дипломатов и переговорщиков. Но моя мать настаивала на его участии во многих ее авантюрах, и он уступал.
        Можно сказать, что мы нашли первую конфликтную точку пересечения их наследия во мне. Я не любил Россию. Я не мог ее полюбить. Не могу сказать, однако, что я люблю свой родной Краков. Всё-таки я предпочел бы жить в США. Итак, я не любил Россию, но был честен. Я не был амбициозен, но я был своевольным и увлекающимся, как моя мать. Я был горяч сердцем как она и выдержан характером, как отец.
        Итак, я оказал сопротивление родителям, выразив им свое недоверие в планах касательно моего будущего. Исключительно из необходимости отстаивать до конца свою точку зрения, я забрал свои документы и сам подал их в ближайшую к дому школу. Вряд ли я думал о перспективах, но я устал отвечать чьим-то ожиданиям и отныне собирался сам отстаивать свои намерения. К 15-ти годам я выглядел на 20, по классам же соответствовал предпоследнему, 9-му.
        Знаний я получал мало, но в школу ходил с удовольствием - скорее больше наблюдать, как и чем живут простые люди, чем учиться. Так как я закончил занятия музыкой и перестал временно изучать языки, у меня появилась масса времени на книги, поэзию и прочие хрестоматийные вещи, казавшиеся моим товарищам по школе неумной нелепостью. Именно тогда, в 9 «А» школы № 175 я понял, что игнорируемые мною ранее простые люди, из самых заурядных и даже неблагополучных семей - тем не менее люди интересные и даже глубокие. Мое общество с детства было так старательно отфильтровано, что у меня была совершенно иная система мышления, привычка думать, приоритеты, манера говорить. К этому возрасту я уже окончательно избавился от польского акцента в речи, и никто не задавал мне лишних вопросов. Окружающие меня сверстники были на год старше меня, и большая часть из них была дворовым середнячком, выпивающим после школы на стадионе «Парма». Однако, со свойственной им простотой они принимали и меня, и мой чудной образ. Никто не собирался бить меня за длинные волосы или франтовство. Они посмеивались над моим несоразмерным
ростом и порой, на уроках, вставляли колкости меж похвалы учителей. Однако колкости эти звучали по-доброму, и я не понимал, как эти люди, так спокойно принимавшие мою нестандартность, могли избивать после школы других, посмевших прийти не в образе Adidas style.
        Глава 2. Как я встретил Шатова и открыл чувственность
        В начале 1990-го я познакомился с Нилом Шатовым. Забавная фамилия, как у одного из героев романа Достоевского. Уже тогда я писал вирши и политические заметки, зарабатывал свои первые деньги на публицистике и использовал псевдоним Р. Раскольников. Свою любовь к Достоевскому мы с ним открыли друг другу на Олимпиаде по русской литературе, проводимой в школе № 180. При его худобе и малом росте, слегка кудрявых светло-каштановых волосах и моем росте, темно-русой шевелюре, его тонком голосе и моей басовитости, мы едва ли не напоминали Онегина и Ленского в раннем общении. Он сразу приглянулся мне, а я однозначно произвел сильное впечатление на него. Когда я представился Раскольниковым, а он - Шатовым, мы враз нарушили тишину класса едва сдавливаемым смехом. С тех пор мы стали друзьями. Уже потом я узнал, что глубина его голубых глаз была так чиста и очаровала меня с первого взгляда оттого, что сам Нил был чище любого озера, его миновало все черное и бесчестное, что было в этом мире. Я искренне обожал этого парня. Позднее я узнал, что у него тройной порок сердца и еще три серьезных диагноза, названия
которых я забыл. Он рассказывал, что к его 13 годам врачи окончательно перестали понимать, как он до сих пор жив. Он был умен, здраво рассуждал о литературе, увлекался ездой на мотоцикле и увлек этим меня. На следующий же день после первых проб вождения байка, моим родителям было объявлено о необходимости помочь мне купить железного коня, и после пары традиционных сделок на услуги с моей матерью, я получил нужную мне сумму.
        Наша дружба росла. Мы с Нилом пропадали на ночных тусовках, и я довольно быстро освоил байк. Порой он попадал в больницу, и тогда я, встревоженный, ходил навещать его. Он всегда шутил, говоря мне: «Хо, приятель, мне всего 15, а врачи обещали, что я буду жить до 20!» Конечно, врал.
        То было время побед. Нил каждый день жил как последний, и жил эти дни также ярко и весело, смешливо, без тормозов, как и я сам. Однажды я пригласил его к себе, в наш этаж. Я так называл наше семейное гнездо. Я помню, и ты изумилась, глядя на совершенно невероятное жилище, отделанное по последней европейской моде. Мой отец, когда я представил его Нилу, видя его обескураженный взор, сказал тогда, что он сам, поутру выходя из спальной комнаты, не всегда понимает, где он - в Four seasons или на улице Фурманова, в Перми.
        - Раскольников, ты что - миллионер? - спросил меня Нил, и я долго смеялся.

*****
        Нил познакомил меня со своими друзьями. С ними он иногда выпивал, несмотря на запреты врачей, и постоянно тусовался в страшном, "потрепанном" баре с отвратительной музыкой и двумя сортами пива. Из крепких напитков там были лишь водка и настойка на клюкве "Кунгурская".
        Я уже пробовал алкоголь к моим 15-ти, и вино вполне располагало, однако выпивал я редко. Мало-помалу я обратил внимание, что вокруг нас с Шатовым вились парни, мужчины и каждый из них был ласков, внимателен и стремился угостить нас выпивкой. Так постепенно я догадался, что Нил предпочитал мужчин. Это не вызвало во мне ровным счётом никакого предубеждения.
        Иногда Шатов перебирал с выпивкой, а я, ругая его за неосмотрительность и невнимание к своему здоровью, увозил его домой на такси, оставляя мотоциклы прямо в фойе бара. Потом возвращался за ними и отгонял их под окна моего дома.
        Однажды мы с Нилом сидели у меня, на балконе, и он говорил о какой - то чепухе. Потом вдруг внезапно он спросил, был ли у меня секс. Я признался, что нет, и такого случая не представлялось, что мне только 16, и я не тороплюсь. Тогда он задал вопрос, как я отношусь к сексу с мужчиной. Я улыбнулся, понимая, куда он клонит и сообщил, что я отношусь к сексу с энтузиазмом, быть может и к сексу с мужчиной также, но главенствующим вопросом мне представлялся не пол, а привлекательность, быть может, сильное чувство, которое поспособствует моей практике. С этих пор он поглядывал на меня все смелее, его глаза блестели все ярче. Он делался глуп и горяч, а я смеялся над ним - его намерения были мне понятны. Несколько раз - вот конфуз - он прикасался к моей руке, но я мягко осаждал его.
        Летом к нам домой приехала моя сестра, с подругой, оставив мужа и сына в Екатеринбурге. Они приехали на девичник, к знакомой. Сестра никогда не любила меня так, как в моем представлении любят сестры. Она считала меня «лишним в семье». Мои первые десять лет жизни, когда мы не знали друг друга, миновали как сон, а подростком я бесил ее своими остротами. Как только я оказывался в кругу ее друзей, все внимание переключалось на меня, и она, как центр тусовки, уходила на второй план. Она очень злилась.
        Ее подругу звали Анжела. Она была высокой, загорелой брюнеткой с большими губами. Вот, пожалуй, все, на чем остановился тогда мой взгляд. А еще она смеялась над моими шутками и в паре «я - сестра», я однозначно лидировал в погоне за ее вниманием.
        Анжела быстро дала мне знать, чего хочет. Так случалось, живя по соседству со мной, в моей половине квартиры, она проходила мимо приоткрытой двери моей комнаты в общую для нас двоих ванную в расстегнутом халате; невзначай, за завтраком, прикасалась к моему локтю или запястью, когда тянулась за бутербродом, - и я подумывал уже, что не стоит заставлять женщину ждать. Тем паче, что мое мужское естество откликалось на ее сигналы, слышало песню ее тела, и я хотел эксперимента.
        Однажды моя сестра уехала с матерью в Казань. Я был свободен в дни летних каникул, писал поэму, а потому, увлекшись этим занятием, на короткое время даже позабыл про Нила.
        Анжела просыпалась поздно, позднее 11 часов. Я сочинял на балконе, когда мое внимание привлекла ее фигура в проеме двери. Она стояла в своем халатике, сонная, спрашивая меня о чистых полотенцах.
        Я принес ей полотенце прямо в ванную. Она в нерешительности стояла посередине, ожидая моего ухода, но я решил остаться и предпринять попытку.
        «Чего-то ждешь?» - спросила она, и я кивнул.
        «Да, Анжела, я жду когда ты разденешься, - сказал я. - Не делай нарочно удивленный взгляд! Я не слепой и намеки твои понял».
        Она улыбнулась и нерешительно подошла ко мне. Расстегнула мою рубашку, прикоснулась к моей груди и провела по ней руками. Я почувствовал, как внезапный взрыв накатил вниз, резко наполнив кровью низ живота. У меня не было практики, зато присутствовало теоретическое понимание процесса. Нимало не смущаясь, я послушно позволил ей снять с меня рубашку и сделал то же самое с ее халатом. Она прижалась ко мне своей грудью, и я почувствовал новый, доселе не испытываемый толчок мужских сил. Вне всякого сомнения, я мастурбировал до этого, но, стоя перед ней в ванной, я предвкушал совершенно иные ощущения. Именно они и увлекли нас обоих в мою комнату, где я, уложив покорно сдавшуюся мне Анжелу на кровать, наспех освобождаясь от брюк, уже ощущая охватившую меня дрожь возбуждения, впервые в жизни я обнаружил то самое свойство, о котором ты мне говорила - мой разум застлала пелена безумия. Правда тогда она была еще не наркотиком, не повелевающей силой, а лишь легким помутнением сознания. Я наконец-то поцеловал Анжелу в ее большие губы, а она раскрыла мне свои объятья. Природа сильна, и я без труда определился,
где мне надлежит быть моей нижней частью. Анжела вскрикнула, когда я начал двигаться. Меня полностью захватил новый процесс, и вскоре она, закинув на меня свои ноги, обхватив руками, что-то шептала мне на ухо, а я, теряясь в глубине своих ощущений, только крепче впивался в ее губы своими и порой останавливался отдышаться, отдавшись ласке ее груди. Через некоторое время "танцев в постели" я почувствовал приближение моего первого оргазма с женщиной и вовремя остановился, спросив ее о контрацепции и необходимости соблюдать профилактику. Она сообщила, что заканчивать в нее нельзя, и мне пришлось уйти в ванную, прервав процесс на передышку и поиск презерватива. Я собирался принять душ и вернуться к ней, но она пришла ко мне сама, предложив не останавливаться на начатом и пойти до конца. Попросила меня позволить ей сделать, что она хочет и встала на колени. Конечно! Я улыбнулся и согласился с предложенным. Через некоторое время она поднялась, а я, обхватив ее за бедра, поднял вверх, и мы снова занялись сексом. Мне показалось, это было долго, потому что я успел устать, сдерживаться стало почти невозможно.
Еще какое-то время я двигался, вслушиваясь в ее прерывистое дыхание, шепот ее слов, но вскоре почувствовал первый толчок моей "сейсмической активности". В момент оргазма мое тело, сжавшись как пружина, ударило ее бедрами, дрогнуло в судорогах выброса энергии, и я понял, что отныне мне не вернуться назад, в старые скромные ощущения, потому что я только что открыл для себя чувственность нового уровня, и она уже стала мне очень нужна.
        Лежа после душа в моей постели, Анжела говорила мне что-то странное, невообразимо глупое, но я почти не слушал её. Я думал о том, что никогда не ставил себе примера или образа, как это случится, и кем будет этот человек. Мысленно посмеялся над тем, что оказался в постели с не самой образованной подругой моей отвратительной сестры, которую совсем не любил.
        Вечером, за совместным семейным ужином, меня ждала стандартная сцена типичного фильма, где после секса, тайные любовники кладут друг другу руки на колени под столом. Анжела, сидя рядом, то и дело клала свою руку мне между ног. Я улыбался, в душе порицал себя за выбор партнерши, и как ни в чем не бывало, продолжал есть.
        Ночью я закончил поэму и решил, что могу наведаться к Анжеле, с предложением продолжить эксперименты. Она была не против, словно ждала, и всю ночь мы колыхали жаркий воздух июня, тяжело дышали, не издавая ни звука. Под утро она учила меня различным премудростям.
        Она уехала через неделю. Я не испытал ни малейшего эмоционального сдвига, разумом понимая цену нашим отношениям. Перед отъездом она была напряжена, расстроена и просила меня приехать в Екатеринбург, проведать ее. Я отказался, объяснив это тем, что она погрузится в излишнюю ко мне привязанность, что затем повлечет печаль. Она заплакала и ушла, хлопнув дверью. Я ошибся - она уже привязалась ко мне. Это слегка расстроило меня, но я понимал, что не желал продолжения нашей связи. В юности я был почти равнодушен к чужим бедам.
        Я вспомнил про Шатова, которого нещадно, уже вторую неделю, заставлял ждать моего звонка или визита. Я пригласил его в рейд, и мы, оседлав наших монстров, рванули на Губаху. Там собиралась гей-тусовка Нила.
        Нил обещал мне не пить водку, и я старался удерживать его от импульсных шагов. Он спросил меня, где я пропадал, и я рассказал все, включая поэму и Анжелу. Я бы смолчал, знай я, что за собой повлечет эта история. Нил мрачнел, лицо его компульсивно дергалось, потом он вскочил и ушел. Вернулся со стаканом водки и тут же, глядя мне в глаза, выпил ее. Я словесно укорил его за такой шаг и попробовал забрать спиртное, но он оттолкнул меня и ударил в грудь. Я был ошеломлен и потребовал объяснений.
        - Ты идиот, Раскольников, ты идиот! - Крикнул он. - Вот, значит, как ты проницателен и умен!? Дурак ты!
        Нил впервые в жизни кричал на меня, я растерялся и не знал, что делать. Я постарался успокоить его схватил за плечи, удерживая его от порывистых движений. Он ударил меня еще раз, - губы его дрожали, лицо передернула судорога, он сказал:
        - Владик, я в тебя влюбился, я тебя люблю. Ты же видишь, я люблю парней. И я все это время люблю тебя, а ты идиот! Он выпил оставшуюся водку и сел прямо на землю.
        Я подумал немного, затем сел рядом с другом.
        - Нил, я замечал, но не верил себе. Ты не мог не понимать, что я далек от любви. Я не хотел ее между нами. Ты мне побратим, лучший друг. Ты отчасти даже мой воспитатель и лучший в мире пример. Но не любовник. Ты им не станешь. Не стоит обманывать себя.
        Нил всплакнул, потом ушел. Я на некоторое время потерял его из вида, но вскоре обнаружил пьющим с ребятами у костра.
        - Нил, прекрати пить! - Я вынул из его рук стопку и насильно увел в один из домиков базы отдыха. Там я заставил его принять душ и лечь в постель. Забавно. Места не хватало, и мы должны были делить с ним одну постель на двоих. Теперь же я не собирался в нее ложиться. Что было ранее возможно, теперь очень смущало. Нил спьяну снова плакал, попросил меня побыть с ним. Он долго говорил мне о своих чувствах, а потом уснул.
        Я вышел на свежий воздух. Мне захотелось выпить, чтобы стряхнуть с себя вспыхнувшие внутри переживания. Я не хотел терять друга, и, однозначно, не испытывал к Шатову ровно никаких любовных чувств. Он был мне другом. Мое естество не отрицало гомосексуальной любви. Но то должна была быть любовь.
        Я вспомнил, что в сумке Нила был виски. Я взял его и подошел к группе наших приятелей. Мы разговорились, и, отвлекшись на беседы о взаимоотношениях, я не заметил, как напился. Напился с непривычки так, что падал через каждые пять шагов. Ребята, нимало не сомневаясь, что мы с Шатовым пара, быстро помогли мне добраться до домика. Таким пьяным я был впервые в жизни. Мой организм не был готов к бутылке крепкого алкоголя, я не был натренирован так, как сейчас. Я попытался лечь подальше от Нила, но вместо этого упал с кровати, чем и разбудил его. Тот, будучи не менее пьяным, попытался помочь мне встать и забраться обратно в кровать, но тоже не смог. Мы долго смеялись, пока пытались укрыться одним одеялом, но оно было мне мало. Пришлось свернуться калачиком и занять почти всю постель. Я был так пьян, что в новом для меня брожении головы и шуме в ушах, слышал все словно издалека, как в фильме об ускользающем сознании. Я уже почти уснул, когда вдруг Нил поцеловал меня прямо в губы. Я попытался отстранить его от себя, но мое либидо подвело меня, я возбудился и через некоторое время осознал, что мы целуемся
в постели, а он лежит сверху, пытаясь снять с меня одежду. Я собрался, осадил его и попросил прекратить. Затем я встал и попытался уйти из комнаты, но снова упал, потому что был слишком пьян. Он извинился и пообещал, что более не сделает этого. Попросил никуда не уходить. Я вернулся в постель, он лег на мое плечо, и мы уснули.
        Я проснулся утром, когда Нил уже не спал. Он разглядывал мое лицо и улыбался.
        - У нас что-то было? - спросил он.
        - Нет, - рассмеялся я. - Почти нет.
        - Как это?
        - Ты пытался меня соблазнить, и мы целовались, на этом все закончилось. - ответил я. - Нил, я прошу тебя, не нужно больше так делать. Я был пьян. Я не желаю ничего между нами, кроме дружбы.
        - Хорошо. - Покорно сказал мой друг. Он встал с постели - я видел, что он очень опечален. Вдруг на его лице появилось странное выражение растерянности. Он испуганно посмотрел на меня и схватился рукой за живот.
        - Шатов, что такое? - Я привстал. Нил поменялся в лице, и вдруг внезапно мертвецки побледнел. Он вздрогнул и начал оседать вниз. Я бросился к нему и едва успел поймать его падающее тело. Он все еще испуганно смотрел на меня, не в силах вымолвить ни слова. «Приступ!» - испуганно мелькнуло в моей голове и я, схватив его на руки, выбежал на улицу. Я громко позвал на помощь, уложив его на траву. Попросил вызвать скорую. Ребята побежали искать машину.
        Нил дрожал, его тело словно колотил ток, а затем он стал прерывисто задыхаться. Я, большой и сильный человек, поднял его, такого хрупкого и беззащитного, на руки и бросился к воротам выезда. Там стояли автомобили отдыхающих. С просьбами о помощи я подошел к одному из них, и тот согласился увезти нас в город.
        Я держал Нила на руках, освобождая ему ворот левой рукой, а правой поддерживая голову. Он не мог вымолвить ни слова, из глаз текли слезы. Рукой он слабо хватал себя за карман, и я понял, что там что-то есть. Я достал оттуда нитроглицерин, быстро вынул одну таблетку и засунул ему под язык. Он смотрел на меня расширенными от боли и страха глазами, а я вдруг понял, что этот парень - моя родственная душа, единственный близкий мне по духу человек, потеряв которого я почувствовал бы сиротство и пустоту. Нил в то время был моим единственным другом.
        - Держись, - сказал я ему. - Держись, и не думай ни о чем. Он слабо улыбнулся. Я засунул ему под язык еще одну таблетку нитроглицерина и обнял. Вскоре он задышал ровнее и слабо произнес:
        - Единственное, о чем я пожалел бы, если умру сегодня, так о том, что у меня не было возможности поцеловать тебя еще раз. Я улыбнулся, и чтобы не пугать водителя, просто взял его за руку, стараясь успокоить. Когда мы были в приемной кардиологии, я в сердцах пообещал, что сегодня он не умрет, и что я не позволю ему умереть ещё долго, а после больницы запрещу так издеваться над сердцем. Он все еще слабо улыбался мне, когда его увозили на операционный стол. Его предстояло спасать хирургам. Я видел, как он поднял руку вверх, прощаясь, и испытал страх возможной потери. В голове вереницей пронеслись варианты возможной трагедии, и я взмолился Создателям, чтобы те уберегли Шатова от столь ранней смерти, а меня от чудовищной потери. Затем, в подавленном состоянии, я отправился домой.
        Нил оказался дома через два месяца. Еще неделю после выписки я помогал ему выходить из подъезда на улицу, затем, мало-помалу, мы вернулись к нашей разгульной жизни, но он никогда более не проявлял ко мне излишнего внимания. Наша дружба окрепла и почти два года мы были друг для друга единственной компанией на досуг, пока…
        Глава 3. Жанна и Саша
        Они появились в моей жизни почти одновременно. В Пермь, на временное пристанище, родить второго ребенка, приехали моя сестра с мужем. Ее муж, Александр, был рослым громилой с очаровательной улыбкой и светло-русой шевелюрой. Он выстраивал крепкие бизнес-отношения с моей матерью, и я подумывал, что он женился на Юлии только из-за связей. Как стало известно позднее, я был не прав. В тот вечер семья традиционно, по-польски, собиралась на семейный ужин. К нам прибыли сестра Саши Жанна и их мать.
        Мать показалась мне скучнейшей женщиной, но Жанна была очаровательна. Старше меня на пять лет, она, тем не менее, была одинокой, потому что, со слов ее брата, была очень скромной. Она сразу понравилась мне. Идея соблазнить сестру мужа моей сестры насмешила меня своей нелепостью, но мое желание не отпустило меня и позднее, а потому, уже на следующий день, я решился на пас в сторону ее поля. К этому моменту у меня была уже пара гадких интрижек, об одной из них я вспоминаю чаще и регулярно посмеиваюсь над "спецэффектами" моего сексуального поведения.
        Я обещал в этом дневнике писать все злоключения и приключения. Сейчас расскажу о своем учителе физкультуры. Ее звали Марина. Она была очень красивой женщиной лет тридцати с крепкой фигурой и большой, ну очень большой грудью. Каждый десятиклассник в нашей школе мечтал побыть с ней наедине. Мои одноклассники судачили о ней и распускали слухи. Прыгая через "козла", подтягиваясь или играя в волейбол, я ощущал на себе ее кричащий взгляд и самоуверенно улыбался, поджидая случай.
        Вскоре он настал. После урока она попросила меня помочь ей закинуть мячи на антресоли в женской раздевалке, так как я был высоким, и мне не приходилось выстраивать эстакаду из кресел, чтобы это сделать.
        Я без труда закинул все мячи, куда нужно, и собирался было уйти, как вдруг она вошла, с шумом закрыв дверь.
        - Не устал? - спросила она, и я все понял.
        - Вам не следует. - Сказал я.
        Она удивленно уставилась на меня.
        - Ах ты, самоуверенный сопляк! - она покраснела и разозлилась.
        - Я, пожалуй, тогда пойду. - Парировал я, стараясь миновать ее в узком коридоре раздевалки. Когда я поравнялся с ней, она преградила мне путь. Я на мгновение завис над ней, мой взгляд упал на ее большую грудь, перекрывающую мне выход и воздух. Дальнейшее не требовало разъяснений: я возбудился так, что мое дыхание сбилось, и я выдохнул лишь с импульсом, схватив ее и прижав к стене. С губ моих сорвался стон возбуждения, я снял с нее майку, обнажив грудь, а она суетливо бросилась к двери. Щелкнул запор. Я снял с себя поло, она сняла все остальное, и мы занялись сексом в женской раздевалке, прямо во время седьмого урока.
        Это случилось в мае. Через три недели я закончил школу и больше никогда ее не видел.
        Вернусь к рассказу про Жанну. Я пригласил ее погулять на следующий после знакомства день, и мы отправились к Шатову смотреть «Терминатор-2».
        Я долго думал, как быть, ведь Жанна казалась белым голубем на тризнах церкви. Она смотрела на меня глубокими карими глазами, и я удивлялся огромной разнице между ней и братом. Впрочем, меня с сестрой отличало что-то подобное. Я, как и Саша, был сероглазым, а Жанна, как и моя сестра, Юля, была темноволосая и кареглазая.
        Минуя долгие рассказы об ухаживаниях, скажу сразу, что она оказалась наивнее и проще, чем я ожидал. Она так искренне, так просто отдалась чувству, что влюбилась уже на первом свидании. Я смотрел в ее горящие глаза и предполагал, что, возможно, совершаю ошибку. Чувства пока мне были неведомы. Все мои предыдущие интрижки неминуемо заканчивались моим хладнокровным уходом или обоюдным расставанием. Жанна уже отдалась водовороту эмоций изо всех ее чудных женских сил. Я не знал, как быть: бросить все сейчас и оставить в расстроенных чувствах, либо дать ей ожидаемое, но условиться о свободе отношений и предупредить о том, что я весьма далек от любви и неумен по своей юной природе.
        После нашей первой встречи я провел какое-то время в Москве, завершая свое курсовое обучение у профессора МГИМО. Сразу после школы, вопреки воле моей авторитарной матери, я злонамеренно поступил на факультет романо-германской филологии в Перми, и не уехал в МГИМО на постоянное обучение, решив только завершить курсы, о которых я упоминал выше. Мать провела немало жестоких рейдов, в попытке заставить меня изменить выбор. Она применила всю свою политическую прыть, изобретательный ум и пыталась переубедить меня даже шантажом, но поняв, что я окончательно избавился от установок детства, оставила свои попытки. Я все чаще помогал ей в делах, желая заработать, и все сильнее отдалялся от нее ментально и духовно.
        Вскоре я понял, что Жанна готова на все. Я попросил отца помочь мне: объяснил ему, что нашел женщину, и мне необходимо отдельное жилье, где из крана не течет ядовитый сок моей матери. Он отдал мне ключи от своей старой двухкомнатной квартиры на 30 лет Октября, где частенько работал, а то и жил, когда у моей матери случались вспышки ненависти к нему. Я был благодарен за то, что он сделал. Он даже объяснился за меня с матерью.
        Я благодарен Жанне за все, что она для меня сделала. За все, что она сделала для нас. Мы вернёмся к истории ее маленького подвига позднее. Она никогда не знала мужчин. Я был ее первым и последним мужчиной в жизни. Она имела склонность к любовной аддикции, на фоне психоза и меланхолии, которыми страдала также тихо, как жила. Тогда я не понимал это, и списывал ее состояния на влечение любви. Я объяснил ей, что молод и не составлю счастье ее жизни, что рано или поздно уйду за другим впечатлением. Она слепо соглашалась и искренне любила меня, а я с благодарностью относился к ней за это. Наш секс был спокойным и часто заканчивался ее клятвами в вечной любви. Вскоре мне это стало в тягость. Я не понимал происходящих в ней процессов и однажды сказал, что ухожу. Она просила не оставлять ее так сразу, просила быть рядом, покуда я не нашел ту, что мне дорога; она просила ещё о тысяче услуг, но я не слушал. Так продолжалось около месяца. Я носил ей цветы, тайно лазил к ней через окно, на третий этаж, или увозил к себе. Мне было скучно с ней, и вскоре паузы в наших встречах исчислялись неделями. Я не знал о
ее глубоких страданиях, она не показывала их мне.
        Мой рост в восемнадцатилетнем возрасте составлял 196 см. Я был самым высоким в школе. Представь себе мое удивление, когда, закончив свои курсы в Москве и вернувшись в Пермь, я начал посещать занятия на факультете и однажды столкнулся на входе во второй корпус с парнем, который оказался выше меня. Мы поравнялись, смерили друг друга взглядом, и, видимо, подумав об одном и том же, улыбнулись. У него была очень красивая улыбка. Он и я - мы задержались в проходе, разглядывая друг на друга, и в тот день он показался мне милейшим из людей. Ты, Лия, непременно снова сказала бы, что это парень из моей прошлой жизни. Но тогда он просто оказался красавцем со светлой шевелюрой, большими зелеными глазами и ослепительной улыбкой, на которого я "запал".
        Впоследствии я стал встречать его чаще. К этому времени я уже не обращал особого внимания на внешний вид людей и не ставил для себя никаких социальных рамок. Приглядываясь к нему в университете, я заметил, что он беден и страдает от этого. У него были сложности с одеждой, с мелочами для учебы - я видел, что и с деньгами все было совсем плохо. Вскоре я стал наблюдать за ним постоянно. Я обратил внимание, что он обедал в первом корпусе, и пару раз наведывался туда. Оказалось, в обед он чаще читал, чем ел.
        В тот счастливый (или не очень) для меня вечер я позволил Шатову (а он оказался на факультете русской филологии того же университета) увлечь меня на тусовку в гей-бар, где я, благодаря отношениям с Жанной, не был уже давно. Он обещал привести нового мальчика со своего факультета. Нил еще не назвал его имени, а я - ей богу - уже знал, кто это будет. Клянусь, я не сомневался, что он пригласит того улыбчивого блондина. Я рассмеялся в голос, в очередной раз улыбнувшись жизни и ее милости, и возблагодарил провидение за такое внимательное ко мне отношение. Поистине, мы сами не знаем, чего хотим от жизни.
        Я приехал в бар. Тот парень стоял за стойкой и смотрел на выпивку. Я подошел к нему сзади и сказал:
        - Выбирай, я угощаю.
        Он вздрогнул от неожиданности, улыбнулся и спросил:
        - Так быстро?
        - Чего ради ждать? - Ответил я и вооружился лучшей из моих улыбок.
        Мы заказали вина, он расслабился. Шатов, видя, что парень мне приглянулся, то и дело подскакивая к нам, убежденно кивал головой на каждую мою реплику об убогости заведения и специфичности публики. Саша Короленко - так звали нашего нового друга, - улыбался на мои слова. Шатов отметил, что наш круг разрастается людьми с "литературными" фамилиями. Меня он представил как Раскольникова. В ту первую беседу мы выяснили, что наш новый друг именуется Александр Владиславович, а я - Владислав Александрович, что мой день рождения - 05.10., а его - 10.05., и мы оба обожаем русскую классику. Я спросил, не гей ли он, и он ответил, что гей. Я ничего не сказал, но позднее всё-таки предложил ему довезти его до дома. Оказалось, что он живет рядом со мной, на 30 лет Октября.
        В ту ночь я впервые усадил его на мотоцикл сзади и заставил держаться за мое тело. Саше было неловко, а мне понравилось. Я довез его до дома. Когда за ним закрылась дверь подъезда, я признался себе, что это начало интересной дружбы, и может даже больше.
        Мы стали встречаться в университете. Я уговорил его обедать со мной, и часто платил за него. Поначалу Саша смущался, но я объяснял, что хорошо зарабатываю на переводах, и деньги у меня есть. Вскоре мы втроем - я, Шатов и Саша поехали на дачу моих родителей, на Сылву. Мы слегка выпили и даже раскурили траву, которую Шатов обычно доставал для себя на мои деньги. Мы много рассуждали о литературе и схожести нас с главными романтическими образами классической литературы. Вскоре мне пришла в голову мысль основать шуточный орден, где члены ордена должны собираться каждую неделю, один раз в месяц курить марихуану, два раза в месяц пить вино и вечно обожать классику. Так родился наш клуб любителей классической литературы - мы называли его просто "клуб".
        Мы с Сашей стали встречаться чаще, и я окончательно перестал думать о Жанне. Она порой звонила, плакала, а я приезжал и успокаивал ее, понимая, что не могу дать ей любви.
        У Саши была очень изящная речь. Он привлек меня своей физической красотой. Что-то особое было в его облике. Я все чаще позволял себе незначительные подарки или знаки внимания, горячо просил его принимать их, объяснял свой интерес и покровительствовал ему почти во всем. Он стеснялся своей бедности, но я старался быть терпимым к его комплексам. Я узнал, что он четвертый из шести детей, у них совсем немного денег. Лихие девяностые разорили и уничтожили немало семей. Я уже очень хорошо понимал экономическую ситуацию в стране, но именно на примере Саши, и на твоем впоследствии, я видел, как беспощадна политика. Я тогда был слеп и не понимал, как вы оба переживали эти тяжелые моменты, как росли на них, обрастали силой. Моя сила закалялась не на тех наковальнях, я был далек от понимания вашей реальности.
        Мы с Сашей вскоре стали неразлучны. Я водил его по магазинам, убеждал, что очень хочу делать ему подарки, убеждал, что его красоту необходимо подчеркивать, все чаще баловал. Он поначалу обижался, но я был так искренен и так горяч, что он уступал. Однажды я узнал, что из-за нехватки денег он ходит в университет пешком. Я выучил его расписание и подстроил так, словно выезжал учиться одновременно вместе с ним, поначалу просто предлагая довезти, а впоследствии уже нагло подъезжая за ним к дому. Чтобы он не мерз верхом, я купил кожаный костюм мотоциклиста и подарил ему. Я хотел сделать этот подарок особенным, хотел сделать его шагом к сближению, потому что к этому моменту Сашин женский гений - я не ошибся в слове - именно его женский гений вовсю властвовал надо мной.
        В тот вечер, когда я подарил ему костюм, он предложил мне проверить его в действии. Мы облачились в них и помчали куда глаза глядят, все дальше. Он крепко прижался ко мне, изо всех сил, словно вовсе не удерживался, а обнимал меня, уткнувшись подбородком в мое плечо. Где-то на краю света я остановился. Мы встали друг напротив друга, и он долго говорил мне много теплых слов. Он взял меня за руку и вдруг, в чувстве, поцеловал ее, закрытую, прямо в перчатке. Я вспыхнул. Это был прилив нежности из глубины самого сердца. Я импульсивно сжал его руку, притянул к себе и обнял. Он вздрогнул, и я почувствовал, что он возбудился от соприкосновения с моим телом. Сейсмическая активность внутри меня образовала движение и я, обхватив его затылок, поцеловал в губы. Так, как поцеловал бы женщину.
        - Поедешь ко мне? - спросил я его, и он утвердительно кивнул.
        В квартире моего отца две двери. Одна установлена дополнительно, в 50 см от другой. Ты знаешь, что, встав между ними, можно оказаться прижатым друг к другу.
        Мы едва успели войти, открыв первую дверь, как Саша приник ко мне всем телом, обнял меня крепко, в порыве чувства, и мы оказались захлопнуты в этом проеме между дверей. Мы страстно целовались, еле-еле двигаясь в этом проходе, стараясь стянуть друг с друга кожаные куртки. Затем я изловчился, все же открыл вторую дверь, и мы вошли. Остановились. Он с удивлением осмотрелся, а я смущенно предложил душ и чай.
        Мы помылись, поужинали, поболтали, словно через силу сбивая возбуждение. Саша ждал моих действий. Я подсел поближе, и, глядя в его зеленые глаза, еще изучая собственные ощущения, провел ладонью по его лицу. Сомнение было, но глядя на то, как он вспыхнул, уронив взгляд вниз, на мгновение я почувствовал себя султаном. Он был как покорная женщина. Я приник к его губам, обняв за спину, а он, обхватив мою голову руками, ответил на мой поцелуй. Я отвел его в спальню.
        Помню новое чувство, когда я раздевал его, смотрел на его мужское тело и понимал, что для меня не существует преград. Он что-то говорил про необходимость сделать клизму и еще какие-то слова, но я уже погружался в волшебство, что дарит мне мое возбуждение, понимал, как сильно я хочу этот опыт. Целуясь, уже голые, мы упали в кровать, прижимаясь друг к другу телами. После обильных и долгих ласк, слушая его стоны, я наспех отыскал в тумбе презерватив, и решил приступить к активным действиям. Я развернул его на живот и решил, что пойду наугад, зная, что делать, только в теории. Он застонал, и я разволновался от того, что не опытен. Я не хотел причинить ему боль, а потому спросил его, нет ли позы, при которой я смог бы касаться его спереди и быть мягче. Он сказал, что если у меня был секс с женщиной, то этого можно достичь в традиционной позе. Вскоре я обнаружил большие преимущества этого положения - я входил не так глубоко, угол позволял ощутить больше, и я касался собой его живота. Я вскоре потерял связь с реальностью, как это случается со мной в сексе. Помню только, что в порыве безумия мы успели
перепробовать все, что он хотел и я предлагал. Еще некоторое время после оргазма мы лежали без движения, в каком-то странном смятении, затем я предложил уйти в ванную.
        Мы стояли тогда под тёплыми струями воды - молодые, счастливые, осторожно что-то говоря, боясь сказать и два лишних слова, как будто в страхе растерять, разлить это новое чувство, внезапно вспыхнувшее в нас. Мы вернулись в кровать и еще какое-то время предавались ласкам, потом Саша продемонстрировал мне свои таланты в оральном сексе, и мы уснули под утро, обнявшись.
        На следующий день я готовил завтрак, когда он пришел ко мне, голый, взлохмаченный - я понял: что-то не так. Саша был встревожен.
        - Что случилось? - спросил я. - Тебе нехорошо?
        - Ты другой, Владик, - сказал он. - Ты живешь в странной, необъяснимой роскоши всего - твой дом, твои вещи, твоя щедрая душа, твое открытое сердце. Ты так добр ко мне, так ласков… Все эти мужики в дорогих шмотках - они бросали меня на следующее утро… - Он осекся.
        - Продолжай, - попросил я.
        - Ты как будто легко идешь через всё, и идешь вперед, по пути зацепив вещи, события, людей. Я думаю, что ты скоро бросишь меня и пойдешь дальше.
        Я удивленно посмотрел на него, решительно не понимая, что с ним.
        Он "впивался" в меня взглядом испуганной женщины.
        - Саша, почему ты решил, что я поступлю именно так?
        - Потому что ты такой.
        - Неужели ты изучил меня так хорошо за эти 8 часов ночи? - Рассмеялся я.
        - Я вижу.
        Я улыбнулся, взял его за руки и сказал:
        - Саша, я прошу тебя, не нужно драматизировать!
        - Но все это похоже на сон. - Саша не унимался. - Ты, твоя красота, твое внимание, подарки, твоя жизнь, твои ласки, наш секс вчера - слишком все хорошо. Если ты уйдешь, я больше никогда не смогу поверить!
        У него была истерика. Что ж, это было ожидаемо - слишком чувствителен. Я обнял его крепко, прижал к себе и сказал:
        - Сашенька, даже если когда-то это закончится, то не так, как сейчас. Не сегодня. Я не уйду. Я не использовал тебя. Ты не мог не увидеть огонь в моих глазах. И я не такой, как все эти люди в дорогих тряпках, которых ты встречал. Пожалуйста, успокойся и поверь мне. Даже если мы и расстанемся, то от того лишь, что будем неумны и все разрушим сами, как это веками делают люди. Зачем бояться жизни? Сейчас я полон восторга, радости, я счастлив, я хочу быть рядом.
        Он посмотрел на меня радостно, улыбнулся и спросил.
        - Значит, мы вместе?
        Я задумался и ответил. - Да, Саша, теперь мы вместе.
        Глава 4. «Мы вместе»
        Вскоре моя влюбленность и его чувства отделили нас от прочего мира, и некоторое время мы самозабвенно предавались любви в квартире моего отца, частенько прогуливая лекции. Я все также был вынужден много работать на мать, и делал переводы. Саша не трогал меня, понимая, и позволял мне зарабатывать. Он понемногу стал привыкать к новому положению вещей. Через три месяца он фактически переехал ко мне.
        Саша был очень истеричным. То, что поначалу показалось мне чрезмерной чувствительностью, теперь напоминала биполярное расстройство. У него часто случались приступы гнева. В баре он закатывал мне сцены ревности, чем доводил Шатова и его друга до бурного восторга. Вскоре ни одна гей-тусовка не обходилась без «семейной сцены», которую Саша устраивал мне, если я, перепив вина, начинал уделять кому-то внимание или попросту общаться не только с ним. Дома чаще все было хорошо, он был добрым и ласковым партнёром.
        Я обещал тебе рассказать про мой первый разносторонний опыт в постели с мужчиной, помнишь? На словах мне было неловко говорить об этом, но здесь напишу.
        История произошла в Санкт-Петербурге, в баре «69». Саша очень любил бывать там. Среди посетителей встречались люди, которые понимали его лучше, чем я. Он увлеченно общался с равными ему по духу и активно обсуждал наши с ним отношения. Мне было скучно, так как, находясь в центре внимания дюжины ищущих пар глаз, я чувствовал себя ценным лотом аукциона. В тот вечер каждый второй из них счел своим долгом подойти, познакомиться и пригласить меня к себе на бокал вина. Я отказывался, мило улыбаясь и сообщал, что я здесь не один. Через некоторое время я пил все больше, танцевал самозабвенно, и вскоре стал лояльнее смотреть по сторонам, отвечая на улыбки парней. Один из них даже привлек мое внимание. Он однозначно занимался своим телом - сквозь рубашку проглядывали мощные мускулы. Он не походил на женоподобных «сестер» и «подруг», и весь вечер пристально наблюдал за мной. Я посмеялся над ним, посмеялся над собой. Он подходил ко мне пару раз и заговаривал, но вскоре, поняв, что я откажу, дал мне свою визитку и отступил.
        Саша заметил, как я улыбнулся этому парню на прощание, и в резком, очень демонстративном приступе ревности заставил меня вызвать такси и поехать в гостиницу. Я не хотел публичных сцен, мы быстро уехали. По пути мы ругались. Он несправедливо обвинял меня в «блядстве» и флиртовстве: спьяну он всегда находил самые оскорбительные выражения, на которые был способен, а я, стараясь успокоить и осадить его, потеряв через некоторое время всякое терпение, просто молчал. Мне стали тяжелы его вечные истерики, несколько раз я старался призвать его к разумности, объясняя, что он разрушает наши отношения. Как правило, после выплеска эмоций, он извинялся, умолял простить, и я его прощал. Но в этот раз все пошло по-другому сценарию. Мы приехали в гостиницу, и уже в холле Саша стал выкрикивать, что я "голубой попугай" и "мужской угодник". Стараясь осадить его, я схватил его за локоть и сильно сжал, пригнув к себе. Он в испуге осекся, но потом его истерика вылилась с новой силой. Он попросил у меня ключи от номера, и, быстро войдя, закрылся изнутри. Это был полный идиотизм. Я стоял под дверью, просил впустить меня,
призывал к разговору. Из-за двери, довольно громко, он кричал глупости, оскорбляя меня и отправляя к «тому серому франту», который «лапал меня за зад». Его истерики всегда были иррациональными, а обвинения - грязными и нелепыми. Я вдруг вспомнил, что мой бумажник остался у Саши, в кармане, после того как он расплатился в такси. Стараясь быть спокойным, я попросил его отдать мне мои вещи, документы и деньги, пообещав, что сниму другую комнату, и не стану его беспокоить. Но он и не думал открывать. Я разозлился и, крикнув ему, чтобы он проваливал на все четыре стороны, спустился в приемную и позвонил по телефону на визитке, что дал мне «серый франт».
        Он приехал за мной через полчаса и увез к себе. Еще через час мы пили «Филипп Де Ротшильд», смеялись над Сашиными выходками и весьма неплохо проводили время. Я прилично напился и попросил его позднее предоставить мне спальное место. Но у него были другие планы. Он проводил меня в свою спальную, однако, вместо того, чтобы оставить, помог мне раздеться и начал ласкать меня. Я напомнил ему, что у меня есть друг. Он ответил, что этот друг не пустил меня в собственный номер, и я сам его бросил. Сказал, что, в первую очередь, видит во мне увлеченного молодого человека и понимает, что наши интересы в сексуальных экспериментах схожи. В конце концов, мое либидо победило, и я стал самозабвенно предаваться петтингу с незнакомым парнем. Я предупредил его, что не занимаюсь сексом без презерватива. Он согласился. Постепенно я понял, что он намерен занять активную позицию, попросил его быть нежным и ласковым, и он с блеском исполнил обещанное. За ночь мы несколько раз менялись, потому что парень предпочитал равноправие. Он избирал причудливые позы за стойкой бара, в кресле, в ванной. За целую ночь я прошел курсы
изощренного и красивого секса с парнем, что называется, «в обе стороны». Под утро он не хотел отпускать меня, очень просил оставить свой адрес и телефон. Но я был непреклонен и просто ушел.
        Саша ждал меня в гостинице. Когда он открыл мне дверь, он был взволнован, почти плакал. Он бросился ко мне на шею, как всегда умолял простить, я успокоил его, холодно отстранил и сообщил, что наши отношения меня окончательно достали. Его истерики, его ненормальные наезды доселе были абсолютно несправедливы.
        Он опять зачем-то со всем слепо соглашался, но я видел, что он не осознает своей причастности, не желая выходить из замкнутого круга своих эмоций. Нужно было все ему рассказать. Я признался, что всю ночь был с другим мужчиной. Он побледнел, замолчал. Я увидел, как ему было больно. В порыве сочувствия, я хотел обнять его, но он оттолкнул меня, и до отъезда мы с ним не говорили. Он молча собрал свои вещи, видимо, прокручивая в голове услышанное. Мы отправились в аэропорт, затем прилетели в Пермь. Он молчал и тогда, когда мы приехали домой. Я знал, что ему нужно дать время прийти в себя, а потому сел за работу. Несколько раз в тот день зачем-то звонила мать и упрекала за халатное отношение к жизни. Я ничего не понимал.
        Через некоторое время шок Саши прошел, и он пришел ко мне в кабинет.
        - Как ты мог! - закричал он.
        Я подготовился к волне эмоций и решил, что отвечать или оправдываться смысла нет. Саша вел себя как идиот, но я все равно не должен был спать с другим.
        - Ты спал с ним, трахал его…!
        - Да, - спокойно произнес я. - Прости, Саша, я виноват. Я был зол на тебя, очень зол, напился. Я поддался глупости. Прошу тебя, обойдемся без оскорблений. Да, я с ним переспал. Постарайся меня понять: ты бросил меня без денег, без телефона, без документов. Куда мне было идти? Чего ты ждал?
        - Что ты будешь ждать, когда я открою, придурок! И ты заслуживаешь оскорблений! Ты только их и заслуживаешь! - Крикнул он, - значит, вот как… Нет, это я идиот, Влад, это я идиот! Я тебе верил, я говорил тебе, что ты предашь меня! Это несправедливо! Им можно трахать тебя, а мне нет!!
        - Умоляю, Саша, не кричи! Тебе все это также можно, ты же не хочешь! Хотел бы - пустил меня вчера, а не устраивал шоу.
        - Ты преступник, ты урод, самозабвенный эгоист! Ты никогда обо мне не думал! - кричал Саша. - Ты грязный гей!
        Я молчал, опершись головой в ладони. Когда все это закончится?
        Он кричал полчаса, потом устало замолчал.
        - Саша, все произошедшее вчера было спровоцировано не мной одним. Ты позволил себе слишком много: ты решил, что можешь поставить меня в унизительное положение и оскорблять. Я вспылил.
        Я помолчал, затем добавил:
        - Ты можешь забрать с собой все, что хочешь, все что нужно. Я понимаю, что поступил бесчестно, и не заслуживаю твоего внимания более! Уходи, оставь меня. Я не достоин тебя.
        Вне всякого сомнения, я не хотел отпускать его, потому что успел привязаться к нему и по-своему любил. Я пошел на манипуляцию, потому что знал, что достигну желаемого эффекта.
        Он вздрогнул.
        - Ты… ты просишь меня уйти? - переспросил он.
        - Да, Саша, я поступил нехорошо. Я тебе изменил. Ты заслуживаешь лучшего. Уходи.
        Он побледнел, сел на диван, затем встал и пошел собирать свои вещи. Он долго бродил по квартире, растерянно озираясь, собирая книги, записи. Когда он был готов уйти, я спросил:
        - Тебе помочь? Тяжело, ты не справишься.
        Он молча кивнул. В его глазах стояли слезы. Я взял его вещи, подошел к первой двери, открыл ее. Он стоял рядом, опустив голову.
        - Ты изощренный эгоист, Владик, ты очень умный эгоист! - Произнес он. - Виноват ты, а я чувствую себя сволочью.
        - Мы оба виноваты, Саша, мы оба.
        Я открыл вторую дверь, и он вышел. Задержался в дверях. Я попросил вернуть мне ключи от квартиры. И когда он протянул их мне, я зажал их в его руке и произнес:
        - Не уходи. Останься.
        Он вздрогнул, затем бросился ко мне на шею и обнял. Я закрыл за нами дверь, обнял его левой рукой, правой все еще держа его вещи, и так мы стояли, пока не прошел его приступ одновременного отчаяния и радости. На какое-то время мир и любовь воцарились в нашем доме вновь.
        Вскоре о нем узнала мать. Однажды они приехала ко мне обсудить дела без звонка. Саша был в университете, я работал дома. Мы обсудили ее дела, она рассказала мне о необходимости поехать в Польшу и провести с ней несколько переговоров. Я нужен был, как сопровождающий, потому что у отца гостила делегация американцев.
        Мы уже обсудили сделку, когда домой вернулся Саша. Он открыл дверь собственным ключом - я наспех объяснил матери, что Саша - мой друг по университету и живет со мной, потому что у него временные проблемы дома. Все было бы неплохо, но никто не мог учесть, что Саша был просто Саша.
        Он вошел, увидев незнакомого человека, поздоровался. Они поприветствовали друг друга, и мать, оставив мне аванс за Польшу, через некоторое время ушла. Я едва закрыл за ней дверь, как Саша набросился на меня в прихожей, в своей идиотской манере, крича абсурдные вещи, вроде тех, что публикуют в бульварных газетках. Он раза три назвал меня шлюхой. Ему внезапно почудилось, что он раскрыл секрет моих высоких заработков, а это одна из тех женщин, которые приходят к красивым молодым парням поделиться деньгами за секс-услуги. Он закатил мне сцену ревности, и я понял, что мать, должно быть, услышала ее. Саша был глуп, нерационален и совершенно неадекватен.
        - Саша, - сказал я, - Саша, я не шлюха, а эта женщина - моя мать.
        Саша замолчал. Потом извинился, и, видя по моему лицу, что сделал катастрофическую глупость, удалился в спальню.
        Через полчаса мать позвонила мне.
        - Влася, ты гей? - Спросила она. - Твой отец сказал, что у тебя появилась женщина, а это парень.
        - Нет, мама, я не гей. И не будем об этом. - Ответил я.
        - Будь осторожен с этим, Влася, будь осторожен. В нашем мире за такие слабости сильно держат.
        - В ТВОЕМ мире происходит все то, что в моем мире произойти не должно. - Парировал я, нарочно напоминая о моей отстраненности от семейного бизнеса.
        - Ты еще молод и не видишь то, что вижу я. - Сказала она. - Ты думаешь пока, что просто подрабатываешь у меня, но это иллюзия. Ты со мной, и тебе никуда не уйти. Как бы ты ни хотел, ты никуда не уйдешь от семьи, потому что она в твоей крови и судьбе.
        - До свидания, мама. - Я разозлился и кинул трубку.
        Глава 5. Меня впервые похищают
        "Судьба, судьба, добра ты или зла,
        палач или судья…"
        Я не рассказывал тебе об этом случае. И до сих пор о нем знали только три человека помимо меня - Саша, отец и мать.
        Как же мы были молоды! Мне едва исполнилось 19 лет. Наши отношения с Сашей стали меняться не в лучшую сторону. Он все чаще кричал, я все чаще уходил. Он быстро привык к удобствам и деньгам и иногда начинал требовать большего. Я старался быть мудрее. Часто в этом мне стал помогать алкоголь.
        Мать стала досаждать мне внезапными визитами и наездами на мой выбор, практически проявляя свою изобретательность и изнуряла меня провокациями на тему наших с Сашей отношений. Я неустанно воевал с ней, и, приобретя уже немалую уверенность, как правило, выходил из битв победителем.
        Я все чаще уезжал с Нилом на тусовки и пил виски. Я не часто пил в жизни, но пил всегда в наших с ним побегах от реальности.
        Однажды, когда я был на даче, приехала мама. Она была встревожена, сообщила мне, что в вопросах нашей с ней последней поездки возникли сложности, и что мне следует уехать из города подальше. «Нам угрожают, Влася, и тебе следует знать, что это не просто так». Я попросил объяснений, и она сказала, что на нее оказывают сильное давление, требуя информации. С ее слов негодяи готовы были пойти на все. Она мне вскользь сказала тогда, что у нее не так много слабых мест, но они есть. Предложила уехать в Англию, в Лондон, на месяц, пока ее соратники не помогут ей разрешить эту ситуацию.
        Моя сестра Юлия и ее семья в короткие сроки улетели на Мальту. Я попросил у матери разрешение взять с собой Сашу. Она согласилась сразу, без промедления, и я понял, что дело серьезное.
        Саша давно просил меня о такой поездке. От него пришлось скрыть истинную причину путешествия: я сказал, что мы едем в Лондон, на месяц, просто ради развлечения, и будем жить у знакомых.
        Дом моей матери в Лондоне был запасным вариантом, на случай возможного отступления. Он располагался в Сент-Джеймс Вуд, одном из центральных районов Лондона. Я полюбил это место в самые первые дни пребывания там. Богема нас приняла с радушием, дом сиял современной европейской красотой. Я с радостью погрузился в свой вынужденный отдых от учебы и России, и мы потрясающе провели в Лондоне первые две недели нашей изоляции.
        Однажды утром в дверь позвонили. Я знал, что нельзя не открыть. Если это были они, враги моей матери, то они уже следили за домом и знали, что я живу в нем.
        Я открыл дверь двум незнакомцам. Мы оценивающе оглядели друг друга.
        Они представились друзьями владельцев дома, я представился нанятым сторожем и признался, что хозяев нет, и в их отсутствие я проживаю здесь для порядка. Они поинтересовались, дома ли родственники хозяев, и я ответил, что никого кроме меня и моего напарника нет. Они попрощались и ушли. Я позвонил матери в Пермь и сообщил, что они здесь. По каким - то причинам, возможно, они не были уверены, кто я, они ушли без боя. Я поговорил с Сашей, сообщил, что отныне мы будем выходить меньше и всегда только вдвоем, даже в магазин, придумав для этого какую-то глупую причину.
        Первые пять дней после этого визита мы занимались сексом, предавались безделью, смотрели видео, ставили небольшие спектакли на двоих, но потом все пошло наперекосяк. Саша все чаще убегал из дома, а я проводил тяжелые часы тревожного ожидания, и после его возвращения набрасывался на него, корил, объяснял мою тревогу. Потом я понял, что ему необходимо рассказать правду. Я объяснил, кто мои родители, чем они занимаются. Я рассказал о том, что моя мать Маршал Польши, олигарх, делец, постоянный представитель Европарламента и в России выполняет торговую функцию для Евросоюза. Я объяснил ему, что это не шутки, и моя мать опасный человек. Ровно, как и те, кто работают против нее. Я подробно, в красках описал, во что мы влипли и почему мы в опасности. Он высмеял меня, не поверив ни единому слову.
        За нами стали следить. Я вновь позвонил матери и сообщил, что пора вмешиваться, призывать на помощь серьезные силы, просил выслать охрану. Она обещала уладить вопрос в короткие сроки, но ничего не сделала. Она чего-то ждала.
        В тот злополучный вечер Саша просил меня сходить в богемный гей-бар. Я не должен был поддаваться на его уговоры. Элитное гей-гетто Лондон, в самый первый визит, показалось нам безобидным. Вот и сегодня мы неплохо посидели, погуляли и вполне нормально добрались до дома. Все это время нас "сопровождали". Дома Саша, добавив алкоголя, вдруг вспомнил, как я смотрел на танцоров и закатил мне очередную сцену ревности. Я пропустил ее мимо ушей, но Саша пошел дальше. Он вдруг заявил, что уходит от меня, потому что я достал его своим равнодушием и флегматичностью. Он бегал, кричал, раскидывал предметы и даже бил посуду.
        Когда я увидел, как он собирает свои вещи, я попытался отговорить его от этого шага, объяснив, что это опасное решение. Саша сообщил мне, что заказал билет на самолет до Москвы. Он направился к двери, но я решительно перегородил ему выход. Он попытался оттолкнуть меня, но я не уходил. Он направился к заднему выходу, я догнал его и преградил дорогу, объясняя ему горячо, эмоционально, что я не шучу насчёт опасности. Но он не слушал. Пьяный дурак! Он попытался вырвать свою правую руку, а когда не смог, схватил левой стоявшую неподалеку пепельницу и ударил меня по лицу. Кровь потекла по моему лбу, но это его не остановило. Он замахнулся во второй раз, и мы сцепились. Я обхватил его тело руками, повалив на пол, а он кричал на меня, пытаясь освободиться. Затем он ударил меня по голове еще раз. Я, ошеломленный этим, ослабил хватку, и он убежал. На мгновение мысли о том, что с ним могут сделать бандиты-ублюдки перекрыли мой разум, и я выбежал за ним. На холодеющих ногах, ненавидя его, ругая себя за то, что так и не смог заставить его поверить до конца в эту ситуацию, я бежал изо всех сил. В эти секунды я
также решил, что если мы выберемся и останемся невредимы, он уйдет из моей жизни и я, наконец, вздохну свободно. Я догнал его в соседнем квартале, схватил за руку. По моему лицу текла кровь, он же был взбешен и ничего не замечал. Я умолял его успокоиться. Я видел, как за ним стояли двое наших «охранников», и понимал, что они не одни. Все смешалось, включилось и случилось в тот момент, когда в пылу ссоры Саша выкрикнул мое имя, с презрением оборвав мои призывы успокоиться. Он что-то там кричал еще о моем вранье, но я понял, что сейчас Саша обезопасил себя на все сто процентов, что теперь нужно спасать свою жизнь. Пока я оглядывался по сторонам, лихорадочно думая, как быть, Саша убежал. Я огляделся: рассчитывать не на кого, кричать бесполезно. Вероятность, что я успею добежать до дома все же была - у тех двоих, через дорогу от меня, было мало шансов меня догнать.
        Я сорвался с места и побежал по безлюдной улице к своему дому. Преследующие меня бросились вдогонку. Дом был уже в ста метрах, когда на меня сбоку налетел человек. От удара о землю у меня помутнело в голове, но, стряхнув его с себя, я встал и побежал к дому. Я уже был в нем, когда, не дав мне закрыть дверь, трое из них набросились на меня, выкручивая руки, прижали к полу. Страх и боль разбудили во мне ярость, и я, отчаянно сопротивляясь, все же сумел освободиться, бросился вверх по лестнице, в комнату с оружием. Вспомнил слова матери: «стреляй без раздумий, если они явятся за тобой». Но один из них повалил меня на лестнице, и все втроем они скрутили меня. Потом вывели, засунули в машину и, пригнув к полу фургона, куда-то повезли.
        Я пытался вступить в разговор, объясниться, что не понимаю, чего они хотят. Никто из них не сказал ни слова. Мы долго двигались и остановились где-то на окраинах. Меня вели в полутьме по сырым коридорам, и вскоре я оказался брошенным в глухой подвал. Я был парализован страхом, но ждал.
        Вскоре за мной пришли. Меня вновь повели по коридорам, только наверх. Вскоре я оказался в комнате с пятью людьми. Двух из них я узнал. Один был тем, с кем мы в прошлом месяце вели переговоры в Польше - человек с известной тебе фамилией, по имени Збигнев. Второго я встречал в гей-барах здесь, когда бывал в них с Сашей.
        - Как приятно видеть вас так скоро, пан Данн! - Воскликнул старый "приятель" моей матери. - Вы нам очень нужны.
        - Я не смогу вам помочь. - Ответил я.
        - Верно, но ваша мать сможет.
        - Вы ошибаетесь. Она не пойдет на это. Она не любит меня так, как любит побеждать. - Уверенно произнес я. - Она использует меня как шестерку в обмен на свои жалкие гроши.
        - Зачем же посылать ненужного человека в Лондон и прятать?
        - Я скорее поверю, что она подставила меня, отправив сюда. Я охраняю дом. Я работаю на нее, но не в той роли, чтобы быть важнее самой работы. Вы не добьетесь своего. Она слишком жестока. Она даст мне сгинуть, не подумав уступать. - Я, кстати, был убежден в своей правоте.
        - Кто был ваш прекрасный спутник? - вдруг оживился завсегдатай гей-баров. Я вспомнил, что его имя Лестер, и он владелец этих заведений. Он подходил к нам с Сашей несколько раз и угощал шампанским. Судьба жестока!
        - Мой случайный любовник. Мне было скучно одному. - Ответил я. - Он не знал, кто я.
        - Да, и верно есть причины не любить отпрыска. Тупой, да еще голубой. - Затянул Збигнев, мерзко улыбаясь.
        Я бы обиделся, но в этот момент у меня было больше причин любить его, чем ненавидеть.
        - Да, - выдохнул я. - За это она ненавидит меня еще больше. К сожалению, я невезуч.
        - Это мы проверим, а пока давай отправим твоей матери первых весенних птиц. Збигнев взял трубку и набрал номер моей матери. Она ответила на звонок, и тот продолжил говорить с ней по-польски.
        - Пани, у нас ваш сын. - Сказал он в трубку. - Как видите, дело приняло новый оборот, стало проще, понятнее будто. Мы возвращаем вам отпрыска, а вы отдаете нам ключевые данные на Косово. Нам нужно знать, куда ушли средства "Свободной партии". Мы знаем, мадам, что это вы обманули Йена Шиллера (лидер "Свободной партии" Евросоюза)." - Видимо он услышал достаточно резкий ответ от матери, потому что разозлился. Затем подошел ко мне. Кивнул своим.
        Двое из стоящих по сторонам, что держали меня за руки, ударили меня головой о стол, и я, застонав, упал на пол. Один из них наступил мне на руку и до хруста вдавил мою ладонь в пол. Я не смог сдержать крик.
        Збигнев снова поговорил с моей матерью и повесил трубку. Он был зол. Подошел ко мне и два раза пнул в ребра, со злости, выкрикнув: «русское быдло!». Затем кивнул своим парням.
        Я с трудом поднялся, и эти двое снова вывели меня, сопроводив в тот же подвал. Когда за мной закрыли дверь, я стал лихорадочно думать. Нужно было осмотреться. Я с трудом двигался, голова кружилась. Страх снова подступил к горлу, меня затошнило.
        В комнате было темно, но я ощупал руками стены и нашел выключатель. Появился свет. Помещение действительно было подвальным, как и показалось сначала. Не было окон. Только наружная электропроводка и дверь. Я старался понять, где я, и могут ли меня услышать - начал звать на помощь. Напрасно я силился услышать какие-то звуки: вокруг была глухая тишина. Только мое прерывистое частое дыхание. Я стал думать. Они пока что не убьют меня, потому что им нужны засекреченные данные. Моя мать была экспертом по ситуации в Косово и управляла ею многие годы. Как управляла ситуацией во всей Югославии. Я знал мою мать очень хорошо. Она несгибаема. Похитители хотят шантажировать женщину, которая с детства внушила мне мудрость "только раз они поймают тебя за слабину, и будут "доить" тебя вечно. Не поддавайся ничему". Мне хотелось надеяться, что она не подвергнет меня экспериментам и найдет выход. Они договорятся. Это дело времени. Мне нужно только терпеть. Мы проходили с моим учителем системы сохранения контроля и спокойствия в таких ситуациях. Я не думал тогда, что работа над собой пригодится мне так быстро. Мне
было страшно, очень страшно. Еще этот мерзкий Лестер! Он был реальной опасностью. Он смотрел на меня взглядом человека, который знает, чего хочет. Мерзавцы выслеживали нас даже в гей-клубе.
        Вскоре я понял, что мне необходим туалет и стал стучать в дверь, но никто не открывал. В комнате валялись старые газеты, тряпье, я все скинул в угол, и на первое время эта куча служила мне писсуаром.
        Раны болели, но я собрался и стал думать. Только бы они не схватили Сашу. За последний час мои чувства к нему колебались от слепой ненависти за его глупость до страстного желания обнять его и почувствовать родное, близкое тепло. Прошли, возможно, сутки, и «крестоносцы», подумав, решили взять мою мать измором.
        В тот день их прошло четверо. Один был с камерой.
        - Нам нужно, чтобы ты умолял свою мать помочь тебе. - Протявкал один из них. Я приготовился.
        У них были дубинки. Я мог сопротивляться, чем вызвал бы бОльшую ярость. Я подумал, что они вряд ли станут слушать, но нужно было попробовать:
        - Парни, - сказал я. - Мы с вами не знаем друг друга, и, работая на камеру, вы совсем не обязаны быть жестокими. Я прошу, будьте человечнее. Я не сделал никому из вас ничего плохого. Моя мать также не сделала ничего плохого никому из вас. Будьте милосерднее, прошу… Я не договорил - один из них наотмашь ударил меня дубинкой по голове. Я успел поставить блок, но другие набросились на меня одновременно, и я, прижатый к стене, закрыв руками лицо, грудь и живот, стоял пока мог. Потом один из них стал запинывать меня. Они разнимали мои руки, били в солнечное сплетение, смотрели, как я задыхаюсь, и как только я приходил в себя, снова били. Все это было записано на видео.
        Потом они ушли. Я лежал на полу и постепенно приходил в себя от шока. В голове крутилось одно - я вспоминал все, чему меня учили. Вспоминал, как восстанавливать дыхание, как раскрывать легкие после удара, как правильно концентрировать мысли. Вспомнил слова матери о судьбе. Вот она, твоя жизнь, мама, и твое наследие!
        Через два часа захотелось пить. Организм страдал без воды, отеки от ударов выжали последнее. Язык пересох, а я всё лежал и смотрел в потолок. Еле встал, выключил свет и впал в кратковременный сон. Так, урывками, я проспал еще какое-то время. Мои часы показывали 25 ноября, а значит я здесь уже два дня. На следующий день мне принесли бутылку минеральной воды и яблоко. Я выпил всю воду и отказался от яблока. Нужно было максимально надолго оставить комнату чистой.
        Через день они снова пришли. Сообщили, что видео не впечатлило мою мать, и им наказали сделать более яркий эпизод. Снова били, в этот раз разбили лицо, били до крови, безжалостно. Я потерял сознание. Очнулся от того, что кто-то хлопал меня по щекам. Это был Лестер. Я посмотрел на часы - 29 ноября. Я был в беспамятстве два дня.
        - Мне жаль, красавчик, что это происходит с тобой, - обратился ко мне Лестер, - но наш бизнес таков. Я посоветовал пану Збигневу поступить не так, как он поступал ранее.
        - Я говорил, я ей безразличен, - ответил я.
        Вместо ответа они позвонили матери и дали мне трубку.
        - Влася, - я услышал ее голос, и мне очень захотелось ее убить. - Влася держись, ты слышишь? Говори с ненавистью, изображай всеми силами свою нелюбовь ко мне.
        - Да, ее предостаточно, - съязвил я. Потом начал вести себя так, как она велела и закричал в трубку:
        - Ты никогда меня не любила! Плюешь на меня, твои дела тебе важнее, ты мерзкая, равнодушная сука! Они же убьют меня!
        Бандиты забрали телефон, двое из них скрутили меня, кинув грудью на пол. Один из них начал ломать мне пальцы на левой руке, я закричал. Сил в теле оставалось все меньше. Вдруг Лестер остановил их:
        - Я знаю, что нужно делать, и что я сделать хочу. Метод, проверенный временем, и действующий на всех матерей без исключения. После этого все четверо ушли.
        Я выправил пальцы - к счастью, их лишь вывихнули. Через час снова впал в сон.
        На следующий день Збигнев и Лестер явились с другими людьми. Снова с камерой.
        - Прости, приятель, это была моя идея. - Усмехнулся Лестер, и я возненавидел его в этот момент.
        Двое из них схватили меня за руки, поставили на колени и держали. Я попытался сопротивляться, но уже слишком ослаб от голода и побоев. Третий схватил меня за лицо и силой открыл рот, замкнув мои челюсти в одном положении. Один из них включил камеру. Внезапно я понял, что они задумали. Я попытался вырваться, стал отчаянно сопротивляться, в ужасе, понимая, что к подобным унижениям я готов не был. Я делал все, что мог, чтобы спасти себя, но они держали профессионально.
        - Владислав, - произнес Лестер, - ты видишь перед собой трех отчаянных, грязных насильников, которые не пощадят тебя, ведь я им уже заплатил. Даже если твоя мать внезапно передумает, увидев нашу прямую трансляцию из нашей временной студии, они все равно не остановятся и доведут свое дело до конца. Уж прости нас, и получай удовольствие. Ты же любишь парней…
        Я до сих пор вспоминаю об этом с ужасом. Я упущу грязные детали, сказав лишь, что эти твари насиловали меня два часа. Потом меня рвало их спермой. Когда я понял, что прочистил желудок, я выпил воды, прополоскал горло и умыл лицо. Я лежал, глядя в потолок. Когда мои часы отсчитали следующий день, меня прорвало: я тихо плакал часа два или три, не мог уснуть. Моя мать не приедет - я понимал это изначально. Появилась мысль о том, что она спровоцировала эту ситуацию сама. Терпеть побои ради секретов мира проще. Совсем непросто стерпеть такое бесчестие. Казалось, от произошедшего получил удовольствие только Лестер. До утра я думал, как мне использовать его слабости. Я окончательно осознал, что теперь я сам за себя: мать не станет меня спасать.
        Через несколько часов лицо отекло: оказалось, они порвали мне губу. В углу рта до сих пор остался едва заметный шрам.
        На следующий день у меня уже был план. Как только бандиты вошли, я попросил Лестера о разговоре. Я собрался с силами, говорил эмоционально, изображая страх. Попросил больше не отдавать меня этим грязным подонкам, сообщил, что на многое готов и предложил ему обмен: он прекратит насилие надо мной, а я за это сам отдам ему себя и сделаю все, что он захочет. Пообещал поговорить с матерью так, как было нужно и убедить ее сдаться. Лестер подумал и принял мое предложение.
        Таким образом, в этот раз я избежал страшных групповых сцен. Но Лестер приехал за мной ночью, меня вывели, обмотав в одеяло. Я успел заметить гигантский пустырь за одиноким зданием. Мы поехали в город, видимо, в его квартиру. Приехали в тот же Сент-Джеймс Вуд. Он позволил мне принять ванную, отмыть многодневные нечистоты со своего лица и предупредил, что делает это, не уведомив Збигнева. Он сообщил, что в его доме находятся шесть человек охраны и при любой попытке бежать, они застрелят меня. Я впервые за 8 дней поел. Затем я попросил его о кратковременном отдыхе, потому что мой организм не был готов к действию.
        Он отвел меня в свою спальную комнату и закрылся там вместе со мной. Мы поговорили о том, почему он принял мое предложение, почему решил увезти меня. Затем он велел раздеваться. В зеркале, у стены, я увидел, как я похудел за эти дни. Следы побоев еще не прошли. Порванная губа, тем не менее, уже не портила моего лица, только слегка обвисла. Разве что измождение и глубоко осевшие глаза добавили драмы. Лестер довольно смотрел на меня.
        - Ты красивый человек. - Сказал он мне, - Я хотел бы иметь тебя среди своих любовников. Их у меня много - разных, строптивых. Ты был бы там очень кстати. Таких мажоров, как ты, у меня еще не было.
        - Все в твоих руках, - ответил я. - Поможешь мне - сделаю, что захочешь.
        Под дверью дежурили его парни, я бы не смог сбежать. К тому же, чтобы оказать сопротивление, нужны были силы, а я очень ослаб. Лестер угостил меня виски, и алкоголь немного отпустил напряжение. Он молча сделал знак, и я понял, что настала расплата за мое "спасение" от “шестерок” Збигнева.
        Это. Было. Ужасно. Вот и все, что я скажу.
        После он собирался отвезти меня обратно, но я выпросил у него возможность спать с ним, в его постели. Для меня это был профессиональный ход, для него - вывод, что я "на крючке". Он поддался моему шарму, поверил в то, что я подавлен и покорен и позволил остаться. Утром он отвез меня обратно. Мне нужен был тот самый случай, когда противоречивое чувство создаст сомнение в его голове, ослабит бдительность.
        Но я обещал ему запись. Однако Лестер организовал видеосвязь, видимо, в надежде, что во время живого разговора они выжмут больше. Я бросил на Лестера испуганный взгляд, попросил не бить. И он пожалел меня.
        Когда мать ответила на вызов, я начал говорить с ней по-английски, умолял ее выслушать меня и сделать, как я скажу, а закончил свою речь на русском, попросив послать их всех на х** и уничтожить.
        Так и случилось, потому что на следующий день они получили от нее жесткий ответ: она наняла убийц и разрушила до основания офис Збигнева в Варшаве. Играла с огнем. Эти мерзавцы могли запросто убить меня, но мои слова внушили ей мысль, что я придумал способ обезопасить себя.
        Конечно, Збигнев снова прислал отряд. И когда они начали избивать меня, я не сопротивлялся, а внимательно смотрел на Лестера. Он сломался, сам заставил их прекратить побои, сказал, что всем займётся лично и увез меня к себе. Я лгал так искусно, что у него не возникло сомнений в собственном контроле над ситуацией. В этот раз я был внимателен к нему, даже нежен и направил на него все свое очарование, на которое был способен, и утром он сообщил мне, что теперь он сам будет за меня отвечать. Збигнев как раз выехал на встречи, Лестер считал, что у нас есть время до утра следующего дня. Он не хотел отправлять меня обратно, а потому я, соблазнив его повторно, уговорил остаться дома до вечера.
        Все парадоксальное в природе человека лежит на поверхности, а не скрыто в его недрах. Самое простое сладострастие может открыть практически любую дверь. А ложь, как инструмент, я освоил уже давно. Я уже достаточно пришел в себя, чтобы оказывать сопротивление. Из окна его спальни я оглядел все прилегающие к дому площадки, парк и понял, что через парк сбежать легче всего.
        Вечером Лестер сказал, что обещал Збигневу сегодня смешать на моем лице кровь и слезы для видео, поэтому я обязан проявить артистизм. Ещё они сообщили, что запись в этот раз будет отправлена и моему отцу. Расчет на то, что он "продавит" мать, был ошибочным. Я усмехнулся и попросил его снять это видео, но не проявлять жестокости, обещал подыграть, убедил его, что лично мне не важен результат. Он поверил.
        Позднее я осторожно попросил Лестера пойти в парк, дать мне возможность подышать хвоей, потому что чувствовал себя очень плохо: ещё с вечера я начал "кашлять", ссылался на слабость и сказал, что переживания этих дней подточили мой организм. Загодя я незаметно кинул в карман моей рубашки тяжелый каменный именной сувенир, что стащил с письменного стола.
        - Ты же знаешь, я никуда не уйду, я и трех шагов не могу сделать без тебя, сообщил я Лестеру. - Пожалуйста, пусть твои шестерки подождут здесь. Я уже достаточно был унижен, и не хочу тратить последние силы на то, чтобы уговаривать себя не смотреть в их сторону, когда мы с тобой занимаемся сексом. Зачем они смотрят на нас?
        И Лестер пошел на поводу у моей лжи. Я просил его больше не отдавать меня скотам, не возвращать моей равнодушной матери и однажды подарить мне свободу, сделав своим любовником. Он, казалось, был расстроган, горячо и с чувством пообещал - я ликовал.
        Я сделал вид, что собираюсь с силами, протянул ему руку. Он накинул на меня свое пальто, и мы вышли в парк. Изображать надлом оказалось нетрудно. Мы дошли до ближайшей скамейки, и я, расстегивая рубашку одной рукой, делая вид, будто проветриваю тело, быстро достал припрятанный груз. Лестер расслабился, и я ударил его по голове. Он тут же потерял сознание, - а я, придерживая его тело на скамье, придал ему сидящий вид. Сумерки сгущались, и, зная, что его парни иногда смотрят на нас, я сперва сел рядом с ним, приобняв. Потом просмотрел траекторию побега и, улучив момент, когда они отвернулись, бросился через парк, легко перелез через забор и выбежал на улицу.
        Людей было немного, мне было нужно быстро добраться до дома, взять документы, деньги и укрыться. Я поймал такси, пообещав кэбмену свои золотые часы, и тот довез меня до дома за 5 минут. Часы он все же не взял. Я бросился вверх по ступеням, намереваясь выломать дверь, но дверь передо мной открылась. На пороге стояла моя мать.
        - О, Мадонна! - воскликнула она.
        - Нет, мама, это я. - сказал я по-дурацки спокойно.
        - Владислав!! - Она бросилась ко мне, заперев дверь, обняла меня. Я освободился от ее объятий, все еще находясь в плену своего плана. Глаза лихорадочно искали мой кейс. И вдруг я увидел на столе папки.
        - Ты приготовила это Збигневу? - спросил я.
        - Да. Я жду его.
        В одно мгновение мы оба поняли, что тот может оказаться здесь с минуты на минуту.
        - Мои документы, где они? - спросил я.
        - У меня! - ответила она
        - В машину!
        Мы быстро вышли во двор, я сел за руль и рванул со всех сил, несмотря на то, что был очень неопытным водителем. Уехали в Риджентс, сняли отель на наши имена, оставили машину на парковке и пешком отправились в специально подготовленную конспиративную квартиру.
        - Как ты ушел? Как ты смог? - спрашивала мать все время.
        - Потом!
        Я расслабился только тогда, когда мы дошли до укрытия. Когда за нами закрылась дверь нашего убежища, я понял, что спасен, и мое тело мне изменило. Я осел на пол, выдыхая, а моя мать опустилась ко мне, и, приподняв мою голову, прижала к себе.
        - Влася! Влася о боже, боже…
        Я мягко оттолкнул ее, почувствовав закипающую ярость, встал и пошел в ванную: разделся, включил душ, набрал воду, рефлекторно выжал в воду весь тюбик мыла - оно вспенилось и потекло на пол. Я погрузился в тепло и сидел так долгое время, пока вода не стала остывать. Я ушел глубоко в себя, был не в силах даже пошевелиться. Должно быть, я сидел так слишком долго. Я почти ничего не видел перед собой, чувствуя только пульс и нервную резь в глазах.
        Мать вошла в ванную, не постучав. Она села рядом, на пол.
        - Если бы с нами был твой отец, вошел бы он. Но его нет. Поэтому это делаю я. - Сказала она.
        - Уйди, мама, - произнес я. - Тебе здесь быть нельзя. Я хочу быть один.
        - Нет, Влади, тебе нельзя быть одному сейчас. - Она ответила спокойно и даже ласково. - У тебя срыв, и я не дам тебе упасть.
        - Ты уже многому позволила случиться, - почти безучастно сказал я.
        - Не вини меня в этом, Владислав.
        - Я не верю тебе.
        Внезапно во мне поднялось все пережитое, я испугался что могу убить ее, меня затрясло, я захотел разрушать, чтобы выместить свою боль. Она взяла меня за руку, но я отпрянул, а она, внезапным движением перекрыв горячую воду, схватила душ и направила на меня струи ледяной воды, другой рукой прижав меня за шею к стенке ванны. Я не понимаю сейчас, как она смогла меня тогда удержать. Ледяная вода на лице вдруг вывела меня из оцепенения, и я, схватив ее руку, попытался освободиться, но сил не было совершенно.
        - Влася! Влася, слушай меня! - крикнула она. - Послушай меня сынок, слушай мой голос и не отвлекайся!
        - Да пошла ты! - закричал я, - пошла ты со своей жизнью! Уходи! - Меня захлестнул гнев, тело заколотила дрожь, а она все держала меня, обливая лицо холодной водой.
        - Я ненавижу тебя, ненавижу тебя! - кричал я. - Ты сама отправила меня в Лондон! Ты знала, что Збигнев в Англии! Это твой мерзкий план - проучить меня, признайся!
        Меня трясло от холода и эмоций, я слышал ее голос словно издалека, и этот ледяной голос говорил мне: «Я горжусь тобой! Ты молодец! Ты лучший! Но сейчас, даже сквозь ненависть, ты должен довериться мне. Владислав, ты смог больше, чем кто-то другой. И ты сможешь больше, потому что ты сильнее их всех. Ты сильнее, и ты знаешь это. Мы оба это знаем. Я буду рядом. Позволь мне исправить все. Будь рядом, и я буду рядом. Обещаю. Что прошло не исправить, но ты можешь стать сильнее и крепче. Вспомни, как ты думал ТАМ, что ты делал. Ты молодец, мой мальчик, молодец! Теперь я горжусь тобой ещё больше. Я знала, ты сможешь.»
        Я долго кричал на нее, обвиняя в случившемся, а она держала меня, выводила из меня произошедшее, как гнилостные стоки в открытые шлюзы. Потом я вконец обессилел и уже не мог ни говорить, ни сопротивляться. Нечто вышло из меня окончательно, и я молчал, сидя под потоком воды, обхватив колени. Сказал:
        - Все, я пришел в себя, ты уже можешь уйти, мне нужно одеться.
        Она вышла.
        Я еле встал. Смывать с себя остатки мыла не было сил - тело почти не слушалось. Я надел халат.
        Мать приготовила мне ужин. Мы сидели на кухне, друг напротив друга.
        - Я не идеал матери, сынок, я знаю. Я в чем-то плохой человек, и есть люди, которые делают сложные дела, как делаю это я. Но я не могу жить иначе, Владислав. И тебе не дам, потому что ты другой. Ситуация это доказала. Ты хочешь, Влади, я вижу, что ты хочешь жить иначе. Но не сможешь. Ты МОЙ сын, я хорошо знаю тебя. Ты способен выдержать такую жизнь, которая убьет любого другого.
        - Я не могу. И никто не может. Ты погубишь меня, вот и всё, - ответил я. - Посмотри, что ты сделала. Именно поэтому я не хочу так жить. Я хочу держаться от тебя подальше.
        Вдруг я вспомнил про Сашу.
        - Саша в Перми?
        - Он там. Я прилетела в Лондон на следующий же день после звонка Збигнева и нашла твоего друга в нашем доме. Он недоумевал, куда ты делся. Я купила ему билет на самолет и отправила домой, сказав, что ты занят. Влади, а я предупреждала, что это опасно - быть с непроверенными и глупыми людьми.
        - Ты видела их записи? - спросил я.
        Она утвердительно кивнула.
        - Ты досмотрела их до конца?
        - Не все. Я не смогла.
        - За что, мама? За что?!?
        - Киплинг, будучи искусным дипломатом своей страны, говорил: по праву рождения. - Она тяжело вздохнула, сходила до бара, налила мне в бокал виски, кинула туда льда. - Выпей и пойди, поспи.
        Я машинально выпил виски, поднялся, но дошел только до гостиной. Ноги стали слабеть, тело отказалось работать. Мать усадила меня на диван, погладила по плечу, и сказала, что все время испытывала ужасную боль.
        - Ты мне опий подсунула? - спросил я, она улыбнулась, силой укладывая меня на диван, а я провалился в наркотическую тьму.
        Она еще два дня говорила со мной, адаптируя к возвращению, но я и сам все понимал. Мы задержались в Москве: меня обследовали, почистили кровь, провели курс восстановления и зашили губу. Я быстро вернул себе форму.
        Я вернулся домой к середине декабря. Когда я приехал к себе, там был Саша. Я замешкался на пороге, не понимая, как реагировать на любовника.
        «Только не кричи на меня», - подумал я. Это было все, о чем я тогда подумал, глядя на него.
        Саша бросился ко мне, схватил за плечи и спросил:
        - Влад! Где ты был? Что случилось?
        - Саша, - ответил я, - из-за того, что ты мне не поверил и убежал тогда, меня поймали, сделали предметом шантажа и вымогательства, били и даже насиловали. Большего я тебе не скажу, невозможно об этом говорить.
        Саша испуганно посмотрел на меня, а я вошел в гостиную и сел на диван. Саша не знал, верить мне или нет, но интуитивно повел себя правильно: принес плед, укрыл меня, налил виски, принес ноутбук, включил мне какое-то кино и примостился рядом, сев на пол, положив свою голову ко мне на колени. Я улыбнулся, погладил его, и он, прижавшись к моим ногам, ничего более не говорил.
        Ночью я не мог уснуть. Должно быть, Саша тоже. Ближе к часу, он два раза тихо позвал меня по имени, и, думая, что я сплю, поцеловал меня и беззвучно заплакал. Когда он успокоился и уснул, я повернулся к нему лицом и обнял. Так я пролежал до утра. Потом встал и пошел встречать рассвет на улицу. Я очень люблю встречать рассвет. Это начало нового дня, новой надежды.
        Утром мне позвонил отец. Он пригласил меня в кафе, мы поговорили. “Сынок, я ушел от твоей мамы.” - сказал он. Он также признался, что призвал мать сразу же дать моим мучителям все, что требуется и немедля вызволить меня. Мать отказалась, сообщив ему, что я попал в ситуацию, из которой вполне способен выйти сам. Они несколько дней скандалили из-за меня.
        В Косово зависли и ждали своей отмывки миллиарды долларов, которые упомянутая выше "Свободная партия" Евросоюза получила от НАТО. Вся эта геополитическая суета не внушала отцу доверия. Моя мать изменила их планы, совершив кражу этих денег, нагло прекратила оплаченное вмешательство в дела бывшей Югославии. Она перешла дорогу серьезным людям. Когда меня похитили, отец искренне уверял ее, что неважно всё, кроме меня и моего благополучия. Она просила дать ей время, искала варианты. Через четыре дня скандалов отец поставил ультиматум - или она вызволяет меня сегодня же, или он уходит из дома. Югославские миллионы не принадлежали ни ей, ни ее соратникам. За что она вела борьбу, было неясно. Она отказалась, объясняя ему, что нам обоим - и ей, и мне, в плену, нужно дать время. Последнее, что я услышал от него тогда: «Ты справился, Влад, а она нет». Простил ли он ее впоследствии, я не знаю.
        Я быстро вошел в привычный ритм своей жизни: захватила учеба, выпивка, тусовки. В рамках обучения стало необходимо найти педагогическую практику, и мы втроем - я, Саша и Нил собрались открыть неформальное учебное заведение, на базе чего писали бы свои дипломные работы. Я охотно предложил свою квартиру в качестве классов, а мы с Сашей на время переехали в съемные апартаменты на Советской, поближе к центру города.
        Поначалу клубом руководил Нил. Он получил разрешение директора ближайшей школы, что к нам будут отправлять обожающих классическую литературу, и тех, кто совсем ничего не понимает, чтобы мы могли их обучать. В педагогической практике Нила была задача на удачном примере вовлечь в изучение предмета тех, кому литература дается нелегко.
        Но я увлекся деталями. Этот период моей жизни можно смело оставить на суд участникам. Наши отношения с Сашей по-прежнему представляли собой череду невыносимых его истерик и очередных примирений.
        Мы работали над клубом любителей литературы уже полгода, был сентябрь 1994-го. Нас с тобой разделяли какие-то дни. Саша увлекся преподаванием в средней школе, приходил к нам реже. Но затем Нил серьезно заболел, попал в больницу и ему снова прочили операцию. Я попросил Сашу помочь мне с клубом. Тогда же Саша серьезно увлекся актерским мастерством, уехал на пробы съемок рекламного ролика для Nescafe, и я впервые за долгое время ощутил мир уединения. Я писал стихи, глядя на улицу из своего окна на Советской. Скучал по нему, но не так сильно. Отец в это время уже жил в Екатеринбурге, окончательно бросив свою профессию переговорщика и остался при УАГС лектором и экспертом. Они с матерью так и не помирились.
        Я помогал матери с охотой, когда дело касалось внешнеполитических переговоров, вопросов международного сотрудничества. Меня однозначно привлекали чистые политические дела, интересовала европейская политика. Порой я любовался, как легко, дерзко и авантюристично, у всех на глазах, моя мать вершила судьбы стран. Когда она работала честно, была истинным Маршалом Польши, я не мог не ценить, не мог не уважать ее профессионализм. Но я знал о ее склонности к авторитарности, ее беспринципность в вопросе получения денег и полностью отрицал ее путь. Гигантские откаты за торговлю оружием, занятие контрабандой на высшем государственном уровне я принять не мог никогда.
        Глава 6. Ты
        Я мог бы и не описывать странный период нашей с тобой дружбы, Лия, если ее так можно было назвать. Но мою любовь не разглядеть без них. Был октябрь. Мне только что исполнилось 20 лет. Мать, по-своему глубоко переживая разрыв с отцом, всё-таки решила вернуться в Польшу. Я подумывал принять ее предложение и уехать учиться в Европу, получить степень в области международной деятельности. К тому времени наши отношения с Сашей тяготили меня совершенно. Душа просила праздника, попоек с Нилом становилось все меньше. Я все чаще гулял в компании "золотой" уральской молодежи и до одури напивался на богемных дискотеках. Я был травмирован произошедшим, стал много пить.
        Мне очень помогала литературная практика, потому что ко мне приходили люди, сильно и страстно любящие литературу, а я разделял их страсть. Ребята привязались ко мне. Грех было бы жаловаться. Я преподавал, получал от этого удовольствие, жизнь текла ровно. Но вскоре Пермь стала давить на меня сильнее, чем, когда бы то ни было. Я возненавидел этот серый, унылый город. Я стал задумываться об эмиграции. Ехать с матерью в Польшу я отказывался. Порвать отношения с Сашей я мог в один момент. Нужна была база, и я стал рассылать письма во все университеты Европы, которые могли бы принять меня на стипендию. Я был уверен, что смогу справиться сам. Женевский университет одним из первых пригласил меня на экзамены и 15 октября я успешно их сдал. Мне сообщили, что университет готов принять меня. Я решил доучиться в ПГУ.
        Я рассказал о Женевском университете, чтобы ты поняла. Моя мать была ни при чем. Это было мое желание. Обучение в их заведении проходит с полным вовлечением в среду. Мне обещали погружение в политические системы, в системы работы над телом, над способностью оценивать себя в плену и тяжелых жизненных ситуациях. Иными словами, я выбрал обучение по направлению в специальной политической деятельности и работе в "полевых" условиях. Тогда же я решил, что мне нужно научиться защищать себя и пошел обучаться рукопашному бою. Я никому об этом не сказал.
        Саша вернулся из Москвы и был доволен. Он был принят в один из роликов статистом. Какое-то время мы жили мирно.

*****
        День 24 октября 1994 года принес мне тебя. В этот вечер за главного оставался Саша. Именно он встретил тебя в моей квартире. Я подошел позже, и мы сразу стали обсуждать главные романтические образы в литературе 19 века. Я оглядел аудиторию - все те же, плюс две новые девочки. Одну я сразу пропустил мимо глаз, а на тебе мой взгляд остановился. Я обратил внимание на твои кудри и острый взгляд.
        Речь зашла о Раскольникове.
        - Апофеоз его мыслительной деятельности пришелся на монолог с самим собой о возможности преступить законы бога и посягнуть на человека. - Говорил я. - Ум юриста, очень сильный ум толкнул Родиона на преступление…
        - Не соглашусь. - внезапно прервав меня, вдруг высказалась ты. Я не ожидал такого обращения. Обычно в период моих рассказов все слушали, а дискуссии мы начинали после.
        - Почему? - спросил я. - Кто вы?
        - Лия, - представилась ты и продолжила. - Не соглашусь, что исключительно сильный ум юриста повлиял на его решение. Мне кажется, если человек не ест нормально уже три месяца и вообще не ест неделю, питаясь подношениями соседей, ему изменит всякий разум. Он сделал это от отчаяния, потому что в его бедности унижение, которым он был предан процентщицей, показались ему апогеем его бед. В ее лице он объединил все свои несчастья и зацепившись за ее образ, вот так выразил протест против своей жизни.
        - Вы мыслите социально, Лия, но у нас есть слова автора. Достоевский пишет прямым текстом, а также словами других героев говорит о мотиве Раскольникова. К тому же, представьте, что вы страдаете от голода. Неужели вы убьете другого? Случай, описанный Достоевским, скорее представляет исключение из правил, болезненное восприятие чувствительного ума, горячо мыслящего и горделивого человека.
        - Да, я говорю о том же, - ответила ты. - Только я не согласна, что убил он от ума. Скорее от безумия.
        - Вы считаете, голод может способствовать такому решению? - Спросил я.
        - А вам, должно быть, сложно представить, что такое - голодать неделю? - Саркастично произнесла ты.
        «Эта девочка мне язвит.» - Подумал я и удивленно захлопал глазами. Ребята посмеялись, но к счастью, я вовремя собрался, и мы продолжили беседу.
        Ты подошла ко мне после лекции и сообщила, что пришла по совету своего учителя литературы, который отправил тебя ко мне поправить плачевное состояние сочинений. Я обещал помочь.
        Какой я увидел тебя в тот вечер: растрепанные, длинные, светлые волосы до пояса, пытливые глаза-искры, спрятаны под очками, очень крепкое спортивное тело и какой-то любопытный задор. Я помню, что на тебе был странный фиолетовый свитер. Щеки горели эмоциональным румянцем. И твоя улыбка. Улыбка, которая никак не увязывалась со всем обликом. Ты рассуждала как взрослый человек, а хохотала как девчонка. Мне захотелось снять твои очки, чтобы посмотреть прямо в глаза. Ты мне кого-то напоминала, а я никак не мог вспомнить, кого. Ты бы снова сказала, что я "зацепился" за твой образ, потому что повстречал значимого человека из прошлой жизни.
        На следующий день мы обсуждали Паратова. Блестящий барин, говорили о нем критики. Я провел параллель между Паратовым и Печориным, призывая аудиторию поверить в романтизм образа, но ты вновь прервала меня и вступила в спор, заявив, что при несомненном романтизме Печорина, мои слова Паратова не касаются. Он представлялся тебе заносчивым молодым повесой, корыстолюбцем и блестящим лишь в манерах и внешнем виде. Я парировал тем, что в романтический образ в литературе вкладывали больше, чем влюбленность и высшую одухотворенность персонажа. И что Паратов, вне всякого сомнения, имеет общие с Печориным черты. Черты блестящего барина, все также стремившегося им быть во всем, получая желаемое.
        - Как же так? - Спросила ты - Печорин Бэлу любил, а Паратов Ларису не любил.
        - Печорин пылал страстью. Паратову страсть была не чужда, но был еще тот самый холодный расчет, который в присутствии Ларисы сходил на «нет».
        - Эти двое попросту эгоистичные мужчины, властвующие над ущербной женской судьбой! - Ты сопротивлялась моему мнению. - Почему вообще нужно стараться сравнивать всех блестящих баринов всех времен? Зачем это нужно в литературе?
        - Должно быть, в сравнении психологический портрет становится четче. - Предположил я. - Давайте попробуем взять пример попроще. Возьмем Паратова и…
        - …Вас, например. - Предложила ты.
        - Меня??!
        - Представим, что вы - блестящий барин современности. Представим, что вы однозначно далеки от серого люда и повадками, умом, манерами - ни дать, ни взять - барин. Найдутся ли у вас одинаковые черты? Можете ли вы в наше время также бесчестно поступить с женщиной?
        Я не мог понять, эпатируешь ты или высмеиваешь. Я подумал тогда, что ты очень заносчивая девочка. Я силился понять, что тебя так во мне зацепило, и чего ты хотела достичь. Ты говорила спокойно, но критично.
        - Я только что заметил в вас такие черты. - Ответил я, и ты удивленно подняла на меня глаза.
        - Послушайте себя, а не напоминает ли вам это сцену паратовских реплик, в присутствии Ларисы, когда тот утонченно издевается над Карандышевым? Без излишеств, но стреляя барскими остротами в Карандышева, не чураясь присутствия других лиц? Кто из нас двоих сейчас проявляет высокомерие?
        Ребята засмеялись. Ты тоже.
        - Я ждала этой реплики, - ответила ты, и я окончательно перестал понимать, что происходит. Ты же продолжала:
        - Что в ответ на эти реплики Паратова бросает другой «блестящий барин» Карандышев? Он отвечает ему тем же. Однако «блестящество» и уж тем более «баринизм» в них различны.
        - Лия, почему у вас проблемы с сочинением? Вы отлично рассуждаете! Вы, вне всякого сомнения, любите русскую классическую литературу, - произнес я, вглядываясь в твое лицо, - и, вне всякого сомнения, знаете ее лучше некоторых ваших одноклассников.
        Я увидел, как в углах твоих губ мелькнула едва уловимая дрожь, и ты зарделась довольным румянцем. Твоя амбициозность была обнаружена, теперь оставалось понять, чего ты хочешь. Я продолжал.
        - И я не без радости скажу вам, что всякий раз я «снимаю шляпу» перед теми, кто умеет увлечь меня своим мнением. - Я отметил триумф в твоих глазах, но также едва уловимое холодное разочарование от того, что ты заметила, куда я веду.
        - Я также хотел бы сказать, что не всякая девушка вашего возраста может поспорить с преподавателем, или просто с мужчиной…
        - Как будто мужчина не может быть оспорен! - Ты бросила мне эту фразу в лицо с такой гордостью за свой пол, что я всё понял. "Бинго!" - я так и думал: в семье, вероятно, умный отец, и ты стремишься соревноваться с мужчиной по - мужски.
        Я успокоился и продолжил занятие. Но именно тогда мы с тобой объявили друг другу негласную войну за лидерство и начали полемику о мотивах. Я всегда от этих споров много смеялся, как и ты.
        Это странное, мирное противостояние, как правило, проявляло себя неожиданно. Я отметил, что ты была очень демократичным и толерантным человеком, но в твоих словах часто проскальзывала обида, а я не понимал ее мотивов. Ты только встала на свой путь. Я видел мощный процесс движения ума, но ума, очень ограниченного рамками своих предубеждений. Жажда мудрости была очевидна. Я помню, впервые обнаружив в тебе это свойство неделей позже нашей первой встречи, я невольно подумал, что ты мыслишь политически, как моя мать. А жесткость слова и самоуверенность придавали твоим выступлениям шарм, который видел и оценил в те времена, пожалуй, только я. Остальные считали тебя слишком заносчивой.

*****
        Проходили месяцы. Я все больше узнавал тебя. Я любил устраивать различные мероприятия, пользуясь возможностями семьи. Часто организовывались активные игры на даче, компанией мы выезжали на Губаху. Я аккуратно наблюдал за тобой. Ты была как два человека враз: смешливая жизнелюбка, но с болью в сердце и меланхолической печалью в глазах. Мне хотелось ее разгадать.
        Однажды мы были на даче. Я рано встаю. Тем утром я увидел, как, выйдя из дома, пока все спят, ты улыбалась солнцу, радовалась каждому вдоху, и смаковала тот самый вкус свободы, который до боли в голове обожал я сам. Для тебя было нормой разговаривать с рекой, лесом, с соседскими собаками - как с людьми. У меня никогда не было животных, в то время мне это казалось странным, даже одиозным. Я с трудом мог понять, что может ответить тебе сосна или ель. Позднее я отметил, что ты была внимательна и добра к людям, поддерживала их в каждой мелочи. Я удивлялся твоей способности сочувствовать и сопереживать каждому, но при этом в чем-то быть высокомерной.
        Твое сопротивление моему влиянию рождалось из собственных убеждений. Я не мог уместить в голове, как при любви к красоте и эстетизму, однозначной любви к стилю и классике, всякий раз, когда я погружался в свои особенности, ты по-детски высмеивала их, словно бы оголяя мое франтовство и обязательно находила в нем нечто предосудительное. Я смеялся, отшучивался и все равно не понимал. Вскоре я заметил, что такой ты была только со мной, и впервые через полгода нашей дружбы я допустил мысль, что ты очень темпераментна. Должно быть, я вызывал в тебе глубокую внутреннюю приязнь, а потому, с учетом обилия мальчишества в твоей крови, ты, так сказать, «дергала меня за косу», как всякий влюбленный в отличницу мальчишка. Но ты была так холодна, так спокойна внешне, что я отогнал эту мысль.
        Глава 7. Пять шагов навстречу друг другу
        Шаг первый. Ты писала сочинение на моей кухне, задержавшись после заседания клуба. Пришла моя мать, я вышел с ней на улицу, чтобы ты не услышала разговор. Мы долго говорили. Она призналась, что в нашей жизни вновь вылез Косовский след. Ей угрожали. Воспоминания нахлынули с новой силой. Я был встревожен. Мы долго обговаривали план действий, но решили Пермь не покидать и нанять охрану. Я был встревожен.
        Когда мать ушла, я вновь вернулся к тебе и нашей теме. Ты протянула мне тетрадь, я начал читать. У тебя неразборчивый почерк, но я все равно почти ничего не видел. Я думал об угрозе. Руки, держащие тетрадь, дрожали.
        - Что-то случилось? - спросила ты.
        - Нет-нет, все хорошо! - ответил я и продолжил чтение.
        - Зачем ты врешь мне? - Резко иронично произнесла ты, и я с укором посмотрел на тебя.
        - Тебе плохо, я вижу. Я хотела бы помочь, извини.
        Я смягчился.
        - Спасибо, но я сам. Дай мне пять минут, я должен собраться с мыслями.
        Я сел за фортепиано и начал играть. Ты подошла и сказала:
        - Не делай вид, что и от этого тебе станет лучше. Это глупо - скрывать, что трудно, когда есть тот, кто может помочь. Хотя бы выслушать. Я готова помочь. Будь смелее, расскажи, что случилось!?
        - Ты ко всем так благосклонна и добра? - Рассмеялся я. - Даже к тем кто, как правило, не достоин твоего внимания?
        - Когда нужна помощь, да. Каждый достоин внимания и поддержки в трудные времена. Тем более друг. - Был ответ.
        Это подкупающее «тем более друг»! Я не мог понять, потому что, как правило, ты проявляла в мой адрес несколько иные эмоции вроде колкостей или фразочек "Эти юные алкоголики"! Здесь, словно твоя симпатия, которую я распознал ранее, внезапно, под давлением моей тревоги, вырвалась наружу.
        - Спасибо, Ли. - Улыбнулся я. Спасибо! Давай дочитаем твое сочинение.
        Я оставил ремарки в тетради, и ты ушла, заблаговременно взяв с меня обещание, зайти к тебе, если будет совсем горько. Ты сказала, что очень хорошо знаешь, когда «горько» и хочешь помочь. Ты искренне переживала, не сумев в этот раз подавить волнение за меня. Это еще раз обозначило мне твое неосознанное расположение, и я уверился, что вызываю в тебе глубокую симпатию. Незаметно для себя я обдумывал этот случай весь оставшийся вечер. Даже в кровати, стараясь уснуть, отгоняя тревожные мысли о нависшей угрозе, я удивленно вспоминал твой сильный эмоциональный порыв.
        Шаг второй. Мы с Сашей все туже затягивали петлю на шее своих отношений. Он бывал несносен, я бывал жесток. Я думал, что после Англии нам оставались считанные дни. Саша смог реанимировать наши отношения. Но все же он остался собой.
        Он стал часто требовать денег на развлечения и гулянки, все чаще выносил на публику наши отношения и стал агрессивнее. Я несколько раз предлагал разойтись. Всякий раз приближение разрыва отрезвляло его, но совсем ненадолго.
        Был тот случай, когда Саша устроил мне перепалку прямо перед занятиями, и те, кто терпеливо ждал у двери, были вынуждены слышать его нелестные речи. Среди них была и ты. После скандала он ретировался, как всегда оставив на память неприятный след на теле и куда более тяжелый на душе. Он выбежал из квартиры, оставив дверь открытой, и ты вошла.
        Я сидел на диване, с мокрым полотенцем у носа.
        - Это Саша сделал? - спросила ты.
        - Он. - Ответил я. - Что ты здесь делаешь?
        - Пришла поучиться. Экзамен же писать скоро. - Ты улыбнулась.
        - По твоему собственному признанию, у меня можно научиться только дурному. - Посмеялся я.
        - Именно этому ты и обучаешь Сашу, очень, очень успешно - Съязвила ты.
        - Ну что ты, Саша просто самородок! Скорее он раскрывает мне глаза.
        - Вот чем вы занимаетесь факультативно! - Ты решила иронизировать, а я горько усмехнулся. После паузы ты вдруг задала свой коварный вопрос. На каждый день их приходилось минимум по два.
        - Почему ты до сих пор держишь его?
        - Держу? - я внимательно посмотрел на тебя, стараясь предугадать следующую фразу.
        - Да, - продолжала ты, - ты и он - среди вас ты явно сильнее, ты направляешь ваши отношения в какую-то пропасть эмоций. То, что всякий раз я вижу, кажется мне его попыткой освободиться и твоей равнодушной на это реакцией. Он словно рвет поводок, который зажат где-то намертво в твоей каменной руке. Ты как будто устал от него, но держишь, потому что ближе него, видимо, больше никого и нет.
        Я был ошеломлен.
        - Ближе нет никого? Каменная рука? - Переспросил я. - Но, Ли! В чем это проявляется? Я всегда так мягок к нему! Напротив, мне кажется, я все это время был мягок и избаловал его.
        - И ты ни разу не кричал на него? - Улыбнулась ты.
        - Пару раз, но, чтобы просто перекричать его и быть услышанным. Ни разу по-настоящему. - Ответил я.
        - Ну так накричи, почувствуй разницу. А так, разрешая ему себя дубасить, ты и правда балуешь его. Это ненормально, когда в отношениях кто-то бьет по лицу. Если человек бьёт, значит, беспомощен и боится. Верно? - Сказала ты, и я в очередной раз перестал понимать нить твоих рассуждений.
        - Лия, мне кажется, я не знаю. И я не хочу думать об этом сейчас.
        Ты ушла на кухню, сделать чай. Я молча проследовал за тобой. Сел в свое любимое кресло.
        - Ничего, что я командую? - спросила ты.
        - Будь как дома.
        Ты налила мне чаю, уселась напротив, скрестив пальцы. Черт возьми, кого же ты мне напоминала?
        Ещё через некоторое время мы беседовали, как лучшие друзья, и посмеивались над Сашиными выходками. С тобой было легко.
        - Скажи, Лиюся, что бы ты делала, окажись ты на месте Саши? - Я решился на провокацию.
        Ты хитро улыбнулась. Потом задумалась.
        - Я бы любила тебя. - Сказала ты, и я застыл. - Любила бы тебя, встречала бы каждый день с благодарностью, что у меня есть кто-то рядом. Ты слишком много пьешь и покуры эти ваши ненормальные раздражают. Ты добрый, творческий человек, и, кажется, очень заботливый и внимательный. Если на самом деле ты мерзавец и оказываешь на него давление, то я бы, на месте Саши, ушла. А ещё… - Ты улыбнулась, и, желая разрядить обстановку, сказала. - Ещё на месте Саши я бы "родила богатыря тебе к исходу сентября!".
        Я не выдержал и расхохотался.
        - И как сказано было Саше богом рожать детей в муках своих, так и положено было бы сделать ему. - Отшутилась ты, вызывая во мне приступы веселья. - Правду говоря, Влад, я не понимаю, почему ты вместе с тем, кто бьёт тебя до крови. Родительский пример?
        - Нет, Ли. С твоих слов, я держу его крепкой рукой, а это попытка освободиться. - Улыбнулся я.
        - Зачем? Зачем тебе агрессор в доме? Не провоцируешь ли ты его сам на такое поведение?
        - Лия! Ты думаешь, я хочу получать по лицу?
        - А не хочешь? То есть, после десятой оплеухи ты все ещё надеешься, что в одиннадцатый раз он не ударит? - Сыронизировала ты снова.
        Мы ещё посмеялись, и ты ушла. Но для меня это был еще один вечер размышлений о тебе. Ты была права насчёт Саши. Но больше я думал о том, как горели твои глаза в тот момент, когда ты говорила: «Я бы любила тебя». Не была бы ты Лия, я бы решил, что ты ведешь свою любовную игру. Но ты была ты, а ещё ты была очень юной и прямолинейной, и в эту игру я не поверил. К утру я принял одно важное решение.
        Я поехал в квартиру на Советскую, где мы с Сашей жили до сих пор. Решил уйти от него. За два часа ожидания я собрал все свои вещи, и часть даже успел перевезти.
        Саша зашёл в квартиру и сразу все понял.
        - Ты бросаешь меня? - Спросил он.
        - Я ухожу. - ответил я. - Прошу, только не кричи. Я принял решение, это финал. Я не хочу всей этой нашей запредельщины. Я снял эту квартиру до конца года, у тебя впереди обеспеченное будущее здесь, я не оставлю тебя без денег, не переживай. Я освобождаю тебя и себя от всех обязательств, что ты давал в пылу страсти, а я под давлением. Теперь мы не вместе.
        Саша смотрел на меня глазами, полными страха.
        - Саша, я устал от вечного переживания и от тяжелого чувства вины, понимая, что не отвечаю твоим потребностям. Тебе со мной неспокойно. Я совсем не понимаю, в чем виноват, но ты осуждал меня все эти два года. Мне будет не так тяжело прекратить наши отношения и уходить, если ты ответишь, правда ли я занимаю господствующее положение, и это давит на тебя? Пожалуйста, ответь.
        - Влад, не уходи. - Саша не ответил, а почти простонал, сдерживая слезы.
        Я подошел к нему, обнял, и он вцепился в меня.
        - Саша, будь сильным. Нам тяжело вместе, и не только потому, что я таков, каков я есть, а ты таков, каков ты. Наши отношения не дают тебе радости, а мне удовлетворения. Мне надоело, что ты агрессивен, я уже не могу мириться с твоими капризами. Наши отношения дали сбой очень давно, и они будут завершены, потому что в них совсем нет любви. Привычка быть вместе - не любовь, а зависимость. В них много неправильного. Я устал. Я не выдержал. Более не будет ни работы, ни кутежа, ни пока дружбы. Пока ты не простишь меня, конечно.
        - Владик, не уходи. - из глаз Саши потекли слезы. Впрочем, как всегда, но в этот раз я остался к ним равнодушен.
        - Саша, я сейчас уйду. И прошу тебя набраться смелости и принять это.
        Саша вскочил, и в гневе начал кричать, что скорее всего мне на пути попалась какая-то сука. Либо я вновь блядовал с "подругами" за его спиной. Я вскипел. Мое сердце в этой ситуации было готово наполниться сопереживанием к нему, но после этих слов я разозлился:
        - Саша, если бы ты хотел удержать меня, скажи, следовало бы тебе так со мной говорить?
        - Да пошел ты! - Саша бросился на меня с кулаками, но тут я сорвался. Сорвался на него впервые за два года наших отношений.
        Я схватил его руку, отшвырнув ее изо всех сил, и закричал в ответ:
        - Да пошел ты сам! - Это был не просто шаг или манипуляция. Я испытал приступ настоящего, неподдельного гнева. Он пульсировал в венах на лбу, под часами на запястьях, в груди.
        Саша замер. Отошёл от меня, сел на диван, отвернулся.
        Я постепенно вынес свои вещи в подъезд и протянул ему свой ключ.
        - Все закончено, - резко произнес я. - Отныне для тебя существует только одна дорога в мой дом: ты можешь работать в клубе и дописать свою дипломную работу. Но без меня. Напишешь - и после этого даже видеть тебя там не желаю.
        Я не обернулся, уходя. Все было закончено.
        Позднее мы отметили этот разрыв с Нилом, напиваясь: пили абсент. Нахлестались так, что было страшно идти домой. Я падал, смеялся, отбивался от гигантских комаров, разговаривал с феями, - и как выяснилось, мы с Нилом поднимались ко мне в квартиру, с первого на второй этаж, около двух часов.
        Саши не было две недели. Затем он стал приходить на занятия и вести свою часть лекций. Отношения между нами были натянутыми, но вполне сносными. Мы почти не разговаривали.
        Шаг третий. Я пригласил всю нашу веселую компанию на дачу. Ты часто говорила бесценные вещи: ты говорила, чтобы стать лидером, необходимо любить тех, кто за тобой последует, и любить то, для чего вы вместе. До сих пор многие твои слова, воспринятые тогда, как случайный урок человеколюбия, живут во мне сквозь годы.
        Мы организовали игру в "Зарницу." Я радовался возможности отдохнуть от дел, от работы на мать. Накануне я и Нил обошли территорию нашего, наспех подготовленного военного лагеря, и вырыли пару небольших землянок для мгновенного пленения или укрытия. Метить побежденных врагов нам предстояло ударом воздушного шарика, наполненного краской. Задачей было незаметно подбежать сзади и ударить в спину. Победитель должен был оставаться чистым. Вне всякого сомнения, у нас с Нилом был козырь - мы знали площадку. У тебя он тоже был - твоя хорошая физическая форма. Ты забиралась на дерево и ударяла противника по левому плечу сверху. Этот маневр помог тебе выйти в лидеры.
        Трое из наших товарищей решили объединиться в группу и поступали следующим образом - ловили за руки и ликвидировали фактически беспомощного противника. Бесчестно, но правила не запрещали. Я укрывался до последнего, но они вычислили мое местоположение и начали зажимать с трёх сторон. Я понимал, что один в поле не воин, и даже не вспомнил бы про землянки, если бы ты, видя их маневр, не выглянула из одной из них и не позвала к себе, сказав, что у тебя есть план. Ты шепотом предупредила, что давно бы убила меня, но тебе нужен союзник, и я вполне устраиваю. Я посмеялся такому милому признанию и согласился тебе помочь. С союзом врагов нужно было что-то делать. У тебя была рогатка. Смеясь, ты сообщила, что взяла ее с собой на всякий случай. Я раскрывал настил землянки, а ты стреляла в них шариками из рогатки. Мы перестреляли их за 30 секунд.
        Глядя на твой профиль, на горящие глаза, на радость победы, которую ты добывала своей хитростью, я тогда признался себе, что любуюсь тобой. Произошедшее было мне в диковинку, я ещё не знал, что в твоем мире даже самая маленькая помощь была обычным делом.
        Как только ты поняла, что мы остались вдвоем, ты почувствовала опасность: но приз был мне не нужен, я угрожающе замахнулся в тебя шариком с краской, и, на мгновение замерев, дал тебе выстрелить первой.
        Шаг четвертый. Ты профессионально занималась большим теннисом. Я начал тайно ходить на соревнования, в которых ты участвовала. Я побывал на нескольких, изучая тебя со стороны. Несколько раз, из окна своего дома, что выходят на стадион школы, я видел тебя на уроках физкультуры. Я также видел, как ты, украдкой, словно из-за плеча, оглядывалась на мои окна и улыбалась. Потом ты сменила школу, стала больше времени просвещать спорту, и реже приходить.
        Однажды утром ты забежала, запыхавшись, сообщить, что уезжаешь в Горск, на сборы, на отбор в олимпийский резерв, и этому предшествуют очень важные соревнования, а потому не придешь на занятия. Однако сегодня же вечером я увидел тебя клубе. Поинтересовавшись, почему ты не уехала в Горск, я узнал, что ты не успела на поезд, да и деньги, которые ты рассчитывала получить на поездку, все равно в минимальном количестве.
        - Лия, это же отбор в олимпийский резерв! - Сказал я. - как же так?
        - Вот так, Влад. Не получится. - Ты выглядела очень расстроенной.
        Я был категорически не согласен с этим. Я предложил свою помощь.
        - Я отвезу тебя туда. - Сказал я.
        Ты удивилась.
        - Сейчас восемь вечера, на чем? - Поезд на Горск отбыл, автобус также.
        - Поездом я не управляю, автобус тоже не достану. Но у меня есть что-то получше.
        - Ты повезешь меня верхом на метле??? - Усмехнулась ты
        - Верхом, но быстрее, чем на метле. Это будет Kawasaki. Если ты готова, собирайся, и вперед.
        - Но Влад! Октябрь на дворе, холодно!
        - Значит нужно одеться теплее. Особенно следует беречь колени.
        Ты улыбнулась и кивнула.
        Через час я был готов и ждал тебя у подъезда. Ты вышла, нерешительно подошла ко мне. Я протянул тебе шлем и надел на тебя сверху защиту корпуса. Она была тебе велика, но без нее я не позволил.
        - Неудобно! - Ты возилась со шлемом и курткой.
        Мы уселись на мотоцикл.
        - А как мне держаться?
        - Только за меня. - Ответил я.
        Ты робко, нерешительно и аккуратно обвила меня своими руками, слегка схватив за куртку.
        - Не бойся, обхватывай смелее, держаться следует изо всех сил.
        - Нет, мне и так нормально. - Смущенно ответила ты.
        Я завел мотор.
        - Держись крепче!
        Долго ли коротко, но через лесок я выехал на тракт и рванул. Ты, забыв стеснение, вцепилась в меня так крепко, почувствовав скорость, что от неожиданности я даже притормозил. Спросил, все ли в порядке. Ты ответила: «может быть», я рассмеялся, и мы понеслись в Горск.
        Мне было очень приятно. Я не знал, что творится в твоей голове, но по твоим робким движениям, по подсознательно удерживаемой дистанции я понимал, что в твоей жизни еще не было мужчин, и этот физический контакт тебе неудобен. Ты прижималась сильнее, когда мы мчали с горы, и ты улыбалась - я чувствовал это спиной. Позднее ты крикнула, что у тебя окоченели руки, и я велел тебе засунуть их под мою куртку, так как перчаток ты взять не догадалась. Как они замёрзли, я почувствовал даже через свитер. Ты решительнее сжимала на мне свои ладони, и эти холодные руки твои были для меня в тот вечер главным призом.
        Мы приехали в Горск в 23.00. Ты нашла своего тренера и определилась с номером в гостинице. Попросила меня не уезжать обратно сразу, а отогреться в ресторане гостиницы. Я выпил вина, ты - чаю. Потом мы пошли к тебе в номер. Когда мы оказались внутри, выяснилось, что номер двухместный, и ты тут же предложила мне остаться, чтобы передохнуть. Ночью на дороге небезопасно, говорила ты, особенно после такого холодного путешествия. Ты обещала разбудить меня в 6 утра, перед своей первой тренировкой.
        Мы остались вдвоем. Звезды блестели в окна. Ты уселась на подоконник и сказала, что в минуты, подобные этим, глядя в небо, ты чувствуешь себя совершенно счастливой, забывая даже про теннис. Я смотрел на твое радостное лицо и, помню, все говорил, что у тебя красивая улыбка. Ты так сильно транслировала позитив, что я заразился им и радовался вместе с тобой.
        Признаюсь, мне очень хотелось поцеловать тебя в ту ночь. Поцеловать и уснуть, обнявшись, в одной кровати. Но я сдержал свой порыв. В ту ночь мы много говорили. Ты рассказала про свою семью, про спорт, а я рассказал о разрыве с Сашей. Ты открыла тайну, о том, что у тебя дважды был секс с женщиной, по твоей инициативе (вот я удивился!) и ты прекрасно понимаешь наши с ним отношения. Я рассказывал тебе о своих переживаниях, о совести, о боли за судьбы людей. Ты внимательно слушала и горячо рассуждала в ответ о том, как можно сделать мир лучше, а людей - добрее. Сколько бы ни вспоминал я тот наш вечер, я считаю его одним из счастливейших в нашей совместной с тобою судьбе. В три часа ночи ты сказала, что пора спать, а я собрался в душ. Я видел украдкой брошенный тобой взгляд на мое полуобнаженное тело, и спросил, не видела ли ты прежде обнаженных мужчин? Ты смутилась, зарделась и ответила, что нет, и, пожалуй, отвернешься. Я попросил прощения за смелость.
        Когда я вернулся, ты вроде бы спала. Я позвал тебя по имени, но ты молчала. Я долго пытался улечься в маленькую для меня одноместную кровать и лишь через час уснул, преодолевая дурацкое желание лечь к тебе.
        Ты разбудила меня как обещала, но предложила дождаться твоего возвращения с тренировки. Я предавался безделью еще час, но, понимая, что мне требуется быть в Перми по делам, всё-таки начал собираться в путь. Написал тебе записку, напомнив мой городской номер телефона, собрался и уехал.
        Все последующие три недели твоего отсутствия я вел себя как дитя. Через день после возвращения из Горска был мой день рождения, который, как всегда сопровождался недельной пьянкой и вереницей бесконечных приятелей. Потом потекли непривычные для меня дни раздумий о тебе. Тянущейся, приятной конфетой во рту, я растягивал в уме твои слова, услышанные там, в гостинице. Я обдумывал каждый твой жест, каждый твой взгляд. Вскоре я обнаружил, что думаю о тебе почти постоянно.
        - Нет, так нельзя. - Говорил я самому себе, - и вновь погружался в мысли о тебе.
        Шаг пятый. Окончательный. Те дни, что тебя не было, я много и напряженно работал с матерью, дописывал диплом и проводил занятия. Я пару раз пил в известном тебе баре и два раза просыпался в постели нашего общего знакомого, чье имя я упоминать не должен. За неделю до твоего приезда я взял себя в руки окончательно и сконцентрировался на происходящих в моей жизни изменениях, которые были мне непривычны.
        Ты появилась у меня 19 октября. Я провел занятие, а когда все уходили, удержал тебя за локоть, попросив рассказать о твоих успехах в спорте. Ты сообщила, что тебе необходимо срочно поехать в твой дом, который, пока вы живете в квартире, остался без присмотра, и покормить дворовых собак. Я попросил тебя взять меня с собой, потому что не знал, что такое - дворовые собаки. Ты недоверчиво покосилась на меня, высмеяла мой снобизм, но, слегка поколебавшись, согласилась. Я улыбнулся, пообещав вести себя прилично.
        - Ты волнуешься от того, что хорошо знакома с моим разгульным образом жизни? - спросил я.
        - Нет. - Был ответ.
        - Не волнуйся, я обещаю вести себя хорошо. - Продолжал я.
        - Ты меня словно не расслышал, - рассмеялась ты, - я не боюсь тебя, мне неудобны другие вещи.
        - Какие? - спросил я.
        - Мой дом, - ответила ты, - просто ты к такому не привык. Это очень бедный дом, в очень плохом состоянии.
        - Ерунда, не переживай.
        Когда мы прибыли, мне стал понятен твой дискомфорт. Дом и верно был очень беден. То, что ты жила в таких условиях, показалось мне бесчеловечным и несправедливым размахом жизни. Испытав порыв сильной душевной тревоги и желания помочь, я предложил тебе напрямую, в будущем, если такие потребности возникают, обращаться ко мне за помощью. Но ты, вспыхнув, замолчала, и я понял, что задел твою гордость. Я постарался отойти от этой темы, тут же переведя ее на твои спортивные успехи, и ты отвлеклась. Мне была совершенно непривычна обстановка в твоем доме. Все было простым, даже проще чем в старинных избах. Рубленая руками мебель, печь на дровах, которых почему-то не было. К счастью, был октябрь, и необходимости прятать себя от морозов не возникло. Но спать нам предстояло в холоде.
        Ты сообщила, что мне предстоит спать на твоей кровати, а тебе - в родительской. Вот дела! Мне не хотелось спать в твоей кровати, и я сообщил, что так мы замерзнем. Не было ни дополнительных одеял, ни спальников. Ты, вновь помедлив, все же согласилась.
        Ночью стало так холодно, что мы невольно придвинулись ближе друг к другу, укрывшись двумя одеялами с головой и шепотом говорили о нашем клубе. Мы хихикали, вновь обсуждали Сашино поведение, которое за это время стало уже совсем приличным, и обсуждали вполне здоровый конец наших с ним отношений. Смеялись над Шатовым, обсуждали следующую вылазку в лес, на Каму. Я пообещал прогулки по воде, и ты впервые тогда сообщила о своей боязни акваторий. Я пообещал, что воды будет мало. Ты согласилась. Вскоре я услышал, что ты стала говорить медленнее, а затем уснула. Я пытался разглядеть твое лицо в темноте, потом откинул одеяло до плеч. Во сне твое лицо было таким спокойным, таким умиротворенным, что я невольно залюбовался. Я набрался смелости и взял в руку прядь твоих кудрявых волос, пропустил эту прядь между пальцев, улыбнулся своим неожиданным мыслям и… уснул. Проснулся по своему обыкновению, в шесть утра. Встал, размялся и вышел умыться за пределы дома, к водонапорной колонке. Кофе в твоем доме не было, и я решил съездить за ним. Когда я вернулся, ты все еще спала. Я попытался найти хоть что-то для
приготовления утреннего, бодрящего напитка, но не смог. Вскоре проснулась и ты, посмеялась над моим недоумением и приготовила завтрак. Я тогда заметил, как хороша ты по утрам. Губы, еще не успев стряхнуть с себя томность сна, были неловко приоткрыты, отдохнувшие глаза были полны бодрости и заряда. Твое милое, доброе лицо то и дело посещала улыбка. Смешливость и постоянный позитив в тебе вызывали во мне ответные чувства. Сколько же можно улыбаться? Солнце, скудно пробивающееся тогда в окна твоего дома, освещало твои светлые кудри, а я смотрел на тебя с высоты моего роста, тайно пытался хватать локоны, и… милая, я не мог тогда не влюбиться.
        Глава 8. Ты и я
        Камский гидроузел в это время не пропускал баржи с лесом, а потому шлюз держали закрытым. На уровне Сылвы были шестая и седьмая камеры шлюза. Мы командой пересекали по отмелям Каму, и та команда, которая быстрее всех сматывала канаты, протянутые вдоль песчаной полосы, побеждала. Отмель была узкой, идущей от одного берега к другому. Ты взяла на себя последний этап, так как ты спортсмен, сообщив, что именно на последнем этапе могут понадобиться спортивные навыки.
        Мы очень быстро начали и также быстро закончили наши бега, уступив лидерство команде противника настолько, что было ясно: твои навыки нас не спасут. Однако ты, ожидая своей очереди, в нервном возбуждении, прыгала почти у противоположного берега, а я, как человек, который бежал первым, стоял на берегу, на холме и наблюдал.
        Кто-то вдруг сказал мне, что открыли шлюзы. Я увидел тебя и Мишу, стоящих на отмели, которую стало скрывать водой. Миша был близко, а потому, рванув на берег, достиг его в считанные секунды. Я вспомнил, что ты не умеешь плавать и бросился к тебе. Еще с холма я видел, как ты побежала в мою сторону. Я бежал изо всех сил, понимая, что, если вода накроет тропу слишком быстро, и ты оступишься, найти тебя под водой будет уже очень сложно. Я знал, что отмель слегка уходит вправо. Я бежал навстречу тебе уже по мелкой воде, но поняв, что ты приближаешься быстрее, развернулся и, крикнув тебе, чтобы ты держалась за мной, рванул обратно. Река прибывала быстро. К берегу мы подбегали уже по колено в воде. Поднявшись на холм и упав на траву, мы оглядели друг друга. Ты была очень напугана:
        - Ты сказал, шлюз не закрывают!
        - Они не должны были. Прости! - ответил я.
        - Черт, ну ты свалял дурака! - Накричала ты. Это было неприятно, но я видел, что ты испугалась. Мы, все еще тяжело дыша, поднялись на ноги и пошли к остальным. Обернувшись, с холма, мы увидели, как по Каме прошла баржа с лесом. Я приобнял тебя за плечи и еще раз извинился.
        На даче я устроил всем пунш, а тебе горячий чай с лимоном. У меня был специальный ингалятор для снятия стресса, с маслом на одном его конце и трубкой для дыхания на другой. На кухне я посоветовал тебе им воспользоваться. До сих пор ты вспоминаешь именно этот запах, который, как ты сказала закрепился в тебе, как запах моей заботы. Улыбаюсь.
        Вечер. Ты попросила довезти тебя до дома. На завтра у тебя важное сочинение в школе. В город мы примчались уже к полуночи. Эти минуты врезались в мою память почти до мельчайших подробностей. Вот ты спрыгиваешь с мотоцикла, встаёшь по левую руку от меня, говоришь мне о том, что время провели классно, что очень не хочешь домой. Говоришь, что тебе нравится на даче. Я почему-то запоминаю эти слова. Смотрю на твои губы почти без отрыва. Ты смеешься, задаешь мне вопросы, и я говорю, что провожу тебя до подъезда, потому что район не внушает мне доверия. Ты сообщаешь, что не стоит труда и собираешься уйти, но я вдруг, понимая, что к глазам подступила пелена, а в горле внезапно застыл выдох, хватаю тебя за локоть.
        Вот он - момент, все еще горит в моей памяти… Ты улыбаешься, хочешь освободить руку, говоришь, что тебе нужно идти. Я наклоняюсь к тебе через руль и целую твои губы. Ты вздрагиваешь, и я, потеряв на мгновение контроль, страстно целую тебя, с полной отдачей. Ты, рефлексивно схватив меня за плечо, отдаешься поцелую. Осознав, что мой язык решительно творит чудеса, я побоялся напугать тебя этим, остановился и отпустил твою руку. Ты замерла и, не отрываясь, смотрела мне прямо в глаза.
        - Лия?
        - Да.
        - Теперь иди.
        - Что?
        - Ты домой собиралась, - я рассмеялся, - иди теперь.
        - Ах, да. Да, иду. - улыбнулась ты и не двинулась с места. Я слез с мотоцикла, подошёл, подхватил тебя под руки и снова поцеловал.
        - Иди скорее домой.
        Улыбнулся.
        - Да, пока… - сказала ты и продолжала стоять.
        - Лия.
        Ты еще раз посмотрела на меня и пошла к дому. Я проводил тебя взглядом через аллею, а когда за тобой закрылась дверь подъезда, поехал домой.
        Меня переполнял восторг. Что это было для меня? Я не понимал. Внутри смешались несколько чувств. Восторг победы и радость, доселе неведомая мне. Поцелуй был волшебным, мистическим, сильным. Для меня самым необычным из всех, что до этого были. И это была ты - противоречивый человек моей жизни.
        Весь вечер я думал, прикидывал планы, разговаривал с собой. Волновался не сильно, но с тихим трепетом внутри, с осторожностью, чтобы не спугнуть то светлое, чему положил начало. Я впервые в жизни не знал, как быть, а потому решил быть, как обычно. Потом позвонил Шатову, и поделился с ним впечатлением, потому что не мог удержать его внутри. Он тогда сообщил мне, что если я так взволнован, то это любовь.
        Станешь ли ты моим спутником в жизни, или вошла в нее на какое-то время, я не думал. Я прекрасно понимал твое недоверие в мой адрес, и вдруг подумал, что тебе не место в моей неспокойной, местами рискованной жизни и мне не стоит продолжать. Задумался. Это не понравилось мне, поэтому я остановил свои мысли, успокоил тревогу и уснул, приняв решение действовать по обстоятельствам.
        Надо признать, ты умела держать лицо, как никто другой в нашем окружении. На занятиях ты вела себя также, как обычно, ни взглядом, ни делом не показывая что между нами произошло нечто необычное. Я вел себя соответствующе, и весь вечер украдкой кидал на тебя взгляды. Заметил пару твоих, таких же тайных. После занятий я попросил тебя задержаться, так как не разобрал твоей предшествующей контрольной работы, твой почерк иногда бывал сумасшедшим. Видимо, Саша почувствовал нечто отклоняющееся от нормы в моем поведении, потому что пристально посмотрел на меня, уходя. Только за ним закрылась дверь, и я повернулся к тебе, я наткнулся на самый вопросительный из всех твоих взглядов. Но не дав тебе сказать ни слова, я быстро сел к тебе на диван и поцеловал тебя в губы, обхватив руками твое лицо. Ты ответила на поцелуй, а потом смотрела на меня, улыбаясь, с вопросом в глазах.
        - Это что, твоя прихоть? - Спросила ты.
        - Как иначе ты могла это расценить, конечно! - Рассмеялся я. - Неужели ты могла бы поверить, что этот искренний поцелуй я вынашивал с момента твоей поездки в Горск, исключительно по причине моего необъяснимого влечения!?
        - А это так? - Спросила ты
        - Так. - Ответил я.
        - Ну, давай все же рассмотрим мою писанину, а позднее разберемся, что ты задумал.
        Я вновь рассмеялся:
        - О, нет, нет! Я просил тебя задержаться для ужина, ты не против?
        Ты согласно кивнула, и я сообщил, что сам его приготовлю. Мы с тобой поели, пообщались, я несколько раз вскользь предлагал тебе не уходить, но, сославшись на подготовку к четвертному экзамену, ты всё-таки ушла. Я поцеловал тебя в дверях еще раз.
        Тебя определили в школу олимпийского резерва, режим твоих тренировок сменился. Последующие будни я видел тебя всего раз, да еще раз пришел к тебе ночью, под балкон, пьяный, разбудив тебя. Ты выглянула сонная, улыбнулась и пообещала зайти завтра ко мне домой.
        Мое счастливое «завтра» настало только через два дня, когда ты пришла на урок. Я вел занятия, изнемогая от желания остаться с тобой наедине. Я видел и твой неподдельный интерес, но он совсем не казался мне чувством. Ты с любопытством наблюдала за моим поведением. Я понимал, что ты осторожничала. Похоже, ты мне не верила.
        «И верно, Влад», - сказал я себе, - «заносчивые родственники, связи с истеричными геями, попойки, марихуана. Ей ты такой не нужен. Она строгая, воспитанная и порядочная».
        Вечером ребята попросили меня прогуляться с ними до Нила, который проходил лечение в больнице. Нас не пустили внутрь, а потому дружною гурьбой мы отправились кричать ему под окна. Он высунулся в окно - бледный, худой, слабо помахал рукой и исчез во тьме палаты. Такой же, но уже не очень веселой гурьбой, мы шли обратно. Саша дважды пытался завести со мной разговор, и ты смотрела за моей реакцией. Я дважды аккуратно обрывал его, объясняя, что говорить нам не о чем, и в итоге он ушел домой ни с чем. Я проводил тебя до дома. Было уже темно.
        - Послушай, - сказал я. - пойдем ко мне? Быть может, тебе не нужно сегодня домой?
        - Да, если мама с братьями уедут к тёте, пойдем к тебе. - Ответила ты.
        - Как это связано? Просто приходи, - попросил я, но ты, сомкнув губы, отвела взгляд, и я понял, что затронул нелегкую тему. Я поцеловал тебя в щеку, ты ушла, а я отправился домой ждать тебя.
        Я видел, что ты близка к тому, чтобы остаться со мной. Я знал, что у тебя не было мужчин, и волновался. Для меня ты была загадкой, но я влюбился и был готов разгадать ее. Наши прошлые распри и глупые соревнования померкли, теперь я и сам не понимал, кто из нас побеждает. Я и сам готов был сдаться, если бы ты захотела.
        Ты пришла. Вошла в квартиру, зачем-то огляделась, улыбнулась. Все в тебе дышало природной красотой: разбросанные по плечам кудри, красивые губы, аромат твоей кожи сводил меня с ума. Я обнял и поцеловал тебя, но ты отстранилась.
        - Дома не все в порядке? - спросил я, и ты кивнула. Я сказал:
        - Поехали.
        - Куда?
        - Увидишь. Там красиво.
        - Я легко одета, не для мотоцикла.
        Я молча надел на тебя мою куртку, перчатки и закрыл за нами дверь.
        Мы полетели по ночным улицам, за город, на берег Камы, мчали по тракту, до "Пермских гор", и там долго бродили по берегу. Природа всегда волновала тебя. Ты раскрывалась среди лесов. Глядя на подмерзшую водную гладь, ты о чем-то поговорила с рекой и успокоилась. Такие ритуальные повадки меня немного удивляли, но они подходили тебе. Верить в то, что ты ведьма и знаешь язык леса было проще, чем заподозрить в тебе прагматика.
        Ты сказала, что замёрзла, и я предложил поехать на дачу. Ты согласилась, но предупредила, что завтра тебе необходимо быть в школе, к 12 часам дня. Я пообещал довезти. По дороге несколько раз я сбивался с пути, потому что в голове прокручивал возможные варианты событий ночи. Всю дорогу до дачи я мысленно осуждал себя за желание стать ближе: тебе было всего 16 лет. Я очень волновался.
        Эту ночь я тоже помню в деталях: помню все запахи, окружающие нас, звуки. Я разжег огонь в камине, чтобы согреться. Потом мы выпили чаю и немного побродили в саду, что был покрыт выпавшим накануне первым снегом.
        Я взял тебя за руку, поцеловал ее. Ты смутилась. Вдруг я вспомнил, что еще не показывал тебе третий этаж. Повел тебя туда, зная, что картины, которые мы увидим, будут лучше любого кино. Когда мы вышли на плато, ты застыла в изумлении. Полностью стеклянная крыша открывала перед тобой звездное небо. На полу не было ничего, кроме густого ковра.
        Ты изумленно смотрела наверх. Небо казалось близким, а звезды яркими. Я взял тебя за талию, приподнял, и, попросив не отрывать взгляда от неба, медленно обернулся несколько раз вокруг своей оси. Небо кружилось - ты, улыбаясь, смотрела вверх, а я сейчас не могу не вспомнить, что именно здесь впоследствии родилось наше лучшее произведение, когда ты, много лет спустя, в одну из счастливейших наших ночей, предложишь мне написать его. Но тогда я об этом и не подозревал.
        Я поставил тебя на пол.
        - Ты была на даче несколько раз, - произнес я, - но ты ни разу не была в моей спальной комнате. Пойдем, я покажу.
        Мы спустились вниз, в холл и направились по лестнице в правое крыло дома.
        - Дом больше изнутри, чем кажется снаружи. Он как виллы богачей из мексиканского телесериала. Того и гляди, из кабинета выйдет Леонардо Веласкес. - посмеялась ты.
        - Нет, Луиса Альберто здесь нет. Здесь сегодня только Донна Лия Беллариа и Дон Владислао Буонавентура. - Рассмеялся я.
        - Ты читал про Буонавентуро? Вот удивил! - Вдруг оживилась ты, нарушая своей интенсивностью сложившийся покой вечера, и я остановился, прервав разгорающийся разговор поцелуем. Руками я смело прижал тебя к себе так плотно, что твое дыхание сбилось. Ты также страстно ответила на мой поцелуй, обняв меня за тело, и я еле сдержал стон.
        - Пойдем. - Я вновь протянул тебе руку.
        Мы вошли в мою комнату. Уличный фонарь удачно светил в окно, обстановка была романтичной. Ты оглядела комнату.
        - Твоя кровать стоит очень необычно. - Сказала ты полушепотом. - И она такая огромная!
        - Почему ты шепчешь? - спросил я.
        - Не знаю. - Ты остановилась и огляделась. - Тут так здорово…
        Я сел на угол кровати. Ты подошла ближе. Я взял тебя за руки, почувствовал сильное волнение от нашего сближения. Я понимал, что ты уже доверилась мне и ждала продолжения действий. Я обхватил тебя за бедра, притянул к себе, затем прижал к своему телу, и мы поцеловались. Ты обеими руками обвила мою шею, а я расстегнул верхнюю пуговицу на твоей рубашке. До последнего ожидал оплеухи, пощечины, или саркастичного возгласа вроде: «Чего захотел!» Но ты молча смотрела на меня: я расстегнул вторую и третью пуговицы на твоей рубашке. Потом я расстегнул их все. Возбуждение накрыло меня волной, и чтобы не испытывать конвульсий, я намеренно держал себя под контролем. Я снял твою рубашку с плеч, потом с рук. Уже опытный в сексе, тем не менее, я немел изнутри и был парализован каким-то новым чувством. То, что происходило сегодня с нами, было для меня невероятным и почему-то шокирующим событием, не сравнимым ни с чем иным. Я вдруг растерялся, но ты провела рукой по моему лицу, затем сняла с меня свитер, и я "очнулся". Ты сняла с меня рубашку и прикоснулась к моей голой груди. Взгляд изучающе скользил по телу. Я
поднял тебя и переложил в кровать.
        - Ты очень красива, - полушепотом произнес я, затем расстегнул твои джинсы и, неспешно снял их. Ты учащенно дышала, а я с восторгом блаженного оглядывал твое тело: провел руками от шеи до свода ключицы, склонился над тобой, страстно поцеловал твою шею, плечи, грудь, склон между ребер, снова шею… Ты расстегнула ремень на моих брюках, я снял с себя оставшуюся одежду. Твои руки нежно скользили по моему корпусу, словно изучая каждый его сантиметр, каждый участок.
        - Ты никогда не видела голое мужское тело так близко? - спросил я, улыбаясь, и ты кивнула:
        - Правду сказать, не видела вообще.
        Мне вскружило голову от твоей чистоты и открытости, я крепче сжал тебя в своих руках, и мы продолжали ласкать друг друга.
        - Ты готова? - Спросил я, глядя на тебя, чувствуя, что мое тело желает соединиться с твоим.
        - Да, ответила ты. - А ты готов? - и, увидев мой горящий взгляд, добавила, - только я прошу, используй презерватив. У меня даже есть с собой два, если нет у тебя.
        - Ты взяла с собой презервативы? - Улыбнулся я.
        - Да, - ответила ты, - для анального секса, с обильной смазкой. Они в моих джинсах.
        Я изумленно посмотрел на тебя и улыбнулся.
        - Для анального зачем?
        - Других в аптеке не было. - Ответила ты и улыбнулась.
        Я рассмеялся и взял оба.
        Дальнейшее было для меня самым волнующим и самым счастливым временем этой ночи. Я до сих пор помню всё мелочах.
        Под утро, тяжело дыша, после третьего захода страсти, я предложил лечь спать. Ты выглядела утомленной, но улыбалась.
        - Тебе понравилось? - спросил я.
        - Да! - ответила ты. - Я хочу ещё!
        - Тогда придется в душ сходить. - Заявил я и встал, помогая подняться тебе. - Тебе больно?
        - Да, больно. Но несильно. - ответила ты. - В процессе было больнее. Я, правда, понимаю и знаю, что это нормально. Так у всех. Я заметила, что ты был очень аккуратным, и, прошу, не волнуйся.
        В ванной мы долго обнимались, стоя под струями воды. Ты смотрела на меня изучая, говоря, что пока тебе все непривычно, весь я непривычен - голый, мокрый, выражение на лице странное, дурацкое.
        Я смеялся, сообщал, что все происходящее невероятно, и видимо счастье всех делает дураками. Ты пыталась распутывать мои мокрые волосы, потом долго изучающе разглядывала мой половой орган, и от этого я мгновенно возбуждался.
        - Влад, - вдруг сказала ты. - Я хочу попробовать все.
        - В каком смысле? - Переспросил я, не веря своим ушам.
        - Секс, конечно. Я хочу сегодня все попробовать.
        - Ты уверена? - спросил я.
        - Конечно.
        - Но Ли! Я с удовольствием! Самое главное для меня, чтобы тебе было хорошо и спокойно.
        - Мне хорошо и спокойно. - ответила ты. - Командуй парадом.
        - Лия, Лиечка, - ответил я. - Я могу не сдержаться и быть очень резким. А это нехорошо для первого раза. Все слишком захватывающе, я теряю голову. Предлагаю отложить эксперименты, на сегодня хватит.
        Ты нехотя согласилась. Мы вышли из ванной, затем быстро съели по бутерброду и легли спать. Я все еще волновался за твои реакции, зная их внезапные последствия, а ты посмеивалась надо мной. Ты смотрела на меня так открыто, так тепло, что я рождал внутри себя революцию. Я лежал лицом на твоих волосах, раскиданных по подушке, и, уходя в сон, понимал, что это новое, необыкновенное, захватывающее меня чувство невозможно сравнить ни с чем, что ранее со мной случалось в любви.
        Утро началось неожиданно. Я проснулся от твоих прикосновений к моим яичкам.
        - Что ты делаешь? - Спросил я спросонья, все еще не понимая, что происходит.
        - Я изучаю. - ответила ты. - И правда, яйца.
        - Что? - Засмеялся я, окончательно просыпаясь. - Что ты говоришь?
        - Ну, яички. Форма, действительно, соответствует. - Ты перебирала мои яички в руках, тщательно пальпируя каждое пальцами.
        Было очень смешно, я рассмеялся еще сильнее и предложил тебе, после завершения эксперимента, выпить кофе. Обнял тебя, поцеловал. Ты сидела в моей рубашке и крутила клипы Roxette на видео.
        - Давно ты проснулась? - спросил я.
        - Да, около семи утра.
        - То есть, ты уже три часа проводишь надо мной бесчеловечные эксперименты?
        - Нет, до этого просто смотрела на тебя. Очень хочу есть, а ты спишь, поэтому терпеливо жду.
        Мы встали, оделись, и я приготовил завтрак.
        Мы сидели друг напротив друга, за большим столом, я смотрел на тебя, и улыбка не покидала мое лицо. Ты смеялась, шутила: что-то неуловимое, новое появилось в твоем взгляде, что-то стало иным. Ты смотрела на меня с любопытством, словно это было первое, что ты начинаешь испытывать в новой для себя ситуации. Взгляд твой стал теплее, но я все еще не понимал твоего ко мне отношения. Ты хорошо его скрывала или ещё не осознала сама.
        Вдруг ты вспомнила, что необходимо быть в школе. Я заметил, как на твоем лице мелькнуло едва заметное сожаление и неприязнь, и немедленно поинтересовался, почему.
        - Мои одноклассники - идиоты, я там совершенно лишний человек. При этом меня не беспокоит их мнение, само собой. Но все равно неприятно, когда эти идиоты выговаривают, что я отсталая только из-за того, что я с ними не пью водку, как другие из класса, и не курю. Они считают меня тупой и называют уродиной. Мне неприятно, что они позволяют себе такое. Бесит, передергивает!
        - Они тебе такое говорят? - Переспросил я настороженно.
        - Да, причем постоянно. Мне и моей подруге. Я и школу-то сменила только потому, что после моего перехода в 175-ю она осталась одна среди этих недоумков. Мне показалось, друзья так не поступают.
        - Допустим, что про друзей ты преувеличила, друзья поступают весьма разнообразно и чаще не как друзья. Я все же считаю, тебе было бы лучше доучиться в нашей, 175-й школе. Но хорошо. Поедем, прокатимся до твоих одноклассников.
        Ты удивленно посмотрела на меня.
        - Зачем?
        - Я же обещал проводить тебя до школы. Если хочешь, можешь сесть за руль.
        Ты в восторге приняла мое предложение, и мы покатались по окрестностям. Твое умение водить мотоцикл крепло. Затем я все же посадил тебя сзади, и специально выждав время, чтобы подошли все твои одноклассники, подъехал к школе. Ты прижималась ко мне крепче, чем обычно, всем телом. Обнимала.
        Я заехал прямо во двор школы, чтобы лично разглядеть их. Они стояли плотной группой.
        Я остановился в 50 метрах от них, ты спрыгнула с мотоцикла.
        - Милая, я жду тебя сегодня вечером у себя! - Сказал я громко, поцеловал тебя в губы, потом еще раз, и уехал. На повороте я оглянулся - ты смотрела мне вслед и улыбалась. До боли в сердце захотелось вернуться и забрать тебя, но я сдержался. На сегодня было много задач. Я надеялся, что вечером увижу тебя.
        Но вечером, вернувшись от матери, я нашел в дверях записку от тебя, что ты не можешь сегодня приехать ко мне, так как твоя семья переезжает, и ты вынуждена им помогать. Ты написала, что очень хочешь увидеться, и надеешься, что завтра мы сможем провести день вместе. Телефона у тебя не было, а мне очень хотелось позвонить.
        На следующий день я все же поехал к тебе, и мы провели прекрасные три часа на природе, сидя около пруда. Ты очень любишь подолгу бывать у воды, вглядываясь вдаль. Октябрь выдался теплый - солнце оставляло на воде свои блики. Обычно ты увлеченно считаешь гусей или рассуждаешь о природных силах Вселенной, но сегодня ты полностью была со мной. Мы бродили по сосновому склону, целовались, шутили. Несколько раз, в шутливой форме, ты говорила мне, что не можешь понять мои намерения.
        - Неужели ты до сих пор думаешь, что все произошедшее - мой каприз? - Удивленно переспросил я тебя.
        - Не совсем каприз. - ответила ты. - Что-то вроде очередного акта победы над моим существом.
        - Забудь эти гонки, прошу тебя. Мне это не нужно. Мне хорошо сейчас. Это пагубно - так неверно думать о моих мотивах. - Улыбнулся я. И мы снова, до боли в губах целовались на берегу. Я несколько раз пытался соблазнить тебя прямо там, но ты аккуратно осаждала мой пыл, объясняя, что на нас смотрят. В итоге, к вечеру я увез тебя в твою квартиру, где ты затеяла уборку. Я хотел настоять на своей помощи, но ты категорически отказалась, запретив мне вмешиваться в личные дела твоей семьи.
        Я уехал домой, занялся переводами, и вскоре отвлекся.
        Зазвонил телефон, я снял трубку - это была ты. Меня смешила твоя вежливая привычка дойти до соседствующего с моим дома, чтобы набрать мой номер через телефон-автомат. Ты спрашивала, жду ли я тебя еще.
        - Конечно, да! Пожалуйста, приходи! Я очень тебя жду! - Я горячо затараторил. - Захвати с собой еды, у меня нет ничего сегодня. Я много работал, ужасно голоден.
        Ты пообещала что-нибудь достать.
        Я вновь увлекся переводом, и через час ты позвонила в мою дверь. Последующее происходящее было для меня абсолютным сумасшествием.
        Ты стояла у моей двери, в руках у тебя был контейнер, на тебе был надет фартук. Я до сих пор помню этот белый фартук в деталях. Потому что кроме фартука на тебе не было более ничего. Испытав шок, я на секунду помедлил, но спохватившись, быстро затащил тебя за локоть в квартиру.
        - Боги! О Боги! Лия, ты так и пришла? - спросил я.
        - Да. - Ответила ты.
        - Ты шла раздетой!?
        - Да. - Снова спокойно ответила ты и прошла на кухню. Поставила на стол контейнер, включила духовой шкаф, вылила содержимое контейнера в керамическую тарелку и поместила ее в шкаф.
        Я на время лишился дара речи. Идя за тобой, глядя на твои покачивающиеся обнаженные крупные ягодицы, я еле стоял на ногах, боролся с дрожью, испытывая сильнейшее возбуждение, которое мне до сих пор не с чем сравнить по силе своего эффекта. Внутри меня взорвались десятки бомб. Я человек, очень зацикленный на сексуальных впечатлениях.
        Тем временем ты спокойно вынула тарелку из шкафа, похвалила скорость его работы и протянула ее мне. Я еле сел, испытывая дискомфорт в джинсах.
        - Приятного аппетита, - сказала ты.
        Я смотрел на тебя во все глаза.
        - Я еды тебе принесла.
        Я молча, рукой сдвинул кокетку фартука влево, обнажив твою грудь.
        - Я не хочу есть, - ответил я, другой рукой пролезая под юбку фартука.
        - Что? - возмутилась ты. - Я тебе борщ варила, потом его несла, а ты отказываешься? Ты же сам просил!
        - Потом. - Надоедливо отмахнулся я, увлекаясь твоим телом.
        - Что? - еще громче повторила ты.
        - Лиюша, мне плевать на борщ, я хочу тебя, - произнёс я, резко стягивая с тебя фартук.
        - Неблагодарный! - воскликнула ты и с размаху швырнула в меня тарелкой. На лету я отбил ее, летящую в меня, и почувствовал, как часть её содержимого обожгла мое тело. Я вскочил, схватил тебя и увлек на диван, а затем, сняв с себя одежду, устремил весь свой порыв безумия в секс. Позже я понял, что ты сделала это намеренно, чтобы лишить меня контроля. Считала, что я слишком им увлекся. Такой ты была и тогда, и сейчас: сумасшедшей и яркой. В тот вечер я, забыв о твоей недавней травме, не смог себя контролировать и отдался сексу сполна. Позднее ты и сама мне признавалась, что хотела именно этого - меня в открытую, меня такого, какой я есть - пусть нездорового, одержимого, но истинного. Твоя провокация удалась.
        Глубокой ночью, узнав, что ты пришла в плаще, который оставила в подъезде, я долго смеялся, обнимая тебя, а ты смеялась надо мной. Ты уснула под утро, а я не мог. Я все бесшумно смеялся, улыбался, гладил твою спину, прокручивая в голове это странное событие.
        Глава 9. Наши первые неприятности
        В 6 утра следующего дня в дверь постучали. По характерному стуку я узнал мать. Я встал, оделся, закрыл дверь в спальную и открыл ей дверь.
        Он вошла, как всегда, бесцеремонно оглядев обстановку. Увидела твои маленькие ботинки и удивленно вскинула на меня взгляд. Я стоял перед ней, преграждая ей дорогу.
        - Влася. Дела плохи. Они здесь. Скербринг и Грован. Свари кофе, сынок.
        Я молча отошел, задумался. Меня расстраивала мысль о Збигневе и его шестерках. Продажная скотина. Все еще хочет разжиться.
        Я молча ушел на кухню, мать сидела в гостиной. Я почувствовал неладное.
        - Подойди ко мне, мама, живо. - Резко попросил я. Она встала с дивана, но пошла не на кухню.
        Она уже открыла дверь спальной, когда я рывком схватив ее за плечо и зло ругая ее за бесцеремонность, запретил входить. Она успела оглядеть тебя, спящую, скрытую от глаз ворохом волос, улыбнулась. Я силой увел ее в столовую.
        - В этот раз это ОНА. - Улыбнулась мать. - Кто она?
        - Не твое дело. - Я старался заглушить гнев от ее выходки и перевел тему. - Расскажи, они уже были у тебя?
        - Звонили. Поезжай на дачу. Она прикрыта. Ее не найдут. Здесь ты - открытая мишень. Они явятся за тобой, ты прекрасно знаешь. У тебя то, что им нужно.
        - У меня? - Выдохнул я.
        - Тот код, помнишь? - ответила она. - Я просила тебя запомнить код от моего сейфа.
        - Помню.
        - Это же и код от ячейки в банке, где лежат их вексели.
        - Какая же ты гадина, матушка, ты, черт возьми, змея!
        - Не кричи. Они не знают, лишь подозревают. Так было нужно. Подумай, если со мной что-то случится, ты должен будешь вексели эти забрать. Езжай на дачу отца. Или к Юлии.
        - Я не могу сейчас уехать. - Ответил я.
        - Из-за нее? - улыбнулась мать.
        - Нет, из-за дипломной работы - Ответил я зло.
        - Завтра твой отец приезжает со своим сводным братом и твоей сестрой. Будет ужин. Приводи ее, если ты серьезно. - Вдруг предложила мать и улыбнулась. - Я вижу в тебе перемену, мне это нравится. Сколько ей лет?
        - Не лезь, очень прошу. - Меня не радовала перспектива ее заинтересованности.
        - Влася, ты не понял, сынок. Я только приветствую. Это лучше, чем парни. Я рада. Я приму ее с радостью, пригласи ее завтра. Но послезавтра сразу же прочь из города. Оба.
        - Я подумаю. - Я настороженно не спешил принимать приглашение и следовать рекомендациям. Матушка выглядела радушно, я решил, что опасности нет.
        Мать ушла, а я задумался. Моя семья, политика, опасные связи. Чертов грязный мир. И ты, маленькая, наивная девочка. Вернулся к тебе в комнату. Долго смотрел на тебя сверху, затем лег в кровать, прижался к твоему обнаженному телу, поцеловал твои волосы, откинул их и погладил спину.
        - Она ушла? - Вдруг спросила ты тихо. Я улыбнулся.
        - Ты слышала?
        - Да.
        - Что ты слышала?
        - Ее вкрадчивый голос.
        Я обнял тебя и уверил, что тебе стоит продолжить сон, а затем долго гладил тебя по голове, пока ты не заснула вновь.
        За завтраком я сказал:
        - Матушка заходила оповестить о семейном мероприятии.
        - В 6 утра. И поэтому ты назвал ее гадиной? - Съязвила ты. Твои, всегда улыбающиеся глаза, поджидали моей реакции.
        - Нет, я назвал ее так по иной причине. Ли Че Гевара, мы сегодня идем на ужин в дом моих родителей. Надень платье.
        Ты молча изумленно уставилась на меня.
        - И я? - уточнила ты. - Я также?
        - Да. - Я, улыбаясь, смотрел, как растущее удивление покрывает твое свежее лицо, как ты борешься с сомнением.
        - Но у меня нет платья! - сказала вдруг ты. - Точнее, нет такого, чтобы к тебе на ужин идти.
        - Надень то, что есть.
        - Что ты! Оно слишком… - ты «запнулась», - у тебя непростая семья. Я, пожалуй, лучше не пойду. Хорошо? К тому же, у меня тренировка.
        - Придется прогулять. - улыбнулся я, проводя указательным пальцем по твоим, измазанным в варенье губам. - А платье купим.
        - Что? - возмущенно воскликнула ты. - Ты не должен! Это недопустимо!
        - Лиюшка, что же ты!? - я взял тебя за руку и вновь усадил, - я считаю это правильным. Но если это оскорбляет тебя, хорошо, решать тебе. Я с удовольствием сходил бы с тобой в магазин, выбрал бы тебе платье. Я здесь виноват своим приглашением.
        - Я считаю такое недопустимым. - Односложно ответила ты
        - Но почему?
        - Я не из тех женщин. - Ответила ты.
        - Из каких - «тех»?
        - Что встречаются с мужчинами за деньги и вещи.
        Я был так удивлен, что на время потерял дар речи. Когда первая волна изумления прошла, я спросил:
        - Но почему ты говоришь это, будто я мог допустить…?! Я знаю, что ты не из тех женщин. О Ли, Ли! Я никогда в жизни не позволил бы себе думать так о тебе!
        - Я знаю. Я не хочу, чтобы твоя мать думала так. - сказала ты и отвела взгляд. - поэтому либо я как есть, либо никак.
        Я вновь изумленно замолчал. Мать была на это вполне способна, но…
        - Ты удивляешь меня. Не оборачивайся на них. Прошу тебя, пожалуйста, смотри лишь на то, чего хочу я. - Я улыбнулся и погладил тебя по голове.
        - Если я решусь, я сообщу тебе, - сообщила ты торопливо, затем суетливо вскочила, попросила принести твой плащ. Пока я, в удивленном безмолвии делал все это, ты поглядывала на часы.
        - Я зайду за тобой к 18.30, в квартиру. Будь там, хорошо? - попросил я. Ты молча кивнула, я обнял тебя, поцеловал в губы, и ты ушла.
        А мне о многом предстояло подумать.
        Именно в эти минуты я принял окончательно решение о наших отношениях. Я поставил точку в размышлениях о том, в чем я уверен не был. Я не был уверен в твоем отношении ко мне и нашей связи. Твоя манера держаться поодаль и словно оглядывать происходящее со стороны навязывала мне ощущение о твоем нежелании уходить глубже, в чувства. Если бы я знал, как я ошибался… Тем не менее, это стало для меня маловажным. Маловажно было, любишь ты меня, или нет, расположена ли ты ко мне, или твоя склонность ко мне - есть не что иное, как всепобеждающее любопытство. Важным для меня в то утро стало то, что я принял тебя как часть моей жизни окончательно и с того момента не желал оставаться без тебя, без наших отношений - иными словами, я не хотел оставаться без светлого счастья, что ты дарила мне своей искренней, доброй душой.
        Я хотел бы держать тебя подальше от семьи. В знакомстве с отцом я не видел ничего дурного, но мать вызывала определенные опасения. Не только наглостью, которой она могла бы напугать столь ранимую тебя, сколько непременным ее мотивом контролировать свою (и мою) жизнь, а значит, и тех, кто в ней. Я видел в тебе натуру свободолюбивую, а это предвещало сложности. Но я был уверен в себе, в своем растущем чувстве к тебе, а стало быть, был готов идти вперед. Я подумал, что все же рано вот так, без подготовки вводить тебя в мой круг. Он слишком отличался от твоего ареала обитания. Но я понимал, что это неизбежно. Слова моей матери тогда не вызвали во мне опасений. Я еще раз подумал обо всем. Решено. Я познакомлю тебя с семьей.
        Я не стану останавливаться на всех подробностях того вечера. Я охвачу лишь те, что запомнились мне более прочих.
        В указанное время я стоял под твоим балконом, поправляя галстук-бабочку, и в ожидании глядел на часы. Ты вышла. Первые секунды мы оба глядели друг на друга в восхищении.
        - Как тебе идет смокинг! - сказала ты.
        Ты была в простом, но очень элегантном черном платье, которое тебе было очень, ну очень к лицу. Я зачарованно глядел на твои ноги в прозрачных колготках. Ты убрала волосы наверх, и твое лицо обворожительно преобразилось. «Как же ты юна и приятна, Ли!» - подумал я, улыбнулся тебе и предложил свою руку. Мы не спеша направились к дому моих родителей.
        Ты, бесспорно, была удивлена тем, как они жили. Первое, с чем ты столкнулась - дверь, размещенная прямо на лестничной площадке.
        - Послушай, у вас семейство кулаков? - задала ты мне вопрос, и я улыбнулся.
        - Вернее сказать, семья олигархов.
        - Олигархи? Ну, супер! - ты продолжала удивляться. - И чем конкретно заняты твои родители?
        - Моя мать занимается ростом влияния ЕС в мире, вечной «войной» с США и Россией, и ролью Польши во всем этом. Ее семье принадлежит 30% продуктового рынка Польши и 10% продуктового рынка в России. Отец вынужденно занимается тем же, но лишь представляя интересы России. - ответил я кратко и поймал на себе твой испуганный взгляд.
        Я снял код и открыл дверь своим ключом. Я немного боялся за твои реакции, - те самые непредсказуемые протесты, нагнетаемые стереотипами, которые в то время могли возникнуть на ровном месте. Я боялся…
        Вдруг вошла мать. Я успел разглядеть ее секундное удивление, когда она бросила взгляд на тебя, но она тут же вновь «надела» улыбку.
        - Добро пожаловать…
        - Лия - подсказал я.
        - Добро пожаловать, Лия, в наш скромный мир. - произнесла она, протягивая тебе руку.
        Ты улыбнулась в ответ, восхищенно глядя на нее, пожала ее руку и поблагодарила за теплые слова.
        Мать пригласила нас войти, представилась тебе, и ты задала ей вопросы о ее имени, о ее корнях и похвалила ее умение говорить на русском. В тебе проснулось любопытство. Моя мать однозначно произвела на тебя большое впечатление.
        Она же разглядывала меня, стараясь раскрыть мое к тебе отношение и реакции, намереваясь «вскрыть» серьезность моих намерений, даже не задумываясь о тебе.
        Ты с любопытством вслушивалась, осматривала всех присутствующих. Ты вела себя естественно, просто.
        Сестра то и дело по-польски шептала мне слова унижения, и я отвечал ей взглядом, полным укора.
        Я видел и понимал, что и сестра, и моя мать уже обсудили вопрос твоего статуса. Они всегда считали мой выбор недостойным, а мое молодое и горячее желание контактировать с людьми по сердцу - ненормальным.
        За столом дядя рассказывал много из жизни ВУЗа, в котором преподавал, и ты демонстрировала неподдельный интерес. До этой с ним беседы я не подозревал о твоей начитанности, а ты спокойно рассуждала о трудах Монтеня, Шопенгауэра, Канта и даже кое-что понимала в политике.
        Когда подали ужин, и ты увидела все лежащие на столе приборы, я понял, что ты попала в беду. Однако ты справилась наугад.
        Моя мать задавала тебе вопросы о твоей жизни, ты отвечала очень уклончиво, это было непривычно, ведь мне ты бросала эту правду в лицо.
        Ужин прошел вполне достойно. Мы собрались уйти раньше, отец вызвался проводить нас. Он вышел с нами на улицу, закурил и рассказал короткую байку о переговорщиках и дипломатической службе. Он умел легко расположить к себе. Ты смеялась, улыбалась и рассказала парочку политических анекдотов. Он два раза посмотрел на меня сквозь улыбку, и когда закрывал за собой дверь в подъезд, ласково улыбнулся мне, дав понять, что он одобряет мой выбор. Я улыбнулся ему в ответ, мысленно поблагодарив.
        - Высокомерная у тебя мама. - произнесла ты, когда мы ушли достаточно далеко. - Но вот папа - просто прелесть.
        - Да, это так. Я боюсь, что после знакомства с ней ты сбежишь. Честно говоря, Ли, мы должны обсудить это. Я хочу, чтобы ты понимала - моя семья тут ни при чем. Есть только ты и я.
        - Как скажешь. - ответила ты.
        И еще одно воспоминание об этом вечере. Мы идем по березовой аллее, до кафе, обнимаясь. Твои ботинки мерно стучат о ломаный асфальт. Я все время хочу поцеловать тебя, но ты отворачиваешься. Я зову тебя к себе, но по какой-то причине ты отказываешься. Я провожаю тебя до твоей квартиры.
        - Почему ты не хочешь ко мне сейчас? - спрашиваю я тебя, когда мы добрались до твоего дома и спрятались за угол от любопытных соседей.
        - Я устала и хочу подумать в одиночестве, - отвечаешь ты. - Моя семья в доме, а квартира пустует. Я побуду одна. Очень хочу. Я так редко бываю одна. Нет, я и к тебе очень хочу, но сегодня я хочу подумать о многом. Хочу подумать о твоей семье.
        - А я хочу быть рядом и целовать тебя, - шепчу я тебе на ухо.
        Ты улыбнулась:
        - Тогда приходи ко мне через два часа. К этому времени я уже совершу все процедуры в ванной. - Смеешься.
        - Ах, вот в чем вопрос! - хохочу я. - Хорошо. Я скину гадкий смокинг и приду к тебе через два часа.
        Я долго не мог отпустить тебя, несмотря на то, что вскоре мы вновь объединились бы. В тот вечер мне не хотелось расставаться, что-то давило в области сердца.
        Я поставил ногу на выступ стены и посадил тебя на нее. Ты прильнула ко мне, а я перебирал твои волосы, вдыхая их запах с холодным воздухом первых дней ноября.
        Затем я нехотя отпустил тебя и, улыбаясь, побрел домой.
        Дошел до подъезда, в дымке дум о тебе уронил ключи. Затем поднял их и открыл подъезд. На лестнице я уловил странный запах заграничного парфюма и остановился. Похитители! Понял, что они ждут меня у квартиры. Я с ужасом подумал, что они могли следить за нами от дома родителей, испугался за тебя, - страх забился во мне птицей, я развернулся, молниеносно бросился к двери подъезда, и только успел открыть ее, как наткнулся на удар в грудь. Затем кто-то ударил меня по голове сзади, и я потерял сознание.
        Никто не идеален. Но когда я очнулся в фургоне, я вновь испытал сомнение, что заслужил все это в моей жизни. Я с трудом поднялся, прислушался. Мои похитители говорили по-польски, сидя в кабине. Я задумался о тебе, и мое сердце сжалось, - резкий спазм сдавил грудь с такой силой, что я застонал. Я посмотрел на часы. Я должен был уже быть у тебя и обнимать твое тело. Я представил, как ты ждешь меня, не ложась спать, и недоумеваешь, что же произошло. Мысль о том, что ты можешь решиться пойти ко мне в квартиру, пока преступники учиняют там обыск, ужаснула меня, я еле сдержал крик.
        Я попытался бесшумно высадить дверь, но та была плотно закрыта снаружи. Моя попытка выбить ее на ходу не удалась, зато меня услышали. Фургон остановился, дверь открылась, и меня выволокли на улицу. Я огляделся. Мы были на трассе. Стояла глубокая ночь. Меня попытались затащить обратно, я вступил в драку и сцепился сразу с тремя из них. В итоге просто навлек на себя максимум агрессии и побоев.
        Не буду освещать тебе все детали второго похищения. Скажу лишь, что десять дней меня держали в подвале дома, где отчаянно били и торговались с матерью на условия. Мне не пришлось идти на жертвы чести, но я стал увереннее бороться за свою жизнь и свободу. В итоге мне удалось обмануть их и пустить по ложному следу, дав заведомо неверную информацию. Они поверили мне на слово, когда думали, что я, измучившись от побоев и голода, уже более не мог продолжать терпеть их издевательства. Я уже был опытен и знал о манипуляциях жертвы больше, чем они. Моя жизнь была им не нужна, однако матери удалось сторговаться за нее официальными данными по КНДР. Через десять дней манипуляций и кошмаров по ночам, в которых я видел тебя в окружении подонков, я все же был освобожден, и политические сволочи уехали «подчищать» ложный след. Я был уверен, что как только они встанут на путь, их будут поджидать верные люди моей матери. Скорее всего они погибнут.
        Однако я думал о тебе. Каждый день, каждую ночь, собирая себя по кусочкам, я думал о тебе и все представлял тебя, твои сомнения, твои страхи. Быть может, вернувшись, я обнаружу твое равнодушие и желание отстраниться.
        Мать приехала за мной 17 ноября. Она молча отдала моим похитителям фальшивые документы, помогла мне сесть в машину, и мы уехали. За весь путь мы не сказали друг другу ни слова. Мы молча приехали в РКБ, где меня обследовали, и, не выявив ни одного перелома, а только лишь многочисленные ушибы и отеки, оставили на реабилитацию. На следующее утро я самовольно ушел домой.
        Я пришел в квартиру. Ее уже убрали после погрома. Мебель была почищена и стол был убран в классической манере. Матушка постаралась. Не было сил ненавидеть, не было сил думать об этом. Я очень хотел к тебе. Однако моя психика была повреждена, мое сознание затуманено, и я предпочел сперва побыть один на один со своей проблемой.
        Я наполнил ванную, погрузился в воду, и мне очень захотелось слез. Меня захлестнул приступ тоски, и я сомкнул зубы, как это бывает, когда больно не в душе, а в теле. Пришла мысль, что я завел с тобой страстный роман вопреки здравому смыслу и убийственному, опасному предначертанию жизни со мной. Ты была такой чистой, в противоположность моей семье, что я боялся очернить тебя этой мерзостью. Деньги, политика, власть. над моей головой с рождения висит этот Дамоклов меч. Под утро, сидя в уже остывшей воде, я решил, что должен порвать с тобой, чтобы оградить тебя от опасности. Эта мысль повергла меня в отчаяние, я ощутит ком в горле, резь в глазах, но понимал, что страшнее всего мне будет однажды увидеть тебя в руках похитителей. Тогда я сделал бы все. Я сделал бы все за тебя. Я отдал бы все и сразу. Даже свою жизнь. Именно тогда я понял, что люблю тебя больше себя, и это беспрецедентное событие перевернуло мое сознание с ног на голову, добавляя не просто сомнений в верности контактов с моей семьей, но и уверенности, что в другом мире ты будешь счастлива и радостна. Без меня.
        Я собрался, встал и пошел разбирать дела.
        Весь следующий день я также провел в думствовании и переживаниях. Вечером вышел в магазин и встретил Виталия, нашего общего друга по клубу. Он долго расспрашивал меня, почему я так внезапно уехал и сообщил мне, что в назначенное время приходил каждый день для учебы. Сообщил, что в первые три дня приходили все, а в последующие и остальные только он и ты. Он сообщал, что при встречах ты выглядела встревоженной и уверяла его, что произошло нечто непредвиденное. Я попросил его сходить до тебя и сообщить, что я вернулся и со мною все хорошо. Попросил также сообщить, что, если ты пожелаешь объяснений, я буду готов ответить на вопросы. После этого достал старую пачку отцовских сигарет и закурил.
        Ты пришла сегодня же, сразу после того как Витя все тебе передал. Был глубокий вечер, я думал, развалившись на диване. Ты позвонила в дверь. Я встал. На моей левой руке задрожал мизинец. Открыл дверь, увидел тебя. Почему-то молча отошел, впуская тебя внутрь. Ты, также молча, вошла.
        - Где ты был? - Спросила ты сдавленно. - Что произошло? - Глаза твои были влажными, губы дрожали, во взгляде читалось отчаяние.
        Я устало положил тебе руку на плечо, приобнял, поцеловал в щеку, прямо под ушком.
        - О, Лия.
        - Ты ужасно выглядишь. Что случилось? Где ты был? Работал? Что произошло? Ты был в тюрьме? - ты вдруг схватила меня за локоть, изо всех сил дернула вниз, и я словно очнулся.
        - О боги! Прости меня, прости, прошу! - Зашептал я и обнял тебя.
        - Отпусти уже, объясни! - Ты попыталась вырваться. - Что произошло??? Твоя мать сказала мне, что ты бросил меня, что ты уехал в Польшу, что ты использовал меня!
        Эти слова пронзили меня, как нож подлеца ранит беззащитную жертву.
        - Как?… - я с трудом говорил… - Ты ходила к ней?
        Ты посмотрела на меня, и что-то в моем лице заставило тебя взять себя в руки. Ты успокоилась, взяла меня за руку и сказала:
        - Пойдем, поговорим, ты мне расскажешь все. Хорошо?
        Жестом я позвал тебя на кухню. Налил виски. Выпил. Затем выпил еще и еще. Ты не останавливала. Обычно ты осуждала мои пьянки и безмерное распитие алкоголя, но ты молча ждала.
        - Я не бросал тебя. Не уходил. Я должен признаться, что правда кажется мне ужасной, а необходимость раскрыть ее тебе - постыдным слушанием для тебя.
        - Глупости. - Сказала ты. - Я приму все. Ты знаешь это. Даже если вдруг ты скажешь мне, что мать твоя права и что ты женат, у тебя пятеро детей, ты лгал мне, я приму и это. Я ведь знаю, что все это между нами недолговечно. Все это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Я лишь хочу слышать это от тебя. - Ты смотрела мне прямо в глаза.
        - Недолговечно? - Я улыбнулся. Ты все же склонялась к версии того, что я оказался гуляющим подонком, вернувшимся с двухнедельной пьянки. Я подумал вдруг, что я небрит и угрюм, а на шее синяки. Все как ты не любишь.
        - Ли, нет. Я попал в беду. Я… - я замялся. Я был уверен, что смогу объяснить тебе, но моя воля подводила меня.
        - Послушай, - вновь начал я, - ты знакома с термином «коррупция»?
        - Да.
        - Тогда ты можешь представить себе бесчестного, жадного и азартного человека на мировой политической арене, который готов убивать за власть и деньги?
        - Могу.
        - Такие враги у моей матери. Все, как один. И она - такая же. Ведет свою игру, продавая секреты, воруя информацию, предавая суверенные государства и играя лишь в свои ворота. Она - изощренный политик, в своем деле - беспощадный профессионал, не знающий сомнений на своем поприще - правая рука воров в законе и коррупционер мирового масштаба. А я - ее правая рука…
        - Нет, ты лжешь. - ответила ты, резко меня прервав. - Ты не такой!
        - Такой.
        - Нет! - Ты вскочила. - Ты другой, я вижу это.
        - Успокойся и дай мне сказать. - Я продолжил. - Итак, у нее деньги и власть. Этих денег хотят другие жадные люди. Поймать мою мать с жизненным кредо в формате лютой беспринципности можно только лишь на слабости. И я - ее слабость. Пару раз за жизнь пришлось побывать живцом. И в этот раз также…
        - Ты не врешь мне? - вдруг спросила ты.
        Я удивленно уставился на тебя.
        - Я говорю правду.
        - Ты был в руках воров в законе? - На лице твоем отобразилась ужасная догадка, твое воображение раскрыло возможные картины произошедшего со мной, и ты замолчала, ожидая моего ответа.
        - Да. - Я отвернулся. Мне захотелось прекратить этот разговор.
        - Ты… - ты робко начала - я думала… - я волновалась! Я не знала, что с тобой. Я понимала, что произошло что-то неладное, страшное. Я видела такие ужасные сны о тебе!
        - Сны? О, Лия, Лия, сны… - я улыбнулся. - Ты думала обо мне?
        - Все время! Я боялась за тебя.
        Я улыбнулся еще раз, погладил тебя по лицу и поцеловал в лоб. Боялся начать говорит о разрыве.
        - Прости, что ты узнала об этом. Это гнусно. Это было ужасно. Это было гадко…
        Тут я осекся. Затем собрал волю в кулак и продолжил?
        - Лиечка, ты достойна лучшего в своей жизни. Ты выше моей семьи, ее устоев, выше моей генетики, моих возможностей…
        Ты смотрела на меня во все глаза. В них нарастало волнение.
        - Я думал вчера и сегодня. Моя жизнь, как она есть - угроза для тебя, черное пятно в твоей судьбе, и я сам уже запятнан. Я не хочу навредить тебе…
        - …Ты говоришь о прекращении отношений? - Ты вновь резко меня перебила. - Не хочешь ли ты сказать мне, что я должна уйти?
        - Да, - еле выдавил я и посмотрел на тебя все тем же невозмутимым взглядом.
        Вот сейчас ты встанешь и уйдешь, оставив меня в отчаянии и пустоте.
        Ты встала, но вместо того, чтобы уйти, подошла ко мне и посмотрела на меня в упор.
        - Какой же ты дурак, - резко бросила ты. - Судишь о качестве моей жизни и судьбы. Ничего ты не знаешь! Получается, что из всего, что между нами произошло, самым главным выводом для тебя остается то, что я недостойна ни опыта, ни побед, ни борьбы, ни тебя. И первое, с чем мне придется столкнуться после двух недель борьбы со страхом за тебя, после двух недель ожидания и мольбы небесам о правде, после того как я узнала что ты попал в беду - столкнуться мне придется с твоим решением о том, что мы больше не будем близки потому что Я!… - ты сделала жест рукой вверх - …выше тебя?! Лучше тебя?! - Твои глаза вспыхнули гневом. - Нет, Влад, для меня это не причина. Я уйду и без причины, если ты скажешь мне уйти. Без проблем. Мы изначально из разных миров, я так слабо верила в это будущее. Но я, все же, хочу понять. Ты прекращаешь наши отношения, потому что я лучше тебя, и ты боишься испортить мою жизнь? Не потому, что на самом деле ты не хочешь, чтобы я была с тобой?
        - Я в этом убежден, Лия. Убежден, что для тебя существует опасность. Боюсь, я уже во всем этом. Боюсь, мне не уйти, но тебя ещё можно оградить, твою жизнь ещё можно изменить.
        - А что ты знаешь о моей жизни? Ты не хочешь узнать, что я думаю о своей жизни и какое место в ней занимаешь ты? Я могу принять весь твой бред только если ты скажешь, что все произошедшее между нами - твоя прихоть, твоя придумка.
        - Нет, все что происходило, происходило искренне.
        - И ты позволишь своей семье и обстоятельствам разделить нас? То есть, поясню: проблемы твоей матери с законом и в бизнесе - это причина, по которой мы расстаёмся?
        Я замолчал. Мой вывод, эмоционально пересказанный тобой, уже не звучал так разумно, как казалось вначале. Все можно было бы прекратить, соврав, что наши отношения - мой каприз, но я понимал, какую травму нанесет тебе моя ложь и полностью отказался от этого плана.
        - Влад. Я хочу, чтобы ты всерьез послушал меня сейчас. Помнишь, мы были у твоих родителей? Я тогда испытала сомнение в целесообразности этой связи, но ты сказал мне, что есть твоя семья, и их ожидания, а есть ты. И я должна смотреть только на тебя. Ты помнишь это? Я пообещала. Теперь и ты кое-что мне пообещай. Есть, Влад, твоя семья, а есть я. И ты смотри только на меня. Это мой ответ.
        - О боже, Лия! - Я схватил тебя за руку и поцеловал. - Ты моя умница, но ты все извращаешь! Пойми, если угрожают мне, угроза нависает и над тобой. Я не хочу тебя терять, и мне больно от этого вывода! Но мне также страшно! Ты не знаешь, каково это - быть схваченной, быть предметом обмена и шантажа!
        - Ну так позволь мне узнать, если так ляжет карта! - Жестко ответила ты.
        - Глупышка! Опомнись, что ты говоришь? - Вспылил я.
        - Если ты мне не лгал, то позволь мне понять ситуацию, в которой мы оказались. Нависшая угроза исходит от твоей матери, а не от тебя. В нашем расставании нет смысла из-за угрозы, которая зависит не от тебя. Итак, все просто: это твой выбор, ты не идешь туда, где опасно и не делаешь того, что опасно. И вообще меняешь свое направление! Что ты выберешь?
        Я изумленно глядел на тебя во все глаза, и внутри меня рождалась буря.
        - Пусть я покажусь тебе слишком откровенной, - продолжала ты, - но я не стану молчать. Если твоя семья угрожает тебе, я встану рядом с тобой и буду биться за тебя до конца. Если тебе угрожают, я хочу быть рядом, чтобы дать им отпор вместе с тобой. Ты слышишь? Если твоя мать однажды придет разрушить твою жизнь, я не впущу ее, и я не боюсь ее! Как я не боюсь тех, кто тебе угрожает и того, что они могут сделать мне. Но вот чего я боюсь - я боюсь потерять то священное - а я так считаю, что рождается во мне, все то самое сильное и лучшее, ради чего стоит жить. И я не отдам тебя им. Ты слышишь? Я не отдам!
        На щеках твоих кумачом горели гнев, злость и ярость. Чувство справедливости и сопереживания, боль за мою боль - все вылилось на меня как раскалённая сталь.
        От избытка чувств я вскочил, судорожно схватил тебя и прижал к себе изо всех сил.
        - Ты мой Че Гевара в юбке, - мягко произнес я тебе на ухо, - успокойся.
        - Ты поедешь жить ко мне, - говорила ты глухо, куда-то в мою грудь, - ты будешь со мной в безопасности.
        - Ты защитишь меня от мира? - Тихо рассмеялся я.
        - Нет, мир защитит тебя от твоей семьи, а я ему помогу. - Ответила ты.
        - О, Лия…
        Я молча увлек тебя в постель, где мы лежали, обнявшись, и ты ворковала мне на ухо, как ты станешь защищать меня от моей семьи. В твоей голове молниеносно родился гениальный план побега. Я слушал, гладил тебя по голове, смеялся, иногда вздрагивал, когда ты руками прикасалась к какому-нибудь из моих свежих швов.
        Ты спрашивала, что там - и я показывал. В тот вечер я слушал твои идеи и жаркие слова о победе над тьмой, мне не хотелось прерывать тебя и твои слепые, наивные речи. Я понял, что привязан к тебе сильнее, чем мне казалось. Я понял, что с этого дня наше расставание не будет для меня легким решением. Ты сказала, что готова бороться за нас, и с этого момента я понял: у тебя ко мне чувство. Может пока страсть, или влюбленность, ты не говорила мне, но теперь уже я не сомневался в тебе.
        Прошли какие-то дни, в твоей жизни был спорт, ты уехала на две недели, а со мною произошел казус. Кто-то из старых знакомых по тусовкам увидел нас с тобой вдвоем, на пляже, целующихся на закате. Слух этот быстро обошел гей-сообщество, и через два дня после твоего отъезда в мою дверь позвонили.
        Неожиданным гостем оказался Саша. Он вошел без приглашения, посмотрел на меня исподлобья и спросил:
        - Я был прав?
        - Не понимаю, о чем ты. - Ответил я, приглашая его сесть.
        - Ты ушел от меня к женщине. - Саша продолжал стоять, а я почувствовал нарастающее напряжение.
        - Это не твое дело. - Ответил я.
        - Ошибаешься. Я имею право знать правду. Ты жил со мной и пользовался мной, пока не нашел мне замену. Тупую сучку.
        - Саша, заткнись и убирайся. - Ответил я спокойно, отходя в сторону и тем самым давая понять, что наш разговор завершен. Но он не унимался.
        - Нет, Владик, я хочу знать. Кто она? Я знаю ее?
        - Я попросил тебя уйти, Саша. Мы расстались задолго до того, как она появилась.
        - Так значит, это правда.
        - Правда, и я не намерен об этом говорить. - Я еще раз указал на дверь.
        - Владик, как ты можешь? Ты мог бы подождать, хотя бы быть осторожнее. Я пришел сюда потому, что до сих пор люблю тебя, мне больно, плохо от того что ты связался с женщиной. Это унижает меня, это оскверняет память о нас…
        - Прекрати этот бред, прошу тебя. - Я еле удержал себя от смеха. - Память не пострадает. Мое будущее, а тем более будущее через полгода после нашего расставания представляется мне зоной, свободной от любого типа траура и моральных издержек. Я не желаю слушать тебя, быть аудиторией для твоей чепухи и принимать твою глупость. Я могу лишь, как человек посочувствовать, что тебе тяжело. Однако я не хочу никакого с тобой взаимодействия. И ради всех святых, покинь мой дом, прошу.
        Но Саша вдруг кинулся на меня и попытался поцеловать. Я тут же осадил его, оттолкнул и в резкой форме попросил уйти. Он ушел, хлопнув дверью.
        На минуту мне стало гадко, но я удержал себя от эмоции. Однако позвонил Нилу и попросил его приехать, чувствуя дрожь в коленях и дурацкий срыв. Саша, сам того не желая, зацепил и поднял во мне произошедшее со мною недавно несчастье, и я испытал необходимость дружеского участия.
        Нил приехал и с порога, оглядев меня, сообщил мне, что жизнь с женщиной меня не красит. Мы посмеялись, я вкратце объяснил ему и причины моей поврежденной внешности, и причины моей пострадавшей души. На это у моего друга было только одно решение - пить и танцевать.
        Хоть тело мое болело, а душа пока была не готова к встряске, я решил попробовать старый способ отдыха.
        Долго ли, коротко - вскоре я был так пьян, что не помнил себя. Мы были в «Юниоре», и я пил водку. Я танцевал, затем пил, затем опять танцевал, и снова пил. Заплетающимся языком я пытался говорить Нилу о тебе, но он также был пьян и ничего не понимал. Мы смеялись во все горло и продолжали кутеж.
        Ты была склонна осуждать мое поведение, и была права. Саша приехал в бар к трем часам ночи. К этому времени я был почти невменяем и, кажется, флиртовал с Володей. Еле стоя на ногах, я пытался танцевать и постоянно падал. Возможно, у Саши родилась мысль, что он мог бы воспользоваться этой ситуацией. В четыре нас выгнали за неимоверный гудеж, и Саша вызвался довезти нас до моего дома.
        Дома мы с Нилом выпили еще и виски. Потом Нила рвало, и к 5 утра он уснул прямо в ванной, на полу. Я помню, что Саша дотащил меня до кровати и раздел, потом я попросил у него еще выпить, он принес мне виски. Все последующее я помню плохо. Это был мой первый болезненный запой. Саша делал попытки залезть ко мне в постель, но к счастью, они не удались, и в итоге он просто уснул рядом со мной.
        Утром меня ждала неприятная картина. Проснувшись, я обнаружил себя в кровати с полуголым Сашей, сам будучи обнажен как новорожденный. На все это взирал Нил, который, как выяснилось, пытался разбудить меня вот уже час, в попытке найти спиртное. Я помог ему, выпил сам и отправился в ванную обследовать себя на предмет обнаружения следов возможного секса с Сашей. К счастью, этого не случилось. Я очень разозлился на себя и возблагодарил небеса за то, что ты была на соревнованиях. Мы разбудили Сашу. Он вел себя, как идиот, томно бросая на меня влюбленные взгляды исподлобья, всеми силами стараясь показать, что уверен в нашей близости. Я поспешил ему сообщить, что прекрасно помню, что ничего не было, и он ушел обиженный.
        Бытовой кошмар начался через день, когда я дописывал свой роман «Муаровый эффект», выкладываясь на последние главы романа, находясь на пороге нового литературного свершения. В дверь постучали, и я сразу понял, что это он. Я решил проигнорировать стук, но Саша продолжал звонить и стучать.
        Я подошел к двери и попросил его убраться. Он продолжал вести себя истерически и, как проклятый, бил в мою дверь. На шум вышли соседи. Я не смог бы дать внятный ответ, но я поспешил одеться, и вышел прежде, чем они решили набрать телефон милиции. Я успокоил их и сообщил, что мой товарищ на принудительном лечении, а затем взял его под локти и вытащил на улицу.
        - Пройдемся. - Сказал я ему.
        - Пройдемся. - Машинально повторил он. Он был пьян.
        - Саша, я прошу тебя оставить меня. Я провожу тебя до дома. Мы пойдем пешком.
        - Пойдем пешком. - Вновь повторил Саша, и мы побрели. Он спотыкался, скользил на снегу, и я взял его под руку. Он шел наугад, смотрел на мое лицо, и вдруг пригласил меня к нему встретить Новый Год вместе. Я сообщил, что у меня иные планы. Он начал плакать, но я попросил его понять ситуацию. Он говорил еще тысячи слов просьбы в надежде вернуться к прежней жизни, но я сообщил ему, что испытываю серьезное чувство к той, с кем я сейчас, и наши с ним отношения завершены навсегда. Он снова плакал, просил меня назвать твое имя. Мы пришли к нему, я уложил его спать и попросил никогда более ко мне не приходить.
        Однако он вновь пришел на следующий день, и я понял, что его придется игнорировать, даже если соседи вызовут милицию. В тот вечер он стучал три часа, потом ушел. На следующий день его не было, и я вздохнул с облегчением.
        Ты возвратилась, и с дневной тренировки сразу же приехала ко мне, оставшись на занятия. Пока мы были вдвоем, я рассказал тебе о Сашиной настойчивости и о его агрессивном поведении. Ты взволнованно посмотрела на меня, затем сказала:
        - Я не люблю такие моменты. Очень. И не хочу попасть в неприятное положение.
        - Он не знает, что это ты.
        - Он пристает к тебе, это не очень хорошо.
        - Это очень нехорошо, но это пройдет.
        - Надеюсь. И, конечно же, он сегодня придет.
        - Думаю, что нет.
        - Мне кажется, он придет. - Настаивала ты.
        - Нет, он же ничего не добился.
        - Пари? - улыбнулась ты.
        - Глупая привычка! - Рассмеялся я. - Хорошо. На что спорим?
        - Ты полюбишь себя сам у меня на глазах. - Рассмеялась ты. - то же самое и я, если проиграю.
        - Вот это да! Ты так уверена в своей правоте?! Хорошо, идет. Подождем вечера.
        Я был уверен, что он не придет. В конце концов, он не был полным идиотом: временные вспышки зависимости и одержимости не держали его слишком долго, а на общие собрания он не приходил уже давно.
        Но он пришел. Он пришел, уверенно взял свое слово, прочитал вам лекцию о выводах в конце сочинения и ушел, не дождавшись, пока я завершу свою часть работы. Как всегда, ребята разбрелись постепенно. Ты осталась. Ты торжествовала. Я же решительно не понимал, подо что подписался.
        В те времена я, хоть и слыл гулякой и повесой, на самом деле таким не был. Но я проспорил тебе в этот раз что-то очень специфичное и ты была довольна.
        Мы давно не были близки из-за моих ран и твоего отъезда. Я обнял тебя, вонзился острым поцелуем в твои губы, мы стали раздеваться. Я был полон решимости заняться сексом, невзирая на сильную рану на бедре.
        Прикосновение с твоим телом вызвало боль, шов дал о себе знать: рана натянулась, и нити резали ткани.
        - Нет, еще рано для сумасшествия - Прошептала ты, и заставила меня остановиться.
        Помнишь тот вечер? Ты, после душа, мокрая, улыбающаяся, в моей рубашке, - и я, в полотенце на бедрах, готовлю нам кофе. Я подношу тебе кружку, а ты скидываешь с меня полотенце…
        - Ты мне кое-что проспорил, - Напоминаешь ты.
        - Лия, позволь мне продолжить наш секс, несмотря на шрам. Я хочу тебя, а не себя.
        - Не-е-т, - томно протягиваешь ты. - Пойдем, в гостиную, пойдем.
        Ты садишься в кресло для гостей, а я - в свое рабочее кресло. Я понимаю, что ты ждешь от меня мастурбации, как я и обещал - «от и до».
        - Я хотел бы предупредить, что это может быть небезопасно. Как ты знаешь, я теряю контроль и могу случайно съесть тебя.
        - Хорошо, - смеешься ты. - Хорошо.
        Я стягиваю шов на бедре плотным пластырем, сажусь на кресло и начинаю процесс самоудовлетворения. Ты с любопытством наблюдаешь. Через некоторое время меня охватывает странное смущение, я отвлекаюсь и понимаю, что миссия близка к провалу - не могу заставить себя. Ты идёшь на помощь: подходишь ко мне, расстегивая свою рубашку, и начинаешь целовать меня. Мы долго и страстно целуемся, я продолжаю процесс. Через некоторое время, держась за свое кресло, еле удерживая равновесие, я теряю реальность, и мои глаза застилает пелена. Ты снова подходишь ко мне, целуешь, затем ты зачем-то закрываешь дверь, ведущую в зал, на ключ, убирая его в карман рубашки. Пелена в глазах становится непрозрачной, я чувствую, как вздувается вена на моем лбу, понимая, что завершение близко. Вдруг кто-то проворачивает ручку двери. Все происходит в одну секунду: ты вздрагиваешь и смотришь туда, в тот же момент у меня случается оргазм, и, с громким стоном я начинаю оседать на колени. Под давлением моего тела и конвульсий, кресло отлетает в сторону двери, а я падаю на пол.
        Следующая сцена была разыграна в лучших традициях богемы - Рембо и Верлен позавидовали бы нам. Кресло разбивает дверь, ведущую в зал - это импульс моей неконтролируемой силы. Правая створка двери разлетается в щепки, и я вижу стоящего в проеме двери Сашу. Ты закрываешь лицо руками, а я… закрываю глаза. В голове туман и гул, я жадно ловлю воздух, шумно и судорожно дыша.
        До сих пор никто из нас не узнал, как Саше удалось попасть в дом. Возможно, он нашел запасные ключи в квартире, на Советской. Почему он решил, что может нарушить запрет и войти в наше личное пространство, неясно. Он жестоко поплатился за это, и, судя по всему, впоследствии долго страдал.
        Ещё секунда - я открыл глаза, приподнял на него свой взгляд, и он выбежал из квартиры. Ты сидела в кресле, в глазах застыло выражение ужаса.
        - О боже мой! - Вдруг произнесла ты. - Он видел нас. О боже мой!
        Я попытался встать, сел на пол, опершись на руку. Внезапно мое искаженное воображение нарисовало мне картину произошедшего, я начал хохотать, вспоминая выражение Сашиного лица и поспешный его побег. Я смеялся долго, где-то внутри радуясь этой нелепой ситуации. Нет, я не злорадствовал. Я прекрасно осознавал, что ему пришлось несладко, но возмущение и гнев не покидали меня. Он посягнул на нашу свободу и поплатился. Ты смотрела на меня с улыбкой. Затем ты встала, влезла в мою обувь, перешагнула через останки двери в зал и направилась закрывать входные.
        В ванной мы обсуждали, как теперь быть. Ты была полна сопереживания в адрес Саши. Событие казалось тебе катастрофой. Десять раз ты сказала, что тебе стыдно. Мы решили, что из гуманистических побуждений мне требуется навестить Сашу и поправить печальное положение дел. Я дал обещание, что постараюсь решить вопрос. Я не рассказывал тебе ранее, как я провел эту встречу. Расскажу сейчас.
        Я отправился к Саше на следующий день сразу, как проводил тебя домой. Я несколько раз отрепетировал свои реплики, собрал примерную модель действия и приехал к нему.
        Я позвонил в домофон, и он снял трубку. Я попросил впустить меня, но он отказался. Я вошел в подъезд, взял ключи у консьержа, поднялся до квартиры и открыл дверь. Саша стоял в прихожей.
        - Уходи!
        - Нет, мы поговорим. - Ответил я.
        - Убирайся! Это мой дом! Прочь! - он с силой схватил меня и попытался вытолкнуть обратно, в подъезд, но я захлопнул дверь и сказал:
        - Я плачу за эту квартиру, не забывай об этом. Я не уйду и не отпущу тебя, пока мы не поговорим. Объяснимся!
        Он в бешенстве стал вырываться, но я скрутил его. Он тратил силы, кричал, вновь пытался освободиться, но не смог. Когда я почувствовал, что он прекратил борьбу, и лишь бесшумно плачет, я поднял его и прижал к себе. Он, как дитя, обхватил меня руками. Я долго успокаивал его, затем спросил:
        - Зачем ты пришел, Саша, зачем?
        - Я… не знаю.
        - Прости меня.
        - Ты… ты не виноват. Я сам…
        - Я виноват не меньше. Более всего виноват именно я. - Продолжал я.
        - Зачем тебе женщина? Почему она?
        - Потому что она.
        - За что? Что в ней хорошего? Кто она такая?
        - Саша, она очень переживает из-за того, что произошло. Больше, чем я. Я прошу тебя осознать, что она дорога мне. Если у тебя рождается чувство злости, то всенепременно злись на меня. Она ещё дитя, которое очень зависит от меня. Ты сам знаешь, что в отношениях я доминирую. Ситуация, произошедшая вчера, никак не зависела от нее. Ты понимаешь это?
        - Любимый, конечно это ее вина, - прошептал Саша. - она ведьма и приворожила тебя. Это она управляет тобой. Она всецело властвует. Она поработила твое сознание, и ты ушел от нас. От нас, к ним. Ты теперь такой как все. Я вчера пришел, чтобы выяснить. Я знал! Разве ты не слышал, как я стучал и звонить?
        - Ты вторгся на мою территорию, не имея на это права, и заплатил за это.
        - Ты жесток, а она коварна!
        - Ты ошибаешься, Саша. Меня ничто не изменило, и уж точно не она. Я увлек эту девушку с самого начала нашего знакомства, неосознанно. Как неосознанно сам понял, насколько мы схожи и как нужны друг другу.
        - Не говори этого! - крикнул Саша, - мне тяжело, Владик, ты же видишь, я не смог оставить мыслей о тебе. Я не смог…
        Я вновь крепче прижал его к себе.
        - Успокойся. Пойдем, я налью тебе виски.
        - У меня кончился…
        - Я догадался. Я принес его с собой.
        Мы выпили. Затем еще долго говорили. Я сообщил ему, что очень хорошо понимаю ситуацию и ему не удастся переиграть ее:
        - Саша, ты почувствовал, что у меня кто-то есть, пришел испортить мне жизнь, спустя полгода после нашего расставания только потому, что ты болезненный и нездоровый, не умеешь справляться с ревностью, не отпускаешь меня. Я не твоя собственность, и не обязан соответствовать твоим ожиданиям. Вот и все. - Подытожил я. - Это конец. Это был конец ещё полгода назад. Моя жизнь с тех пор - мое дело.
        Он понял, что будет вынужден отпустить меня окончательно. Я пояснил, что мое к тебе чувство серьезно, а вопрос моей бисексуальности никогда не стоял на уровне психиатрических склонностей, имея за собой осознанный выбор либидо. Я обещал навещать его и позволить продолжить работу в клубе через некоторое время. С тех пор, и по сей день наши с ним отношения имеют дружеский характер.
        Разговаривая с ним, я не учел мелочности его натуры, и что люди вроде него всегда желают найти виноватого. После такого теплого прощания и чистосердечного поступка виноватым я быть, конечно же, уже не мог. Это был мой промах, из-за которого он впоследствии за все винил тебя.
        Глава 10. Противостояние
        Текли месяцы жизни. Наши отношения - причудливые и яркие, полностью захватили меня. Мы бывали вместе, все более скрепляя наше чувство сумасшедшими ночами и радостными буднями.
        Ты часто отвлекалась на спорт, зачем-то запрещала бывать на чемпионатах. Но я всё равно приезжал, тайно наблюдал за тобой и фотографировал тебя на свой Полароид. Я до сих пор храню эти фото. На одном из забегов я случайно познакомился с твоим отцом. Мужчина, в возрасте около 40-ка лет, попросил у меня прикурить. Зажигалка была, но он зачем-то передумал, посмотрев на скамью. Рядом с ним сидел маленький мальчик, по-видимому, один из твоих братьев. Было что-то горделивое и благородное в его профиле, и я сразу понял, что ты - его дочь. Он был слегка выпивший, и мы разговорились. Обсудили декабристов, войну, революцию, перестройку и отвлеклись только на твой сет.
        Я частенько встречал его и пьяным, и трезвым. Он мне нравился - эмоциональный, открытый - таким ты наверняка его не видела. Много рассказывал про жену, про неприятности в отношениях. Собственно говоря, так я и узнал, что ты переживаешь в семье трагедию, которая для тебя никак не могла закончиться. Для меня оставалось загадкой, почему ты выбирала роль контролёра, защитника, третейского судьи для своих же родителей. Я много об этом думал.
        В мае я получил приглашение от Женевской высшей школы приступить к обучению в этом году. До нашего сближения я был намерен покинуть Россию, но сейчас в моей душе зародились сомнения. Я не знал, как нам быть.
        Ты никогда не оставалась у меня дольше чем на ночь или на сутки. Но сегодня меня ждал праздник: ты приехала и сообщила, что твоя семья уехала на неделю к родне, и ты останешься со мной. Я предложил уехать на Сылву, и ты согласилась.
        Семьёй мы выезжали на дачу только когда отец приезжал нас навестить. Папа, несмотря на пенсионный возраст, работал в представительстве МИД в Екатеринбурге и преподавал. Он практически перестал бывать у нас ещё и потому, что снова женился. Брак с моей матерью был для него вторым. После того как мама разорвала с ним отношения, находясь в интересном положении, со мной под сердцем, через два года он женился в третий раз и ещё через четыре года у него даже появился сын. Для меня было загадкой, почему, узнав обо мне, он ушел от своей третьей жены и предпринял очень много сил, чтобы вернуть мою мать. Я спрашивал его об этом: он уклончиво отвечал, что я сам пойму это, спустя какое-то время.
        Моего единокровного брата звали Артем. Он был младше меня на 6 лет. Отец однажды нас познакомил, втайне от матери. Я никому о нем не рассказывал. А если бы об Артёме знала мать, она наверняка применила бы к нему так называемые "санкции". Мать видела угрозу семейной целостности в каждом, кто появлялся извне, исключением был только Александр, муж моей сестры.
        Я стал часто игнорировать ее просьбы о помощи, отдалился от дел, почти перестал навещать ее. Она планировала скорый переезд и была уверена, что я уеду в Польшу с вместе с ней. Но я думал иначе.
        Мы с тобой приехали на дачу, и первым делом побежали на Каму, смотреть на проходящие баржи. Иногда там останавливались илососы, и ты смеялась от каждого "всхлипывания" насоса, когда, с шумом, машина втягивала ил со дна, то ли "ругаясь" как хриплый пьянчужка, то ли "кашляя", как заядлый курильщик.
        Май плавно перевалил за середину, ночи были теплые, звёздные. Наш пикник на берегу затянулся, я лежал на спине и смотрел в небо, ты приместилась у меня на груди и тоже разглядывала яркие точки в темно-синей бездне.
        - Мне кажется, я слышу космос. - вдруг сказала ты.
        - Извини за этот звук, я голоден. - я улыбнулся.
        - Дурачок! - расхохоталась ты, - я слышу великую музыку Вселенной. Это никак не связано с твоим телом.
        - Жаль, что ты не слышишь великую музыку моего желудка.
        - Вот банальщина, ну же, прекрати! Послушай эти звуки! - не унималась ты.
        Я прислушался. Кузнечики, да жабы, звук отходящей баржи, твое легчайшее дыхание. Я закрыл глаза, прислушался: звук движения моих пальцев по твоей ладони, чьи-то крики с противоположного берега, ворона на дереве, треск веток под ногами или лапами, раздающийся из леса.
        - Да, я все слышу. - Говорю я.
        - Словно десятки тысяч голосов в один момент поют одну музыку, - продолжаешь ты, - сотни тысяч - и эта нота вибрирует, она выводит в транс. Это волшебно, волшебно!
        - У меня тоже кое-что вибрирует, не знаю, дойдем ли до транса, но нужно пробовать, - говорю я, обхватываю тебя руками, приподнимаю с земли, закидываю тебя на плечо и встаю на ноги. От неожиданности ты крепко хватаешь меня за предплечья. Я поднимаюсь на холм, а ты начинаешь смеяться.
        - Прекрати, поставь меня на ноги!
        - Ни за что!
        - У меня голова кружится!
        - Неужели так высоко? - смеюсь я, и поднимаю тебя на вытянутых руках над головой. Ты кричишь, по обыкновению, очень громко, рефлекторно хватаясь за мои руки.
        Я смеюсь еще сильнее, прижимаю к груди, затем ставлю на землю, и мы целуемся.
        - Голову кружит от тебя. - говоришь мне ты. - Все время.
        Я улыбаюсь твоей случайной фразе.
        - Нужно сбалансировать нижнюю часть! - я снова хватаю тебя и какое-то время несу на руках. Ты молча смотришь на меня.
        - Скажи, что у тебя есть какая-то прагматичная причина на это, - вдруг произносишь ты.
        - Что же, раз ты не веришь в то, что я просто рад, то вот тебе причина: мне будет жаль, если ты испачкаешь грязью свои белые кроссовки.
        - Но белые - у тебя. Мои серые.
        - Все равно.
        Мы молчим. У дома я ставлю тебя на землю.
        - Устал, наверное… впечатление на меня производить? - хихикаешь ты.
        - Так хотел быть поближе. - Отвечаю я, поворачивая ключ в замке.
        Мы входим. Не включая свет, я снова хватаю тебя на руки и почти бегу наверх, в мою комнату. Там, наспех избавляясь от одежды, мы страстно ласкаем друг друга, как одержимые. Уже в постели ты внезапным движением поворачиваешь меня на спину и ложишься сверху, крепко обвив мою шею. "Я хочу быть сверху, - шепчешь ты, - так ещё никогда не было, я хочу тебя так". Ты целуешь мои губы, шею, - волосы падают на мое лицо. Я прижимаю тебя к себе, пытаясь встать, но ты освобождаешься и силой укладываешь меня вниз, за плечи. Что-то, как будто страх, ещё пока неясный, но подступающий, заставляет меня замереть. Ты хватаешь мои руки в запястьях, почему-то резко сжимаешь их. Я вздрагиваю: дикий страх прорывается наружу. Словно желая защититься, я с силой вырываю свои руки и инстинктивно закрываю ими лицо. Затем я понимаю, что, возможно, напугал тебя. Я приподнимаюсь и сам прижимаю тебя к подушкам.
        - Нет, - говорю я сбившимся от эмоции голосом, - только я могу быть сверху!
        - Это нечестно, - возмущённо шепчешь ты, но я, словно пытаясь забыть, поскорее отогнать это странное чувство страха, начинаю ласкать тебя с рвением безумца, между нами образовывается бой в постели, и страсть поглощает меня полностью.
        Какое утро я называл идеальным? То самое, когда просыпаюсь с тобой, и просыпаюсь первым. Я глажу твои волосы, раскиданные по подушке большим веером. Что бы ни случалось, твое лицо должно было быть открытым: ты смахивала свои кудри сквозь сон, иногда они всей массой падали на меня.
        Ты спишь очень спокойно, безмятежно, а я долго смотрю на тебя. У тебя самые красивые губы на земле: идеальной формы, сексуальные - совершенно соблазнительные губы. Особенно по утрам. Я смотрю на тебя. Хочется поцеловать каждую веснушку на носу, лёгкий светлый пушок около ушка, и само ушко - маленькое, нежное. Я вижу, как пульсирует вена на твоей шее - и легонько подпрыгивает мой подарок - маленький медальон в форме ромба. Мое идеальное утро - я смотрю на тебя.
        Я знаю, что как только встану, ты все равно проснешься. Поэтому я едва заметно обвиваю тебя рукой и прижимаюсь. Ты произносишь сонное "эммм". Я крепко сжимаю тебя в объятьях и целую в губы. Затем поднимаюсь. Ты хватаешь меня за руку и тянешь обратно. Я смеюсь, целую твою руку, отправляю ее обратно, под одеяло и иду готовить завтрак. Мое идеальное утро.
        Ты приходишь на кухню уже одетая. Мне смешны твои манеры одеваться сразу же, как встала. Ты всегда ведешь себя очень собранно, как воин. Подъем, зарядка, умывание, одежда, завтрак. Всегда в такой последовательности.
        - Милая, иногда ты пугаешь меня своей дисциплиной.
        - Ты и сам такой.
        - О, нет, не всегда. К примеру, сегодня я счастлив, внутри меня я мир, я хочу отпустить привычное и не быть всегда готовым и собранным. Я, быть может, хочу тебя прямо на этом столе…
        - О, так у нас ещё не было, - смеешься ты.
        А я смеюсь над тобой:
        - Забавно, будет ли так, что лет через десять всевозможного опыта ты по-прежнему будешь произносить эту фразу: "о, так у нас ещё не было!?"
        - Да, сидя на дереве, или в церкви, за алтарем - "о, так у нас ещё не было!".
        - Вот какие у тебя желания?? - я смеюсь, подношу кофе, обнимаю тебя со спины. Мне хорошо.
        - Тебе не холодно? - спрашиваешь ты. - у вас здесь пол ледяной, а ты в полотенце, босиком, может быть, тебе накинуть хотя бы халат?
        - Я тебе не нравлюсь?
        - Дурачок, - ты смеешься. - Конечно, ты мне нравишься! Но здесь холодно!
        Ты уходишь, возвращаешься с халатом и накидываешь его на мои плечи, заботливо укрывая спину. Я сажусь рядом с тобой, на высокий барный стул - ты любишь сидеть именно на таких. Говоришь, как в фильмах про Америку.
        - Скажи, что было ночью? - опять коварный вопрос, но я хочу избежать его.
        - Преимущественно, секс, - отшучиваюсь я, - шикарный, безумный…
        - Влад, что-то не так с позой сверху?
        - Все так!
        Пауза. Я должен был тогда признаться, признаться в том, что я - жертва насилия, что в моей жизни это было, и признать уже тогда, при тебе, что нащупал этой ночью проблему: тот самый страх на любое доминирующее действие, но я не смог преодолеть свой стыд и просто ответил тебе:
        - Лиюся, прости мне мои мужские, альфа-приверженности. Я хочу доминировать.
        - Но… а как же быть с тем, что я тоже хочу иногда доминировать? Я не злоупотребляю этим, Влад.
        - Мы обязательно это устроим! - говорю я.
        Вдруг я слышу, что входную дверь открывают через кодовый замок. Моя первая реакция - убить их всех, перестрелять. Не понимая, кто это, моей первой мыслью было: это бандиты. Я знал, что моя жизнь - это всегда риск. Всегда опасность стать жертвой. Это убеждение было подтверждено, я в нём не сомневался.
        Оружие хранилось на кухне. Это разумнее, чем хранить его наверху. Молниеносно достав из тайника пистолет, я вышел в прихожую и взял под прицел входную дверь.
        Хорошо, что нервы не сдали. Дверь открылась, и вошла моя сестра. Она, увидев меня, испугалась, остановилась и инстинктивно отвернулась, закрыв от меня дочь, которую держала на руках.
        Я опустил оружие и шумно выдохнул. Ее муж вошел следом. За ними зашел мой племянник. Мой свояк аккуратно подошёл ко мне, тихо забрал пистолет, затем прощупал пульс на моем запястье.
        - Малыш, ты случаем не на "колесах"? - спросил он озабоченно. - Странная встреча! - Он хлопнул меня по плечу, заглянул в лицо, отогнул мне нижние веки, проверив цвет глаз, и тут я пришел в себя.
        - Тебе бы показаться специалисту, Влад! - Александр убежденно помахал перед моим носом оружием.
        Тут с кухни вышла ты.
        Юля и Саша обернулись и удивлённо уставились на тебя.
        - Прости, я не знал! - произнес Александр.
        - Саш, я же вчера брал у тебя ключ, я предупредил, а ты обещал, что дача в моем распоряжении.
        - Это я приняла решение ехать, - ответила моя сестра и ехидно улыбнулась. - Мама сейчас приедет.
        - Мама?! - возмущенно выдохнул я. - Мы с вами условились, что дача моя на неделю! Кто из вас с матерью, Юля, придумал этот мерзкий план?
        - Почему план? Я не знала, что вы здесь.
        - Нет, ты знала. - парировал Александр. - я напомнил тебе утром, и ты сказала, что твой брат уехал.
        - Ненавижу! - произнес я.
        Александр повернулся к тебе и улыбнулся:
        - Извините, я забыл, как вас зовут.
        - Лия.
        - Лия, не хотите ли кофе?
        - Спасибо, я уже выпила очень вкусный кофе.
        - А я сварю не только вкусный, но ещё и полезный. - Говорит Александр и уводит тебя, заодно забирая детей.
        Юля и я смотрим друг на друга как противники.
        - Нам бы поговорить, Юля.
        - Надень на себя что-нибудь, ничтожество, я не буду говорить с идиотом в банном халате! - говорит мне сестра. - Я жду тебя в кабинете.
        - Снобичка! - холодно бросаю я ей, и мы расходимся по комнатам.
        Сестра - поведенческая копия матери. Может быть, где-то внутри в ней кто-то аккуратно и нежно сберёг маленькую часть человека, но сейчас, она - мегера, фурия.
        Я быстро оделся и спустился в кабинет.
        - Как ты посмел привести сюда эту деревенщину? - Прямо в лицо, зло бросает мне сестра.
        - Не смей так говорить о ней! - так же зло отвечаю я, - она в миллион раз интеллигентнее тебя, и кто ты такая, чтобы судить?
        - Мы о ней все знаем. - заключает сестра. - скажи, что ты несерьёзно? Мама расстроена.
        - Мне наплевать на ее чувства ровно также, как ей наплевать на мои.
        - Владислав, скажи, что это просто секс!
        - Я скажу: отвали-ка ты, Юлия! По какому праву этот допрос? По какому праву ты обижаешь мою партнёршу?
        - Я задаю вопрос, ты отвечаешь, недоумок! - Огрызается сестра.
        - А теперь я задам тебе вопрос: вы с матерью специально решили помешать мне сегодня? Почему она тоже едет? - Я повышаю голос, злюсь.
        - Кто-то должен прекратить наступление твоего идиотизма, ты вконец потерял стыд!
        - Бога ради, мне стыдно за твои слова, за такое решение матери! О чем ты?
        - Ты попеременно спишь с мужчинами, и с малолетними шлюшками! - шипит сестра.
        В ярости я хватаю ее за локоть, но тут же отпускаю.
        - Закрой свой рот, Юля, который извергает такие поганые слова! Вы ничего о ней не знаете!
        - Семейка алкоголиков, родители - разнорабочие! В школе не блещет! И, Влад, она же некрасивая!
        - Как ты смеешь?! - Я закипел. - хорошо же тебя воспитали! Чудовище, глупая и бестактная, ты - ты мне никак не можешь быть сестрой!
        - О, нет, пожалуй, ты тут лишний. Ни в отца, ни в мать. В кого ты такой ущербный?
        - Идите к черту!
        В кабинет вошла мать.
        - Влася, нам нужно поговорить!
        - Благодарю, я все уже понял - мне Юля раскрыла глаза!
        - Влася, ты не можешь быть серьёзен!
        Я вышел, хлопнув дверью - так велико было возмущение. Негодование, обида и злость захватили меня.
        Ты сидела на диване, в зале.
        - Лиюся, поедем ко мне. - Мягко произнес я и взял тебя за руку.
        - Оставайтесь здесь! - Мать вышла сразу за мной. - Лия, ты не против провести день в нашей компании?
        - Мы уедем! - Прокомментировал я.
        - Я не против. - вдруг отвечаешь ей ты. Я удивлённо смотрю на тебя, не понимая.
        - Нет, Ли, нет, это плохая идея!
        - Почему? - переспрашиваешь ты. - потому что твоя сестра назвала меня малолетней шлюхой?
        Я оторопел, не зная, что сказать, а мать рассмеялась.
        - Это моя вина! - произнесла мать. - Я воспитала ее такой. Юля куражится, у них с братом плохие отношения. Это не о тебе. Она подыскала обидные выражения не для тебя, для него.
        - Так ведь они обо мне. - Ответила ты.
        Мать посмотрела на тебя в упор. Один из ее самых тяжёлых взглядов. Я предполагал, что за ним последует.
        - Приношу свои извинения за ее слова и тон. - Произнесла вдруг мать.
        - Вы не должны извиняться за другого человека. Вдобавок, все ошибаются. Я не виню вас.
        Саша рассмеялся. Я улыбнулся.
        - Мы планируем семейный ужин. Лия, ты не поможешь мне и Юле с его приготовлением?
        - Нет, извините, я плохо готовлю.
        - Я помогу, если мы решим остаться. Но прежде я хочу обсудить это с Лией наедине. Пойдем ко мне, Ли. - я взял тебя за руку, и мы поднялись в мою комнату.
        Я ещё не понимал задумку матери, но был уверен, что она мне не понравится. Их появление - начало игры. Мать не умеет жить иначе: интриги придают ее существованию особый смысл.
        Ты выглядела спокойной, но я знал, что внутри тебя поднимается буря.
        Я усадил тебя в мое кресло, сам встал перед тобой на колени и взял тебя за руки. Ты улыбнулась.
        - Прежде всего, я должен сказать, что заранее предупредил их о том, что дача будет занята мной. Они нагло нарушили наш покой по собственному решению… - начал я.
        - Влад, успокойся. - Ты улыбнулась.
        - Я спокоен, но я разозлен! Однако я спокоен! И сейчас также спокойно сообщу тебе, что мои разногласия с семьёй никаким образом не характеризуют тебя…
        - Нет, как раз они на это и указывают. Как раз именно мои характеристики вызывают эти разногласия, - прервала меня ты.
        - Ли, слова моей сестры ошеломляюще несправедливы. Вспомни: в наших отношениях есть только ты и я - твое мнение и моё. Ты помнишь?
        - Я помню.
        - Их мнение - ничто…
        - Я это знаю! - вновь прервала меня ты.
        - Почему ты снова перебила меня? Дай мне высказаться!
        Ты снова улыбнулась.
        - Ли! Я не хочу, чтобы ты вступала в диалоги с моей матерью и сестрой. Черт возьми, я вообще передумал, чтобы вы общались…
        - Ну, нет. Судя по всему, мне придется, Владик. Скажи, до какой поры мне избегать общения с ними?
        - Конечно, всегда! И ты снова меня перебила!
        - Ты говоришь глупости. Я не могу избегать разговоров с твоей матерью у нее дома.
        - Здесь ты права. - Я встал, прошёлся из угла в угол, вернулся к тебе, вновь опустился перед тобой, заглянул в твое лицо и сказал:
        - Нужно собственное жильё!
        Ты рассмеялась.
        - Сколько тебе? Двадцать один? Студент-дипломник?
        - Ну и что! Я понял, что нужно делать.
        Я тут же создал план обретения независимости, но ты продолжала смеяться.
        - Влад, успокойся! Пойдем, нужно попробовать возобновить общение.
        - Но они не знают тебя, а ты их! Они захотят тебя растоптать, в итоге мы просто разругаемся. Ох, Ли, Ли! Ты плохо знаешь мою матушку. Она не совершает бездумных поступков. Это ее план. Именно сейчас, от нашего действия, зависит этот самый план.
        - А ты, значит, собрался в ее игру поиграть? Сидишь тут, план разгадываешь?
        - Ты права, да. Лучший выход - нам уехать сейчас же, я что-то придумаю с жильем. Нам это не нужно.
        - Так и будешь от семьи бегать? Да что ж ты так волнуешься?
        - Пойми меня. Она никогда не переходила в наступление при моих партнёрах. Даже при Саше. Я очень хорошо знаю черную душу своей матери. Она что-то задумала.
        - Так пойдем, выясним. Влад, мы с тобой обсуждали это: если она наступает, мы будем разбираться с этим вдвоем! Ты помнишь?
        - Я был не прав, что согласился с тобой. Я не хочу втягивать тебя в эти никчемные семейные передряги.
        Ты внимательно посмотрела на меня.
        - Муж твоей сестры, что, дворянин?
        - Нет.
        - Твой отец?
        - Послушай, Ли, Так нельзя! Нам нужно уехать.
        - Это похоже на побег.
        - Похоже, и пусть это будет побег! Неважно, что об этом подумают. Доверься моему чутью. Нам необходимо уехать! Поедем ко мне, или к тебе. У тебя тоже никого?
        - Мы останемся здесь сегодня, но завтра уедем, прямо с утра, хорошо? Мы должны начать как-то разговаривать с ними. Ты боишься, что они будут говорить мне гадости? Не бойся.
        - Послушай, они будут. Моя мать говорит гадости всем моим друзьям. Я не хочу ругаться и выяснять отношения при тебе.
        - Я вообще не люблю ругань. Но мы останемся и посмотрим. Влад, мы должны попробовать. - Ты взяла меня за руку и улыбнулась.
        Я нежно провел рукой по твоему лицу, поцеловал в лоб и обнял. Затем попросил тебя почитать в моей комнате и спустился вниз, к родне.
        Они были в саду. Саша играл с детьми на качелях, а мама и Юля сидели в беседке.
        Я вошёл к ним и сел рядом.
        - Мы должны обсудить с вами этот вопрос, раз и навсегда прекратить осуждать мой выбор, моих партнёров и постараться его принимать.
        - Обсудим. - Соглашается мать.
        - Лия - хороший человек. Она ещё юна, вы не видите тех перспектив, которые вижу я. Для меня она важна…
        - Ты тупой, Влад! - прерывает меня сестра, - генетика у нее никуда не годится! Заводские рабочие, отец-пьянчуга? Ты что, такого человека видишь в качестве матери своих детей? Что она даст тебе? Тебя вечно несёт на скалы!
        - Юля! Не прерывай меня! У нее отличный отец. Я знаком с ним. Он измотан, побит жизнью. Но он хороший, умный, интеллигентный человек! Если говорить о наследственности, то в ее роду есть купцы и дворяне. И хватит об этом! Дело в том, что каждый человек - обладатель уникального набора качеств. То, что в ней есть, вам и не снилось.
        - Не сравнивай нас с ней, - холодно произнесла мать. - Мы происходим из очень древних родов. Мой отец - потомок немецких князей и польских дипломатов. Влася, ты - элита в седьмом поколении. Конечно, твой незаконнорожденный отец….
        - Мама, оставь свой снобизм! Это чудовищно! Папа всю жизнь от этого страдал! Он тоже может похвастать древней европейской кровью, но, мам, он очень скромный и справедливый. Почему ты позволила себе сравнивать одних людей с другими? Что за классовое унижение?
        - Потому что неравенство существует.
        - Юля, твой Саша, если не ошибаюсь, не элита.
        - Скажешь тоже! - корчит лицо сестра, - его отец - адмирал Российского флота, а мать из номенклатурных, дочь генерала. Не знаешь ты ничего! Дурачина!
        - Я буду краток: Лия со мной, она мне дорога. Примите ее и не смейте унижать. Не примете - уйду я. Разговор окончен. - Я встал.
        - Влася, - мать высокомерно посмотрела на меня и скроила гримасу, - куда ты уйдешь? Куда же ты уйдешь? Работать школьным учителем? Тебе всего 22 года. Где твоя квалификация? Тебе нужно развиваться, а она - очень большой якорь. Что ты сможешь сейчас дать себе и ей? - она рассмеялась. - Но хорошо, уговорил. Мы будем сдержанны и поведем себя корректно.
        Я был злой, не хотел продолжать разговор - оставил их и прошелся по саду, прежде чем вернуться к тебе.

*****
        Ужин, как я предполагал, разочаровал. Мать начала задавать тебе вопросы об экономике страны, о твоих соображениях насчет мировой политики.
        - Я не интересуюсь политикой, - отвечала ты. - Куда важнее, как мне кажется, заниматься развитием личности. В политику идут не совсем здоровые люди.
        Саша хмыкнул.
        - Этот вывод, пожалуй, даже обижает, - говорит мать. - Чем же МЫ произвели такое впечатление?
        - О, нет, речь не о ВАС, речь о политиках страны, в которой я живу. Я говорю о тех, кто хочет власти. Здоровый, счастливый, умиротворённый и гармоничный человек вряд ли захочет власти. Власть - как панацея для несчастливых, одиноких, однобоких или просто потерявшихся людей. Пани Режина, я не хочу сказать, что к этому списку можно причислить тех, кому власть досталась от родителей. Поэтому вас там нет. Я говорила о тех, кто к ней устремлён всей душой. Возможно, у вас не было выбора.
        - Не знаю, что может быть хуже, - отозвалась мать. - Мне только что намекнули, что в моем положении нет моих заслуг. Власть - и та от отца. - Она рассмеялась.
        - Совсем необязательно придираться и искажать слова, мама, - я строго посмотрел на нее. - Ли не об этом.
        - Лия и сама может отвечать за себя.
        - Значит, пани Режина, выбор у вас всё - таки был? - спросила ты. - Или вы послушно приняли то, что передал вам ваш отец, или, отказавшись от его наследия, сами взялись строить свою жизнь?
        - Она тебя дразнит! - говорит Юля.
        - Это не так. - отвечаешь ты.
        - Расскажите, что для вас жизнь? Что вам важно? - ты вновь переспросила, поворачиваясь к матери.
        - Я скажу, что от отца мне досталась разрушенная войной и советским переделом, разграбленная, но всё-таки сохранённая им семейная твердыня. В наше время немногие понимают, что значит, быть главой ТАКОЙ семьи, Лия, и почему продолжение рода, мужья, жены, дети, братья, племянники имеют значение - такое же, как в королевских семьях. Эти связи держат иные связи, держат нечто непостижимое, созданное свыше. Такой человек как ты - это вирус, запущенный в созданную мной систему. Ты слишком отличаешься от всех нас. Влася всегда был болваном, как и его отец, но он не безнадёжен.
        - Почему вы оскорбляете своего же сына? - ты удивлённо посмотрела на мать.
        - Защищаешь его? - Опять кисло улыбнулась мать.
        - Прекрати! - Я обращаюсь к матери. - Считай меня кем хочешь, но отец достойный, благородный человек. Не моя вина, что ты никогда не ценила это.
        - Благородство - игра эго, Влася. Что ты можешь и чего не можешь - важно лишь это. Твоя жизнь в какой-то степени уже служит доказательством этой истины.
        - Не нужно об этом!
        - О чем? - переспрашиваешь ты.
        - Лия, что ты планируешь делать после школы?
        - Я подаю документы в Пермский университет. Хочу изучать романо-германскую филологию.
        - Получится?
        - Подать документы? - смеешься ты. - Несомненно.
        - Поступить в ВУЗ. - Парирует мать. - Насколько я понимаю, знаний у тебя маловато. Способности тоже средние.
        Я встаю из-за стола и громко, по-польски произношу угрозу для матери, что если она не замолчит, мы уйдем.
        - Простите мне мой нрав, я веду себя некорректно. - Холодно произносит мать, жестом приглашая меня сесть.
        Настроения нет. Вы с матерью обсуждаете какие-то нюансы ее работы, на этом вымученный вечер заканчивается.
        Я увожу тебя наверх, и мы запираемся в моей комнате.
        - Лия, вопрос встаёт серьезно: мне необходимо искать жилье и, видимо, работу.
        - Помню, ты хотел поехать обучаться за рубеж. Передумал?
        - Не знаю, как с этим быть, Ли. Я выбрал университет, но погружение в обучение будет глубоким. Я не готов уезжать от тебя, не готов отдалиться. В ты готова ждать меня от каникул до каникул?
        - Если тебе требуется так жить, что же, я приму этот вариант. Даже хорошо, что ты пойдешь по тому пути, который выбрал.
        - Я выбрал этот путь до тебя. А сейчас я сомневаюсь.
        - Расскажи, что за университет? Где он? Как часто ты сможешь приезжать? Мне же тоже нужно будет учиться, я надеюсь.
        - Лиюша, я не готов сейчас об этом говорить.
        - Твоя мать права, верно? Ты - ее наследник, вот о чем она печется. Я так много говорю тебе о побеге от семьи, о том, что нам с тобой здесь не место. Она боится, что ты уйдешь.
        - Она ведёт себя высокомерно и неоправданно грубо. Не слушай её.
        - Она по-своему права. Есть же хорошая Золушка, девушка-прислуга и очаровательный принц. Золушке повезло больше. Знаешь, она права. Я человек из другого мира.
        - Не говори глупостей!! Миры так относительны, а люди так различны! В моем окружении вряд ли наберётся хотя бы три так здраво и глубоко размышляющих человека, как ты! Я запрещаю тебе слушать эту странную женщину!
        - Она твоя мать, - грустно произносишь ты, - Владик, я не хочу стать причиной ваших распри.
        - О, нет! Эти распри существовали и до тебя! Ты ни при чем! Мать высокомерна, она сноб. Больше всего она хочет диктовать мне как жить. Но ей придется смириться с тем, что я - человек со своими желаниями и потребностями. Думать обо мне как о собственности нельзя! Я хочу что хочу и буду жить, как могу. А сейчас я не могу и не хочу без тебя!
        - Идея начать обучение в Швейцарии смягчит ее. А мы просто будем видеться реже. Это ничего не изменит.
        - Не уверен. - я устало махнул в сторону двери и, схватив тебя, уложил на кровать. - Давай поскорее забудем этот чудовищный вечер. Я мечтал провести с тобой идеальную неделю.
        - Но…
        - Лия! Если мать начнет звереть, я пойду просить поддержку у отца. И хватит!
        - Но… - ты подняла руку и куда-то указала.
        - Ну, что, Ли? Что?
        - Мне кажется, она за дверью. - Шепнула ты.
        Я тихо встал, подошёл к двери и распахнул её. Мать стояла в метре от двери. Мы встретились взглядами, она сделала шаг в мою сторону, и я с шумом захлопнул дверь прямо перед ней.
        - Ли, мы уезжаем. - Сказал я тебе.
        - Но…
        - Мы уезжаем, и это окончательно! - строго повторил я.
        Ты встала, собралась, и мы уехали, ни с кем не попрощавшись. Всю дорогу до города мы молчали. Не спрашивая тебя, я поехал к твоей квартире.
        - Может быть она шла что-то сообщить? - робко спросила ты, когда, наконец, мы оказались вдвоем.
        - Нет, Ли!
        - Ты злишься.
        - Нет, Ли. Я в ярости. Моя мать мне неприятна, она бестактно вмешивается в нашу жизнь.
        - Пока не похоже, что вмешивается, Влад. Но не переживай, мы можем остаться и у меня. На сегодня.
        Ты обняла меня, прижалась к моей груди, сняла с меня верхнюю одежду и залезла руками под свитер. Руки были холодными. Я перехватил их и сжал в своих ладонях. Ты приблизила свое лицо ко мне, закрыла глаза и прошептала: "поцелуй меня!"
        Я наклонился, вонзился поцелуем в твои губы, и понял, что очень хочу секса. Наши занятия любовью всегда помогали мне отрешиться от всего. Я растворялся в нас, как в космосе. Я обхватил тебя за тело, прижал к стене, и мы стали раздеваться. Когда я был на взводе, я отдавался процессу как одержимый: орудуя языком, словно жалом, пробивал мягкое отверстие меж твоих губ, вызывая твои стоны, равно как и снизу, не умея удержать себя от охватившего безумия, входил так глубоко, как мог. Сквозь пелену на глазах, иногда прерываясь на глубокий вдох, я смотрел на твое лицо сквозь полуопущенные веки, покрывал нежными поцелуями твою шею, и снова отпускал на свободу своего внутреннего зверя.
        Вдруг ты что-то произнесла.
        - Что? - еле произнес я, прерывисто дыша. - что ты хочешь?
        - Ты шепчешь мне на ухо слова. Шепни на польском. Говори со мной на польском.
        Я улыбнулся, и мы продолжили.
        - Kochanie, odwroc sie, chce cie piescic od tylu*. - прошептал я через некоторое время. Ты не поняла, я развернул тебя к себе спиной, и вновь прошептал. - "Moja piekna, zostaniemy, dobrze?"
        Ты вдруг тихо рассмеялась. Я продолжил движение, и, простонал: "Dobrze mi z Tob-а-а-a". После этого ты расхохоталась в голос, и я остановился.
        - Отлично! Теперь я ничего не могу! - улыбнулся я, глазами кивнув на ослабший орган.
        Ты засмеялась ещё сильнее, и так заразительно хохотала, что я невольно рассмеялся вслед за тобой.
        - Добж-э-э-э ми с тобэээээм! - подразнила ты и согнулась в приступе смеха.
        - Ах ты, преступница! Ты сама меня просила! Ты все испортила!
        Мы долго смеялись, но постепенно я вернулся к твоему горячему телу: провел руками по груди, опустился ниже, проник в сакральное место. Ты открылась, обхватила губами мочку моего уха, и обвила руками шею. Я вспомнил про контрацепцию. Презервативы я вчера выложил в тумбу, они остались на даче.
        - Я раньше тебе не говорила, но врачи мне поставили диагноз "бесплодие". - Вдруг сказала ты. - Я знаю, что ты не можешь выходить из меня перед оргазмом. Поэтому мы всегда пользуемся презервативами. Но, думаю, они нам и не нужны. Поэтому предлагаю продолжить.
        - Бесплодие? - переспросил я. - Ты уверена?
        - Да, я проходила консилиум. Это из-за спорта, я повредила свой организм тренировками. Мне врачи сказали, что у меня не может быть и не будет детей.
        - Ли… - я привстал, расстроенный этой новостью, но ты схватила меня за торс, силой притянула к себе и поцеловала в губы:
        - Нет, нет, не останавливайся! Нам так хорошо сейчас, потом все обсудим! - Ты обхватила меня ногами, с силой прижала ими мои бедра к своим, а я, со свойственной мне увлеченностью, продолжил наступление…

*****
        - Значит, бесплодие? - спросил я позднее, когда мы отдыхали.
        - Они утверждают, да. Матка не успела развиться, а также она имеет перевернутую, неправильную форму. Они сказали, она как у ребенка и останется такой навсегда.
        - Почему ты не говорила раньше?
        - Не знаю ответ на этот вопрос. Но, наверное, я не воспринимала наши отношения всерьез настолько, чтобы упоминать это. Я и не думаю об этом. И потом, вопрос с презервативами не вставал до вчерашнего вечера.
        - А если бы, лет через пять, я бы сказал: «Лия, я хочу, чтобы у нас были дети», ты бы сказала: извини, я бесплодна?
        - Влад, я так сильно не верила в это наше будущее, что такое, разумеется, даже не приходило в голову. Если ты не против услышать мои мысли на этот счёт, я выскажусь.
        Я напрягся, удивился. Я всерьёз задумывался о будущем с тобой, а ты, похоже, определила им временную черту.
        - Влад, я всё-таки с опаской и неверием отношусь к этим отношениям. Может быть потому, что, скорее всего, я так ко всему отношусь. Моя семья, родители разбили во мне слепую детскую веру в то, что мужчина и женщина способны быть вместе долго и навсегда. Ты и правда очень непростой человек. Ты как сын Премьер-министра, а я как деревенщина. Твоя мать права.
        - Прекрати так размышлять и говорить! Франклин, Бетховен, и многие другие гении были… Да имеет ли вообще какое-то значение, кем они были и кем ты считаешь себя, если, объективно, ты - первый человек, с кем мне интересно, с кем я чувствую себя как дома? Что-то глупое пришло в твою умную голову, Лиюша!
        - Ты обычно спокоен, даже равнодушен, Влад. Когда твои слова выдают эмоции, я удивляюсь.
        - Теперь я попрошу тебя очень эмоционально: ответь, как же ты видишь наше будущее? - переспрашиваю я.
        - Я в ближайшее время должна что-то сделать с обучением, может работой - как пойдет. Я думала переехать к подруге в Санкт-Петербург, если с ВУЗом не выйдет, хоть я очень в себе уверена. В Петербурге она, и много работы. Здесь ее сейчас просто нет. Влад, моя семья бедствует! Я хочу помочь хоть как-то!
        - Но не примешь эту помощь от меня?
        - Нет.
        - Почему ты не считаешь наши отношения достаточно сильным аргументом? Для меня это веский повод не отделять твои проблемы от своих!
        - А для меня это веский повод не давать поводов твоей матери. И остальному миру! И тебе.
        - Удивляюсь тебе! Но, Ли, это нормально, когда один человек помогает другому! Прояви гибкость, и забудь о матери, наконец. А обо мне ты какого мнения?
        - Назовем это внутренним чутьем. Не хочу я от тебя никакой помощи. Я всё-таки изложу свое видение, - продолжила ты. - Мне думалось, что, когда ты уедешь в Швейцарию, ты станешь бывать у меня реже, а потом встретишь там, в этом элитном учебном учреждении какую-то девушку, которая по статусу будет подходить тебе лучше. Здесь я, конечно, мыслю категориями твоей матери, не твоими. И всё закончится.
        Я потерял дар речи: твои слова задели, даже оскорбили.
        - Значит, вот как ты думаешь обо мне? Неприятно.
        - О, нет. О тебе я ничего не сказала. И думаю я о тебе по-другому. - Ты поцеловала меня в подбородок и обняла крепче. Я смягчился.
        - Твой план нашего расставания неприятный, я запрещаю так думать.! - Произношу я. - Как и полгода назад, я не думал о расставании. Но я думал предложить тебе мою помощь и помощь моей семьи. Ли! Я рано или поздно донесу до матери, что ты прекрасный человек! Я имею другой план: мы едем в Швейцарию вместе. Мы будем учиться там вместе. А там, как карта ляжет.
        - Я сомневаюсь в своих знаниях даже для ПемГУ, а ты мне Швейцарию предлагаешь? А как же мои братья? Не могу я оставить их на волю пьющих родителей! И никогда не смогу! Они ещё малыши!
        - Ли! Ты не можешь и не должна ломать свою жизнь ради них! Оттуда, будучи прекрасно обученной, имея возможность хорошо зарабатывать, ты поможешь им больше! Нельзя брать на себя роль своих родителей! Опомнись, тебе жить надо!
        - Владик, иногда они напиваются и забывают забрать Димку из детского сада! Я теперь все время его забираю.
        - Потом они повесят на тебя всё остальное! Так нельзя! Это неверно, Лиюша!
        - Не тебе решать, - ты разозлилась, лицо запылало, голос задрожал. - Ты не знаешь, как я живу! У моих братьев кроме меня нет никого!
        - А если я скажу, что у меня тоже нет никого, кроме тебя? - Спросил я, в надежде увидеть реакцию.
        - То я скажу, что тебе не три годика, и ты можешь справиться. А Димка - нет.
        Я замолчал. Зачем-то подумал, что, наверное, ты меня не любишь.
        - Давай прекратим? - попросила ты. - Прямо сейчас всё так волшебно, не хочу ничего обсуждать.
        Я молча обнял тебя и больше ничего не произнес. Мое представление о том, кто я для тебя, отличалось от твоего. Я не собирался составлять псевдоконкуренцию твоим братьям, понимал твои аргументы, и осознавал, в чем разница. Сюрпризом стало то, что я сам без сомнений верил в реальность своего плана. Удивительно, как легко я сам себя убеждал, что ты поедешь со мной куда угодно, если я вдруг предложу. Долг к семье был для тебя превыше чувства ко мне, это факт, и он заставил меня задуматься.
        Я был молодым, самоуверенным человеком, который не знал проигрышей в делах любви. Мне часто благоволили, меня никто не отвергал, я был желанным. Можешь себе представить, как "отрезвили" меня твои слова про вероятное прекращение отношений, про то, что ты испытала сомнения касательно нашего совместного будущего. Стыдно сейчас признавать, что тогда я был уверен: только я могу решать, когда эти отношения закончатся и чем они обернутся. Но очень приятно писать о том, что в то время я не собирался их прекращать и уверенно строил планы на нашу совместную жизнь.

*****
        Форма моей повести позволяет быть открытым, и, если бы мою жизнь можно было разделить на недели, то эта неделя с тобой - одна из лучших на моем жизненном пути.
        Пару раз ее омрачало появление матери в моей квартире. Однажды она пришла, когда я крепко спал, ты открыла ей дверь. К сожалению, я проснулся не к началу разговора. Она уже прощалась, но я слышал, что она задала тебе вопрос:
        - Я услышала от тебя сегодня очень важные для меня вещи: теперь мне понятнее твой настрой. Со свойственной мне открытостью я скажу, что поддерживаю эти размышления и разделяю точку зрения, что это ненадолго.
        Она ушла. Я понял, что ты высказала ей свои размышления касательно моего отъезда и нашего будущего. Я принял душ и присоединился к тебе, на кухне.
        - Ли, зачем ты открыла ей дверь?
        - Она постучала, а мне было жаль тебя будить.
        - Не разговаривай с ней, очень прошу.
        - Как я могу не разговаривать с ней? Это твоя мать.
        - Ли, вот именно! Мне не нравится так разговаривать и настаивать на чем-либо в резкой форме, но я очень злюсь, когда ты так поступаешь. Больше ее сюда не пускай.
        - Она больше и не придет. - ответила ты, поцеловала меня в губы, я хотел уточнить о твоей уверенности, но ты поцеловала меня вновь. Я расслабился.
        Мать действительно перестала приходить. Я не удивлялся. В разговоре ты дала ей понять, что у нас с тобой нет будущего. Но ты не разрывала наши отношения - напротив, казалось, мы становились всё ближе. Так пролетел июнь, июль - в конце августа мне требовалось принять решение касательно переезда в Швейцарию. Я очень долго готовился к предложению и начал издалека.
        - Ли, мне очень жаль, что ты не смогла поступить в ВУЗ. Поэтому я кое-что хочу предложить. Поедем со мной, в Польшу. Не навсегда, а на неделю. Как турист. - сказал я тебе в тот вечер. - Я хочу показать тебе мою родину. Мне требуется оформить кое-какие документы. Я приглашаю тебя с собой. Семье скажешь, что ты на сборы своих теннисистов. Согласна?
        Ты задумалась, потом улыбнулась:
        - Да, на неделю - я согласна!
        Я очень обрадовался. Здесь я признаюсь в том, что сперва я хотел показать тебе всю красоту Европы, и не ограничиться неделей в Польше, съездить в Прагу. Я также подготовил и выстроил целую цепочку убеждений и маленьких хитростей, которые в целом должны были воплотить мою стратегию, по которой я бы увлек тебя за собой. Я хотел для тебя другого будущего: хотел забрать учиться в Женеву. В том, что я смогу найти аргументы для руководителей учебного учреждения, я не сомневался. Оставалось решить вопросы визы и неспешно искать какой-то вид заработка. Работу на мать я не рассматривал, потому что понимал неизбежность конфликта, который повлечет мое решение.
        Я должен был быть с тобой откровенным и честным с самого начала. Мое воспитание сыграло определенную роль. Вдобавок, я боялся спугнуть тебя открытым заявлением, что хочу быть с тобой при любых поворотах жизни. Я боялся из-за твоих, всегда резких, эмоциональных реакций. Было совершенно невозможно предугадать, где ты увидишь подвох. У тебя были большие проблемы с доверием.
        Мы условились, что ты начнёшь проходить медосмотр, необходимый для оформления визы. Разумеется, я не сказал тебе, что медосмотр не требовался для простой туристической визы. Я решил сразу оформить тебе студенческий выезд, не сомневаясь в своей победе.
        Глава 11. Поворот на 180 градусов
        Мне были очень нужны деньги на нашу поездку, я брался за любую подработку, и вечер 19 августа помню, как сейчас. Предшествующие этому два дня я работал на даче, мне необходимо было перевести книгу. Я просил не беспокоить меня, был один.
        Зазвонил мой телефон, я снял трубку и услышал твой голос:
        - Влад! Влад, нам нужно срочно поговорить!! Это срочно, очень!
        Я удивился, но быстро собрался и выехал в город. Был в квартире уже через полчаса. Ты ждала. Одного взгляда на тебя было достаточно, чтобы понять: что-то произошло. Мы быстро поднялись в мою квартиру:
        - Лия, что случилось? - спросил я сразу, как мы вошли.
        - Влад, врачи сказали мне, что я беременна!
        Я не поверил своим ушам.
        - Ли…
        - Да, и срок - они мне сказали, что срок уже большой!
        - Какой срок? Что ты говоришь?
        Ты была сама не своя.
        - Влад, я не поверила, я переспросила, не поверила! Но потом я сдала анализ, и сегодня это подтвердилось! Они говорят, беременность уже третий месяц! Это какой-то кошмар! Что мне делать? Мне нужно к врачу!
        Я потерял дар речи.
        - К врачу? - машинально повторил я. - зачем?
        - Владик! Я беременна! И я не хочу становиться матерью так рано! Я буду делать аборт! Но это операция.
        Все смешалось в моей голове.
        - Подожди, не кричи, Ли, не кричи…
        - Ты представляешь, в каком положении я оказалась?
        - Прошу, не кричи так громко, дай мне подумать. Я должен понять…
        - Влад! Я оказалась в самом дурацком, самом чудовищном положении, в каком может оказаться девушка моего возраста! Это просто ужасно!
        Я молча закрыл тебе рот рукой и крепко прижал к себе.
        - Лия Владимировна, послушай-ка меня. Сейчас я отниму руку, а ты прекратишь кричать и дашь мне подумать. Хорошо?
        Ты кивнула.
        Я молча усадил тебя на стул, прямо напротив меня, прижал палец к твоим губам и задумался.
        - А теперь давай я проверю всё, что я понял и проверю твои утверждения. Ты была у гинеколога?
        - Да.
        - Она проверила тебя при помощи оборудования и руками, после этого сообщила тебе, что ты беременна.
        - Да, и…
        - После! Затем ты не поверила ей, она назначила тебе анализ, верно?
        - Да.
        - Какой анализ?
        - На определение хорионического гонадотропина. Я сдала анализ. Он есть! Ребенок есть! - Ты снова вскочила и начала нервно расхаживать по комнате.
        Я улыбнулся.
        - Ты что? Что ты? Что за дурацкая улыбка? - разозлилась ты.
        - Это счастливая улыбка, Ли! - я улыбнулся ещё шире.
        - Ты… ты что, рад??
        - Не буду скрывать, у меня есть причины радоваться. Но не спеши меня убивать своими речами! Выслушай!
        - Нечего тут выслушивать, Владик! Нет! Я сказала, нет!
        - Первое, чему я радуюсь - ты не бесплодна. Это хорошо.
        - А меня это расстраивает!!
        - Второе, Ли, это все меняет! Меняет всю жизнь!
        Ты испуганно посмотрела на меня:
        - Что?
        - Оставляй его, Ли, оставляй, и…
        - Да иди ты! - вдруг выпалила ты зло. - Ты. Понимаешь. Что. Ты. Говоришь?? Мне 17, Влад! Я не готова! Я ничего не умею, у меня ничего нет! У меня нет ни дома, ни образования, ничего! Ситуация просто кошмар! Нет! Даже не думай уговаривать меня!
        - Лия!
        Ты раздраженно забегала по комнате.
        - Мне нужна твоя помощь сейчас. - сказала вдруг ты. - Найди мне врача, который будет готов провести операцию. Я прошу тебя, мне не к кому идти. По закону такую операцию мне могут провести только с согласия родителей. А я не могу им сказать!
        - Почему? - поинтересовался я.
        - Да что же ты! Мне 17!
        - В Европе, в 17, ты имеешь право выйти замуж.
        Ты остолбенела. Покраснела.
        - Ох, нет. Я все поняла. Я сама разберусь с этим вопросом. - Ты встала, но я взял тебя за руку.
        - Лия, прошу, успокойся! Ты перевозбуждена, взволнована! Давай я чай тебе приготовлю. Успокойся. Я обещаю, я помогу. Будет, как решишь. Я не буду заставлять.
        - А я как раз боюсь, что будешь, - произнесла ты с опаской. - Прости, что я так… Но, Влад, я не знаю, что делать, и мне очень страшно!
        Ты выглядела такой напуганной, что я решил смягчить нарастающий внутри меня напор. Я обнял тебя, нежно прижал к себе и медленно погладил по голове.
        - Успокойся, милая моя. Успокойся, Лиюша. Это вопрос решаемый. Ты слышишь? Решаемый.
        - Операция, Влад. Больше никак это не решить.
        - Что значит, операция?
        - То и значит. - Глухо ответила ты.
        - Резать будут? - ужаснулся я. - Ли, я не знаком с этой областью.
        - Я тоже. - сказала ты и опустила голову.
        Я вновь обнял тебя. Ты опустила голову, потому что не смогла сдерживать себя. Я видел, как задрожала нижняя губа. Но ты усилием воли запретила себе плакать.
        - Ли, поплачь, если нужно поплакать. Лучше слезы, чем позволить эмоциям уйти в тело!
        - Нет, я не плачу, я тебе не рохля!
        Я опять изумлённо уставился на тебя.
        - Люди плачут, когда им плохо, милая. Все до единого.
        - Я не плачу.
        - Ну…
        Я снова обнял тебя и погладил.
        - Ли, скажи, когда ты будешь готова выслушать меня.
        - Говори, что хочешь сказать.
        - Малышка моя….
        - Вот так никогда мне не говори!
        - Ли, я взволнован не меньше тебя.
        - Выглядишь спокойным, как всегда.
        - Тем не менее, взволнован, и очень! Ли, это я виноват в произошедшем, это моя ответственность, это было мое решение!
        - Не согласна, Владик. Это было наше решение, и мы оба молодцы. Но всё-таки, ты никогда бы не пошел на незащищённый секс, не скажи я тогда тебе про бесплодие.
        - Неважно. Это сейчас уже не важно. Итак, у нас два варианта…
        - У нас ОДИН вариант! - настойчиво произнесла ты.
        - Позволь мне сказать. - Я взял тебя за руку, усадил на диван и сам подсел рядом, так, чтобы смотреть на тебя не с высоты своего роста, а вровень. - Я очень рад, что ты не бесплодна. Я буду также рад, если ты оставишь этого ребенка. Да, мы молоды, да, ты очень юна. Но жизнь распорядилась иначе. Ли! Это судьба, это чудо! Ты понимаешь? А если это чудо не повторится больше никогда? Если именно операция в итоге сделает тебя бесплодной?
        - Пускай!
        - Ох, Лия! Что же ты говоришь!?
        - Влад, мне не хочется быть матерью. Я напугана. Меня отвращает сама мысль стать матерью. Я более чем не готова, я просто не хочу! Я уже не могу принять эту ситуацию. А ты предлагаешь мне дать жизнь живому существу? Нашему ребенку?
        Даже если я кое-как справлюсь со своими трудностями в голове, ты понимаешь, в какой ситуации мы с тобой? Тебя ждёт Швейцария, Женева, целый мир, на тебя смотрит твоя мать. Вместо этого ты погубишь свое будущее в необходимости содержать семью? Ты можешь стать блестящим филологом, дипломатом, учёным - кем угодно! Тебе почти 22, и это совсем мало! Ты сам не готов отвечать за это! Мы вместе чуть больше полугода, и ребенок? Влад, я даже себе не доверяю! Я в том числе не доверяю тебе. Твоя мать неприятна мне, а свою семью я даже впутывать в это не хочу. Мои родители растили нас в нищете, у меня нет ничего, мне нечего дать своему ребенку! Нет, Владислав, я не хочу приводить в этот мир ещё одного человека. Я не готова к такой ответственности! Всё.
        Я внимательно, цепко посмотрел на тебя, приподнял твое лицо рукой, заглянул в глаза.
        - Ох, Ли… жизнь не бывает глупой или недальновидной…
        - Но люди бывают!
        - Послушай! Даже моя мать - не животное, не зверь. Более того, я не думаю, что мне нужно что-либо с ней обсуждать. Случившееся меняет мою жизнь, но я чертовски этому рад! Я не боюсь остаться без Швейцарии, не боюсь бросить работу у матери, не боюсь начать все с нуля, пусть даже школьным учителем. Послушай, я очень взволнован! Ли! Я вижу, как сильно ты хочешь сохранить свободу, как сильно стремишься к независимости. Я понимаю, что, должно быть, не заслужил твое доверие. Ты много обо мне знаешь, но ещё больше не знаешь. Я раскроюсь тебе: я очень не хотел, чтобы мы отдалялись на время моего обучения. А ещё, Ли, я всегда хотел семью. Всегда! Не говори мне, что я слишком молод или… Это неважно. Я готов принять на себя эту ответственность. Лия, я был готов даже тогда, когда ты сказала мне, что бесплодна. Я хочу тебя в моей жизни, я хочу, чтобы ты в моей жизни осталась навсегда. И, клянусь, я думал, что мы будем бездетны всю нашу жизнь. Как же я счастлив, что я ошибался! Как же я рад!
        Ты ошеломленно смотрела мне прямо в глаза:
        - Ты думал, что МЫ будем бездетны? - изумлённо переспросила ты. - С чего ты вообще об этом думал?
        - Ли, я люблю тебя! Слава Богам, я сказал это! Я не хотел уезжать без тебя, и я не смог бы. Да-да, не смог бы! Я от тебя никуда бы не уехал! Я не поехал бы в Швейцарию. Понимаешь? Ты это понимаешь? Впервые в жизни я более чем уверен в том, чего хочу! Я хочу, чтобы у нас была семья. Пусть молодая, глупая, но наша! Я очень этого хочу! Более всего на свете.
        - Влад…
        - Лия, я считаю, что мы должны жить вместе, мы должны расписаться, стать мужем и женой и жить вместе всю жизнь! - Я сжал твою руку и страстно, с чувством поцеловал тебя в губы. - И если ты примешь меня, мое несовершенство, мою глупость и доверишься мне, то, клянусь, я не разочарую! Я также клянусь, что я уйду из семейного бизнеса, чтобы это не касалось нас более. Мы что-то придумаем!
        Ты удивлённо смотрела на меня и замолчала.
        - Я слышу, как бьётся твое сердце. Очень громко и часто. - наконец произнесла ты. - Влад, ты ошибаешься насчёт своего несовершенства. Для меня ты самый умный, тактичный и очень красивый. Но пока я скажу тебе "нет", потому что я не чувствую в себе сил сказать "да". Как бы мне ни хотелось верить, нет внутри сил сказать тебе "да". Я не готова становиться матерью. Хочешь, чтобы мы были вместе? Мой разум твердит мне, что нужно хотя бы два года побыть вместе без ребенка и только после принимать решение о женитьбе, явно не потому что я беременна! С беременностью все выходит будто форсировано. Ещё я всё-таки не верю, что такая пигалица как я может быть тебе интересна, что у нас есть будущее. И…
        Я положил тебе руку на живот:
        - Вот будущее, которое мне интересно! И ты! Я полюбил тебя ещё год назад. Лия, я не собираюсь сдаваться, не собираюсь отпускать тебя. Ты нужна мне, мне нужны мы! Я не могу ничего сделать с твоими сомнениями и страхами сейчас, но дай мне месяц, и я попытаюсь тебе все показать!
        - Боюсь, у нас нет этого месяца, Владенька. - улыбнулась ты.
        - Сегодня останься со мной! Я поработаю ночью, а пока мы побудем вместе! Ты очень взволнована новостью.
        - Нет, мне очень хочется побыть одной. Я так восстанавливаюсь. Мне сегодня как раз нужно побыть одной.
        Ты ушла.
        «О, Боже…» - шумно выдохнул я и задумался. Я был взволнован и вдохновлён услышанным. Мысли, пока ещё суетливые, постепенно выстраивались в логический ряд событий.
        Я не хотел, чтобы ты прерывала беременность. Я сразу, безоговорочно и мгновенно всем сердцем захотел этого ребенка, нашу совместную жизнь, любое из тех будущих, которые могли бы быть, если мы в этом будущем вместе.
        План я придумал сразу: я прекращаю работать на мать, мы с тобой уезжаем в Краков. Почему в Краков? Потому что там была поддержка - люди, которым я доверял. Я планировал обратиться за помощью к Патрику и двум-трем моим одноклассникам из Кракова, с кем я поддерживал связь на уровне родственной. Первое время я смогу работать на переводах, которых было очень много. В издательстве, с которым я подписал контракт, всегда было много работы. К счастью, ты симпатизируешь Патрику и наверняка будешь не против его влияния на нашу жизнь. Я познакомил вас в этом году, когда он приезжал в Пермь, у вас сразу сложились замечательные взаимоотношения. Мой дядя - человек очень душевный и наверняка поможет. У него свое дизайнерское и архитектурное бюро, заказы есть. Может быть что-то найдется и для меня. В конце концов, я давно предлагал ему и его жене Терезе открыть галерею и начать продавать произведения искусства, в том числе их картины, которых в доме накопилось много. Я был уверен в себе, знал, что смогу.
        Оставалось убедить тебя.

*****
        На следующий день я поехал к тебе, забрал из дома и увез за город. Мы очень долго и напряжённо говорили. Ты продолжала стоять на своём. Я применил все методы убеждения, на которые был способен - все, от манипуляции до аргументации. Ничего не помогло. Ты была слишком напугана.
        В итоге я упал духом, разозлился на себя, разозлился на тебя, расстроился и замолчал.
        - Ты расстроен?
        - Да, Ли, очень. Я не знаю, что ещё сказать, чтобы ты услышала меня.
        - То же самое - я не знаю, что сказать, чтобы ты услышал меня. Мы так молоды, мы наивны, у нас нет ничего.
        - Что же, теперь ты хотя бы говоришь "мы" и "у нас", - я улыбнулся и приобнял тебя. - Ах, Лийка, Лийка. Мне кажется, это судьба. Я сижу здесь, на берегу, с тобой, очень прошу тебя стать моей женой, а ты отказываешь мне. Конечно, я расстроен.
        - Идиотизм - расписываться из-за беременности.
        Твои слова в очередной раз обесценивают мои намерения, и я не выдерживаю, нарушаю свой спокойный тон и говорю:
        - Ли! Мы распишемся из-за любви! Посмотри на меня, посмотри на меня - почему ты вновь подводишь меня и мой мотив под свое мировоззрение? Я скажу тебе ещё раз, и больше не буду повторять: я не хотел расставаться с тобой и без ребенка. Не хотел! Я строил планы увезти тебя! Потому что, Ли, я люблю тебя. Я устал от того, что из всех моих слов ты слышишь знакомые тебе и игнорируешь главное. Главное - я люблю тебя! Да, я хочу этого ребенка. Послушай, вот мой план: мы уезжаем в Краков, к Патрику. Он мне поможет. Помогут друзья. Для тебя это способ скрыть некоторые вещи от твоей семьи. Потом мы решим вопрос с домом, с няней - ты выучишься, закончишь университет. Я уверен, что смогу дать тебе всё, что потребуется. Скажи, с чем ты останешься здесь? Ты ничего не изменишь. Кошмар твоей жизни поглотит тебя, а это вязко, это цепляет как болото.
        - А если меня поглотит кошмар твоей жизни?
        - С матерью я работать не буду.
        - А если не получится?
        - Посмотрим.
        - Влад, ты просишь меня довериться тебе, оставить мою семью и, уехав за границу, стать матерью в 17 лет?
        - Я предлагаю тебе большие перемены и меня в спутники жизни. Мою любовь. Навсегда! Я буду заботиться о тебе, буду оберегать, я очень этого хочу! Похоже, ты просто не любишь меня.
        - А если я отвечу отказом?
        - Я буду разбит и расстроен, ты подтвердишь мои выводы.
        - Иногда ты очень ограниченно мыслишь. Мое решение - не доказательство моих чувств к тебе. Я узнала, сколько стоит процедура…
        - Какая?
        - Аборт.
        - Таково твое решение?
        Ты едва поколебалась и ответила:
        - Да.
        Я встал.
        - Пойдем, я довезу тебя до дома. Конечно, я заплачу за все, раз такое твое решение. Но я убит, Ли, морально убит. Я не согласен с твоим решением.
        - Это мое тело, моя жизнь! Не дави на меня! - Ты повысила голос.
        Я молча кивнул - слова не шли. Я довез тебя до дома, и, в подавленном состоянии, поехал к Нилу.
        Там, дав волю чувствам, я описал другу всю ситуацию, долго и эмоционально рассказывал о том, как ты упряма.
        Как ни странно, Нил встал на твою сторону.
        - Ну, Раскольников, ты дал маху. Я же сто раз тебе говорил - всегда предохраняйся, особенно с мужиками! - рассмеялся он.
        - Я хочу семью и ребенка.
        - Как аргумент, как рычаг, чтобы от родителей отделиться, потому что сам не находишь сил?
        Я удивлённо уставился на него.
        - Шатов, ты что? Я от матери хоть сейчас могу уйти. Одному - не страшно. Но семья - семья, это важно. Ты понимаешь, что речь идёт о ребенке?
        - Ещё как понимаю! Поэтому предлагаю тебе не пороть горячку. Ты очень умный, брат, но в некоторых вопросах ты просто дятел! А здесь - ты просто индюк….
        Мы проговорили очень долго. Я не услышал его, а он высмеял меня…
        Вечером я доделал работу, сдал заказчику, получил деньги и поехал к тебе. Ты вышла из дома, я молча протянул тебе конверт, попросил ничего не говорить. Ты взяла деньги.
        - Скажи, есть ли ещё что-то, что я могу сделать, чтобы помочь в этой ситуации? - Спросил я.
        - Эта ваша европейская вежливость… Ты же не хочешь, чтобы я так поступала.
        - Ли, - мой голос дрогнул, - я готов поддержать тебя во всем. - Твой шаг говорит мне одно: ты не готова связывать со мной свою жизнь. Как любой мужчина в такой ситуации, я чувствую боль, я боюсь следовать за своим намерением уезжать, потому что ты, очевидно, идёшь на разрыв отношений, потому что в них не веришь.
        - Не придумывай. Я лишь устала от некоторых вещей, Владик. И не хочу ничем жертвовать. Не хочу твоих жертв.
        - Не говори за меня. Я не поеду в Европу, Ли, потому наши отношения для меня важнее и я готов. Я не отпущу тебя, что бы ты ни решила. Вот и всё. Неужели ты совсем не любишь меня?
        Ты молчала, опустив глаза.
        - Я заеду к тебе, чтобы рассказать, как все прошло. Поговорим потом. - Ответила ты, и я понял, что мне пора уйти.

*****
        Прошло два дня после нашего последнего разговора. В первый день я пил, на второй день долго думал о своей жизни. Мучавшие меня, совершенно противоречащие друг другу выводы, один за другим рождались в моей голове. Я понимал, что полюбил тебя по-настоящему. Понимал, оглядываясь на свои прошлые отношения, что полюбил впервые. Я не знал, что делать. Мое демоническое эго твердило мне план манипулятивной стратегии обмана в угоду своим желаниям. Мое сердце просто кровью обливалось от мысли, что, перенеся аборт, ты отвергнешь меня. Я прочитал, что после прерывания беременности, женщины во всем винят мужчин и накручивал себя. Но заставить тебя я не мог. Точнее, я хотел заставить тебя, но не стал.
        К вечеру я был очень утомлен переживаниями. Попытался читать, но уснул, положив руку между страниц книги.
        Проснулся внезапно, от прикосновения: ты гладила меня по щеке.
        - Теперь ты мне уже грезишься. - тихо сказал я.
        - Это правда я, - также тихо произнесла ты. - Ты сам оставлял мне ключи, забыл?
        Я обнял тебя, потом поцеловал. Спросил:
        - Уже всё закончено?
        - Нет, - ответила ты. - Я передумала. Ты во многом прав, и во многом не права я. Мне нужно было подумать. Я ехала к тебе, ещё без решения. Стала стучать в дверь, но никто не открывал. И тогда я испугалась, что ты уехал. Я раздумывала над тем, что ты сказал. Ты сказал: «я думал, мы всю жизнь будем бездетны». Я сперва не поверила тебе. И не могу поверить. Но кое-что случилось. Я воспринимала наши отношения словно сквозь ширму, как представление на сцене. Вдруг я проиграла в голове второй акт: голые подмостки, без тебя. Без тебя! Я убеждала себя, что не люблю тебя, и это всего лишь лёгкая привязанность первых отношений, но это не так. Я проиграла мысленно свой каждый день без тебя и поняла, что это мой кошмар. Ты даёшь мне смысл: твой образ я держу в мыслях, когда мне трудно, я даже не осознавала это. Я не смогу остаться без тебя. Я тоже тебя люблю. Боюсь, что люблю тебя больше чем даже могу представить. Если ты уедешь в Европу, а я останусь, я буду безмерно тосковать! Объясни мне ещё раз твой план, твое предложение. Я хочу выслушать твои аргументы ещё раз и принять решение вместе с тобой, как это и
стараются делать те, кто вместе навсегда. Скажи, я не ошиблась, и ты сказал мне в прошлый раз, что мы вместе навсегда?
        Я рассмеялся в голос, обнял тебя и ответил:
        - Да, Лия, да, мы вместе навсегда! Я не откажусь от этого, никогда! Вместе, и вот тебе мой план!
        Я вновь описал сценарий, по которому планировал наш отъезд.
        Ты почему-то улыбалась.
        - Ты всё-таки не веришь мне? Не веришь, что это реально?
        - Нет, я не знаю, насколько это реально, но улыбаюсь твоей вере. Точнее, твоей уверенности. Я, напротив, предчувствую подвох в этом плане, на каждом его этапе.
        - Сложности будут, Ли Че Гевара, но мы с ними справимся? Главное - доверять друг другу. Доверять! Я всё-таки кое-что могу.
        - Да, этим ты заметно отличаешься от ровесников. Но в твоем плане чего-то не хватает. А чем буду заниматься я?
        - Растить свои умения. И потом, я не предполагал, что ты будешь работать ближайший год.
        - Вот оно! Началось. Ты предполагаешь за меня! - рассерженно произнесла ты.
        - Прости меня! Ты права. Чем ты хочешь заниматься?
        - Я могу переводить. Я могу писать. Я однозначно хочу начать работать! Даже если просто работать, разносить кофе, письма. Что угодно!
        - Не в любом состоянии тела можно разносить кофе. - Я улыбнулся.
        - А что будет не так с моим состоянием?
        - Вот уж не знаю … - я рассмеялся, целуя твою руку.
        - Раздражаешь! Влад, раздражаешь!! - ты покраснела от злости, и вырвала руку.
        Я вновь взял тебя за обе руки и с любовью посмотрел в твои глаза.
        - Ли, любимая моя, ты станешь моей женой? Ты поедешь со мной в Европу?
        - Да. - ответила ты и крепко обняла меня. Я рассмеялся, поднял тебя в воздух, по привычке, но вовремя одумался, и нежно поставил обратно.
        - Началось тут вот это! - проворчала ты, и я снова засмеялся.

*****
        Я приехал к матери, объясниться. Разговор предстоял трудный. Накануне я позвонил отцу и заручился его поддержкой на случай, если мать развернет войну. План икс под грифом "секретно" подразумевал, что мы сбежим под временное прикрытие отца, если мать "заминирует" все поле моей жизни. Я очень хорошо знал её и понимал, что случиться может всякое.
        К моему несчастью, у матери гостили сестра с мужем. Я морально подготовился к сильному скандалу.
        Я поздоровался с сестрой и попросил мать пройти со мной в другую комнату, для разговора.
        - Мама, я пришел сказать, что женюсь.
        Мать удивилась. Она встала и нервно прошлась из стороны в сторону.
        - На Лии?
        - Да, и мое решение окончательно.
        - Она беременна?
        - Да. Но …
        - Но сынок, этот вопрос можно решить менее радикальным методом.
        - Однако я хочу решить его именно так, как озвучил. Эта беременность лишь повод для меня убедить ее.
        - Ты… Ты в своем уме, Владислав?
        - Разумеется.
        - Нет, очевидно, ты не в себе. Ты не можешь жениться на безродной девице только потому, что сделал ей ребенка! - Она повысила голос, сменив тон на менторский.
        - Я предупреждаю, - вспылил я, - что я не намерен выслушивать оскорбления!
        - Тебе следовало быть осторожнее! А скорее всего, это её ухищрения. Невозможно ждать от благородного мужчины, что он откажется жениться, если та беременна! - Постепенно она перешла на крик.
        - Ты совершенно не права! Она как раз настаивает на аборте. Я - это я - мама, это я хочу жениться на ней! Это мое решение.
        - Не оправдывай ее манипуляции!
        - Прекрати! Я женюсь, потому что люблю ее!
        - Что ты сказал? - она остановилась и посмотрела на меня глазами, полными тревоги.
        - Я люблю ее. Вот вся правда. Да, она хотела, чтобы я уехал учиться, но я не хочу уезжать без неё.
        Мать озлобленно замолчала. Потом произнесла:
        - Я недооценила ее. Она гораздо опаснее, чем мне казалось.
        Я разозлился:
        - Она очень молода! Это только мое решение! Я склонил ее к этому!
        - Но зачем?! - мать снова начала кричать. - Зачем жениться на той, кто не стоит даже платка в твоём кармане? Она…
        - Замолчи! Она прекрасный, добрый, умный человек! Она вскоре проявит себя, ты всё поймёшь! Ты не знаешь ее, и прошу, прекрати оскорбления.
        В комнату ворвалась сестра.
        - Он сказал "жениться"?! - завопила она.
        - Да, к сожалению… - ответила мать, гневно жестикулируя в мою сторону. - Мы будем вынуждены принять ее в нашем доме? - Ужаснулась Юлия.
        - Нет тут ничего твоего! - огрызнулся я. - нет, мы уедем, и никого из вас не побеспокоим. Выходит, мама, у тебя два пути: принять это или попрощаться со мной.
        - Шантажист! Ты задумал прижать меня к стенке? Глупец! - Расхохоталась мать.
        - Мама, я прошу лишь об одном - не мешайте, если не готовы принять мое решение. Очень прошу.
        - Я не позволю случиться этому в моей семье. Влади, не позволю. У меня много способов!
        - Даже. Не. Думай. Мама, я тоже могу пойти на принцип. Не забывай, что мне всегда есть чем ответить! - зло произнес я.
        Мать посмотрела на меня - в ее взгляде обозначилась ненависть. Ненависть человека, только что осознавшего всю серьезность положения, в котором оказался.
        - Я не хотел так себя вести, но ты не научила меня другому примеру. Мама, я хочу мира, хочу быть человеком! Однако вижу, что ты не готова изменить свою точку зрения и проявить человеческие качества. Моя будущая жена беременна, и, если ты начнёшь третировать ее, я буду вынужден пустить против тебя твои же слабости. Ты прекрасно знаешь, насколько хорошо я осведомлен о твоих делах. Да, если ты перейдешь мне дорогу, я тебя сдам.
        Юля ошеломленно посмотрела на мать.
        Та села в кресло, подперев рукой лицо, задумалась.
        - Неужели она тебе так нужна, что ты готов передать собственную мать? - Спросила она.
        - Я очень далек от такой линии поведения. Но я без сомнений поступлю именно так, если мне придется защищать свою семью. Защищать от тебя, мама.
        - Мы - твоя семья! Владислав, мы, мы - твоя семья!
        - Она - мой выбор. Это окончательно. Я прошу, если ты заинтересована в сохранении меня, как части нашей семьи, значит, прими и Лию.
        - Как же ты ошибаешься, сын! Как же ты ошибаешься! Бог от тебя отвернулся!
        - Мама, я и без него прекрасно разбираюсь, что мне нужно, и за что я несу ответ. Эта твоя набожность так устарела!
        - Влася, ты ещё найдешь себе женщину на всю жизнь! Найдешь! Отпусти эту ситуацию. Если Лия согласна прервать беременность, пусть будет так. Вы слишком молоды.
        - Я уже убедил ее оставить ребенка.
        - Ты всегда был дураком! - выпалила сестра. - Ты идиот, брат!
        Я проигнорировал ее выпад.
        - Влася, мои аргументы следующие: ты выбрал не ровню себе. В нашей жизни имеет значение всё - и гены в особенности! Мы не просто семья. Мы - семья, влияющая на процессы в мире. Рано или поздно ты встанешь вместо меня. Рядом с тобой должна быть женщина, которая будет генетически сильной, образованной, красивой!
        - Что ещё ты решила за меня? - я повысил голос. - Что придумала? Советую тебе присмотреться к Лии. Я выбрал ее не просто так. Всё! Я не добавлю к этому ничего более. Не мешай мне. Я понял, что ты не поможешь мне, и, прошу, хотя бы не мешай. Если любишь меня, если вспоминаешь иногда, что в первую очередь ты мне мать, а не лидер клана, не мой босс, то примешь мое решение.
        - Ты же не позволишь ему опозорить нас? - вновь завопила сестра, но мать, отвернувшись, молчала.
        Я попрощался, она не обернулась, даже не кивнула, как обычно поступала в плохом настроении, когда давала понять, что разговор окончен.
        - И, да, я больше не смогу на тебя работать. - Добавил я. Она все также молчала.
        Я попрощался и ушел.

*****
        Из дома я позвонил Патрику и разъяснил ситуацию. Разумеется, дядя согласился мне помочь. Мы условились, что он поможет с оформлением документов, снимет мне жилье. Я обозначил переезд на октябрь. Я также позвонил в мэрию Кракова, где работал один из братьев жены Патрика, проконсультировался насчёт заключения брака и все решил.
        Насколько я помню, ты сообщила своей семье, что покинешь Пермь как минимум на полгода, потому что попала в федеральную программу по спорту и поедешь в специальный лагерь для спортсменов-олимпийцев, готовиться к чемпионату Европы. Не знаю, почему ты так и не сказала им правду.
        В середине сентября ты переехала ко мне. Я уезжал в Москву на два дня, забирать наши паспорта, и когда вернулся, ты рассказала, что однажды к тебе приходила моя мать.
        - Мы поговорили спокойно, она спрашивала, почему я отказалась делать аборт. Я сказала все как есть.
        - Зачем ты вообще открыла ей дверь? - раздосадовано спросил я
        - Она твоя мать, к тому же, я не вижу смысла убегать от решения вопросов. Нам все равно придется как-то взаимодействовать с ней.
        - Расскажи о вашем разговоре.
        Ты рассказала, что она расспросила о планах, но ты ничего ей не раскрыла, сославшись на то, что не в курсе, потому что всё решаю я. Однако был разговор о тебе, о твоём состоянии, предполагаемом сроке родов и твоих пожеланиях.
        - Мне было очень неприятно, неуютно. Она так цепко смотрела. Она не грубила, вела себя очень мило. Пару раз насмехалась, но по мелочам. Как ты думаешь, нам стоит опасаться?
        - Ли, нет. Тебе нечего опасаться.
        - Я спросила про нас.
        - Я пока не понял, какова обстановка на фронте.
        - Значит, всё-таки война. Ты мне так и не рассказал о вашем разговоре.
        Я улыбнулся и ответил:
        - Совершенно пустой разговор.
        - Да, о том, что я тебе не ровня, что мне нужно думать своей головой, а не позволять тебе влиять на меня?
        - Она тебе такое говорила? - Я разозлился.
        - Немного и такое.
        - Лия, пожалуйста, не общайся с ней. Пока что не общайся. Мне необходимо сперва организовать свои шаги. Хорошо? Незаметно, но можно ей сболтнуть лишнее.
        - Ох, Владик, этого я и боялась - что мы начнем юлить и плести интриги. Ты хоть понимаешь, что вы оба играете в эту игру, и я сбоку? Я ожидаю это от нее, но мне крайне неприятно то, как ты себя ведёшь. Ты меня понимаешь?
        И я понял. В этот момент я осознал, что ты права. Я задумался, потом взял тебя за руки и сказал:
        - Ты права, прости меня. С этой минуты мы открыты и проповедуем политику открытости ко всему и всем в нашей жизни. Кроме журналистов.
        Ты рассмеялась.
        - В таком случае позволь мне сделать открытое заявление!
        Я кивнул.
        - Я хочу тебя. Очень. Раздевайся!
        Я улыбнулся, поднял тебя на руки и унес в спальню.
        - Не забывай предохраняться! - шепнула ты мне на ухо, и я расхохотался.

*****
        Краков, октябрь. Мы гуляем по двору Вавельского замка. Ты, не в силах сдерживать восторг от своего первого знакомства с городом, беспрестанно говоришь. Я обнимаю тебя за плечи, а ты то и дело указываешь на какие-то отдельные архитектурные элементы. Мы ждём Патрика.
        Он приехал на своей старой Таврии. Мы обнялись, он с улыбкой сообщил, что счастлив нашим переменам и ещё после посещения Перми был уверен, что мы создадим семью.
        - Я с Режиной ещё не говорил, но дом на Длугой точно за вами. Во-первых, он всегда был за вами. Во-вторых, он ей не нужен. Поэтому я отвезу вас туда. Не стоит жить по отелям. Вы уже выбрали дату свадьбы?
        - Почему ты вообще решил, что мы поженимся? - Спросил я.
        - Потому что благородный мужчина не оставит женщину без особого статуса в своей жизни, Владислав. И если ты этого ещё не сделал, скорее запланируйте.
        - Я уже все сделал, Патрусь.
        - Хвалю!
        Мы приехали в наш будущий дом. Патрик заботливо захватил нам постельное белье, продукты и новую посуду, поэтому мы смогли приготовить ужин дома. Потом мы затеяли небольшую уборку и привели комнаты в порядок. Вечером вышли в сад, и, взявшись за руки, долго стояли и смотрели на наше крыльцо.
        - Тебе нравится здесь?
        - Да, Влад. Очень нравится. Все так просто и приятно! Я боялась, что это будет замок.
        Я рассмеялся.
        - Тебя удивит, но на самом деле, мы все очень просто и скромно живём.
        - Какие скромные олигархи! - Улыбнулась ты.
        Мы погуляли ещё, затем вернулись.

*****
        Через неделю приехала мать. Я узнал ее по стуку дверного кольца. Она пришла ранним утром, и, как всегда, без звонка. Ты уже не спала, а я ещё дремал, но, услышав стук, вскочил и быстро оделся.
        Ты открыла ей дверь.
        Она холодно поздоровалась с тобой, и бросила на меня испепеляющий взгляд. Я не понимал, к чему готовиться.
        - Сбежал как трус, не предупредив? - Горько усмехнулась она.
        - О, нет, я выиграл время.
        - Молодец!
        - Благодарю. Мама, надеюсь, ты принимаешь эту ситуацию и мы поговорим конструктивно.
        - Да, мне нечего сказать и я ничего не смогу изменить. Я принимаю эту ситуацию и попрошу выслушать меня. Я хочу вам помочь, я не хочу конфликтов.
        Должно быть, я с огромным удивлением и недоверием посмотрел на нее, она рассмеялась.
        - Ну, полно, полно, сын. Я не хочу зла. Вы вскоре станете семьёй. Уже все запланировали? Выбрали врача?
        Мы с тобой переглянулись.
        - Нет, с врачом не решили, - ответила ты. - потому что нет документов.
        - Влади, обратись к пану Кшиштофу. Важно найти врача без промедления. Лия, ты готова пойти к моему гинекологу?
        Ты утвердительно кивнула, и я почувствовал некоторое облегчение.
        - Я понимаю, что вы все равно захотите отделиться, потом сами определите своих, а пока нет документов, наблюдайтесь у моих. Я настаиваю! К тому же, лучше всего зафиксировать отца в медицинских документах с самого начала. При регистрации ребенка без брака могут быть проблемы. Глупцы, заправляющие страной, не умеют делать свою работу.
        - Мама, мы поженимся.
        - Когда?
        - Еще не решили.
        - Это весьма легкомысленно - жениться в вашем возрасте.
        - В каком возрасте вы вышли замуж? - Вдруг спросила ты.
        - Мне было 23. - Ответила мать.
        - Почти как мне. - Добавил я. - Мама, мы разберемся и без обсуждений.
        - Патрик вас поддерживает. Брат всегда был странным. Он убеждал и меня. Уверен, что Лия - тот самый человек, который тебе нужен.
        - Патрик редко ошибается.
        Мать встала.
        - Влася, я… мне сложно принимать такие быстрые изменения в твоей судьбе. Да, я не всё готова принять, но, сын, я хочу с тобой мира, я буду стараться. Примите и вы меня, мое участие и мою помощь.
        Она подошла ко мне и обняла. Никогда так не делала. Я растерялся. Затем она подошла к тебе, протянула руку и сказала:
        - Лия, добро пожаловать в нашу семью и нашу страну.
        Ты подала руку и поблагодарила ее.
        Мать улыбнулась мне и ушла. Позднее она позвонила и предложила мне сотрудничество: я продолжаю работать на неё ещё полгода, а она в качестве вознаграждения, отдает мне дом в полное владение. Минуту я колебался, но затем согласился. Дом был нам нужен. У нас должен был быть свой угол.
        Я поверил матери. Я понимал: пусть не сразу, но она должна будет принять всю ситуацию. Я знал, что она долго привыкает к изменениям.

*****
        Организовать женитьбу оказалось не так просто. Конечно, не обошлось без помощи дяди, и документы тебе на подпись я принес прямо домой.
        Ты вдумчиво попыталась прочесть их, но понимала не всё. Задумалась над графой фамилии.
        - Владик, ты здесь написал, что после заключения брака у меня будет твоя фамилия. Верно?
        - Да, Лия. Тебе что-то не нравится?
        - Да. Я хочу оставить свою.
        Я удивился.
        - Не нравится моя?
        - Нет, нет, что ты! Нравится, но она твоя. У меня другая. Понимаешь?
        - Что же, придется всё переписать. - задумчиво произнес я, и снова позвонил дядюшке.
        Мы поженились 24 октября. Рано утром пришли в мэрию, взявшись за руки. Мэр уже знал, кто мы и что делать. Собственно говоря, он и был моим дядюшкой. Он произнес торжественную речь, мы подписали документы и вышли из мерии уже мужем и женой.
        - Пойдем в Вавель? - Предложила ты.
        - Куда захочешь, Лиюша.
        Мы долго гуляли, шутили, смотрели друг на друга горящими глазами. Не было ничего особо романтичного в наших поступках или этом дне, но, без сомнения, это был один из счастливейших дней моей жизни.

*****
        Как же мы были счастливы! Мы вместе работали над переводами, вместе бывали на встречах, когда я работал на мать, вместе обсуждали ее дела, и часто бывали у Патрика. Вы с ним всегда сходились в интересах, подолгу обсуждали достопримечательности Кракова. Он даже свозил тебя в музеи и усадьбы три раза, пока я работал. Мне нравилось, что вы сблизились.
        Беременность развивалась хорошо. В итоге ты приняла предложение Терезы пойти к ее врачу, и мать донимала беднягу расспросами. Тереза, однако, так хорошо умела прикинуться слепоглухонемой, что долгое время у вас получалось оставлять ее в неведении.
        Разумеется, мы приезжали к ней на званые ужины. Она постоянно заводила разговор о том, что смена фамилии - обязательный аспект женитьбы. Выдумывала мифические причины и аргументы, пока однажды ты не сказала ей, что никогда не слышала, чтобы к ней обращались по фамилии моего отца.
        - Разве когда вы поженились, вы не взяли фамилию своего мужа?
        Мать вспыхнула.
        - В моем случае это было продиктовано политической необходимостью. - Зло ответила она.
        - Не уверен. - добавил Патрик. - Ты, видимо, забыла, что уехала с Александром против его воли, и отец отлучил тебя от дел, лишил наследства и проклял. К счастью, потом он смягчился. Ты всегда была его любимицей.
        Матери это не нравилось. Не нравилось наше счастье, твоя дружба с Патриком, наши планы. Но она терпела и принимала. К нам она была внимательна, и я видел, что она старается.
        Глава 12. Finale finsternis
        В конце ноября я получил письмо из Женевской школы, куда должен был прибыть на обучение ещё в начале сентября. Они сообщали, что, согласно подписанным мною документам, на мое образование, обучение и содержание государством были выделены средства, но я не прибыл. Министерство образования Швейцарии оштрафовало их за неприменение бюджетных средств и теперь я обязан компенсировать им потери суммой в 500 000 швейцарских франков. Они ссылались на подписанный мной договор предварительного согласия. Тщательно изучив дополнительные условия и поняв, что они правы, я тут же позвонил ректору заведения и попытался решить вопрос по телефону.
        Ректор в категоричной форме предложил мне два варианта - заплатить или приехать в учебное заведение, оформить документы задним числом и пробыть в учебном заведении три недели под видом студента. Юристы школы подадут апелляцию. В течение двух недель явится комиссия Министерства образования, подтвердит факт моего обучения и отменит штраф.
        Я рассказал обо всем тебе.
        - Владик, не уезжай! Отдай им деньги! - встревожилась ты, - не оставляй меня!
        Я поспешил тебя успокоить.
        - Лиюш, у нас таких денег нет. Просить у матери я не хочу. Патрик столько не зарабатывает. Может быть, версия с тремя неделями обучения разумна.
        - Я готова сама попросить их у твоей матери, только не уезжай! Это неправильно! Это плохая идея! Я видела сон, в этом мне ты уезжаешь и не возвращаешься!
        - Лия, Ли, любимая, что с тобой? Вот как ты встревожилась! Да что же ты? Раскраснелась! Успокойся! Не верь каждому своему сну! Хорошо, я поговорю с матерью. - Я обнял тебя, и долго успокаивал.
        Мать отказалась помочь мне с деньгами. Я предполагал это.
        - Владислав, ты игнорируешь международные договоры, а потом хочешь платить такие штрафы? Нет, поезжай и реши вопрос достойно! В конце концов, ректор предложил разумный выход.
        - Моя жена очень волнуется. Я не могу оставить ее в таком состоянии.
        - До родов долго. Мы здесь ее не оставим. Если она захочет, может временно жить у меня или у Патрика.
        Мы долго обговаривали этот шаг, я также долго убеждал тебя. Ты и слышать не хотела про расставание и мой отъезд, но мы втроём, а более всех Патрик, убедили тебя довериться и успокоиться.
        Накануне моего отъезда ты не спала, долго ходила по комнате, потом много говорила мне про то, что чувствуешь подвох.
        Я был спокоен и не тревожился, никаких подвохов не ощущал. Обещал тебе, что все будет хорошо. Ты слушала, долго слушала меня и вдруг заплакала.
        Ты никогда не плакала при мне, я растерялся, но потом обнял, прижал к себе крепко, и горячо, эмоционально обещал, что все будет в полном порядке. Ты злилась, зачем-то оттолкнула меня и ушла в ванную, закрылась там. Через час ты открыла дверь и, минуя меня, отправилась в кровать.
        Я молча лег рядом, обнял тебя, положил руку к тебе на живот. В этот же миг я ощутил под ладонью сильный толчок. Я изумился и улыбнулся:
        - Он так активно движется?
        - Нет, обычно спокойнее. Но я встревожена, и он почувствовал это. Он уже час очень беспокойно себя ведёт. Он тоже не хочет, чтобы ты уезжал.
        Я поцеловал тебя, обнял и снова почувствовал толчок: ребенок действительно очень сильно шевелился. Должно быть, на моем лице возникло очень глупое, радостное выражение - ты улыбнулась. А я приблизился к животу, поцеловал его и сказал: "Успокойся, малыш, все будет хорошо!" Затем я положил обе ладони на живот и через некоторое время наш ребенок действительно успокоился.
        - Наверное, заснул. - Сказала ты.
        - Он там спит?
        - Ну, конечно! - засмеялась ты, - все люди спят.
        - Кроме тебя, Ли Че Гевара! Сегодня ты очень взволнована.
        Я лег на спину, ты положила голову мне на плечо. Я крепко обнял тебя.
        - Спи, Лиюша, спи. Всё у нас будет хорошо! - Я гладил тебя по спине, пока ты не уснула. До утра я слушал твое тревожное дыхание: ты видела сны, в которых всё было совсем не так мирно, как в нашем доме этой тихой ночью.

*****
        Я уехал рано утром. Обнял тебя на прощание, и пообещал, что буду дома через три недели. Патрик остался с тобой на ближайший день. Моя мать сообщила мне, что не оставит тебя без помощи. Я также заручился поддержкой Терезы и взял с Патрика клятву не спускать с тебя глаз. Он успокоил меня, сказав, что будет рядом.
        Если бы я послушал тебя тогда…
        По-настоящему я понял, что ты права, и деньги - самый простой способ откупиться, ровно через три недели.
        Расскажу о школе. Чтобы добраться до нее, я долетел до Женевы. Меня встетили представители заведения, и первые сутки мы провели в поезде, который мчал нас по бескрайним, заснеженным холмам. Я спросил, в каком направлении мы движемся, но мне было заявлено, что объект считается сверхсекретным, и данных у меня не будет. На последней станции сего неизвестного направления нас ждал вертолет. Мы летели 6 часов. При посадке у меня изъяли сотовый телефон. Я был очень напряжен, но понимал, что учебное заведение придерживалось самых строгих порядков.
        Мы садились за огромным бетонным забором, на специально расчищенном поле. Территория напоминала скорее тюрьму строгого режима, чем высшее учебное заведение.
        Ректор, однако, был дружелюбным, принес мне сто тысяч извинений, пообещал решить проблемы в указанный срок и взял мои документы для оформления. Юристы уже подали апелляцию и комиссию ждали со дня на день.
        - Из давнего расположения к семье вашего уважаемого отца, пан Данн, я предлагаю вам провести это время у нас не праздно, но с пользой. Участвуйте в учебном процессе с остальными.
        - Я хотел бы позвонить жене. - Попросил я.
        - Извините, но у нас нет телефонов, радиосвязь также отсутствует. Всё, что необходимо, есть здесь, в этих стенах. Даже реацентр и хирургия.
        - Но…
        - Пан Данн, мы занимаемся не обучением, а вовлечением. Попадая сюда, человек оказывается полностью отрезанным от внешнего мира. Все эти навыки, которые студенты осваивают за два года жизни в таких условиях, становятся большим и ценным преимуществом. Мы слышим благодарности всех - и студентов, и их родителей, и работодателей. Наши учредители и спонсоры, каковыми являются и ваши дальние родственники, располагают особой юридической базой, и мы особенно защищены высшими слоями общества и судом нашей страны. Мы здесь - государство в государстве, и не подчиняемся законам Швейцарии. Наши протекторы из Валленбергов, конечно. Мы уже три десятилетия снабжаем их лучшими специалистами по защите бизнеса и работе в полевых условиях. Право сказать, мне очень жаль, что вы отказались обучаться.
        Я сдержанно поблагодарил его за слова и мысленно похвалил себя за то, что сразу предупредил тебя о том, что я не смогу звонить. Затем отправился в выделенную мне комнату, пребывая в напряжении и неприятных чувствах.
        Апартаменты здесь были двухместные. В моей комнате уже проживал один студент. Когда я вошел, он лежал на кровати и подбрасывал вверх пару носков, свернутую в шар. Я поздоровался.
        Он встал, улыбнулся и коротко представился:
        - Привет, я Адель.
        - Имя женское? - На всякий случай я решил уточнить.
        - Хуже - шведское, - рассмеялся тот и протянул мне левую ладонь - в правой держал носки. - Я - Адельмар Кельц.
        - Владислав Данн. - Я пожал его руку.
        - Постой, я же знаю тебя! Ты из ТЕХ самых Даннов! Ты вроде должен был жить здесь с начала обучения.
        - Верно. Вместо этого я женился.
        - Хо-хо, влип!
        - Что ты, я очень счастлив!
        - Значит, ты романтик. По мне, женитьба - тюрьма.
        - Сколько тебе лет? Ты выглядишь на 17, не старше!
        - Мне 18.
        - Не рано для такого заведения?
        - Отец не спрашивал. Меня привезли насильно.
        Я оторопел.
        - Насильно?
        Адель с грустью посмотрел мне в глаза.
        - Ну, брат, ты, похоже, не понял, куда попал. Сюда просто так не приезжают и отсюда просто так не выбираются.
        - Не соглашусь. Со мной иначе. - Я поведал ему всю историю. Он рассказал мне свою. В разговоре мы выяснили, что являемся дальней родней по линии Валленбергов: мой отец был сыном дочери Рауля Валленберга, рожденным без брака, от российского дипломата Александра Ильина-Женевского. Отца забрали на воспитание в семью Ильиных, но кровное родство с одной из самых влиятельных семей Европы никто не скрывал. Валленберги нас не любили.
        Адельмару повезло меньше: он был младшим сыном одного из трёх наследников семьи Валленберг и имел родовое обозначение в паспорте. Он был рожден от женщины из незнатного рода, его отец всегда напоминал, кто он по матери - "никто" и "челядь". Мы подружились в тот же день.
        Я с интересом присутствовал на занятиях. Кратко их можно было описать так: военная муштра, усиленная физическая подготовка, география, история, политология, международные отношения, дипломатические дисциплины, искусство переговоров, самооборона, и обязательная часть - выживание в экстремальных условиях.
        Первая вылазка за смены школы стала для меня испытанием: два человека, имея в оснащении палатку, спальник, спички и сигнальную ракету, доставлялись на вертолете прямо в заснеженные горы. Необходимо было выживать два дня при температуре около - 20. В снегах не было связи, не было животных и птиц. У нас не было оружия и карт, не было древесины. Эта задача казалась непосильной, приходилось много думать и двигаться. Первую ночь мы с Адельмаром спали в одном спальнике, вдвоем. К счастью, мы оба были жилистыми и стройными. Я предложил не стоять лагерем на одном месте, а передвигаться в поисках лучшего места для стоянки и охоты, искать редкие деревца или безветренные склоны. Однако вокруг были лишь суровые, промёрзшие горы.
        Я изнывал от тоски по тебе, Ли. Я постоянно думал о тебе и лишь занятия помогали мне отвлечься.

*****
        Комиссия Министерства образования приехала через десять дней после моего прибытия. Они проверили документы и вызвали меня на допрос.
        - Знаете ли вы, что обучение в этой высшей школе оплачивается из бюджета Евросоюза? Члены их специальной комиссии проводят строгий аудит на соблюдение правил. - было сказано мне.
        - Да, я знаю.
        - Мы неукоснительно соблюдаем международные законы здесь, в Швейцарии. Бюджетные учреждения имеют высший уровень контроля. То, что ваши документы были сданы с опозданием, в нарушение Устава и Правил, настораживает совет школы и нас, представителей Министерства. Ректор Ульме уже несколько раз привлекался за нарушение штатных норм. Мы будем вынуждены запросить отчёты о том, как продвигается ваше обучение: вы лично и ректор будете писать по форме, а охрана школы перенаправлять нам фото и ваши отчёты ежемесячно.
        - Что за бред? - вскричал я. - Что ещё за правила? Никакой международный закон, принятый Евросоюзом, не может принуждать к этому. Я уверен, что это лишь правила внутри организации.
        - Как хорошо вы изучили организацию? - Ректор положил передо мной Устав. Я решил, что нужно дождаться ухода комиссии и следовать нашим договоренностям.
        Когда они ушли, я задал Ульме вопрос:
        - Когда я смогу покинуть заведение?
        - Через два года. - ответил тот.
        - Нет. - твердо произнес я. - Сегодня же. Верните мне мои документы и Вызовите вертолет.
        - Простите, пан Данн, но этого не будет. Я вынужден призвать вас подчиниться. Законы нашей страны, законы этого ВУЗа и конкретно система воспитания наших студентов заключает в себе суровые условия. Ни один из них не покинет школу до ее окончания. Но покинете ее вы уже всесильными. Поверьте мне…
        - Вздор! - выкрикнул я, чувствуя, как гнев и тревога одномоментно наполняют мою грудную клетку, - мы с вами условились на три недели. У меня беременная жена, она в доме совсем одна. Вы хоть понимаете, о чем вы говорите, херр Ульме? Вы понимаете?
        - Ваше обучение началось, Владислав. Желаю вам мужества и сил. Кстати, постарайтесь их экономить. Я вынужден принять условия Министерства под угрозой увольнения. А этого я не хочу. - Он позвонил в звонок.
        Вошла охрана. Я понял, что они призваны сдержать меня, сшиб одного из них с ног и бросился к выходу. Дверь была закрыта, но я помнил код замка ещё с первого дня, открыл ее и выбежал наружу. Слепящее солнце, снег и огромный пятиметровый забор.
        - Что дальше? - Закричал мне в спину ректор. - Вернитесь сейчас же!
        Гнев, злость и старое, забытое чувство плена охватили меня. Я дрожал от страха, а не от холода. Я побежал вдоль стены, проваливаясь по колено в снег. Ни лестницы, ни намека на выступы я не нашел. Охрана следовала за мной. Едва я стал приближаться к воротам, они побежали, набросились на меня и, скрутив, повели в здание.
        "Не может быть, этого не может быть! Только не это!"
        Я снова вырвался и побежал. Да, это было бессмысленно - добежать до ворот, увидеть автоматизированную систему затворов, быть пойманным вновь, оказать сопротивление, быть избитым… и возвращенным в мою новую тюрьму.
        Они посадили меня в камеру, вроде карцера. Всего на несколько часов, чтобы я успокоился. Я бил в двери и стены, кричал, угрожал, снова бил, снова угрожал, пока не потерял свои последние силы. Там я провел ночь. Утром двери открылись, и "тюремщики" проводили меня до моей комнаты.
        Я без сил упал на постель, закрыл лицо руками и, как в трансе, пролежал весь день. Адельмар, вернувшись после лекций, сел рядом со мной, положил руку на плечо и никуда не уходил. К вечеру я еле встал и пошел к ректору.
        - Херр Ульме, прошу вас позволить мне совершить звонок. Я должен поговорить с женой. В нашем мире, ещё пока действуют законы, защищающие права и свободы человека, я очень настаиваю на своем праве позвонить.
        - Здесь нет телефона, Владислав.
        - Верните мне мой сотовый.
        - Не могу. Я отправил ваши вещи в хранилище, на большую землю, как мы здесь говорим.
        - Что за мракобесие? Вы преступник, похищающий людей! - вскричал я.
        - Что вы! Вы здесь с собственного согласия. Вами подписано соглашение с условиями обучения!
        - Я подписал их лишь для того чтобы помочь вам избежать штрафа, с условием на три недели имитации обучения!
        - Вот вам первый урок - не подписывайте бумаги, если не готовы на каждый пункт этого договора.
        Я вскипел.
        - Спокойно! - ректор усмехнулся. - Только имея расположение к вашей семье, я сделаю исключение. Я напишу телеграмму вашей матери. Уверен, она сможет все объяснить вашей жене. Вас устроит такая помощь?
        - Да. Но я попрошу вас разъяснить мне всю ситуацию в полной мере. Где я, что здесь происходит, каковы условия и чем я располагаю. Разъясните мне, по какой причине и на каком основании меня не выпускают?
        - Что же. Наши протекторы, заказчики, клиенты предпочитают выбирать методы обучения самостоятельно. Это, так сказать, наша фишка. Мы проговариваем это перед поступлением опекунам, родителям и иным заинтересованным лицам. Так как вы сами изъявили желание, мы отправили вам ознакомительное письмо.
        - Я его не получал!
        - Идите, пан Данн. Завтра вас введут в курс дела ваши наставники. Идите и выспитесь как следует.
        Я вернулся в комнату, и долго говорил с Аделем. Я узнал, что мы находимся на плато меж холодных гор. Вокруг, на сотни километров, пустынные промерзшие вершины. Зима здесь снежная, снег не тает даже летом. Из всех коммуникаций - собственная система канализации, очистных сооружений и водоснабжения. Провиант и оборудование доставляют военными вертолетами один раз в месяц. Адель рассказал, что ещё никому не удалось сбежать за все годы существования школы.
        - Ты пробовал?
        - Трижды. Возвращали. Один раз чуть не замерз. Вернули, ещё и в карцер посадили на двое суток. Окоченевшего. Пропащее дело.
        Я отвернулся к стене и стал думать. Не школа - тюрьма. Когда я писал письмо о приеме, это место представлялось мне другим. Я предполагал всё: сильный преподавательский состав, свободу выбора, конечно же, я был уверен и в программах спецподготовки. Место, в котором я оказался, действительно было высокотехнологичным, преподаватели - сильными практиками. С некоторыми из них я уже встречался "в полях". Но дисциплина здесь была армейской, а порядки можно было сравнить лишь с концлагерем. Мягко сказать, я был в ужасе от ситуации, в которую попал. Я понял, что означало то самое пресловутое "вовлечение" в среду. Слишком жестоко.
        Я решил, что единственный способ ухода - побег, и стал готовиться. Договориться с тьюторами не удалось: они тут же сдали меня ректорату, и я получил три часа карцера за каждую попытку подкупа.
        Адельмар рассказал, что в первую же попытку побега он обнаружил вполне пологий склон к югу от школы, по которому легко пройдут электросани или снегоход. Но и то, и другое было заперто в ангаре и охранялось. Ключи были лишь у ректора.
        Не проходило ни дня, ни ночи, Лия, без мыслей о тебе. Сильнее всего меня угнетало чувство вины за то, в какой ситуации ты оказалась вследствие моей слепоты и неопытности. Отчаяние сменилось решимостью, и первую попытку сбежать я предпринял уже через три дня. Мы совершали вылазку, я ушел в первый же день. Адельмар отдал мне спички, фонарик, аккумуляторы, свой термокостюм в дополнение к моему, оставшись в палатке.
        Я прошел за три дня более 150-ти километров, но на исходе третьего дня меня догнали охранники на снегоходах. Сил сопротивляться у меня не было, меня вернули обратно. День в карцере и ещё два в медпункте, и я вернулся к обучению.
        Подготовка к следующему побегу была более грамотной. Я поговорил со всеми студентами, добыл компас, нарисованную от руки карту местности, флакон коньяка, одеколон для розжига и пару украденных книг для микрокостра. Мне отдали кислородный баллон и маску, а также украденную верёвку для спуска со склона. Студенты - все как один - поддержали меня.
        Подготовка заняла более месяца: во время тренировочных походов я брал с собой по одной-две вещи, обернутые в термопластик, и зарывал их в определенных местах, отмеченных на моей карте. Оставалось лишь выкрасть некоторые запасы провианта, достать алкоголь (мы крали его из медпункта - чистый спирт) и пару бинтов на всякий случай.
        Адельмар всегда прикрывал меня в палатке, выходя под бинокли наблюдения то в своей, то в моей одежде. А я, в белом, камуфляжном костюме, совершал вылазки ночью, прорабатывая свой маршрут шаг за шагом.
        Однажды, уже в январе, мне не повезло. Во время очередной вылазки, я сорвался со склона, мой случайный крик вызвал небольшое движение на датчиках, меня обнаружили и, решив, что я пытался сбежать, подвергли жестокому наказанию - избили до потери сознания, плюс в процессе сломали предплечье.
        Аделю тоже досталось за содействие мы побеге. Он лежал в медпункте вместе со мной. От переохлаждения и стресса у меня развилась пневмония, я серьезно заболел.
        Я поправил здоровье только к середине февраля. За это время я стал не только злым и беспощадным к себе, но и к окружению. Я не понимал, как система меняет меня, как я искореняю внутри все свои черты, манеры, как становлюсь другим. Об этом мне однажды сказал Адельмар. Он очень эмоционально попросил меня быть внимательнее к тому, что со мной происходит. С этого момента я выработал систему фильтров.
        Каждый день я клялся себе, что разнесу в клочья это чудовищное место, разорю его меценатов и уничтожу эту грубую, милитаристскую систему. Я не был благодарен за навыки, не был согласен с изменениями. Отчаяние, мысли о том, что я подвёл тебя, что теперь ты меня ненавидишь, будили меня по ночам. Я тосковал как зверь в клетке, как пойманный дельфин в аквариуме аквапарка, как… еще пока несостоявшийся отец, который, однако, уже принял свою ответственность за маленькую жизнь. Я душевно истощался, как обманутый человек, вынужденный мириться с беспомощностью. Я сходил с ума в те минуты, которые мое сознание внезапно вырывало из ленты дней и бросало в открытое поле моих эмоций. Я выживал и оставался собой благодаря твоему образу, нашей семье, своей любви к вам и чувству долга, которое с момента нашей женитьбы стало для меня превыше всего.
        День моего последнего побега настал. Для спуска по склонам первой группе, ушедшей до нас, выдали лыжи. Я тут же понял, что это мой шанс обогнать снегоходы. Рюкзак мой уже давно был собран. Сухари, компас, оборудование, приспособления и прочие полезные вещи были спрятаны ещё в декабре. К этому моменту я уже неплохо представлял себе, где мы находимся. Один из моих друзей какое-то время назад переоборудовал пистолет-ракетницу в боевое оружие. Я забрал его, пообещав, что в долгу не останусь. Пули были отлиты нами на огне мусоросжигателя, из ложек и вилок.
        В назначенный день мы с Адельмаром вышли на пост. Ночью я переоделся в камуфляжный костюм, дополз до соседнего лагеря и забрал лыжи у одного из студентов.
        Затем я вернулся в палатку, передохнул, попросил Адельмара сыграть маленький спектакль в день, когда нам нужно будет возвращаться, и пустился в путь.
        Я отыскал компас, сухари, коньяк, верёвку, но так и не нашел фонарь.
        В указанный день Адельмар выстрелил из ракетницы. Он должен был скинуть с горы заготовленный для этого мешок с нашей одеждой и сообщить, что я сорвался вниз. Охрана должна была организовать спасательную операцию. Так я выигрывал ещё немного времени.
        Я добрался до пресловутого склона за два дня - частично бегом, иногда сменяя его быстрым шагом. Я никогда не спускался по склону, риск разбиться был высоким, но выбора не было. Я встал на лыжи и начал спуск. Я падал пять раз, и единожды - очень опасно - получил удар по голове, однако, адреналина во мне было столько, что я не остановился ни разу, пока не достиг следующего плато. Здесь моя карта обрывалась, и я пошел по компасу, на юг. Ночью я без сил упал на краю какого-то склона, и, боясь, что усну и замерзну, полез за книгами и спичками. В углублении, в снегу, я развел костер, осмотрелся - в темноте виднелись смутные очертания - я понадеялся, что это деревья. Так и вышло - это был малорослый кустарник. Я наломал сучья, подкинул в костер - и, только сняв перчатки, понял, как я замерз, несмотря на дневное солнце и постоянное движение.
        По равнине я двигался два дня - до ближайшего населенного пункта по моим расчетам было 500 км. Я составил карту движения, руководствуясь лишь своими воспоминаниями о моем единственном перелёте на вертолете.
        На шестой день я дошел до горной реки, понял, что шел верно - однако встал вопрос переправы - направо и налево виднелись лишь голые обрубки гор. Река зияла пустой черной линией меж двух белых холмов. Я спустился к берегу и понял, что придется плыть.
        Я разделся догола, связал свои вещи и одежду веревкой в большой тюк, взял его в травмированную недавним переломом руку, поднял над головой и вошел в ледяной поток. Я быстро переплыл реку - повезло, что течение было слабым. Едва я вылез на берег, как ноги и корпус скрутила судорога. Я с трудом стал одеваться. Руки не слушались. Надев на себя всё что было, я попробовал бежать на негнущихся ногах. Через некоторое время почувствовал, как подскочила температура, тело нагрелось и обмякло. Я шел ещё какое-то время и потом упал, почувствовав полное бессилие. Лыжи я бросил ещё у реки. Оставались лишь сухари и спирт. Была не была - ничего не оставалось. Я открыл спирт и сделал два глотка. Запил растопленным снегом и еле разжевал один сухарь. Энергия каким-то образом появилась. Я лег на спину и пролежал так час. Небо постепенно светлело - начинался седьмой день моего побега. Я встал и пошел по компасу, строго на юг, откуда прилетел. К вечеру я был так измучен ходьбой и холодом, что начал чувствовать подступающий сон. Засыпал на ногах, стоя, привалившись к камням, но приходил в себя и заставлял себя
двигаться.
        Были сумерки - я упал у края какого-то обрыва, уже не в состоянии встать. Я был готов сдаться, но тут послышался звук мотора. Я испугался, что это снегоходы. Мне не пришло в голову, что снегоходы не смогут пройти по моему пути. Звук становился все чётче, и вскоре я понял, что это трактор. При слабом свете его фар я сумел разглядеть, что нахожусь не на краю обрыва, а на вершине дорожной насыпи. Я встал и скатился вниз, прямо на дорогу. Затем поднялся и перегородив путь, замахал руками.
        Трактор остановился, из него выглянул пожилой мужчина. Я попросил его помочь мне, сделал ещё два шага навстречу и упал на колени. Почувствовал, как задрожали губы, как по лицу потекли слезы.
        Тракторист оказался рыбаком-экстремалом по имени Генте. Он долго и с изумлением расспрашивал меня, как я оказался в нивальном поясе, и какого же Одина катаюсь на лыжах в таких одичалых местах. Я сообщил, что затерялся, и он поздравил меня с тем, что я выжил. Я попросил его довезти меня до ближайшего города. Мы обменялись телефонами, я обещал навестить его в деревне, и он высадил меня у почтовой станции в поселке Кольмштих. Я попросил у него мелочь, позвонил в Посольство Польши в Швейцарии и попросил защиту. Сообщил, что был похищен и моей жизни угрожает опасность. За мной на вертолете службы спасения вылетели консул и юридический представитель.
        Ещё два часа, и, хвала всем богам, я был в посольстве. Меня отпоили зубровкой, накормили ужином, вызвали врача и организовали трансфер в Варшаву, по справкам, выданным о пропаже документов. Я убедил их пока не инициировать уголовное дело, пообещав передать все детали суду в Варшаве. Меня ещё раз допросили, записали данные, и следующим же утром отправили на самолёте в Варшаву. Там выдали новые временные документы, с ними я побежал к Анджею Д., моему однокласснику и другу, взял у него автомобиль и помчался в Краков.

*****
        Вот и последние факты, которые я изложу в этой тетради. О чем я хотел бы рассказать, Ли - мое крушение, моя трагедия. Когда я писал эти строки в дневнике, стараясь честно запечатлеть мои переживания, я хотел, чтобы рано или поздно ты о них узнала. Чтобы ты поняла, каково мне было. Я знал, что не смогу сказать об этом при встрече.
        Я приехал к нашему дому, поспешно поднялся по крыльцу, но дверь была закрыта снаружи. Я подумал, что, должно быть, срок родов настал, но тут наступил на ключи, которые кто-то (возможно, ты) положил под коврик у двери. Я открыл дом, побежал наверх, но в спальной никого не было. Я обежал все комнаты - никого. Зачем-то решил, что ты у матери, или в больнице.
        Я прошел на кухню, но обнаружил лишь пыль и наспех брошенные в умывальник чашку и блюдце. В сердце закралась тревога. Я огляделся и на кухонном столе увидел конверт. Взял его, открыл - оттуда выпало и со звоном покатилось по полу твое обручальное кольцо. Я схватил его, сжал в ладони и дрожащей рукой развернул письмо.
        Ты писала его своей рукой. Почерк был неровный, словно ты спешила.
        "Владик, когда ты вернёшься домой, если вернёшься, то меня там уже не будет. Это не ошибка, это мое решение.
        Клянусь, я бы всё отдала, чтобы не знать, что было со мной потом, после твоего отъезда, но я предчувствовала все это. Ты обрёк меня на то, что я не смогла вынести.
        Я с самого начала знала, что ничего не получится. И вот тебя нет уже три месяца. Все вокруг говорят, что ты жив, но почему-то тебя нет рядом со мной.
        Я хотела бы сказать много, но скажу одно: если захочешь что-то выяснить - не надо, не ищи меня больше. Забудь обо мне, забудь обо всем, что ты помнил. Отныне все будет иначе. Не ищи меня, слышишь? Не приближайся ко мне. Никогда.
        Лия."
        Голова сделалась чугунной. На ватных ногах, утопая в собственном сердцебиении, я дошел до дивана и упал на него. Перечитал все снова. Не веря, читая и перечитывая, я, словно через туман, через ускользающий разум, силился понять каждое слово, подыскивая ему иной смысл. Но всякий раз письмо заканчивалось фразой "Не приближайся ко мне. Никогда". Вконец осознав произошедшее, я дополз до бара, открыл виски и сделал пару больших глотков. Затем ещё.
        Вспомнил про мать и Патрика, и, в надежде разрешить эту дурацкую шутку, раскрыть в этом письме лишь твою дурацкую месть за моё отсутствие, надеясь найти тебя у матери, я поехал к ней.
        Напрасно я стучал - дом матери был закрыт. Патрик жил по соседству. Я бросился к нему, перелез через забор, вбежал в дом и громко позвал его по имени. Меня встретила Тереза. К этому моменту воля и самообладание мне окончательно отказали: сорвавшимся голосом я попросил Терезу позвать Патрика, как вкопанный, встал посреди гостиной, и по моему лицу потекли слезы.
        Откуда-то выбежали их сыновья, они начали разговаривать со мной, но Тереза, быстро усадив меня на диван, и забрав детей, крикнула в сад: "Патрусь, он тут! Скорее! Скорее!"
        На пороге показался взволнованный Патрик. Я только лишь бросил на него свой взгляд и понял - это правда. Правда, что ты ушла.
        - Не может быть, не может быть… - прошептал я, протягивая дяде твое письмо. - Она не могла…
        Патрик посмотрел на меня глазами, полными боли, и ничего не сказал.
        Я встал, вложил письмо прямо ему в руки, попытался что-то разъяснить, собраться с силами и задать вопросы, но, глядя на его родное лицо, заплакал. Патрик обнял меня и прижал к себе, приговаривая: "О, Влади, Влади!". Я попытался взять себя под контроль, но эмоции последних месяцев как водопад хлынули в открытый канал моего разрывающегося сердца: боль, напряжение от пережитого и чудовищная эта развязка сломали меня.
        Патрик привел меня в свой кабинет, усадил в кресло, и, видя, что мне становится лишь хуже, громко позвал жену. Я, впадая в дереализацию, будто бы через воздушный пузырь, слышал, как десятками голосов, они говорят о матери, о докторе Коваче. Затем Патрик говорил по телефону. Вскоре прибыл врач.
        - Посмотри, Яци, у него сейчас случится припадок! Пульс около трехсот! - сказала Тереза.
        Сознание мое колебалось - это был один из тех моментов, когда психика, не выдерживая накал, повергла меня в катализирующий сердечно-сосудистый криз. Судорогой сжало грудь, я начал задыхаться. Патрик схватил меня за руки, силой разжимая их, а доктор поставил мне укол в плечо.
        - Это всегда помогало, - сказал Ковач дяде. Через несколько минут я обмяк, почувствовав дурман. Патрик перетащил меня на диван и уложил.
        - Влади, я позвонил твоей матери, она вчера вернулась из России, сейчас в Варшаве. Она выехала к нам.
        - Где Лия? - спросил я немеющими губами и впал в полузабытье.

*****
        Мать приехала к вечеру. Патрик не отходил от меня ни на шаг. Я, освобождаясь от действия наркотика, сидел, завернутый в плед, и думал. За это время Патрик успел рассказать мне, что последний месяц ожидания ты была совсем беспокойной: постоянно просила его помочь сбежать, организовать выезд в Россию.
        - Она была в отчаянии, никого не слушала. Ее постоянно атаковали мысли, что ты не вернёшься, ей было страшно и она просила нас отправить ее домой. Мы с Режиной не понимали, что с тобой произошло. Твоя мать три раза звонила в школу, но ректор сообщал ей, что ты решил остаться и закончить обучение, а по правилам школы вы не имеете права общения с родными. Этого ни я, ни Режина сообщать Лии не хотели. Поэтому мы решили, что роды и хлопоты о ребенке немного отвлекут ее, нужно лишь потянуть время. Я часто приглашал ее к нам, она играла с детьми, много гуляла с ними. Мы старались ее отвлечь. Но Режина вынуждена была работать. Я тоже. Лия тайно уехала в двадцатых числах февраля. Больше я ничего не знаю.
        - Патрик, они держали меня силой. Это не было моим решением. Они не выпускали меня. Я сбежал.
        - Ты говоришь какие-то немыслимые вещи, Влади. Сейчас так никто не делает!
        Я лишь горько усмехнулся.
        Мать приехала к вечеру и сразу же забрала меня домой. Она никогда не была так внимательна ко мне, как в эти дни - проявляла материнскую заботу.
        Я попросил ее рассказать всё, что она знала.
        Также, как и Патрик, мать сообщила, что ближе к родам у тебя развилась паранойя, страхи атаковали тебя, ты стала все чаще говорить о том, что я никогда не вернусь, несмотря на разъяснения, что это не так и что я нахожусь в школе особого порядка, из-за чего возникли сложности с возвращением. Мать обещала тебе помочь разобраться со школой, но ее звонки ректору и меценатам ничего не дали. Она сообщила мне, что ты собралась и сбежала в Пермь, пока ее не было в городе. Она также сообщила, что ты родила сына в начале марта.
        Услышав это, я снова попытался убедить себя, что произошло недоразумение
        - Мама, где они? Скажи, что с ней? Я должен поговорить с ней, все объяснить.
        Мать тяжело вздохнула.
        - Влади, я расстрою тебя: я ездила к ней. Сын, мужайся. Она отказалась от ребенка и оставила его в роддоме.
        - Отказалась? - Я вновь почувствовал, как проваливаюсь в эмоциональную пропасть. - Отказалась?!
        - Она бросила его. Ушла из роддома, написав отказную. Я говорила с ней. Она ненавидит нас и не хочет тебя видеть: сказала мне, что отныне с нами покончено и запретила тебе являться к ней.
        Я остолбенел.
        - Нет, мама, нет, она бы так не сделала. Неправда! Она любит меня!
        - Но она сделала страшное, Владислав. Ребенок сейчас в одном из реацентров Перми для новорожденных.
        - Мой сын? - Я почувствовал слабость, головокружение и еле успел добежать до ванной - меня вырвало, из носа потекла кровь.
        Мать позвонила Ковачу.
        - Нужно что-то делать с этими припадками, Влася. У тебя может случиться инсульт. Ты слишком нервический.
        Доктор снова поставил наркотик. Под его действием я вновь отупел, ночь пролежал в своей детской комнате, в доме матери - она не отходила от меня ни на шаг. Открылась неприятная реакция на наркотик - по моему лицу текли слезы, но мышцы лица словно окаменели.
        - Господь с тобой, сын. Ты действительно ее любишь, - произнесла мать, - это невероятно. Вот что я скажу: ребенка мы вернем. Вернём с ее согласия и воспитаем. Не переживай, я займусь этим вопросом.
        - Я сам, - еле выговорил я. - Я должен сам.
        - Посмотри на себя! У тебя злость в руках! Ты же убьешь ее при первой встрече. Что ты будешь делать? Как ты себя поведешь? Не говори глупостей, сын, боже тебя упаси от этого.
        Злость в руках? Сквозь туман сознания я понимал, что действительно начал винить тебя в своей боли, в твоём бесчеловечном, чудовищном поступке.
        Мой мир был разрушен, моя идиллия была жестоко отобрана у меня. В те дни а моей голове зародилась и прочно обосновалась мысль, что ты виновата в моем несчастье. Внушили ли это мне слова родных, или я сам так придумал, но я начал винить тебя.
        Позднее я «остыл» и разъяснил себе, что был слишком самонадеян, попал в ловушку ситуации; ты была слишком испугана и повергнута в отчаяние - мы стали жертвами своих эмоций и обстоятельств. Чего я не мог понять и никак не оправдал - мысль и убеждение, что никакое отчаяние не могло довести тебя до того, чтобы отказаться от собственного ребенка - так можно было поступить только из низости. Моя боль тихо подтолкнула меня к ненависти и презрению. Любовь к тебе не отменяла наличие слепой жестокости к беззащитному существу, которую я так быстро приписал тебе. Следующие дни я обдумывал произошедшее, впадая то в самобичевание, то обвиняя во всем тебя.
        Доктор Ковач прописал мне транквилизаторы и провел попытку реанимировать пошатнувшуюся социальную структуру личности. Еще какое-то время я оставался у матери. Мы окончательно обговорили с ней сценарий действий касательно ребенка. Мать сообщила мне, что после роддома и вашего с ней безуспешного разговора, ты уехала в Екатеринбург, к подруге, чтобы укрыться от меня.
        Я втайне от матери позвонил в Пермь, сестре, позвонил нашим общим друзьям. Они узнали для меня, что тебя нет в городе уже около полугода, никто не знает, где ты. Сестра сообщила, что ни она, ни ее муж информацией не владеют.
        Картина сложилась жестокая: из-за происшествия со школой, я оказался вдалеке от тебя. Ты, не справившись с переживаниями, совершила отчаянный побег, и, не веря в наши отношения, отказалась от нашего сына. Подтверждением твоей записки и слов матери были слова Патрика, что в последние дни ты обвиняла всех во лжи, в насилии и уже никого не слушала. Твое нежелание общаться я мог угадать лишь по тому, что ты выбросила сотовый, который я купил тебе, и он был недоступен. Я ещё несколько раз посылал друзей к тебе домой, но твои родители неизменно говорили - она на теннисных сборах. Мать, видя мои попытки разобраться, на словах все более укрепляла мою уверенность в том, что ты поступила подло и низко.
        Я потерял надежду. Я злился, я почти ненавидел твое решение, твой поступок, я ненавидел и тебя, и себя. Как зомби я бродил по нашему пустому дому и не понимал, как мне дальше жить.
        Шатов был далеко, ехать в Пермь я не мог из-за отсутствия документов и внутренних сил. Слишком страшила меня встреча с этим городом, насквозь пронизанным воспоминаниями о тебе. Слишком пугала мысль о том, к чему может привести наша встреча. Я сомневался в своей адекватности.
        В спальной я нашел бутылку "Леро вье милленар". Я выпил её содержимое за пять минут. Затем выпил всё спиртное, что было в доме, и остаток дня находился во власти блаженного бессилия и алкогольной атонии.
        Я стал алкоголиком именно тогда. Именно в этот период, пытаясь пережить твой побег и твой поступок, я стал самым обычным алкоголиком: пил литрами, не просыхая, без остановки, пока не падал на пол и не замирал в ожидании временного паралича.
        Как ни странно, алкоголизм помог справиться с припадками и сердечной судорогой.
        Через некоторое время я понял, что если не остановлюсь, то умру.
        Я поехал к матери, уточнил у нее, как идут дела в Перми. Она сообщила, что все держит под контролем. Спросила, что я планирую делать.
        Я не знал, как быть, но все чаще думал об Адельмаре, как о единственной опоре последних дней. Я понял, что возвращение в школу будет для меня равноценным замещением и алкоголизму, и постепенному омертвлению моей молодой души. Чувства притупились, жизнь стала скупой и черствой. Я принял решение.
        - Мама, я решил вернуться обратно в женевскую школу. Могу ли я попросить тебя заняться пермским вопросом? Я понимаю, что я должен сделать это сам, но я без сил, без прав, я не могу. Я не способен. Мне с этим сейчас не совладать. Могу я доверить тебе получение прав на ребенка?
        - Конечно, Влася, конечно, сын. Я все сделаю. Ты уверен, что хочешь вернуться?
        - Да. В моем нынешнем состоянии я по достоинству оценю весь комплекс незаконных методов этого заведения. Я хотел их уничтожить, но передумал и закончу обучение. Моя жизнь здесь разрушена. Все, ради чего я жил, утеряно. Я пойду вперёд как могу. Там посмотрим.
        Мать улыбнулась.
        - Ни о чем не сожалей. Ни в чем не сомневайся.
        Я внимательно посмотрел на нее. В эту минуту она виделась мне матерью - такой, которой, в сущности, никогда не была на самом деле.
        - Не подведи меня. - Попросил я. - Спасибо тебе за то, что решаешь этот вопрос за меня.
        Она улыбнулась и обняла меня:
        - Иди, живи свою жизнь.

*****
        Я уехал в тот же вечер. Был конец марта. По пути я заехал к моему новому другу, рыбаку Генте и заключил с ним соглашение - я оставил ему крупную сумму денег, продав пару своих дурацких злотых часов, подаренных матерью в разные годы, и попросил его один раз в неделю привозить алкоголь к той самой насыпи, где мы встретились впервые. Он обещал.
        Я вернулся в школу, переговорил с ректором, получил похвалу за побег и тут же наказание за эту дерзость. С этих пор ко мне относились с особым уважением и закрывали глаза на трехдневные отлучки раз в неделю, во время которых я ездил за спиртным.
        Мы с Аделем напивались так, что часто не могли стоять ровно на построении. За годы обучения я отточил свое мастерство стоять по струнке даже будучи мертвецки пьяным.
        О том, что произошло, я рассказал только Адельмару.
        Годы протекли быстро. Я почти не думал о тебе. О том, что жизнь полна сюрпризов, я узнал чуть позднее, а пока я возвратился домой с дипломом одной из самых престижных школ мира и получил очень много любопытных предложений о продолжении карьеры. Я не знал, что ждёт меня дома.
        На этом я закончу первую часть повествований. Понимаю, какой пустой она кажется без твоего дополнения, без твоей правды, Ли. Я ещё раз напомню тебе, что я жду твою повесть.
        Мы обязаны написать правду и раскрыть ее потомкам. Потому что наш сын, а также все мои дети должны понимать, кто мы и как мы пришли к тому, что имеем сейчас.
        Я продолжу рассказ позднее. Прошу тебя, Лия, напиши мне.
        Вместо послесловия
        Джино закрыл ноутбук и устало посмотрел на часы - было пять утра. Несколько раз за ночь он прекращал чтение этого эмоционально перегруженного, но вместе с тем невероятно искреннего и открытого повествования.
        «Болек был прав - жизнь отца никогда не была простой. Как же я ошибался!» - подумал он. До начала дня он размышлял о прочитанном: судя по всему, отец очень доверял матери. Молодость - пора беспредельной искренности в отношениях.
        Улучив момент, когда никто не видел, он подошёл к Болеславу и попросил его сообщить пароль от папки с продолжением.
        Болеслав улыбнулся.
        - Видишь ли, я его не знаю. Поговори с отцом.
        Весь день Джино сгорал от желания узнать, как сложилась судьба отца после этих ужасных событий. Тайна собственного рождения, хоть и была раскрыта ему отцом, и, частично, матерью, так и не была принята им до конца. Косвенно он понимал, что родители стали жертвами не по своей воле, но за свои детские потери все равно винил обоих. Он никогда не видел свою мать, но очень много слышал о ней. А первые письма, которыми им удалось обменяться за спиной Влада, когда они узнали друг о друге, почти ни о чем не говорили. Он знал, что это была не первая тайна и далеко не последняя авантюра его бабушки, с которой пришлось столкнуться и отцу, и многим членам семьи. Клан хранил много секретов. Джино боялся, что если намекнет отцу о прочитанном, то навсегда потеряет доступ к устройству. Он решил дождаться приезда брата. Генюсь - хакер, он взломает папку. Он был уверен, что брат поможет.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к