Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Любовные Романы / ЛМНОПР / Макбейн Лори: " Дьявольское Желание " - читать онлайн

Сохранить .
Дьявольское желание Лори Макбейн


        Осиротевшая Элисия оказалась под опекой коварной родственницы, немедленно задумавшей продать юную красавицу в жены развратному богатому старику. Девушка предпочла побег в неизвестность — и в Лондоне попала в сети великосветских негодяев, решивших использовать ее как орудие мести молодому маркизу Тривейну. Маркиз, чтобы избежать скандала, вынужден жениться на Элисии. Однако пути любви неисповедимы, истинная страсть рождается в самых невероятных ситуациях…

        Лори Макбейн
        Дьявольское желание

        Глава 1

        О, слезы, бесполезные, незваные,
        Зачем туманите мне душу и глаза,
        Зачем такой тоскою полно сердце,
        Когда, любуясь золотом жнивья,
        Я думаю о днях, минувших безвозвратно.
    А. Теннисон

        Высоко в полуденном облачном небе парил вольный жаворонок. Его легкая крылатая тень быстро неслась над осенним многоцветьем лесов и полей. Звонкая песня разносилась в кристальном воздухе, нарушая первозданную тишину, проникая под сень сплетенных ветвей старой дубравы и далее до самого низа, до мягкого красно-золотого ковра опавших листьев, вобравшего в себя этот животворный звук.
        Словно отвечая жаворонку, лес ожил, наполнился щебетом и шорохом деловитых своих обитателей, старательно припасающих пищу для грядущей зимы. Внезапно посторонний громкий звук ворвался в беззаботную перекличку птиц и зверьков. Все смолкло, и на поляне воцарилась тишина. Внезапное настороженное молчание, повисшее здесь, резко подчеркивалось угрожающим отдаленным лаем гончих и топотом копыт.
        Неугомонные птицы разлетелись, пышнохвостые белки поспешили скрыться в своих укромных дуплах, когда из-за деревьев на поляну выбежала, ломая по дороге ветки, стройная девушка.
        — Эй! Талли-хо!  — Охотничий клич перемежался грубым смехом.  — Куда подевалась эта лисичка-девчонка? Проклятие! Не теряйте ее из виду, парни!
        Азартные голоса, становившиеся все громче, заставили ее заметаться. Крики стремительно приближающихся всадников и конское ржанье сливались в угрожающий гул.
        Элисия, казалось, уже чувствовала затылком жаркое дыхание преследователей. Торопливо подхватив юбки, она перелезла через упавшее дерево и, прислонившись к стволу вяза, остановилась отдышаться. Грудь ее тяжко вздымалась, она слышала громкие голоса пробиравшихся через подлесок мужчин. Они приближались, они вот-вот настигнут ее… Она погибнет, если не найдет убежище. Дрожа от страха, она увидела движение ветвей на дальнем краю поляны, услышала горловое подвывание бегущих по следу собак. Каждая секунда была дорога.
        Она застыла, скованная страхом, только взгляд заметался, как у загнанного зверька, обшаривая окружающие заросли в поисках укрытия. Вдруг она заметила в упавшем дереве дупло, отверстие которого почти совсем скрывалось в пышных зарослях травы и больших резных листьев папоротника. Не теряя времени, она нырнула в прохладную темноту ствола и, растянувшись на влажной трухе внутри, расправила над собой примятый папоротник. С содроганием она ощутила шевеление потревоженных ею ползающих обитателей сгнившей древесины. Однако Элисия тут же забыла о них, и горло ее перехватило от ужаса: топот копыт несся на нее, земля под ее телом сотрясалась. Казалось, сейчас ее затопчут насмерть.
        — Чертов болван! Ты упустил ее!  — Капризный голос раздался, казалось, прямо у нее над головой.
        — Пропади все пропадом, это ты задержал меня… И тут ты ее видел, и там!..  — отозвался другой, не менее обозленный.
        — Первая сносная фигурка, какую увидел я в этом Богом забытом графстве, и на тебе!  — продолжал досадовать первый голосом, полным жалости к себе.  — Удрала! Ты разглядел эти роскошные, сверкающие волосы? Соблазнительная лисичка! А эти длинные ножки!.. Ей-богу, я не я буду, если допущу, чтобы от меня ускользнул этот приз, да еще после такой погони!
        Элисия услышала скрип седла под нетерпеливым всадником и многозначительное пощелкиванье хлыста.
        — Где эти чертовы псы? Если б они учуяли, мы бы живо ее обнаружили. Готов поклясться, что заметил какое-то движение вон там.
        — Похоже, они взяли след в той стороне,  — заметил второй всадник при звуках отдаленного лая и криках егерей.
        — Проклятие! Надеюсь, это окажется девчонка! Если это всего лишь заяц, я с них шкуру спущу. Эта девка сегодня согреет мою постель. Тут чертовски холодно, чтобы спать одному.  — Он с досадой вздохнул.  — И лучше бы нам найти ее поскорее, потому что я уже выдохся. Так устал, что дышать невмоготу, не то что девчонкой заниматься. Как же мне хочется обратно в Лондон!.. Там за удовольствиями не надо скакать по кустам. Множество красоток ждут не дождутся, когда я обращу на них внимание,  — хвастливо закончил он.
        — Ты обленился, друг мой. Погоня придает победе остроту. Однако поторопимся, иначе постель тебе будет сегодня согревать грелкой твоя старая экономка,  — усмехнулся его приятель.
        — Сегодня меня погреет эта рыженькая. А ты можешь попользоваться экономкой или одной из посудомоек… Кажется, тебе они больше по нраву,  — насмешливо захохотал первый.
        — Птичка пока еще не поймана, и, кто знает, может, поглядев на тебя, она бросится в мои объятия.
        — Черта с два, так я и позволю,  — вскинулся его друг.  — Держу пари на упряжку моих вороных, что ночь еще не кончится, а она уже будет умолять меня взять ее с собой в Лондон.
        Элисия услышала раскаты их дружного хохота и задрожала, ощутив, как затряслись хрупкие стены ее убежища, когда кони с ее преследователями перемахнули через упавшее дерево и понеслись во весь опор на лай взбудораженных псов.
        Едва дыша, Элисия подождала, прислушиваясь к удаляющемуся топоту копыт. Затем, все так же затаив дыхание, она осторожно выглянула и сквозь зеленое кружево листьев и трав увидела лишь опустевшую поляну. Наконец-то ее оставили в покое.
        Медленно, словно пугливый зверек, она выползла из своего случайного укрытия и замерла, готовая снова спрятаться при первом признаке опасности. Но все было тихо, и она стала пробираться меж деревьев к дороге.
        Слезы ярости и пережитого страха жгли ей глаза, губы дрожали. Только что Элисия ощутила себя диким зверем, которого травят собаками для развлечения и удовольствия. Неудивительно, что жители деревни не выпускали своих юных дочерей одних из дома, когда лондонские денди-сумасброды делали неожиданные набеги в свои поместья. Щеголяя облегающими сюртуками и атласными галстуками, сверкая драгоценными перстнями на длинных холеных пальцах, они считали своей собственностью любое смазливое личико и ожидали немедленного выполнения своих желаний, превращая дни своего пребывания в поместьях во всеобщий хаос. Богатые развратники нагло пользовались своими правами землевладельцев, запугивая арендаторов и соблазняя их дочерей. Ни одной хорошенькой мордашке, будь она горничной в барском доме или последней молочницей, не удавалось избежать их похотливых глаз.
        А теперь она, Элисия Димерайс, девушка благородного происхождения, была бесконечно унижена и вынуждена прятаться в лесу, как испуганный зверек, в страхе за свою жизнь. Ей пришлось спасаться от изнывающих от скуки лондонских бездельников, жаждущих удовлетворения низменных страстей. Если бы она, как раньше, находилась под защитой отца, они бы не осмелились даже приблизиться к ней. Она была бы равной им по имени и положению в обществе. Красота, не охраняемая семьей, была тяжким бременем.
        Но более всего возмущало Элисию предательство собственной тетки. Именно она послала девушку в дубраву на северном краю поместья, прекрасно зная, что молодой лорд Тэннер приехал навестить свое владение с компанией таких же беспутных прожигателей жизни. Несомненно, гаденькая мысль о возможной встрече их с Элисией, посланной набрать желудей, гнездилась в ее голове, как червяк в гниющем яблоке.
        Тетя Агата, казалось, получала какое-то садистское удовольствие, всячески унижая и третируя племянницу. За какие грехи терпела Элисия это наказание? Каких богов прогневила, что послали они ей такую судьбу? В который раз она пыталась понять, что происходит. Если бы можно было повернуть время вспять и возвратить прежние счастливые дни! Счастливую пору невинного детства… Но все это осталось лишь в воспоминаниях.
        Элисия замедлила шаг, чувствуя себя в безопасности, обогнула луг с пасущимися овцами. Она не замечала, что подол ее платья был весь в грязи и репейниках. Под ногами уже была знакомая каменистая тропинка, и она так задумалась о родителях, что не замечала ни туч, набежавших с севера, ни усиливающегося ветра, треплющего золотые кроны осенних деревьев.
        Тот же ветер растрепал ее кудри и разрумянил бледные щеки. Похолодало, и Элисия плотнее запахнулась в шаль, поеживаясь от пробиравшей сквозь легкое шерстяное платье стужи.
        С кошачьей грацией она перебралась по скользким мокрым камешкам через журчащий ручей и увидела в отдалении большой усадебный дом. Он почти скрывался от ее взгляда среди вековых дубов, но она и так наизусть знала каждый его негостеприимный камень. Ей, наверное, на всю жизнь врезались в память его безобразный силуэт, унылые серые каменные стены, его наглухо закрытые ставнями окна и всегда запертая дверь…
        Элисию обуревало желание пройти мимо старого дома, не замечая этого неприятного здания, но, увы, это было невозможно. Со дня смерти родителей она жила в Грейстон-Мэнор, у своей тетки.
        Как изменилась ее жизнь с этого рокового дня! Из ее памяти никогда не изгладится отцовский щегольской новенький фаэтон, перевернувшийся на крутом повороте неподалеку от их дома. Обезумевшие от страха кони понесли, волоча за собой перевернутый экипаж, под которым нашли свою смерть ее родители.
        После их гибели Элисия осталась одна на целом свете, без опекуна, который мог бы позаботиться о делах и наследстве, когда армии заимодавцев и торговцев накинулись на поместье, как стервятники, почуявшие легкую наживу.
        Чарлз Димерайс, ее отец, пребывая в блаженном неведении своей судьбы, не оставил завещания. С его смертью прекратился источник дохода, на который они, собственно, и жили изо дня в день: карточные выигрыши. Именно эти деньги, да еще небольшое наследство, оставленное отцу его бабкой, позволяли им жить вполне безбедно, хотя и без роскоши. Однако вскоре Элисия с ужасом обнаружила, что от этого постепенно таявшего наследства остались лишь неоплаченные долги.
        В уплату требовалось продать все: ее родной дом, всю обстановку, лошадей. Трудно было покинуть Роуз-Арбор[1 - Розовый куст (англ.).], поместье, в котором родилась, и совсем невыносимой была мысль расстаться с ее драгоценным Ариэлем, жеребцом, которого она, можно сказать, сама вынянчила.
        Они с братом Айаном очень рано освоили азы верховой езды. Элисия так прекрасно владела этим искусством, что не много нашлось бы мужчин, равных ей в этом. Ее обучали отец и Джимс-Добряк, их конюх, обладавший легкой рукой и умением понимать лошадей так, словно читал их мысли. Благородные животные были для Эли-сии неотъемлемой частью существования, необходимой ей как воздух. Она обожала мчаться как ветер, как вольный и своенравный дух болотистых равнин. Ариэль был чистокровным арабом, белым, с лоснящимися боками и тонкими ногами скакуна, которые едва касались земли, когда он радостным галопом нес Элисию сквозь утренний туман.
        Элисия прекрасно знала, что ее эскапады вызывали пересуды в окрестных деревушках. Она своими ушами слышала, как они сплетничали о ней, но досужие домыслы ее нимало не беспокоили. Скорее даже забавляли, особенно напыщенные разглагольствования самозваной блюстительницы нравов из близлежащей деревни вдовы Макферсон.
        — Так скакать на коне, как она, Боже упаси. Вы не поверите, но она разговаривает с этим зверем. Да, да! И, всеми святыми клянусь, он ее понимает!  — Возмущенная вдова пророчески закатывала глаза.  — Я вижу, как темные тучи сгущаются на горизонте. Она язычница! Попомните мое слово!
        Но Элисия только смеялась, слушая мрачные речи вдовы, которым жадно внимали доверчивые соседи.
        Вдова Макферсон повторяла свои грозные предостережения из года в год на протяжении всех лет жизни Димерайсов в соседствующем с деревушкой имении. Однако местные жители поверили наконец ее пророчествам, когда на другой день после трагической смерти родителей пришло известие о том, что брат Элисии, офицер Британского флота, без вести пропал в море. Плотно закрыв двери, жители деревни со страхом прислушивались к бешеному топоту копыт, когда, получив печальную весть, Элисия с развевающимися длинными волосами пронеслась ночью вскачь мимо их домов и Ариэль белой молнией мелькнул во мраке.
        Тогда она проскакала на Ариэле в последний раз. Не прошло и недели, как в Роуз-Арбор явилась родственница, о которой девушка и слыхом не слыхивала, назвавшаяся сводной сестрой ее матери. Элисии смутно вспомнилось, что мать рассказывала однажды, как жила в юности со сводной сестрой, но больше никогда о ней не упоминала. «Все это в прошлом»,  — невесело добавила мать, и голубые глаза ее потемнели от грустных воспоминаний. Это был единственный раз, когда Элисия видела свою мать несчастной.
        Агата Пенвик, высокая, сухопарая женщина лет пятидесяти, с властными замашками, тут же прибрала весь дом к своим рукам. Ее маленькие бесцветные глазки, глубоко сидевшие на костистом некрасивом лице с длинным острым носом, зорко перебегали с предмета на предмет; разглядывая обстановку дома, прикидывая ее стоимость до последнего шиллинга.
        — Я — единственная оставшаяся на этом свете родственница твоей матери. И по-моему, со стороны отца у тебя тоже нет никого, кто мог бы теперь взять на себя заботу о твоем воспитании,  — объявила она холодным, бесстрастным голосом, в котором не слышалось ни капли теплоты или сострадания к горю девушки.  — Деньги, если, конечно, что-то останется после уплаты долгов твоих родителей, пойдут мне в счет твоего содержания за то, что я возьму тебя в приличный дом.
        He долго думая, Агата для расплаты с кредиторами и адвокатами распродала на аукционе все имущество Ди-мерайсов. В результате остались довольны все, кроме Эли-сии, чьи пожелания были безжалостно отметены как сентиментальная чушь.
        У девушки сердце разрывалось, когда Агата с ледяным равнодушием уволила всех верных слуг, большинство из которых прослужили в семье больше тридцати лет.
        — Им придется искать новых хозяев. Мне они не нужны. Да и что толку от стариков,  — оборвала тетка мольбу Элисии взять их в Грейстон-Мэнор.
        Несчастная девушка постаралась утешить их, обещая, как только сможет, подыскать всем новую службу. Однако в душе она сомневалась, что самым старым удастся куда-то наняться, да и вряд ли они захотят подыскивать новое место.
        Верные слуги уже собрались на покой и оставались у Димерайсов только из любви к ним и чувства долга.
        Вечером накануне отъезда из Роуз-Арбор Элисия готовилась ко сну, а Бриджет, старая нянька, расчесывала ее шелковистые длинные волосы, как делала каждый вечер с раннего детства своей любимицы. Она улыбалась, стремясь подбодрить юную воспитанницу, но морщинистые щеки были мокры от слез.
        — Думайте о себе, мисс Элисия, и не забивайте свою хорошенькую головку лишними заботами. Если я вам понадоблюсь… что ж, вы знаете, где меня найти. Хотя домик моей племянницы невелик и путь до него неблизкий, но вам всегда будут там рады. Потерпите. Увидите, мы снова будем вместе, как раньше… И придет день, я стану нянчить ваших малышей, как когда-то вас с Айаном, упокой, Господи, душу его в мире.
        Элисия улыбнулась в ответ, но про себя подумала, что прошлого не вернешь.
        Глаза девушки наполнились слезами при мысли об Ариэле. Тетка Агата отправила его в Лондон, чтобы продать подороже, чем здесь, в северных графствах. Элисия слезно умоляла ее сохранить жеребца, но та лишь отмахивалась от просьб племянницы, заявив, что на новом месте у нее не будет времени на скачки и прочие игры.
        Единственным утешением Элисии было то, что Джимс-Добряк тоже отправился в Лондон, где должен был лично ухаживать за Ариэлем вплоть до его продажи, а потом подыскать себе работу. Она знала, что Джимс позаботится о белом красавце арабе, который, за исключением ее и Джимса, никого к себе не подпускал. Девушку это очень тревожило: она боялась, что такой «конь одного хозяина» придется не ко двору новым владельцам. Ей оставалось лишь надеяться, что новый хозяин отнесется к жеребцу ласково и даст возможность свыкнуться с новой обстановкой. В душе девушки теплилась слабая надежда, что Джимсу удастся устроиться грумом при породистом коне. Элисии никогда не забыть своего любимца. Ни одна, даже самая вышколенная лошадь не могла ей заменить Ариэля.
        Грейстон-Мэнор оказался мрачным серым домом, которому весьма подходило его угрюмое название. Элисия невольно содрогнулась, когда они подъехали по круговой подъездной аллее к ничем не украшенной парадной двери. Она чувствовала себя подавленной, проведя всю дорогу в молчании, так как тетя Агата за все время не проронила ни слова.
        Это было два года назад. Как тогда, окидывая взглядом ничуть не изменившийся серый фасад, Элисия заставила себя вернуться в настоящее.
        С глубоким вздохом она стала подниматься по пологому склону к дому, мимо вековых дубов, из года в год крепко стоящих на семи ветрах. Неподвластные времени и ненастью, они встречали каждую новую весну буйной листвой, заставляя Элисию завидовать их силе и стойкости. Вот и сейчас, осторожно обходя дом сбоку, она с отчаянием сравнила с ними свою хрупкость и беспомощность. Добравшись наконец до черного хода, девушка тихонько отворила массивную дверь, стараясь остаться незамеченной. Прокравшись по черной лестнице до первой площадки, она миновала еще одну узенькую дверь, за которой шла лестница в комнаты прислуги. Там, позади них, отделенная еще одной лесенкой, ведущей на чердак, находилась ее каморка. В ней стояла кровать и выброшенный за ненадобностью обветшалый стул с полинявшей ситцевой обивкой. Истертый почти до дыр коврик на полу и маленький комодик, в котором хранились ее пожитки, придавали еще большую убогость обстановке. Несколько жалких платьев висело на укрепленной в углу комнаты перекладине. Их вид, казалось, безмолвно укорял ее.
        Элисия посмотрела на них с отвращением. Они выглядели обвисшими тряпками, да, в сущности, ими и были: латаные-перелатаные локти, штопаные, потертые манжеты, выцветшие воротники. Ей больно было вспоминать шкаф с душистыми сашо, полный ярких шелковых и бархатных платьев, которые она когда-то носила, ряд кокетливо выглядывающих из-под них туфелек той же материи.. Элисия отвернулась от нынешнего плачевного зрелища и прошла к кровати, громко стуча деревянными башмаками, прочной обувью, в которой можно было без ущерба ходить по грязи и лужам полей и проселков. Не то что в тоненьких атласных или кожаных! Те сразу бы промокли.
        В промокшем платье стало совсем холодно, и Элисия начала дрожать. Она принялась расстегивать лиф, как вдруг в дверь постучали. Не откликаясь, она наблюдала, как кто-то пробовал повернуть дверную ручку. Дверь была закрыта, и неизвестный ничего не мог поделать. В дверь принялись стучать уже настойчивее.
        — Эй, отзовитесь. Олли знает, что вы тут. У Олли к вам сообщение. От хозяйки.
        Элисия неохотно открыла дверь, заранее предвидя поворот событий. На пороге с наглой ухмылкой на толстых губах стоял здоровенный детина лакей Олли.
        — Ну вот, так-то лучше,  — произнес он, уставившись на растрепанные локоны червонного золота и раскрасневшиеся щеки девушки.
        — Что за сообщение?  — холодно осведомилась Элисия.
        — Чтой-то мы так недружелюбны? А ведь Олли может оченно облегчить вам жизнь, если станете с ним поласковей.  — И он протянул свою мозолистую лапищу с грязными, обломанными ногтями к пуговке на лифе, которую Элисия пропустила, застегиваясь в спешке.
        Она оттолкнула его руку и, яростно сверкнув глазами, предостерегающе проговорила:
        — Не смей прикасаться ко мне!
        Он лишь рассмеялся в ответ, но глаза его не улыбались, а глядели с холодной жестокостью змеи, наслаждающейся жалким сопротивлением добычи.
        — Что? Продолжаешь разыгрывать из себя важную леди? Я-то думал, что это из тебя уже повыветрилось… ан нет, все еще считаешь себя выше таких, как я. Посмотрим, красоточка, посмотрим,  — он отвратительно ухмыльнулся, похотливо разглядывая ее.  — Олли еще уложит тебя в постель, милашка, и, спроси у служанок, получишь удовольствие. Олли умеет как следует приласкать… — Он презрительным щелчком поддел щеколду на двери.  — И не думай, что этот огрызок железа остановит меня.
        — Тебя надо отхлестать кнутом! И если ты будешь продолжать свои оскорбления, я…
        — Ну что ты сделаешь?  — На толстых губах вновь заиграла гнусная улыбочка.  — Побежишь жаловаться тетеньке? Ха! Что это даст? Если бы ее заботило твое благополучие, ты не жила бы здесь наверху и не трудилась похлеще судомойки. Нет, Олли нечего бояться гнева хозяйки.  — Он злорадно ухмыльнулся, зная, что Эли-сии нечего ему возразить.
        — Что ж, возможно, она не станет вмешиваться,  — мягко проговорила она,  — но я прострелю твою тупую башку, если осмелишься пальцем меня тронуть.  — Элисия прищурилась и, холодно улыбнувшись, тихим голосом добавила: — Я очень метко стреляю… и редко промахиваюсь, когда целюсь в лоб какой-нибудь гадине.
        Это не было пустой угрозой. Глубоко под матрасом у нее был спрятан отцовский пистолет. Собственно, она сохранила его как память, но теперь он мог пригодиться по своему прямому назначению.
        Ухмылка сползла с лакейского лица, и он по-новому, с настороженностью в бегающих глазках, уставился на стоявшую перед ним девушку.
        — От тебя можно ждать и такого. Слышал, что благородные часто странно себя ведут. С чего бы тебе в меня стрелять? Олли всего-навсего предложил тебе поразвлечься,  — плаксиво протянул он, передернув плечами. Голос его звучал примирительно, однако хитрые глазки неотрывно следили за выражением ее лица.
        — Что велела передать мне моя тетя?  — спросила Элисия, отстоявшая на этот раз свою независимость.
        — Хочет, чтобы вы спустились в гостиную,  — угрюмо пробурчал Олли и с плохо скрытой злостью затопал по деревянным ступенькам вниз.
        Элисия последовала за слугой, раздумывая, что на этот раз потребовалось от нее тетке, чем она недовольна: полы недостаточно выскоблены, или окна надо помыть, или постельное белье проветривать? Всегда находилось что-то якобы упущенное племянницей, но не избежавшее пронзительного взгляда тети Агаты.
        Девушка прошла по вечно сумрачному большому холлу при входе. Темные дубовые панели, казалось, поглощали почти весь свет, сочившийся сквозь два узких окна. Легонько постучав, Элисия вошла в гостиную и остановилась в почтительном молчании под ледяным взором тетки.
        — Я вижу, ты прогуливалась,  — недовольный взгляд насквозь пронизывал девушку.  — Полагаю, о желудях ты позабыла? Я ведь просила тебя собрать немного для меня, но ты всегда думаешь только о своих удовольствиях. Ты ведь ходила за северное поле, не так ли?  — Бесцветные глазки тети Агаты сверкнули торжествующим огнем.
        Элисия закусила губу, стараясь сдержать захлестывающие ее гнев и ненависть к этой жестокой женщине.
        — Мне очень жаль, что я забыла про желуди,  — наконец выдавила из себя Элисия. Она понимала, о чем хочет услышать тетка, но не собиралась удовлетворять ее извращенное любопытство.
        — Забыла! Ха! Судя по твоему виду, ты вообще о них не думала,  — прошипела Агата, заметив грязь и мокрые пятна на платье Элисии.  — Кажется, ты вообразила, что можешь пробраться в мой дом незаметно, как простая судомойка, провалявшаяся всю ночь с кем-то в стогу? Не так ли, мисс? Может быть, ты все это время вовсе не цветы собирала?  — многозначительно произнесла она, глядя на несколько полевых цветов, которые Элисия сорвала и забыла в кармане передника.  — Может быть, ты обронила где-нибудь свою невинность? Наверное, целовалась под кустом с каким-нибудь конюхом?  — ядовито добавила она, не сводя с племянницы маленьких злобных глазок.
        Элисию передернуло от незаслуженного оскорбления, плечи ее сгорбились под тяжестью вопиющей несправедливости. Она только что пережила унизительный страх, продрогла до костей, от усталости не чуяла под собой ног. Скорее всего тетка решила полюбопытствовать, удалось ли племяннице на этот раз вернуться живой и невредимой после ее поручения. Сейчас девушке больше всего хотелось погреться на кухне у огромного очага и выпить чашку крепкого горячего чая. Но когда Элисия повернулась, чтобы уйти, Агата остановила ее.
        — Я хочу поговорить с тобой.
        — Хорошо, тетя Агата, но я хотела бы сначала переодеться и выпить чашку…
        — Успеется,  — грубо оборвала ее Агата.  — Можешь побыть в мокрой одежде, пока я не закончу. Ты вполне заслужила это своей нерадивостью.
        «Вернее, это наказание за то, что вернулась целой»,  — иронически подумала Элисия, обводя взглядом унылую гостиную с ее серо-зелеными обоями, полосатой оливковой обивкой дивана и стульев и зеленовато-коричневым ковром на полу. Суровые лица семейных портретов и холодные даже на вид мраморные столики для безделушек многократно отражались в зеркале над камином, удивительно не соответствуя вычурной резьбе его золоченой рамы. В камине горел небольшой огонь, и Элисия невольно попыталась к нему приблизиться.
        — Сядь там.  — Тетка повелительно ткнула пальцем на жесткий стул у окна. Элисия медленно опустилась на него, пытаясь поудобнее устроиться на деревянном сиденье. От оконной рамы струился холод, и девушку пробрала дрожь.
        Тетя Агата разместилась на полосатых атласных подушках дивана, стоящего перед камином, жадно поглощая все тепло от невысоких языков пламени, и пригладила якобы выбившуюся из прически прядку. Элисия никогда не видела, чтобы хоть единому волосу удалось выбиться из тугого пучка на затылке. Так же как ей никогда не доводилось наблюдать, чтобы лицо тетки озаряли радость, улыбка или любовь. Агата источала лишь одну непреклонную суровость.
        За те два года, что Элисия провела в Грейстон-Мэ-нор, она ни разу не услышала от тетки доброго слова, обращенного к кому бы то ни было. Однако девушке всегда казалось, что к ней Агата относится еще враждебнее, чем к другим. Взяв Элисию к себе в дом, тетка приобрела не племянницу, а служанку для черной работы с тем дополнительным удобством, что ей не надо платить.
        Элисия была совсем обескуражена. Ее воспитывали как леди, берегли, холили и лелеяли. Родители-аристократы баловали ее и нанимали учителей, чтобы всячески развивать ее ум и способности. Положение последней служанки оказалось для нее страшным ударом. Нет, ленивой ее нельзя было назвать. Она жила в постоянной готовности всем помочь и выросла сильной, ловкой девушкой, увлекающейся верховой ездой и тому подобными занятиями, не слишком принятыми для девушек ее круга.
        Если бы ее семья просто обеднела, она с радостью помогала бы родителям всем, чем могла. Даже если бы для этого понадобилось на четвереньках скоблить полы… Она с готовностью принесла бы эту жертву ради семьи и не чувствовала бы себя униженной и оскорбленной.
        Но здесь, в Грейстон-Мэнор, у Агаты вовсе не было нужды подвергать ее подобным испытаниям. Родная тетка превратила ее в поломойку, нагруженную нескончаемой поденщиной. У любой служанки в доме было больше свободы, чем у Элисии. Здесь она была никто, существуя на голом холодном пространстве между слугами и госпожой, отрезанная от всего и вся. Прислуга знала, что Элисия принадлежит к высшему классу, что она племянница хозяйки поместья, и держалась от нее на расстоянии, полностью лишив своего общения. При этом они не сомневались, что Агата палец о палец не ударит в защиту Элисии, и бедной девушке приходилось работать за троих. Поместье тетки оказалось для молодой леди работным домом. Элисия не имела ни минуты отдыха. Ей некогда было остаться наедине со своими мыслями. Девушка постоянно что-то убирала, чистила, мела. То она до седьмого пота натирала воском старинную мебель и дубовые панели, то скребла до блеска полы, то вытирала пыль, то штопала белье… пока не валилась с ног.
        При этом Агата всегда находилась поблизости, наблюдая, указывая, распоряжаясь, и никогда ни к чему не притрагивалась. Элисия часто думала, что той доставляет удовольствие щелкать бичом над вечно занятой работой племянницей.
        Теперь Элисия с горечью вспоминала, как боялась оказаться обузой, обременить свою тетку. Все повернулось совсем по-другому. Хозяйство в доме Агаты велось крайне экономно, без каких-либо излишеств, а скудная еда, предназначенная племяннице, с лихвой покрывалась исполняемой ею изнурительной работой, которая наверняка возмещала ее возможные долги тетке.
        И все это произошло, когда Элисия так нуждалась в любви и понимании, в то тяжелое время, когда она осталась сиротой, вырванной с корнями из родного дома, где безмятежно протекало ее счастливое детство. Обездоленная, она жаждала дружеской улыбки, доброго слова, но ей досталась лишь боль воспоминаний. От окружающих она видела только ненависть и оскорбления.
        Элисия постоянно чувствовала на себе надзирающее око Агаты. Та была неистощима на подлые выдумки, подталкивающие девушку к опрометчивым поступкам, а затем с особым злорадством наказывала за них. Девушка понимала, что злая, подлая женщина хочет ее сломить, но решила, что не доставит тетке такого удовольствия. Она не сдастся, она будет бороться, если не открыто, словами, то молча. У нее еще осталась частица прежней гордости.
        К концу дня, когда постоянные попреки Агаты становились невыносимыми, а все тело ломило от усталости, она карабкалась наверх, в свою чердачную каморку, холодную и убогую. Сколько раз смотрела она из окошка вдаль, мечтая о несбыточном, вспоминая далекие времена, когда она не знала, что такое жестокость, одиночество и печаль!
        Эти мечты были единственным утешением, с которым она ложилась спать. Она натягивала на себя тонкую старенькую ночную рубашку, дрожа, забиралась под холодные простыни и засыпала, слушая, как скребутся мыши.
        Иногда Агата давала ей какое-нибудь поручение за стенами дома, посылала за чем-нибудь в деревню или на соседние фермы. Это было как побег из неволи, но Элисии приходилось скрывать радостное волнение, и девушка притворялась озабоченной лишними хлопотами. Если бы Агата догадалась, как жаждала племянница выходов, она лишила бы ее и этой последней радости. Тетка не без успеха старалась превратить свой дом в тюрьму для Элисии.
        Девушка вырывалась из гнетущей атмосферы Грейстон-Мэнор навстречу деревьям, спешила к журчащему бойкому ручейку с чистой сверкающей водой, лежала на берегу в тени и наслаждалась покоем летнего дня. Закинув голову, она любовалась синим небом, видневшимся сквозь зеленое кружево листвы, провожала глазами плывущие облака. Летом было чудесно, однако и в холодные зимние дни она так же радовалась этим крохотным мгновениям свободы, ненадолго забывая о превратностях судьбы, отдавших ее на милость злой тетки, и перебирая в памяти призрачные милые лица, озаренные улыбками.
        Как могла она не сравнивать угрюмый, безмолвный Грейстон-Мэнор с небольшим уютным домом родителей! Он звенел и полнился смехом, радостью и любовью. В ее родителях жизнь бурлила, они обожали друг друга. Чарлз Димерайс был высоким, стройным, худощавым, как двадцатилетний юноша, несмотря на серебро, пробивавшееся в черных как смоль волосах. Его необычные зеленые глаза и в пятьдесят не потеряли своего яркого насыщенного цвета… Мать навсегда осталась в памяти Элисии милой, изящной женщиной, стройную фигурку которой венчала корона локонов червонного золота, переливающихся на солнце. Как смеялись родные лукавые голубые глаза, когда мама срезала в саду цветы…
        О, если бы они не покинули ее! Элисия с отчаянием думала об этом снова и снова. Но они ушли навсегда… Они и Айан.
        Элисия смотрела в окно гостиной, не слыша слов Агаты, размышляя о том, как же сумела выдержать, пережить эти два года под крышей ненавистного дома тетки. Почему та испытывала к племяннице такую вражду, оставалось неразрешимой загадкой. У Элисии было ощущение, что Агата ненавидела ее еще до встречи, что эта безумная ненависть даже не была связана с какой-то провинностью племянницы. Единственное объяснение заключалось, по-видимому, в причине разрыва в прошлом между Агатой и ее матерью, когда та в юности жила в Грейстон-Мэнор. Обоюдное молчание отца и матери о том периоде натолкнуло Элисию на мысль о крайне неприятных событиях, но узнать об этом девушке было не суждено.
        Элисия вновь вернулась к настоящему, в холодную гостиную, к нудному, скрипучему голосу Агаты, такому же неприятному, как стужа, сквозившая из окна.
        — …И разумеется, я была удивлена, повстречав сегодня на пути в деревню сквайра Мастерса и поговорив с ним,  — продолжала свои наставления тетка.
        Сквайр Мастерс. Одна мысль о нем заставила Элисию содрогнуться. Она никогда не встречала человека противнее и больше всего на свете не желала с ним сталкиваться. Впервые ее представили этому пожилому вдовцу с тремя взрослыми дочерьми две недели назад, когда тетя пригласила гостей на обед в Грейстон-Мэнор.
        В тот день Элисия испытала просто потрясение, услышав от тетки, что нынче вечером у них будут гости и что она, Элисия, должна также присутствовать за столом.
        Обычно она ела в одиночестве в уголке на кухне или, еще лучше, брала поднос к себе в комнату, подальше от любопытных взглядов слуг и досужих сплетен. Да и трапезы эти не отличались изысканностью. Они служили лишь необходимой поддержкой усталому телу в конце дня, чтобы оно могло наутро вновь приняться за свой бесконечный труд. Как-то вечером Агата прочла ей нотацию за опоздание на несколько минут, предупредив, что если Элисия не будет являться вовремя, то ей придется обходиться без еды. Девушка представила себе невкусную, скудную пищу и воздержалась от возражения, промолчав о том, что потеря будет невелика: тонкий ломтик грубого черного хлеба (белая мука считалась чересчур большой роскошью для слуг) и переваренные, раскисшие овощи, к которым лишь иногда добавлялся кусочек черствого мясного или рыбного пирога. Завтраки были еще хуже: чай и безвкусная овсянка, большей частью комковатая и холодная. На полдник подавался кусок хлеба с сыром. Правда, летом, когда в саду поспевали сладкие яблоки и груши, Элисия тайком набирала их и уносила к себе в каморку, чтобы ночью, проснувшись от мук голода, с
наслаждением полакомиться.
        Агата была необычайно взволнована предстоящим визитом почтенного соседа. Она велела кухарке не ударить лицом в грязь. На ближайшую ферму послали за свининой, говядиной и молодой бараниной, а также отборными овощами и фруктами, далеко превосходившими жалкие плоды собственного сада тетки.
        Из буфетов извлекли на свет лучший фарфор. Отполированное до блеска серебро празднично сверкало рядом с прекрасным хрусталем. По дому плыли аппетитные ароматы, напоминавшие Элисии деликатесы ее счастливого детства.
        И вместе с тем в атмосфере поместья царило какое-то тревожное недоумение, словно творилось что-то неладное.
        Отмокая в теплой ванне от грязи и пыли дневной работы, Элисия ломала голову над смыслом теткиного приглашения. Она сама согрела себе воды и сама притащила ее наверх по длинной крутой лестнице, но потрудилась не зря. Натруженные мышцы наконец-то смогли расслабиться в теплой мыльной воде, и она почувствовала себя лучше.
        Если приглашение присутствовать при приеме гостей удивило Элисию, то полным потрясением оказалось найденное у нее в комнатке совершенно новое красивейшее вечернее платье. Висевшие рядом ее собственные одежды выглядели по сравнению с ним бедными родственниками.
        Купить его могла только тетя Агата. Но зачем? Что побудило ее на этот раз? Агата ничего не делала просто так. Почему она вдруг включила Элисию в число гостей за обедом, который давала богатому соседу? Было ли это частью какого-то очередного злодейского плана, или она собиралась поиздеваться над племянницей, выставив ее на посмешище?
        Теряясь в догадках, Элисия спускалась по лестнице под любопытными взглядами слуг. Она вполне разделяла их недоумение, ведь показная доброта тетки никого не могла обмануть.
        Воспоминание об этом вечере навсегда врезалось ей в душу, как после жуткого ночного кошмара. Картины и образы приобрели почти фантастический вид, исказились, всплывая и пропадая в памяти, словно ее тогда опоили дьявольским зельем.
        Как ей забыть необычайное зрелище: тетку в вечернем платье горчичного цвета, придававшем ее лицу мертвенную бледность. Она гостеприимно простирала длинные руки навстречу гостям — сквайру Мастерсу и его дочерям Хоуп, Дилайт и Чармиан. Несмотря на их старомодно милые имена (Надежда, Радость и Обаяние), они не отзывались на вежливые попытки Элисии заговорить с ними, а либо перебрасывались фразами друг с другом, не обращая на нее внимания, либо задавали ей назойливо-бестактные вопросы, неприязненно хихикая над ее ответами или мнениями. Она предпочла бы, чтобы так вел себя их отец, но он держался совсем иначе. Набычившийся пучеглазый сквайр не оставлял без внимания ни одного движения молодой девушки.
        В купленном теткой тонком муслиновом платье она чувствовала себя очень неловко. Оно было красиво, однако его глубокое декольте никак не пристало молодой незамужней девушке, обнажая не только плечи, но и верх едва прикрытой нежным кружевом груди. Это был один из новомодных фасонов в стиле ампир, заполонившем всю Европу, и, разумеется, Лондон, с легкой руки супруги императора Наполеона Жозефины.
        Сестры Мастере также отдали дань новомодному стилю: платья перехватывались под грудью и ровно спадали к полу, без складок и рюшей. Но если Элисию платье окутывало легким облачком, как бы намекая на соблазнительные формы, то девиц Мастере платья бесформенно облепили. К несчастью, дочери унаследовали свои фигуры от сквайра, человека коренастого и плотного. Даже глаза у них были отцовские — карие, круглые, слегка навыкате.
        Элисия всей кожей ощущала взгляд круглых глаз сквайра на своей груди, вздымавшей бледно-зеленый муслин платья. Она содрогнулась под его откровенно плотоядным взглядом, когда их представляли друг другу. Глаза сквайра сверкали жадным, похотливым блеском. Элисия смущенно потупилась, но тут же заметила довольное выражение лица тетки, которая не спускала глаз с гостя.
        Отобедав, они перешли в гостиную послушать, как будет развлекать их своим гнусавым, безголосым пением Дилайт, сопровождая его столь же бездарным аккомпанементом на фортепиано. Во время исполнения романса Хоуп и Чармиан непрерывно фыркали и хихикали. Наконец их сестрица закончила выступление, немилосердно фальшивя.
        Элисия сидела рядом со сквайром Мастерсом на диванчике. Тетя Агата выбрала себе одинокое кресло у окна. Сквайр теснился к Элисии, неприятно прижимаясь к ней коленом и бедром, постоянно наклоняясь поближе, чтобы прошептать ей на ухо какое-нибудь нелепое замечание. При этом он шумно втягивал в себя воздух, вдыхая ее аромат, и не отрывал глаз от алебастровой кожи в низком вырезе платья.
        Однако недоумение Элисии не проходило. Она так и не сумела понять, почему ее удостоили приглашения в гостиную. Возможно, тетка хотела еще раз показать, чего лишилась ее племянница, напомнить Элисии, что теперь она только служанка. Агата вполне могла устроить ей вечер развлечений, дать новое платье, а на следующий день вновь свалить на племянницу всю тяжелую работу в доме.
        Пожелав тетке спокойной ночи, Элисия поспешила в тихое убежище своей каморки. Следующий день прошел так, словно предыдущего вечера с гостями не было вовсе, и жизнь потекла по привычному руслу. Новое платье исчезло с той же таинственностью, как и появилось.
        — Я с вами разговариваю, мисс!  — Резкий голос тети Агаты прервал ее размышления о вечере с Мастерсами.  — Размечталась! И наверняка одна дурь в голове, не то что у порядочной девушки. Лучше послушай меня и радуйся, что я позаботилась о твоем благополучии. Разумеется, ты этого не заслуживаешь, но ты дочь моей дорогой сводной сестры, и ради нее я обязана прилично тебя пристроить.
        Агату так и распирало злорадство. Ее пронзительные глазки впились в лицо племянницы, на щеках горели красные пятна.
        — Я не совсем понимаю,  — запинаясь, в недоумении проговорила Элисия.  — Вы нашли мне какое-то место?
        — О да, нашла. Скорее не место, а положение. Причем такое, которое покажется тебе весьма интересным… и заманчивым.  — Агата просто мурлыкала.  — Как я уже говорила, по пути в деревню мне всгрегился сквайр Мастерс…
        — Какое это имеет отношение ко мне?  — осведомилась девушка, думая, что, возможно, неправильно судила о намерениях тетки. Но тут ее осенила внезапная мысль, и она с беспокойством спросила: — А это место не в доме ли у сквайра?
        — О нет, дорогая моя Элисия,  — ехидно усмехнулась Агата, впервые на памяти Элисии проявив склонность к юмору.  — Это не какое-то место на службе у сквайра. Я не приняла бы для тебя столь низкое положение в его доме.  — Она сделала театральную паузу, и глаза ее сверкнули странным огнем.  — Это завидное положение жены сквайра Мастерса.



        Глава 2

        Ту горестную ночь мне позабыть нет силы,
        Когда все радости ушли навек в могилу.
    Т. Грей

        — Что ж ты язык проглотила? Неужто не хочешь поблагодарить свою дорогую тетушку Агату за такое благодеяние? Теперь тебя ждет прекрасное будущее.  — Она внимательно наблюдала, как побледнели разрумянившиеся от ветра щеки Элисии, как разом осунулось и посерело ее лицо, задрожали губы и потемневшие глаза затопило отчаяние.
        Онемевшая и потрясенная, Элисия не могла шевельнуться при виде лица Агаты, искаженного злорадной гримасой. Впервые в ушах девушки проскрежетал хриплый смех тетки. Закинув голову, Агата сотрясалась в безумном восторге. Ее тощее тело ходило ходуном.
        — Мы это вместе порешили, сквайр и я… Сегодня днем, на дороге в деревню,  — задыхаясь, произнесла Агата.  — Очень уж пылко он рвался договориться об этом. Ты найдешь в нем, дорогая, весьма настойчивого и заботливого мужа. Ты здоровая молодая девушка и, несомненно, подаришь сквайру сыновей, о которых он так давно мечтает.  — Не сводя глаз с девушки, Агата беспокойно пригладила туго затянутые и без того прилизанные волосы и добавила словно про себя: — Ты такая красивая… в точности как твоя мать. Я помню тот день, когда впервые ее увидела. Она была еще ребенком, но такая красивая… даже тогда.
        Элисия с ужасом смотрела на тетку. Та старалась взять себя в руки, но голос ее звенел от напряжения, и слова сами собой срывались с тонких, бледных губ.
        — Я никак не могу выйти замуж за сквайра,  — звонко и отчетливо произнесла Элисия, хотя сердце ее отчаянно трепетало. Нет, не может такого случиться, только не с ней! Ужас захлестывал душу девушки. За сквайра Мастерса? Никогда! Она скорее умрет, чем пойдет за него.
        — У тебя нет выбора, дорогая моя Элисия. Дело решенное.
        — Я не выйду за него, и вам меня не заставить! Да я его не выношу. Он мне противен… Быть замужем за ним будет пыткой!
        Элисия вскочила со стула. Речь лилась сумбурно, слова обгоняли друг друга. Она умоляла тетку, но та была сама непреклонность.
        — Твои чувства здесь ровным счетом ничего не значат. Тебя и так облагодетельствовали, но сквайр Мастере так добр, что не настаивает на приданом,  — нетерпеливо перебила ее Агата. Шутливость тетки, так не свойственная ей, тут же сменилась холодным гневом.
        — Сожалею, тетя, но вам придется передать сквайру мои извинения, и речи быть не может о том, чтобы я когда-нибудь вышла за него. Вы даже не спросили моего согласия… Да ведь сквайр годится мне в отцы!  — Элисия пристально уставилась на тетку.  — Вы именно этого и добивались… Унизить меня. Что ж, тетя Агата, на этот раз у вас ничего не выйдет, как не вышло и нынче днем, когда вы нарочно послали меня на северное поле.
        Агата поднялась и встала лицом к лицу с племянницей. Впившись жесткими пальцами в плечи девушки, она сверлила ее злобным, яростным взглядом.
        — Думаешь, я позволю какой-то дряни поломать все мои планы?  — взвизгнула она вне себя.  — Наконец-то исполняется мое заветное желание… и я не дам тебе помешать этому. Слышишь? Не дам!  — Она затрясла Эли-сию так, что у той локоны рассыпались по плечам красно-золотой волной.
        — Я не выйду за него! Не выйду! Я… я скорее умру!  — вскричала Элисия.
        Агата выпустила ее плечи из мертвой хватки своих железных пальцев и наотмашь ударила девушку по лицу. Элисия отпрянула и, приложив ладони к мгновенно распухшим щекам, посмотрела на тетку оскорбленным, обескураженным взглядом.
        — Нет, ты не умрешь… пока. Может быть, после года брака с похотливым старым болваном ты станешь мечтать об этом, но это будет потом. А сейчас ты выйдешь за него… на следующей неделе. Он ждет не дождется заполучить тебя в свою постель. Так-то, дорогая,  — язвительно добавила Агата и снова разразилась безудержным, диким хохотом. На этот раз в нем слышалось торжество.  — О, сладкая, сладкая месть! Я знала, что этой минуты стоит ждать, в конце концов рано или поздно я вкушу ее. Прекрасная Элисия! Такая же красавица, как твои мать и бабушка… моя мачеха. Отец был просто околдован ею, он ввел ее в наш дом своей женой. Сюда! В мой дом… стать новой хозяйкой Грейстон-Мэнор! Болван… Как будто кто-то мог занять мое место!
        Мы были так счастливы вместе, отец и я… Здесь, в Грейстон-Мэнор… хотя мамы уже давно не было в живых. И вот явилась она. У нее не было права сюда являться и привозить свое маленькое отродье. Я помню, как стояла здесь, в холле.
        Агата невидящим взглядом посмотрела в сторону холла, она вся была в прошлом.
        — Они были в бархате и тонких кружевах, на них были маленькие шапочки с перьями. Солнечный свет лился на их необыкновенные волосы червонного золота, превращая локоны в живое пламя. Их улыбки были так же фальшивы, как их сердца. Они приехали сюда, отобрали у меня дом, отца и в довершение всего хотели со мной подружиться. Что ж, я притворилась, как притворялись они, но как только предоставлялась возможность, я показывала твоей милой мамочке, дорогой малышке Элизабет, ее истинное место.
        Когда наконец умерла твоя бабушка, я взяла бразды правления домом в свои руки… Как и полагалось с самого начала. Отец после ее смерти ни на что не годился. Она погубила его!
        Агата замолчала и наморщила лоб, словно внезапно озадаченная какой-то мыслью. Пальцы ее были сжаты в кулаки, дыхание сделалось судорожно-прерывистым, она дико озиралась по сторонам. Испарина выступила у нее над верхней губой, она исступленно прижала руку к виску, словно от невыносимой боли.
        — Мне было тогда, наверное, девятнадцать или двадцать, а твоей матери одиннадцать лет. Но я была достаточно взрослой, чтобы взять на себя ответственность за ведение хозяйства… мне это удавалось лучше, чем твоей бабке.
        Я изложила твоей матери, дорогой Элизабет, все ее обязанности, вот как сейчас тебе твои. Отец почти не бывал дома, а когда приходил, то пил так, что себя не помнил. Элизабет скоро узнала свое место в моем поместье. Ха! Маленькая выскочка… пыталась своими сладкими, хитрыми улыбками прокрасться в Грейстон. Она получила по заслугам!
        При этом воспоминании мечтательная злобная улыбка расплылась по лицу Агаты, глаза ее свирепо сверкнули.
        — Отец недолго прожил… По правде говоря, чудо, что он вообще столько продержался. Я не жалела о нем… он только путался под ногами… просаживал уйму денег на вино…
        А знаешь, как он умер? Это довольно забавно.  — Агата посмотрела прямо в глаза Элисии, кажется, впервые за весь разговор увидев ее.  — Он решил, что видит твою бабушку, в то время как стоял на самом верху лестницы. И, спотыкаясь, бросился вниз по ступенькам, наступил на развязавшийся пояс халата и упал. Тяжело. Скатился прямо к моим ногам и сломал себе шею. У меня и в мыслях не было, что он примет меня за нее. Я просто надела ее платье, чтобы вытереть пыль… мне не хотелось портить свои наряды… Это вполне естественно,  — равнодушно пояснила она.  — Отец был слабым, жалким пьянчужкой. Его разум был затуманен не только стремлением к умершей жене, но и вином. После его смерти поместье перешло ко мне. Я наконец стала полноправной хозяйкой Грейстона, законной его владелицей. Суд также счел разумным назначить меня законной опекуншей твоей матери, хотя, я уверена, ей это вряд ли пришлось по вкусу. Она никогда даже не поблагодарила меня за пристанище, а ведь я могла выбросить ее на улицу. Наверное, следовало бы так и поступить. День, когда я позволила этой негодной, лживой девчонке остаться под моей
крышей…
        — Это неправда! Она вовсе не была… — прервала ее Элисия. Гнев вернул ей дар речи, который она потеряла от безумных разоблачительных признаний Агаты.
        — Заткнись и слушай правду о своей драгоценной мамочке, а не лживые россказни, которыми она тебя потчевала,  — прорычала Агата.  — Твоя мать жила под моей крышей, принимала мои подачки, но не делала, чтобы не быть нахлебницей, и половины положенной ей работы. Ленивая неумеха вроде тебя. А как она мне отплатила за все? Исподтишка за моей спиной украла то, что по праву принадлежало мне!
        Вспоминая прошлое, Агата говорила все быстрее, захлебываясь словами, полными жгучей ненависти. Они лились неудержимым потоком:
        — В поместье по соседству давали грандиозный бал, и я получила на него приглашение. Это было главное событие года. Разумеется, я вынуждена была передать извинения твоей матери. У нее не было подходящего платья, и вообще она была слишком молода… Она еще даже не была представлена лондонскому обществу. Это обошлось бы слишком дорого. У меня уже был выход в лондонский свет, а два сезона в одной семье — это уж чересчур. Ты ведь согласна?
        Та ночь до сих пор живет в моей памяти. Ярко-ярко. Бал оказался самым изысканным и великолепным из всех лондонских, на которых мне приходилось бывать. Более тысячи свечей освещали бальную залу, где кружились в танцах блестящие дамы в драгоценностях и со страусовыми перьями. Шампанское, музыка, смеющиеся лица… и капитан Димерайс. Он был таким красивым, таким очаровательно веселым… как сказочный принц. Он был офицером кавалерии, великолепным наездником… наверное, лучшим в королевстве… в нем было столько отваги и лихости… Младший сын какого-то лорда, он не имел состояния и каких-либо видов на его приобретение. Но какое это имело значение при его высоком росте, густых черных как смоль волосах и странных, чуть раскосых глазах!
        Взгляд Агаты на миг остановился на обращенном к ней лице Элисии. Тетка внезапно покрылась мертвенной бледностью.
        — У тебя его глаза! Будь ты проклята! Каждый раз, когда я смотрю на тебя, я вижу его… Как он стоит здесь и смотрит на меня с презрением. А улыбка, его изумительная улыбка, которой я так дорожила, исчезает с его лица. Он наговорил мне такого… Я никогда не забуду его слов. Этот голос чудится мне по ночам. Я не могу даже во сне избавиться от этого наваждения… оно всегда со мной.
        Худые пальцы Агаты снова беспокойно пробежались по гладко прилизанным волосам, и несколько седых прядок выбились, неряшливо повиснув вдоль щек.
        — Я вернулась с бала, полная совершенно новых ощущений. Такого со мной никогда не бывало. Я чувствовала себя веселой и беззаботной. Совершенно другим человеком. И была уверена, что капитан Димерайс вскоре явится ко мне с визитом, я просто знала это… и ждала. Ждала, ждала, ждала. А пока я ждала, Элизабет повстречала капитана Димерайса в лесу у ручья. Они утверждали, что это случайность. Ха! Как бы не так! Я знала ее уловки. Она догадалась, что я на него положила глаз. Ей всегда хотелось того, что принадлежало мне… даже в детстве. Он наверняка попросил бы моей руки, если бы маленькая мерзавка не ухитрилась завоевать его расположение, не обольстила его, как ее мать моего отца. Разыгрывала из себя наивную девочку, тайно встречалась с ним за моей спиной, когда только могла.
        В конце концов он принял мое приглашение на чай, но, как я вскоре выяснила, сделал это с умыслом. Откуда было мне знать, что он познакомился с Элизабет? Я разрешала ей чаще гулять в лесу, чтобы она не путалась под ногами, когда явится капитан Димерайс. Но он прежде не приезжал сюда. Мы пили кофе в гостиной и только начали узнавать друг друга, как он спросил меня об Элизабет. Я объяснила ему, что у меня есть сводная сестра, столь же юная, как и ленивая. Он слегка поднял бровь и взглядом предложил мне продолжать, как бы поощряя мою откровенность. Я понимала, что мне нужно очернить ее прежде, чем он ее увидит и будет ослеплен ее лживой красотой. Иначе она его обманет, потому что переняла все уловки своей матери. Поэтому я рассказала ему обо всех ее фокусах и увертках и выставила ее потаскушкой, какой она и была на самом деле.
        Когда я закончила, он сказал, что уже имел удовольствие познакомиться с мисс Элизабет и нашел ее милой, кроткой и порядочной молодой леди. Я не могла поверить своим ушам. Он уже повстречал Элизабет? Где? Когда? Как это могло случиться? У нее не было доступа в те дома, где его принимали.
        Он остался глух к моим словам. Его уже околдовала эта предательница. Он поднялся, высокий и стройный, и объявил холодным голосом, который резал меня как ножом, что я говорю о женщине, на которой он мечтает жениться, что он уже навел справки и узнал, как я обращаюсь с Элизабет.
        «Ложь, наглая ложь!  — воскликнула я.  — Что вам наговорила эта чертовка? Она все выдумала. Она все переворачивает в свою пользу… Она вам солгала!»
        Я утверждала, что лучшей жены, чем я, ему не сыскать. Помню его потрясенное лицо, когда он услышал от меня о моей любви к нему. По-видимому, ему в голову не приходило, что я испытываю такие чувства, и он не мог ответить мне тем же. Я предлагала ему все: деньги, землю, Грейстон-Мэнор. Напомнила, что у Элизабет нет ничего… Ей нечего ему дать!
        Он заметил в ответ, что, к моему сведению, Элизабет никогда не сказала обо мне дурного слова, хотя как ей это удалось в отношении такой особы, как я, ему непонятно.
        «Ее души не коснулось зло этого дома. Она предлагает мне свою любовь, и это все, что мне нужно, а не деньги и не поместье. Впрочем, я сомневаюсь, что вы способны это понять, так как в своей непомерной злобе вы ни в ком не видите добра. Вы жестокая, себялюбивая женщина, ваши горечь и ненависть вас погубят. Вы и есть единственное зло в этом доме».
        Он сказал мне такое! Я помню каждое его слово так, словно это было вчера. Он глядел на меня с таким отвращением и презрением, что я была полностью уничтожена. И в эту минуту вошла Элизабет и робко остановилась в дверях, притворяясь, будто не знала, что мы здесь. С беспокойством она переводила взгляд с меня на капитана и выглядела такой расстроенной, что я рассвирепела при виде этого ангельского личика, скрывающего злобу и лживость. Я кинулась к ней, чтобы сорвать с нее эту маску и открыть капитану ее истинную сущность. Но капитан мгновенно, как тигр, ринулся вперед и заслонил ее от меня. Я накричала на них обоих, сказала, что не хочу больше их видеть до самой смерти, чтобы он убирался прочь вместе со своей шлюшкой.
        Они ушли, и я никогда больше Чарлза не видела. В тот же день он увез Элизабет, и до свадьбы они остановились у его друзей. Затем до меня дошел слух, что, поженившись, они переехали в северные графства, где он унаследовал небольшое имение.
        Все эти годы я мечтала о том, чтобы снова увидеть их и отомстить, показав, что живу лучше их обоих. Грей-стон-Мэнор всегда был моим. Элизабет вечно протягивала руки к моим владениям: к моему отцу, моему дому, Чарлзу… Но ей так никогда и не удалось захватить Грей-стон-Мэнор. Он мой… и только мой!
        Элисия, с ужасом глядя на Агату, стала медленно двигаться к двери, но тут лицо тетки вновь дико исказилось безумной гримасой.
        — Это еще не все, Элисия,  — продолжила Агата.  — Разве ты не хочешь узнать, как я обрадовалась, когда судьба отдала тебя мне в руки? Я сказала вашему стряпчему, что дочь моей возлюбленной сводной сестры найдет в моем доме тот же добрый приют, как некогда ее мать. Он вздохнул с облегчением, потому что другие твои высокопоставленные родственники были весьма рады избавиться от обузы.
        Как же мне было приятно заполучить тебя сюда… унижать тебя, держать на побегушках, истребить в тебе хоть часть этой надменности Димерайсов… видеть тебя, гордую леди, низведенной до судомойки.
        Агата упивалась своим торжеством.
        — О, если бы только Чарлз и Элизабет могли видеть тебя сейчас, видеть свою драгоценную, любимую доченьку в моем доме, который они отвергли в ожидании, нет, в предвкушении грядущей свадьбы!
        Элисия ахнула. Ей сделалось дурно, когда глаза Агаты впились в нее с маниакальным злорадством.
        — Что это ты побледнела, моя дорогая? Ступай наверх в свою комнату, отдохни немного. По-моему, эти новости тебя взволновали. Как же, такая честь! Мы так редко получаем в жизни то, что заслужили на самом деле… Но ты, Элисия, получишь… ты получишь!
        Сдерживая рыдания, Элисия выбежала из гостиной, а вслед ей несся безумный хохот Агаты. Пробравшись к себе на чердак, она дала волю слезам.
        Еще долго металась девушка по крохотной чердачной каморке, задевая макушкой за наклонный потолок, образованный скатом крыши.
        «Должно быть, тетка сошла с ума,  — размышляла она.  — Нормальный человек не может так долго копить ненависть и оставаться в здравом уме. Господи Боже, что же мне делать? Куда мне деться?»
        В целом свете у нее не было никого, к кому она могла бы обратиться. Нет, она скорее пойдет в работный дом, чем в семью Мастерсов.
        Не в силах больше оставаться в этом доме, где, казалось, сами стены душили девушку и пытались лишить ее свободы и достоинства, Элисия подошла к окну. Ей открылся вид на отдаленные холмы и перелески, простиравшиеся к югу. Внезапный порыв ветра взметнул опавший листок, он затрепетал, повис в воздухе, маня ее своим вольным парением, и унесся прочь в гаснущем свете дня.
        Решение пришло внезапно: Элисия покинет Грейстон и отправится в Лондон, где поищет себе какое-нибудь место. Другого выбора не было. Она и думать не могла о браке со сквайром Мастерсом. Оставаться в доме женщины, ненавидящей ее с такой безумной силой, не было никакой возможности. Нет, ей осталось только бежать отсюда, и как можно скорее.
        Элисия вдруг ощутила полное изнеможение. Силы совсем покинули ее. Устало спотыкаясь, она добралась до постели и рухнула на нее. До наступления темноты сделать ничего было нельзя… оставалось только… Веки ее медленно смежились, и она провалилась в тяжелый сон.


        Проснулась Элисия глубокой ночью. Каморку освещал лишь зыбкий лунный свет, который легонько коснулся ее лица.
        Она резко села, сердце бешено заколотилось в груди. Который час? Девушка глянула в окно. Серебристая луна плыла в облаках, но она еще невысоко поднялась в небе: по-видимому, полночь еще не наступила. Элисия с облегчением заметила, что гроза приутихла. Значит, ей будет легче бежать по полям, пробираться лесом, не надо будет бороться с ветром, удерживая промокший плащ.
        Бесшумно поднявшись с кровати и отгоняя остатки дремоты, Элисия взялась за дело. Она в одну минуту собрала свой нехитрый скарб: платья, ночную рубашку, теплую шаль, а также серебряную головную щетку и гребень, принадлежавшие ее матери, которые она прятала от тетки. Из дальнего уголка комодного ящика она, покопавшись, достала маленький флакончик духов, смесь роз и жасмина, которую так любила ее мать. Затем вытащила из-под матраса пистолет и спрятала его в глубь своей плетеной соломенной корзинки.
        Став на колени перед кроватью, Элисия засунула под нее руку и бережно вытащила тщательно закутанный сверток. Размотав выцветшую голубую шаль, девушка взяла в руки самое дорогое свое сокровище — изящную фарфоровую куклу. С чуть заостренного книзу кукольного личика на нее смотрели ярко-синие нарисованные глаза, а розовый, как бутон, маленький ротик, казалось, был готов улыбнуться в любую минуту. Элисия любовно разгладила нежное кружево платьица, украшенного несколькими рядами голубых бархатных бантиков. Пальцы ее коснулись упругих золотых локончиков и застыли: она вспомнила тот день, когда после месячного пребывания в Лондоне отец вернулся с руками, полными подарков, и развлекал их забавными рассказами о своих приключениях. В конце рассказа он вложил ей в пухлые детские ручки эту куколку и с удовольствием наблюдал, как у дочурки засияли глаза и она сразу принялась по-матерински баюкать свое сокровище.
        Элисия грустно улыбнулась, снова запеленала свое сокровище и, осторожно положив в корзинку поверх платьев, прикрыла толстой шалью. Самые дорогие для себя вещи она старательно прятала подальше от цепких глаз Агаты, зная, что если та их обнаружит, то немедленно выбросит, как сделала с другими семейными реликвиями, которые Элисия не сумела укрыть понадежнее.
        Напоследок окинув комнату беглым взглядом, девушка набросила на плечи тяжелый плащ, подняла корзинку и шагнула к двери. Это было безобразное обиталище, каморка служанки, и она радовалась, что покидает ее. Девушка тихонько взялась за ручку двери.
        Ручка не поворачивалась! Она попыталась повернуть ее в другую сторону… с тем же результатом. Дверь была заперта. Агата не доверяла ей и попросту посадила племянницу под замок. Она была в ловушке!
        Сердце Элисии колотилось так громко, что, казалось, его оглушительный стук вот-вот разбудит весь дом. «Спокойно!» — сказала себе девушка. Она должна сохранять ясность мысли, несмотря на то что ее бросило в жар и в висках застучала кровь, разгоняемая отчаянно бьющимся сердцем. Она подбежала к окну и глянула на чернеющую внизу землю. Казалось, до нее было бесконечно далеко. Элисия медленно открыла окно, моля Бога, чтобы оно не скрипнуло. Ей придется вылезти из чердачного окна и, цепляясь за его раму, соскользнуть по крыше до края. На этой стороне дома рос многолетний плющ. Его мощные и крепкие плети давно никто не обрезал. Если она будет осторожна, то сумеет благополучно спуститься по нему на землю.
        Элисия сорвала шнур от занавески, которая тут же обвисла вдоль окна, привязала его к ручке своей соломенной корзинки и, переведя ее через подоконник и край крыши, стала медленно спускать вдоль стены. Когда вся длина веревки была исчерпана, она неохотно выпустила ее из рук, и та исчезла во мраке. Спустя мгновение глухой удар о влажную почву подсказал ей, что груз приземлился.
        Тогда Элисия перелезла через оконную раму и села на подоконник, свесив ноги наружу. Неожиданная и крайне неприятная мысль, что она может поскользнуться и упасть, заставила ее вздрогнуть. Что ж, придется рискнуть. Она продолжала глядеть вниз, собираясь с духом и убеждая себя, что терять ей нечего. Да и чего ей бояться? Сколько раз в детстве она лазила с Айаном по деревьям и стенам! У нее всегда было безупречное чувство равновесия… значит, все будет в порядке.
        Она решительно соскользнула к краю крыши, стараясь двигаться как можно тише. Ухватившись за толстую лозу, девушка перегнулась через край и, нащупывая ногой упор, быстрым толчком перенесла всю тяжесть своего тела на плющ. Заросли выдержали. Вздохнув с облегчением, она осторожно отыскала следующую точку опоры, затем другую и таким образом постепенно спустилась вниз.
        Ступив на твердую землю, Элисия ощутила восторженную радость победы. Торопливо отвязав корзинку, она поспешила к черному ходу. Затаив дыхание, девушка тронула ручку кухонной двери. Ей было хорошо известно, что кухарка часто забывала ее запирать.
        Едва слышно скрипнув, дверь приоткрылась. Элисия бесшумно протиснулась в щель и прошла по большой безлюдной кухне, собирая еду в дорогу. Она взяла небольшой круглый хлеб, сыру, ветчины и холодной отварной говядины, а также два изумительных пирожка с яблоками. Ей редко доставались подобные сладости — они предназначались Агате к утреннему чаю. Девушка с улыбкой представила вытянутую физиономию тетки, когда обнаружится пропажа пирожков. Однако улыбка ее быстро погасла, и мурашки забегали по коже при мысли о том, что тетка может ее хватиться.
        Завернув украденную еду в большую клетчатую салфетку, она сунула ее в свою корзинку и направилась к полке, где хранились «кухонные» деньги. Ими расплачивались за продукты. «Не слишком-то их много,  — разочарованно подумала Элисия.  — Впрочем, этого должно хватить до Лондона».
        Луна уже высоко стояла в небе, заливая серебристым сиянием поля и леса, когда Элисия покинула кухню так же тихо, как входила. Легкая, как тень или призрак, она перебежала широкую открытую полосу, отделявшую дом от деревьев.
        Достигнув леса, Элисия не стала оглядываться на Грейстон-Мэнор, а продолжала ровным твердым шагом углубляться в чащу. Она глубоко вдыхала студеный воздух, мысленно сбрасывая с себя оковы плена. Ей надо двигаться не останавливаясь, чтобы как можно дальше уйти от Агаты, потому что гнев тетки, обнаружившей, что загнанная и затравленная ею добыча сбежала из капкана, будет страшен.
        Элисия теперь никогда не сможет туда вернуться, да и не захочет возвращаться. А раз она стала бездомной, то ей остается только отправиться в Лондон. Агата, наверное, решит, что она подастся домой, в знакомые с детства места, но Элисия не станет зря рисковать. В Лондоне она поищет место гувернантки или компаньонки, в конце концов она же получила достойное леди воспитание и образование. Она не даст сомнениям и нерешительности погубить себя.
        Девушка шла быстро, насколько позволял ей неяркий свет луны, спотыкаясь на корнях, задевая колючий кустарник, острые шипы которого цеплялись за ее плащ и не отпускали, пока она не вырывалась, теряя лоскутья и раздирая в кровь руки. Однако она не сдавалась и продолжала идти вперед, все дальше и дальше от Грейстон-Мэнор. Элисия надеялась до рассвета добраться до другого края леса, пересечь большую дорогу, пашни и оказаться в другой полосе лесов и перелесков, прежде чем фермеры отправятся с товарами на рынок. Ей не хотелось, чтобы ее заметили, иначе слухи разнесутся по рынку — от фермеров к слугам, от слуг к господам, и через два часа о ней будут знать все.
        Первый проблеск утренней зари осветил небо на востоке, когда Элисия выбралась из леса и ощутила под ногами утоптанный проселок. Позади, провожая ее, таяла в утреннем воздухе нежная трель соловья. Золотые лучи солнца прогоняли тень вместе с мелодиями ночи.
        Элисия считала, что Грейстон-Мэнор остался далеко, на много миль позади. Едва касаясь земли, оглядываясь по сторонам, она перебежала проселок и, пригнувшись, под прикрытием живой изгороди быстро заскользила вдоль нее.
        Девушке надо было спешить, если она хотела укрыться в отдаленном лесу, прежде чем поднимется солнце и безжалостно осветит все вокруг.
        Пробравшись сквозь густой кустарник, Элисия собралась было выпрямиться и перебежать поле, но вдруг замерла на месте. До нее донеслись отдаленный скрип колес и мерное постукивание подков по утоптанной глине проселка. Сердце девушки сжалось от страха; она не знала, на что решиться. Солнце вот-вот взойдет, а ей еще надо пересечь поле, однако отчаянный бег на глазах какого-нибудь фермера наверняка обратит на себя внимание, и ее непременно узнают.
        Слегка приподняв голову, она поглядела сквозь листву и увидела в нескольких ярдах от себя старую кобылу, тянувшую повозку, полную бурно протестующих свиней. Какой-то мальчишка шел рядом, безуспешно понуждая кобылу двигаться быстрее. Лошадь продолжала двигаться ленивой трусцой, не обращая внимания на усердие погонщика. Элисия узнала в нем Тома, сына фермера, арендовавшего землю у сквайра. Ей никак нельзя было обнаружить себя, но он продвигался так медленно, а ей была дорога каждая минута. Когда повозка поравнялась с ее укрытием за кустами изгороди, небо уже начало розоветь. Она дала ей отъехать подальше и, поспешно выбравшись из-за веток, бегом побежала к лесу, надеясь, что Тому не придет в голову оглянуться.
        К тому времени как она добралась до первых деревьев, легкие ее разрывались, а в боку кололо. Элисия в изнеможении прислонилась к стволу огромного дуба и невольно залюбовалась красотой великолепного восхода. Солнечный свет затопил поля, превращая их тускло-серый сумрак в зелень; небо, переливавшееся всеми оттенками розового и оранжевого, становилось ярко-синим. Она была спасена!
        С невеселой улыбкой она перебирала мысленно свой путь и последний отчаянный бросок через поле. Маленькой девочкой она часто резвилась на полях и лугах и не могла даже вообразить, что когда-нибудь ей придется нестись из последних сил, вырываясь на свободу.
        К середине утра ноги Элисии ныли от неимоверной усталости, а в голове мутилось от голода. Услышав неподалеку журчание ручья, беглянка отыскала тропинку, ведущую к берегу, и наконец опустилась у воды на колени. Зачерпнув ладошкой сверкающую чистую воду, она стала жадно пить. Вода стекала по ее рукам, и длинные рукава платья намокли.
        Утолив жажду, девушка расположилась на крутом берегу ручья, поросшем зеленым мхом, и, достав из корзинки красно-белую клетчатую салфетку с едой, развернула ее у себя на коленях. Отломив по кусочку хлеба и сыра, она с удовольствием откусила скудный бутерброд. Покончив с ним, Элисия проглотила ломтик розовой, аппетитной ветчины и завершила завтрак ароматным пирожком, наслаждаясь вкусом сладкой фруктовой начинки. Голодное урчание в животе утихло, и она подумала, что никогда ничего вкуснее не едала.
        Отдохнув, она замурлыкала себе под нос давно забытую песенку. Куплеты старинной цыганской баллады как нельзя лучше подходили к ее настроению и судьбе. Лежа на склоне над ручьем, глядя на игру его хрустальных струек, девушка тихонько запела:
        Я странник, странник вечный,
        Покой мне незнаком.
        Луна над головою
        Сияет серебром.

        Брожу я по дорогам,
        По долам и холмам,
        Подмигиваю звездам,
        Деревьям и цветам.

        Я странник, странник вечный,
        Пуст вечно мой карман,
        Но девушкам-красоткам
        Всегда люб Джек-цыган.

        Элисия пела негромко, размышляя над словами песни. Быть свободной. Свободной, чтобы бродить и странствовать. Да, теперь она была свободна. Свободна выбирать любую дорогу… Возможно, не совсем то, что ей бы хотелось, но она изо всех сил станет добиваться лучшего… ей ведь некуда возвращаться.
        Девушка позволила себе еще несколько минут отдыха, потом устало поднялась на ноги и направилась вдоль течения в поисках удобного места, чтобы перебраться на противоположную сторону и углубиться дальше в лес. Солнце то ярко светило, то пряталось за облаками, которые в течение дня постепенно сгущались. С севера подул холодный ветер. Он раскачивал кроны деревьев, вздымал плащ, в который Элисия тщетно старалась закутаться поплотнее. Ближе к сумеркам она решила, что отошла уже на безопасное расстояние и может подумать о ночлеге.
        Лучи солнца слабели, унося с собой остаток дневного тепла, тени удлинились, воздух становился студеным. В сумеречном свете Элисия увидела большое дерево и поспешила к нему, не сомневаясь, что у его подножия растут пышные мягкие папоротники. Так и оказалось. Беглянка присела, вытащила свои припасы и поела немного, не зная, когда сумеет их пополнить. Наверное, ей осталось идти не так уж далеко. К утру она должна добраться до главной дороги.
        Элисия вытащила из сумки теплую шаль и, сняв плащ, укутала ею плечи и голову. Потом она снова накрылась плащом и почувствовала себя тепло и уютно. Теперь ей был не страшен холод, который охватит все вокруг с заходом солнца. Оставалось надеяться, что собиравшаяся весь день гроза не разразится посреди ночи.
        Девушка свернулась в клубочек, подтянув колени к груди и положив голову на руки, и мгновенно заснула, глухая к шорохам лесных зверьков, рыщущих в поисках пищи, не чувствуя холода, пробиравшегося под плащ.
        Проснулась Элисия под мелкий противный дождичек, моросивший со свинцового неба. Дрожа от холода и сырости, она с трудом поднялась с папоротников. Все тело ее одеревенело и мучительно ныло после вчерашнего побега и долгого сна на холодной земле.
        Пока она доедала остатки своих запасов, небо посветлело. Солнце не могло пробиться сквозь плотную пелену облаков, лишь сделало их из черных темно-серыми. Вдалеке угрожающе прогремел гром. Элисия торопливо сложила вещи в корзинку и стала пробираться сквозь чащу. В конце концов она достигла ближайшей цели — дороги, которая прорезала лес и шла прямо на Лондон. Завидев впереди перекресток, она поспешила туда. А дождь все усиливался и бил ее по лицу ледяными струями.



        Глава 3

        Проклятый милый город над рекою,
        Не стану целый год тебя терзать,
        Твоих глупцов оставлю я в покое,
        И твои шлюхи могут мирно спать!
    А. Поп

        Солнечный свет струился сквозь длинное окно, заливая зеленое сукно стола, на котором только что была отыграна последняя карта. Победитель собирал свой выигрыш.
        — Что ж, на этом мои игры закончились. Теперь я полностью обнищал,  — с невеселым смехом объявил самый молодой джентльмен, скрывая досаду из-за огромного проигрыша. Одолеваемый мыслями о расплате, он одернул мягкий бархат нового камзола. Чарлз терпеть не мог просить у отца денег в счет будущего содержания, да и сомневался, что столь суровый джентльмен откликнется на очередную неприятную просьбу.
        — А тебе, Тривейн, снова удача просто бегом бежала в руки. Впрочем, у тебя так всегда,  — громко заметил лорд Денвере, прихлебывая бренди.  — Говорят, тебе помогает сам дьявол, и теперь я начинаю в это верить,  — проворчал он, подсчитывая в уме свой проигрыш.
        Откинувшись на спинку золоченого стула, он обвел взглядом присутствующих. Смятый галстук Денверса съехал набок, голубой парчовый жилет был расстегнут, открывая объемистый живот, нависший над тугим поясом панталон.
        — Как насчет еще одной партии?  — азартно осведомился он, давая страсти к игре возобладать над пустотой карманов.
        — Я с удовольствием готов предоставить вам возможность отыграться, джентльмены,  — отозвался лорд Тривейн скучающим тоном, привычно небрежным движением запястья расправляя кружевные манжеты. В задумчивом молчании он созерцал игроков. В золотисто-топазовых глазах его сверкнули искорки веселья.
        Юный джентльмен беспокойно оглядел стол и зашевелился, набираясь храбрости признаться, что ему играть больше не на что. В конце концов он тихонько пробормотал, ни к кому не обращаясь:
        — Мне наскучила игра.
        С этими словами юноша облегченно откинулся на спинку стула, довольный принятым трудным решением.
        — Неужели, дорогой Чарлз? Какая жалость!  — сочувственно произнес лорд Тривейн, и циничная усмешка искривила его чувственный рот.
        Чарлз Лэктон покраснел до корней своих огненно-рыжих волос и с досадой устремил голубые глаза на лениво раскинувшуюся в кресле фигуру его светлости, испытывая одновременно злость и восхищение этим человеком. Сколько он себя помнил, лорд Тривейн всегда вызывал в нем восторг и преклонение. Рассказы о его эскападах воспламеняли воображение юнца, и Тривейн стал для него некоей изумительной легендой.
        От этих размышлений Чарлза оторвало шуршание тасуемых карт: джентльмены решили сыграть еще одну, последнюю партию. Он завороженно наблюдал за длинными тонкими пальцами лорда Тривейна, быстро и ловко сдающими карты. Необычная золотая печатка на мизинце таинственно мерцала, околдовывая юношу своим мягким блеском. Он не сводил голубых, как незабудки, и невинных, как у младенца, глаз с невозмутимого лица его светлости. Тот разыгрывал свою партию, казалось, совершенно не заботясь о выигрыше, хотя от предложенных ставок у Чарлза захватило дух, и он мысленно возблагодарил Бога, что не участвует в последнем роббере. Да и вся нынешняя игра была уму непостижима. Он играл во многих клубах, и там ставки были гораздо меньше. Сюда, на частную игру к Тривейну, он был приглашен из-за дружбы с Питером, младшим братом его светлости, и получил от вечера огромное удовольствие, несмотря на полное опустошение карманов.


        В комнате царило молчание, слышалось лишь дыхание двоих мужчин, удобно расположившихся в кожаных креслах у камина. Огонь в нем прогорел, и только карты, небрежно разбросанные по столу, пустые стаканы да еще массивные пепельницы, полные пепла и сигарных окурков, свидетельствовали о шедшей здесь всю ночь игре.
        — Тебе дьявольски везет, Алекс,  — не без юмора произнес старший из джентльменов.  — Ты уверен, что не заключал с ним какой-нибудь сделки? Прошлым вечером ты попросту раздел Денверса, а он проигрывать не любит.  — Джентльмен фыркнул, вспоминая красное, потное лицо лорда.
        — Просто сегодня не твой день, вернее, ночь, Джордж В следующий раз постарайся погасить в глазах лукавую искорку, когда будешь считать, что у тебя выигрышная карта.  — Рассмеявшись, лорд Тривейн поднялся и потянулся всем телом, небрежно запустив пальцы в черные как смоль волосы.
        — Я всегда считал, что в тебе есть что-то ястребиное… из-за этих твоих острых глаз… Они чересчур многое видят для простого смертного,  — пожаловался Джордж.
        — Только не говори мне о сплетнях, которые бродят по Сент-Джеймсу. Я был о тебе лучшего мнения, Джордж,  — небрежно заметил Тривейн, наливая бренди в два стакана. Передав затем один лорду Денету, он снова уселся в большое кресло.
        — Я знаю, что ты не Люцифер, не дьявол во плоти, как любят повторять некоторые, но иногда тебе сверхъестественно везет,  — продолжал его собеседник.
        — Возможно, я родился под счастливой звездой, но предпочитаю думать, что выигрывать мне позволяет умение, а не леди Удача. Как и большинство женщин, она изменчива, и доверяться ей нельзя. Так что благодарю, но лучше стану полагаться на свои собственные усилия, а не на прелестные бойкие ручки этой милой дамы.  — Он пригубил бренди и с улыбкой добавил: — А что касается Питера, то он всего лишь щенок, который следует за стаей, вроде молодого Лэктона. Он скоро найдет себя. Сейчас он злится, потому что я не дал ему денег вперед, в счет его содержания. Он тратит средства, не дожидаясь, пока я достану деньги из кармана.  — Ослабив галстук, Тривейн откинулся в кресле.
        — Я вижу, Алекс, ты устал и намекаешь, что гостю пора откланяться, однако мне хотелось бы обсудить с тобой еще один вопрос.  — Лорд Денет поднялся и широко расставил ноги, словно готовясь отразить нападение.
        — Я вовсе не намекаю, что ты должен откланяться. Побойся Бога, Джордж, как я могу позволить тебе счесть меня таким негостеприимным? Указать гостю на дверь!.. Хотя действительно уже довольно поздно… или, если хочешь, довольно рано. Я всего лишь пытаюсь устроиться поудобнее.  — Он с улыбкой глядел на старого друга.
        — Что ж, я не в обиде, но все-таки скажу, прежде чем уйти. Обещаю больше не говорить на эту тему, но… — Он замолчал в нерешительности. Теперь он явно колебался, стоит ли продолжать.
        — Ну смелее, Джордж, говори. Начало меня уже заинтересовало. Как я понимаю, ты хочешь дать мне какой-то совет?  — подбадривал друга лорд Тривейн.
        Лорд Денет помнил Александра Тривейна еще с тех пор, когда он бегал в коротких штанишках, и, как никто, знал обманчивость его тихих, ленивых манер, под которыми скрывались железная воля и бурный темперамент. Негромкий голос лорда Тривейна звучал мягко и непринужденно, но в нем могла таиться и ярость ревущего, бешеного быка. Разгневанный Алекс разил с бесшумной молниеносностью. Лорд Денет как-то присутствовал при том, как Алекс своим острым, беспощадным языком буквально изничтожил одного человека, превратив его в дрожащее животное, готовое, поджав хвост, бежать куда глаза глядят. Немногие осмеливались скрестить шпаги, помериться словом или оружием с лордом Тривейном, маркизом Сент-Флер. Он был метким стрелком, но еще более убийственно умел поставить на место или проигнорировать какого-нибудь назойливого субъекта, выставив его совершеннейшим болваном.
        Собрав все свое мужество, Джордж кинулся очертя голову вперед:
        — Я полагаю, Алекс, что тебе следует подумать о женитьбе. Говорю это только из чувства долга перед твоими покойными родителями, которые, ты знаешь, были самыми близкими моими друзьями.
        Лорд Тривейн сухо рассмеялся:
        — Тебе ли читать мне нотации, Джордж. Ты сам до сих пор холостяк. Или ты собираешься тоже присоединиться к блаженному сообществу мужей?
        — Это не довод, к тому же у меня есть четверо братьев, вполне способных заполнить не одну детскую плодами своих трудов, а я слишком стар, чтобы сейчас обзаводиться домом с одной-единственной женщиной.  — Он нахмурился, словно одна мысль об этом вызывала зубную боль.  — Но в своих связях я всегда вел себя осторожно и скрытно, чем ты, должен заметить, вовсе не отличаешься. По правде говоря, у меня складывается такое впечатление, что ты намеренно даешь повод для сплетен и получаешь от этого удовольствие. Тебе не хватает какой-нибудь одной пташки? Нет, тебе надо, чтобы за твое расположение передралась целая дюжина. Они щеголяют твоими дарами во всех игорных домах от Парижа до Лондона. Но и этого тебе мало, и ты развлекаешься с настоящими леди, ставя их на одну доску с содержанками. После твоей последней нашумевшей связи с леди Марианной прошел слух, что тебя скоро выставят из Олмэка. Этого никак нельзя допустить!  — с горячностью закончил Джордж свою тираду.
        — Мне нет дела до этих квохчущих наседок из Олмэка,  — презрительно фыркнул лорд Тривейн.
        — А как же Питер? Какой пример ты подаешь ему?
        — Знаешь, Джордж, если бы ты не был моим старым другом, я вызвал бы тебя на дуэль за такие вольности. Никто никогда не осмеливался разговаривать со мной подобным образом,  — сухо и резко произнес Тривейн, и его золотистые глаза потемнели от гнева.
        — Я всего лишь выполнил свой долг,  — возразил Джордж с преувеличенной сердечностью и, изучающе поглядев на маркиза, добавил: — Кроме того, возможно, пришла пора кому-то осадить тебя. Тебе пошла бы на пользу хорошая трепка.
        Маркиз рассмеялся, эта мысль его искренне позабавила.
        — Ты так считаешь, Джордж? Мне еще надо повстречать того, кто на это осмелится.
        — Возможно, это будет не тот, а та… — несколько туманно пригрозил Джордж.  — Может быть, ты встретишь достойного противника в лице какой-нибудь дьяволицы в юбке, которая окатит тебя вызывающе презрительным взглядом прекрасных глаз. И если ты не будешь осторожен, то потеряешь ее… Придет час, когда ты страстно возжелаешь того, что нельзя будет ни купить, ни выиграть.  — Джордж закончил и, покраснев, в замешательстве взглянул на лорда Тривейна, сам удивляясь своей пылкости.
        — Ладно-ладно, Джордж, я и не подозревал, что ты стал ясновидящим. Значит, ты считаешь, что я захочу жениться, когда найду свой идеал… ах нет,  — лорд Тривейн помедлил, насмешливо скривив губы,  — таинственную дьяволицу, которая по-королевски поставит меня на место?  — Он снова захохотал, запрокинув красивую, породистую голову.  — Надеюсь, мне не придется долго ждать этого дара судьбы. Если твое предсказание верно, я с удовольствием предвкушаю такое будущее. Это обещает бурное любовное приключение… Постарайся держаться на безопасном расстоянии, Джордж, не то искры, которые будут при этом сыпаться, тебя обожгут.
        Джордж рассмеялся в ответ, не в силах сдержать улыбки, когда мысленно представил себе эту картину. Он театрально воздел руки к небу, признавая свое поражение.
        — Ты сущий дьявол, Алекс. Глумишься над всем… для тебя нет ничего святого. Однако поверь, если ты женишься, все станет на свои места. Жена придает респектабельности самому отъявленному негодяю.
        — Если я когда-нибудь женюсь, то уж точно не для того, чтобы доставить удовольствие кучке назойливых сплетниц, вечно сующих свой нос в чужие дела,  — с язвительной усмешкой ответил лорд Тривейн и продолжил, будто оскорбленный в лучших чувствах: — Подумать только, как же низко ты меня ставишь… Отъявленный негодяй! Надо же! Может, ты потребуешь, чтобы я, надев мешковину и посыпав пеплом главу, простерся у брачного ложа в покаянии за плавание в море греха и разврата?
        — Разумеется, нет!  — воскликнул смутившийся Джордж.  — Разумеется, Алекс, я вовсе не ставлю тебя низко. Ты же истинный джентльмен высшей пробы. Тебя никогда не коснется презрение… Право, я никогда и не слышал ни о чем таком, что бы бросило тень на имя Тривейнов. Нет никого более достойного, чем ты. Алекс, но… за тобой прочная слава распутника… азартного охотника за удовольствиями вопреки всему. Не то чтобы это было плохо само по себе, но неужели тебе всегда надо во всем добиваться успеха? Именно зависть и ревность остальных, менее удачливых и молодых повес, ворчливо проклинающих твои победы, заставили гудеть от сплетен стены Олмэка.
        — Я не могу заткнуть рты всем болтунам или позволить сплетням влиять на мою жизнь. Господи, да мне тогда придется сидеть взаперти дома с молитвенником!
        — Что ж, если не хочешь даже думать о женитьбе, постарайся хотя бы не щеголять так открыто своими любовницами, особенно если они принадлежат к высшему обществу. Эта история с леди Марианной стала притчей во языцех, а о том дне, когда ты ее бросил, и говорить нечего. Признаться, я уже был готов считать ее маркизой Сент-Флер. Ты меня беспокоишь. Никогда мне эта леди Марианна не нравилась. Согласен, она красавица, но, на мой вкус, чересчур заносчива и холодна. До меня дошли слухи, что теперь она повысила свои ставки. У нее на примете герцог Линвилл. Сомневаюсь, правда, что ей будет много от него толку. Старина Лин славен только своим титулом и набитым карманом. Трудно представить более отвратительного типа, его и герцогство не спасает. Знал его еще ребенком. Я его и тогда терпеть не мог, не выношу и поныне. У него самый гнусный смех, какой я когда-либо слышал,  — презрительно заметил лорд Денет.  — Конечно, ты тогда был еще слишком молод, но…
        — Довольно воспоминаний, Джордж, пожалуйста,  — умоляющим тоном произнес лорд Тривейн, простирая руки к другу.  — Я совершенно определенно высказал свое отношение к браку, а чтобы твое бурное воображение могло успокоиться, добавлю, что мне никогда в голову не приходило жениться на леди Марианне, какой бы красавицей она ни была. Да она и не ждет от меня предложения руки. Я не ухаживал за юными простушками, которые могут ошибиться в серьезности моих намерений… вернее, их отсутствии… и я ни разу не вводил в заблуждение ни одну женщину, предполагая иное, чем временную связь… — В голосе лорда Тривейна послышались металлические нотки, и он холодно закончил: — И лишь изредка какая-нибудь леди пыталась превратить приятное увлечение в нечто более постоянное. Однако из этого никогда ничего не получалось.  — Маркиз отхлебнул бренди и, поглядев на притихшего Джорджа, добавил с легким цинизмом: — Полагаю, мне удалось развеять твои тревоги о моем благополучии. К тому же я вскоре покидаю Лондон.  — И он изящно прикрыл ладонью вырвавшийся зевок.
        — Покидаешь Лондон?!  — воскликнул Джордж с таким ужасом, словно это было что-то неслыханное.  — Не понимаю. Покидаешь Лондон?
        — Да, покидаю Лондон. Ради Бога, Джордж, мы похожи на попугаев,  — рассмеялся маркиз, когда Джордж снова повторил эту фразу.  — У меня есть неотложные дела, к тому же я давно не охотился. Теперь доволен? Не лучше ли поговорить о чем-нибудь более приятном? Все эти вопросы и ответы… словно я повторяю катехизис.  — Алекс изобразил еще один зевок и уставился с невинным видом на Джорджа.
        — Ей-богу! По-моему, я своим разговором нагнал на тебя сон. Ты просто дьявол, Алекс. Кажется, все, что других волнует, на тебя только нагоняет скуку. Если тебе скучно, зачем же ты покидаешь город? Здесь есть чем убить время. Тебе вовсе не надо скакать через все графства, чтобы заняться хозяйством,  — твой управляющий никогда еще тебя не подводил. Если хочешь знать мое мнение, все эти поездки так чертовски утомительны.
        — Ты сам себе ответил, Джордж.
        — Гм, то есть?  — Джордж растерянно уставился на лениво раскинувшегося в кресле маркиза.
        — Скука, Джордж.  — Золотистые глаза на красивом пресыщенном лице невозмутимо встретили его взгляд.  — Просто и понятно. Я лучше проведу время у моря, на свежем воздухе, занимаясь охотой, чем на душных балах и раутах. Я убью двух зайцев сразу: займусь делами и как следует отдохну. Поеду не торопясь. И обещаю тебе, никакой седьмой любовницы в поместье у меня не спрятано, и никаких поползновений на добродетель жены управляющего я иметь не собираюсь. Однако… — лукаво добавил он,  — не исключено, что там, в тихой глуши, вдали от нескромных глаз, у меня есть невеста, которая пылко ждет встречи со мной в большой хозяйской спальне.  — Весело рассмеявшись, маркиз гибким движением поднялся на ноги, давая понять, что прекращает затянувшийся разговор.  — Слушай, Джордж, когда устанешь от Лондона, приезжай ко мне в Уэстерли. Буду рад тебе в любое время.
        — Благодарю, Алекс. Счастлив слышать, что ты не держишь на меня зла за то, что я сегодня тебе наговорил. Хотя, признаюсь, хотел бы, чтоб у тебя была где-то припрятана невеста,  — с притворной ворчливостью отозвался лорд Денет, испытывая прилив искренней симпатии к маркизу, на которого привык смотреть почти как на сына.  — Тогда я удаляюсь, и скорее всего мы расстаемся ненадолго. Здесь будет чертовски нудно без твоего острого языка, Алекс.
        Лорд Денет покинул комнату, и шаги его раздались на мраморной лестнице. Затем лорд Тривейн услышал голоса и стук парадной двери. Налив себе еще бренди, Алекс сумрачно вперил взгляд на цветочный узор обюс-сонского ковра под ногами. Губы его сжались в тонкую линию, тело напряглось как свернутая пружина. Завтра же утром он отправится на побережье, но не будет торопиться. Спешить было некуда… разве что поскорее оставить надоевшую столицу.
        Все, что он сказал Джорджу, было правдой… но не всей. Что и говорить, Лондон ему надоел. Надоели бесконечные хождения по одним и тем же клубам, вечерам и балам, надоела одна и та же бессмысленная болтовня, каждый вечер одни и те же невыразительные лица. Он почувствовал потребность избавиться от тумана в голове из-за ночных возлияний, карт и сигар, вырваться на волю из цепких, давящих щупальцев лондонского света. Его охватило щемящее беспокойство, ощущение никчемности, неполноты жизни. Он будто искал, сам не зная что. Дьявольщина, просто его одурманила вся эта развеселая светская жизнь. Ему нужно было смыть ее налет чистой родниковой водой, разобраться в собственных мыслях… Только в глуши он придет в себя. А вдруг там случится что-то нежданное и бросит вызов всем силам его души и тела? Ему было необходимо заново обрести вкус к жизни, напрочь утраченный в однообразной карусели светской жизни.
        Алекс почувствовал, как забурлила в его жилах кровь при мысли о просторах полей и лугов, о болотах и изрезанном бухтами побережье Корнуолла, о Шейхе, его вороном арабском жеребце. Он будто ощутил под собой его живую, переливающуюся мускулами мощь, когда мчались они, споря с ветром, по окрестностям Уэс-терли.
        — Старина, ты сегодня на ногах рано до неприличия,  — раздался знакомый голос.
        — То же самое я могу сказать и о тебе, Питер,  — откликнулся лорд Тривейн, бросая неодобрительный взгляд на младшего брата.  — Откуда, черт побери, ты возвращаешься рано утром, да еще с таким чудовищно изможденным видом?  — допытывался Алекс, глядя, как брат опустошает графин бренди, наполняя доверху свой стакан.
        Питер небрежно опустился в кресло, стараясь выглядеть невозмутимым, но от проницательных золотистых глаз ничто не могло укрыться.
        — Лучше расскажи сразу, Питер, потому что я так или иначе вскоре обо всем узнаю,  — примирительно вздохнул старший брат.
        — Никогда не догадаешься, Алекс. Я побил время Тедди на три минуты!  — воскликнул младший, не в силах больше сдерживаться.
        — Неужели?  — протянул лорд Тривейн.  — Умоляю, объясни, в чем? Я ведь не цыганка-гадалка.
        — Его время… от садов Воксхолл до Риджентс-парка. И в самую давку! Его вороные не могли сравниться с моими гнедыми. Он всю дорогу глотал пыль из-под моих копыт. Никогда не видел на лице человека такого бешенства. Конечно, он проиграл кругленькую сумму. Уж ты мне поверь!  — Самодовольно улыбаясь, Питер отхлебнул огромный глоток бренди и тут же поперхнулся. Слезы ручьем потекли у него из глаз.
        Лорд Тривейн хлопнул брата по спине и едва заметно улыбнулся, когда тот, выпрямившись, украдкой вытер глаза.
        — Приканчивая залпом бренди, рекордов не побьешь, братец. А это к тому же мое лучшее, так что отнесись к нему более уважительно если не ради себя, то хотя бы ради уязвленных чувств джентльмена, с тоской наблюдающего, как изысканный напиток опрокидывают в себя, словно кружку эля.
        — Прошу прощения, Алекс, но у меня чертовски пересохло в горле, и я об этом не подумал,  — с раскаянием произнес Питер и, стараясь взять себя в руки, осторожно пригубил из высокого стакана. Затем встал и, сделав несколько шагов, уставился на чудный вид, который открывался из окна. Лучи солнца сверкали в его волосах, высвечивая в черных как смоль локонах медные оттенки. Вновь повернувшись лицом к брату, он с плутовской усмешкой как бы мимоходом заметил: — Мне хотелось бы как-нибудь позаимствовать твою пару вороных. Их никто не побьет!  — Питер не без лукавства скосил голубые глаза на сразу насупившееся лицо брата. Однако проницательные золотистые глаза тут же уловили чертиков, прыгавших в веселой голубизне, и ответная улыбка изогнула губы Алекса.
        — Если бы я поверил, что ты говоришь всерьез, то решил бы, что свою нынешнюю скачку ты выиграл, стоя на голове. Тем не менее я рад, что ты решил нанести мне визит, а то уже думал, придется пересечь пролив, чтобы извлечь тебя из какой-нибудь сумасшедшей эскапады. Впрочем, судя по тому, что Наполеону очень хочется выиграть войну, он не замедлил бы поскорее сбагрить тебя обратно в Англию.
        — Ну-ну, Алекс, не так уж я и плох. Подумаешь, немного поразвлекся,  — возразил Питер брату, нимало не смущаясь.
        — Ладно, постарайся только, чтобы тебя не отлучили от Олмэка,  — предупредил его Алекс, забывая, что он сам находится в подобном положении и отнюдь не является примером для младшего брата.
        — Если верить слухам, ты и сам на грани того же, а значит…
        — Значит, тебе следует быть осторожнее и помнить о моем предупреждении,  — подхватил Алекс, не давая брату опомниться.
        — Так зачем ты хотел меня видеть? Спорю, что не за этим,  — проворчал несколько обескураженный Питер.
        — Завтра я уезжаю в Уэстерли,  — объявил Алекс.
        — Покидаешь Лондон? Ты шутишь, Алекс! Что, ради всего святого, ты там станешь делать?  — недоверчиво воззрился на него Питер.
        — Это начинает походить на комедию Шекспира! Неужели в наши дни никто не уезжает из Лондона?  — вздохнул лорд Тривейн, обращая свой золотоглазый взор на брата.  — Могу добавить, что собираюсь заняться поместьем, которое дает тебе возможность кутить.  — У Питера хватило совести слегка смутиться, но недоумение не сошло с его лица, и Алекс продолжал: — Лондон сейчас переполнен жеманными щеголями, неоперившимися птенцами и пронырливыми мамашами, которые стремятся запихать своих дочек в постель к самому богатому жениху… Меня от всего этого тошнит,  — презрительно заключил он.
        — Ты уверен, что это не Марианна вынудила тебя спасаться бегством?
        — По-моему, я тебя плохо расслышал, Питер. Не соизволишь ли повторить свой вопрос?  — произнес лорд Тривейн таким тихим и угрожающим голосом, что Питеру стало не по себе. Он испугался, что на этот раз перешел границы дозволенного. Мороз продрал его по коже при воспоминании о тех, кто точно так же слишком поздно узнал смертельную опасность игры со вспыльчивым характером Алекса и теперь покоился в земле.
        — Прости, Алекс. Забудем об этом. Я прекрасно знаю, что ты никогда ни от чего не убегал. Я бываю иногда на редкость тупоголовым, но мне же известно, как сильно ты был в нее влюблен. И продержалась она дольше остальных. Никак не пойму, почему ты с ней порвал. Она блестящая красавица, и я подумал, что теперь, когда прошел слух, будто она почти довела до алтаря старину Линвилла, ты, наверное, расстроился… хоть и говорил, что вы с ней расстались,  — забормотал Питер.
        Лорд Тривейн с досадой вздохнул. Его терпение уже иссякло, доведенное до края всем этим доброжелательным и в то же время назойливым интересом к его личной жизни.
        — Питер, ты играешь с огнем. Я знаю тебя достаточно хорошо, чтобы принимать всерьез твой лепет. Но другим эта… безудержность, когда ты говоришь все, что в голову взбредет, незнакома. Так что остерегись, Питер, или однажды ты попадешь в передрягу и не сможешь выбраться из нее,  — холодно выговорил ему Алекс.  — Однако на твой вопрос отвечу. Я никогда не был влюблен в Марианну, впрочем, так же как и в остальных. По крайней мере не настолько, чтобы предлагать женщине руку. Она надоела бы мне еще до истечения медового месяца. Я устал от прыти, с которой они бросаются мне под ноги, вернее, в мою постель, считая, что влюблены в меня или в мой титул и состояние. Последнее представляется мне более убедительным,  — язвительно усмехнулся Тривейн.  — Мы с Марианной насладились кратким любовным приключением, но, как известно, все имеет начало и конец. Итак, мы распрощались, возможно, чуть скорее, чем я предполагал, и на кого она обратила свои чары впоследствии, меня не интересует.  — Он говорил это со странной улыбкой во взоре.  — Я говорю с тобой об этом лишь затем, чтобы раз и навсегда покончить со слухами,
которые, кажется, заполонили весь Лондон. У меня нет привычки обсуждать свои личные дела с кем бы то ни было… даже с тобой. Но видимо, моя частная жизнь стала общим достоянием и вызывает интерес во всех гостиных и тавернах. Так что по крайней мере пусть у тебя в голове все распутается, прежде чем ты, напившись, неизбежно поделишься с окружающими своими домыслами.
        — Право же, Алекс, я оставил привычку распускать язык, тем более о делах своего брата!  — виновато воскликнул Питер и возмущенно добавил: — А что касается выпивки, так я могу выпить не пьянея не меньше других. И в любом случае кровь Тривеинов во мне так же сильна.
        — Прошу прощения,  — слегка поклонился Алекс.  — Я знаю, что намеренно ты не скажешь обо мне ничего порочащего… но тебя могут спровоцировать, а в гневе…
        Питер одним небрежным глотком прикончил остаток своего бренди и внезапно рассмеялся:
        — Проклятие, мне только не хватало драться на дуэли, защищая честь чьей-то подружки! Может, Марианна и красавица, но я всегда считал ее слишком заносчивой Едва удостаивает ответа, и никакого чувства юмора. И делать пустую болтовню за чайным столом предметом спора я тоже не стану! Было бы из-за чего драться!
        Алекс расхохотался, запрокинув голову, и Питер с облегчением присоединился к нему. Они стояли друг против друга, высокие и гордые. Сильное семейное сходство породистых лиц подчеркивали надменно выдающиеся квадратные подбородки, ястребиные профили и общая суровость черт, в эту минуту смягченная смехом. Пятнадцатилетняя разница в возрасте совершенно растаяла в мальчишеском безмятежном веселье.
        Любовно глядя на более тонкую фигуру брата, Алекс ощутил весь груз своей ответственности за него. Впрочем, его широкие плечи к этому привыкли. Изучающе глядя на Питера, он размышлял о том, был ли сам когда-нибудь таким юным и беззаботным. Жил ли он сам когда-нибудь, не ведая тревог, не зная, какой одинокой пустыней, в сущности, является этот мир? Кажется, целая вечность прошла с тех пор, как чувствовал он теплоту бескорыстной любви, греющей, как добрый огонь очага в холодной ночи, любви, проникающей в самые потайные уголки души. Да, в последние годы он не раз наслаждался любовью, но совсем другого рода. Нынешняя любовь не утоляла жажды, не насыщала, а поглощала и засасывала, оставляя после себя лишь сожаление. Но он привык не ждать иного. Той, другой любви для него больше не существовало.
        Он стал лордом, носителем титула в пятнадцать лет, очень юным и неопытным наследником огромных поместий и состояния Тривейнов. Лорд Денет был его опекуном и, помогая выдержать тяжкую новую ответственность, стал ему добрым другом. С помощью преданных управляющих и стряпчих он взял бразды правления Уэстерли в свои руки, обнаружив рачительность и аккуратность.
        Однако победа далась ему нелегко. Пришлось выдержать не одну битву, так как молодого маркиза сочли легкой добычей некоторые нечестные управляющие, озабоченные лишь тем, как набить собственные карманы, и якобы близкие друзья отца, утверждавшие, что покойный задолжал им деньги… О, разумеется, без всяких расписок, договор был скреплен рукопожатием… А еще были дружеские советы невесть откуда взявшихся отцовских приятелей, большинство из которых оказались обладателями юных дочерей и нищих поместий; доброжелатели намекали на старинные тайные соглашения насчет брака детей, ведь молодой маркиз был таким заманчивым женихом.
        Однако обвести вокруг пальца лорда Денета было непросто. Окружив себя армией адвокатов, он сумел удержать хищников на расстоянии, пока новый маркиз не стал на ноги и не смог сам за себя постоять.
        В такой обстановке проходило взросление юного маркиза. У него никогда не было возможности быть веселым и беззаботным, морщины прорезали его лоб еще до двадцати лет, впрочем, ничуть его этим не обеспокоив. Упущенные радости юных лет он с лихвой наверстал в последние годы, живя бурной жизнью в Лондоне и на континенте.
        Никто не мог предположить, какие далеко идущие последствия будет иметь смерть его отца. Он был убит на дуэли вскоре после рождения второго сына… убит противником, выстрелившим раньше времени. Алекс помнил отцовскую силу, тот был человеком действия, любившим балы и вечера с друзьями, игру и охоту. Он умел наслаждаться жизнью во всей ее полноте, но деловой хваткой был обделен. Поместья он предоставлял самим себе, годами не интересуясь состоянием дел. Однако Уэстерли поддерживался в хорошем состоянии частично благодаря усилиям матери. Там до сих пор сохранялся великолепный поместный дом.
        Однако леди Тривейн не довелось пожить там в свое удовольствие, не суждено было увидеть, как вырастет ее младшенький. Природа уравняла счет, взяв ее жизнь за рождение новой.
        Алекс всегда горько сожалел о том, что Питер так ее и не узнал. Не будет больше на свете другой такой. Она была единственной женщиной, вызывавшей у него доверие. Он помнил ее ясные голубые глаза, как две капли воды похожие на глаза Питера, помнил, как она смеялась, поддразнивая его, позволяя вытягивать из прически блестящие золотые локоны, как крепко обнимала его, укладывая спать. Каждый день она превращала в праздник, каждый вечер перед ярким огнем большого камина мир преображался в волшебную страну, полную фей и эльфов, кровожадных пиратов и отважных рыцарей. Она дарила ему любовь и чувство защищенности, навсегда утраченные с ее смертью. Смерть обманула его, но по крайней мере ему принадлежали воспоминания. У Питера и этого не было.
        Со временем он свыкся с определенным образом жизни и принял его. Он редко посещал Лондон, разве что по делам. Сначала, становясь старше, он тосковал по друзьям, по веселью и развлечениям лондонской жизни, по всему, что могла дать столица молодому человеку. Но время шло, и он взрослел быстрее своих друзей, продолжавших жить легко и беззаботно. Здоровое сельское житье-бытье заставило его возмужать, и руки у него стали крепкими и загорелыми, не то что мягкие, лилейно-белые, как у городских джентльменов. Даже когда после добровольного многолетнего изгнания он вернулся в Лондон, совсем забыть тот образ жизни он не смог. Его мускулы оставались мощными, твердыми, он был необычайно вынослив и силен, наслаждался боксом, фехтованием и верховой ездой и совершенно был не способен разыгрывать изнеможение после легкого галопа, как любили делать некоторые его сверстники.
        Благодаря непревзойденному искусству править лошадьми он стал членом кружка «Коринфян» в клубе «Четверка коней». Его приглашали на многие рауты и выездные уик-энды, участие в вихре светской жизни лишь укрепило его пренебрежение ею. Постепенно личность надменного красавца маркиза окуталась туманом слухов и сплетен, и по мере того как он все глубже погружался в свой цинизм, являя миру непроницаемую броню, сплетни вокруг него разрастались. Он представлял собой нечто непостижимое. Его сумасбродные эскапады, некоторые истинные, некоторые нет, закрепили за ним скандальную славу в столице и в сочетании с налетом загадочности будоражили людское воображение. Ничто так не завораживает людей, как тайна или загадка. А маркиз Сент-Флер был донельзя таинственным. Особенно необыкновенным казалось его фатальное везение. Он никогда не проигрывал в карты и не потерпел ни одного поражения у дам.
        Когда он, весь в черном, возникал на пороге гостиной или бального зала, женские сердца начинали трепетать от одного взгляда его золотых глаз. Он был равнодушен, надменен, а временами оскорбительно невежлив даже с записными красотками, но это лишь прибавляло ему какого-то лихого обаяния. А мысль об огромных поместьях, состоянии и, наконец, знаменитых драгоценностях Тривейнов делала его еще более желанным и заманчивым.
        — Не возражаешь, если я останусь ненадолго в Лондоне?  — с надеждой осведомился Питер.
        — Оставайся, сколько хочешь, но постарайся вести себя пристойнее. Для разнообразия.
        — Можешь не беспокоиться. Я не стану делать ничего такого, чего бы не сделал ты сам,  — поспешно пообещал Питер, украдкой блеснув глазами.
        — Вот это меня и тревожит,  — покачал головой лорд Тривейн, провожая брата до дверей. Он ласково потрепал его за ухо и предостерегающе добавил: — Будь осторожен, Питер. Помни, я не смогу тебя выручить в трудную минуту.
        — Не волнуйся, старина,  — усмехнулся Питер, но тут же посерьезнел: — Я буду образцом для подражания, ты сможешь мной гордиться,  — сказал он на прощание и, тут же забыв свое обещание, перепрыгивая через две ступеньки, побежал по лестнице вниз.
        Алекс хмуро покачал головой и отправился в спальню в объятия долгожданного сна. Питер должен получить все, что упустил в своей юности старший брат, но, возможно, Алекс иногда страдал излишней снисходительностью к младшему. Питер заслуживал всего, что маркиз мог ему дать. Но даже это было слабым утешением юноше, никогда не знавшему своих родителей.


        — Слушаюсь, ваша светлость,  — ответил Доусон, управляющий лорда Тривейна, собирая со стола счета и платежные поручения, которыми они занимались битый час.  — Что-нибудь еще, милорд?
        — Нет, продолжайте, как обычно, и никаких ссуд Питеру без моего ведома. Если возникнет что-то срочное, немедленно сообщите мне,  — отозвался Алекс, поправляя перед зеркалом белоснежный атласный галстук.  — Остальное, Доусон, оставляю на ваше усмотрение. Я полностью доверяю вашей порядочности.
        — Благодарю вас, ваша светлость,  — отвечал Доусон, смущенный похвалой.  — Вы оказываете мне большую честь. Разрешите пожелать вам приятного путешествия, хотя, кажется, дождю не видно конца. Так что утро вашей поездки обещает быть пасмурным. Вы уверены, ваша светлость, что хотите отправиться верхом впереди кареты?  — озабоченно осведомился управляющий.
        Лорд Тривейн посмотрел на маленького седого человечка, сутулого, с напряженно прищуренными глазами. Он верил Доусону так, как никому другому. Много лет назад Доусон взялся управлять всеми поместьями маркиза и теперь знал о его финансовых делах столько же, сколько сам Алекс, если не больше. Тривейн нисколько не кривил душой, объявив Доусону, что полностью в нем уверен.
        — Не стоит беспокоиться, Доусон, я… — начал было лорд Тривейн в ответ, но тут в дверь кабинета легонько постучали, и, открыв ее, лакей торжественно провозгласил:
        — Леди Марианна Вудли, ваша светлость.
        Затем он отступил в сторону, и в комнату царственно вплыла леди Марианна. На ней было дорожное платье из алого бархата, подбитая мехом накидка из той же материи и такая же шляпка. Руки ее прятались в большой муфте из темного меха. Едва она переступила порог, как волна экзотического аромата ее духов нахлынула на обоих мужчин, стоявших посреди кабинета.
        Доусон незаметно выскользнул из комнаты. Ему леди Марианна никогда не нравилась, и, с точки зрения управляющего, его светлость поступил мудро, расставшись с ней. Единственное, о чем мечтал Доусон, чтобы маркиз отделался от нее без долгих прощаний. Маркиз очень бы удивился, если б узнал, что подобное мнение разделяли все его домашние.
        — Алекс, дорогой,  — промурлыкала красавица,  — ты был так нелюбезен, что ни разу не навестил меня с тех пор, как я вернулась из деревни.  — И она мило надула очаровательные губки.
        Прищурив золотые глаза, лорд Тривейн наблюдал, как она приближалась, грациозно протягивая к нему узкие, тонкие ладони. Поистине леди Марианна была чудо как хороша. Тщательно причесанные темно-каштановые волосы открывали прекрасный лебединый изгиб ее стройной длинной шеи, карие с поволокой глаза были осенены густыми, искусно подкрашенными ресницами, прелестный розовый ротик приподнялся, приглашая его к поцелую, который — в этом он не сомневался — будет долгим, глубоким и полным взаимной страсти. Конечно, сейчас он желал ее не так сильно, как раньше, но не восхищаться ею не мог. Но не только восхищение пробудило в нем созерцание округлой белоснежной груди, едва прикрытой низким вырезом алого платья. Воспоминания дорисовали ее манящие изгибы, ощущение теплого обнаженного тела, прильнувшего к его собственному… тоже нагому.
        Он резко отвернулся.
        — Чего ты хочешь, Марианна?  — нетерпеливо спросил он, направляясь к письменному столу. Достав из резной деревянной шкатулки тонкую сигару, он прикурил ее. Когда он вновь повернулся к даме, легкий дымок скрыл выражение его лица, и запах дорогого табака заглушил ее волнующий аромат.  — Неприлично, дорогая моя, средь бела дня одинокой даме без сопровождения посещать дом джентльмена.
        — С каких это пор ты стал обращать внимание на приличия?  — возразила она.
        — Право, я не думаю, что нам еще есть что сказать друг другу. Мы оба приняли решение, и я не собираюсь отказываться от своих слов. Судя по дошедшим до меня слухам, ты того же мнения… Впрочем, возможно, это всего лишь слухи,  — язвительно усмехнулся он.
        — Какие слухи?  — сердито вспыхнула леди Марианна, и темно-карие глаза ее сверкнули недобрым огнем.
        — И о чем же нам говорить?  — холодно осведомился лорд Тривейн.
        — Обо всем, Алекс.  — Она придвинулась ближе и стала прямо перед ним, совсем вплотную, с мольбой глядя в его суровые золотые глаза.  — Неужели ты и вправду можешь вот так, стоя здесь передо мной, сказать, что не хочешь меня? Что не жаждешь оказаться вместе со мной наверху…
        — Не надо, Марианна,  — резко оборвал он, небрежно сомкнув на ее нежных запястьях сильные жесткие пальцы.  — Этот дешевый разговор тебе не к лицу.
        — Дешевый?  — визгливо воскликнула Марианна.  — Я просто сказала правду… И только. Мы влюблены друг в друга. Я по крайней мере этого не скрываю!
        — Нет, Марианна. Мы просто хотим друг друга всего-навсего. Мы оба знали, что когда-нибудь все закончится. Своими угрозами ты лишь приблизила конец. Никто, моя дорогая, не смеет угрожать мне или пытаться меня запугивать.  — Он с отвращением оттолкнул ее и отвел взгляд от злого, побледневшего лица и порывисто вздымающейся груди.
        — Я всего лишь угрожала оставить тебя ради герцога, если ты не женишься на мне… только хотела, чтобы ты был вынужден признаться самому себе, что любишь меня и хочешь на мне жениться. Для тебя, разумеется, невыносима мысль, что какой-то другой мужчина станет заниматься со мной любовью? Не правда ли?
        — Дорогая моя Марианна, меня совсем не интересует, чью постель ты согреваешь. Между нами все кончено. Ты сама завершила наши отношения. Хотя, должен признаться, долго бы они не продлились: желание отгорело и перешло в золу,  — равнодушно заключил он.
        — Я тебе не верю. Ты сходишь по мне с ума. Я у тебя в крови… а ты у меня,  — страстно заговорила она.  — Я могла выйти за Линвилла еще год назад, но нет, я отбросила возможность стать герцогиней, предпочтя любовь y тебе.
        — Ах да, герцог. Это ведь было главной целью твоей жизни: леди Марианна — герцогиня. Дорогая, не занимайся самообманом в отношении меня. Возможно, ты меня желала, но это желание включало в себя все, чем я владею, в том числе фамильные бриллианты, изумруды и другие баснословные побрякушки, которыми будет увешана следующая леди Тривейн, маркиза Сент-Флер. Ты же знаешь, что когда начиналась наша связь, даже речи не возникало о женитьбе. Мне такое и в голову не могло прийти, а для тебя, казалось, это было не важно. Ты как-то случайно обмолвилась, что наслаждаешься своим вдовством, свободой отведать всех удовольствий, не тревожась из-за ревнивого мужа. Я поверил твоим словам. Откуда же такая внезапная перемена, дорогая моя? Или все это было игрой? Способом заманить меня в постель, влюбить в себя, а потом связать законными узами?
        — Ты животное!  — вскрикнула Марианна, стараясь взять себя в руки. Ноздри ее раздувались, зрачки расширились от злости. Его слова она не могла отрицать. Она действительно пригрозила оставить его и выйти замуж за герцога, если Алекс на ней не женится. Она была уверена в своей власти над Тривейном и ждала, что он станет умолять ее немедленно выйти за него замуж. Но неожиданно получила от него согласие расстаться. Ему было все равно! Она решила, что в нем заговорила оскорбленная гордость, и вскоре Алекс кинется к ее ногам, но он не вернулся. Она перестала для него существовать, и даже в Олмэке, на глазах у сливок общества, он окинул ее презрительным взглядом, предназначенным для льстивых, ничтожных и назойливых людей. Леди Марианна больше не имела власти над Алексом и теперь отчаянно пыталась вернуть все на прежнее место.
        — Алекс, неужели мы не можем забыть все, что случилось? Мы могли бы вернуться к тому, что было до нашей пустячной ссоры. Я предлагаю тебе…
        — Нет, Марианна, это бесполезно. Мы не изменились, ни ты, ни я. По-моему, я достаточно хорошо понял тебя и знаю, что вести себя по-иному ты не сможешь. Кроме того, огонь погас навсегда. Мне бы не хотелось быть грубым, но этот разговор уже не спасет наши отношения.
        Леди Марианна замолкла и явно растерялась. На ее прекрасном лице отражалось полное недоумение. Она всегда добивалась своего и мысли не допускала, что может быть иначе. Единственная дочь престарелых родителей, избалованная и захваленная ими, она ожидала такого же постоянного внимания и обожания от своих поклонников. Выросшая в отдаленном поместье, в деревне, она жаждала волнующих развлечений и веселья, с которыми познакомилась во время редких поездок в Лондон. В первый же свой лондонский сезон она была признана несравненной и, чтобы не возвращаться в деревню к старым родителям, которым были не под силу суета и гонка за развлечениями столичной жизни, быстро вступила в престижный брак с молодым лордом Вудли. Таким образом стала она частью титулованной знати, превратившись из простой мисс Марианны Грин в леди Марианну Вудли. Поначалу молодые супруги прекрасно проводили время в бурных и экстравагантных развлечениях, занятые не столько друг другом, сколько поиском удовольствий и забав. Так что когда лорд Вудли погиб в пьяном угаре под колесами собственного перевернувшегося экипажа, она не слишком
расстроилась: ведь теперь она обладала богатством и получила возможность холить и лелеять свои желания. В Лондоне она вскоре снискала прозвище сумасбродной вдовушки Вудли и принялась добросовестно подтверждать справедливость этих слов. На протяжении нескольких лет она беспечно наслаждалась легкими, мимолетными связями, а затем повстречалась с лордом Тривейном и впервые в жизни влюбилась. Он был в Лондоне, когда ее только вывели в свет, и она не забыла того волнующего впечатления, которое произвел на нее мужественный смуглый джентльмен. Но потом он исчез, и до нее дошел слух, что Тривейн путешествует по свету. Марианна не вспоминала о нем, пока однажды вечером они не встретились, и жарко вспыхнувшее между ними желание не доказало, что она ничего не забыла.
        С этого момента она начала планомерную охоту за одним-единственным мужчиной, предметом ее необузданного желания. Правда, ее смущало то, что он маркиз, а не герцог. Но она позволила приливу страсти одолеть честолюбие и примирилась с мыслью стать всего лишь маркизой. В конце концов были еще знаменитые драгоценности Тривейнов стоимостью в королевский выкуп, так что особенно разочаровываться не стоило. Она знала его нелюбовь к браку. Злые языки предрекали скорый конец их связи, но ничто не могло поколебать уверенности леди Марианны в страстной любви маркиза. Очаровательная вдовушка нисколько не сомневалась в своей власти над мужчинами, поэтому ей даже в голову не приходило, что Тривейну не захочется брать ее в жены. Она плела искусные сети, притворяясь испуганной мыслью о новом замужестве, умело разыгрывая стремление во что бы то ни стало сохранить свободу. Ей хотелось приручить его. Время не торопило, и она не собиралась опережать события.
        Леди Марианна знала о других женщинах лорда Тривейна, но не считала их соперницами. Однако время шло, а он так и не упоминал о браке, и она решила припугнуть его угрозой расставания ради другого. Вопреки ожиданиям лорд Тривейн отнюдь не испугался.
        Наверняка помехой стала его упрямая гордыня, подчинявшая себе все его желания. Марианна просто забыла о его гордости. Она взглянула в красивое лицо маркиза, увидела сурово сомкнутый, четко очерченный, чувственный рот, и мысль, что он потерян навсегда, привела ее в отчаяние. Она не могла лишиться Алекса, единственного мужчины, которого когда-либо любила. У нее были дюжины любовников, не менее красивых, чем Алекс, но в нем было нечто особенное, непохожее на других. Возможно, его небрежное безразличие или его надменность, которые не давали ей забыть, что он истинный мужчина. Он никогда не льстил ей, никогда не позволял распоряжаться собой, но она все-таки считала, что имеет власть над этим мужчиной. Он был пылким любовником, умел заставить ее потерять голову и ощутить себя женщиной в полном смысле этого слова. Она растворялась в нем, теряла в нем себя, а без него словно не жила. Ее трепещущее тело жаждало его рук, ее губы алкали его поцелуев… сейчас… сию минуту…
        — Я вижу, леди Марианна, у вас назначена какая-то встреча, на которую вы опаздываете. Поэтому не смею задерживать. Ваш экипаж не должны видеть у моих дверей,  — вежливо произнес лорд Тривейн; голос его звучал с холодным равнодушием, непроницаемый взгляд замечал смятение на ее лице.  — Надеюсь, вам дорога ваша репутация.
        Закусив нижнюю губку, леди Марианна нерешительно подняла на него глаза, но тут же нашлась. Губы ее изогнулись в обольстительной улыбке.
        — По правде говоря, Линии уже ждет меня, я должна ехать, но мы можем увидеться завтра. Если, конечно, мне удастся найти время… Ты ведь знаешь, какой Линии собственник, так что вряд ли я смогу уделить тебе несколько минут,  — кокетливо промурлыкала красавица, все еще пытаясь пробудить в нем ревность к герцогу.
        — Видите ли, леди Марианна, завтра меня здесь не будет.
        — О! А где же ты будешь?  — полюбопытствовала она, небрежно натягивая красные лайковые перчатки, лихорадочно перебирая способы заманить его в свою постель.
        — Меня не будет в Лондоне.
        — Но ты не должен покидать Лондон! Ты не можешь просто оставить меня здесь!  — потрясенная, воскликнула она.  — Ты бежишь!  — театрально провозгласила она.  — Но в этом нет нужды! Если б ты забыл свою глупую гордость и…
        — Леди Вудли, мои поступки больше не имеют к вам никакого отношения. И у меня никогда не было нужды оправдываться перед кем бы то ни было. А с тех пор как я решил покинуть Лондон, мне только и приходится этим заниматься,  — с досадой произнес лорд Тривейн.
        — Я не дам тебе уехать!  — вне себя от страха вскричала Марианна. Она понимала, что если он уедет, она потеряет его навсегда. Он не сможет ревновать, если не будет видеть повода или не услышит о нем. И к тому же, покинув Лондон, он может встретить кого-то, какую-нибудь…
        Она бросилась к нему на грудь, крепко прижалась и, обвив его шею руками, жадно поцеловала в губы, стараясь раздвинуть их своим ртом, но все было тщетно. Напротив, он оторвал от своей шеи ее руки и отпрянул от ее жарко льнущего тела. Ему хотелось убедить бывшую любовницу раз и навсегда, что все кончено. Желая быть более убедительным, он неожиданно для себя проговорил:
        — Когда я в следующий раз вас увижу, я, вероятнее всего, буду уже женат, и вряд ли моя жена одобрит нашу маленькую интрижку.  — Ему еле удалось скрыть усмешку при виде растерянного выражения ее хорошенького личика. Никакой жалости по отношению к женщине, использующей свое тело для шантажа мужчины, он не испытывал. А может, он и в самом деле женится. Это наверняка расставит все по местам и приведет в порядок его неприкаянную холостяцкую жизнь.
        Он вспомнил о юной дочери своего ближайшего соседа по Уэстерли сквайра Блэкмора. Алекс давно ее не видел и даже не мог припомнить лица девушки, но, кажется, она была подходящего возраста, а сквайр постоянно намекал на желательность этого союза. Да, именно так, бесцветное ничтожество, девица, которая не доставит ему хлопот и не посмеет требовать от него каких-то чувств.
        — Женишься? Ты?  — Марианна истерически захохотала, уличая маркиза, по ее мнению, во лжи.  — На ком, скажи на милость? Уж не на одной ли из тех жеманных простушек, которых постоянно навязывают тебе назойливые мамаши? Можешь жениться на дочери Брэдшоу, как там ее зовут,  — протянула она, якобы вспоминая,  — Мэри, да, да, Мэри. Конечно, лицо у нее лошадиное, но… А то есть еще Кэролайн, не помню фамилии, у нее огромное состояние, правда, бедняжка заикается и ужасно косит, но если ты твердо решил связать себя брачными узами… — Оборвав фразу на задумчивой ноте, она прикусила кончик тонкого пальца, как бы перебирая в памяти имена других девушек на выданье, из которых ему следовало выбирать.
        Но в этот момент он холодно и жестко прекратил ее размышления:
        — Боюсь, дорогая моя, вы не имели удовольствия встретить будущую леди Тривейн, так как она живет не в Лондоне.
        — Не может быть, чтобы ты всерьез решил жениться!  — ахнула Марианна, всматриваясь в суровое, непроницаемое лицо лорда Тривейна.  — А как же твои заверения, что ты останешься навсегда холостяком?  — язвительно заметила она.  — Все это так неожиданно… После стольких лет вольготной холостяцкой жизни тебе трудно будет развеять мои сомнения.  — Она вымученно улыбнулась.  — Я поверю в эту бабушкину сказку, только когда буду иметь удовольствие познакомиться с этим образцом совершенства, этой прелестницей, которой удастся заполучить твое обручальное кольцо на палец… но ни минутой раньше!
        Алекс медленно прошествовал к конторке, открыл ящичек, вынул оттуда пачку бумаг и стал их перебирать, не обращая внимания на Марианну, в замешательстве наблюдавшую за ним.
        — Вот моя специальная лицензия, разрешение на брак без предварительного церковного оглашения,  — небрежно обронил он, равнодушно глядя на потрясенное лицо леди Марианны. Она поспешила к конторке и, выхватив из рук лорда Тривейна бумагу, быстро пробежала ее глазами и тут же бросила, словно та обожгла ей пальцы.
        Затем леди Вудли гордо выпрямилась и проплыла к двери, оставляя за собой шлейф густого, удушливого аромата. На пороге она обернулась к лорду Тривейну. Тот стоял, лениво облокотясь на конторку, и с циничной усмешкой медленно затягивался душистой черутой. Самоуверенно тряхнув кудрявой головкой, она вздернула плечико и предостерегающе произнесла:
        — Не делай того, о чем мы потом оба пожалеем. А эту дурацкую бумажку я не собираюсь принимать всерьез, она гроша ломаного не стоит!
        Несколько минут после ухода Марианны Алекс стоял неподвижно, уставясь на закрытую дверь, и вздохнул свободно, лишь когда услышал звук колес ее отъезжающего экипажа. Он сам не знал, как его осенило убедить ее в серьезности намерения жениться на другой, вспомнив о специальной лицензии. Два дня назад он отобрал ее у Питера. Младший брат, в очередной раз промотавший кучу денег, требовал у Алекса новую сумму, грозя сбежать и жениться на актрисе, которой был увлечен последнее время. При этом Питер потрясал лицензией, которая вскоре так неожиданно сослужила службу Алексу. Впрочем, Марианна никогда об этом не узнает.
        Затем, поддавшись внезапному порыву, он поспешно вызвал своего камердинера и объявил, что они едут немедленно, не дожидаясь утра, как было задумано ранее. Приказав Доусону отменить все его вечерние обязательства, он быстро переоделся в дорожное платье.
        Растерянный, обескураженный камердинер получил распоряжение встретить хозяина завтра поутру с каретой около гостиницы «Привал путника». Спустя час лорд Три-вейн уже скакал прочь от Лондона, оседлав любимого Шейха.
        Оглядывая бескрайние просторы полей и лугов, Алекс с жадностью вдыхал прохладный, напоенный живительным ароматом воздух, чувствуя, как ласкает ветер его лицо. Шейх стрелой летел сквозь сгущающиеся сумерки, и пыль из-под его копыт облаком неслась за ними.
        — Помедленнее, парень,  — мягко произнес Алекс, слегка натягивая поводья.  — Не испугать бы самого дьявола.
        Он громко засмеялся низким звучным смехом, полным беззаботного веселья. Ничто в мире ему не помеха. Нет ни тревог, ни забот. Всадник пришпорил коня, и они неистово помчались по дороге с ветром и грозовыми тучами наперегонки. Модный широченный плащ полоскался на ветру у него за плечами.



        Глава 4

        О, подлость! Пусть закрыта дверь,
        Предательство войти в нее сумеет.
    В. Шекспир

        Ветер, усилившийся к вечеру, срывал листья с окружавших гостиницу деревьев и швырял их в ее старые стены, вздымая и унося к темным, унылым холмам, еле видным в гаснущем свете сумерек. Мелкий дождичек, который заморосил около полудня, постепенно перешел в настоящий потоп. Ничто так не раздражало Тиббитса, хозяина гостиницы «Привал путника», как ненастье. Плохая погода никак не способствовала делам, а лишь подбавляла работы. Дождь выявлял латаные-перелатаные дыры и трещины в кровле и лился сквозь них на пол, а то и, не приведи Господи, на какого-нибудь постояльца. Гостиница стояла на бойком месте — пересечении дорог, ведущих к Лондону с севера и с побережья. Так что здесь постоянно останавливались путешественники, не говоря уже о почтовых каретах, которые регулярно высаживали тут пассажиров для пересадки в другую карету или просто чтобы сменить усталых лошадей и дать ездокам размять ноги перед следующим этапом пути.
        — Вернись, окаянный!  — завопил Тиббитс, заметив подростка, прошмыгнувшего мимо по узкому коридору к выходу. Протянув длинную волосатую лапу, он ухватил паренька за шиворот.  — Куда это ты направился? Я что, не велел тебе убраться у джентльмена в комнате?  — продолжал хозяин, тряся мальчишку как грушу.
        — Дык я и убирался, пока энтот джент не отправил меня подальше… и еще глянул так погано. Ну я и решил не перечить и смылся оттуда,  — угрюмо объяснил мальчуган, стараясь вырваться из цепких рук.
        — А ты, паршивец, случаем, не врешь? Если надул меня, голову тебе оторву. Я не потерплю, чтобы всякий тут лживый негодник выставлял меня перед джентльменами в непотребном виде. Я видывал, как они разъяряются, ежели что не так, и лишний раз мне такого не надо. Как рассвирепеют… Помню, одна леди, стоя вот на этом самом месте, аж заскрипела зубами от злости, а все потому, что я пожалел отдать лучший кусок говяжьей вырезки ее собачонке. Мадам свою псину всегда держала при себе, никогда глаз с нее не спускала. Она тогда еще больно стукнула меня по пальцам из-за этого проклятого тявкающего комка шерсти. Так что я не потерплю, чтобы жалкий бездельник вроде тебя выставил меня в дурном свете. Слышишь?  — прорычал Тиббитс съежившемуся мальчишке.
        — Ничего я не вру!  — воскликнул тот, когда рука Тиббитса больно сжалась.
        — Ладно, поганец, возвращайся в заднюю комнату, и чтобы я не слышал ни слова, ни звука, а не то… — И он дал тычка мальчугану, а сам направился в обеденный зал гостиницы.
        Придирчивым взглядом хозяин окинул стол, который горничная накрывала для вечерней трапезы. Его накрыли сразу для нескольких постояльцев, так как небольшая столовая была сейчас занята вдовствующей герцогиней внушительной наружности. Теперь двум богатым на вид лондонским джентльменам, занявшим его лучшие комнаты, придется нынче пообедать в обществе друг друга, а возможно, с прибытием почтовой кареты и еще с несколькими постояльцами. Впрочем, в такую погоду карета могла опоздать не на один час. Тиббитс уже велел подготовить несколько комнат для пассажиров, которым придется заночевать в гостинице.
        Он мысленно потер руки и ухмыльнулся в предвкушении щедрых чаевых, без которых наверняка не обойдется.
        «Неплохая выдалась ночка»,  — подумал Тиббитс и подкинул поленьев в ярко горевший камин. Пламя взвилось вверх, рассеяв царивший в комнате полумрак, высветив контуром низкие дубовые балки потолка, почерневшие от огня, разжигаемого изо дня в день в широком зеве очага. На полках тускло поблескивали разнообразные оловянные кружки и плоские бутылки. Толстые свечи оплывали воском, бесформенно застывавшим на холодном металле медных шандалов.
        Широкое лицо Тиббитса вновь расплылось в улыбке при мысли о золотых гинеях, которыми он набьет свой кошелек. Впрочем, сейчас ему не помешает и седло барашка, хорошенько прожаренное на вертеле.
        Напротив, сэр Джейсон Бекингем вовсе не улыбался. Находясь в комнате как раз над головой Тиббитса, он угрюмо уставился в залитое дождем окно.
        Сэр Джейсон был в ярости! Здесь, под одной с ним крышей, в соседней комнате, находился его злейший, несокрушимый враг лорд Алекс Тривейн. Как же он ненавидел само имя этого дьявола! Глазам своим не поверил, когда увидел всадника в гостиничном дворе. Огромный вороной конь нетерпеливо разбивал копытами комья грязи. Услужливые конюхи поспешно увели красавца жеребца.
        Лорд Тривейн! Это имя звучало в его ушах громче и неприятнее оглушительных раскатов грома за окном. С тех пор как ненавистный лорд появился в его жизни, удача изменила сэру Джейсону. Незадолго до этого он выиграл весьма солидную сумму: наступила полоса везения, и он выигрывал одно пари за другим. Внушительные выигрыши в длившихся ночь напролет карточных баталиях впервые за долгое время позволили ему не бояться стука кредиторов в дверь.
        Однако он слишком долго ходил с пустыми карманами, чтобы удовлетвориться подобным временным благосостоянием. Слишком хорошо была ему известна быстрота, с которой расходы прогрызают дыру в кошельке, и возвращаться опять в нищету, граничащую с унижением, он не собирался. Стесненные финансовые обстоятельства доставляли ему много неловких минут, превращая временами в навязчивого лизоблюда, презираемого в том числе и теми, кто купался в его притворной лести, отнимая остатки самоуважения, что было последним ударом по достоинству любого джентльмена.
        В конце концов, он ведь всего-навсего хотел того, чего заслуживал по наследственному праву. Он был рожден джентльменом и, Бог свидетель, мог рассчитывать на подобающую жизнь. Вместо этого ему приходилось ловчить, со временем сэр Джейсон превратился в настоящего проныру. Он стал непревзойденным мастером по части интриг и умения уклоняться от неприятных вопросов. Сэр Джейсон не сомневался, что может заговорить зубы кому угодно и выйти сухим из воды. Этому научили его нужда и инстинкт самосохранения. Он убедил себя, что собственной его вины в этом нет: жизнь научила его изворачиваться.
        Любящие родители, промотав свое состояние, внесли свою лепту в обнищание сына. После их смерти сэру Джейсону не досталось ничего, кроме непомерных долгов. Он рано столкнулся с жестокой и безжалостной необходимостью бороться за существование. В противном случае ему грозил переход на низшую ступень общества, не говоря уж о принадлежности к его сливкам. Родители его были известны в Лондоне как «королевская чета», «король и королева бубен». Их всегда можно было увидеть за какой-нибудь азартной игрой, казалось, они бросали вызов своей сноровкой не партнерам и противникам, а картам и удаче.
        Сэр Джейсон унаследовал от родителей не их всепоглощающую тягу к игре, а только лишь их умение, которое и помогало ему наживаться на несчастьях других. Причем временами он не брезговал и передернуть карту в свою пользу. Не напрасно свет наградил его прозвищем Джокер, то есть шут королевской карточной семьи.
        В обществе всегда могли рассчитывать на шутника Джокера, чтобы оживить вечер. Никто никогда не знал, чего от него можно ожидать и где он может вдруг объявиться. Он возникал как раз в ту минуту, когда скука тяжким облаком обволакивала присутствующих на рауте и все чувствовали острую необходимость увидеть новое лицо, особенно с какой-нибудь свежей, волнующей сплетней на устах.
        Истинное лицо Джокера было скрыто, так что все радостно приветствовали его личину шутника, остроумца, клоуна, который обладал даром мгновенного тонкого ответа, умел без труда поддразнить и развеселить всех до упаду. Истинный сэр Джейсон жаждал власти и богатства любой ценой. Но теперь он больше не станет унижаться в свите какой-нибудь богатой пожилой герцогини или рябой коровы с большим приданым.
        Внезапно ему улыбнулась удача. Появилась надежда соединить желания и потребности воедино. Редкая удача звалась Кэтрин Веллингтон. Трудно было поверить, но в ее прекрасном лице красота и богатство сочетались как нельзя лучше. Памятуя о том, что везение не может длиться бесконечно, а удача рано или поздно отвернется от него, он все же надеялся без помех достичь на этот раз своей цели — жениться на Кэтрин и завладеть ее богатством. Когда удача изменила ему, он не стал себя винить. Все боги Древнего Египта не смогли бы уберечь его от проигрыша. Карточный расклад оказался не в его пользу, и сдавала карты рука богов. Вернее, дьявол вмешался в его планы, дьявол в лице опекуна Кэтрин — лорда Тривейна.
        Все, что мог бы он приобрести, женившись на Кэтрин, оказалось ему недоступным.
        Он вспомнил ее первый лондонский сезон. Она была такой юной, наивной и легко обольщалась. Джейсон никогда по-настоящему не любил Кэтрин, но находил ее весьма привлекательной и временами забавной. Он считал будущий брак вполне терпимым, но тут явился дьявол с всевидящим янтарным взором и почти магическим мановением руки отдал Кэтрин и ее состояние в объятия другого.
        Кэтрин, его золотая удача, была выдана замуж за какого-то подходящего сельского джентльмена. «Без сомнения, муж ее — напыщенный мордатый болтун, брюхатый и кривоногий, с висячим носом, красным от чрезмерного времяпрепровождения с сэром Джоном Ячменное Зерно,  — ядовито рассуждал Бекингем и, обернувшись к большому настенному зеркалу, с удовольствием оглядывал свое породистое лицо и стройную фигуру.  — Да, она много потеряла, променяв меня на сельского простака»,  — подумал Бекингем с самоуверенной ухмылкой.
        Но вмешался Тривейн, все разрушил и выставил его на посмешище. Джейсона предупреждали, что Кэтрин Веллингтон находится под опекой лорда Тривейна, который до ее замужества обладает полной властью над ней и ее состоянием. Причем брак может состояться только с его согласия. Собратья по охоте за богатыми невестами предсказывали сэру Джейсону всю тщетность сизифова труда, предупреждали, что если он к тому же в погоне за приданым разозлит Тривейна, ему и вовсе не поздоровится.
        У них были все основания бояться. Устрашающая репутация лорда Тривейна, без преувеличения, стала притчей во языцех. Сэр Джейсон имел возможность полюбоваться несравненным мастерством, которым лорд Тривейн управлял своими чистокровными арабскими лошадьми, запряженными в черный, с золотом, высокий фаэтон. Говорили, что и сам маркиз Сент-Флер не лишен частицы арабской крови, обладая горячим норовом.
        Близкие друзья лорда Тривейна в лицо называли его Люцифером, а он в ответ лишь смеялся, не оспаривая прозвище. Сэр Джейсон слышал разговоры о его сверхчеловеческих свойствах, недаром за невероятное везение его прозвали Князем Тьмы. Немногие из знакомых Бекингема держали с ним пари или ставили против него: он никогда не проигрывал. Зрители этих игр готовы были поклясться, что его светлость завораживал карты, а массивная золотая печатка на мизинце лорда была талисманом, наделявшим его магической силой.
        Сэр Джейсон не сомневался, что именно Тривейн спутал все его карты. Земля разверзлась у Бекингема под ногами, и ничто не могло повернуть удачу снова к нему лицом. Чудовищная несправедливость! Как-то на пике своего везения сэр Джейсон отправился к цыганке узнать, как остаться под счастливой звездой. Цыганский табор стоял за городом, и ему пришлось скакать туда верхом, чтобы поговорить с какой-то вонючей, беззубой каргой. Вороватая старуха обошлась ему довольно дорого, но предсказала, что будущее у него будет безоблачным и леди Удача его не оставит. Еще она твердила о какой-то встрече с женщиной, подобной отблеску огня, но дальше забормотала о надвигающейся черной туче и грозящей беде. Насчет смерти и беды он ей не поверил, потому что в это время удача шла ему в руки, а женщины, похожей на отблеск огня, он до тех пор не встречал. Теперь никакого торжества не было и в помине, одни несчастья, но и ничего напоминающего величие смерти тоже не маячило на горизонте, хотя в эти минуты он был бы почти рад ее приветствовать.
        Лорд Тривейн. Несокрушимый, вечно торжествующий. Сэр Джейсон не мог припомнить случая, когда его врагу не повезло бы в картах или с женщинами. Сколько сердец погубил коварный обольститель! Многие великосветские красавицы охотно прыгнули бы в постель к лорду Тривейну.
        Он пленил признанных красавиц Лондона и континента, но, ощутив терпкий вкус победы, неизменно терял к ним интерес и со скукой выслушивал их признания в вечной любви. Оставаясь холостяком, он отворачивался от них, заставляя тем самым еще больше будоражить кровь. Бекингем понять не мог, почему лорд Тривейн раз за разом отказывался от красоты и богатства, которыми обладала не одна великосветская дама. Будь он на месте Тривейна, у него сейчас уже было бы не только состояние, но и великолепный замок или дворец вместе с не менее великолепной хозяйкой, иностранной баронессой, а то и принцессой.
        Ей-богу, этот Тривейн был просто не от мира сего, отворачиваясь от такой удачи, шедшей ему в руки. Если бы только удалось любым способом одержать верх над Тривейном! Разумеется, без особого ущерба для себя, потому что никому не улыбалось стреляться на дуэли с человеком, мастерски владевшим пистолетом. Не приведи Господь, если маркиз увидит смертельного врага в лице сэра Джейсона Бекингема. Пусть лучше благородный аристократ считает Джокера вполне безобидным малым. Ах, как сладостна будет месть, если он сумеет наказать всемогущего лорда Тривейна!
        Стук в дверь прервал размышления, которым предавался сэр Джейсон, вперив невидящий взгляд в окно.
        — Да-да, войдите!  — Он резко обернулся на стук.
        — Если сэр Бекингем будет так любезен, чтобы спуститься вниз, обед уже готов и ждет его,  — радушно провозгласил Тиббитс.
        — Очень хорошо. Я скоро спущусь. Да, кстати, лорд Тривейн уже обедал?  — скучающим тоном осведомился Бекингем у хозяина гостиницы.
        — Нет, он только что сошел вниз,  — ответил Тиб-битс и поспешил спуститься по узкой и шаткой лестнице, мысленно согласившись с мальчишкой-слугой, что взгляд у этого джентльмена довольно неприятный. Можно было биться об заклад, что дорогу ему переходить не стоит. Тиббитс передернулся, вспомнив холодный, безжалостный взгляд сэра Джейсона. Он оглядел большой дощатый стол, накрытый к обеду, и посмотрел на другого гостя, рассеянно гревшегося перед потрескивающим огнем очага.
        Вот и еще один джентльмен, недовольство которого ему бы не хотелось вызывать. Лорд Тривейн, который часто останавливался в его гостинице, когда ездил в свое корнуоллское поместье. Тиббитс был достаточно наслышан о его светлости и понимал, что раздражать его не стоило никому. А с другой стороны, чего еще можно ждать от этих выходцев с негостеприимных берегов Корнуолла. По слухам, это же настоящий дикий край.
        — Проклятые сквозняки,  — проворчал Тиббитс, пытаясь поплотнее закрыть окно, которое почти не мешало холодному воздуху беспокоить постояльцев.
        — А вот и вы, сэр Бекингем.  — Хозяин поспешил подвинуть стул сэру Джейсону, который только что появился в комнате, разодетый в розовый бархатный камзол и желтые панталоны. Роскошный костюм дополняли жилет в оранжевую и желтую полоску и белый кружевной галстук, жестко накрахмаленный, чтобы окружать шею высокой стойкой, и хитроумно завязанный, чтобы спускаться на грудь многоярусными рюшами.
        Лорд Тривейн медленно обернулся, оторвавшись от созерцания огня, и, узнав вошедшего, поднял черную бровь.
        — Добрый вечер, Бекингем,  — протянул лорд Тривейн, садясь за стол напротив сэра Джейсона.  — Как я понимаю… мне предстоит удовольствие совместной с вами трапезы?
        — Лорд Тривейн.  — Сэр Джейсон слегка склонил голову в приветствии, стараясь унять чувство беспокойства, охватившее его с порога, когда он понял, что сейчас окажется с маркизом лицом к лицу.  — Я польщен разделить ваше общество, милорд,  — подобострастно откликнулся он, мечтая лишь о том, чтобы вонзить обеденный нож в черное сердце Тривейна. С любопытством поглядев на маркиза Тривейна, он поинтересовался оживленно: — Вы оказались чертовски далеко от Лондона в такую мерзкую ночь… — Изящно подцепив кусочек вареного картофеля, сэр Джейсон отправил его в рот и стал резать толстый сочный бифштекс с кровью, занимавший отнюдь не маленькую тарелку.
        — Так вышло. Я на пути в Сент-Флер. Однако вы тоже в дороге в ненастную ночь.
        Сент-Флер, то есть святой цветок. Да уж, такое название мало подходило родовому гнезду лорда Тривейна. Сэру Джейсону оно показалось весьма забавным. Почему бы не назвать поместье в честь его хозяина — Сент-Демон?
        — Я еду на петушиные бои в Браунс-Милл. Предполагается, что там будут сильные бойцы. Слышал, что Раусли выписал из Йорка настоящего убийцу,  — объяснил Бекингем, наблюдая, как Тривейн берет толстый ломоть ветчины с оловянного блюда, поданного служанкой. Низкий вырез блузки щедро открывал ее пышные плечи и грудь. Она зазывно улыбнулась Тривейну, сверкнув очаровательными ямочками на щечках, и взяла его пустую кружку, чтобы снова наполнить элем.
        — Я не заметил во дворе вашей кареты,  — продолжил разговор сэр Джейсон.  — Неужто в такую погоду вы решили проехать весь путь до побережья верхом? Быть не может!  — настаивал он с недоверчивым видом.
        В глазах маркиза мелькнула насмешливая искра, и сэр Джейсон беспокойно зашевелился, недоумевая, что так позабавило его собеседника.
        — Я поспешил упредить свою карету с камердинером, которые последуют за мной чуть позже. Они прибудут в гостиницу к завтрашнему утру.  — И, не проронив больше ни слова, лорд Тривейн перешел к заварному крему с корицей, поданному на десерт.
        Затем путешественники продолжили беседу в просторных креслах у камина. Тиббитс поднес джентльменам высокие бокалы, наполнив их своим лучшим контрабандным коньяком, и, подбросив поленьев в огонь, скромно удалился.
        Вечер затянулся. Джентльмены разговаривали о всяких пустяках: обсуждали достоинства петушиных боев, выясняли, кто лучший кулачный боец в Лондоне и собирается ли Наполеон высадиться на священных английских берегах. Так прошло более получаса, и сэр Джейсон вдруг почувствовал усталость от пустой болтовни.
        — Я думал, вы отправитесь на север со своей воспитанницей Кэтрин Веллингтон,  — начал он и замолчал, как бы задумавшись.  — Впрочем, она ведь, кажется, уже не Веллингтон? По-моему, я где-то слышал недавно о ее замужестве, но боюсь, что не уловил имени счастливца.
        — Да, Кэтрин теперь замужем, и вряд ли счастливец обрадуется моему обществу, если я присоединюсь к ним во время медового месяца.
        — Когда она появилась в Лондоне, я понятия не имел о ее помолвке. В конце концов Кэтрин — совсем юная девушка. Мы собирались вместе посетить театр, как мне вдруг сообщили, что она не может этого сделать, потому что покинула Лондон. Без объяснений, без видимых причин. Уехала так внезапно, что создавалось впечатление, будто ее похитило привидение,  — назойливо продолжал сэр Джейсон, словно какой-то демон тянул его за язык.
        — Она действительно подвергалась некоторой опасности, но не от мира духов, а от вполне реальных охотников за приданым, от которых нет отбоя в приличном обществе,  — без обиняков отозвался Тривейн, потягивая коньяк. Его прищуренные золотые глаза пристально разглядывали сэра Джейсона.  — Я всего лишь убрал лакомую приманку подальше от их цепких когтей. По правде говоря, особой нужды в этом не было, потому что тот, кто женился бы на Кэтрин без моего согласия, в глаза не увидел бы ее денег, то есть цели своей не смог бы достичь. К тому же негодяю пришлось бы иметь дело со мной, опекуном, который отнюдь не пренебрегает своими обязанностями,  — А как же чувства Кэтрин? Неужели нельзя было позволить ей самой выбрать себе мужа? А если она любила кого-то в Лондоне и пользовалась взаимностью? Этого человека могло привлечь не только ее состояние: она ведь прелестнейшая юная леди.
        — А что заставило вас решить, будто Кэтрин не сама выбирала себе жениха?  — поднял брови лорд Тривейн, несказанно изумив сэра Джейсона, чего тот даже не сумел скрыть.  — Она была влюблена в своего мужа со школьной скамьи. Они оба мечтали пожениться. Просто Кэтрин хотелось окунуться в лондонскую жизнь перед тем, как окончательно осесть в деревне и стать, по ее словам, «почтенной матроной». Несомненно, она очень привлекательна, но, думаю, у всех на слуху имена тех, кто стремился к союзу с ней, их репутация и прошлые попытки поймать любую богатую невесту. Однако к чему весь этот разговор? Кэтрин ведь никогда не была в этом смысле свободна, а тем более теперь, когда у нее есть муж.
        — Разумеется, но если бы она влюбилась в кого-то еще? Неужели вы тогда принудили бы ее к замужеству, даже с человеком, ей противным?
        — Если бы Кэтрин не захотела выйти за него, я, конечно, не стал бы ее принуждать. Однако этот молодой человек, его имя Брэдсли, был приемлем и для меня, и для нее. Он живет по соседству, так что теперь два поместья весьма удачно объединились. Повезло и с тем, что они любят друг друга, потому что рано или поздно я выбрал бы ей в мужья подходящего молодого человека, если бы она не выбрала кого-либо сама… с моего одобрения. Но почему вы так упорно настаиваете на любви в браке? Не многие мои, да, думаю, и ваши знакомые женились по любви. По правде говоря, я сильно сомневаюсь, что они вообще подходили с этой точки зрения к браку или знают, что это такое,  — с издевкой закончил лорд Тривейн.
        — Вы хотите сказать, что сами не станете жениться по любви?  — В голосе Джейсона зазвучали обвинительные нотки.
        — Я хочу сказать, что сомневаюсь в существовании такой штуки, как любовь. Я женюсь, когда мне понадобится наследник, а вовсе не по любви.
        — Значит, вы женитесь на какой-то женщине ради того, что она может быть вам полезной!  — победоносно воскликнул Бекингем, вырвав у маркиза подтверждение своих взглядов на брак.
        — Да, но не в том смысле, Бекингем, на который вы намекаете. Я женюсь, чтобы женщина дала мне то единственное, чем не могу сам себя обеспечить… наследника моего имени и состояния. Все остальное я смогу добыть себе сам. Поистине, она может прийти ко мне в чем мать родила. Но я не стану обманывать ее, уверяя, что люблю. В этом наши с вами взгляды расходятся. Не силен я в обмане.
        Маркиз поднял свой бокал в безмолвном тосте, салютуя сэру Джейсону, который сидел как на иголках, и повернул нахмуренное ястребиное лицо к огню.
        Бесцветные глаза сэра Джейсона переполнились ненавистью. Настроение у него было хуже некуда. Беспокойно постукивая кольцами по ручке кресла, сэр Джейсон размышлял, как бы разделаться с надменным маркизом. В конце концов остается еще убийство…
        Подгоняемая порывом холодного ветра, подхватившего ее плащ, Элисия с трудом распахнула тяжелую дубовую дверь гостиницы. Дождь рванулся за ней в проем, словно тоже искал укрытия от злого бешенства бушующей снаружи бури.
        — Закройте скорее эту чертову дверь, или хотите утопить нас всех?  — раздался грозный голос из-за высокой спинки кресла, стоявшего перед большим, жарко пылавшим камином.
        Элисия, преодолевая штормовой ветер, торопливо попыталась захлопнуть тяжелую дверь, но ее уставшие руки не смогли одолеть свирепую силу непогоды. Дверь вырвалась из ее рук и с размаху ударилась о стену. Новый порыв ледяного дождя и ветра пронесся по комнате.
        — Ад и все его дьяволы! Вы просто болван или пытаетесь заморозить нас, чтобы вдоволь поиздеваться? Где, черт побери, хозяин?  — вновь загремел грозный голос.
        Из глубины одного из кресел поднялась высокая фигура и двинулась к Элисии, продолжавшей бороться с дверью. Она чувствовала, что теряет силы. Весь день с раннего утра она провела в дилижансе и теперь была в полном изнеможении.
        Поездка по унылым дорогам меж полей в тряской карете показалась ей бесконечной. Как назло проливному дождю не было ни конца, ни края, и дороги раскисли. Элисия оказалась втиснутой между толстой женой фермера, вся одежда которой пропахла хлевом, и весьма жизнерадостным священником, явным поклонником Бахуса. Его непрерывная отрыжка, сопровождавшаяся сконфуженным хихиканьем — с одного бока и богатырский храп фермерши — с другого почти довели Элисию до слез, а теперь еще приходилось выдерживать натиск грозного джентльмена…
        — Послушайте, моя милая, не будете ли вы так любезны убраться от двери, чтобы я смог ее закрыть? Или вы предпочитаете стоять столбом на этом гнусном сквозняке, пока мы оба не сляжем от простуды?
        Элисия почувствовала, как сильные руки ухватили ее за локти и отставили в сторону, после чего дверь с грохотом захлопнулась.
        Не дожидаясь дальнейших упреков, девушка шагнула в глубь комнаты ближе к креслу, откуда поднялась эта неприятная фигура, и, остановившись перед потрескивающим пламенем, протянула к теплу застывшие тонкие пальцы. Капюшон плаща скрывал ее лицо от кричаще разодетого джентльмена в другом кресле. Она осторожно рассмотрела его и с презрением заключила, что, несомненно, это лондонский денди. Она слышала, как первый джентльмен вернулся на свое место, но, не поворачивая головы, продолжала с наслаждением греться у огня.
        В комнату суетливо заспешил Тиббитс. Он задержался в погребе, разыскивая лучший ром, и пропустил прибытие почтового дилижанса. Застав перед камином одинокую фигурку в темно-синем плаще, от которого шел пар и запах невысохшей материи, он подошел к ней.
        — Добро пожаловать в «Привал путника»,  — приветливо заулыбался он, когда закутанная в плащ женская фигурка повернулась к нему.  — Чем могу служить, мисс?  — осведомился он самым гостеприимным голосом, на какой был способен, прикидывая про себя, что плащ ее выглядит несколько потертым и на хорошие чаевые здесь вряд ли придется рассчитывать.
        — Я хотела бы переночевать здесь, потому что собираюсь отправиться в Лондон с утренней каретой,  — отвечала Элисия, откидывая капюшон и спуская с плеч скрывавший ее плащ.
        Сэр Джейсон и лорд Тривейн, лениво уставившиеся на огонь, резко встрепенулись, услышав звук грудного, очень женственного голоса. Девушка говорила как леди, мягко и обворожительно. Оба подняли глаза и, когда постоялица сбросила плащ, увидели тонкий профиль, изящно очерченный рот, прямой носик… Но как мотыльков к свету, взгляды их притянуло великолепное сияние сверкающих в отблесках пламени локонов червонного золота.
        Сэр Джейсон торопливо поднялся и с легким поклоном произнес, обаятельно улыбаясь:
        — Соблаговолите простить мою невежливость, виноват, что позволил вам стоять. Буду счастлив предложить вам свое кресло и представиться. Сэр Джейсон Бекингем к вашим услугам.
        — Благодарю вас,  — вежливо, но без воодушевления ответила Элисия и села перед огнем.  — Я очень устала и продрогла до костей.  — Поежившись, она вопросительно посмотрела на сэра Джейсона своими яркими зелеными глазами. Он продолжал стоять над ней, ошеломленно разглядывая это чудесное видение.
        — Тиббитс,  — распорядился он наконец,  — подайте молодой леди какого-нибудь теплого питья, а затем горячий ужин. Да поживее!  — Он махнул рукой, подгоняя Тиббитса, который изумленно уставился на свою новую гостью. Теперь хозяин гостиницы полностью изменил свое мнение. Пусть, судя по одежде, она не слишком-то богата, но зато благородных кровей, в этом нет сомнения. Похоже, он ошибался, прикидывая свою выручку. Особенно если за девицу заплатит джентльмен. Ко всему прочему она может оказаться одной из тех эксцентричных аристократок, которые для забавы одеваются служанками. Разве не останавливалась у него проездом на прошлой неделе орава молодых щеголей, одетых кучерами и взявшихся править почтовой каретой? Они пили ночь напролет, а на следующее утро чуть не перевернули карету с пассажирами, еще не выехав на дорогу. Ну нет, теперь его не так-то просто одурачить — он примет эту девицу по всем правилам.
        Сэр Джейсон подвинул еще один стул, для себя, и собрался было присесть, но остановился, как бы ужаснувшись своей неучтивости.
        — Что вы подумаете о моих манерах!  — простонал он покаянным тоном.  — Позвольте представить вам,  — извинился он и указал подбородком в сторону человека, не церемонившегося с Элисией и теперь безмолвно наблюдавшего за обменом любезностями.  — Лорд Тривейн, маркиз Сент-Флер, а вы — мисс?..
        — Мисс Элисия Димерайс.  — Она протянула руку с изящными пальчиками сначала сэру Джейсону, а затем лорду Тривейну, который лениво поднялся на ноги во время представления.
        — Мисс Димерайс,  — протянул он, беря ее руку и склоняясь над ней. Элисия быстро высвободила руку, потому что от прикосновения его сильных пальцев она ощутила внезапное волнение. Завороженно рассматривая необычное золотое кольцо у него на мизинце, в котором словно отразилось золото его странных глаз, Элисия подумала, что эти руки могут быть жестокими, а острый взгляд из-под тяжелых век будто читает самые потаенные ее мысли.
        — Вот, мисс, чудный тодди[2 - Разновидность пунша; виски, разбавленное горячей водой], он вас отлично согреет.  — Появление Тиббитса прервало дьявольское наваждение, лишившее Элисию способности двигаться и говорить. Хозяин гостиницы поставил дымящуюся кружку перед девушкой и, озабоченно хмурясь, огляделся вокруг.  — А разве у вас нет с собой никакого багажа, мисс?
        — Нет ничего, кроме этой корзинки,  — ответила Элисия, показав на мокрый предмет, уныло приютившийся около входной двери.  — Я путешествую налегке,  — добавила она, и уголки ее губ чуть дрогнули в слабой усмешке при мысли, что в ней сосредоточилось все ее достояние. Тиббитс пожал плечами и понес корзинку из комнаты.
        — Вы путешествуете налегке, мисс Димерайс, и в такое ненастье,  — мягко произнес маркиз.  — Это вызывает удивление. Вы не из тех ли несносных девиц, которые убегают из дома, чтобы спешно обвенчаться, тогда как стая родных в истерике мчится вслед, пытаясь этому помешать? Я содрогаюсь при мысли, что они явятся в эту гостиницу и обвинят меня в пособничестве, а то и, упаси Господи, примут за будущего мужа.  — Он с иронией вздернул бровь и взял щепотку табака.
        — Это, милорд, мое личное дело и касается только меня,  — коротко отозвалась Элисия,  — но, чтобы вы не волновались, могу вас уверить, что я не убегаю из дома к жениху. Мне было бы крайне неприятно вызвать у вас ненужное беспокойство по этому поводу, милорд, а более неподходящего жениха мне трудно себе представить.  — Огорчившись, что он настолько близок к истине, она проговорила это ледяным тоном, и яркие пятна вспыхнули на ее высоких скулах.
        Лорд Тривейн, прищурившись, смотрел на нее, и в глазах его появился странный блеск, когда она даже не подумала отвести взгляд. Наконец губы его изогнулись в насмешливой улыбке.
        — Димерайс? Имя кажется мне знакомым,  — вмешался сэр Джейсон, который до тех пор всматривался в лицо Элисии, словно пытаясь уловить в нем нечто ускользающее. Внезапно лицо его прояснилось.  — Чарлз Димерайс! Ну конечно,  — воскликнул он,  — это ведь ваш отец? Несомненно, он, стоит только взглянуть на ваши глаза. Знаете, его прозвали Кот Димерайс именно из-за необычных, чуть раскосых кошачьих глаз. И, Богом клянусь, у вас тоже. В точности как у кошки.
        Элисия зарделась от смущения, так как оба джентльмена открыто уставились ей в лицо, а затем глаза маркиза оценивающе скользнули по ее фигуре, заставляя особенно остро почувствовать свою нищету в сравнении с бархатом и атласом его элегантного сюртука и безупречной белизной рубашки. Она видела недоумение в глазах обоих мужчин. Должно быть, они удивлялись, что может делать здесь дочь Чарлза Димерайса, к тому же одетая в жалкое тряпье.
        — А чем сейчас занимается ваш отец? Я давным-давно не видел его в Лондоне. Почти позабыл о нем, столько лет прошло,  — полюбопытствовал сэр Джейсон.
        — Моего отца не стало два года назад, так же как моей матери. Их фаэтон перевернулся, и они оба погибли,  — тихо проговорила Элисия, и глаза ее потемнели от горьких воспоминаний. Она вспомнила мучительное страдание, которое принесло ей трагическое известие.
        — Простите, ради Бога, приношу вам свои соболезнования,  — поспешил выразить сочувствие сэр Джейсон.  — Я понятия не имел о вашей утрате. Трудно смириться с такой огромной потерей.
        — Иногда я думаю, что было даже к лучшему умереть им вместе, потому что сомневаюсь, что они смогли бы прожить друг без друга… Брак моих родителей был на редкость счастливым.
        — Как необычно! В жизни не часто встречается подобная супружеская преданность. Кстати, присутствующий здесь лорд Тривейн вообще не верит в любовь… тем более в брачные узы. Я не ошибаюсь, милорд?  — с подчеркнутым простодушием обратился сэр Джейсон к маркизу, который явно скучал.
        — Совершенно верно. Любовь существует лишь в умах нищих поэтов, потрафляющих фантазиям подростков и старых дев,  — с сарказмом подтвердил маркиз, кривя губы в презрительной усмешке.
        — Этим утверждением, милорд, вы лишь доказываете свое непонимание возвышенных чувств… Впрочем, чего еще ждать от лондонского джентльмена!  — запальчиво возразила Элисия.
        — Неужели? Я полагаю, вы намного лучше меня знакомы с этим блаженным чувством, которого равно жаждут простые смертные и боги?  — язвительно поинтересовался он.
        — Нет, но…
        — Тогда вы ничего о нем не знаете, так же как, если я не ошибаюсь, и о страсти. Ваши знания почерпнуты из романов, и, кстати, не всегда хороших. Я обнаружил, что женщины делятся на две части: они либо романтически сентиментальны и заливаются слезами по поводу и без повода, либо это корыстные хищницы, готовые использовать любую возможность, чтобы достичь своей цели.  — Лорд Тривейн вопросительно глянул на Элисию.  — Любопытно, к какой категории относитесь вы?  — Его четко очерченные губы насмешливо растянулись, и в голосе прозвучала донельзя обидная ирония.  — Впрочем, с вашей внешностью вы без труда добьетесь исполнения любого желания каким-нибудь несчастным одуревшим влюбленным.
        — Я не отношусь ни к тем, ни к другим, милорд,  — холодно и раздельно проговорила Элисия, глядя прямо в золотые глаза маркиза.  — У меня нет сомнений, что большинство мужчин — себялюбивые животные, озабоченные удовлетворением своей похоти. Им нет никакого дела до чувств окружающих, особенно той, кому выпало несчастье стать женой подобного варвара.  — Голос Элисии зазвенел от негодования. Надменно вздернув упрямый очаровательный подбородок и сверкая глазами, она продолжала, все больше одушевляясь: — Поистине, милорд, мне остается только посочувствовать вашей жене, если таково ваше мнение обо всех женщинах. Хотя, как я уже сказала, чего ждать от человека вашего круга. Лондонский джентльмен… Ха! Смешно сказать! Ваша низость сравнима лишь с вашим себялюбием. И я, со своей стороны, считаю, что женщинам следует обходиться без вашего общества и презирать весь ваш пол.
        Элисия, задохнувшись, замолчала, сконфуженная собственным порывом и ошеломлением маркиза ее яростными нападками. Он даже против обыкновения несколько растерялся, но она решила не извиняться: это была лишь простая самозащита.
        — Туше![3 - Задето! (фр.) — фехтовальный термин.] — с удовольствием рассмеялся сэр Джейсон, которого их перепалка несказанно позабавила. Он зааплодировал, заставив щеки Элисии запылать от чувства неловкости.  — Ну и ну, вы поистине задали маркизу головомойку, а этого, готов поручиться, отродясь никто не делал. Не так ли, милорд?  — Он продолжал улыбаться.  — Простите меня, мисс Димерайс, за то, что являюсь представителем пола, который вы так презираете, и разрешите продолжать и дальше наслаждаться вашим очаровательным обществом.  — Он говорил преувеличенно умоляющим тоном, и лукавые искорки мелькали в его голубых глазах.
        Обстановка разрядилась, и сэр Джейсон обратился к маркизу:
        — Тривейн, вы когда-нибудь встречали родителей мисс Димерайс?
        — Если память мне не изменяет, я раз или два имел удовольствие встречаться с вашими родителями. Они, по-моему, редко наезжали в Лондон.  — Лорд Тривейн помолчал.  — Но я отчетливо помню вашу мать. У вас волосы такого же цвета, как у нее.
        Маркиз с любопытством разглядывал ее, словно вынуждая почувствовать, что иметь такой цвет волос — преступление. Она невольно пригладила яркий локон и решила, что ей совершенно безразлично, одобряет ее этот заносчивый аристократишка или нет.
        К счастью, тут появился Тиббитс с обеденным подносом, и она, с облегчением извинившись, занялась едой. Элисия с аппетитом поглощала поданные ей яства: пышный пирог с голубями, ломтик говядины с зеленым горошком, нежным и сладким. Все было очень вкусно и показалось ей просто пиром, настолько свыклась она за последние два года с простой и скудной пищей в доме тетки Агаты.
        Тетя Агата! Что-то она поделывает сейчас? Наверное, проклинает ее, сотрясаясь от негодования своим костлявым, тощим телом. Но улыбка девушки погасла, едва появившись, когда Элисия припомнила, с какой безжалостной хваткой вцепились в ее плечи эти длинные острые пальцы. Да, если Агате удастся когда-нибудь ее найти, она с наслаждением постарается сурово наказать строптивую племянницу.
        Нервно прикусив губу, Элисия уставилась невидящим взглядом на горячий пирог и задумалась, правильно ли поступила. Удастся ли ей найти работу в Лондоне, удастся ли…
        — Невкусно?  — раздался шутливый возглас, и, подняв глаза, Элисия увидела над собой улыбающееся лицо сэра Джейсона. Она решила, что он вполне приятный человек, несмотря на несколько жеманные манеры и пестрый, вызывающий наряд. Хотя надменный маркиз вызывал у нее отвращение, нельзя было не признать, что его одежда понравилась ей гораздо больше. Бледно-коричневый сюртук для верховой езды и туго облегающие мускулистые бедра бежевые лосины над блестящими, как зеркало, черными гессенскими сапогами… Никто бы не смог назвать его денди: наряд и резковатые, небрежные манеры это опровергали.
        — Нет, все очень-очень вкусно,  — возразила Элисия, глубоко вздохнув.  — Знаю, что столько есть леди не подобает, но я ужасно проголодалась.
        Сэр Джейсон не сводил с Элисии глаз, словно увидел призрак или какое-то другое необычное видение, в его бесцветных глазах появилась некоторая задумчивость.
        — Неужели теперь, после смерти родителей, вы остались совсем одна на свете?  — спросил он.  — Должны же быть у вас какие-то родственники, у которых вы жили и которые тревожатся за вас?
        — Да, у меня есть родственники,  — коротко отозвалась Элисия и, ничего не добавив, снова принялась за пирог, обеспокоенная излишним любопытством сэра Джейсона. Чем меньше будет сказано о тете Агате, тем лучше.
        Но казалось, сэра Джейсона ее ответы удовлетворили, потому что он встал и откланялся, загадочно заметив:
        — Моя дорогая мисс Димерайс, сегодня исполнилось некое предсказание, которое нагадала мне цыганка, и я вам бесконечно признателен.
        Элисия вежливо улыбнулась в ответ на это туманное высказывание, но была слишком утомлена, чтобы вдумываться в его смысл. Закончив обед, она тихонько поднялась из-за стола и покинула комнату, не потревожив джентльменов, которые склонились над маленьким столиком, поглощенные карточной игрой. Поднимаясь по шатким деревянным ступенькам, Элисия услышала, как дверь в гостиницу распахнулась. Она оглянулась через плечо и увидела тучного джентльмена, который, войдя, сбросил на узкую скамью у дверей свой забрызганный грязью и дождем плащ, громко позвал хозяина и направился к огню. Туда, где сидели покинутые ею джентльмены.
        Пройдя по полутемному коридору, Элисия миновала несколько дверей и дошла наконец до комнаты, в которую Тиббитс, по его словам, поставил ее корзинку. Заперев за собой дверь, она внезапно почувствовала смертельную усталость. Девушка медленно стащила с себя платье, натянула ночную рубашку и без сил опустилась на кровать.
        Она не рассчитывала на ночлег в гостинице, собираясь отправиться в почтовой карете прямо до Лондона. Теперь она вынула свою драгоценную горстку монет, которая таяла на глазах. Придется заплатить около пяти пенсов за милю да еще дать кучеру и верховому сопровождающему, который охраняет пассажиров от разбойников. Завтра предстоит оплата гостиницы, еды и остатка пути. Элисия надеялась растянуть ничтожную сумму до Лондона, но сомневалась, что останется на жилье, без которого никак не обойтись. Ладно, об этом она подумает уже в столице.
        Элисия уже собралась погасить свечу, когда в дверь постучали. Приоткрыв ее, она увидела Тиббитса, стоявшего у порога с маленькой кружкой какого-то питья, над которой поднимался парок.
        — С поклоном от сэра Джейсона, мисс,  — произнес он, вручая ей кружку.  — Джентльмен рекомендует вам для большего комфорта и лучшего сна.
        — Спасибо,  — пробормотала Элисия, с радостью принимая горячий напиток,  — будьте так любезны передать сэру Джейсону мою сердечную благодарность.
        Она закрыла дверь и, обхватив горячую кружку ладонями, подумала, согреваясь, что, возможно, слишком поторопилась с суждениями. Возможно, не все лондонские джентльмены негодяи, которых следует опасаться. Изумительное тепло сдобренного ромом напитка медленно растекалось по ее иззябшему телу. Чувствуя, как затуманивается голова, она забралась в постель и натянула одеяло. «Наверное, это действует ром,  — смутно подумалось ей.  — Я ведь не привыкла к горячительному». Зато теперь ей было тепло и уютно. Элисия завернулась в одеяло и погрузилась в глубокий сон.



        Глава 5

        Я встретил деву средь лугов,
        Прекрасную, как фея.
        Она скользила меж цветов,
        Я созерцал, немея.
        Волос струился водопад,
        Сверкал безумным блеском взгляд.
    Д. Китс

        У Элисии было ощущение, что она качается вниз головой. В голове стоял туман, он медленно плыл, лениво раскручиваясь…
        Девушка кудрявая, полная огня,
        Иди-ка поскорее замуж за меня.
        Не будешь ты коров доить,
        Свиней пасти, посуду мыть.
        На мягкую подушечку
        Сядешь, моя душечка,
        Станешь сливки попивать,
        Ягодками заедать.

        Ягодки? Сейчас им не сезон, но она любит ягоды с сахаром и сливками. Клубника со сливками. Она захихикала…
        Ах эта Полли, проказница крошка,
        Уселась в золу, чтоб погреть свои ножки.
        Но скоро пришлось ей надуть свои губки:
        Отшлепала мама за сажу на юбке.

        На юбке? Давно не было у нее новой юбки… Было бы приятно сидеть в новом наряде и есть клубнику с сахаром и сливками. О-ох!.. Как же болит голова! Что с ней такое? Что-то неладно. Она уже давно вышла из того возраста, когда твердят детские стишки… В ушах стоял шум дождя, стучащего по стеклу. Значит, ей нельзя будет сегодня пойти погулять…
        Дождик, дождик, погоди,
        Лучше завтра приходи.

        Дождь все громче стучал в окно, и Элисия, открыв сонные глаза, уставилась на хрустальные ручейки, струившиеся по стеклу, как крохотные реки эльфов. Девушка закрыла глаза и попыталась снова поймать убегающий сон, но он ускользал, не давая себя запомнить; она почувствовала, что плывет за ним легко, как на облаке, и улыбнулась приятному ощущению. Надо бы открыть глаза и проснуться, но ей было так тепло и хорошо, а веки были такими тяжелыми, не хотели подниматься, и не в ее власти было их открыть. В это пасмурное, холодное утро ой как не хотелось вылезать из постели.
        Она перекатилась на бок, прижимая к себе подушку, и услышала мерный стук своего сердца. Он звучал у нее под ухом. Но как это может сердце биться сразу в двух местах? Что за вздор? «У меня же одно сердце, а не два»,  — промелькнуло в сонной голове. Мысли двигались неповоротливо, голова была словно набита ватой.
        Она с трудом открыла глаза и медленно поморгала, чтобы взгляд сосредоточился. Все было каким-то зыбким. Растерянно посмотрела она на подушку, к которой прижималась щекой. Она выглядела как… грудь мужчины.
        Ахнув, Элисия вскинула глаза и уставилась в спящее лицо. Маркиз! Она ошеломленно поняла, что лежит, прильнув к его боку, причем нога ее интимно пристроилась между его бедрами, а рука обхватывает мускулистую волосатую грудь.
        Она осторожно отодвинулась, попыталась сесть, но когда обвела взглядом комнату, почувствовала головокружение. Что он делает в ее комнате? Но нет, это была вовсе не ее комната! Она очутилась в совсем незнакомой комнате! Элисия пришла в отчаяние… Как могло произойти такое? Прошлой ночью она заснула в своей комнате, в этом она была уверена. Что же делает она здесь, в постели незнакомого мужчины? О Боже, что же произошло? Как получилось, что они с маркизом оказались в одной кровати?
        Откинув одеяло, Элисия вытянула ноги, чтобы вскочить, и поняла, что они голые! Потрясенно глянув на свои обнаженные стройные бедра, она поспешно прикрылась, трепеща от такого открытия.
        На ней не было ничего! Где ее ночная рубашка? Сжавшись под одеялом, она отчаянным взглядом обежала комнату, но не увидела никаких признаков своих вещей. Беспокойно прикусив ноготь, она подозрительно посмотрела на спящего маркиза. Неужели это его рук дело? Не может быть, он с первого взгляда проникся к ней открытой неприязнью. Ей с самого начала показалось, что он в такие игры играть не станет… Одно было ясно: ей надо выбраться из этой комнаты, прежде чем он проснется и… И что? Да просто, если он не виноват в этом, он, несомненно, предположит самое худшее — она сама явилась в его комнату… и в его постель. О! Только не это! Что же ей делать?
        Элисия услышала, как он глубоко вздохнул, потянулся… Ее охватил дикий ужас при мысли, что он сейчас проснется и найдет ее здесь. В полной панике она вскочила и со всех ног бросилась к двери, но тут же испуганно вскрикнула, потому что не успела она сделать и двух шагов, как сильные руки схватили ее и притянули обратно на постель. Она боролась, как дикая кошка, билась руками и ногами, пытаясь царапаться и брыкаться, но он был сильнее. Так что вскоре она оказалась пригвожденной к постели его мощным телом, с руками, вытянутыми над головой и крепко схваченными железной ладонью. Ее ноги были прижаты его ногами, а все ее обнаженное тело бесстыдно соприкасалось с его также обнаженным. Оба они тяжело дышали. Зеленые, широко распахнутые глаза с расширенными зрачками уперлись в его золотые, удивленные. Вперив друг в друга взгляды, они молчали.
        Она увидела, как по его лицу медленно стала расплываться кривая улыбка, а глаза заскользили, рассматривая ее черты: полуоткрытые дрожащие губы, трепещущие от испуга тонкие ноздри… Затем они перешли на ее распущенные волосы, рассыпавшиеся красно-золотой волной по плечам, и, наконец, сузились и потемнели, когда он посмотрел ниже, на порывисто вздымавшуюся под ним грудь.
        — Ну и ну,  — протянул он.  — Должен сказать, что такого приятного сюрприза у меня не было много лет. Обнаружить, проснувшись, что Афродита ночью скользнула ко мне в постель… и так подходяще одетая.  — Он замолчал, и свободная рука его двинулась вниз по ее обнаженному телу с оскорбительной медлительностью.  — Или, сказать точнее, так подходяще раздетая? Поистине нежданная радость. Но ее нежелание будить меня… Это непростительно.
        — Пожалуйста, пожалуйста, выслушайте меня,  — умоляюще начала Элисия, когда его губы прильнули к ее шее и двинулись вверх, а затем она ощутила легкое покусывание: его зубы нежно прихватили мочку ее ушка, вызвав волну мурашек по всему телу.
        Он, казалось, был удивлен не меньше ее тому, что они оказались в одной постели. Значит, она правильно предположила, что маркиз не имеет к этому отношения. Теперь ей следовало поскорее убедить его, что она тоже в этом не виновата.
        — Я не знаю, как оказалась в вашей постели. Я… я так же удивлена и потрясена, как и вы, и, пожалуйста, вы должны… — попыталась она сказать, но его рот свирепо накрыл ее губы, не давая говорить. Она почувствовала, как его жесткие губы раздвигают рот, сильный язык нашел ее язычок, ошеломив откровенностью своего прикосновения и тем, как ласково и властно обшарил он ее рот.
        Когда, завершив свое обследование, вернее, захват, его губы наконец отпустили ее, Элисия могла лишь жадно хватать воздух, задыхаясь от не изведанных ранее ощущений. Между тем он покрывал быстрыми жгучими поцелуями ее шею, руки скользили по изгибам ее тела, изучая и овладевая им с настойчивой лаской. Она беспомощно попыталась отбиться, вырвать свои руки из не выпускающих их пальцев, а тем временем его рот дразнил розовый сосок, венчающий ее грудь, пока он не превратился в твердый бутон.
        Что он с ней делает? Она никогда не испытывала ничего подобного, ее никогда не целовал мужчина, не ласкал любовник… Она испугалась, но огонь, растекшийся по жилам, охватил ее пожаром волнения, равного по силе ее страху.
        — Ты меня околдовала,  — хрипло пробормотал он между поцелуями,  — у меня голова кружится от желания. Кажется, ее сейчас разорвет от наплыва чувств!
        Его губы пробежались по нежной коже висков к глазам, полным растерянности, и закрыли их поцелуями, а затем вернулись к заалевшим губкам и по-хозяйски завладели ими.
        — Элисия, моя зеленоглазая ведьма с огненными волосами, такая холодная и неприступная… я заставлю тебя ожить, разгореться страстью,  — не отрывая губ, невнятно шептал лорд Тривейн. Само имя ее звучало в его устах как ласка.
        Его рот, крепко прижатый к ее губам, больно заглушал все протесты и стоны, жадные поцелуи становились все настойчивее и грубее. Это длилось целую вечность… Элисия почувствовала его ищущую руку, затем ощущение чего-то твердого и непонятного, интимно упершегося в ее горящее тело. Охваченная паническим ужасом, она с новой силой возобновила борьбу, понимая, что борьба проиграна. И тут она услышала какой-то шум.
        Дверь в комнату широко распахнулась, и гром голосов раздался, казалось, прямо у нее над ухом. Она почувствовала, как приподнялось с нее тяжелое, мускулистое тело лорда Тривейна.
        — Вот мы и пришли, Терри,  — произнес знакомый голос и тут же смолк.  — Ох! Ради Бога простите! Наверное, я ошибся комнатой.
        Сэр Джейсон был явно сконфужен. Лорд Тривейн, который при первых посторонних звуках скатился с Эли-сии и сел на постели, уставился с выражением смертельной угрозы во взгляде на двух застывших в дверях растерянных джентльменов.  — Простите нас ради Бога, Тривейн… — сэр Джейсон деликатно замолчал и перевел глаза на разметавшиеся волосы и обнаженные плечи застывшей под простыней Элисии,  — и мисс Димерайс, примите мои глубочайшие извинения.
        Лицо второго джентльмена покрылось багровыми пятнами. Он посмотрел сначала в свирепые золотые глаза лорда Тривейна, а затем, не в силах удержаться, перевел взгляд на лежавшее в постели рядом с маркизом прелестное существо с растрепанными рыжими локонами и огромными зелеными глазами.
        — Гм, да, да, пожалуйста, примите мои, гм, извинения тоже,  — промямлил он, быстро отступая под яростным натиском двух пар сверкающих глаз. Маркиз явно выходил из себя, а такого человека было небезопасно раздражать.
        Сэр Джейсон не спеша последовал за ним и, закрывая дверь, оглянулся через плечо с улыбкой, полной нескрываемого торжествующего злорадства, которую ни лорд Тривейн, ни Элисия не могли не заметить.
        Лорд Тривейн опустил лицо в ладони и тряхнул головой, словно пытаясь прояснить мысли. Затем он обернулся к Элисии и окинул ее пронзительным твердым взглядом своих дьявольских глаз, все еще темных, но уже не от страсти, а от гнева.
        — Боюсь, раньше я был не в настроении слушать ваши объяснения, но теперь хочу знать правду… и никакого вранья не потерплю,  — угрожающе произнес он.  — Уверен, сейчас перед нами сэр Джейсон разыграл настоящий спектакль. Если это вторжение было случайностью, я готов продать всех моих лошадей первому попавшемуся деревенскому увальню за шиллинг!
        — У вас, милорд, еще хватает наглости негодовать и требовать объяснений… У меня!.. Это я должна требовать их у вас! Вы меня едва не изнасиловали!  — возмущенно начала Элисия, к которой только сию минуту вернулся дар речи.
        Но ее тут же прервал злобный рык.
        — Ад и все его дьяволы! Вы что, действительно хотите, чтобы я встал, раскланялся и в лучшей джентльменской манере просил у вас прощения?  — вопросил он и сделал движение, угрожая встать с постели.  — По-моему, мы несколько выбились за рамки придворного этикета.
        Элисия задохнулась.
        — Только не это!  — ужаснулась она, прекрасно помня о том, что он голый.
        — Ладно. Так как же, дорогая моя, вы очутились в моей постели?  — небрежно протянул он, сверля ее острым взглядом золотых глаз.
        — Я правда не знаю. После того как я покинула ваше и сэра Джейсона общество, я направилась прямиком в свою комнату, расположенную в самом конце коридора. Господи, я даже не знаю, где находится эта!  — Элисия растерянно смотрела на маркиза. Тот задумчиво кивнул.
        — Эта — в противоположном от вас конце, напротив лестницы. Кстати, вчера вечером я случайно увидел, как сэр Джейсон входил в свою комнату. Она — в вашем конце коридора, по-видимому, напротив вашей, поэтому я сильно сомневаюсь, что он мог по ошибке войти ко мне вместо своего номера.  — Глаза лорда Тривейна угрожающе сузились.  — Продолжайте. Вы отправились в свою комнату и…
        — Я очень устала, так как путешествовала весь день, и готовилась лечь спать, когда хозяин гостиницы принес мне какое-то горячее питье, по-моему, с ромом, потому что я сразу почувствовала сонливость, такое оно было крепкое. Он сказал, что его прислал сэр Джейсон. И больше ничего не помню: я сразу заснула. Вы должны мне поверить, милорд, это полная правда. Клянусь,  — поспешила добавить Элисия под свирепым взглядом лорда.
        — Значит, сэр Джейсон велел подать вам горячий ромовый тодди,  — принялся размышлять вслух лорд Тривейн.  — Он также настоял, чтобы я выпил с ним то же самое перед уходом на покой. Осмелюсь предположить, дорогая моя мисс Димерайе, что мы с вами прошлой ночью были, что называется, опоены до бесчувствия этим ромовым питьем. А когда заснули… сэр Джейсон вдоволь позабавился.
        — Но если вы не ошиблись в своих догадках, какой в этом смысл? У сэра Джейсона нет причин питать злобу ко мне,  — озадаченно спросила Элисия.
        — Да, но зато он вполне справедливо, по его мнению, обижен на меня. Боюсь, вы стали невольной пешкой в его мстительных играх против меня.
        — Простите, но я не могу понять, какая же это месть по отношению к вам? Это оскорбило и унизило меня, но что касается вас…
        — Да, месть в полном смысле этого слова. Сэр Джей-сон надеялся загнать меня в угол, поставить в такое положение, из которого мне будет очень трудно выпутаться: совращение невинной молодой леди благородного происхождения. Если ты — джентльмен, ты не можешь совершить столь неблаговидный поступок по отношению к девице своего сословия.  — Он насмешливо поглядел на нее.  — А если у молодой леди к тому же еще имеются мстительные родственники, которые, несомненно, вскоре услышат об этой эскападе… Завтра наверняка на устах у всего Лондона будет история о том, как были застигнуты в постели в объятиях друг друга лорд Тривейн и прелестная девушка… Ну как, представили это себе? Можно дальше не продолжать?
        — Нет, это не сработает. План сэра Джейсона обречен на провал,  — решительно заявила Элисия.  — У меня нет родных, которые потребуют сатисфакции или станут заставлять вас на мне жениться, дабы спасти мое доброе имя. О Боже, а разве вы не женаты?
        — Дорогая моя мисс Димерайс,  — с мягкой настойчивостью проговорил лорд Тривейн, наклоняясь к ней и вынуждая откинуться на подушки. Нависнув над Элисией, он продолжал: — Никто не может заставить меня сделать то, чего я не хочу. Я ни перед кем не обязан отчитываться. Понятно? И… и я не женат.
        — Да, я понимаю, но ведь и сэр Джейсон должен это понимать. Если вы так неуязвимы, почему же тогда вас беспокоит его предательство? Он не может вам повредить… Его план провалился.
        — Никто не смеет замахиваться на репутацию Тривейна!  — сердито произнес маркиз, вглядываясь в лицо Элисии, словно решая что-то про себя.
        — Это благородное возмущение вызвано вашей уязвленной гордостью,  — презрительно сказала она и ахнула от боли, потому что пальцы маркиза больно сжали ей плечи, призывая замолчать.  — Что ж, милорд, меня тоже никто не заставит насильно выйти замуж. Не вам одному противно, когда вас подлым образом толкают на весьма неприятный шаг.
        — О! Значит, брак со мной был бы вам неприятен?
        — Поскольку вопрос о нашем браке не стоит, не важно, как я к этому отношусь.
        — Хм-хм,  — уклончиво протянул он.  — Но ведь есть же кто-то, заботящийся о вас?
        — Нет, лорд Тривейн, никто бы не взволновался, если бы даже я утонула в водах Темзы. Разве что рассердились на хлопоты, связанные с доставкой моего тела из Лондона,  — с горечью откликнулась Элисия.  — Вы только что сказали, милорд, что мной играли как пешкой. Что ж, могу сообщить вам: так со мной поступают не в первый раз. Меня уже использовали для запоздалого мщения. Моя тетка хотела выдать меня против моей воли за толстого, похотливого, старого сквайра из-за какой-то обиды на моих родителей, которую копила в себе более тридцати лет.
        — Но ваша тетка наверняка расстроится, услышав об этом происшествии?  — с любопытством настаивал маркиз.
        — Моя тетка будет безмерно рада узнать о моем щекотливом и затруднительном положении. Она видеть меня не может. Так что если вы позволите мне подняться, милорд, я покину эту комнату и не стану больше осложнять вашу жизнь.  — Элисия попыталась его оттолкнуть, но он легко воспротивился усилиям, продолжая разглядывать ее с веселым блеском в глазах.
        — Боюсь, мисс Димерайс, что вам придется остаться,  — наконец проговорил он, явно придя к какому-то решению.
        Элисия широко открыла глаза.
        — Но вы не смеете держать меня здесь насильно!  — воскликнула она в страхе, что он собирается продолжить занятие, так не вовремя прерванное сэром Джейсоном и его другом.
        — Вы бросаете мне вызов, мисс Димерайс?  — с расстановкой переспросил лорд Тривейн, сильными ладонями вжимая ее плечи в подушку.
        — Вы прекрасно знаете, что мы не можем помериться силами, так что с моей стороны делать это было бы чистым безрассудством. Но я не вижу причины держать меня здесь. Ущерб уже нанесен, и вы как джентльмен, я знаю, не станете… — Элисия смутилась и смолкла, подыскивая слова.
        — Я не буду заниматься с вами любовью… как бы приятно это ни было. Вы это хотели от меня услышать?  — Было видно, что его очень забавляет ее смущение. Губы его чуть изогнулись в усмешке.  — Ответьте, Элисия, вы убежали из дома?  — осведомился он и при виде упрямого мятежного выражения ее лица сильно тряхнул за плечо, заставляя посмотреть себе в глаза.  — Именно поэтому вы путешествуете без служанки или приличной компаньонки? И без излишнего багажа? Налегке, как помнится, вы выразились вчера.
        — Да, убежала,  — честно призналась Элисия с вызовом в голосе.  — Мне было невозможно долее оставаться у моей тетки. Я должна была уехать. Она, по-моему, совсем сошла с ума,  — жалобно прошептала девушка, вспоминая искаженное яростной злобой лицо фурии.
        — Значит, у вас нет дома… нет места, где преклонить голову?
        — У меня нет дома, но я еду в Лондон.
        — А что вы собираетесь делать в Лондоне? Искать работу?  — озадаченно произнес он.
        — Да, я поищу себе место гувернантки или, может быть, компаньонки.
        — Нет, так не пойдет,  — без обиняков объявил лорд Тривейн.  — Вы выйдете за меня замуж.
        Элисия вздрогнула, как от удара. Она посмотрела на него как на сумасшедшего и воскликнула:
        — Но это же нелепо! Вы только что объясняли мне, что никто не сможет заставить вас жениться… Да и вообще я не хочу за вас замуж.
        — Никто и не вынуждает меня жениться,  — ласково ответил лорд Тривейн.  — Я как раз думал о том, что надо бы завести жену, а тут подвернулись вы, вполне подходящая особа. Я просто пользуюсь случаем. У вас есть несколько несомненных достоинств, самое большое из которых — отсутствие родственников, потому что мысль о приобретении властной, во все вмешивающейся тещи меня весьма тревожила. И вид у вас не оставляет сомнений в том, что вы сможете родить мне нескольких отличных сыновей.  — Он расхохотался, видя возмущение Элисии.  — Кроме того, вы чертовски красивая женщина.  — И он легонько чмокнул ее в нос, искренне забавляясь происходящим.
        — Я не пойду за вас замуж!  — сердито возразила Элисия, яростно сверкая зелеными глазищами.  — Я не собираюсь соглашаться на ваше предложение. Я поеду в Лондон и подыщу себе место,  — твердо заключила она, глядя на него в упор.  — Вы меня оскорбляете, милорд. Предлагаете мне брак, словно кобылу покупаете… Прошлись по моим статям… Надо же такое придумать!
        — Неужели вы всерьез полагаете, что какая-нибудь женщина наймет вас в гувернантки к своим детям или в компаньонки к себе? Похоже, вы совсем не знаете себе цены как женщине,  — недоверчиво покачал головой маркиз.  — Я еще никогда не встречал женщины, которая бы не тщеславилась своей внешностью, а вы настоящая красавица и в два счета собьете с толку любого мужчину… особенно если живете с ним под одной крышей. Никогда не поверю, что добропорядочная матрона решится добровольно поместить такую приманку под нос своему мужу. И никакая вдова не получит радости, видя вас каждый день перед глазами как постоянное напоминание о безвозвратно утраченной молодости и красоте.
        Элисия не могла отвести от него глаз, на лице ее отразилось огорчение, вызванное его вполне резонными доводами.
        — Кроме того,  — безжалостно продолжал маркиз,  — ваша дурная слава добежит до Лондона раньше вас. Или вы действительно верите, что какая-либо порядочная женщина наймет вас присматривать за своими детьми после сегодняшнего скандала?  — не отступал он.  — Можете не сомневаться, сэр Джейсон не станет тратить времени даром и тут же примется всем рассказывать эту историю, ни словом не обмолвившись, разумеется, о своем коварстве. А если не Бекингем, тогда его тупоголовый приятель Твиллингтон. Он приехал сюда вчера поздно ночью. Уверен, что до нынешнего утра вы о нем слыхом не слыхивали, но из всех, кого я знаю, это, наверное, самый большой сплетник во всем Лондоне. Язык у него без костей и работает как ветряная мельница. Разумеется, по всем клубам Сент-Джеймса прокатится эхо его рассказа, обильно сдобренного домыслами. Так что, дорогая моя, наши с вами репутации чернее черного. Впрочем, моя репутация и раньше была хуже некуда,  — он звучно рассмеялся,  — но вы станете печально знамениты тем, что вас обнаружили в постели со мной, и я ломаного гроша не дам за ваш успех найти после этого хоть какое-то
место… я имею в виду пристойное занятие. Да-да, ровно столько же шансов, сколько у снежка в аду.
        — Вас мое ужасное положение не огорчает и не смущает!  — вспыхнула Элисия, гнев которой нарастал с каждой минутой.  — В вас нет ни грана порядочности.
        — Пожалуй, так. Разве вы хотите, чтобы я поверил, будто вы предпочитаете заняться какой-нибудь унизительной и неблагодарной работой, вместо того чтоб стать женой состоятельного титулованного джентльмена, который исполнит все ваши желания?
        — Если этот джентльмен — вы, то да, предпочту! Я скорее наймусь в судомойки, чем приму ваше имя! Вы, милорд, не джентльмен,  — горячо заявила Элисия.
        — По рождению, безусловно, джентльмен, а вот что до репутации… — Он с сомнением пожал плечами.  — Но вы ведете себя как женщина оскорбленная и отвергнутая. Что ж, если вы считаете себя таковой…
        Он отпустил ее плечи и легко соскочил с постели, рывком сорвав простыню с обнаженной Элисии. Затем, взяв ее в охапку, он поставил ее на холодный деревянный пол посреди комнаты и отступил на шаг, лениво оглядывая ее наготу. Элисия стояла, окаменев, прикрытая лишь потоком спадающих до бедер волос. Кожа ее была гладкой и белой, как алебастр, крепкие круглые груди порывисто вздымались над гибкой тонкой талией. Она почувствовала, как краска смущения горячей волной залила ее тело, и безуспешно попыталась заслониться руками.
        — Это, дорогая моя, совершенно излишне — я уже видел ваши прелести и даже слегка пригубил их,  — с жестокой иронией произнес он, не щадя ее растерянности.
        Она отвела глаза от его голого тела. Он стоял перед ней, бесстыдно демонстрируя ее потрясенному взгляду широкую мускулистую грудь, поросшую черными курчавыми волосами, ручейком сбегавшими вниз по животу к узким жилистым бедрам и откровенно взметнувшемуся мужскому достоинству. Ей никогда не приходилось видеть обнаженное мужское тело — ее залила краска мучительного стыда, и в то же время Элисия впервые ощутила себя женщиной, осознала всю разницу между ними.
        — А теперь, если вы на самом деле прекрасно воспитанная молодая леди, какой мне представились, почему вы не устремляетесь к какому-нибудь глубокому мутному пруду, чтобы там утопиться и тем спасти свою честь? А впрочем, вы можете отложить это мероприятие до Лондона, а уж там сигануть с моста в Темзу. Так, моя дорогая, будет гораздо драматичнее… Общество будет в восторге. Вас, разумеется, пожалеют, вы станете юной мученицей, пострадавшей от предательства мужчины. В конце концов, разве не провели вы ночь с известным лондонским распутником лордом Тривейном и не нашли после этого единственный возможный и достойный выход?
        От этой язвительной, иронической тирады, выставляющей все в таком нелепом виде, глаза Элисии наполнились слезами. Огромные и печальные, они сияли под тонкими дугами бровей, как капли дождя на весенних листьях. Уныло потупясь, она почувствовала, как слезы отчаяния неудержимым потоком хлынули из глаз. Тщетно она пыталась справиться с рыданиями. Вся ее бравада исчезла, растаяла как дым.
        Что-то теплое и мягкое окутало ей плечи, и она сквозь слезы увидела, что это бархатный сюртук лорда Тривей-на. Он уложил ее в постель и бережно укрыл теплым одеялом. Она подняла на него мокрые зеленые глаза. Он стоял над ней, глядя в лицо.
        — Видите ли, дорогая моя, на самом деле у вас нет никакого выбора,  — произнес он, неожиданно смягчившись.  — Могу еще добавить, что с моей стороны было бы просто преступлением позволить такому прелестному ребенку броситься в холодные объятия смерти, когда мои гораздо теплее.
        Отпустив эту последнюю колкость, он отвернулся и стал быстро одеваться. Натягивая высокие сапоги, он коротко объявил:
        — Вы останетесь в этой комнате, а я принесу вам ваши вещи. Здесь и оденетесь. Вскоре должна прибыть моя карета, и тогда мы покинем этот приют. Но сначала я велю подать вам сюда завтрак.
        Элисия смотрела ему вслед, когда он выходил из комнаты. Высокая, мощная фигура заполнила собой дверной проем и удалилась, дверь за ним захлопнулась. Она перевела невидящий взгляд на потолок. Возможно, ей и вправду следует утопиться или повеситься. Но это лишь создаст гостинице дурную славу, что будет очень несправедливо по отношению к ее хозяину. Мысли текли размеренно и были вполне рассудительны. Наверное, ее должно преследовать желание покончить с собой… Но самое ужасное, что ей вовсе не хотелось прощаться с жизнью. Что ж, у нее не осталось на свете ни одной родной души, но какая-то искорка тяги к жизни горела в ней слишком сильно, чтобы поддаться мыслям о смерти. Однако на что же будет похожа ее жизнь замужем за лордом Тривейном, негодяем и распутником, который сам признавался в своей ужасной репутации?
        Может, ей удастся убежать? Да, она должна сбежать от маркиза. Она размышляла о возможных способах побега, когда дверь отворилась, и вошел маркиз с ее плетеной корзинкой, плащом и платьем, которые положил рядом с ней на постель.
        — Теперь я заберу свой сюртук,  — сказал он, подходя к изголовью кровати.
        Она неохотно стащила с себя сюртук, отдала ему и, натянув простыню до подбородка, несмело взглянула на него.
        — Карета моя уже готова, так что поспешите одеться. Мы отбываем через полчаса. И не пытайтесь улизнуть через черный ход, потому что я твердо решил на вас жениться, Элисия, и вам от меня не уйти,  — произнес он с холодной угрозой.  — Кроме того, я обнаружил в ваших вещах опасное оружие.  — Он показал ее пистолет, небрежно держа его двумя пальцами.
        Элисия с досадой закусила губу. Она не забыла о своем оружии, рассчитывая, что оно пригодится ей во время бегства.
        — Отличный дуэльный пистолет,  — добавил он, опытной рукой поглаживая гладкую изогнутую рукоятку и длинное, выложенное сверкающим серебром дуло. Испытующе поглядев на Элисию, он поинтересовался: — Уж не испытываете ли вы соблазна опробовать его на мне?
        Элисия независимо передернула плечами, скрывая страх под бравадой:
        — Я без сожаления продырявила бы вашу надменную грудь, но, боюсь, пуля отскочит, ударившись о кусок гранита, который вы называете своим сердцем.
        Он рассмеялся. Ядовитая отповедь девушки явно позабавила маркиза.
        — Вам очень повезло, моя милая, что вы отказались от своего намерения: я сурово расправляюсь с теми, кто на меня нападает.
        После этих слов он вышел не оглядываясь, а Элисия медленно поднялась с постели и стала проверять свою корзинку. Ночную рубашку она обнаружила скомканной и засунутой в самый уголок и вспыхнула от стыда, представив, как сэр Джейсон раздел ее догола и отнес в постель к маркизу.
        Однако смятение и униженность быстро сменились гневом и ненавистью: как смел сэр Джейсон так ее опозорить! Однако лорда Тривейна она не считала обиженным.
        Одетая, Элисия уже заканчивала укладывать свою корзинку, когда в комнату вошла служанка с подносом, на котором были горячий шоколад, толстый ломтик ветчины, теплые, аппетитно пахнущие булочки, истекающие тающим маслом, и маленький горшочек золотистого меда. Она поставила поднос на столик у окна и поспешно удалилась, дружески подмигнув Элисии и многозначительно хихикнув.
        «Ну и нахалка,  — подумала Элисия, расстроенная бесцеремонностью бойкой конопатой девчонки.  — За кого она меня приняла?» Впрочем, времени на рассуждения не оставалось, и она жадно впилась зубами в булочку, макая ее в мед.
        Едва успела она закончить трапезу, как в комнату уже входил великолепно одетый маркиз, весь в черном, за исключением золотого парчового жилета и ослепительно белого галстука.
        — Могли бы проявить побольше такта и постучаться, прежде чем войти,  — сердито заметила Элисия, чувствуя себя жалкой нищенкой в своем выцветшем старом шерстяном платье.  — Мы пока еще не муж и жена.
        — Нет… Пока еще нет,  — насмешливо откликнулся он.  — Но ведь и предполагаемым невестам не полагается спать или одеваться в комнате будущего мужа.  — И расхохотался при виде ярко вспыхнувшего на ее щеках румянца.
        Она разозлилась на себя, что вновь дала ему повод насмехаться.
        — Идемте, дорогая, нам пора.  — Он подхватил ее корзинку, ласково укутал ей плечи плащом и с едва заметной улыбкой нежно прошептал, щекоча ей ушко своим дыханием: — Глядите веселее, вы собираетесь стать невестой, а не вдовой.
        Пока они спускались по лестнице, Элисия настороженно озиралась по сторонам в страхе натолкнуться на презрительный взгляд веселых голубых глаз сэра Джейсо-на, боясь его грубых, оскорбительных намеков.
        — Нет, дорогая моя, сэр Джейсон давно покинул гостиницу. Он, наверное, уже на полпути к Лондону,  — негромко проговорил лорд Тривейн, безошибочно истолковав ее беспокойные взгляды.  — Если бы у него хватило наглости остаться где-нибудь поблизости, он уже был бы мертв,  — продолжал он с угрозой в голосе.  — Но это лживое ничтожество привыкло обстряпывать свои подлые делишки по-воровски, под покровом ночи, а днем убегать, поджав хвост подобно трусливому псу.
        Они вышли из гостиницы во двор, где их поджидала большая черная с золотом карета, запряженная четверкой богатырских вороных коней. Дорогая серебряная упряжь позвякивала при каждом их движении. На облучке сидел кучер в ливрее и перчатках, поводья свободно лежали в его руках. Рядом с ним сидел еще один человек, кутавшийся в плащ. Третий сдерживал норовистых коней, стоя рядом, а четвертый был готов к услугам у распахнутой дверцы кареты. Все они были одеты в черное, с золотыми пуговицами и чулками, на черных туфлях сверкали золоченые пряжки. Добротные плащи с алой подкладкой защищали их от стужи.
        Элисия успела лишь разглядеть на дверце сверкающий герб маркиза; ей помогли забраться в карету, и она очутилась на мягких бархатных подушках. Дверца плотно закрылась. Выглянув в окошко, она с облегчением увидела, что лорд Тривейн не последовал за ней в карету, а оседлал большого черного жеребца. Однако, глянув на мрачное, затянутое тучами небо, казалось, собиравшее силы для новой бури, она подумала, что вряд ли долго пробудет в одиночестве: непогода, несомненно, вскоре вынудит лорда Тривейна искать укрытия внутри экипажа.
        Небо становилось все темнее, но карета быстро двигалась по утоптанной проселочной дороге. Здоровые, сильные лошади пожирали пространство, как охапку овса, их копыта бойко били по лужам, вздымая брызги. Ей припомнилась тряска и качка почтового дилижанса, который вчера вез ее в Лондон. Езда в отличной карете его светлости разительно отличалась от утомительного путешествия, когда каждая колдобина и рытвина отдавались в пассажирах толчками и ударами. Элисия блаженно откинулась на мягкие подушки сиденья.
        Наверное, она задремала, потому что остановка кареты показалась ей внезапной. Элисия услышала шум дождя, дверца резко распахнулась, внутрь вскочила фигура в плаще, и движение возобновилось.
        Лорд Тривейн стряхнул дождевые капли с обшлагов сюртука и откинулся на сиденье, иронически поглядывая на девушку.
        — Уверен, вы предпочли бы обойтись без моего соседства, но необходимость вынуждает меня путешествовать с вами в одной карете. Вы же не хотите, моя дорогая, чтобы я простудился?.. Или хотите?
        — Сколько нам еще ехать до вашего дома, милорд?  — спросила Элисия, пропуская мимо ушей его колкость. От волнения голос ее прозвучал как детский лепет.
        — Полагаю, мы приедем туда рано утром. Нам еще предстоит поменять лошадей. Корнуолл — мой дом, и, по-моему, Элисия, пора вам обращаться ко мне по имени. Меня зовут Алекс.
        — Это так далеко?  — ахнула Элисия. Сердце у нее сжалось при мысли, что она окажется одна в чужом краю. Если она попадет в глушь Корнуолла, ее Планы убежать в Лондон просто рухнут. Впрочем, чему тут удивляться? Дикий скалистый берег, казалось, даже как-то подходил маркизу.  — Я… я понятия не имела, что вы живете там… — наконец невнятно выдавила она из себя.
        — Откуда вам это знать, дорогая? Если бы вы сообразили, что мы заедем в такую глушь, вы бы не обдумывали свой побег?  — Он наклонился и заглянул ей в глаза.  — О, вижу! Вы уже изобретали разные способы меня покинуть. Вы бы вошли в мой дом кроткой гостьей и нареченной невестой, а затем, считая, что мы недалеко от Лондона, тихонько исчезли… ночью, когда все спят. Ай-ай-ай, моя дорогая, какая же вы упрямая маленькая чертовка!  — Открыв изящный серебряный портсигар с золотой инкрустацией, он вынул оттуда тонкую сигару и закурил. Терпкий аромат коснулся ноздрей Элисии.  — Так-так. Боюсь, однако, что вашему плану не суждено сбыться. Потому что, видите ли, моя дорогая, вскоре мы сделаем небольшую остановку… весьма необходимую… чтобы пожениться.
        Раскрыв от изумления рот, Элисия уставилась на него округлившимися глазами.
        — Пожениться? Сегодня? Но как же это может быть? У вас же не было времени на оглашение, да и лицензии нет! Мы… мы не можем пожениться с такой поспешностью,  — неуклюже докончила она дрожащим голосом.
        Ее поглотило безнадежное чувство неотвратимости происходящего. У нее было ощущение, что назад дороги нет. вихрь судьбы подхватил и понес ее как пушинку. Элисия с мольбой смотрела на маркиза. Она без слов молила его дать ей еще немного времени, но лорд Тривейн, отвернувшись, внимательно изучал пейзаж за окном.
        — У меня есть специальная лицензия, разрешающая брак без оглашения. Мы ненадолго остановимся у моего знакомого, он — епископ и с готовностью произведет эту церемонию. Вероятно, это станет триумфом его долгой жизни: он увидит меня женатым и притом сам совершит обряд. Это должно убедить вас в полной законности нашего брака. Так что, дорогая моя, не вздумайте покидать меня с мыслью о том, что бракосочетание было недействительным. Мы будем женаты по всем правилам и навсегда… Пока смерть не разлучит нас,  — равнодушно уточнил он.
        — Вы все продумали,  — негодующе проговорила Элисия,  — и считаете, что ловко связали меня по рукам и ногам? Мы еще посмотрим!
        — Да будет вам известно, Элисия, что я человек, который все делает очень тщательно. И я внимательно слежу за принадлежащим мне добром,  — ответил он не терпящим возражении тоном.
        Карета внезапно остановилась, лорд Тривейн соскочил на землю и протянул руки к Элисии, помогая ей сойти Покорившись судьбе, она подняла голову и посмотрела на бледный золотистый свет в окнах дома, к которому они подъехали.



        Глава 6

        Однажды ястреб схватил веселую малиновку и унес бедняжку высоко за облака. Пронзенная острыми когтями, она жалобно кричала, но ястреб сказал надменно «Несчастная! К чему твои крики? Некто могущественный завладел тобою, и теперь, певунья, твоя участь — быть там, где ему заблагорассудится».
    Гесиод

        Сэр Джейсон нахлестывал коней, мчась по скользким от дождя лондонским улицам. Дождь ненадолго прекратился, и сквозь тучи выглянула луна, зыбко сияя в тумане.
        Что-то поделывает сейчас лорд Тривейн? Бекингем широко ухмыльнулся, со злорадством перебирая картины позора и унижения сиятельного маркиза Он чувствовал себя на седьмом небе от торжества над непобедимым лордом Тривейном. О! Если бы он мог поведать об этом всему Лондону!.. Великий маркиз загнан в угол, он в его, сэра Джейсона, власти. Но разумеется, каким образом это произошло, он никогда никому не расскажет. В противном случае Бекингему была заказана дорога в Олмэк и другие фешенебельные клубы.
        Он был далеко не глуп и сознавал, что если лорд Тривейн когда-либо заподозрит или, тем паче, найдет доказательства, что это дело рук его, Бекингема, дни сэра Джейсона будут сочтены. Он с содроганием вспомнил, как маркиз виртуозно владеет оружием. О нет, он никогда не признается в этом преступлении… или достижении, как предпочел бы это назвать он сам. По крайней мере не Тривейну, хотя он мог вспомнить кое-кого, кто с удовольствием выслушал бы эту побасенку и кому было бы приятно ее рассказать. Нет, он еще не закончил с всемогущим маркизом. О нет!
        Сэр Джейсон подумал о том, как благодаря ему и Твиллингтону все в «Уайтсе» и у Ватье уже познакомились с этой забавной историей. Твиллингтон! Вот кто оказался нежданным подарком судьбы. Нежданным, но бесценным. Надо же было такому случиться, чтобы этот светский болтун объявился в гостинице как нельзя кстати. Лучшего и желать было нельзя!
        Еще когда он сидел внизу, разговаривая с мисс Димерайс, у него мелькнула неопределенная мысль как-то ее использовать. Но он никак не мог сообразить как. Судя по жалкой одежонке девушки, она могла бы принять деньги и помочь ему заманить лорда Тривейна в ловушку. Но, к несчастью, он ошибался. У него в голове даже мелькнула мысль об убийстве путешественницы, чтобы затем обвинить в содеянном его светлость, но это было чревато большими неприятностями. Он мучительно раздумывал, как ему поступить, и тут вдруг Твиллингтон стал бормотать что-то насчет какой-то генеральской семьи, которая взвилась и потребовала сатисфакции и денег за свою дочку, совращенную неким светским щеголем.
        Именно тогда родилась идея, сразу завладевшая сэром Джейсоном. Он должен каким-то образом связать лорда Тривейна с добродетельной мисс Димерайс. Жаль, конечно, что она оказалась такой красавицей, потому что он предпочел бы впутать лорда Тривейна в историю со слезливой старой девой.
        Влить снотворное в их тодди оказалось проще простого. Он всего-навсего взял пузырек с настойкой опия, который возил с собой на случай бессонницы, и, заказав на всех горячий тодди с ромом, перехватил Тиббитса с подносом. Отправив его обратно на кухню за лишним стаканом для себя, он проворно влил зелье в обе кружки. Затем попросил хозяина гостиницы одну из них передать мисс Димерайс с его наилучшими пожеланиями, а остальные сам отнес к камину.
        Все оказалось совсем не трудно. Глаза лорда Тривейна стали слипаться, и маркиз удалился на покой. Сэр Джейсон оставался внизу, у камина, выжидая, пока маркиз заснет покрепче. Затем сэр Джейсон пробрался в комнату мисс Димерайс, подошел к кровати и услышал ее глубокое дыхание. Сонное зелье сделало свое дело. Он зажег свечу, осторожно раздел спящую девушку, помедлил мгновение, восхитившись ее наготой, затем поднял обмякшее тело Элисии и крадучись понес его по коридору в комнату лорда Тривейна. Там он опустил ее на постель рядом с маркизом и поспешил раздеть его. На какую-то минуту он ощутил испуг от того, что так все легко получилось. Но затем пожал плечами, сочтя это еще одним проявлением блестящей изворотливости своего ума.
        Ему никогда не забыть тот прилив возбуждения, который он испытал, когда, войдя вместе с Твиллингтоном утром в комнату маркиза, увидел два сплетенных в объятиях тела. Это было весьма неожиданно, особенно если вспомнить, как отнеслись друг к другу мисс Димерайс и лорд Тривейн накануне вечером. Однако маркиз был мужчиной и, обнаружив в своей постели красивую обнаженную женщину, не упустил своего. Сэр Джейсон не завидовал мисс Димерайс, которой предстояло долгое объяснение с маркизом.
        Бекингема распирало любопытство, ему хотелось узнать, о чем думает прелестная девушка. Вид у нее был растерянный, смущенный и очень трогательный. Бедная мисс Димерайс! Незавидная участь оказаться во власти мужчины, которого она недавно облила презрением! Ирония судьбы.
        Он бы вовсе не удивился, если б маркиз после этого просто бросил ее, отказавшись жениться, несмотря на сплетни. Но лорд Тривейн славился умением ценить красоту. Возможно, он сделает ее своей любовницей, что наиболее вероятно, особенно если вспомнить его явное стремление и желание овладеть надменной мисс Димерайс.
        Что ж, уже не имело значения, захочет жениться лорд Тривейн на девушке или нет: репутация его будет так опорочена, что даже самые отчаянные в своей охоте за женихами мамаши дважды подумают, прежде чем решиться стать его тещей. Сэр Джейсон сомневался, что лорд Тривейн вообще сумеет теперь найти себе подходящую и приемлемую для общества жену. Особенно если подтвердится слух о том, что его собираются вышвырнуть из Олмэка.
        Но главная победа заключалась в том, что Бекингему удалось перехитрить лорда Тривейна. Маркиз какое-то время находился в его власти, в полной зависимости. Господи, да если б захотел, лорд Джейсон мог запросто, пока ненавистный маркиз спал, вонзить ему нож под ребра. Но конечно, несравненно большим наслаждением было видеть, как тот корчится, вынужденный либо жениться против воли, либо покрыть свое имя и титул несмываемым позором. Пусть до сих пор его репутация не блистала чистотой, но даже для маркиза существовала некая черта, которую нельзя безнаказанно переступать.
        Сэру Джейсону даже хотелось, чтобы Тривейн прогнал мисс Димерайс прочь. Тогда бы он нашел ее и предложил ей свое покровительство… сделал бы ее своей любовницей. Прелестное создание! Он вспомнил, как призрачно светилось в мерцании свечи ее тело. Да, ему следует хорошенько подумать о таком повороте событий. И он снова не удержался от усмешки при мысли о том, в какой переплет попал спесивый аристократ.


        Элисия опустила глаза и старалась разглядеть в темноте свои руки. Она не могла увидеть витое золотое кольцо, которое лорд Тривейн снял с мизинца и надел ей на безымянный палец, но, накрыв его ладонью второй руки, могла ощутить его изогнутую форму. Оно оттягивало палец своим весом и ощущением чего-то постороннего, являясь знаком ее принадлежности хозяину, так как меньше часа назад она дала клятву любить и покоряться этому незнакомцу, молчаливо сидевшему сейчас в карете напротив нее.
        Что же это был за человек, ее новоиспеченный муж? Она не могла не думать об этом, украдкой поглядывая на его четкий профиль, изредка высвечиваемый всполохами молний, озарявшими карету. Он сидел, небрежно откинувшись на подушки и вытянув длинные ноги на противоположное пустое сиденье.
        Она была теперь его женой, леди Тривейн, а сама едва могла заставить себя назвать его по имени. Она с юности мечтала, что когда-нибудь влюбится, выйдет замуж и будет растить детей, которым отдаст всю свою любовь и нежность… Какая сумасбродная детская наивность! Только теперь она поняла, насколько же уязвимой сделали ее эти мечты.
        Элисия с тоской вспомнила родителей и стала размышлять о том, как бы они отнеслись к такому повороту ее судьбы. Они не разделяли бытовавшее в свете мнение о пользе устроенных браков. Их собственный счастливый опыт заставлял верить только в брак по любви. Они никогда не позволили бы дочери принести себя в жертву и вступить в брак по расчету ради какой бы то ни было выгоды. Но несмотря ни на что, она сидела в карете, выйдя замуж за беспутного светского щеголя, богатого, красивого и не знающего жалости при достижении своих целей. Этого человека, холодного как лед, нимало не трогали ее переживания и чувства.
        Почему он настоял на браке с ней? Он не счел нужным скрывать, что никто не может заставить его сделать что-либо против его воли и желания. Репутация у него и без того не из лучших. Одним скандалом больше, одним меньше — суть дела от этого не менялась. Он заявил о своем желании иметь наследника. Что ж, вокруг наверняка хватало женщин, которые сочли бы за честь родить ему детей. Но только не она! И если он решил, что Элисия ему покорится, то он жестоко ошибся. Любви здесь и близко нет. Хотя Элисия знала, что возбуждает в нем желание. И мысленно поклялась не уступать маркизу.
        Она до сих пор ничего не могла понять. Если он всего-навсего желал ее, почему же не сделал свое дело нынче утром, когда она лежала беспомощная, целиком в его власти, раздавленная его силой? У него не было никаких причин жениться на ней… Он явно не относился к тем, кого встревожила бы участь девушки с подмоченной репутацией.
        Элисия содрогнулась, подумав о том, что едва не случилось с ней сегодня утром. Мурашки побежали у нее по коже при воспоминании о том, как близко было падение.
        — Продрогла?  — раздался из темноты голос Тривей-на. Не дожидаясь ответа, он наклонился и притянул Эли-сию к себе на колени, закутал своим плащом ее дрожащее тело и крепко сжал в объятиях.  — Лучше?  — пробормотал он, щекоча теплым дыханием ее шею.
        — Да, благодарю вас, но мне было вполне удобно и на прежнем месте,  — задыхаясь, проговорила Элисия, стараясь высвободиться, но его руки лишь крепче сомкнулись вокруг нее.
        — Сиди спокойно,  — мягко пророкотал он, и губы его ласкающе скользнули ей за ушко.
        — Пожалуйста,  — умоляюще произнесла она, чувствуя, как при этом прикосновении новая волна озноба прокатилась у нее по телу.
        — Что пожалуйста, дорогая моя… жена?  — еле слышно засмеялся маркиз, и губы его наконец прильнули к ее губам. Он целовал ее долго и страстно, его рот безжалостно раздвинул ее губы, неумолимо вжимая жестокий поцелуй в их нежную покорность. Она чувствовала на себе движение его ищущих рук. Вот они обнаружили маленькие пуговки ее лифа и осторожно расстегнули их. Его ладонь скользнула внутрь, лаская теплую упругую плоть. Губы его оторвались от ее рта и двинулись вниз по шее, пока он не уткнулся лицом ей в грудь, упиваясь ароматом ее тела и судорожно сжимая ее в объятиях.
        — Ты пахнешь как сад, полный роз и жасмина,  — хрипло прошептал лорд Тривейн. Губы его снова вернулись к ее лицу, и он вновь стал покрывать ее поцелуями — безумными, страстными, вновь жадно впился в ее рот, пока она не почувствовала, что задыхается.
        Наконец он оторвался от ее воспаленных губ и стал осыпать ей лоб, виски и щеки дождем легких летучих поцелуев. Одной рукой он притянул ее к своему плечу, а вторую по-хозяйски положил ей на грудь, взяв в горсть ее сочную упругую тяжесть. Откинув голову, он прикрыл глаза, на твердых мужских губах играла торжествующая улыбка.
        Спустя какое-то время Элисия услышала под ухом его ровное дыхание. «Он просто дьявол»,  — подумала она со слезами, совершенно обескураженная от тех чувств, которые он в ней пробудил. Ей следовало бы презирать его. И разумеется, она его презирала, но одновременно он заставлял ее испытывать такую слабость, такой жар. Этого никогда с ней не случалось. Она была сама не своя, не находя никакого объяснения доселе неизведанным чувствам. Все эти странные ощущения где-то внутри… когда она так его ненавидит! Элисия закрыла глаза, раздумывая о его поцелуях, и задремала… по-прежнему прильнув щекой к его сердцу.
        Она проснулась от резкого толчка. Карета остановилась. Сонно оглядевшись вокруг, Элисия выпрямилась, с удивлением обнаружив, что сидит на своей стороне сиденья. Она торопливо пробежалась по пуговицам платья. Лиф был застегнут наглухо.
        Может быть, ей все приснилось? Эти требовательные жаркие поцелуи? Однако, беспокойно облизнув губы, Элисия почувствовала, что они немного припухли. Она вопросительно поглядела на лорда Тривейна, который, забавляясь, наблюдал за ней своими золотыми глазами с отблесками света, струившегося в открытую дверцу кареты. Нет, по недвусмысленному выражению его глаз она поняла, что это был не сон, и залилась краской до корней волос.
        — Идем, дорогая моя жена,  — сказал маркиз, выбираясь из кареты и протягивая ей руки,  — наконец-то мы дома.
        Под дождем Элисия и лорд Тривейн поспешно миновали тяжелые, толстые дубовые двери с резными филенками, окованными медью, и вошли через арку в просторный холл.
        Вот они уже шли по длинному, широкому залу, потолок которого простирался ввысь, переходя в покатую крышу. Витражи коньковых окон бросали вниз сияющие алые, синие и зеленые блики. Галерея с коваными железными перилами шла вдоль стен всего зала. Ее поддерживали массивные, расширяющиеся кверху колонны, прочна укрепленные в мозаичном полу.
        Элисия стояла не двигаясь, пока лорд Тривейн посылал за экономкой. Неверное пламя торопливо зажженных кенкетов бросало на его лицо тревожные тени. Большая часть зала была погружена во тьму, массивные столы и стулья в неровном свете казались жуткими созданиями ада.
        Вдруг отворилась дверь в конце зала под галереей. Возникший в проеме луч света подплыл ближе, и в нем явилось морщинистое лицо с веселыми глазами над пламенем свечи, зажатой в узловатой старческой руке.
        — Милорд,  — проговорил старик запинающимся от удивления голосом,  — мы понятия не имели, что следует вас ждать. Ваш посыльный ненамного обогнал вас с этой вестью.
        С любопытством посматривая на закутанную в плащ Элисию, старик распорядился, чтобы прибежавшие наспех одетые, сонные лакеи отнесли наверх их вещи.
        — Нам понадобятся главные хозяйские комнаты,  — остановил лорд Тривейн дворецкого, велевшего поставить корзинку Элисии в комнату для гостей. Старик на мгновение застыл с ошеломленным видом. Он приказал лакеям исполнить волю хозяина, но не мог скрыть осуждения во взгляде.
        — Не гляди так сурово, Браун,  — рассмеялся маркиз.  — Я не нарушил правил. Разреши представить тебе мою жену, леди Тривейн.  — Он потянул Элисию вперед, чтобы она стала рядом с ним, и обнял ее за плечи.
        — Вашу жену?  — прохрипел Браун. Потрясение на его лице сменилось удовольствием, он поклонился, быстро приходя в себя.  — Счастлив приветствовать вас, леди Тривейн. Добро пожаловать в Уэстерли.
        — Спасибо, Браун.  — Лорд Тривейн тепло улыбнулся старику, несказанно изумив наблюдавшую за ним Элисию. Она считала, что он не способен на добрые, человеческие, теплые чувства.  — Браун служит семье больше полувека, мы все под его присмотром,  — добавил лорд Тривейн, бросив на дворецкого страдальческий взгляд.
        — И с каких это пор вы слушаетесь меня, милорд?  — откликнулся тот с вольностью старого доверенного слуги.
        — Я вот завел себе наконец жену. Помнится, ты… — Но тут он был прерван воплем, который раздался откуда-то сверху.
        А затем на величественной лестнице в конце зала появилась торопливо спускающаяся маленькая фигурка.
        — Милорд,  — требовательно воскликнула она.  — Что это вы заявляетесь сюда посреди ночи? Вечно вы будоражите весь дом, с детства у вас эта привычка.  — И она засмеялась, явно обрадованная его приездом, несмотря на поздний час.
        — Элисия, дорогая моя, я хочу познакомить тебя с миссис Дэнфилд, моей старой няней и домоправительницей Уэстерли с тех пор, как ее питомец перестал нуждаться в ее заботах. Дэни, это моя жена, леди Элисия Тривейн.
        Подавленная и растерянная в новой обстановке, Элисия посмотрела в добрые темные, как две смородинки, глаза и улыбнулась милой, робкой улыбкой, невольно умоляя о поддержке и сочувствии.
        — Леди Тривейн.  — Миссис Дэнфилд присела в книксене, бросая укоризненные взгляды на его милость.  — Значит, вы уехали и женились, ничего мне не сказав. Что подумает ваша невеста? Дом темный, холодный, слуги не приветствуют, угощения нет!..  — Она окинула беглым взором усталую фигуру Элисии, подметив старый плащ, штопаные перчатки и напряженное выражение юного лица.
        — Мы и не ждали никакой шумихи,  — отрывисто отозвался лорд Тривейн.  — Моя невеста и я… мы предпочитаем, чтобы все шло как обычно.  — Голос его звучал сурово и властно.
        — Ладно,  — досадливо передернула плечами миссис Дэнфилд, недоуменно оглядев молодоженов.  — Не каждый день вы привозите домой невесту. Я уж было засомневалась, что это когда-нибудь сбудется. Как удалось вам найти такое прелестное и неиспорченное дитя?  — поинтересовалась она, одаривая Элисию дружеской улыбкой, на которую Элисия ответила тем же. «Нет, это вовсе не какая-то там жеманная столичная штучка, воображающая о себе невесть что»,  — с облегчением вздохнула миссис Дэнфилд.  — Не думала я, что приличная мать подпустит вас к своим дочерям ближе чем на милю.  — Она нахмурилась, прекрасно зная о его скандальной репутации.
        — О, Дэни, не нашлось на земле силы, способной нас разлучить,  — чуть поколебавшись, принялся объяснять лорд Тривейн.  — Можно сказать, однажды утром мы открыли глаза и увидели свет нашей взаимной любви. Это было какое-то откровение, словно я проснулгя после дурмана.  — И, лукаво усмехнувшись при виде потрясенного лица Элисии, как бы призывая ее возразить, если осмелится, продолжил: — А теперь, Дэни, покажи леди Тривейн ее комнату. Уверен, она устала стоять, дожидаясь, пока ты удовлетворишь свое любопытство.
        Он повернулся и исчез в одной из многочисленных выходящих в зал дверей. Браун, с большим интересом слушавший его объяснения, поспешил за его светлостью так быстро, как только позволяли ему ревматические ноги.
        Миссис Дэнфилд торопливо повела Элисию по широким мраморным ступеням, на ходу бросая через плечо указания служанкам. Элисия едва поспевала за проворной маленькой фигуркой. По галерее они перешли в другое крыло огромного дома и направились по широкому коридору в глубь здания. Мерцающий свет свечи в руке миссис Дэнфилд выхватывал из сумрака портреты предков Тривейна. Их характерные лица сурово взирали сверху вниз на две женские фигуры.
        В конце коридора миссис Дэнфилд распахнула украшенную тонкой изящной резьбой двойную дверь. Войдя в комнату впереди Элисии, она зажгла высокие канделябры, и комната ожила.
        Девушка с трепетом огляделась вокруг. Все в этой комнате было золотым, черным или темно-красным. Диванчик, обитый малиновым атласом в золотую полоску, черные с позолотой стулья с золотистыми бархатными подушками, черные лаковые китайские шкафчики и поставцы, но больше всего бросалась в глаза большая красная с черным шелковая ширма, затейливо разрисованная в китайском стиле. Огромный персидский ковер во весь пол оживлял комнату своим ярким многоцветьем.
        — Как красиво!  — только и смогла выговорить Элисия.
        — Да уж, чудная комната,  — откликнулась миссис Дэнфилд, очень довольная ее восхищением.  — Это цвета Тривейнов: золото — символ славы, красный — крови, а черный — мщения. Они были свирепым народом, эти первые Тривейны.
        Элисия содрогнулась, подумав, что такими они и остались.
        — Вот и ваша комната, миледи,  — Дэни указала на одну золоченую дверь,  — а эта — его светлости.
        Две эти двери были разделены высокой горкой, в которой были выставлены хрупкие китайские вазы изысканного рисунка и чудесные нефритовые фигурки.
        Миссис Дэнфилд открыла дверь в новую комнату Элисии и зажгла там светильники. Элисия последовала за домоправительницей. Взгляд девушки сразу приковало необъятных размеров ложе с балдахином и темно-красным бархатным пологом. Она вспомнила свою узкую жесткую кровать у тети Агаты с ее выцветшим синим одеялом. По сравнению с той эта выглядела по-королевски.
        — А теперь, дорогая, не хотите ли принять чудесную горячую ванну? Она поможет вам прийти в себя после долгой дороги,  — предложила миссис Дэнфилд, заботливо снимая с плеч девушки плащ и вешая его в величественный гардероб с бесчисленными дверками и выдвижными ящиками для всевозможных дамских вещей и вещиц.
        — Ваша горничная, вероятно, приедет попозже?  — поинтересовалась домоправительница, удивляясь странным привычкам леди Тривейн, которая пустилась в дальний путь без служанки, имея лишь небольшую плетеную корзинку.
        — У меня нет горничной, миссис Дэнфилд,  — храбро ответила Элисия, ожидая, что домоправительница ужаснется, и была удивлена, когда та удовлетворенно кивнула.
        — Ну и хорошо, потому что у меня здесь есть много сообразительных девушек, которые смогут стать хорошими служанками вашей светлости. Они гораздо лучше этих лондонских пустышек.  — И она презрительно вздернула подбородок.  — Те сбегут, не успеете оглянуться, без всякого предупреждения… Так что не волнуйтесь, мы вам подыщем самую лучшую. А ваша одежда?  — Она с сомнением посмотрела на корзинку Элисии и ее убогое, поношенное платье.  — Она наверное, следует в отдельном экипаже?
        — Нет, все мои пожитки перед вами,  — негромко ответила Элисия, гордо подняв голову.  — Я сирота. Но по крайней мере никто не сможет упрекнуть лорда Тривейна, что он женился на мне из-за моего состояния. Совсем наоборот, скорее меня назовут искательницей богатства.
        — Ну-ну, никто в здравом уме не поверит в это, видя вашу красоту и ваши повадки истинной леди. Да любой, глянув на вас, поймет, почему лорд Алекс на вас женился!  — отвечала Дэни с материнской улыбкой, и сердце старушки преисполнилось сочувствия к этой отважной юной девушке, так гордо стоявшей перед ней.  — Не забивайте этой чепухой свою хорошенькую головку.
        — Благодарю, миссис Дэнфилд,  — смиренно сказала Элисия с полными слез глазами от первых добрых слов за все последние годы.
        — И зовите меня Дэни, как лорд Алекс. Не надо никаких этих миссис Дэнфилд.  — Экономка нерешительно помолчала.  — Мне будет это очень приятно, ваша светлость.
        — Еще раз спасибо, Дэни. Я почту это за честь.  — И робко прибавила: — Если можно, зовите меня Элисия.
        Дэни вспыхнула от удовольствия при таком комплименте и поспешила к двери. На пороге она обернулась и, тряхнув серебряной головой, сказала:
        — Просто не знаю, как ему удается раз за разом выигрывать лучший приз. Хоть я и люблю лорда Алекса, но, по-моему, он добыл себе жену, которая слишком для него хороша. Вы будете ангелом в пару этому демону. Господь спаси и сохрани нас.  — Закончив пророческим тоном свою тираду, она удалилась, чтобы вернуться к своим хлопотам.
        Улыбнувшись нежданной похвале, Элисия обошла свою комнату, разглядывая каждый уголок. Она так волновалась, боясь входить в огромный дом лорда Тривейна со всеми домочадцами, представляя себе их нежелание принять незваную новую хозяйку, их возможную неприязнь, и внезапно обрела друга. Она не сомневалась в честности и доброте Дэни. У Элисии словно гора свалилась с плеч.
        Девушка оглядела еще раз свою красную с золотом комнату. Здесь не было и следа черного. Около стены стоял золоченый туалетный столик, перед окном с темно-красными гардинами находился золотистый диван с атласными подушками и спинкой в форме раковины. Письменный стол на тонких гнутых ножках и несколько изящных стульев и восьмиугольных столиков красного дерева дополняли убранство. Великолепный камин белого мрамора был украшен золотой инкрустацией.
        Дверь в боковой стене была полуоткрыта. Элисия отворила ее пошире и увидела спальню, но убранную в золотых и черных тонах, поистине мужскую. Глаза ее скользнули по длинным золотым занавесям, широкой кровати с балдахином на четырех витых столбах, черному лаковому комоду, огромному черному с золотыми цветами ковру на полу. Он был почти полным двойником ее ковра, только в ее будуаре узор был красно-золотым. Египетская софа, обитая черной кожей, располагалась перед камином черного мрамора с золотыми прожилками. В открытых дверцах шкафа Элисия увидела ряды бархатных и атласных сюртуков и камзолов, а также многоярусный плащ, в котором лорд Тривейн путешествовал. Она быстро закрыла соединяющую спальни дверь, обратив внимание на то, что в ней нет замка.
        Тем временем у нее перед камином таинственно появилась вычурная ванна, которую старательно наполняли, таская ведра с горячей водой, две молоденькие служанки. Они робко поглядывали на Элисию. Закончив, они удалились, и Элисия с блаженным вздохом погрузилась в воду. Она наслаждалась запахом душистого французского мыла. Вытянув вверх стройную ногу, она намылила бедро, а затем, набрав пригоршни воды, стала обливать себя так, чтобы струйки сливались водопадом по всей длине ноги, унося с собой веселую пену. Усевшись в воде и намылив плечи и грудь, она вдруг почувствовала ароматный дымок сигары, тот самый запах, который исходил от лорда Тривейна в карете. Ноздри ее нервно затрепетали, она испуганно обернулась и увидела, что общая дверь закрылась. Сколько времени он так стоял, молча наблюдая за ее купанием? Элисия была растеряна и смущена. Быстро поднявшись из ванны, она завернулась в согретое полотенце и стала энергично вытираться. Затем она облачилась в ночную рубашку с кружевами, которую приготовила ей Дэни. Тончайшее полотно было мягким на ощупь и нежно льнуло к коже. Элисию обуяло женское
любопытство: кому принадлежала эта роскошная вещь?
        При звуке шагов девушка юркнула в постель, но тут отворилась главная дверь в спальню, и вошла Дэни с подносом, на котором стояли маленький чайничек чая и тарелка с тонкими ломтиками намазанного маслом хлеба и крохотным воздушным печеньем. Облегченно вздохнув, Элисия начала было выбираться из-под одеяла, но Дэни бесцеремонно велела ей оставаться в постели.
        — Чашка чаю — вот что вам нужно для сладкого сна. Так что оставайтесь в своей теплой постельке,  — говорила заботливая нянюшка, ставя поднос на колени к Элисии и окидывая ее одобрительным взглядом.
        — Какая прелестная рубашка, Дэни,  — отозвалась Элисия, отхлебывая чай и с удовольствием убеждаясь, что рома в нем нет.  — Надеюсь, я никому не доставила неудобств тем, что воспользовалась ею?
        — Да, и вы прелестно в ней смотритесь. Нет, никого вы этим не потревожите, она принадлежала матери лорда Алекса. Госпожа любила красивые вещи,  — ответила Дэни, принимаясь распаковывать корзинку Элисии. Первой она достала тщательно завернутую куклу, осторожно развернула ее и посадила на маленький столик у постели.
        — Господи, да это самая красивая фарфоровая куколка, которую я видела в жизни!  — восхищенно воскликнула старушка, заботливо расправляя складочки на ее пышной длинной юбочке.
        — Мне подарил ее отец, когда я была совсем маленькой, но я всегда берегла ее. Даже когда пачкала руки, старалась ее не брать. Наверное, уже тогда понимала, что она станет драгоценной памятью и я всегда буду ее хранить. А это принадлежало моей матери до самой смерти,  — сказала Элисия, когда Дэни вынула и поместила на туалетный столик серебряную головную щетку и гребень. Они как нельзя лучше подошли к изящному туалету.
        — Немного у вас осталось вещей, которые напоминали бы о родителях. Да, дорогая?  — спросила Дэни. Добрые глаза ее светились жалостью.
        — Да, вещей немного, но у меня остались мои воспоминания, Дэни, и они мне дороги. Их никто не сумеет отнять у меня, как сделали с другими материальными вещами: домом, конюшнями… моим жеребцом… да со всем… Все пришлось продать. Моя старая няня сохраняет для меня небольшой сундук с некоторыми отцовскими вещами и кое-какими семейными реликвиями. Они уцелели, потому что за них не выручили бы много денег при продаже. Они должны были перейти к моему брату Айану, но он пропал без вести в Средиземном море в сражении с Наполеоном. Я получила извещение об этом из морского департамента на другой день после смерти родителей.  — Элисия отвела взгляд в сторону и закусила губу, чтобы не расплакаться.
        — О, моя бедняжка!  — ласково воскликнула Дэни, по-матерински обнимая девушку.  — Сколько горя вам пришлось пережить! Но больше вам не о чем беспокоиться. Вы теперь дома, и Дэни позаботится о вас. Забудьте о грустном и вспоминайте только о счастливых временах, которые были в семье и с родными. Постарайтесь представить себе, что они просто уехали куда-то погостить и скоро вернутся домой.
        — Постараюсь, Дэни. Я глупо себя веду, но это, наверное, потому, что очень устала сегодня,  — с трудом улыбнулась Элисия.
        — Конечно, да и кто бы не устал, ехавши всю ночь без остановки. Я уж наверняка.  — Дэни неодобрительно поджала губы.  — А теперь ложитесь, закройте глазки и засыпайте,  — приказала она, подтыкая Элисии одеяло, как малому ребенку,  — и будьте паинькой. Я всегда говорила это нашим мальчикам.
        Она задула свечи и, пожелав Элисии спокойной ночи, удалилась с подносом. Элисия повернулась на бок и уставилась в темноту, прислушиваясь к мерному бою часов, стоявших на одном из столиков.
        Придет ли он к ней сегодня? Теперь у него есть право спать в ее постели и поступать с ней так, как ему заблагорассудится. А она не вправе противиться его желаниям. Остается только надеяться, что он не придет.
        С недавних пор она принадлежала мужчине, который не понравился ей с первого взгляда и с которым была знакома всего один день. Она знала о нем очень мало, вернее, почти ничего, ни о нем, ни о его семье, за исключением нескольких мелочей, упомянутых Дэни. Она догадывалась, что родителей его уже не было на свете, что Дэни сказала «мальчики», рассказывая, как укладывала их в постель, так что, по-видимому, у лорда Тривейна были братья или брат, а возможно, и сестра.
        Об этом Элисия подумала с надеждой. Возможно, сестра окажется ее ровесницей, и они подружатся. С другой стороны, она может оказаться похожей на лорда Тривейна — высокой, темноволосой, надменной… «Как плохо»,  — сонно подумала Элисия. С этой мыслью глаза ее закрылись, и сон наконец завладел всем ее существом.


        Сидя перед большим камином в своем кабинете, лорд Тривейн мрачно смотрел на огонь. Согревая ладонями золотистый коньяк в своем бокале, он размышлял о девушке, спавшей наверху в хозяйской спальне… о своей жене!
        Он громко рассмеялся, и этот хриплый, неприятный смех резко разнесся по комнате. «Женитьба. Брак,  — насмешливо подумал он, вспоминая семейные истории своих друзей.  — Письменный контракт, позволяющий спать с женщиной и вносить в нее свое семя с благословения общества и церкви. Если при этом вам удастся приобрести состояние, тем лучше, тем больше поздравлений возымеет такой предприимчивый мужчина, особенно если обзаведется несколькими любовницами в придачу».
        А невеста? Никак нельзя забыть о милой невесте, которая приобретает дом, чтобы им управлять, и деньги, чтобы тратить, не считая мужа, чтобы им помыкать… Если она была девственницей, брак избавляет ее от статуса старой девы, а если она уже была чьей-то любовницей, брак придает ей респектабельности. Весьма выгодно для всех участников сделки.
        Что ж, теперь его постигла та же участь, и никто не сможет попрекнуть его в охоте за приданым. Невеста явилась к нему попросту в одном платьишке, а если сказать правду, то вообще нагишом.
        Он припомнил свои слова в разговоре с Бекингемом, что его жена может прийти к нему в чем мать родила. Бог свидетель, так оно и вышло! Если бы не его ненависть к Бекингему, он прославил бы его мастерский удар, когда тот поймал его на слове и подсунул голую невесту к нему в постель. Признаться, на этот раз Бекингем превзошел самого себя.
        Мысли его перешли на Бекингема. Негодяй опоил их обоих, раздел, как грабитель могил… Маркиз почувствовал, как поднимается в нем темная волна гнева. Да, ему стоит подумать над достойным способом расплатиться с сэром Джейсоном Бекингемом! Мрачная эта мысль прочно засела у него в голове.
        Лорд Тривейн уставился невидящим взглядом в бокал с бренди. Он видел стройные ноги Элисии, одна из которых была вытянута вверх и покрыта мыльной пеной, червонное золото волос, высоко заколотых на макушке, буйно кудрявящихся от пара; белые плечи и твердые округлые груди, порозовевшие от горячей воды и отблесков огня камина.
        «Она красавица»,  — подумал он, вспоминая ощущение упругой мягкости ее тела под своим, ее сладостного рта… По крайней мере сэр Джейсон подсунул ему не какую-нибудь жеманную дурочку с лошадиным лицом, слезливо призывающую мамочку. Уж если наказывать Бекингема по-настоящему, стоит поблагодарить его за то, что тот помог ему найти такую идеальную жену.
        Внезапно он ощутил неудержимую, клокочущую ярость при мысли о том, что Бекингем видел Элисию обнаженной, трогал ее тело раздевая. Он чувствовал неодолимое желание убить мерзавца. Элисия принадлежала ему, и никто не имел права ее касаться.
        Элисия. Да, теперь она была его, и он ее хотел. Влечение к ней проснулось в нем с первого взгляда, когда она, согреваясь, стояла перед огнем в гостинице. Она была первой женщиной, проявившей к нему откровенную неприязнь, и его покорило это совершенно новое ощущение. Без ложной скромности он сознавал, что большинство женщин желали любовной связи с ним. Большинство, но не прелестная мисс Димерайс, которая глядела на него с холодным презрением, разговаривала с осуждением в голосе и… дралась как дикая кошка, оказавшись в его постели. После сцены с Марианной у него не было никакого желания лебезить перед ней или перед какой бы то ни было женщиной. По правде говоря, он чувствовал к слабому полу такую неприязнь, что излил все накопившееся презрение и весь свой цинизм на первую попавшуюся. На зеленоглазую ведьму с огненными волосами, которая покорила его против воли и легким покачиванием соблазнительных бедер уничтожила все его мизантропические намерения.
        С ее неистовым темпераментом ему так просто не сладить, придется повозиться. Однако оказаться в одной упряжке со слезливой растяпой было бы невыносимо. «Уж лучше со стервой»,  — подумал маркиз, и в золотых глазах сверкнул опасный огонек предвкушения.
        Допив остаток бренди, лорд Тривейн покинул кабинет и, шагая через две ступеньки, поспешил наверх, в главную спальню.
        За минуту маркиз преодолел длинный коридор. Войдя в комнату Элисии, он подошел к постели и тихо остановился рядом. Золотистое сияние свечи, зажатой у него в руке, осветило спящую на громадной постели девушку, мерцая мягкими бликами на утомленном лице.
        Волосы, пламенеющие в неверном теплом свете, рассыпались по подушке и атласному одеялу. На тонкой бледной руке, лежащей поверх одеяла, сверкало его золотое кольцо — зримое свидетельство его законной власти над ней.
        Он осторожно склонился к постели, следя, чтоб не капнуть горячим воском ей на руку, и жадно посмотрел на ее губы. Полная нижняя губка слегка оттопырилась, густые темные ресницы оттеняли лицо; глаза, в которых ему так хотелось утонуть, были закрыты. Нежная, трепещущая жилка в ямке у белоснежного горла привлекла его жадный взгляд, и, опустив голову, он припал губами к этому, словно созданному для них местечку, погрузив пальцы в шелковистые длинные локоны.
        Элисия что-то неясно пробормотала во сне, и лорд Тривейн увидел, как слеза выкатилась из уголка глаза и. медленно поползла по щеке. Он поймал ее кончиком пальца, испытав странное ощущение теплой влаги…
        Он почувствовал, что жар его тела схлынул, и, круто повернувшись, покинул спальню. Будь он проклят, если станет вести себя как животное из-за этой рыжей девчонки в соседней комнате. «Да провались она в преисподнюю»,  — свирепо подумал он, стаскивая с себя одежду и укладываясь спать в одиночестве.



        Глава 7

        На ней платье из шелка цвета травы,
        А плащ был из бархата тонкого.
        Шесть десятков бубенчиков в гриве коня
        Из серебра были звонкого.
    Баллада XV века

        Элисия сидела у высокого стрельчатого окна и смотрела на бурное серое море внизу, чьи неукротимые волны с шумом разбивались о скалы у подножия утеса, на котором стоял замок Тривейнов. Белые брызги пены взмывали в воздух, словно гигантские своенравные фонтаны. Дождь, ливший не переставая с ночи ее приезда, наконец прекратился, но небо оставалось хмурым и неприветливым.
        Передернув плечами, Элисия поднялась, поплотнее закуталась в шаль и пересела в кресло с сине-зеленой полосатой атласной обивкой, стоявшее перед камином, в котором весело потрескивал огонь, а поленья рассыпали яркие оранжевые искры.
        С лордом Тривейном она почти не виделась, разве что за обедом, когда удостаивалась чести находиться в его обществе… чести, от которой с радостью бы отказалась. Эти несколько часов пребывания с ним были просто невыносимы из-за его язвительных замечаний и иронических насмешек, а ледяные пронзительные взгляды, которыми он награждал ее во время молчания, приводили девушку в совершенное уныние. Она не знала, что было хуже.
        К несчастью, за трапезой их всегда было лишь двое. У лорда Тривейна не было ни сестры, ни других родственников, с которыми она могла бы подружиться. Имелся, правда, младший брат где-то в Лондоне, который, вероятнее всего, походил на старшего, и терпеть его общество Элисии вовсе не улыбалось. Ну почему у маркиза не было большой, доброй семьи? Девушка затерялась бы в их шумной болтовне и была бы отгорожена от постоянного неудовольствия мужа. Вряд ли он выделял бы ее среди множества присутствующих, не то что теперь, когда они сидели вдвоем в столовой за длинным столом, уставленным хрусталем и серебром, сиявшими под ярким светом канделябров.
        Чем она так прогневала его? За короткое время общения она попросту не успевала его раздосадовать. Маркиз бродил по огромному дому, словно медведь в клетке, свирепо рыча на всякого, осмелившегося к нему обратиться. Даже Дэни не удавалось избежать его раздражения.
        Элисия подавленно вздохнула и посмотрела на свое старенькое шерстяное платье. Она уже вида его не выносила, но два других платья были такими же, если не хуже, причем все они безнадежно вышли из моды. Неудивительно, что лорд Тривейн едва смотрел на нее и без причины отводил глаза. Однако несколько раз ей удалось поймать на себе мрачный взгляд его золотых глаз, сверкавших каким-то особенным блеском. Каждый раз он хмурился, и она не осмеливалась рта раскрыть.
        Элисия поежилась при одной мысли, что надо попросить у него денег на новую одежду или хотя бы на покупку материи, чтобы сшить что-то самой. Но едва набравшись храбрости, она вспоминала о его непредсказуемом характере, и у нее не хватало духу заговорить об этом.
        Дэни проявляла свою доброту, упорно не замечая нищенского вида госпожи. Она понимала, что Элисия не примет ни жалости, ни милостыни, но девушка чувствовала на себе любопытные взгляды прислуги и знала, что она шушукается и сплетничает у себя в людской. Большинство слуг были одеты лучше, чем хозяйка Уэстерли, так что же они должны были о ней думать, о нищенке жене лорда Тривейна?
        Элисия раздраженно встала и в тоске принялась мерить шагами комнату. Ей невольно вспомнились долгие, нескончаемые дни поденной работы у тетки Агаты… Однако, признаться, скучать ей там не приходилось… На это у нее не было ни времени ни сил, так она уставала. Видно, счастливой ей нигде не бывать. Что с ней неладно? Неужели она так и не обретет золотой середины благополучного существования? Либо она дорабатывалась до изнеможения, либо до смерти скучала. Ей следовало бы наслаждаться праздностью, но чего-то в этом не хватало… Возможно, общения?
        Элисия обнаружила, что хозяйство в Уэстерли движется гладко и ровно, как часы. Умело, четко, как шло не одно столетие. От нее как от маркизы, кажется, всего-то и требовалось, чтобы выбрать и красиво расположить в вазе цветы и одобрить меню, безупречно составленное французом-поваром лорда Тривейна. А она никогда не умела сидеть часами, наслаждаясь женским искусством вышивания крестиком или гладью. Ее мысли тут же разбегались в разные стороны, увлекая за собой стежки. Разумеется, в Уэстерли ей и не полагалось трудиться, но получалось, что она продолжала существовать на ничейной земле, никому не нужная и ничем не занятая. Дэни подружилась с Элисией, но была поглощена бесконечными хлопотами, без которых громадное поместье, которым она управляла более двадцати лет, пришло бы в упадок. И Элисия с радостью предоставляла Дэни управлять Уэстерли и целой армией слуг, хотя экономка уважала новую хозяйку и советовалась по самым серьезным вопросам. Элисия без труда поняла, почему лорд Три-вейн любил эту крохотную женщину: она была поистине жемчужиной.
        Нет, нельзя поддаваться грусти. Она была здесь счастлива. Кто не был бы счастлив в таком прекрасном доме? А море?.. Такое странно манящее, но грозное, которое убаюкивало ее каждый вечер колыбельной прибоя… Каждый вечер, лежа без сна в постели, она слышала, как ходит по своей комнате ее муж, и размышляла: не сегодня ли настанет та ночь, когда он войдет к ней, чтобы заявить свои права. В сущности, только это ее и тревожило. Если бы не этот постоянный страх, она была бы просто счастлива в Уэстерли.
        Элисия взяла в руки маленькую изящную вазочку с букетиком цветов и бутонов, сделанных из розовых и белых морских ракушек. Вся гостиная, по сути дела, была как бы продолжением моря с его разнообразными оттенками сине-зеленых тонов, оттененных золоченой мебелью. В ясный солнечный день эта комната празднично сияла, полная света и воздуха, струившихся в громадные — от пола до потолка — окна с видом на море. Элисия представляла себе, как здесь красиво на закате, когда гостиная купается в красных лучах заходящего солнца; алые, синие и золотые краски персидских ковров становятся гуще, а висящие на стенах гобелены оживают, приобретая глубину и иллюзию движения. Однако сегодня, в свете унылых сумерек поздней осени, когда на душе у нее было тоскливо, комната казалась мрачной и неприветливой.
        Но гостиная была не единственным местом в Уэстерли, которое поражало своей роскошью. Дом вырос из руин старой норманнской крепости, когда-то охранявшей покоренные земли от новых захватов. Дэни провела Элисию по всему замку, и девушка поразилась великолепию старинной усадьбы. Она и представить не могла, насколько богат лорд Тривейн. По его безупречному одеянию она догадалась, что он не страдает от безденежья, на это же указывали элегантная карета, холеные лошади и привычка путешествовать с целой свитой ливрейных слуг. Он был слишком властен, с царственными повадками; надменная манера держаться, холодный взгляд — все выдавало в нем могущественного богача.
        Элисия любовалась золотой гостиной с ее утонченной элегантностью и обстановкой времен королевы Анны, красной гостиной, убранство которой — полированное красное дерево и глубокие, словно светящиеся изнутри вишневые шелк и атлас обивки — наводило на мысль о даме, украшенной рубинами. Здесь была и столовая, в розовых и бледно-золотистых, как шампанское, тонах. Стол, за которым легко могла разместиться сотня гостей, казался небольшим в сравнении со столом в огромном зале для приемов, где можно было разместить не меньше пятисот званых гостей… Впрочем, последнее время им пользовались крайне редко.
        Но самой любимой ее комнатой стала утренняя гостиная, обращенная на восток, в которой можно было насладиться восходом солнца, согревавшего ее в ясные дни. Сливочно-желтый атлас занавесей, подушек, обивки, казалось, нес в себе свет льющихся в нее солнечных лучей и заставлял Элисию вспоминать выражение «сочатся маслом и медом», что доставляло ей огромное удовольствие.
        Она потеряла счет бесчисленным гостиным и спальням, расположенным в разных крыльях дома. Каждая комната была обставлена с неповторимой элегантностью, так что любой гость почитал за честь почивать полушелковыми балдахинами постелей Уэстерли и его изысканно расписанными потолками.
        Даже комнаты слуг содержались в образцовом порядке, хорошо отапливались и проветривались зимой и летом и совершенно не походили на душные, тесные каморки, в которых размещалась прислуга Грейстон-Мэнор.
        Но ничто во время путешествия Элисии по огромному дому — а она основательно осмотрела его от подвалов до чердаков, от восточного крыла до западного, вскарабкалась по всем его бесчисленным лестницам,  — ни одна из комнат этого здания, возведенного еще до царствования Елизаветы, не могли для нее сравниться с изумительной библиотекой лорда Тривейна. Богатейшая библиотека с громадными пространствами книжных полок — от пола до потолка,  — винтовыми лесенками, ведущими на галерею, где стояли большие удобные кресла, освещалась огромным широким окном почти во всю стену, дававшим достаточно света для чтения даже в самые пасмурные дни.
        Элисия обнаружила эту сокровищницу всего несколько дней назад и теперь проводила большую часть времени за чтением чудесных томов в роскошных переплетах. Она зачитывалась ими в постели, едва проснувшись, пока ей не приносили завтрак, потому что просыпалась по-прежнему рано, отвыкнув за время жизни у тети Агаты нежиться по утрам. А позже, днем, она забиралась в библиотеке на галерею, старательно затаившись от пронзительного взора золотых глаз.
        Последние годы ей не хватало чтения. Она тосковала по нему так же, как по верховой езде. Чтение было единственным спокойным досугом, который она по-настоящему любила и который Агата наверняка запретила бы, если бы у Элисии в доме тетки находилось время читать. Агата была убеждена, что книги — зло и пустая трата времени, потому что учат людей превратным, глупым понятиям и пробуждают неудовлетворенность своим положением в жизни.
        Но теперь она наслаждалась возможностью читать все, что заблагорассудится. Никогда не было у нее такого богатого выбора литературы, посвященной разнообразнейшим предметам, многие из которых считались неприличными для молодой девушки. Однако Элисия была образованна гораздо лучше других женщин, так как у них с братом Айаном был общий учитель. Она прочла не только греческих классиков, но и большинство популярных романов восемнадцатого века, таких, как «Робинзон Крузо», «Путешествия Гулливера» и даже «История Тома Джонса, найденыша» Филдинга.
        В библиотеке лорда Тривейна были все ее любимые произведения, включая полное собрание сочинений Шекспира и молодых современных романтиков — Байрона, Кольриджа, Китса и Шелли, которые лишь недавно были представлены на суд читателей. С удивлением и волнением она обнаружила томики этих стихов в библиотеке лорда Тривейна, слывшего циником, хотя Элисия могла предположить, что под этой маской кроется нечто совсем другое. К тому же все авторы были его приятелями, и он мог держать их сочинения у себя ради дружбы, тем более что многие из томов были лично подписаны авторами с посвящениями маркизу.
        Прислонившись лбом к холодной оконной раме, Элисия задумалась. Где обретается маркиз нынче утром?
        Пожав плечами, она подобрала томик любовных сонетов Шекспира и уселась перед огнем, приготовясь читать, когда дверь отворилась, и в комнату вплыла Дэни, позвякивая символом своего звания домоправительницы — связкой ключей у пояса.
        — Вы здесь, леди Элисия,  — неодобрительно проговорила она.  — Утром так и не притронулись к завтраку, а я-то думала, что мы нарастим немножко жирка на ваши косточки.
        — Мне не особенно хотелось есть нынче утром, Дэни,  — отвечала Элисия, захлопывая книжку, так и не прочтя ни строчки.
        — Ладно, значит, постараемся приготовить вам ленч повкуснее. Как вам это понравится?  — засуетилась Дэни, внимательно всматриваясь в бледное личико Молодой хозяйки.
        — Вы не видели лорда Тривейна?  — поинтересовалась Элисия, стараясь говорить равнодушным тоном, и расправила складки на юбке. При этом она не заметила облегчения, мелькнувшего в глазах Дэни, догадавшейся об истинной причине недомогания леди Тривейн.
        — О да, видела раным-рано. И рычал, как зверь, рвущийся на свободу,  — укоризненно поцокала языком Дэни, проводя попутно пальцем по каминной доске, проверяя, нет ли пыли.  — Так что я была рада-радешенька, что он уехал.
        — Куда он отправился?  — удивилась Элисия.
        — Куда-то по округе на этом своем громадном вороном звере.
        — Значит, он уехал верхом?  — с завистью осведомилась Элисия, мечтая проскакать по холодку на коне, таком же мощном, как вороной лорда Тривейна.
        — Да, и более свирепой зверюги я не видывала! Спаси Господь, чтобы этот конь-дьявол его не загубил!  — В ответе прозвучала вся нелюбовь Дэни к мощному жеребцу.
        — О, Дэни,  — рассмеялась Элисия,  — это прекрасный конь. Красавец! Как мне хотелось бы разок прокатиться верхом бок о бок с лордом Тривейном,  — весело добавила она и тут только поняла, что проболталась, увидев странное выражение на лице домоправительницы.
        Дверь в библиотеку отворилась, и лакей объявил, что сундуки и остальной багаж леди Тривейн доставлены из Лондона. Элисия была поражена этой новостью и озадаченно посмотрела на Дэни.
        — Но, Дэни, у меня нет никаких сундуков. Наверняка это какая-то ошибка.
        — Что ж, значит, надо пойти и посмотреть, не так ли?  — невозмутимо отозвалась старая домоправительница и повела озадаченную Элисию в ее комнату.
        Там уже стояли три больших сундука, а также груда коробок самой разной величины.
        — О Дэни! Это, должно быть, какая-то ошибка. Наверное, они адресованы лорду Тривейну, а не леди Тривейн,  — взволнованно произнесла Элисия, пытаясь сдержать рвущееся наружу возбуждение при виде дамских бледно-голубых сундуков и шляпных картонок с кружевной оборкой. Может быть, они все-таки предназначены ей? Но с нее не снимали мерок, и никакая портниха не примеряла на нее новые наряды.
        Люси, горничная, которую приставила к ней Дэни, уже открывала большие сундуки и восторженно вскрикнула, когда откинувшаяся крышка одного из них представила их взглядам собрание красивейших муслиновых платьев всех цветов радуги.
        — О! Ваша светлость!  — воскликнула потрясенная девушка при виде легкого, как паутинка, белого платья, трен[4 - Удлиненная часть подола бального или нарядного платья, образующая сзади небольшой треугольник, стелющийся по полу. Имитируя шлейф, придает царственность туалету.] которого словно облако взлетел и поплыл вокруг Люси, когда она осторожно освободила его из плена упаковки.
        — Изумительно,  — выдохнула Элисия, робко касаясь воздушной ткани.  — Но неужели вправду это для меня?  — И она умоляюще обернулась к Дэни, боясь разочарования.
        — Да, моя дорогая, все это для вас,  — откликнулась Дэни, открывая следующий сундук, полный атласа и бархата. Она опустила в него руки и вытянула плащ бутылочно-зеленого цвета, с высокой талией, отделанный огненным лисьим Мехом, а также лисью муфту и шляпу с широкими полями и такой же отделкой.
        — Но эти наряды мне не подойдут. Я не примеряла ни один из них,  — встревожилась Элисия, сбрасывая одолженные ей Дэни туфли. Сердобольная старушка ужаснулась до глубины души, впервые увидев Элисию в старых деревянных башмаках простолюдинки. Теперь леди Тривейн сунула узкую ступню в нефритово-зеленую кожаную туфельку, которая сидела на ней как влитая. Люси принялась развешивать платья в шкафу. Старая одежда сначала была с презрением смята и брошена в угол, а затем и вовсе выкинута из гардероба. Люси только сморщила свой вздернутый носик.
        — Все придется впору,  — заметила Дэни, наблюдая, как любуется Элисия своими зелеными туфельками.  — Я сняла мерку с вашего старого платья и прежних туфель.
        — Дэни? Ты сняла мерки? И заказала все это для меня?  — Элисия подбежала к старушке и порывисто обняла ее, смяв серебристо-синее бархатное домашнее платье в руках домоправительницы, которое та встряхивала, расправляя складки.
        — Нет-нет. Я всего лишь сняла для них мерки. А заказал их для вас ваш супруг лорд Алекс… И очень был настойчив и точен в своих распоряжениях Лондону насчет фасонов и тканей. «Яркие, сочные цвета,  — приказал он,  — в зеленой и золотой гамме. Доставьте ей все, что нужно для полного гардероба». О да, лорд Алекс знает, чего хочет. Только самое лучшее годится для его супруги.  — При виде обескураженного лица девушки Дэни гордо улыбнулась, словно добрая волшебница, получающая удовольствие от собственной магии.
        — Лорд Тривейн заказал это все для меня в Лондоне?  — воскликнула Элисия, выпуская из рук воздушную ночную рубашку, словно та обожгла ей пальцы. Он выписал все эти наряды для нее, и за такой короткий срок! Наверное, он заставил всех модисток Лондона работать с утра до ночи, чтобы создать богатейший гардероб изысканных туалетов. Здесь пахло огромными деньгами. Элисия не могла не думать об этом, разглядывая разложенные по комнате платья. Утренние и дневные, для пеших прогулок и для выезда, с разнообразнейшими туфлями и шляпками, плащи и пеньюары, тончайшее белье, батистовые ночные рубашки… Дэни открыла другой сундук, и взору трех женщин явилось во всей красе бальное платье из бирюзового атласа с оборками, а также платье цвета морской волны, щедро усыпанное сверкающими звездочками. Из-под этих потрясающих нарядов виднелись юбки других платьев в праздничном разнообразии цветов и материй.
        У Элисии глаза разбежались от всего этого великолепия, разложенного на постели. Какое же платье надеть сейчас? Внезапно она заметила бархатное платье глубокого темно-зеленого тона. Она проворно протянула к нему руку и, вытянув из-под груды остальных, взволнованно приложила к себе.
        — А что, если вы сейчас наденете это, леди Элисия?  — спросила Дэни, выбрав очаровательное утреннее сиреневое платьице из муслина в цветочек с узкими длинными рукавами и несколькими рядами оборок по подолу.  — Смотрите, какая прелесть.
        — Нет, я надену это,  — решительно объявила Элисия, остановившись на темно-зеленой амазонке.  — Я отправляюсь кататься верхом!
        — Леди Элисия!  — На мгновение Дэни была ошарашена.  — Вы не можете ехать верхом на одном из коней лорда Алекса! Это никому не позволено, кроме Питера да двух-трех ближайших друзей.  — По-видимому, одна мысль об этом казалась старушке чудовищной.
        — Я езжу верхом не хуже любого мужчины, а то и лучше. В конце концов я — леди Тривейн и имею на это право,  — упрямо настаивала Элисия, впервые за все время благодарная судьбе за свой новый титул.  — Да и что лорд Тривейн мне сделает? Я ведь его жена. Не так ли?  — надменно вопросила она, оглядываясь как бы в поисках подтверждения на двух безмолвных женщин, которые лишь смотрели на нее с тревогой и сочувствием.  — Помогите мне одеться, Дэни.  — Элисия начала расстегивать свое платье.  — Пожалуйста,  — умоляюще произнесла она, и в уголке ее рта появилась очаровательная ямочка.
        — Так и быть, леди Элисия. Не могу вам отказать, когда вы смотрите на меня таким взглядом. Вы самого дьявола обворожите… Возможно, это у вас еще впереди,  — многозначительно добавила домоправительница, помогая Элисии натянуть изумительно сшитую амазонку, тесно облегающую плечи и грудь. Затем она выудила из глубины сундука пару сапожек для верховой езды, и Элисия не удержалась от восторженного возгласа — так изящно они выглядели.
        — Думаете, они будут мне по ноге?  — встревожилась она, падая на кровать, чтобы поскорее примерить. С трудом натянув на себя ловко сшитые сапожки, она торжествующе притопнула ногой и прошлась по комнате, сияя проказливой улыбкой.  — Идеально!
        — А вот ваша шляпа.  — Губы Дэни расплылись в улыбке, когда она задорно посадила очаровательно кокетливую маленькую шляпку с пером над тонкой бровью Элисии чуть набекрень.  — Вот так! Теперь вы полностью готовы… Не знаю только, к чему. Впрочем, лучше мне этого и не знать,  — смирившись, объявила Дэни, предчувствуя, что Элисию ждут неприятности.
        Леди Тривейн подошла к огромному венецианскому зеркалу и окинула свое отражение придирчивым взглядом. Высокая, стройная фигура в темно-зеленом бархате поражала ослепительной красотой. Маленькая бобровая шляпка с пером и высокие сапожки, отделанные зеленым, прекрасно дополняли ее наряд. Скинув убогую одежонку, она едва могла узнать себя в женщине, смело глядящей на нее из зеркала. Элисия с трудом сдержала рвущуюся наружу счастливую улыбку, когда, повернувшись, увидела восхищение на лицах Дэни и Люси, застывших посреди раскиданных разноцветных платьев, превративших комнату в цветущий весенний луг.
        — Я еду,  — объявила она и фыркнула, споткнувшись о край стоявшего у нее на дороге сундука. Выхватив оттуда пару перчаток, она заторопилась из комнаты.
        Отзвук веселого смеха остался после ее ухода, не развеселив, впрочем, Дэни и Люси, которые уставились друг на друга, встревоженные своенравным порывом юной хозяйки. Правда, ни та, ни другая не высказали вслух своего страха.
        Элисия торопливо сбежала по парадной лестнице и сама толчком распахнула огромные двойные двери, к великому неудовольствию Брауна, ковылявшего через холл с подносом свежевычищенного, сверкающего столового серебра. Элисия жизнерадостно махнула ему рукой и выбежала из дома. Прыгающее сиреневое перышко мелькнуло и исчезло, оставив Брауна укоризненно качать белой головой.
        Вдохнув полной грудью терпкий соленый морской воздух, Элисия направилась к конюшням и еще издали услышала приглушенное ржание за ее широкими дверями. Предвкушая удовольствие, она ускорила шаг.
        Войдя туда, она остановилась и стала молча наблюдать за деловой суетой конюхов и грумов, отмечая про себя безупречную чистоту конюшни, несмотря на множество стойл. Раз лошадей здесь так много, она без труда сможет найти хотя бы одну, чтобы покататься, не вызвав нареканий лорда Тривейна. Она огляделась вокруг в надежде увидеть старшего конюха и вскоре заметила жилистую невысокую фигуру, стоявшую подбоченясь посреди пустого стойла. Человек отдавал приказания нескольким конюхам, внимавшим ему с почтительным видом. Элисия решительно направилась к нему, гордо подняв подбородок, чтобы раз и навсегда утвердить свою власть.
        — Простите, мне хотелось бы получить лошадь,  — проговорила она высокомерным тоном, заявляя свое право распоряжаться. Несмотря на внутреннюю дрожь, она сочла подобное обращение безошибочным.
        Коренастый мужчина оглянулся, удивленный раздавшимся за спиной женским голосом.
        Пораженная, Элисия отпрянула, раскрыв рот. Несколько раз она беззвучно открыла и закрыла его и наконец растерянно пролепетала:
        — Джимс!
        Человек протер глаза и недоверчиво уставился на темно-зеленую женскую фигурку, застывшую перед ним:
        — Мисс Элисия!
        — Ох, Джимс, неужели это ты?  — повторяла Элисия, не в силах оторвать глаз от жилистого крепыша, словно боялась, что он растает в воздухе.
        — Мисс Элисия! Наконец-то я увидел вас,  — произнес он сдавленным голосом, и глаза его подозрительно увлажнились.  — А я уже отчаялся когда-либо увидеть вас.
        Элисия улыбнулась дрожащими губами.
        — Что ты здесь делаешь, Джимс?
        — Да я здесь работаю, мисс Элисия. Я тут главный конюх, и лучшей конюшни во всей Англии не сыскать,  — гордо ответил он.
        — Если ею управляешь ты, в этом не может быть никаких сомнений,  — кивнула Элисия, восхищенно озираясь по сторонам.
        — Это его светлость безошибочно угадывает чистокровных животных. У него глаз на лошадей… Лучшего я не встречал, разве что у вашего батюшки, мисс Элисия,  — добавил он почтительно, все еще храня верность своему первому хозяину и другу.  — А что вы здесь делаете? Его милость недавно женился, удивил нас всех, мы-то думали, что он до конца жизни останется холостяком. Вы здесь гостите?
        — Нет, Джимс. Я теперь здесь живу… Видишь ли, я и есть новоиспеченная леди Тривейн.
        Слова Элисии потрясли конюха до глубины души.
        — Мисс Элисия, неужто вы вышли замуж за его светлость?  — Он задумчиво насупился. Репутация маркиза ни для кого не была секретом, и Джимс не сомневался, что родители Элисии этот брак не одобрили бы, хотя сам считал маркиза человеком честным и справедливым.
        — Да, Джимс, вышла,  — подтвердила Элисия, удивляясь, что Джимса эта новость не слишком огорчила.
        — Что ж, по крайней мере я рад, что вы покинули дом той женщины,  — произнес конюх, передвигая в другой угол рта табачную жвачку и сплевывая при этом.  — Не хочу показаться неуважительным, мисс Элисия, но мне ее вид сразу не понравился. А она хорошо с вами обращалась?  — спросил Джимс, яростно сверкнув глазами при одной мысли, что кто-то может плохо обойтись с его мисс Элисией.
        — Все это уже в прошлом, Джимс, и я никогда больше с ней не встречусь,  — отвечала Элисия, не желая возвращаться к недавнему прошлому.
        — Поверить не могу, что снова буду работать на вас. То, что вы здесь очутились, мисс Элисия… это судьба.  — Он бросил взгляд на мальчишек-конюхов, старательно выскребавших грязь из стойл, и нерешительно добавил: — Его светлость не совсем похож на вашего отца, мисс Элисия, но скажу вам, в глубине души он человек хороший. Хорошо обращается со своими лошадьми… никогда не бьет их хлыстом. Тот, кто любит лошадей, не может быть совсем плохим.  — Этой оценкой характера маркиза Джимс как бы одобрил ее замужество.  — Временами он не без странностей, но честный.
        Элисия про себя согласилась с ним. Она в самом деле вышла за человека, не лишенного странностей. Чего было здесь больше — злого рока или везения? На этот вопрос она пока не могла ответить. Однако дело было сделано, и Элисия, пожалуй, начинала сознавать свое новое положение: она теперь леди Элисия Тривейн, жена лорда Тривейна, и никогда больше не станет просто мисс Димерайс. С этим не поспоришь, а раз так, она должна начать новую жизнь.
        — Так вы хотите покататься, мисс Элисия?  — радостно переспросил Джимс, довольный, что его любимица вновь оказалась под его опекой.  — Вижу, вижу по вашим блестящим глазкам,  — засмеялся он.
        — Если б ты только знал, Джимс, как долго я ждала, как давно мечтала проехаться верхом хоть разок! Это словно лихорадка,  — говорила она, следуя за ним вдоль ряда стойл.
        — Так-так, значит, вы давно не ездили верхом по-настоящему? Не было подходящей лошади?  — понимающе кивал Джимс, зная, что только такая богатая конюшня достойна его опеки. Впрочем, у мисс Элисии требования к лошадям никогда не отставали от его собственных.
        Девушка рассмеялась:
        — Выбрать подходящую лошадь было бы можно, Джимс, но беда в том, что там вообще не было верховых лошадей. Только пара кляч, чтобы волочить ветхую карету.
        — Вы не ездили совсем?  — ужаснулся Джимс.  — Господи, спаси эту женщину… Не дать вам ездить верхом! Ну и вредная же старуха. Надо же… — сетовал Джимс, бормоча под нос проклятия злобной фурии.
        Элисия улыбнулась. Если б он только знал все, что вытворяла с ней тетка Агата…
        — А маркиз посоветовал, какую именно лошадь вам седлать?  — спросил Джимс с настороженностью во взгляде.
        — Нет… По правде говоря, я не спросила у его светлости разрешения покататься,  — честно призналась Элисия.
        — Не спросили? Угу… — Он задумчиво потер подбородок.  — Что ж, даже не знаю тогда, можно ли дать вам какую-то из них, мисс… э, леди Элисия. Он очень… щепетилен насчет того, кто ездит на его чистокровных…
        — Джимс,  — укоризненно воскликнула Элисия,  — уж ты-то как никто знаешь, что я умею ездить верхом лучше любого всадника! У меня же были лучшие учителя в мире: ты и папа.
        — Что да, то да, учителя были отличные,  — с гордостью согласился Джимс.
        — Джимс, я хочу покататься сейчас. Не могу ждать. А лорд Тривейн где-то в поместье. К тому времени как он вернется, будет полдень, а может, и позже. Ну пожалуйста, Джимс,  — умоляюще проговорила она.  — Я готова ехать на самой старой кляче, какая только есть в конюшне,  — с отчаянием добавила она, глядя на него глазами обиженного ребенка.
        Оскорбленный в лучших чувствах, Джимс вытянулся во весь свой рост, полных пять футов.
        — Что вы, мисс… э, леди Элисия,  — поправился он, все еще не привыкнув к ее новому титулу.  — Вы же меня знаете, как вы могли подумать, что я посажу вас не на самую лучшую лошадь в конюшне?
        — Знаю, что тебе это не по душе, но если ничего другого нельзя, Джимс, я не хочу причинять тебе неприятности,  — примирительно сказала Элисия.
        — Давайте-ка посмотрим, что можно для вас подобрать,  — кивнул он, оглядывая холеных скакунов, сверкающих атласными боками. Элисия с удовольствием взяла бы любого из них, и ищи ветра в поле. Да, ее супруг, несомненно, знал толк в лошадях. Они шли мимо стойл, и в каждом из них стояли благородные животные. Наверняка Джимс сможет угодить ей. Но они двигались дальше, и Элисия уже начала тревожиться, потому что оставалось лишь последнее стойло, расположенное чуть поодаль от прочих.
        — Уж и не знаю, понравится ли вам этот, но если хотите, попробуйте… — с сомнением проговорил Джимс, отводя глаза.
        Элисия с любопытством заглянула внутрь и ахнула. У нее перехватило дыхание при виде гладкого мощного белого крупа.
        — Ариэль!  — воскликнула она, распахивая дверь и бросаясь внутрь.
        Громадный конь повернулся на звук ее голоса и тихо заржал, узнавая. Он положил голову ей на плечо и мягко фыркнул, обдав влажным дыханием ее шею.
        — Ох, Ариэль, Ариэль,  — причитала Элисия, и слезы катились у нее по щекам. Она ласково потерла его бархатистый нос и обняла обеими руками мощную шею.
        — Ну, вижу вы друг друга не забыли,  — наконец прервал молчание Джимс дрогнувшим от волнения голосом.
        Элисия выпустила Ариэля и обернулась к верному конюху. Зеленые глаза ее лучились теплом бесконечной благодарности. Порывисто обняв его, она поцеловала загорелую морщинистую щеку, не в силах выразить свои чувства словами. Ариэль толкнул ее носом в спину и снова легонько заржал, привлекая к себе внимание. Она вновь повернулась к нему, бормоча ласковые пустяки в его настороженное ухо.
        — Да, вы оба принадлежите друг другу. Он никого больше не подпускал к себе, даже его светлость, хотя у маркиза редкий дар обращения с лошадьми. Но Ариэль не покоряется ему… да, пожалуй, уже два года. И тем не менее маркиз не собирается уничтожить или продать такого красавца. По его словам, жеребец слишком прекрасен, чтобы лишить его жизни, даже если он оказался конем одного хозяина. А поскольку я его знаю и могу позаботиться, как подобает, его светлость позволил этому зверю своевольничать. Мы отпустили Ариэля на племя. Тут у нас уже бегает парочка отличных жеребят. Маркиз очень ими доволен.
        — До сих пор не верится, Джимс, что все так хорошо получилось,  — едва выговорила Элисия. В голосе ее дрожали слезы.  — Видеть снова вас обоих… А я уже было решила, что прошлое кануло в Лету и от людей, вещей — от всего, что я любила,  — остались лишь призрачные воспоминания.  — Она глубоко вздохнула.  — Если б ты только знал, сколько раз я думала о тебе и об Ариэле! Как вы там, что с вами случилось, добр ли к Ариэлю его новый хозяин? А теперь он здесь… мой Ариэль. Это просто чудо, в которое верится с трудом.
        — Не такое уж и чудо. В конце концов у маркиза лучшие конюшни в Англии, так что нет ничего удивительного, что он, увидев такого красавца, захотел Ариэля иметь у себя,  — объяснил Джимс.  — Но должен признаться, что сильно тревожился в тот день, когда мы отправились в Лондон. Да, добрались мы легко, но вот аукцион… Налетели, как стервятники, все эти молодые щеголи, крутятся вокруг Ариэля с хлыстами наготове, потому как ясно, что он никому не позволит себя оседлать. Я и не знал, чего ждать. Но тут появляется его светлость и покупает араба прямо с ходу. А потом, не успел я опомниться, как он нанимает меня, потому что видел перед аукционом вместе с Ариэлем, наблюдал, как я с ним работаю, и остался доволен. И отправляет он нас в это свое поместье. Я честно предупреждал маркиза, что не могу представить рекомендаций, поскольку мой прежний хозяин умер. Но его светлость объявил, что не нуждается ни в каких рекомендациях, а верит своим собственным глазам.
        — Значит, все это время вы с Ариэлем были здесь в довольстве и покое, чему я несказанно рада.  — Элисия повернулась к коню и звонко чмокнула его в шершавый нос.  — А знает ли лорд Тривейн, что Ариэль — мой конь… был моим конем?  — поинтересовалась Элисия.
        — Ну, когда Ариэль не позволил ему оседлать себя, хозяин спросил, кто был раньше его владельцем, а услышав мой ответ, криво так усмехнулся, вроде как с издевкой, и сказал: «Тогда меня не удивляет его строптивость». Хотя маркиз был удивлен, как это женщина справлялась с таким здоровым жеребцом. Помнится, он предположил, что она, должно быть, свирепая амазонка-воительница. Кто это такая, не могу знать. И больше он вопросов не задавал.
        — Так он сказал «амазонка»?  — переспросила Эли-сия, чувствуя странное огорчение. Однако, тут же передернув плечами, решила, что ей безразлично мнение маркиза.  — Отправимся на прогулку, Ариэль? Держу пари, ты стосковался по этому не меньше меня в моей ссылке. Ладно, Джимс?  — Элисия посмотрела на него, выжидая разрешения.
        — Да, мисс Элисия, сейчас мы его вам оседлаем.
        Они остановились у запертого стойла, и Джимс, открыв его, показал Элисии жеребеночка-стригунка. Шкурка его была еще влажной и взъерошенной, он неуверенно покачивался на тонких ножках. За плечом Элисии фыркнул Ариэль, и кобыла-мать, стоявшая рядом с жеребенком, защищая его, тихонько заржала, откликаясь. Элисия с особым интересом вновь взглянула на жеребенка.
        — Теперь, когда он стал гордым папашей, вам придется держать Ариэля покрепче,  — усмехнулся Джимс.
        — Так это его детеныш?  — тихо выдохнула Элисия, мгновенно влюбившись в беззащитное существо.
        Она испытала смешанные чувства, когда ей вывели во двор взбудораженного Ариэля. На первый взгляд и конь, и его хозяйка остались теми же, но на самом деле время для них не прошло бесследно. Они с Ариэлем уже не принадлежали друг другу, как раньше. Тогда они были вольны и беззаботны. Слившись в единое целое, они вихрем носились по полям. Теперь у Ариэля была подруга, а Элисия… она принадлежала маркизу.
        Джимс оседлал благородного коня, а конюхи и грумы стояли поодаль, глазея, как огромный белый жеребец, к которому никто не смел приблизиться, нежно тыкался носом в лицо красивой дамы в зеленом бархате.
        Джимс помог Элисии сесть в седло и предостерег ее:
        — Будьте осторожнее, мисс Элисия. У вас много времени впереди, не старайтесь за один раз наверстать упущенное. Не пытайтесь обогнать ветер.
        Элисия ответила прощальным взмахом руки и легонько тронула Ариэля, который тотчас же двинулся рысью, что, впрочем, не обмануло Джимса, понимавшего, что дальше их ничто не остановит.
        Элисия повернула на восток и поскакала по дороге, ведущей от Уэстерли к деревне Сент-Флер, а также к главной дороге, ведущей от побережья в глубь страны. На возвышенности она остановилась, выбирая направление своей прогулки. Позади темнела громада Уэстерли. Расположенная на гребне утеса, она грозно маячила над морем.
        На ветру развевался флаг маркиза, давая знать всей округе, что хозяин сейчас в поместье. Вишневые, черные и золотые краски герба празднично сверкали на фоне неба.
        Бросив последний взгляд на море, Элисия направилась прочь от побережья. Она мчалась в бешеной скачке по тропкам среди болот и лугов, наслаждаясь ветром, ласкавшим ее лицо. Золотые, оранжевые и желтые краски осеннего пейзажа под стук копыт проносились мимо, сливаясь в одно сверкающее полотно.
        Плавным прыжком она перенеслась через каменную стенку, оставив между ней и крупом Ариэля просвет в несколько футов, и помчалась дальше по холмистой равнине, так что только грязь летела комьями из-под тяжелых копыт. Привычно чувствуя под собой верного коня, зная, что в конюшне ждет ее возвращения милый, добрый Джимс, Элисия наслаждалась свободой и покоем. Она легко могла представить себя снова дома, на утренней прогулке верхом. Она скачет галопом, а брат догоняет ее, ругательски ругая за безрассудство.
        Элисия даже услышала за собой яростный стук копыт и, невольно оглянувшись через плечо, увидела быстро настигающего ее всадника. На мгновение при виде знакомой фигуры она подумала, что сон ее стал явью, но тут же, узнав огромного вороного, поняла, что это не брат ее, а маркиз, который на своем жеребце несется ей наперерез во весь опор.
        Волнение и вызов взыграли в ее крови, Элисия пришпорила Ариэля, и добрый конь уподобился вихрю, разметав по ветру белую гриву. Расстояние между ней и преследователем стало увеличиваться. Однако лорд Три-вейн продолжал упорно преследовать ее, пока наконец не поравнялся с Элисией. Перегнувшись к ней, он схватил Ариэля под уздцы и сдержал его. Кони встали бок о бок.
        — Ад и все его дьяволы! Какого черта… — начал было лорд Тривейн и тут же резко оборвал себя на полуслове, узнав во всаднике жену.  — Элисия!  — не веря своим глазам, воскликнул он, и глаза его предгрозовой молнией сверкнули на побелевшем лице.  — Какого дьявола вы здесь на этом коне? Он никого к себе не подпускает. Это опасно.  — Протянув руки, маркиз попытался снять ее с седла и перетащить к себе, но она вырвала поводья и осадила Ариэля назад, отступая от маркиза. Ариэль встал на дыбы, и копыта его угрожающе забили по воздуху.
        — Ошибаетесь, милорд, вам должно быть ясно видно, что мне он не перечит,  — любезно отвечала Элисия, от души наслаждаясь потрясением лорда Тривейна.
        — Да, это я вижу ясно, но каким дьявольским способом вам удалось сотворить такое чудо — тайна за семью печатями. Вы уже могли валяться где-то на тропе со сломанной шеей!  — резко произнес он, явно стараясь взять себя в руки. Вороной конь его яростно бил копытами землю, словно чувствуя гнев хозяина.
        — Никакой тайны нет, лорд Тривейн. Вы, помнится, назвали меня ведьмой… Вот я и воспользовалась своими чарами… Всего-навсего,  — не удержалась от колкости Элисия.
        — Я и не думал, что вы забыли о том случае,  — насмешливо отозвался он, и оба прекрасно поняли друг друга. «Вечно ему удается оставить за собой последнее слово»,  — недовольно подумала девушка.
        — Как вы ухитрились вывести его из конюшен? Я строго приказал никому не приближаться к этому исчадию ада,  — сурово произнес он, продолжая гадать над непостижимой загадкой.
        — Я взяла на себя полную ответственность, приказав оседлать коня по моему выбору,  — поторопилась объяснить Элисия, защищая Джимса от наказания.
        — Проклятие! Вы не имели права отменять мой приказ. Мое слово — закон. Как это Джимс позволил вам взять Ариэля, зная, что он опасен, что я запретил подобное! Он, верно, сошел с ума. Я с него шкуру спущу!
        — Но мне ничего не грозило, и Джимс это знал.
        — Ничего не грозило! Господи Боже, если кто и знает этого коня, так это Джимс. Согласен, вы сумели удержаться на нем, но это еще ни о чем не говорит. Джимс просто болван, что позволил вам сесть на него. Господи! Он же вырастил этого коня и…
        — …А я была его хозяйкой,  — тихо призналась Элисия, наблюдая, как от изумления тяжелые веки на миг поднялись, и пронзительные золотые глаза впились прямо ей в зрачки.
        — Вы были его владелицей?  — недоверчиво переспросил лорд Тривейн.
        Маркиз посмотрел на нее так, словно у нее вдруг выросли дьявольские рога. Элисию это весьма позабавило.
        — Да. Ариэль был моим, пока меня не вынудили продать его на аукционе, как и остальное имущество семьи после гибели моих родителей. В уплату долгов.
        Маркиз не сводил глаз с гордого лица Элисии, словно обдумывая что-то. Наконец он прищурился и мягко проговорил:
        — Так, значит, вы были владелицей Ариэля. Теперь я понимаю, почему он такой упрямый и своенравный. Он берет пример со своей хозяйки, не давая на себе кататься.
        Элисия ахнула от грубого намека. Окинув маркиза презрительным взглядом, она язвительно заметила:
        — Мы оба весьма разборчивы в наших симпатиях.
        — Как же трагично сложились для вас обстоятельства, леди Тривейн, что я оказался вашим любящим мужем.  — И с этими словами он одним гибким движением подхватил Элисию с седла и перенес к себе, прижимая так крепко, что ей стало больно дышать.
        — Итак, мои ласки, мои поцелуи вам не нравятся,  — прошептал он безжалостно, и рот его впечатался в ее губы с такой неудержимой силой, что, казалось, раздавит их совсем. Затем болезненное давление ослабло, губы его стали мягкими, они ласкали и уговаривали, приоткрывая ее губы, проникая в их сладостную негу, захватывая ее в плен. Эта тихая атака действовала гораздо сокрушительнее прежнего молниеносного напора.
        Не выпуская ее из тисков своих объятий, он решительно продолжал свои поцелуи, пока не почувствовал, как она ослабла, прильнула к нему и кротко вздохнула, покоряясь.
        — Вы уверены, Элисия, что не хотите моих поцелуев?  — требовательно спрашивал он, почти не отрываясь от ее трепещущих губ. Она крепко зажмурилась, чтобы не смотреть в его золотые глаза, зная, что увидит в них лишь насмешку.  — Посмотрите на меня, Элисия,  — не отставал он и легонько тряхнул ее.
        В конце концов Элисия уставилась в его сверкающие глаза, казалось, отразившие ее ненависть к нему в своих темно-золотых глубинах.
        — Настанет день, Элисия, и вы поймете свои истинные чувства и признаете их… Я заставлю вас сделать это,  — высокомерно произнес он, откинув гордую голову и лаская завораживающим взглядом ее разгоряченное лицо.
        Маркиз подъехал к Ариэлю, невозмутимо пощипывавшему траву, и пересадил Элисию в ее седло, звучно, почти свирепо расхохотавшись при виде ее явного облегчения, когда он выпустил девушку из своих объятий. Элисия ответила ему уничтожающим взглядом и, повернув Ариэля к дому, пустила коня в галоп. Маркиз на своем жеребце не собирался отставать.
        — Ариэль быстр, Элисия, но Шейх быстрее. Вам не удастся обогнать меня, и не пытайтесь.  — Он усмехнулся при виде упрямого выражения ее лица, но в голосе маркиза слышалось недвусмысленное предупреждение.
        Однако она все-таки смогла небрежно ответить:
        — Шейх — конь красивый, и, возможно, он быстрее Ариэля, но Ариэль вынослив. Что вы на это скажете?
        — Я могу долго гнать своего коня, и выносливости ему не занимать. Разумеется, он сможет выдержать соперничество. Я смотрю, вы прекрасная наездница. Несомненно, это заслуга Джимса: он ведь был вашим семейным грумом и наставлял вас с детства. По правде говоря, должен признаться, что редко видел посадку лучше, чем у вас, дорогая,  — вынужден был признать маркиз, наблюдая за Элисией. В голосе его звучало нескрываемое восхищение.
        — Да, Джимс был великолепным учителем, как и мой отец. Но тем не менее благодарю вас, милорд, за комплимент,  — ответила смущенная похвалой Элисия и неохотно добавила: — Замечу, что вы тоже недурно управляетесь с Шейхом.
        Маркиз громко расхохотался, искренне забавляясь неожиданной похвалой.
        — Это первый комплимент, который мне сделала моя жена. Поистине событие историческое: я не только обнаружил, что жена способна почти обогнать меня, притом на коне, которого никому не под силу объездить, но и то, что ее острый язычок может быть сладким, когда она этого пожелает.
        Элисия нахмурилась, но он продолжал веселиться, не обращая внимания на вздернутый подбородок и надутые губки. Их путь лежал к видневшемуся в отдалении громадному зданию, чьи стрельчатые окна отражали лучи бледного утреннего солнца, отважно пробивавшегося сквозь тучи, затянувшие все небо.
        Окидывая взглядом Уэстерли, Элисия восхищенно вздохнула, не замечая, что лорд Тривейн внимательно наблюдает за ней.
        — Вы, кажется, в самом деле одобряете мой дом?  — осведомился маркиз.  — Большинство людей утверждают, что он слишком уныл и расположен чересчур уединенно, чтобы долго в нем находиться… тем более постоянно здесь жить.
        — Он действительно расположен уединенно, но я всегда жила в сельской местности, в местах, еще более пустынных, чем эти. Мне по нраву открытые просторы, а не шумная скученность городов.
        — Однако жизнь в Лондоне имеет свои преимущества, не говоря уже о столичных развлечениях, которых больше нигде нет.
        — Да, конечно, я не сомневаюсь, что вы сполна отведали всех его… удовольствий, милорд.  — Элисия деликатно помедлила перед этим словом.  — Тем не менее тот, кто может позволить себе выбирать… Словом, я предпочла бы жизнь в деревне прозябанию в Лондоне. Те же, у кого имеется возможность жить и тут и там, могут время от времени менять место пребывания, когда уж слишком одолеет скука. Таким людям можно только позавидовать, потому что они обладают лучшим, что дают оба эти мира.
        — Моей жене не придется никому завидовать,  — надменно заявил лорд Тривейн,  — потому что у меня достаточно усадеб и особняк в Лондоне, который мы будем занимать зимой.
        — Я буду скучать по Уэстерли,  — неохотно призналась Элисия. Ей не хотелось сознаваться в том, что она полюбила что-то принадлежащее ему.  — Это очень интересный дом, особенно большой зал с его испанским мозаичным полом и украшениями.
        Лорд Тривейн ответил на похвалу улыбкой.
        — Можно сказать, это зал наших трофеев. Мои предки наслаждались всеми находящимися там произведениями искусства с особым вкусом, потому что эти уникальные вещи были награблены еще в шестнадцатом столетии. Тогда считалось верхом храбрости украшать свои парадные залы испанскими изделиями и вообще предметами искусства в испанском стиле, потому что Англия воевала с Испанией. Один из моих предков заявил королеве Елизавете, что ему доставляет удовольствие любоваться военными трофеями… наградой удачливого флибустьера. Я верю, что он и вправду восхищался испанскими ценностями и лелеял их, признавая по крайней мере некоторые из них бессмертными творениями художников.  — Маркиз охотно распространялся о вкусах своих предков, особенно когда заметил гримаску отвращения на лице Элисии.  — Интересно, дорогая, как отнеслись бы мои предки к такой строптивице, как вы? Вряд ли вам понравилось бы их обращение. Хотя я слышал, они блистали при дворе своим обаянием, соперничая в куртуаз-ности с самим сэром Уолтером Рэйли.
        — По-видимому, вы немногое унаследовали от них в этом отношении, но зато пиратские инстинкты перешли к вам полностью,  — съязвила Элисия.
        — Я знал, что такое счастье долго не продлится: я имею в виду ваше милое обхождение. Мне надо прописать вам принимать каждое утро по ложке меда, чтобы подсластить настроение и язык,  — предостерегающе произнес лорд Тривейн.  — Я привык, чтобы со мной разговаривали с должным уважением. Вам придется, моя дорогая, когда мы окажемся в свете, проявлять свое благорасположение. Постарайтесь вести себя как любящая жена, а я притворюсь вашим верным рабом.
        Элисию удержало от резкого ответа лишь то, что они в этот момент въехали во двор конюшни, где лорд Тривейн быстро спешился и поднял Элисию с седла прежде, чем она успела запротестовать. Его руки железным кольцом охватили и больно сжали тонкую талию. Он на миг прижал ее к себе, и они впились глазами друг в друга, как противники на поединке. Небрежным пальцем он качнул лиловое перо на ее шляпке и опустил Элисию на землю, а затем сурово взглянул на Джимса, который, безмолвно стоя поодаль, приготовился к самому худшему.
        — Если бы я не знал ранее, какой обворожительной может быть моя жена, ты, Джимс, уже шагал бы из Уэс-терли по Корнуоллу за ослушание. Элисия умеет заговорить зубы любому мужчине и добиться своего, а на тебе, я уверен, она упражнялась много лет. Однако с этих пор я требую, чтобы мои желания исполнялись беспрекословно. Ты отвечаешь передо мной, Джимс, и только передо мной.
        Джимс выступил вперед с явным облегчением на лице.
        — Да, ваша светлость, но я не ожидал ваших возражений против того, чтобы мисс Элисия прокатилась на Ариэле. Она ведь воспитывала его с жеребенка. И по ним обоим было видно, что им стоит прогуляться,  — ответил конюх, улыбаясь Элисии.  — Ну как понравилась вам с Ариэлем прогулка?
        — На это могу тебе ответить я,  — мрачно объявил лорд Тривейн.  — Увидев, как моя жена и этот чертов конь несутся сломя голову по пустошам, я глазам своим не поверил. Мне понадобилось черт знает сколько времени, чтобы их перехватить. В будущем вы будете ездить только с грумом или со мной… И никогда одна. Кстати, Джимс, могу я узнать, почему она оказалась одна?  — нахмурясь, мягко поинтересовался маркиз.
        — Не видел смысла посылать грума, ваша светлость, потому что мисс Элисия все равно бы его потеряла,  — объяснил находчивый конюх.
        — Ты, как всегда, разумен, Джимс, но леди Элисия теперь моя жена и в будущем должна брать с собой грума… или в противном случае отказаться от прогулки.  — Маркиз оставался непреклонен.
        Джимс только языком прищелкнул и покачал головой, глядя, как супруги направляются к дому. Красивее пары не было во всем Корнуолле. Может, Димерайсы и не захотели бы маркиза Сент-Флер в мужья своей дочери, но Джимс начинал думать, что его светлость как раз то, что ей нужно: хорошая твердая рука, способная ее удерживать от безрассудства. Возможно, его репутация подкачала и необузданности в нем было с лихвой, но он был на голову выше остальных джентльменов, хоть и не принадлежал к весельчакам, которые всех забавляют. Джимс удивился, услышав о женитьбе маркиза, но поскольку супругой оказалась мисс Элисия, мог вполне понять, почему его светлость изменил своим холостяцким привычкам. Не было никого прелестнее мисс Элисии. Должно быть, это любовь с первого взгляда, потому что Джимс лучше других знал, что денег у мисс Элисии нет никаких, а богаче его светлости не сыскать… Да и вообще взгляды милорда, которые он украдкой бросал на Элисию, не оставляли сомнений: он без ума от жены.
        «Мисс Элисия на редкость везучая молодая леди»,  — подумал он и, весело насвистывая, вернулся в конюшню.


        Элисия содрогнулась, войдя в большой зал, при виде переполнявших его свидетельств войн и кровопролитий. Они поубавили красоты, которой она ранее так восхищалась.
        Словно прочитав ее мысли, лорд Тривейн заметил:
        — С тех пор прошло много лет, и призраки давно не бродят в этих стенах.
        — Знаю, но мне грустно думать, что все это когда-то было отнято у других,  — отозвалась она, указывая на ряд золотых чаш, украшенных драгоценными камнями. Они ослепительно сверкали с мраморного столика в простенке.
        — В любом противостоянии всегда есть победители и побежденные. Вам ли этого не знать?  — отозвался маркиз и, крепко ухватив жену сильными пальцами под локоть, повел по широкой лестнице наверх.
        Когда они вошли в гостиную, Элисия вспомнила, что так и не поблагодарила его за свой новый гардероб. Она круто обернулась к нему лицом, и робкая улыбка тронула ее губы.
        — В волнении от встречи с Ариэлем я забыла поблагодарить вас за наряды, которые вы так быстро доставили мне из Лондона. Вы очень добры ко мне,  — смущенно пролепетала она.
        — Добр? Вряд ли, моя дорогая. Я просто не хочу стыдиться за вас перед друзьями: вы выглядели как служанка. Пожалуй, даже мои слуги одеты были лучше вас, а у них и без того достаточно поводов для сплетен,  — объяснил он скучающим голосом.
        — Ах вы наглец невыносимый! Я ненавижу вас еще больше!  — вспыхнула Элисия.  — Никогда больше не поблагодарю вас ни за что, ваша светлость!  — бросила она и, стремглав выбежав из комнаты, изо всех сил хлопнула дверью, оставив лишившегося дара речи лорда Три-вейна посреди гостиной.
        Сорвав с головы шляпку, она бросилась на постель и зарылась лицом в подушки. «Негодяй!  — сердито думала она.  — Как его понять? Одну минуту он шутит, другую — целует, а затем тут же бросает обидные слова. Нет, жить с ним невероятно сложно». Она была и расстроена, и обозлена. А ведь ей хотелось его поцелуев… По крайней мере иногда она испытывала к нему какую-то странную тягу. Впрочем, чаще она мечтала его убить… И без всяких сожалений.
        Элисия устало потерла лоб и поднялась с постели. Как можно было хотеть, чтобы тебя целовал такой жестокий человек? Она досадливо вздохнула, презирая себя за слабость. Ей следовало бы теперь надеть какое-нибудь свое старье и посмотреть, что его светлость скажет на это. Вызывающе вскинув голову, она проглядела ряды своих платьев, но среди радужного перелива цветов и тканей их не обнаружила. Не смогла она также найти своих старых туфель и плаща. Наверное, Дэни выкинула их, когда они с Люси развешивали новые наряды.
        Ну и ладно. Она все равно не хотела бы снова их носить даже для того, чтобы позлить маркиза. Элисия как раз боролась с сапожками, стягивая их, когда появилась Люси с двумя служанками. Они несли ванну и ведра горячей воды.
        — Миссис Дэнфилд подумала, что вам захочется освежиться после прогулки верхом, леди Элисия,  — робко проговорила Люси, глядя на Элисию как на привидение.
        — Спасибо. Не могла бы ты помочь мне снять сапожки?  — попросила она Люси, и девушка робко приблизилась с очень испуганным видом.
        — В чем дело?  — требовательно спросила Элисия, видя, что и служанки себя не помнят от ужаса.
        — Нет-нет, леди Элисия, ничего,  — пробормотала Люси, дрожащими пальцами берясь за сапожок.
        — Ну же, Люси, скажи мне,  — настаивала Элисия, чувствуя, как вздрагивает девушка, прикасаясь к ее лодыжке.
        — Ох, ваша светлость! Вы же ездили на этом коне. На нем не может ездить даже его светлость, хотя он сам точно дьявол!  — выпалила горничная, в страхе закатывая глаза.
        — Послушай, Люси и вы обе тоже. Я не хочу, чтобы вы рассказывали сказки по всей округе,  — обратилась Элисия к девушкам, забившимся в угол.  — Прежде чем попасть сюда, этот конь принадлежал мне Я воспитала его с жеребенка-стригунка на тонких ножках и с нежной шерсткой. Он всегда признавал только меня и знать не хотел других наездников,  — терпеливо объяснила она, наблюдая, как проступает облегчение на трех личиках.  — Вам известен Джимс? Доверяете ему?  — Головы в чепчиках энергично закивали.  — Вот он как раз знает меня с детства и может поручиться, что никаких сверхъестественных сил у меня нет,  — закончила Элисия, обратив к ним раскрытые ладони.
        Три девушки заулыбались, захихикали и стали готовить ей ванну. Люси очень ловко помогла ей затем одеться.
        Если бы она на самом деле владела какими-нибудь чарами, она нашла бы способ выпутаться из положения, в котором оказалась, а заодно раз и навсегда позаботиться о лорде Тривейне. Элисия с удовольствием мечтала о такой возможности, медленно спускаясь по лестнице. На ней было белое муслиновое платье, вышитое зелеными листьями и голубыми цветами и перехваченное под грудью зелеными бархатными ленточками. Концы их сбегали по спине к подолу. Такие же ленточки были на запястьях длинных, заканчивающихся оборочками рукавов и вокруг высокого ворота. Волосы ее были зачесаны наверх в греческий узел, от которого красно-золотые локоны каскадом ниспадали на плечи. Удивительно, как новый наряд придает женщине сил и уверенности в себе. Она могла не стыдиться больше своего вида… И никто не должен был теперь ее стыдиться!
        В зеленых козловых туфельках Элисия неслышно ступала по мозаичному полу большого зала. Лакей распахнул перед ней дверь гостиной. Войдя, Элисия увидела, что маркиз занят разговором с коренастым полным джентльменом, удобно расположившимся в одном из кресел перед камином. Когда Элисия переступила порог, джентльмены поднялись, и золотые глаза маркиза окинули одобрительным взглядом ее фигуру.
        — Моя жена леди Тривейн,  — произнес маркиз, пожалуй, даже с гордостью. Но Элисия слишком хорошо его знала, чтобы попасться на такую приманку.  — Элисия, разреши представить тебе нашего ближайшего соседа сквайра Блэкмора.
        Сквайр взял руку Элисии и неуклюже поклонился.
        — Очень приятно, леди Тривейн. Должен поздравить вас, лорд Тривейн, с изумительной красавицей женой!
        Маркиз надменно кивнул, принимая комплимент как должное, в то время как Элисия недоуменно размышляла, какое отношение имеет он к ее красоте. Она скромно опустилась в кресло и с безмятежной улыбкой на устах стала слушать нескончаемую болтовню сквайра Блэкмора.
        — Я едва мог поверить своим ушам, когда услышал в Лондоне, что вы наконец-то попались в брачные сети, Тривейн. Сердце Луизы будет разбито,  — громко разглагольствовал он, словно все еще не мог поверить в совершившееся.
        — А каким образом вам довелось узнать эту новость?  — полюбопытствовал лорд Тривейн.
        — Ну, это было напечатано в «Газетт», но еще раньше я услышал об этом в лавках,  — заявил сквайр.
        — В лавках?  — удивленно повторил лорд Тривейн и расхохотался.
        — Вы же заказали вашей новобрачной целое приданое. И, как я слышал, требовали доставить его с молниеносной быстротой. Такая новость не могла не разнестись вокруг,  — объяснил Блэкмор, с извиняющимся видом обращаясь к Элисии, которая с негодованием уставилась на маркиза. Рассказ сквайра явно забавлял маркиза.
        — А больше вы ничего не слышали… за исключением того, что я женился?  — внезапно прозвучал тихий вопрос.
        Сквайр Блэкмор на мгновение смутился, его близко посаженные глаза беспокойно забегали.
        — Так, немного. Вы же знаете, сколько слухов вечно ходит о вашей светлости.  — Он безудержно захохотал и вновь бросил на Элисию виноватый взгляд — До сих пор не могу в это поверить,  — обратился он к Элисии.  — Я так надеялся на брак его светлости с моей дочерью Луизой Она по нему просто с ума сходит. Разумеется, я прекрасно понимаю, почему он избрал вашу светлость. Прекрасно понимаю.
        Сквайр торопливо поднялся, словно ему внезапно что-то пришло в голову.
        — Что ж, не смею докучать молодым супругам. Однако приношу вам мои поздравления и приглашаю в один из вечеров отобедать у нас. Я прибыл из Лондона всего несколько часов назад с гостями, которые сейчас отдыхают после утомительного путешествия. Примем вас с распростертыми объятиями, хотя, если вы предпочтете оставаться наедине, не смею настаивать,  — подобострастно проговорил он и расшаркался.  — Честь имею, леди Три-вейн… лорд Тривейн.
        Блэкмор засуетился и поспешно покинул гостиную, не дожидаясь лакея.
        — Не много же понадобилось времени, чтобы эта новость достигла Лондона,  — заметил лорд Тривейн, раскуривая сигару.  — Впрочем, я предполагал, что сквайр заявится раньше. Я несколько разочарован.
        — Почему вы ждали сквайра Блэкмора?
        — Видите ли, моя дорогая, сквайр питал надежду выдать за меня свою дочь… кажется, он назвал ее Луизой. Лелеял он эту мечту уже несколько лет, и, по правде говоря, если бы я не встретил вас… так неожиданно, возможно, обратил бы внимание на мисс Блэкмор. Если я не ошибаюсь, у этой девушки есть достоинства, говорящие в ее пользу. Очень тихая и непритязательная, ее легко не заметить… есть она рядом или нет. Полная противоположность вам, моя дорогая. Единственный недостаток, что сквайр оказался бы моим родственником… Это заставляло задуматься.
        — Какая жалость, что я не собираюсь порадовать вас и стать кроткой и покорной,  — сладко улыбнулась Эли-сия. Впрочем, улыбка не коснулась ее глаз.
        — Не бойтесь, дорогая, вам меня не разочаровать. Я редко полагаюсь на случай: играю, только если уверен в выигрыше. А с вами, моя дорогая, я ни в чем не уверен.  — Он криво усмехнулся.  — Хотя, должен заметить, сквайр довольно успешно скрыл свое, по-видимому, глубокое разочарование. Ведь все его помыслы ваше существование разбило вдребезги.
        — По-моему, вам доставляет удовольствие наблюдать, как разбиваются чужие надежды.
        — Пожалуй, нет. Однако сквайр был чересчур докучлив, пытаясь навязать мне свое чадо только ради желания заполучить титулованного зятя и присоединить мое состояние к своему. К несчастью для него, мои владения переходят к моим наследникам. Бедняга не смог бы их коснуться.
        — Не понимаю. У вас есть богатство, респектабельная внешность, здоровье. И при этом вы презираете всех и вся. Почему? Возможно, на самом деле вы презираете себя… И то, чем вы стали?  — отважно заявила Элисия, глядя прямо в его сверкающие золотые глаза.
        Он крепко схватил ее за руки и почти прорычал:
        — Не доводите меня до крайности, Элисия, в конце концов вы замужем за тем, во что я превратился.
        С этими словами он оттолкнул ее от себя и гордо прошествовал из гостиной, оставив потрясенную Элисию одну.



        Глава 8

        Жестокосердный и безбожный человек,
        Оставь ее молитвам и мечтам.
        Пусть ангелы хранят ее покой
        Вдали тебе подобных!.. Уходи!
    Китс

        Элисия беспокойно металась около большого серого валуна, бесцельно отшвыривая попадающие под ноги камешки. Слабое солнце, так и не сумевшее воцариться днем, отступало за далекие холмы, унося с собой свой бледный свет. Холодный ветер взметал подол ее платья, обвевал пылающие щеки, успокаивал прохладным бальзамом своего дыхания взбудораженную кровь.
        Полуденная трапеза оказалась сущим несчастьем: лорд Тривейн сверлил ее яростным взглядом из-под насупленных бровей и язвил без удержу. Гнев его опасно нагнетался с той минуты, когда она осмелилась откровенно высказаться насчет его характера. В конце концов, будучи не в силах далее терпеть его насмешки, она, не притронувшись к еде, выбежала из комнаты, не обращая внимания на негодующий вид мужа и удивленные лица слуг, озадаченных ее внезапным уходом. Элисия рассчитывала найти спокойное убежище у себя в комнате, но, забившись в уголок, поразмышлять и погрустить над своей несчастливой судьбой, почувствовала, как стены смыкаются вокруг нее и давят, нагоняя тоску. Тогда она поспешно переоделась в амазонку и, не сказав никому ни слова, тихонько улизнула из дома, тягостная обстановка которого грозила совсем доконать ее независимый дух. К счастью, Джимса не оказалось на месте, так что она собственноручно оседлала Ариэля и с торжествующим видом отправилась на приволье, где природа дышала надвигающейся грозой.
        Элисия понятия не имела, сколько времени бродила она между валунами, поглядывая на мирно пасущегося Ариэля, когда услышала топот копыт и обернулась, ожидая увидеть грозное лицо лорда Тривейна. Вместо этого взгляду ее открылось прелестное зрелище: изящная каурая лошадка с одетой в голубое всадницей приближалась к ней веселым галопом.
        — Добрый день,  — проговорила девушка, приблизившись.
        Элисия остановилась, с любопытством наблюдая за нежданной незнакомкой. Это была хрупкая девушка со светло-каштановыми волосами и дымчато-серыми глазами. Щеки ее разрумянились от скачки и свежего ветра.
        — Я — Луиза Блэкмор,  — произнесла она приятным голоском.  — Мой дом — в Блэкмор-Холле, в нескольких милях отсюда. Я знаю, что представляться самой невежливо, но мы редко видим в этих краях незнакомых людей. Поэтому я не могла проехать мимо, не узнав, кто вы и не заблудились ли вы.  — Она смотрела на Элисию с искренней озабоченностью.
        — Нет, я не заблудилась, просто решила насладиться скачкой, пока нет грозы, которая, боюсь, вот-вот разразится. Я Элисия — Дим… Тривейн,  — отвечала Элисия, улыбаясь девушке.
        — Тривейн!  — На мгновение лицо собеседницы выразило недоумение, которое тут же сменилось оживлением.  — Так вы и есть леди Тривейн, молодая жена лорда Тривейна?  — воскликнула она.
        — Да, это я, а вы — дочь сквайра Блэкмора. Я познакомилась с ним сегодня утром.
        — О, леди Тривейн, как я рада встретиться с вами!  — Луиза порывисто протянула ей изящную ручку в перчатке.  — Теперь я не боюсь, что нарушила правила приличия и проявила излишнюю смелость, за которую меня всегда ругают. Ведь вы уже слышали обо мне, и меня почти вам представили, а значит, все правила соблюдены.
        Она улыбнулась с подкупающим дружелюбием. «Не слишком-то расстроенной выглядит эта милая девушка»,  — подумала Элисия, глядя с ответной улыбкой в жизнерадостное личико Луизы. Ей вспомнилось, как описывал сквайр Блэкмор будущее настроение дочери при известии о женитьбе лорда Тривейна.
        — Спасибо,  — вежливо отозвалась Элисия.  — Мне тоже очень приятно с вами познакомиться.  — Ее озадачил явный восторг Луизы Блэкмор, обнаружившей, что имеет дело с новоиспеченной леди Тривейн.
        Оглушительный раскат грома прогремел над их головами, заставив лошадей невольно отпрянуть.
        — Думаю, пора ехать, не дожидаясь, когда польет дождь и вымочит нас до нитки,  — тревожно заметила Элисия, хватая за поводья Ариэля. Она подвела его к камню, с которого могла на него взобраться.
        — Мы можем разговаривать на пути к дороге, а там разъедемся: мне — в противоположную сторону,  — сказала Луиза, когда они поскакали бок о бок.  — Поверить не могу, что вы в самом деле едете на этом жеребце,  — продолжала она с восхищением.  — Я скорее умру от страха, чем прикоснусь к этой громадине. Он так и не признал ни единого седока. Я хочу сказать, даже лорд Тривейн не сумел его приручить, а вы спокойно управляете им, и без сопровождения грума. Мой грум ждет меня впереди на дороге, постоянная моя тень… Впрочем, это дает мне возможность чувствовать себя в безопасности. А тут вы одна, верхом на этом диком животном… — Луиза деликатно содрогнулась при мысли об этом.
        Элисия рассмеялась, впервые за долгое время развеселившись по-настоящему.
        — Кажется, я создаю у всех превратное впечатление о себе, сама того не желая. Я вдруг обнаружила, что мне приписывают какую-то странную, сверхъестественную силу, потому что я езжу верхом на коне, который никому не подвластен. А все дело в том, что я вырастила этого коня и обучила его, пока не пришлось продать. Так что я всего лишь простая смертная, не обладающая никакими необычайными способностями подчинять себе животных или людей.
        — Что ж, рада это слышать. А я было поверила, что вы — колдунья,  — шутливо откликнулась Луиза,  — хотя вы так прекрасно ездите верхом, а я едва справляюсь с моей Голубкой, если ей вздумается порезвиться. Мне просто стыдно ехать рядом с вами,  — воздала она должное верховому искусству Элисии, любовно похлопывая свою кобылку по атласной шее.
        — Вы недурно держитесь на лошади, особенно если учесть, какая вы миниатюрная. Неразумно и опасно садиться вам на такого большого и своенравного коня, как Ариэль,  — утешила ее Элисия и добавила, взглянув на маленькие, почти детские ручки Луизы, крепко вцепившиеся в поводья: — Господи, да рядом с вами я чувствую себя мощной амазонкой, готовой с копьем и щитом отразить атаку врага.
        Луиза весело хихикнула, но посмотрела на Элисию недоверчиво.
        — Не может быть. Вы такая красавица. Хотелось бы мне иметь такие локоны червонного золота. Какой изумительный, великолепный цвет!.. Не то что мои обычные волосы шатенки,  — вздохнула девушка.  — Папа зовет меня своей мышкой… И боюсь, что он прав, потому что мне страшно не хватает храбрости и уверенности в себе, не говоря уж о силе.
        — Как будто от вас требуется стать кузнецом или мельником,  — засмеялась Элисия.  — Вы хрупкая и изящная, и я вам по-хорошему завидую. Хотите поменяться местами?
        — О Боже, нет! Только не это, потому что я ни за что не смогу быть женой маркиза. Он внушает мне непреодолимый страх.  — С этими словами она округлила глаза и смущенно прикрыла рот ладошкой.  — О, что вы обо мне подумаете! Сказать такое о вашем муже! Но вы были так со мной любезны, что я забыла о том, что вы маркиза.
        — Я думаю, вы со мной честны и откровенны, и у вас есть причины так считать, потому что маркиз временами может быть просто чудовищем,  — как ни в чем не бывало заметила Элисия.
        Луиза восхищенно уставилась на нее.
        — Как же я рада, что повстречалась с вами! Вы такая милая! Я вас совсем не такой представляла. Я думала, вы окажетесь надменной и презрительно-снисходительной, вроде тех лондонских дам, которые время от времени посещают Блэкмор. Они заставляют меня чувствовать себя неуклюжей и неловкой, как будто я все еще школьница,  — негодующе проговорила Луиза.
        — Что ж, от меня вам таких манер не дождаться. Я никогда не была жеманной лондонской леди. Я предпочитаю простоту сельской жизни,  — твердо объявила Эли-сия, подумав мельком, что вряд ли можно назвать Уэстерли простым и сельским.
        — Означает ли это, что вы будете проводить здесь много времени?  — пылко поинтересовалась Луиза.  — Я так надеюсь на это! Мне очень одиноко. Здесь и поговорить не с кем. Мама и папа часто уезжают в Лондон. А мне еще рано выезжать в свет, я должна оставаться дома и заканчивать свое образование. Я так мечтала о подруге… Надеюсь, вы станете моей подругой, леди Тривейн?
        — Пожалуйста, зови меня Элисией. Я тоже мечтала иметь подругу, чтобы было с кем поговорить и излить душу.  — Окинув взглядом хрупкую фигурку, Элисия шутливо добавила: — Я нуждаюсь в крепком дружеском плече, на которое могла бы иногда опереться.
        Луиза радостно засмеялась.
        — Как это замечательно! Я думаю, мы скоро станем задушевными подругами. Вы такая милая и веселая, а теперь еще и папа не сможет корить меня за то, что я не умею привлечь лорда Тривейна. Если бы вы только знали, какой ужас внушала мне одна мысль о том, что лорд Тривейн может обратить на меня внимание.  — Она даже чуть заметно побледнела, вспомнив об этом.
        — Отец в самом деле так жаждал вашего брака с лордом Тривейном?  — Элисия с трудом представляла себе, что кто-то может желать для своей дочери подобного мужа.
        — Да, он твердо поставил себе эту цель и сегодня утром был страшно расстроен, когда сообщал нам, что маркиз женился. Боюсь, он действительно уверил себя, что его милость женится на мне… Хотя это так нелепо, я вовсе не принадлежу к тому типу женщин, которые ему нравятся.
        Они почти достигли дороги, когда стал накрапывать мелкий дождик, и им пришлось поторапливаться.
        — Надеюсь, Луиза, вам недалеко добираться? Почему бы вам не заехать в Уэстерли? А потом экипаж отвезет вас домой.
        — Нет, мне недалеко. Правда, правда. И если я поспешу, то успею до сильного дождя. Мы скоро увидимся?  — с надеждой спросила она.
        — Возможно, завтра вечером. Мы приглашены к вам на обед.
        — О, замечательно! Я так неуютно себя чувствую с папиными лондонскими друзьями,  — встревоженно отозвалась Луиза.  — А сегодня утром их к нам прибыло несколько карет, и неизвестно, сколько они будут гостить.  — Луиза невесело улыбнулась и, махнув на прощание рукой, повернула свою кобылку в сторону, противоположную от дома Тривейнов, и легкой рысью пустилась по дороге. Грум следовал за ней по пятам.
        Элисия помахала ей в ответ и направила Ариэля к своему дому, неясно маячившему вдали сквозь завесу дождя. Она была счастлива: у нее нашлась подруга, с которой ей можно будет поговорить, поделиться мыслями и чувствами. Улыбаясь и мурлыча себе под нос веселую мелодию, Элисия въехала во двор конюшни. Что и говорить, прогулка удалась. Утром ей не удалось далеко отъехать, потому что она встретила маркиза, зато сейчас она получила истинное удовольствие, дав Ариэлю вволю насладиться свободой. Ко всему прочему это помогло ей привести в порядок мысли, словом, прийти в себя. Однако улыбка ее исчезла, а милая песенка застыла на губах при виде лорда Тривейна, собирающегося оседлать Шейха, и Джимса, который с облегчением поднял голову, услышав приближающийся топот копыт.
        Спешиться Элисии помог Джимс, потому что лорд Тривейн не двинулся с места. Она осмелилась бросить взгляд на его хмурое лицо. Он выглядел так, словно готов был уничтожить ее на месте. Выражение лица маркиза было не просто грозным, а можно сказать, убийственным.
        — Не надо было вам уезжать, никому не сказавшись, мисс Элисия,  — укорил ее Джимс.
        — Очень сожалею, Джимс, но возле конюшни никого не оказалось, а мне не хотелось откладывать прогулку,  — нашла оправдание Элисия и тут же почувствовала, как впились в ее руку сильные пальцы подошедшего лорда Тривейна.
        — Пройдемте в дом, Элисия. Уверен, вы хотите переодеться,  — произнес он очень тихо и мягко. Элисия удивленно посмотрела на него: в голосе его вовсе не было слышно злости, несмотря на то что она не послушалась его, несмотря на то что губы его были поджаты, а ноздри подрагивали.
        — Да, я именно это и собираюсь сделать,  — сказала Элисия, махнув рукой Джимсу, который недоуменно уставился на ее безмятежное лицо. Его милость пребывал в отвратительном настроении, и мисс Элисию ждал отменный нагоняй… если не что-то похуже. Он никогда не видел, чтобы лорд Тривейн настолько выходил из себя. Когда маркизу доложили, что леди Тривейн отправилась на прогулку одна-одинешенька, глаза его засверкали неукротимой яростью. Однако единственным внешним проявлением гнева было слегка побледневшее лицо. Его светлость не привык к непослушанию, так что мисс Элисия, будучи кобылкой норовистой, явно нарывалась на неприятности. Джимс задумался, сможет ли маркиз подчинить ее себе. Мисс Элисия всегда отвечала ударом на удар. Даст Бог, супруги как-нибудь разберутся и поладят. Элисия попыталась вырвать руку из железной хватки, но маркиз лишь крепче сжал пальцы. Быстрым шагом они направлялись к большой двойной двери.
        — Вы делаете мне больно,  — процедила Элисия сквозь стиснутые зубы. Но он, не обратив никакого внимания на ее протест, тащил ее за собой в кабинет, куда она еще не заглядывала, не желая тревожить льва в его логове.
        Это оказалась уютная комната с винно-красными занавесями, восточными коврами и большими красными кожаными креслами. Огромный письменный стол красного дерева стоял прямо перед французскими окнами На его сверкающей полированной крышке была свалена груда бумаг, прижатая золотым ястребом с острым клювом. В камине, шумно потрескивая, пылал яркий огонь.
        Без всякого предупреждения лорд Тривейн схватил Элисию за вторую руку и стал трясти так, что она испугалась, как бы голова не скатилась с плеч. К тому времени когда ярость его поутихла, глаза Элисии были полны слез, а губы тряслись от обиды и страха.
        — Если ты, Элисия, еще когда-нибудь ослушаешься моего приказа, я выпорю тебя до полусмерти,  — хрипло выдавил он сквозь стиснутые зубы.
        — Вы не посмеете!  — потрясение взвизгнула Элисия, и сердце ее бешено заколотилось.
        — Я посмею. Не доводи меня до крайности, иначе моему терпению придет конец. Я отдал специальный приказ, чтобы тебя не отпускали кататься верхом без сопровождения. Это не было причудой или самодурством. Ты не знакома с этой местностью, а пустоши и болота могут оказаться очень опасными… не говоря уже о всяких неприятных неожиданностях. Мы находимся на побережье и воюем с Францией. В окрестностях могут прятаться и бродить контрабандисты, шпионы и бог знает кто еще.
        Элисия огорченно подняла на него глаза, чувствуя себя бесконечно виноватой. Оказывается, он запретил ей кататься одной для ее же безопасности.
        — Мне очень жаль, лорд… милорд… — Элисия смущенно заколебалась, не в силах заставить себя выговорить его имя.
        — Меня зовут Алекс! А-л-е-к-с, и, Богом клянусь, ты будешь так меня называть. Скажи мое имя. Говори сейчас же!  — Он снова угрожающе встряхнул ее.
        — А-алекс,  — промямлила Элисия, глядя на языки пламени в камине.
        — Да, Алекс. Не так уж это трудно оказалось.  — Он выпустил из рук плечи Элисии и отвернулся от нее.
        — Я правда очень сожалею, но я всегда ездила одна и не привыкла к тому, чтобы за мной следовал грум,  — попыталась она найти оправдание.
        — А здесь тебе нельзя ездить одной. Ты будешь делать то, что я велю, и подчиняться моим желаниям.
        — Если бы вы объяснили причину, почему мне нельзя ездить одной, я бы последовала вашему совету!  — с досадой воскликнула Элисия, забывая о недавней покорности.
        — Моя дорогая, мне нет нужды объяснять тебе свои поступки и приказы. Ты будешь выполнять мои распоряжения беспрекословно,  — надменно заявил маркиз, бросая на нее вызывающий взгляд.
        — Другими словами, я — ваша раба, ваша вещь. Не дождетесь! У меня есть мысли и чувства превыше ваших приказов и повелений!  — со всей пылкостью заявила Элисия.
        Лорд Тривейн прищурился и сжал кулаки.
        — Если б я не был джентльменом, дорогая моя, я дал бы тебе пощечину, но мне жаль портить такое хорошенькое личико.
        — О нет, можете исполнить ваше гнусное намерение. Я слышу от вас одни угрозы. С первой нашей встречи вы жаждете применить ко мне какое-то физическое насилие,  — запальчиво продолжала она.
        — Моя дорогая, если бы ты только знала, чего именно жажду я с нашей первой встречи, не стояла бы ты так вызывающе и не толкала бы меня к физическому проявлению мужского начала. Тебе бы не понравились методы, которые бы я использовал, чтобы тебя подчинить,  — презрительно объявил он, и золотые глаза его, в которых отражался огонь камина, медленно прошлись по ее напряженной фигуре.
        Испугавшись намека, Элисия попятилась.
        — Я не бросаю вам никакого вызова, но вы скоро поймете, что я никогда не стану бесхребетной женой, безропотно выполняющей повеления своего мужа вопреки своим желаниям. И так будет всегда, сколько бы вы ни пытались мной помыкать.
        — Неужели, моя дорогая? Надо же, а я и понятия не имел, что женился на такой свободомыслящей девице. Весьма содержательный разговор у нас получился. Я просто потрясен… А что подумают мои друзья?..  — насмешливо продолжал он, усаживаясь в одно из глубоких темно-красных кресел.  — Я-то ошибочно считал вас кроткой и послушной девушкой, которая с распростертыми объятиями приветствует во мне своего мужа и господина.
        — Вы насмехаетесь надо всем!  — с негодованием воскликнула Элисия. Она стремительно направилась к двери, но на пороге обернулась и, сверкнув зелеными взбешенными глазами, объявила: — Так пусть этот брак тоже будет такой насмешкой и фальшью. И никто из нас ничего не требует… и не ждет от другого!
        С этими словами она вихрем вылетела из комнаты, не обращая внимания на его сердитый, повелительный окрик.
        Элисия перекатилась на спину и устремила невидящий взгляд в темноту нависшего над кроватью балдахина. Она несколько часов ворочалась, тщетно пытаясь уснуть, но ничего не помогало. Поджав колени, она села на постели и оперлась подбородком на скрещенные руки. Мысли ее вновь и вновь возвращались к бесконечному обеду, который она вытерпела до конца, не чувствуя вкуса ни единого из подаваемых блюд. Она радовалась лишь тому, что непомерно длинный стол отделяет ее от маркиза, не сводящего с нее яростных глаз. Она не могла припомнить, чтобы они когда-нибудь получали удовольствие от совместной трапезы. Бедный Антуан, темпераментный французский повар его светлости, должно быть, пребывал в унынии от пренебрежения его кулинарными шедеврами, которые то и дело отправлялись на стол лакеям и служанкам.
        Сколько еще удастся им обоим выдерживать эту войну? Элисии, уставшей от нескончаемых препирательств, казалось, что лорд Тривейн купается в этом супружеском противостоянии. С другой стороны, она изнемогала от беспокойного ожидания очередного замечания, чтобы немедленно его отразить. Все ее умственные и душевные силы были сосредоточены на самообороне.
        Она испытывала тягостную тревогу, словно на краю пропасти, когда один неверный шаг способен отправить ее в бездну, возврата из которой не будет. Не слишком разбираясь в характере маркиза, Элисия тем не менее сердцем понимала, что он кипит от злости и с каждой минутой эта злость становится все более яростной. По-видимому, она обладала какой-то особой способностью выводить его из терпения, лишать всегдашней невозмутимости. Что ж, значит, надменный маркиз нашел в ней достойного противника, равного ему по силе. Элисия улыбнулась про себя, наслаждаясь своей ролью шипа, вонзившегося в его аристократический бок. Она осторожно разыграет свою партию… Маркизу еще придется увидеть, что в этом поединке выигрышная карта досталась не ему. Но разумеется, она вовсе не собиралась ставить под удар свое не слишком прочное положение и дразнить его чересчур часто и ядовито. Она и так заставила сегодня его кровь вскипеть и заглянула в бурлящий котел страстей, которые он обычно держал при себе. Да, у нее была причина испытывать страх. Так что теперь ей придется ходить на цыпочках. Она слишком дорожила своим
спокойствием, чтобы напропалую пускаться в опасные игры с маркизом.
        Откинув простыни, Элисия соскользнула с постели и нащупала ногами изящные туфельки бирюзового цвета в тон ее бархатному халату. Накинув его поверх рубашки тончайшего полотна, подхваченной под грудью узкими бархатными ленточками, она с наслаждением почувствовала, что согревается.
        Элисия потуже завязала пояс и, подойдя к камину, зажгла от почти прогоревшего огня свечу, а затем вышла в коридор, тишину которого нарушал лишь отдаленный шум морского прибоя. Элисия двигалась медленно, стараясь не заглядывать в темные углы и ниши. Свеча бросала перед ней неверный свет. Согнутой ладонью она старательно заслоняла пламя свечи от сквозняков, чтобы случайный порыв не задул колеблющийся огонек.
        Когда она спустилась с лестницы, старинные часы б холле пробили два. Их звучные, похожие на колокольный звон удары эхом отражались от каменных стен, и Элисия испуганно оглянулась на дверь кабинета лорда Тривейна. Но свет не пробивался из-под нее, наверное, он уже отправился спать. В конце обеда, не дожидаясь десерта, он покинул столовую, захватив с собой бутылку портвейна. Когда Элисия спустя несколько часов удалилась к себе, он все еще оставался в своем кабинете.
        Вот и библиотека. Подняв повыше свечу, Элисия двинулась вдоль шкафа с книгами, посматривая на корешки в попытке выбрать что-то увлекательное, но довольно легкое, чтобы можно было наконец уснуть. Элисия потянулась было к томику латинских стихов, как вдруг почувствовала, что не одна в библиотеке, и быстро обернулась.
        Лорд Тривейн стоял в дверях, соединяющих библиотеку с его кабинетом. Без сюртука и галстука, он оперся на дверной косяк, отсвет каминного огня падал на его мощную фигуру, играя на полупустом хрустальном стакане в руке.
        — Ну и ну, что мы видим?  — произнес он, перешагивая через порог.  — Полуночный набег на мою библиотеку?
        — Я полагала, вы уже в постели,  — промолвила напуганная странным блеском в его глазах Элисия, судорожно прижимая к груди толстый том словно щит.
        Он взял свечу из ее пальцев и, держа перед собой, стал медленно рассматривать в ее мерцании фигуру девушки с волной распущенных волос, переливающихся всеми оттенками пламени.
        — Дверь была открыта, и мне послышался какой-то шум. Я решил проверить, в чем дело… И что же нахожу? Мою ученую жену!  — В голосе его зазвучала издевка.  — Не можете заснуть? Это ужасно, но в фальшивом браке утешить вас под утро могут только ваши книжки.
        — Этого вполне достаточно. Вы считаете, что только мужчины должны быть образованными? Женщины имеют точно такое же право развивать свой ум и пользоваться им…
        — Им нет никакой нужды развивать свой ум, моя дорогая,  — прервал он ее.  — Все, что им нужно для достижения своих целей, это воспользоваться своим телом.
        Элисия задохнулась, кровь бросилась ей в лицо, затопила щеки алым румянцем.
        — Ложь!  — с жаром воскликнула она, в гневе подступая к нему.  — Это вы, мужчины, держите нас в невежестве и используете только для своего удовольствия. Ваша жена обязана слушаться ваших приказов, рожать вам детей, вести дом, а ваша любовница — быть покорной и удовлетворять ваши желания. О да, вы будете и дальше держать нас в невежестве, потому что, если мы будем образованны, если у нас будут права, вы нам не понадобитесь!
        Не говоря ни слова, лорд Тривейн вглядывался в побледневшее лицо Элисии, ее сверкающие зеленым огнем глаза, смотрел на бурно вздымающуюся от волнения грудь. Он швырнул недопитый стакан в камин, где тот разлетелся на тысячу мелких осколков.
        Элисия вздрогнула от звона бьющегося стекла и неподдельной ярости маркиза, выразившейся в этом движении Задув свечу, он бросил ее на пол и схватил девушку за плечи.
        — Значит, мужчины вам не понадобятся?  — угрожающе произнес он, впившись пылающим взглядом в ее лицо.  — Пора мне показать, как вы в нас нуждаетесь. . точнее, во мне, потому что другого мужчину вам не узнать никогда. Ты теперь моя. Я слишком долго ждал, пора преподать тебе несколько уроков… Довольно терпеть твою взбалмошность, безропотно сносить твои оскорбления. Ни один мой обидчик до сей поры не оставался безнаказанным!  — Он язвительно засмеялся.  — Ты надеялась на брак-насмешку, брак-фальшивку? Как бы не так! Я покажу тебе, моя снежная королева, каким настоящим он может быть… и будет!
        Не дожидаясь протеста Элисии, маркиз привлек ее к себе, и губы его впились в ее уста. Она почувствовала себя в его железных объятиях как в тисках. Его мощные бедра тесно прижались к ее ногам, его руки блуждали, поглаживая ее спину и ягодицы, притягивая все плотнее и плотнее. Элисия попыталась вырваться из его немыслимой хватки, но он лишь крепче стискивал ее, пока она не ощутила себя его частью. Открытым ртом он требовательно раздвинул ее губы, в то время как свободная рука передвинулась с плеча к вороту и скользнула в вырез ночной рубашки. Тонкая ткань была слабой защитой от его жадных пальцев, и вскоре они нашли нежную, теплую грудь и принялись ее ласкать.
        Внезапно маркиз остановился и, подхватив Элисию на руки, понес ее из библиотеки через большой зал и далее вверх по широкой лестнице. Элисия отчаянно сопротивлялась, угадав его намерения. Она сознавала, что на этот раз ее ничто не спасет.
        — Отпусти меня! Или я закричу так, что стены обрушатся на твою проклятую голову!  — грозила ему Элисия, пока они добирались до верхней ступеньки.
        — Сколько угодно! Никто не посмеет вмешаться. Я здесь единственный хозяин… и твой хозяин, жена моя. У меня есть законное и моральное право делать с тобой все, что вздумается.  — Он рассмеялся, и смех его показался перепуганной Элисии поистине дьявольским.
        Элисия колотила его по груди и плечам. Ей удалось отвесить ему крепкую пощечину, после чего он перекинул ее на другую руку и прижал к себе так, чтобы она не могла размахнуться и лишь понапрасну вырывалась.
        Пиратствующие предки маркиза, казалось, с одобрением взирали сверху на своего потомка, когда он проходил мимо с бьющейся девушкой на руках. Дьявольский огонь в его глазах был словно отблеском их славного прошлого.
        — Чудовище! Ты будешь меня насиловать? Ничем иным это не будет!  — звенящим от волнения голосом продолжала она.  — Ты намерен принудить женщину, которой ты противен?
        — Нет, Элисия, насилием это не будет,  — мрачно произнес маркиз, освобождая одну руку, чтобы открыть дверь спальни.  — Я сделаю так, что ты захочешь моих поцелуев и ласк, ты станешь жаждать их, умоляя меня овладеть тобой. Богом клянусь, ты будешь алкать моей любви!
        Последнее, что увидела обескураженная Элисия перед тем, как он закрыл дверь, была китайская лакированная ширма. Поблескивающие, причудливо искаженные образы, тонкие красные губы, растянутые в вечной бессмысленной улыбке, черные раскосые глаза, уставившиеся холодным взглядом в пространство… Сочные краски восточных одеяний подчеркивали мертвенную бледность гладких, как маски, лиц.
        Маркиз бросил Элисию на постель и принялся стаскивать с себя панталоны и рубашку.
        — И не пытайся, Элисия,  — предупредил он, когда девушка внезапно рванулась с кровати.  — Теперь тебе не уйти.
        Элисия в панике уставилась на его обнажившееся тело. Она испытывала такой ужас, что ее стало неудержимо трясти. Скатившись на пол, она кинулась к двери своей спальни, но лорд Тривейн молниеносным движением поймал ее за распущенные волосы и вновь притянул к себе.
        — Трусишь, моя дорогая? Не смеешь принять вызов… Вдруг я окажусь прав?  — тихо спросил он, стаскивая с нее халат. На миг она осталась в полупрозрачной ночной рубашке, которая тут же была сорвана с нее одним движением твердой руки.
        Подхватив девушку, он с размаху швырнул ее на постель, последовав за ней, вминая ее в упругий матрас крепким сухощавым телом. Элисия отворачивалась от его ищущих губ, разметав волосы по подушке, пока наконец он не зажал ее лицо в ладонях и рот его не завладел по-хозяйски властно ее трепещущими губами.
        Элисия почувствовала, как подступающая тьма грозила затопить сознание, как слезы увлажнили щеки… Она ждала, что жестокая сила его поцелуев причинит боль… но боли не было. Вместо этого она ощутила нежное, легкое, щекочущее покусывание вдоль контура своих губ, болезненно чувствительных от прошлых яростных поцелуев. Покусывание усилилось… нет, не больно, скорее соблазняюще. Он продолжал целовать ее, лениво исследуя ее рот, невольно открывшийся навстречу ласковым толчкам его языка, и вскоре ее дыхание стало его дыханием, незаметно слившись с ним в едином порыве.
        Она чувствовала его руки, скользящие вдоль ее тела, гладящие ее медленными, завораживающими движениями. Эти руки нежнейшими прикосновениями подчиняли ее тело, отнимая у нее силы сопротивляться. Волны странных, неизведанных чувств нахлынули и окутали ее, когда он погрузил лицо в ее пушистые волосы, обматывая их вокруг шеи и плеч, привязывая шелковистыми прядями друг к другу. Медленная, нескончаемая атака продолжалась, пока Элисия не издала тихий стон. Она больше не могла сдерживаться, потеряв всякую власть над собой. Подобно искусному кукольнику, хозяину марионеток, он словно дергал за ниточки, управляющие ее движениями, и она неожиданно для себя подняла безвольные руки и обвила ими его шею, привлекая к себе, приглашающе задвигалась под ним в естественном, как сама природа, желании с наслаждением упиваться его ласками.
        — Хочешь меня, Элисия?  — полушепотом произнес он, покрывая ее лицо поцелуями, и замер в ожидании ответа.
        Элисия повернула голову. На этот раз она искала его губы, отдаваясь ему во власть жгучим, проникновенным поцелуем, который становился все глубже и жарче, пока он не отстранился, хрипло требуя ответа:
        — Ты меня хочешь? Скажи, что желаешь меня! Или я должен тебя оставить?
        — Нет,  — едва смогла простонать Элисия.  — Я хочу тебя… Алекс.
        Ее слова словно воспламенили его.
        — Ах, дорогая, скоро ты на самом деле станешь моей… моей леди не только по имени. Я растопил лед, за которым ты пряталась. Неужели ты надеялась обмануть меня, когда даже волосы твои пылают огнем, а глаза бросают вызов прийти и овладеть тобой? О, миледи, скоро ты пожнешь плоды своей красоты.
        — Ты — дьявол,  — прошептала Элисия, сознавая, что потерпела сокрушительное поражение.
        — Да, миледи… и я испытываю к тебе дьявольское желание.
        Он вновь задвигался, вжимаясь в нее, раздвигая ее бедра, и вошел, сначала нежно, почти робко, пока она не ощутила резкую боль и затем нарастающее давление внутри себя. Однако казалось, что, слившись с ее телом, он полностью утратил самообладание и испытывал лишь всепоглощающую потребность удовлетворения.
        Элисия лежала не шевелясь. Их дыхание слилось в одно. Его рука поднялась и обвила ее, вновь привлекая к мощной груди. Снова оказавшись под ним, она чуть напряглась, как бы сопротивляясь, но он не дал ей выбора:
        — На этот раз, миледи, ты разделишь мое желание.
        Она вновь ощутила уже знакомое давление внутри, и его твердое тело вновь прижало ее к постели. Но на этот раз, когда он задвигался, то пробудил в ней доселе неизведанные ощущения, которые лесным пожаром охватили ее тело. Задыхаясь, с громкими стонами, в безоглядном неистовом взрыве, который брал начало в самой глубине ее существа, она унеслась в мир восторга и наслаждения… наслаждения несказанного… почти до обморока. Словно обуреваемый демонами, он любил ее всю ночь напролет и к рассвету, казалось, стал больше хозяином ее тела и души, чем она сама. Элисия отдала ему все чувства, все силы… Алекс словно впитал в себя все ее существо, и когда оторвался от нее, ей показалось, что она сейчас умрет.
        Тяжело дыша, заливаясь слезами, Элисия робко прильнула к его груди и уткнулась в нее лицом. Алекс посмотрел в ее глаза и нежно привлек к себе, ласково отведя со лба спутавшиеся локоны. Элисия опустила отяжелевшие веки и глубоко вздохнула, испытывая непривычное чувство уюта и умиротворения. С этим ощущением защищенности и покоя она обвила его шею рукой и погрузилась в блаженный сон.



        Глава 9

        Весь мир — театр.
        Все женщины, мужчины — лишь актеры,
        Их входы, выходы расписаны судьбой…
    В. Шекспир

        Элисия услышала позвякивание фарфора и столовых приборов и, сдерживая зевок, поглубже зарылась головой в пуховую подушку.
        Горничная раздвинула тяжелые гардины, и шаловливый солнечный луч проник в полумрак спальни.
        — Уже пробило одиннадцать, ваша светлость,  — сообщила Люси, принимая из рук служанки тяжелый поднос с завтраком.
        Элисия так и подскочила на постели. Больше одиннадцати! Быть этого не может. Она поглядела на миниатюрные часы, стоящие на каминной полке, и недоверчиво потрясла головой. Наверное, спала как убитая. Никогда раньше такого с ней не случалось. Она собралась сесть, но тут же спряталась под одеяло, ощутив свою наготу. Густо покраснев, Элисия оглядела комнату и увидела свою ночную рубашку, свисающую с изящного золоченого стульчика; небрежно брошенный рядом халат спадал на ковер.
        Люси перехватила ее смущенный взгляд и, поставив поднос, подала Элисии белую постельную кофту в оборочках, тактично заметив, что сегодня зябко и миледи, наверное, захочется одеться потеплее. Элисия благодарно сунула руки в кофточку и с преувеличенным усердием принялась завтракать, заталкивая в себя воздушный омлет, пока Люси не удалилась из комнаты. Только тогда Элисия посмотрела на закрытую дверь между покоями Алекса и своими. Неужели она и правда вчера была в его комнате? Алекс… Теперь она могла произнести его имя без запинки, не спотыкаясь.
        При мысли о том, что произошло между ними минувшей ночью, Элисия почувствовала, как заливается краской до корней волос. В тот колдовской час после полуночи, который, казалось, растянулся на целую вечность, ей надо бы ненавидеть его за это… но она не могла. Он пообещал, что не станет принуждать ее, и не стал. Она добровольно отдалась его желаниям, почти сравнявшись с ним по их силе. Если честно, она не могла винить его в случившемся. Он наверняка оставил бы ее в покое, если бы она на этом настаивала… но она не хотела этого, она хотела совсем другого. Он поклялся пробудить в ней ответную страсть и добился своего: она желала его до боли. Ей никогда не приходило в голову, что женщина может испытывать такие чувства. Возможно, это было плохо… это желание, которое жгло ее изнутри. Любовью это чувство нельзя было назвать, любовь — нечто совсем иное. Любовь — это общение, взаимная теплота и дружба. Если бы они любили по-настоящему, они бы вместе смеялись, разговаривали, знали бы все друг о друге… А что, собственно, знала она о своем муже? По сути, ничего. Он был богат, у него не было родителей, был брат и,
как он сам признавал, отвратительная репутация. Он мог быть жестоким, насмешливым, циничным и легко впадал в ярость. Нет, он, безусловно, не относился к тому типу мужчин, в которого она мечтала влюбиться, тем более выйти замуж. Элисия растерялась от нахлынувшей на нее сумятицы чувств.
        Поднеся к губам тонкую чашку, она сделала глоток и с гримаской поставила на поднос горячий шоколад. Выбравшись из постели, Элисия сняла кофту и стала рассматривать в громадном зеркале свою обнаженную стройную фигуру. Она выглядела точно так же, как раньше… за исключением разве что нескольких лиловатых синяков на груди и плечах. Двигаясь по комнате, она ощутила у себя мышцы, о существовании которых ранее не подозревала. Она заметила, что взгляд ее снова и снова обращается к закрытой двери. Ей смутно припомнилось, как ее подняли на руки и куда-то понесли по утреннему холодному воздуху, из-за чего она заворчала, потому что из уютной, теплой постели ее поместили в другую, далеко не такую теплую. Теперь-то она была благодарна Алексу, что он вернул ее в собственную постель. Вызвав Люси, она надела халат и, запахнувшись поплотнее, подошла к окну. Из него открывался вид на море, все еще хмурое и неспокойное из-за недавнего шторма. Огромные валы легко, как игрушки, подкидывали лодчонки из соседней рыбацкой деревушки.
        Как теперь встретится она с Алексом? Как посмотрит ему в глаза? Что он думает о ней теперь? Она отогнала от себя картины прошлой ночи. Как легко было ей представлять себе его насмешливую улыбку… торжествующий блеск глаз… Если, упоминая о событиях прошлой ночи, он обронит несколько презрительных слов, она этого не вынесет.
        Тревожно глядя вдаль, Элисия размышляла, как ей сохранить достоинство. Должна ли она притвориться безразличной, равнодушной к тому, что навсегда изменило ее жизнь… и ее самое? Она больше не была невинной девушкой. Она стала женщиной… женщиной Алекса… а он был очень требовательным любовником.
        Внимание Элисии привлекло движение вдали. Запряженная парой великолепных гнедых, ярко-желтая с красным коляска во весь опор мчалась по дороге. Джентльмен на козлах с трудом попытался остановить ее у парадных дверей. Вдалеке Элисия разглядела еще один экипаж, двигавшийся медленно, объезжавший многочисленные ухабы. Джентльмен в щеголеватой коляске едва сумел остановить свою пару с помощью конюхов и теперь беспокойно оглядывался по сторонам, нерешительно переминаясь с ноги на ногу.
        Элисия торопливо нырнула в свой гардероб и, схватив первое попавшееся платье, начала поспешно одеваться, встревоженная происшедшим. Благодаря сноровке Люси и собственному нетерпению Элисия за десять минут оделась и спустилась вниз. Огненные локоны были зачесаны назад и подхвачены желтой газовой лентой в тон золотистому муслиновому платью, на плечи наброшена шелковая шаль с затейливым орнаментом.
        Внизу в большой зале царила суматоха. Элисия окликнула Брауна, который, утратив всегдашнюю невозмутимость, спешил мимо с всклокоченными волосами, взволнованно кусая губы.
        Что-то ужасное должно было случиться, чтобы Браун потерял самообладание, которое не терял, наверное, ни разу за полвека верной службы. Только одно могло заставить его так растеряться — если с маркизом случилось несчастье. Наверное, Алекс ранен. Элисия пришла в отчаяние. Забыв о напускном безразличии, она вихрем метнулась к дверям. Шаль с бахромой незаметно скользнула на пол.
        Чарлз Лэктон повернулся на звук приближающихся шагов и замер как зачарованный при виде устремившейся к нему фигурки. Он приготовился встретиться с лордом Тривейном, но не с этой девой в золотистом одеянии, которая, казалось, готова была на него напасть. Он поспешно попятился.
        Молодая женщина остановилась прямо перед ним, и две дрожащие руки вцепились в его рукав. Он растерянно уставился на бледное личико с зелеными сверкающими глазищами.
        — Что случилось с Алексом? Он не пострадал?  — Элисия задыхалась, умоляюще глядя на молодого ярко-рыжего джентльмена с испуганным лицом.
        — С лордом Тривейном?  — недоуменно повторил Чарлз.  — Он что, тоже заболел?  — Кто эта женщина? Лэктон растерянно уставился на нее и, поняв, что опасность ему не грозит, впервые заметил, как она прекрасна.  — Насколько мне известно, он вполне…
        — Здоров,  — произнес звучный голос у нее за спиной, и, обернувшись, Элисия увидела стоявшего рядом мужа. Он внимательно и немного удивленно вглядывался в ее лицо.
        — Я понятия не имел, миледи, что вас это волнует,  — прошептал он только для нее, но золотые глаза, пронзительно вперясь в ее встревоженные, казалось, потеплели.  — Чарлз, что привело вас сюда?  — настойчиво обратился он к незнакомцу, совершенно не расположенный принимать сейчас гостей.
        — Это из-за… — начал было тот, но был прерван прибытием во двор второго экипажа, который подъехал прямо к ним.
        — Что за дьявол?  — произнес Алекс, узнавая свою собственную карету.  — Ну-ка объясните, Чарлз, будьте так любезны,  — добавил он угрожающим тоном и потря-сенно замолчал, впившись взглядом в открывшуюся дверцу, за которой показалась чернокудрая голова с изможденным, бледным лицом и лихорадочно блестящими голубыми глазами.  — Питер!  — изумленно воскликнул Алекс, охватывая быстрым взором больной вид брата и его пустой рукав. Он успел подхватить обмякшее тело Питера и с помощью Лэктона понес потерявшего сознание брата в дом.
        Временно позабытая, Элисия следовала за ними по пятам. Значит, это был брат Алекса, Питер. Он выглядел хуже некуда. Поспешив догнать их, она молча наблюдала, как два лакея под присмотром лорда Тривейна несли Питера Тривейна по длинной лестнице наверх, оставив обескураженного, беспомощного Чарлза внизу.
        — Могу ли я чем-нибудь помочь?  — спросила Элисия домоправительницу, спешившую с подносом, полным бинтов и темных лекарственных пузырьков.
        — Ах нет. Я выхаживала эту парочку, когда они попадали в худшие переделки. Они крепче дубленой кожи,  — уверенно ответила та, хотя в карих глазах ее угадывалась тревога.  — Вы можете помочь, занявшись присутствующим здесь молодым джентльменом, леди Элисия, по-моему, он нуждается в поддержке,  — заметила Дэни, окинув беглым взглядом посеревшее лицо Чарлза и капельки пота, выступившие у него над верхней губой, а затем заторопилась вверх по лестнице в комнату Питера.
        — Прошу в гостиную. Не хотите ли чашку чаю или чего-нибудь покрепче?  — предложила Элисия, ободряюще улыбаясь взволнованному молодому человеку.  — Я уверена, вам следует подкрепиться.
        Как потерявшийся щенок, он отправился за ней в гостиную, где они уселись в неловком молчании, думая каждый о своем. Чарлз одним глотком опустошил принесенный ему по распоряжению хозяйки бокал бренди, а она не спеша прихлебывала душистый чай.
        — Насколько серьезна его рана?  — спросила Элисия, когда молодой человек наконец немного пришел в себя. Наверное, все свое спокойствие он растерял во время безумной скачки. Судя по тому, что видела Элисия из окна, он дал лошадям волю, почти не управляя ими. Вряд ли ему приходилось за свою короткую жизнь попадать в такую переделку.
        — Достаточно серьезна… Ручаюсь, дырка в нем вот такого размера.  — И он сложил в кружок большие и указательные пальцы обеих рук.
        — Дырка?  — растерялась Элисия.  — Она не сразу уловила смысл слов, сказанных огненноголовым молодым джентльменом в аляповатом канареечно-желтом жилете с бирюзовыми полосками и визитке цвета сливы. Молодая женщина не могла отвести завороженных глаз от вычурных кисточек, болтающихся на отворотах гессенких сапог в такт рассеянному покачиванию его ног.
        — Она в плече… как раз над сердцем. Ему повезло, что он остался жив. Врачу пришлось выковыривать пулю чертовски долго.  — Он оборвал себя на полуслове и смущенно добавил: — Пожалуйста, простите меня. Я не хотел выразиться грубо.  — А затем, не в силах отвести от нее недоумевающих глаз, выпалил: — Еще раз прошу прощения. Но кто вы такая?
        Элисия усмехнулась, вопрос ее позабавил.
        — Я — леди Тривейн и, боюсь, тоже не знаю, кто вы, так что не стоит извиняться.
        Он быстро вскочил с видом растерянного школьника и, заикаясь, поспешил объяснить:
        — Прошу прощения, леди Тривейн, я — Чарлз Лэктон, друг семьи. Почту за честь с вами познакомиться.  — Он элегантно склонился над ее рукой, так что ярко-рыжий локон упал ему на лоб.  — Совершенно запамятовал… такой встряской было услышать весть о женитьбе его светлости… Весь Лондон был в изумлении. Никто поверить в это не мог.
        — Да, такое должно было удивить всех,  — согласилась Элисия, не уточняя, что также относится к числу этих удивленных.  — Как случилось, что Питер ранен? Это произошло на охоте?
        — Это случайность… Была дуэль.
        — Дуэль?  — ужаснулась Элисия.
        — Да, Питер сумел постоять за себя, лорд Тривейн может им гордиться. Честь быть его другом,  — торжественно объявил Чарлз.
        — Но из-за чего?.. Что послужило причиной поединка?  — продолжала расспросы Элисия.
        — Ну-у, видите ли… гм,  — промямлил Чарлз, поеживаясь.  — Об этом не рассказывают леди. Это был вопрос чести… Его было необходимо уладить. Я был секундантом Питера.
        — А что сталось с противником?
        — Мертв.
        — Питер убил его?  — недоверчиво переспросил, . Элисия.
        — Он был обязан это сделать… Бекингем смошенничал… выстрелил, не дожидаясь конца отсчета,  — сказал Чарлз с явной брезгливостью.
        — Бекингем? Вы сказали — Бекингем?  — слабым голосом проговорила Элисия.  — Не сэр ли Джейсон Бекингем?
        — Да, именно тот самый… трус и прихлебатель… По-моему, невелика потеря!  — с чувством глубочайшего отвращения произнес Чарлз.
        Элисия осторожно поставила недопитую чашку на чайный поднос, руки ее дрожали. Значит, сэр Джейсон умер. Она ненавидела его, но смерти ему не желала. Действительно, ее пугала осведомленность Бекингема об обстоятельствах их брака с лордом Тривейном, тревожило то, что негодяй мог воспользоваться этими сведениями и снова напакостить. Однако она не сомневалась в способностях Алекса успешно защитить честь новоиспеченной семьи. Хотя… удалось бы это ему или нет? По словам этого юноши с красивым, открытым лицом, сэр Джейсон смошенничал и выстрелил раньше времени. Алекс легко мог быть убит… или ранен, как его брат. Да, несомненно, пусть Бог ее простит, но то, что сэра Джейсона нет в живых, к лучшему. По крайней мере теперь опасность им не грозит.
        — Если сэр Джейсон, как вы сказали, выстрелил преждевременно, как же ухитрился Питер справиться с противником?  — не удержалась от вопроса Элисия.
        Мальчишеское лицо Чарлза, который сидел, не сводя с нее глаз, и зачарованно молчал, залилось краской, когда она поймала на себе его восхищенный взгляд.
        — Видите ли, у сэра Джейсона была сомнительная репутация из-за нескольких дуэлей, которые он выиграл при весьма туманных обстоятельствах. Мы приготовились к подвоху, и я велел Питеру не упускать меня из виду, сказав, что в случае чего сразу подам знак. Тем не менее, когда Бекингем повернулся, не дожидаясь конца счета, я едва мог этому поверить… хотя и ждал подобной гнусности.  — Чарлз смущенно поднял глаза на Элисию.  — Словом, я промедлил с сигналом, и Бекингем успел выстрелить, но Питер, уловив мое предупреждение, уже сделал движение в сторону, и пуля попала ему в плечо… а не в сердце, как рассчитывал Бекингем. Питер сделал ответный выстрел, который и сразил Бекингема наповал. Но знаете, что странно? Он умер с улыбкой.  — Чарлз содрогнулся при этом воспоминании, словно при мысли о собственной смерти.


        Питер сдержал приступ нестерпимой боли, когда Алекс и лакеи бережно опустили его на кровать.
        — Как ты, Питер?  — озабоченно произнес Алекс, придирчиво оглядывая брата. Глаза его замерли на груди, где проступившее сквозь рубашку ярко-алое пятно указывало на то, что рана открылась вновь.
        Питер тщетно попытался улыбнуться, но улыбка вышла похожей скорее на гримасу.
        — Пока еще не умер. Чтобы меня прикончить, потребуется нечто большее, чем рука трусливого негодяя и неуклюжесть твоих лакеев.
        Бодрая речь была прервана невольным стоном, так как в этот момент Дэни, разрезав рубашку и бинты, обнажила воспаленное плечо с открытой, но чистой раной.
        — Дэни,  — недовольно воскликнул он, когда она начала обследовать рану,  — что ты во мне копаешься? Врач уже обо всем позаботился. Мне ли не знать, больно было до жути.
        — Я не допущу, чтобы за моим дитятком плохо присматривали. У этих лондонских лекарей в голове одна пустота. Дай только Дэни взяться за тебя и увидишь, что для тебя лучше,  — ворчала старушка, обильно смазывая рану какой-то вонючей мазью и плотно бинтуя его плечо чистыми полосками холста.
        — Питер, тебе давно пора привыкнуть, что с Дэни спорить бесполезно,  — рассмеялся Алекс и сморщил нос, когда повеяло домашним снадобьем.  — В следующий раз предупреди, чтобы я не подходил к тебе близко.  — И он содрогнулся с нарочитым отвращением.
        — Ха! Как же, по-твоему, должен себя чувствовать я, весь обмазанный этой гадостью?  — возмущенно возразил Питер, беспомощно глядя на брата.
        — А теперь откиньтесь на подушки, и я принесу вам крепкого бульону,  — пообещала Дэни, пропустив мимо ушей требование подать чистого бренди. Она взбила подушки, подложенные под спину своему питомцу, подоткнула простыни, сопровождая все это причитаниями и уговорами лежать спокойно, пока она не приготовит ему свой особый целебный отвар.
        После того как домоправительница удалилась, Алекс уселся на стул поближе к изголовью и сурово уставился на брата.
        — Адская боль, не так ли?  — В голосе его звучало сочувствие с долей гнева вследствие пережитого потрясения и тревоги за брата.  — Если ты сейчас не хочешь разговаривать, я уйду, но не худо бы узнать, что, черт побери, с тобой случилось. Если я не ошибаюсь, это огнестрельная рана?
        — Алекс, не уходи, мне нужно с тобой поговорить.  — Питер помедлил в нерешительности, а затем выпалил с отчаянием: — Я убил человека.
        — Неужели?  — небрежно произнес Алекс. Скрывая удивление, он продолжал невозмутимым тоном: — Уверен, что у тебя были на это причины.
        — О да, я же не убийца какой-нибудь! Это — дело чести, Алекс, но… — В смятении он смотрел на брата.  — Я так скверно себя чувствую при одной мысли об этом. Я всегда мечтал защищать нашу честь и имя на дуэли, но теперь, когда я отнял жизнь у человека… Меня просто от всего этого тошнит.  — Он уныло повесил голову, залившись краской стыда и смущения.
        Алекс нагнулся к нему и, приподняв пальцами за подбородок, заглянул младшему брату прямо в глаза.
        — А теперь послушай меня, Питер. Ни один джентльмен не испытывает радости, лишив жизни другого… будь то из-за преступления или из-за обиды. Ты был бы истинным безумцем, если бы наслаждался убийством другого человеческого существа. У тебя не было иного выбора. Если бы не победил ты, победил бы другой. В подобных ситуациях кто-то должен проигрывать; здесь только один исход. Тебе оставался лишь один путь, Питер… Ты должен был драться, чтобы победить и жить.  — Алекс сурово глядел в глаза брату.  — Всегда стремись победить в бою.
        — Наверное, ты прав, Алекс, но я никогда не думал, что буду из-за этого так мучиться… Как-то по-женски… Мне даже хочется плакать… — признался он, чувствуя себя совсем глупцом.  — Ты всегда казался мне таким сильным после своих дуэлей, торжествующим победителем, у тебя никогда не было угрызений совести или сожалений. Я решил, что мои чувства какие-то недостойные… как у какого-нибудь труса.
        — Нет, Питер. У тебя сердце честное и открытое, это выдает в тебе человека искреннего.  — Он с любопытством посмотрел на брата.  — Неужели ты правда думал, что я, сразив другого, не чувствую сожаления или раскаяния? Поверь, Питер, чувствую, и еще как. Просто я привык держать свои переживания при себе и поэтому являю свету невозмутимое лицо. Но внутри меня жжет боль, такая, будто сердце разрывается…
        Тем не менее бывают случаи, когда условности света загоняют тебя в ловушку, из которой нет иного выхода. Тогда оказывается, что для защиты своего имени и чести остается только дуэль. Печально, но, увы, неизбежно. Однако я хочу предостеречь тебя: не привыкай разрубать гордиевы узлы подобным образом, не давай этой привычке управлять твоей жизнью. Будь хозяином своей судьбы, а не ее игрушкой.
        — Что ж, теперь у меня на душе гораздо легче. А то я уж было решил, что стал жалким трусом,  — проговорил младший брат, чувствуя, как у него гора свалилась с плеч.  — Кстати, должен тебе попенять: ты сделал меня в Лондоне посмешищем! Почему, Алекс, я последним узнаю, что ты женился? Каждый трубочист, каждая служанка в городе знали об этом раньше меня!  — огорченно заметил Питер.  — Я вычитал это известие в «Газетт». А до этого повсюду, как чума, разнеслись какие-то гадкие слухи насчет тебя и какой-то благородной девицы… в постели в гостинице… Языки сплетников поработали вовсю… И сразу за этим новость, что ты женился! Должен сказать, что эта весть вообще меня попросту сразила наповал.  — Он с недоверием поглядел на старшего брата.  — Так ты женат?
        — Да. Очень даже,  — ответил Алекс, и счастливая улыбка озарила его орлиное лицо.
        — Мне все-таки не верится. Ты — и женитьба! Это несовместимо! И я ничего не знаю. Ты же ничего похожего не говорил, Алекс, если не считать каких-то туманных слов перед отъездом из Лондона о том, что тебе все это надоело… Я им не очень-то и поверил… А ты, значит, уже в то время собирался жениться на этой девушке? Я ее знаю?
        — Нет, но скоро будешь иметь это удовольствие,  — пообещал Алекс.
        — Я слышал, она красавица. Но это меня не удивило, я ведь знаю твои вкусы.
        — Да, Элисия очень красива, необычной красотой… Совсем не похожа на модный нынче в Лондоне идеал, то есть она отнюдь не кроткий голубоглазый, белокурый ангел. Я оказался женатым на истинной чертовке с изумрудными глазами, буйными кудрями червонного золота, огненным характером и язычком ему под стать.  — Он перечислял эти качества, явно наслаждаясь таким дьявольским сочетанием.
        — Держу пари, ты с ней справишься,  — уверенно отозвался Питер, зная властный и, пожалуй, диктаторский характер брата, который превыше всего ставил свои желания. Тем не менее в голубых глазах, устремленных на маркиза, светилось недоумение.
        — Иногда я в этом не уверен.  — Алекс задумчиво покачал головой.
        — Я ведь по-прежнему ничего не знаю об этом. Не знаю, как вы встретились, хотя если ты собирался жениться, когда покидал Лондон… Тогда все эти слухи не могут быть правдой, что бы там ни болтал Джокер,  — решительно заключил Питер. У него еще оставались кое-какие сомнения насчет событий, предшествующих женитьбе брата, но он из деликатности не хотел обсуждать их с Алексом. Все же Питер не удержался, чтобы не сказать: — Правда, цвет волос и глаз вроде бы такой же, как у той девицы, про которую…
        — Бекингем? Что же именно этот подонок тебе сообщил?  — поинтересовался Алекс ледяным тоном, скривив губы от омерзения, что должен произносить его имя.
        — Я не собирался тебе рассказывать, потому что не был уверен в правдивости его слов… В любом случае спрашивать тебя об этом чертовски неловко. Я не видел другого выхода и решил вызвать его на дуэль. Если он говорил мне чистую правду, то заслужил смерти за свою подлую выходку, а если все это лишь сплетня, тогда — за гнусную клевету на тебя.
        — Так ты дрался с Бекингемом?  — Алекс был так изумлен, что на миг лишился привычной невозмутимости.
        — Да, а с кем же еще? У меня ведь не было никаких причин стреляться с кем бы то ни было. Разве не так?  — в замешательстве спросил Питер.
        — Итак… ты убил Бекингема!
        — Да, это я и пытаюсь тебе изложить. Он наговорил мне кучу чертовски неприятных вещей наедине, и я счел своим долгом с ним разобраться. Знаешь, по-моему, он хотел, чтобы я его вызвал. После всех его рассказов я просто не мог этого не сделать. По какой-то причине он хотел меня убить,  — недоуменно произнес Питер.  — Не знаю, я никогда не питал к нему неприязни и не понимаю причины его вражды ко мне.
        — Он ненавидел меня, Питер, и, по-видимому, надеялся тебя убить. Зная, как мы близки, он рассчитывал глубоко меня этим ранить. К несчастью для него, все вышло наоборот,  — объяснил Алекс, впервые до конца понимая глубину ненависти, которую питал к нему сэр Джейсон.
        — Ему почти удалось добиться цели: он смошенничал и выстрелил прежде времени. Чистое везение да еще наша неуверенность в его честности уберегли меня от выстрела в сердце. Я обязан жизнью Чарлзу. Если бы он не подал мне знак, я был бы уже в могиле,  — мрачно сообщил Питер.
        Алекс любовно поглядел на брата, представив себе, как легко мог его потерять.
        — Что ж, Питер, тебе удалось расплатиться с Бекингемом за меня. Я благодарен, но сожалею, что это стоило тебе глубокой раны.
        — Рад тебе служить, Алекс,  — гордо откликнулся Питер, у которого, казалось, боль в раненом плече утихла после похвалы брата.  — Когда я встречусь с новоиспеченной леди Тривейн?
        — Скоро. Теперь тебе надо отдохнуть, не то Дзни спустит с меня шкуру,  — улыбнулся Алекс, заслышав позади знакомый шорох юбок. Домоправительница вошла в комнату с подносом, на котором стояла чашка с ароматным, горячим бульоном.
        — Но мне же надо задать тебе тысячу вопросов, Алекс! Пожалуйста, не уходи,  — взмолился Питер вдогонку брату.
        — Вы, голубчик, откиньтесь на подушки, а вы, милорд, идите подобру-поздорову. И так слишком долго здесь пробыли… Ну-ка, слушайтесь оба,  — строго скомандовала Дэни, напомнив обоим детство.
        — Здесь я боюсь спорить, Питер,  — пожал плечами Алекс, отступая. А Питеру пришлось сдаться на милость Дэни.
        Медленно спускаясь по лестнице, Алекс размышлял о том, как побледнел и осунулся Питер. У него сжались кулаки при мысли о двойном вероломстве Бекингема. Он почти желал, чтобы тот восстал из ада, чтобы иметь удовольствие вновь его туда отправить. У маркиза никогда и в мыслях не было, какую сильную ненависть он может вызвать у постороннего человека. Право, этот Бекингем, наверное, совсем обезумел. Пожав плечами, лорд Тривейн постарался выкинуть из головы сэра Джейсона.
        Входя в салон, Алекс услышал голоса. Он молча остановился в дверях, незаметно наблюдая за женой, которая увлеченно слушала Лэктона, возбужденно описывавшего их с Питером приключения. Он усмехнулся уголком губ при виде недоверчивого ужаса на лице Элисии, когда Чарлз приступил к подробностям дуэли. Он поднял бровь, забавляясь выражением лица молодого лорда, зачарованно уставившегося с простодушным восхищением на Элисию, сидевшую напротив в изящной позе. Она же, казалось, совершенно этого не замечала, углубившись в свои мысли, словно не допуская в них никого.
        Шагнув в гостиную, маркиз невольно прервал их разговор.
        — Кажется, Питер обязан вам жизнью, а я — вечной благодарностью, Чарлз.  — С этими словами Алекс искренне и крепко пожал руку молодому человеку.
        — Ничего особенного, право… — смутился Чарлз, чувствуя, что стал на голову выше от непривычной теплоты в голосе лорда Тривейна.  — Дружба есть дружба.
        — Мы гордимся и счастливы тем, что вы — наш друг, Чарлз. Уверен, что со мной все согласятся. Мы очень признательны вам за благородный поступок. Не так ли, Эли-сия?  — Он бросил на жену невинно-вопросительный взгляд, который Элисия вернула спокойно, не дрогнув ни единым мускулом лица.
        — Ты совершенно прав, Алекс. Расскажи, что с Питером? Как он себя чувствует?
        Алекс налил себе бренди и, подойдя к камину, небрежно облокотился на каминную полку.
        — Он выживет,  — мрачно произнес маркиз,  — но ему понадобится хороший отдых, и здесь, несомненно, лучшее место для его выздоровления. Если его не прикончила эта безумная скачка из Лондона, сомневаюсь, что его прикончит что бы то ни было.  — Он покачал головой, представляя мучительное для Питера путешествие в карете и безумную скачку Лэктона, вцепившегося в поводья неумелыми руками.
        Элисия поднялась, намереваясь покинуть гостиную. Извинившись, она сказала:
        — Я пошлю Блэкморам наши сожаления по поводу невозможности приехать нынче вечером…
        — Нет, мы вполне можем отправиться, потому что сейчас ничем не сможем помочь Питеру. Дэни позаботится о своем мальчике. Она без лишних слов выставила меня из его комнаты, и он, вероятно, уже спит сном младенца. Старушка приготовила ему свой особый питательный бульон. Когда я уходил, она кормила им Питера с ложечки, так что сомневаюсь, что мы до утра о нем услышим.  — Поглядев на Чарлза, на котором уже стали сказываться последствия суматошного дня, Алекс добавил: — Чарлз, вы погостите у нас немного.
        Слова его прозвучали не как вопрос, а как утверждение.
        — Благодарю, ваша светлость, за оказанную честь. Однако, прошу прощения, мне необходимо переодеться, боюсь, мой вид оскорбляет окружающих: я весь забрызган грязью.  — Он поспешно покинул комнату, торопясь умыться и отдохнуть, а также попытаться воспроизвести затейливый узел галстука лорда Тривейна, завязанный каким-то совершенно новым фасоном.
        Элисия помедлила в нерешительности. Она первый раз осталась наедине с мужем после прошедшей ночи. Решив, что лучше достойно отступить, она направилась к двери.
        — Миледи,  — тихо окликнул ее маркиз, делая шаг к ней со своего места перед камином. Элисия повернулась ему навстречу.
        — Да, милорд?  — робко прошептала она.
        — Я хотел бы получить свой утренний поцелуй,  — сказал Алекс, заключая ее в свои объятия и прижимаясь твердым ртом к трепещущим губам Элисии. Жаркий поцелуй, казавшийся бесконечным, разжег в ней страсть, вспыхнувшую огнем.  — Видите, миледи, вам не надо меня бояться. Я вовсе не такое чудовище, каким вы меня считали.  — И он улыбнулся, глядя в ее зеленые глаза.
        — Нет, милорд. Полагаю, вы вовсе не чудовище,  — согласилась Элисия, отдаваясь его жадным поцелуям. Лишь стук в дверь и появление лакея, объявившего, что завтрак подан, заставили их оторваться друг от друга.
        — Меня мучит голод, но отнюдь не по нежному мясу фазана, миледи,  — мягко произнес Алекс, сопровождая Элисию к двери, а взгляд его потемневших золотых глаз сделал намек еще более прозрачным.



        Глава 10

        Правитель Ксанаду, великий Кубла Хан,
        Велел величественный возвести дворец
        Там, где священный Альф струится сквозь туман
        Пещер бесчисленных, чтоб влиться в океан
        И в нем найти конец.
    С. Колридж

        Карета с Элисией, лордом Тривейном и Чарлзом Лэктоном подкатила по окаймленной деревьями подъездной аллее к дому сквайра Блэкмора. Блэкмор-Холл замыкал ее, красуясь своей громадой. Он представлял собой смешение всех стилей. Готические башенки нависали над многоярусными, как у пагоды, крышами, скопированными с китайского павильона принца Уэльского в Брайтоне, контрастируя с фасадом в индийском стиле и греческими колоннами. Перед входом была размещена, наверное, тысяча факелов, пылавших как полуденное солнце.
        Элисия ахнула, не веря своим глазам.
        — Да, подавляющее зрелище,  — сухо заметил Алекс.  — Все это весьма помпезно, а днем выглядит еще хуже. Первоначально здание было небольшим барским домом, который сквайр купил несколько лет назад и перестроил. Как видите, он не думал о цене… или о стиле. Однако, миледи, это еще не последнее потрясение.
        Чарлз Лэктон высунулся в окошко кареты, изогнув шею, как журавль. Затем он втянул ее назад и ошелом-ленно уставился на спутников.
        — Поверить не могу! Фантастика! Я видел обиталище принца в Брайтоне, но это… это, как побывать в Китае!  — восторженно воскликнул он.
        Алекс с тоской посмотрел на Элисию.
        — О, пощади нас, юношеская импульсивность. Не дай Бог, чтобы подобные… — он замялся в поисках слова, подходящего для описания Блэкмор-Холла,  — ужасы распространились по священной земле Англии.
        Элисия, разделявшая мнение мужа, рассмеялась.
        — Поистине, милорд, такое должно быть запрещено законом и подлежать строгому наказанию. Вы, разумеется, упомянете об этом в палате лордов при своем следующем в ней появлении?  — Наивность вопроса прекрасно сочеталась с проказливым огоньком в ее глазах.
        — Не премину, миледи, ведь не могу же я, пэр королевства, позволить подобному уродству существовать буквально у моего порога!  — насмешливо заявил он.
        Растерянный Чарлз переводил глаза с маркиза на маркизу, совершенно обескураженный их игрой.
        Как только карета остановилась, на них набросился целый рой лакеев сквайра и сопроводил их в шумный холл. Посредине, затмевая все вокруг, находился огромный, вычурно изукрашенный фонтан. Вдоль обода его чаши изящно возлежали русалки, вода изливалась из разинутых пастей дельфинов, а вокруг были каменные сиденья, исполненные в форме гигантских раковин и листьев кувшинок. Раззолоченный фонтан сверкал своим великолепием. Элисия подняла глаза на Алекса, который, забавляясь, наблюдал за ней.
        — Поистине смертельный удар, милорд,  — промолвила она.
        — Поистине, миледи. Не хотите ли, чтобы я построил вам такой же в Уэстерли?  — проговорил маркиз с невинным простодушием и ехидным блеском в глазах.
        — Как вы догадались, милорд? Я просто вижу его посреди вашего кабинета!..  — откликнулась Элисия самым серьезным тоном.
        — Вы глубоко раните меня, миледи,  — еле слышно пробормотал маркиз, потому что приближался хозяин дома. Сквайр Блэкмор приветствовал их лучезарной улыбкой и пространной благодарностью за оказанную ему честь принимать в своем доме дорогих гостей.
        Он был радушным хозяином, славившимся своим гостеприимством на всю округу. Сквайр считал своим долгом лично развлекать всех и каждого. Его желтые бриджи, малиновый атласный кафтан и ярко-зеленый жилет мелькали тут и там среди толпы приглашенных, затмевая своими красками даже вычурные туалеты модных лондонских щеголей и щеголих.
        О чем думала миссис Блэкмор, неприметная жена сквайра, трудно было догадаться, так как она говорила мало и старалась не быть на виду. Это была маленькая некрасивая женщина, одетая в бледно-лиловое платье с единственным украшением — скромной жемчужной брошью. Она представляла разительный контраст со своим похожим на павлина мужем, который гордо расхаживал во всем великолепии, сверкая рубинами и бриллиантами перстней, насаженных на его короткие толстые пальцы.
        Элисия мельком увидела свое с Алексом отражение в одном из многочисленных огромных, от пола до потолка, зеркал. Они выглядели очень красивой парой. Она с гордостью окинула взглядом темно-красный сюртук Алекса, его белые атласные панталоны и серебристый парчовый жилет. Большой кроваво-красный рубин мрачно светился в складках его белоснежного галстука.
        Зеленые глаза в зеркале уставились на Элисию, соперничая цветом с морской зеленью шелка, нежно переливавшегося при каждом ее движении. Вплетенные в ткань тончайшие золотые нити казались звездной пылью, которой небрежно осыпала ее рука шаловливой феи. Золотые ленточки подхватывали ее грудь и струились вниз, исчезая под газовым треном, придававшим наряду царственный вид. Элисия невольно дотронулась до стройной, лилейной шеи, на которой красовалось великолепное украшение.
        Изумруды Тривейнов… сверкающие драгоценности… Они струйкой зеленого огня обвивали ее шею, двойными змейками украшали запястья, кошачьим блеском мерцали в ушах и среди локонов прически.
        Алекс принес их в инкрустированной золотом шкатулке к ней в спальню, когда она одевалась. Бережно передал шкатулку ей в руки. Ему доставили удовольствие изумление и восторг на ее лице при виде прекрасных камней, сияющих на ложе из белого бархата. Маркиз был особенно тронут тем, что Элисия решительно отклонила его предложение переделать на современный лад оправы, оценив оригинальность старинных украшений, не одно поколение пребывавших в клане Тривейнов.
        Лорд Алекс бросил на жену непроницаемый взгляд и мысленно улыбнулся ее словам, будто какой-то шутке, понятной только ему. Элисия не подозревала, что по легенде, передававшейся в роду Тривейнов от мужчины к мужчине, брак главы дома и его невесты будет счастливым и многодетным, если изумрудные украшения сохранятся в первозданном виде, таком, как на портрете первой леди Тривейн.
        Элисия увидела в зеркале среди джентльменов ярко-голубой сюртук Чарлза Лэктона. Оглядев полный гостей зал, она попыталась отыскать Луизу Блэкмор, однако не нашла ее среди яркой толпы гостей, устремившейся к маркизу, чтобы поздравить с женитьбой и поглазеть на женщину, которой удалось наконец взять в плен неприступного лорда Тривейна.
        Она стоически терпела придирчивые взгляды женщин с оттенком зависти и ехидства, равно как и восхищенные, дружелюбные взгляды мужчин. Они отчаянно флиртовали с ней, когда Алекса не было поблизости. Их взгляды ласкали ее сверкающие волосы, лилейно нежные плечи, пышную грудь в глубоком декольте. Низкий вырез платья и легкая полупрозрачная ткань заставляли ее чувствовать себя почти голой, пока она не увидела, как одеты некоторые из присутствующих леди. Прозрачность их нарядов открывала взорам каждый изгиб и каждое движение их раздушенных тел.
        Элисия отыскала взглядом Алекса, занятого разговором с джентльменами и красивой женщиной в блестящем платье из золотой парчи. Бриллианты сверкали на ее шее и руках, темные волосы венчала бриллиантовая же тиара. Собеседница лорда Тривейна была обворожительна, и Элисия не могла оторвать от нее глаз, особенно после того как увидела, что муж, смеясь, склонился над красавицей, а она прошептала ему что-то на ухо, положив прекрасную руку на его рукав.
        Резко отвернувшись, Элисия приняла из рук лакея бокал ледяного шампанского. Она ощутила непонятный укол тревоги при виде Алекса с незнакомкой. Отхлебнув вина, она улыбнулась молодым щеголям, пытающимся вовлечь ее в разговор, но почти не слушала их, постоянно возвращаясь глазами к тем двоим в уголке зала.
        Бальный зал сиял позолотой, это был поистине золотой шатер: золото на золоте, залитое слепившим глаза светом огромных хрустальных люстр. Блэкмор-Холл не обладал выдержанным, как старое вино, обаянием Уэстерли с его потемневшими от непогоды стенами и теплым старинным деревом панелей, Уэстерли, который помнил многие поколения Тривейнов, оставивших на нем свой неизгладимый отпечаток, где прошлое было частью настоящего.
        Элисия еще раз огляделась вокруг. Кричащий узор обоев, все свободное место занято столиками с какими-то вазами, бюстами, предметами искусства, диванами, горками, стульями самого экзотического вида. Все заявляло о новизне, яркие цвета сталкивались, подавляя друг друга. Блэкмор-Холл был воплощением безвкусицы, пышной и аляповатой, словно не в меру разодетая содержанка, которая из-за неуверенности в себе нацепляет сразу все свои побрякушки.
        Элисия почувствовала чьи-то пальцы у себя на руке и, оглянувшись, увидела Луизу Блэкмор. На девушке было скромное муслиновое белое платье, на шее — нитка жемчуга. Одна. Она выглядела хрупкой и нежной, как ангел или голубка, которой не место в этом пестром зверинце, переполненном экзотическими животными.
        — Я так рада, что вы пришли,  — порывисто пролепетала Луиза и, взяв Элисию за руку, повела ее прочь из толпы.
        — Я тоже рада видеть вас. Вы первое знакомое мне лицо,  — ответила Элисия.  — Скоро я попаду впросак, потому что меня представляли стольким лордам Таким-то и сэрам Разэтаким, что их имена и лица перепутались, и я не знаю теперь, кто есть кто.
        — Я никогда не знаю, с кем разговариваю, впрочем, и они редко знают, кто я.  — Луиза невозмутимо пожала плечами.
        — Ах, леди Тривейн,  — прервал их подоспевший сквайр Блэкмор,  — если позволите сделать вам комплимент, вы поражаете своей изысканностью. Луиза,  — он строго посмотрел на дочь,  — ты не должна уводить от гостей нашу почетную гостью. Я не раз предупреждал тебя об этом. Ты слишком надоедлива… Пойди займись своими обязанностями.
        — Да, папа,  — стушевавшись, пролепетала Луиза и исчезла прежде, чем Элисия смогла ее удержать.
        — Ваша дочь любезно развлекала меня, сквайр Блэкмор.  — Раздосадованная грубостью сквайра, Элисия постаралась защитить подругу.
        — Да-да, но она бывает совершенно несносным ребенком,  — объяснил он, не сводя алчных глаз с драгоценностей Элисии.  — Это и есть знаменитые изумруды Тривейнов?
        — Дорогой, разве вы не собираетесь представить меня новоиспеченной леди Тривейн?  — раздался у них за спиной медлительный женский голос.
        Элисия обернулась и оказалась лицом к лицу с брюнеткой в золотом наряде, недавней собеседницей Алекса.
        — Разумеется. Я и представить себе не мог, что вас не познакомили. Леди Тривейн, разрешите представить вам леди Марианну Вудли, королеву лондонского света,  — подобострастно произнес он медоточивым голосом.
        — Только лондонского?  — поддразнила его леди Марианна. Однако улыбка ее стала несколько натянутой, когда она как следует разглядела красоту Элисии и знаменитые изумруды, которые, по ее мнению, обязаны были принадлежать ей.
        Элисия улыбнулась прекрасной леди Вудли и получила сдержанную улыбку в ответ. А затем улыбка застыла у нее на губах, потому что она прочла в блистающем взоре карих глаз такую неприкрытую ненависть и злобную ревность, что сомнений на этот счет у нее не оставалось. Элисия оглянулась по сторонам в отчаянной попытке найти Алекса.
        Она почувствовала, как по спине у нее пробежал озноб, когда леди Вудли с треском раскрыла веер.
        — Мы все были несказанно удивлены, услышав, что Алекс обзавелся женой,  — проговорила леди Марианна, морщась, как от неприятного запаха.  — Алекс такой… или был таким… повесой. Интересно, надолго ли его хватит, удалось ли вам приковать его к своей постели?  — нахально полюбопытствовала красавица.
        Элисия вздернула подбородок, чувствуя закипающую ярость от такой неприкрытой наглости.
        — Алекс — настоящий мужчина. Теперь, когда он покинул свет, в Лондоне остынет много постелей,  — ядовито добавила леди Вудли с гнусной усмешкой в глазах.
        — И ваша тоже окажется в числе этих остывших, леди Вудли?  — как ни в чем не бывало поинтересовалась Элисия, не в силах больше сдерживать свое негодование.
        Леди Вудли ахнула от неожиданности. Элисия отплатила ей ее же монетой, и теперь светская красавица приподняла веер, словно стремясь ударить соперницу. Но тут появился Алекс и небрежно стал между ними.
        — Я вижу, вы уже познакомились,  — спокойно произнес он, заметив пылающие щеки и сверкающие глаза Элисии, а также хмурый вид Марианны.  — Дорогая,  — продолжал маркиз, обращаясь к жене,  — я хочу кое с кем тебя познакомить. Прошу прощения, леди Вудли.  — И плавным движением повел Элисию прочь.
        — Одна из ваших любовей, милорд?  — осведомилась Элисия, стараясь скрыть волнение.
        — Возможно. Уж не ревнуете ли вы, миледи?
        — Нисколько, милорд. Хотя, по слухам, не все дамы избежали этой участи.
        Лорд Тривейн от души рассмеялся, чем привлек внимание изумленных гостей, никогда не видевших надменного маркиза смеющимся.
        — Я припоминаю строку неизвестного поэта, которая в точности выражает мои чувства. Как там он говорит?  — Лорд Тривейн задумался.  — А, вот оно, начинается так: «Садись как следует, Любовь сказала, и плоть мою отведай не спеша…» Согласны ли вы с этой мыслью?  — Он вызывающе поглядел на жену.  — Я не из тех, кто отказывается от приглашения отобедать, особенно если еда… аппетитна.
        — Вы уверены, милорд, что не сами сочинили это однажды вечерком в клубе после обильного ужина, когда вино и скука затуманили вам голову?
        — Ах, дорогая, у вас мания недооценивать мои достоинства,  — ухмыльнулся он.
        — Я и не подозревала, милорд, что они у вас имеются.
        — Боюсь, миледи, мне не дождаться от вас лести или похвалы. Чувствую, если вам вздумается высказаться на мой счет, это будут проклятия, и я отправлюсь прямехонько в ад.
        Оставив таким образом последнее слово за собой, он подвел ее к сквайру, который должен был сопровождать ее к обеду, и удалился. За столом Элисия оказалась по правую руку от хозяина, восседавшего во главе длинного стола, напротив Алекса, который сидел по левую руку сквайра. Единственные два человека, с кем ей было бы приятно общаться, затерялись где-то на дальнем конце длиннейшего стола. Чарлза и Луизу усадили среди наименее важных гостей.
        Элисия старалась не смотреть через стол: там рядом с Алексом восседала леди Вудли. На ее красивом лице играла самодовольная улыбка. «Она выглядит как кошка, проглотившая канарейку,  — подумала Элисия, глядя, как та игриво кокетничает с Алексом.  — Чтоб она ею подавилась!»
        Слегка прищурившись, Элисия придирчиво рассматривала волоокую красавицу. Значит, та была вдовой… Поистине сквайр был кладезем сведений, особенно когда речь зашла о пленившей его прелестной вдовушке, заслужившей в Лондоне прозвище «Несравненная». Даже поверхностному наблюдателю было очевидно, что вдовица весьма заинтересована Алексом и, видимо, коротко с ним знакома.
        — Позвольте мне поговорить с вами. Это жаркое тре манифик[5 - Великолепно (фр.).]. Не правда ли?  — обратился к Элисии, мешая английские и французские слова, француз по левую руку от нее. Он сильно грассировал, произнося букву «р» так, что она рокотала.  — Вуаля, леди Тривейн!  — церемонно провозгласил он, передавая ей серебряную солонку.
        — Мерси, месье, же не се па вотр ном?  — Элисия извинилась, что не знает его имени. Ее французский был безупречен.
        Выражение неподдельного восторга озарило смуглое лицо молодого француза.
        — Ах, мадам, вы обворожительны,  — заворковал он.  — Я Жан-Клод Д'Обержер, граф де Кантер. Какое наслаждение разговаривать на родном языке! Я перестаю чувствовать себя чужеземцем в этой туманной стране… Звук вашей речи согревает меня, словно я вновь очутился под солнечным небом Франции. За этот жест, мадам, я — ваш вечный раб. А вы, конечно, прекрасная леди Тривейн. Нас представили друг другу, но вряд ли вы запомнили неприметного француза,  — грустно произнес он.
        — О нет, граф, я вас запомнила, потому что вы весьма удачно прервали нудный монолог жены викария о тонкостях вышивания по канве.
        — Я счастлив, что смог спасти вас от сей устрашающей дамы.  — Он по-мальчишески лукаво ухмыльнулся.  — Вы так добры, леди Тривейн, что пожалели несчастного француза, истосковавшегося по звукам родной речи. Ваш чарующий голос напомнил мне молодых женщин прекрасной Франции, смеющихся, щебечущих… Увы, всего этого больше нет.  — И он с истинно галльской выразительностью пожал плечами.  — Это наша трагедия… И вот теперь я нищий… попрошайка.
        — Вы ведь эмигрант, граф. Вам, наверное, нелегко здесь, в Англии, но вы не должны считать себя попрошайкой. Ваши имения были конфискованы?
        — Вот именно,  — вздохнул он.  — Это моя печальная правда. А теперь еще маленький капрал[6 - Прозвище Наполеона, не столько презрительное, сколько фамильярное.] разбил все мои надежды на возвращение домой.
        — Наполеон!  — раздался пронзительный голос соседа графа по столу.  — Граф, как по-вашему, нападет он на Лондон?
        Сидевшие поблизости гости прекратили светскую болтовню в ожидании ответа француза на вопрос, заданный джентльменом с бегающими глазками, в высоком накрахмаленном воротнике, острые углы которого вздымались выше подбородка, успешно препятствуя его попыткам повернуть голову к французу.
        — Нон, я в это не верю. Думаю, все это лишь слухи. Он недостаточно силен, этот генерал от буржуа, чтобы победить сильных духом англичан. Разве не так?
        Громкие одобрительные выкрики послужили ему ответом. За ними последовали многочисленные тосты за Англию, за короля, за все, что только приходило в голову кому-либо из гостей.
        — Вряд ли Наполеон всерьез попытается напасть на нас. У нас сильнейший в мире флот, и не надо забывать, что Наполеон сейчас сражается на многих фронтах. Он может грозить нам лишь со стороны пролива. Напасть на нас с севера он не осмелится: приближается зима на Северном море… Если, конечно, он в своем уме, в чем, по правде говоря, я иногда сомневаюсь,  — произнес тихим, скучающим голосом лорд Тривейн, беря порцию фазана с предложенного лакеем блюда.
        — Однако мы не защищены с побережья! Эти фран-цузишки могут переплыть пролив и перерезать нас в наших постелях, прежде чем мы успеем открыть глаза!  — истерически взвизгнула жена викария. Ее тут же поддержало несколько голосов.
        — Вздор!  — пылко вмешался сквайр Блэкмор.  — Наш флот этого не допустит. Чертовски славные ребята.  — Он вспыхнул и с виноватым видом огляделся вокруг.  — Прошу прощения, дамы, но у меня кровь закипает в жилах при звуках испуганных речей.
        — Флот слишком занят выслеживанием контрабандистов, чтобы поймать хоть одного лягушатника, даже если он поплывет вверх по Темзе. Врагов примут за актеров «Ковент-Гардена», устраивающих представление,  — протянул скучным голосом кто-то с дальнего конца стола, вызвав смех и веселые отклики.
        Элисия посмотрела на графа, от лица которого отхлынула кровь при этом презрительном прозвище французов. Он надменно вздернул подбородок.
        — Не обижайтесь на них, граф.  — Элисия успокаивающе положила руку ему на локоть и ощутила, как напряглись его мускулы.  — Думаю, они прикрывают смехом свой страх.
        Блистающие темные глаза графа встретились с ее огромными зелеными глазами, полными искреннего сочувствия, и он поднес к губам ее пальцы.
        — Благодарю вас. Вы ангел, я вас обожаю,  — страстно выдохнул француз, сжимая ее ладонь.
        Элисия тихонько высвободила руку, смущенно отвернулась от его ласкающего взора и… уставилась прямо в яростные золотые глаза Алекса. Насупив густые черные брови, он неустанно наблюдал за ней.
        — Если бы не контрабандисты, не баловались бы вы сейчас этим великолепным коньяком из своих подвалов,  — язвительно заметил маркиз, ни к кому не обращаясь,  — и не сидели бы элегантные леди в гостиных за чашкой чаю.
        — Держу пари, у вас припрятано несколько беглых бутылочек,  — ухмыльнулся какой-то человечек непрезентабельного вида.
        — Вы оскорбляете меня, лорд Тэнвил, я пью лишь то, что заложено в подвалы моим отцом или дедом. Неужели вы можете вообразить, что я стану прикасаться к более молодому вину? Вы меня огорчили,  — с напускной обидой покачал головой лорд Тривейн.
        — У Тривейнов, наверное, достанет нахальства пригласить Наполеона отведать коньяку времен Людовика Шестнадцатого. Не вашей ли семье был прислан ящик лучшего сорта из Версаля?
        — Только не упомяните об этом в присутствии Принни[7 - Фамильярное прозвище принца-регента в Англии в начале XIX века.], не то его королевское высочество приберет его к рукам,  — отозвался под общий смех лорд Тривейн и, немного помолчав, добавил: — В день, когда Наполеон усядется обедать в Карлтон-Хаусе, я подарю каждому из присутствующих здесь по бутылке этого отличного коньяка.
        Хор одобрения отозвался на его предложение, сопровождая его многочисленными нелепыми дополнениями и пари.
        — А по-моему, все эти разговоры о вторжении и контрабандистах яйца выеденного не стоят,  — раздался голос сквайра, когда затих смех.  — Не так уж много этих негодяев, больше пустых разговоров. Все какие-то дорожные байки. Послушать их, так чуть не каждый здесь занимается контрабандой. Может, и меня в этом обвинить?  — Блэкмор рассмеялся от нелепости подобного предположения.
        — С вашими способностями определять направление вы закончите свое плавание не в Дувре, а в Марселе,  — предсказал кто-то, и оглушительный смех вновь загремел над обеденным столом.
        После этого разговор перешел на другие темы, которые сменялись так же часто, как бесчисленные перемены блюд. Если бы не усердие графа и Алекса, Элисия вряд ли что-нибудь попробовала, потому что как только был съеден нежный протертый суп, все накинулись на огромные блюда с кровавыми ростбифами, холодной телятиной и рыбой под пряными соусами или в желе. Подана была также дичь, домашняя птица, овощные блюда и салаты в изобилии. Завершали трапезу генуэзские бисквиты с кофейной начинкой и миниатюрные шоколадные суфле. Все это сопровождалось разнообразными винами, предназначенными для отдельных блюд. Хрустальные бокалы без устали наполнялись напитками.
        Насытившись, Элисия и другие дамы покинули зал, предоставив джентльменам наслаждаться сигарами и портвейном.
        Элисия приняла предложенную ей рюмку мадеры и сидела, молча слушая легкомысленную болтовню дам, а те хихикали и сплетничали, пересказывая друг другу пикантные подробности жизни своих друзей и подруг. Разумеется, новейшим предметом обсуждения оказалась она сама. Ей невозможно было не почувствовать свою изолированность от остальных. Все эти люди совсем не походили на тех, кто бывал у ее родителей. Они казались какими-то вульгарными и, как она догадывалась, отнюдь не принадлежали к сливкам лондонского общества. Элисия понимала, что Алекс принял приглашение сквайра, желая представить ее леди и джентльменам из Лондона. Он не сомневался, что гости Блэкмор-Холла разнесут новости о его молодой жене по городам и весям, тем самым раз и навсегда прекратив сплетни и лживые измышления об их браке. В другое время маркизу и в голову не могло прийти осчастливить сквайра и его прихлебателей своим присутствием.
        Отыскав глазами Луизу, Элисия обнаружила подругу в плену у толстой, пожилой матроны на другом конце гостиной. Луиза поймала взгляд маркизы и улыбнулась ей, а затем с легкой гримаской снова вернулась к разговору с навязчивой дамой, орудовавшей лорнетом как рапирой. С притворным интересом Элисия приблизилась к горке с фарфором и оказалась невольной свидетельницей беседы двух кричаще разодетых молодых дамочек из Лондона.
        — Кто бы мог вообразить… рыжая! Это совсем не модно,  — защебетала блондинка с мелкими кудряшками и кукольным личиком, самодовольно любуясь своим отражением в зеркале.
        — Да уж, такой сюрприз,  — откликнулась ее пухленькая подружка и доверительно добавила: — А ждали со дня на день объявления о помолвке маркиза и леди Вудли. Господи, по утверждению Джона, перед ней не может устоять ни один мужчина… даже лорд Тривейн.
        — Она, наверное, просто кипит от злости,  — злорадно промурлыкала блондинка.  — Я имею в виду ее разглагольствования о фамильных тривейновских изумрудах и о том, как прекрасно они будут на ней смотреться.  — Поглядев на Элисию, казалось, поглощенную созерцанием фарфоровых фигурок, она неохотно заметила: — Должна сказать, они ей к лицу… удачно сочетаются с волосами и глазами… и вообще.
        — Леди Вудли, должно быть, позеленела от зависти и стала точь-в-точь как эти изумруды,  — ехидно хмыкнула вторая, посматривая искоса на леди Вудли. И подруги снова захихикали, прикрывшись веерами.
        Элисия двинулась дальше, еле сдерживая улыбку, которая, впрочем, сменилась задумчивостью, когда она окинула взглядом леди Вудли. Значит, Лондон ждал, что Алекс женится на известной столичной красавице? Теперь стало понятно, почему очаровательная вдовушка бросала на нее убийственные взгляды: Элисия разрушила ее планы на будущее. Но что этому предшествовало? Почему Алекс оставил леди Вудли? Наверное, ей, Элисии, никогда этого не узнать, и все же леди Тривейн испытывала неуютное чувство, сознавая, что леди Вудли не из тех, кто проигрывает с достоинством или хотя бы признает свое поражение. В лице кареглазой вдовушки она приобрела несомненного врага.
        — Мне очень жаль, что я не смогла с вами сегодня поговорить.  — Луиза тихонько подошла к стоявшей в одиночестве Элисии.
        — Ничего страшного. Вам надо было развлекать гостей, а я любовалась вашими фарфоровыми статуэтками. У вас их целая коллекция.
        — Да, эти изящные куколки — мамина слабость. Я не возражаю против того, чтобы беседой занимать гостей, только не умею любезно ретироваться, когда мне уж слишком наскучит. Пожалуйста, Элисия, позвольте мне Показать вам еще одну матушкину коллекцию.  — Луиза схватила маркизу за руку и увлекла за собой.  — В библиотеке мы сможем уединиться.
        Они незаметно выскользнули из гостиной, и Луиза повела Элисию в библиотеку, где стоял высокий шкаф с расписными восточными вазами и тарелками. Сама библиотека была просто скудной по сравнению с собранием книг в Уэстерли и почти не оправдывала своего названия. Большую часть помещения занимали разнообразные коллекционные собрания. В одном из них было представлено холодное оружие, в основном вычурно украшенные ятаганы и рапиры. Содрогнувшись, Эли-сия отвернулась от них.
        — Я так рада видеть вас с маркизом на нашем вечере сегодня, хотя мне было грустно услышать о несчастном случае с Питером Тривейном. Надеюсь, с ним все будет хорошо.
        — Да, он должен поправиться. Дэни, наша домоправительница, просто изумительна, она лечит лучше любого врача. В противном случае вряд ли Алекс счел бы возможным оставить брата и отправиться в гости.
        — Да, конечно… — Голос Луизы нерешительно прервался, она явно колебалась, стоит ли продолжать. На ее личике отразилась робкая озабоченность.
        — В чем дело?  — подбодрила девушку Элисия при виде волнения подруги.
        — Как узнать, пришла ли к тебе любовь?  — внезапно выпалила Луиза, несказанно изумив Элисию. Этого вопроса она ожидала меньше всего.
        — Трудно сказать,  — в замешательстве ответила Элисия.
        — Но вы должны это знать. Я имею в виду, вы уже состоите в браке с лордом Тривейном. Как вы догадались о своем чувстве?  — не отставала Луиза, мечтательно глядя в пространство.  — Какое счастье сознавать, что твоя любовь взаимна! От меня не укрылись взгляды маркиза, которые он бросал на вас… Господи, да он чуть с ума не сошел от ревности, когда за обедом этот французский граф напропалую флиртовал с вами, держа вас за руку. Лорд Тривейн не спускает с вас глаз, когда вы на него не смотрите.
        — Неужели?  — удивилась Элисия. Она-то думала, что он полностью поглощен леди Вудли, которая, казалось, куска не могла проглотить, не спросив сначала его совета, и почти не убирала унизанных кольцами пальцев с его рукава.
        — Ну так как?  — повторила Луиза.
        — Что как?  — переспросила Элисия, мысли которой унеслись совсем далеко.
        — Ну когда вы поняли, что любите маркиза? И как вы узнали, что это истинная любовь?
        Элисия, собираясь с мыслями, вгляделась в обращенное к ней лицо Луизы, напряженно ждавшей ответа. Как могла она признаться девушке, что не любит Алекса, что ничего не знает о любви и что отнюдь не любовь толкнула ее на этот брак? Как могла она разрушить романтические грезы девушки? Имела ли она право отравить их своей горечью? Судя по всему, Луиза была отчаянно влюблена… По-видимому, впервые в жизни. Когда-то Элисия мечтала о тех же вещах, что и это юное существо, но теперь она знала, что это были всего лишь наивные грезы невинного девичьего воображения.
        — По мне, любовь — это когда ты не можешь больше думать ни о ком, кроме человека, которого любишь. Когда его нет поблизости, ты чувствуешь себя потерянной, а когда он рядом, сама не своя от волнения и теряешь голову. Тебе хочется угодить этому человеку, сделать его счастливым. Ты ревнуешь его ко всем подряд. Но самое главное, ты ставишь его здоровье, счастье и благополучие выше своих собственных… И нет такой жертвы, которую ты не могла бы принести ради него. Ты беспокоишься за него, боишься, как бы с ним чего не случилось… — Элисия продолжала говорить торопливо, почти бессвязно, с каждым словом открывая свои истинные чувства к Алексу, которые до этого мгновения таила от себя самой. Теперь они невольно вышли на свет Божий.  — Ничто не может отнять его у тебя… увести из твоей жизни, потому что если это случится, твоя жизнь утратит всякий смысл.
        Элисия замолчала, взволнованно дыша, смущенная и встревоженная дошедшей до нее наконец правдой. Она полюбила Алекса. «Я его люблю»,  — недоверчиво повторяла она себе. Как такое могло случиться? Она же его презирала… ненавидела. Она давно сбежала бы от него, если бы представилась такая возможность. А теперь она с радостью заперла бы дверь своей тюрьмы и выбросила ключ в окошко. При одной мысли, что он может быть ранен, она вела себя как одержимая… Или бесконечно влюбленная. Именно тогда открылась истина, однако Элисия боялась ее увидеть. Она считала происходящее между ними желанием, вожделением, но не любовью. Решила, что любовь не для нее…
        Лицо Алекса возникло перед ее мысленным взором, и молодая женщина побледнела: что хорошего принесет ей это чувство? Безответная любовь принесет одни лишь мучения. Да, конечно, он ее желал, но не испытывал к ней ни нежности, ни сострадания… то есть не любил ее так, как ей того хотелось. Они делили одну постель, но слов любви она ни разу не слышала. Он шептал ласковые слова, которые возбуждали ее и переполняли восторгом, но ни единожды не упомянул о любви. Она была всего лишь одной из многих женщин, той, которая занимала его чувства сию минуту. Скоро она ему наскучит, и ее постигнет участь леди Вудли и многих других красавиц. Сможет ли она пережить, когда он оставит ее для другой, отправится в Лондон, а она будет коротать дни и ночи в Уэстерли! Этого ей не вынести. Нет, ему никогда не узнать о ее любви. Она не доставит ему такой радости — пополнить список разбитых им сердец!
        Не ее ли открытое презрение и очевидная неприязнь привлекли пресыщенного победами маркиза? Он привык одерживать блестящие победы над женскими сердцами. Если она продолжит выказывать неприязнь, то, возможно, и не надоест ему… По крайней мере не так быстро. А там, глядишь, и удастся завоевать его любовь. Но как притвориться, когда ты уже сдалась целиком и полностью, и он теперь знает, что твоя любовь безгранична… безрассудна… Он так проницателен, ничто не может укрыться от орлиного взора. Пусть какая-то доля враждебности исчезла из их отношений, но Элисия продолжала чувствовать их зыбкость. Как будто они с Алексом негласно заключили перемирие. Они подтрунивали друг над другом, обменивались ироническими замечаниями, но с дружелюбной подоплекой. Их отношения вступили в новую фазу… которая была такой непрочной.
        Нет, поклялась себе Элисия, она никогда не даст Алексу понять, что любит его. Никогда… Если только он не ответит ей такой же любовью. Она будет защищаться. Она доиграет эту игру до конца, каким бы он ни был… И по своим собственным правилам.
        — Элисия, Элисия,  — Луиза с тревогой смотрела на молодую женщину,  — с вами все в порядке? Вы так побледнели. Вам, наверное, дурно?
        — Нет, со мной все хорошо,  — тусклым голосом отозвалась Элисия, невесело подумав про себя: «Настолько, насколько можно хорошо себя чувствовать с разбитым сердцем».
        — Знаете, вы сейчас удивительно точно выразили мои мысли. Любовь должна быть такой. О, я именно так и чувствую.  — Оглянувшись через плечо и убедившись, что они одни, Луиза доверительно продолжала: — Элисия, я встретила самого замечательного человека на свете. Он высокий, красивый, у него изумительные синие глаза и рыжевато-каштановые волосы.  — Она перевела дыхание. Щеки ее порозовели, глаза сияли звездами.  — Его зовут Дэвид Фрайдэй. Он самый добрый, самый ласковый на свете. У него нежная душа. В первый раз я повстречалась с ним две недели назад. Я поехала на прогулку верхом, а Голубка неожиданно захромала. Мы были еще недалеко от конюшни, так что грум вернулся за другой лошадью, а я осталась около бедной Голубки. Вдруг откуда ни возьмись появился этот молодой человек и сумел достать камешек из копыта моей бедняжки. Разговаривал он как джентльмен, так что я уверена, это так и есть, хоть он был одет матросом. Я чувствовала себя с ним на удивление легко и раскованно, не то что с этими лондонскими джентльменами. С ними я проглатываю язык и не могу вымолвить ни слова.
        — Матрос, Луиза?  — с сомнением переспросила Эли-сия, опасаясь, что эта встреча принесет ее подруге только горе.  — Но твои родители наверняка не…
        — Разумеется,  — перебила ее Луиза.  — Они будут очень недовольны. По правде говоря, если бы папа узнал, что какой-то матрос осмелился со мной заговорить… Боже, страшно представить его в гневе. У них умопомрачительные надежды на мое успешное замужество… Даже пускай маркиз теперь недосягаем.  — Она фыркнула, но тут же прикусила губку, и огромные серые глаза ее налились слезами.  — Ох, Элисия, если бы вы увидели того джентльмена, то сразу бы поняли, что он достоин моей любви. Вот только достойна ли я его любви?
        — Что у нас здесь происходит?  — раздался с порога насмешливый голос леди Вудли.  — Школьные секреты? Лучше вам вернуться в гостиную, милочка: ваша матушка встревожена вашим отсутствием, равно как и исчезновением ее почетной гостьи. Поторопитесь и передайте маме, что мы вскоре к ней присоединимся… Прежде чем она отошлет вас в детскую за то, что вы были так невежливы и похитили ее гостью. К счастью, я заметила ваше исчезновение и сочла своим долгом предупредить ее,  — добавила она не без яда, а когда Луиза поспешила прочь, бросив на нее раздосадованный взгляд, злорадно рассмеялась.  — О, пожалуйста, не уходите, леди Тривейн,  — продолжала леди Вудли. Она приблизилась к Элисии, не сводя завороженных глаз с тривейновских изумрудов.  — Я рада возможности поговорить с вами.
        — Неужели?  — любезно отозвалась Элисия, не вполне доверяя намерениям молодой вдовы.  — Вряд ли мы будем интересны друг другу.
        — Ошибаетесь, есть целый ряд подробностей, о которых вам следует знать. Мне не хотелось бы, дорогая моя леди Тривейн, чтобы вы пребывали в неведении об истинном положении вещей,  — отвечала вдовушка, неохотно отрывая взгляд от зеленых изумрудов лишь для того, чтобы встретиться с такими же зелеными глазами.  — Я заменила бы эту древнюю оправу на нечто более современное,  — проговорила она почти себе самой. Затем глаза ее сузились и на губах заиграла змеиная улыбка.  — Вам ведь доподлинно известно, что титул ваш — пустышка. Вы добились его и заполучили Алекса отнюдь не из-за своей ловкости или успешных трудов. Вы стали маркизой лишь потому, что я отказала Алексу, когда он сделал мне предложение. Он женился на вас из-за уязвленной гордости, лелея свое оскорбленное самолюбие. Алексу известно, что вскоре я выхожу замуж за одного герцога, и после всех слухов о нас с ним… Вы можете себе представить мнение общества. Алексу грозила репутация посмешища на весь Лондон, поэтому, естественно, он принял самые решительные меры, чтобы выглядеть счастливым и явить свету невозмутимое лицо. Что могло быть лучше, как
не женитьба! Весьма выгодно надеть личину преданного мужа. Никто тогда не поверит, что он глубоко ранен моим отказом. Но он продолжает меня любить, а я все еще люблю его. Имейте в виду, мы с Алексом, разумеется, возобновим наши прошлые отношения, как только он преодолеет свою обиду. А он всегда исполнял мои желания.  — Она злорадно посмотрела на Элисию.  — Неужели вы всерьез вообразили, что он может влюбиться в вас? Я была его любовницей больше года и знаю его как свои пять пальцев. А вы… вы знаете его всего какие-то две недели или того меньше. Может ли это сравниться с моим давним знакомством?
        — Возможно, вы знакомы с ним слишком долго и ему надоели ваши… прелести?  — с видимым спокойствием возразила Элисия, хотя внутри у нее все заныло от отчаяния. Но она не собиралась показывать этой особе, что ее укус достиг цели.
        — Надоели? Я ему надоела?  — недоверчиво повторила Марианна. Она пришла в ярость от сознания правдивости этих слов. Но она не могла оставить без ответа замечание молодой, красивой женщины.  — Да как ты смеешь… Ты, потаскуха! Неужели ты думаешь, что сможешь удержать такого мужчину, как Алекс?  — Она смерила Элисию уничтожающим взглядом и оскорбительно рассмеялась.  — Он вернется ко мне… Он всегда возвращается. И он все еще меня хочет, меня, а не тебя! Ты владеешь только его именем… но не его любовью.
        Леди Вудли повернулась, чтобы выйти из комнаты. На губах ее играла торжествующая улыбка: ей удалось заронить зерно сомнения в душу леди Тривейн.
        — Да, я владею титулом. Я ношу имя Алекса и буду носить его детей. Вы сказали, что я удержу лишь звание жены? Что ж, это звание отдает мне драгоценности, которые вы так жаждете, земли Уэстерли и высокое положение в обществе. Алекс женился на мне, и это навсегда. Да. Мои владения обширны,  — проговорила ей вдогонку Элисия, остановив на полдороге к двери.  — Вы обманываетесь, думая, что мне не удержать Алекса. Я удержу его самого, а не только его имя. Это вы, леди Вудли, остались ни с чем. Вам не принадлежит ничего из тех вещей, на которые вы с такой самонадеянностью претендовали: у вас нет ни Алекса, ни его титула, которого вы добивались. Я могла бы предостеречь вас, что цыплят по осени считают. Доброго вам вечера, леди Вудли.  — И, надменно расправив плечи, Элисия выплыла из библиотеки мимо лишившейся дара речи вдовы, направляясь в гостиную, откуда доносились веселые мужские и женские голоса.
        На обратном пути из Блэкмор-Холла карету подкинуло на очередном ухабе, и Элисию бросило на маркиза. Она отпрянула, словно обжегшись, и отодвинулась подальше на сиденье. Отвернувшись от его удивленного взгляда, она уставилась в окошко, пристально разглядывая царившую за ним темноту. Мысли ее снова и снова возвращались к колкостям леди Вудли, в голове звенел ее злобный смех. Неужели Алекс все-таки вернется к вдовице? Неужели он на самом деле просил ее руки и был отвергнут? Судя по сплетням, которые она невольно подслушала, он подобного предложения прелестной вдовушке не делал. Но если она сказала правду, то женитьба на Элисии действительно избавляла его от насмешек и прибавила весу в обществе. Алекс не должен узнать о том, что она в него влюблена… особенно теперь, когда оказалось, что его связь с леди Вудли еще далека до завершения.
        Элисия покривила душой, заявив вдовице, что земли и богатство Алекса имеют для нее какое-то значение. С какой радостью терпела бы она нищету, лишь бы он ее любил! Что толку в роскошном доме, если она будет в одиночестве бродить по его залам и гостиным? Кто увидит ее в нарядах из шелка и атласа, увешанную драгоценностями с головы до пят? Не пустой титул ее тревожил, а пустота в сердце.
        Она опрометчиво решила, что, будь у нее время, сумеет пробудить в Алексе любовь к себе. Возможно, такое могло бы случиться, не знай она о причине женитьбы маркиза на ней. Она поверила его словам в гостинице, что пришла пора ему жениться, а их брак убьет двух зайцев — сохранит ее репутацию и упорядочит его жизнь. «Ложь, одна ложь и только ложь»,  — безмолвно рыдало ее сердце. Теперь все рухнуло, теперь она знала, что в его жизни была другая женщина. О какой любви к Элисии может идти речь, когда на горизонте маячит зловещая фигура леди Вудли!
        Обреченно вздохнув, она почти не прислушивалась к разговору между Алексом и Чарлзом. Их голоса воспринимались ею как монотонное жужжание, а взор был поглощен непроглядной чернотой ночи. Вдруг ей показалось, что где-то в море блеснула вспышка света, но тут же исчезла, и сколько Элисия ни напрягала глаза, больше она ее не увидела. Наверное, это был отблеск горящих внутри кареты светильников в окошках экипажа. Она уставилась на слабое отражение своего лица, пока в глазах не замерцали радужные круги Поплотнее запахнувшись в теплый, подбитый мехом плащ, Элисия с наслаждением ощутила нежное прикосновение меха к обнаженным плечам и разгоряченным щекам. Закрыв глаза, она погрузилась в грезы о том, что могло бы быть.


        От скалы отделилась узкая полоска и бесшумно переместилась из темного укрытия на дорогу. Человек, неподвижный как статуя, проводил взглядом большую черную карету, мгновенно растаявшую во мраке. Звук копыт стих в отдалении, и снова воцарилась тишина.
        Человек поглядел на море. Глаза его зорко всматривались в волны, пока не дождались тройной вспышки света Затем свет погас. Неизвестный перевел взгляд на прибрежные утесы, зная, что ответной вспышки полуприкрытого фонаря не увидит, хотя не сомневался, что из какого-то потайного местечка должны были подать сигнал кораблю в море. Теперь этот корабль направится к одной из бесчисленных бухточек. Если бы он не был знаком с этой местностью, он не смог бы обнаружить место, где такой кораблик сумел бы незаметно причалить и выгрузить контрабанду. Вся береговая линия Корнуолла была изрезана тайными бухточками и узкими, глубоко заходящими в сушу заливчиками, где можно было не один раз останавливаться, не привлекая нежелательного внимания, и без помех заниматься своими тайными делишками.
        Дэвид Фрайдэи пересек дорогу, растреножил коня, оставленного им заранее среди скал, и легко вскочил на него, поворачивая в сторону, противоположную только что промчавшейся карете. Проехав несколько миль, Фрайдэи добрался до береговой излучины, образующей природную гавань с глубоким оврагом, по которому в нее вливалась струившаяся с пустошей речушка. По проходу, промытому ею в скалах, было легко пробираться как к дороге, так и к гребню утесов.
        Дэвид спешился, оставив коня под прикрытием старых сосен, потихоньку спустился к краю оврага и осторожно перегнулся через край. Обутые в сапоги ноги искали упор среди скользких камней. Внезапно нога его соскользнула. Не удержавшись, он качнулся вперед и покатился на дно оврага. Приземлился Фрайдэи на небольшом каменном выступе, впрочем, достаточно широком, чтобы зацепиться, иначе падение закончилось бы смертью Тяжело дыша, он лежал не шевелясь, пытаясь прийти в себя одновременно прислушиваясь, не раздастся ли крик тревоги и шаги вслед за ним тех, кого встревожил внезапный шум. Но все было тихо, слышался лишь мерный шорох прибоя. Дэвид облегченно вздохнул. Должно быть, все отправились в устье заливчика выгружать доставленный товар. Шепот волн заглушил легкий шум его падения, а пост наверху, у дороги, находился слишком далеко, чтобы поднять тревогу.
        Дэвид Фрайдэи оказался в очень выгодном для наблюдения месте и теперь воспользовался негаданной удачей. Ему отсюда была видна как на ладони вся гавань и очертания люгера — небольшого парусника, бросившего якорь за полосой прибоя. Маленькая шлюпка гребла к песчаному берегу, где ее встречали несколько человек.
        Каменный выступ, на котором лежал Дэвид, нависал прямо над тропинкой. Да, этот насест как нельзя лучше подходил для наблюдения. Устроившись поудобнее, он стал ждать, когда на берегу покончат с разгрузкой и начнут подниматься на дорогу. Терпения ему было не занимать: требовалось поймать с поличным всю шайку контрабандистов. Тем более что его интересовали не столько они сами, разбойники, сколько тот, кто их нанял, человек, рисковавший их головами. Им приходилось то и дело переплывать пролив, патрулируемый флотом его величества и береговой охраной. Толпившиеся сейчас внизу люди были руками и ногами, а его интересовала голова — человек, благоденствующий на британской земле, главарь, который всем распоряжался, не марая своих белых, холеных рук, мозоли на которых могли быть только от пересчитывания золотых гиней. В каждом большом порту, в каждой рыбачьей деревушке или в маленьком поселке из трех домиков было по шайке контрабандистов. От Ромни-Марш до Йорка на всем побережье процветала контрабанда. Она была признанным местным промыслом. В этом краю отличным французским коньяком можно было насладиться и в
придорожной таверне, и за обедом у викария, а душистый импортный чай подавали после полудня во всех элегантных гостиных почтенных, добропорядочных леди.
        Таможенные пошлины были высоки, продолжавшаяся война вызывала нехватку товаров, а люди привыкли к маленькой роскоши и не желали себе в ней отказывать. Он гонялся не за этими людьми, не за их горстками чая, шелка, шоколада или несколькими бутылками коньяка. От местных рыбаков и фермеров, каждый месяц переправлявшихся туда и обратно через пролив, доставляя домой понемногу товаров для черного рынка, было не так уж много вреда.
        Фрайдэй охотился за контрабандистом, который доставлял людей и был главным поставщиком товара: не отреза шелка или пары бочонков коньяка, а тысяч бочек спиртного, сотен фунтов китайского чая, тюков тончайшего шелка, бархата и кружев. Огромную прибыль давала продажа всего этого модным лавкам на Бонд-стрит и фешенебельным клубам Сент-Джеймса. Однако самый высокий доход приносила переправка через пролив пассажиров из Франции в Англию. Щедро оплачивалось прибытие желающего в Англию ночью, причем с условием, что лицо его не запомнит никто из неразговорчивых моряков. Невидимые путешественники исчезали среди зеленых лесов и полей, а затем внезапно возникали на кишащих народом лондонских улицах, в сердце королевства.
        Дэвиду Фрайдэю отчаянно хотелось найти мерзавца, который предавал свою страну, доставляя в нее французских шпионов. По вине алчных, продажных изменников, смеющих называть себя англичанами, у Наполеона были глаза и уши в Англии. Они позволили врагам проникнуть в Англию, чтобы устраивать в ней заговоры и плести интриги, а потом помогали им ускользать обратно к себе, унося с собой секретные сведения и документы. Тем самым предатель был гораздо опаснее шпиона, действовавшего по воле своей страны и по крайней мере хранившего ей верность. Английскому псу, впустившему в родной дом врага, не было никакого оправдания. Он работал ради денег и выгоды. Он не питал к своей отчизне любви, не хранил ей верности, единственно, чему был он предан, это корысти и золоту.
        Заухала сова, и в ту же минуту ей ответило тройное уханье с вершины утеса. Это караульный просигналил своим, что путь свободен. Вскоре темные лошадки потащили к безопасным хранилищам груженные бочками и ящиками крепкие фургоны на широкоободных самокованых колесах, специально приспособленных не увязать в береговых песках. Контрабандные грузы прятали в пещерах и сараях, даже в старых склепах на мирных кладбищах, под фальшивыми полами и в стенных тайниках сельских домов.
        Дэвид распластался на каменном выступе, вжавшись в него всем телом, пока тяжело нагруженный караван медленно поднимался по тропинке. До Фрайдэя доносились приглушенные проклятия, когда ноги погонщиков разъезжались на камнях или руки обдирались в кровь о шершавую поверхность утеса, круто вздымавшегося ввысь вдоль всего узкого и неровного пути.
        Дэвид внимательно всматривался в сопровождавших цепочку лошадей. Он отыскивал глазами одинокую фигуру, закутанную по уши в плащ, в надвинутой до бровей шляпе. Но все погонщики были одеты одинаково в грубые шерстяные балахоны и вязаные шапки. Почти всех он видел уже не первый раз. Большинство были старательные работники из соседней деревни. Остальные наемники — из более отдаленных мест, куда злее и опаснее. У этих за поясами были заряженные пистолеты. Новых лиц он не увидел, значит, нынешнее бдение оказалось бесплодным. Нынешний груз состоял только из товаров. Ни один человек не отделился от остальных, не исчез в ночи, чтобы продолжить путь в одиночку или вернуться на разгруженный парусник.
        Дэвид дождался, пока контрабандисты выбрались на дорогу и пропали во тьме, прежде чем снова начать карабкаться по крутому обрыву. Взобравшись наверх, он оседлал коня и поскакал через пустоши прочь от каравана контрабандистов. Дальнейшее наблюдение было бессмысленно: он знал, где прячут они свои запасы. За последнее время он наблюдал за ними семь раз, видел, как они разгружают кораблик, подгоняют лошадей, а затем медленно и тихо движутся по узким тропам к разным тайникам. Однако большую часть груза всегда отделяли от остального и прятали в хитро устроенном хранилище. Она предназначалась для отправки в Лондон и хранилась в невинном на вид летнем домике. Дэвид с изумлением наблюдал, как тюк за тюком, бочку за бочкой стаскивали в маленькое, напоминавшее пагоду строение, которое ненасытно их проглатывало. После ухода контрабандистов он тщетно обыскивал пагоду, но не находил никаких следов контрабанды. Он догадывался, что там должна быть потайная панель, за которой прячется вход в подземный коридор или пещеру, но не смог ее обнаружить… Хотя не сомневался в ее существовании. Пещера эта, по-видимому,
соединялась подземным коридором с домом главаря шайки, потому что летний домик располагался вдалеке от скал и какой бы то ни было природной гавани, пригодной для стоянки корабля. Связанные с морем пещеры ему тоже не попадались во время тщательных поисков. Следовательно, оставалось только одно место — Блэкмор-Холл.
        Сквайр Блэкмор и был тем человеком, которого он выслеживал. Человеком, достаточно коварным, чтобы принудить жителей деревни и селян заниматься для него контрабандой под угрозой отнятия их личных и общественных земель, необходимых им для посевов и выпаса скота. Он закрыл оловянные копи, оставив рудокопов без работы. Деревня была полностью во власти негодяя, а поскольку уловы здесь никогда не отличались обилием и рыбаки часто возвращались с полупустыми сетями, мужчинам так или иначе приходилось встать на опасный путь контрабанды, чтобы не умереть с голоду.
        Да, Дэвиду Фрайдэю нужен был сквайр Блэкмор. Он получит истинное удовольствие, увидев, как рушатся стены Блэкмор-Холла на голову его владельца. Но тут перед его мысленным взором возникала пара серых, с поволокой, глаз, доверчиво устремленных на него. Как мог он погубить мир Луизы Блэкмор? Она была неповинна в делах отца, совершенно не подозревала о творимых им мерзостях. Никогда ранее Дэвиду не доводилось встречать такую скромную и прелестную девушку. Скорее даже девочку, так как ей наверняка было не более шестнадцати-семнадцати лет.
        Он не мог допустить, чтобы ее запачкала вся эта история. Ему нужно было как-то ее защитить. Но как это сделать? Его обязанностью, его долгом было арестовать ее отца как предателя. Что может испытать она, когда это случится, кроме стыда и позора? Что будет чувствовать она по отношению к человеку, навлекшему на голову ее отца кару закона? Ненависть? Отвращение? Он все еще в отчаянии ломал голову, не видя выхода, как заметил перед собой маленькую хижину посреди пустоши.
        Оглядевшись и удостоверившись, что его никто не преследует, хоть он и ехал сюда кружным путем, Дэвид спешился и дважды постучал в дверь, прежде чем войти.
        Хижина была маленькой, в одну комнату. Тусклый фонарь, отбрасывающий мигающий свет, едва позволял разглядеть убогую обстановку и одинокого человека, сидевшего за грубо сколоченным деревянным столом посреди комнаты.
        — Добрый вечер, сэр.  — Дэвид ловко отсалютовал сидевшему.
        — Какой уж тут добрый, лейтенант,  — с отвращением произнес мужчина, сильнее натягивая на широкие плечи тяжелый плащ. Над высоким воротником едва виднелись кустистые седые брови и глубоко посаженные глаза.  — Проходите и садитесь, лейтенант. Отдохните. Вид у вас, прямо скажем, не из лучших. Напоролись на неприятности?  — Вопрос прозвучал коротко и резко.
        — Нет, сэр, просто оступился на краю утеса,  — объяснил Дэвид со смущенной ухмылкой.
        Мужчина, казалось, удивился, но затем ответил с улыбкой:
        — Мне не хотелось бы вас потерять, мой мальчик. Что, все еще неуверенно ходите по суше? Я и сам по-моряцки раскачиваюсь на ходу.
        — Кажется, я никогда не смогу ходить обычной походкой. Все еще чувствую под ногами палубу.
        Его командир разразился раскатистым добрым смехом, так что глаза превратились в щелочки и мириады лучиков-морщинок слились в одну большую складку. Лицо его было сильно обожжено солнцем, продублено морем и всеми ветрами. Он устремил на молодого человека пронзительный взгляд. Суровые глаза старого морского волка привыкли глядеть вдаль в поисках земли или флага другого корабля.
        — Как я понимаю, судя по вашему раннему возвращению, наш друг не показался?
        — Так и есть, сэр. Это был обычный груз коньяка и всякой всячины. Никаких незнакомцев,  — огорченно подтвердил Дэвид.
        — Что ж, рано или поздно он объявится… Может, наш друг решит сам прогуляться через пролив. В любом случае мы должны быть наготове. Теперь, более чем когда-либо, нам необходимо их перехватить. Я получил известие из Лондона об утечке некоей сверхсекретной информации и пропаже некоторых документов. Крайне важно, чтобы мы возвратили упомянутые документы и положили конец этому шпионскому круговороту,  — грозным голосом объявил он.
        — Но как же они сумели завладеть такими сведениями?
        — Нам удалось обнаружить предателя, работавшего в министерстве. Какой-то мелкий помощник министра, занимавший, однако, достаточно высокое положение, чтобы иметь доступ к важным сведениям. Он предстанет перед судом. Теперь он бесполезен для всех ранее заинтересованных в нем лиц, но мы пока не стали объявлять об его аресте, дабы не спугнуть главную добычу. Они не должны удрать во Францию, прихватив с собой секретные материалы. Чтоб их заполучить, Наполеон душу продаст, если уже не продал ее дьяволу.
        — Нам известно, у кого сейчас они находятся?  — спросил Дэвид. У него задергалось веко.  — Не у Блэкмора ли?
        — Нет, до сей поры наш любезный сквайр всего лишь переправил французских шпионов в Англию и обратно наряду с остальной контрабандой. Он не пачкал рук прямым шпионажем,  — с отвращением заметил собеседник Дэвида.  — Хотя это расценивается как соучастие. Отдавать честное английское золото за паршивую контрабанду — все равно что набивать им карманы Наполеона.
        — Кто же шпион?
        — Нам удалось получить полное признание бывшего помощника министра. Странно, как мало мужества проявляют эти шпионы, оказываясь перед лицом расплаты. Они предпочитают работать под покровом темноты, прячась, как скулящие псы.  — Его рот брезгливо скривился.  — Он передавал сведения французу, прикидывающемуся эмигрантом и находящемуся у нас как бы в гостях. На самом деле это один из лучших наполеоновских агентов. Его имя — Д'Обержер, и он называет себя графом, чтобы вращаться в светских кругах. Сейчас он гостит у нашего любезного сквайра,  — добавил он, многозначительно глядя на Дэвида.  — Как это тебе нравится?
        — Да. Наш француз, несомненно, ждет друга с той стороны пролива, чтобы передать ему сведения и получить новые приказания. А может быть, он и собственноручно повезет добытые сведения Наполеону в стремлении выслужиться.  — Дэвид сердито стукнул кулаком по столу. Надо брать его как можно скорее!
        — К несчастью, мы не можем так поступить. Хотя, поверь, это доставило бы мне немалое удовольствие. Вряд ли он держит улики при себе. Они наверняка надежно припрятаны. Мы не имеем никаких доказательств, за исключением признаний перепуганного изменника, что Д'Обержер на самом деле завладел этими сведениями. Даже если мы его арестуем, документы скорее всего останутся в Блэкмор-Холле. Эти французы — хитрые бестии. Граф, вне всякого сомнения, потрудился их запрятать. Возможно ли предположить, что сквайр ими не воспользуется? Сюда за ними направят другого шпиона, и представляю себе, за какую цену, если я правильно понял характер сквайра. Уверен, он не продешевит.
        Старик задумчиво уставился на огонь, а Дэвид понурил голову, не говоря ни слова.
        — Нет, мы должны действовать с осторожностью. Они не знают, что собаки учуяли лису и взяли след.  — В глазах бывалого моряка сверкнул лукавый блеск.
        — Они чувствуют себя в безопасности, считая, что все шито-крыто и им нечего бояться. Они не станут сейчас привлекать внимание излишне поспешными или рискованными действиями, а постараются проявить осмотрительность. Граф либо станет дожидаться встречи, либо отправится во Францию лично. Сдается мне, он выберет последний способ. Честолюбие послужило причиной падения многих людей… И наш француз не исключение. Однако ввиду особой важности этого пакета, боюсь, они могут запросить прихода французского военного корабля, побоявшись риска быть схваченными береговой охраной с материалами такого значения. А раз так, нам придется последовать примеру Д'Обержера и затаиться. Ни при каких обстоятельствах ему нельзя позволить передать эти документы во Францию. Мы отпустим негодяев на всю длину поводка, чтобы они вылезли из укрытия, а когда француз рванется вперед, мы возьмем его с поличным вместе с Блэкмором и его контрабандистами. Хотя, я уверен, славный сквайр будет отрицать всякое понятие о подпольной деятельности Д'Обержера, заявляя, что был обманут и бессовестно предан… Но мы до него еще доберемся,  —
угрожающе пообещал офицер.  — Вряд ли Блэкмору удастся объяснить наличие контрабанды в его летнем домике. Благодаря тебе нам теперь все известно о его операциях. Какая удача, что ты смог во Франции ухватить ниточку, приведшую к нему. Еще более удачно, что мы узнали о нем именно теперь. Думаю, нам удастся порвать этот порочный круг.
        — Поверьте, жители деревни занимаются контрабандой против своей воли,  — сообщил ему Дэвид.  — Он им даже почти не платит за труды. Этот негодяй Блэкмор вынудил их работать на него. Иначе они умрут от голода. Чудовищно, что человек, подобный Блэкмору, приобрел такую силу и власть. А рядом, всего в нескольких милях к западу, живет богатый до отвращения маркиз, который палец о палец не ударит, чтобы помочь деревне, хотя это, в сущности, его обязанность. По правде говоря, я не удивлюсь, узнав о его соучастии!
        — Не сомневайся, я замолвлю словечко за жителей деревни,  — заверил его командир.  — Что же касается маркиза Сент-Флер, несмотря на его крутой нрав, я знаю, что он человек чести и наверняка понятия не имеет о том, что здесь творится.
        — Кстати, сэр, должен вас предупредить: с Блэкмором работают далеко не безобидные люди, с которыми я не стал бы связываться безоружным. Они из Лондона или откуда-то из тех краев, но только не местные, и больших мерзавцев трудно сыскать,  — предостерег его Дэвид.  — Если завяжется драка, без крови не обойдется.
        — У меня тут свои люди. Мы легко справимся с этим отребьем. А теперь мне пора, шлюпка уже ждет,  — сказал командир, поднимаясь на ноги и окидывая взором неприглядную хижину.  — Сожалею, что тебе приходится терпеть подобную обстановку. Неужели ты не мог устроиться где-нибудь в деревне, в более пристойном доме?
        — Так лучше. Сельские жители всегда недолюбливали чужаков. Я рос и воспитывался в деревне на севере Англии, и нас считали чужими, так как мои родители были не местные. Остановись я в Сент-Флере, я бы бросался там в глаза, как конюх в Олмэке,  — возразил Дэвид.  — У меня бывало жилье и похуже, сэр. Подобные лишения меня не пугают, только бы переловить эту крысиную стаю.
        — Отлично, мой мальчик, я в тебя верю. Дай мне знать, если возникнет что-то непредвиденное. Смотри в оба. Не тебе говорить обо всей важности этого дела.
        Он наглухо застегнул сюртук и покинул хижину, махнув на прощание рукой молодому человеку, который остался в своем убогом жилище.



        Глава 11

        Итак, заговор вокруг нас сгущается.
    Д. Вильерс

        Маленькая деревня Сент-Флер приютилась почти у самого устья залива. Ее каменные домики с шиферными крышами независимо глядели из-под защиты рыжих скал на открытые жестоким ветрам и волнам скученные постройки и лавки соседнего городка.
        Элисия, скакавшая верхом на Ариэле по каменистой тропе вдоль скального гребня, увидела внизу уходящую в море лодку. Рыбаки надеялись на богатый улов, чтобы прокормить свои семьи в долгие и суровые зимние месяцы. Струйки дыма поднимались из многочисленных труб вверх, отчетливо вырисовываясь на яркой голубизне неба. Впервые погода была ясная. Ни грозовых туч, ни облачка. Бодрящая свежесть воздуха предвещала мороз. Элисия глубоко вдохнула его сверкающую прозрачность, наполненную терпким, смолистым ароматом высоких сосен со слабой примесью дымка дровяных деревенских печей.
        — Пожалуй, эту местность не зря называют краем земли. Кажется, здесь не оконечность полуострова, а конец всей суши,  — произнес Чарлз Лэктон, изумленно оглядываясь вокруг.  — Как пустынно и дико! Неужели людям нравится тут жить?  — Он недоуменно покачал головой.
        — Возможно, за последние пятьсот лет здесь не селился никто, за исключением сквайра. Жители деревни, наверное, могут проследить свое происхождение вплоть до самых древних обитателей этих мест, кельтов… или по крайней мере до норманнов,  — со знанием дела объяснила Элисия, заставив Чарлза широко открыть глаза.
        — Откуда вам все это известно?
        — Я не лишена ума и люблю читать,  — извиняющимся тоном проговорила леди Тривейн, сверкнув глазами, в которых запрыгали чертики при виде потрясенного лица ее юного поклонника.  — Разве вы об этом не знали?  — Элисию не покидало ощущение, что она признается в жутком преступлении, но притворяться глупышкой она не собиралась.
        — Но вы не можете быть такой! Господи, вы же слишком красивы, чтобы быть умной!  — воскликнул Чарлз в полной растерянности.
        — О, значит, мне полагается в придачу к хорошенькому личику пустая голова? Без единой извилины?
        — Нет, я ведь и сам не бог весть какой умник. Я знаю все, что необходимо, но не более того. Я бы не знал, куда девать эти знания… Они бы просто давили меня своим грузом. По-моему, я знаю достаточно для повседневной жизни,  — пустился в рассуждения Чарлз.
        — Разве вам не хочется узнать побольше об истории и литературе? Или вы никогда не открываете книгу?  — недоверчиво поинтересовалась Элисия.
        Молодой человек на минуту задумался.
        — Нет, вроде не хочется. Последние книжки я открывал в Итоне, да и там не слишком много. Никакой пользы мне они не принесли. Я не из тех, кто декламирует стихи и прочую чепуху дамам. Не то что некоторые мои знакомые,  — поспешил оправдаться он.  — Да что толку узнавать насчет людей, которых уже много веков как нет в живых? Разве это подскажет мне, с какой карты пойти или какой жилет надеть к серо-коричневому сюртуку? Никогда не слышал, чтобы кто-то выиграл на скачках в Нью-Холле по подсказке Цезаря или какого-нибудь древнего грека, философа.
        — Что ж, Чарлз, полагаю, вы правы… Вероятно, вам это пользы не принесет,  — обреченно вздохнула Элисия, чувствуя невольную досаду. Чарлз имел доступ ко всем этим высшим школам, но не нуждался в них, в то время как она и бесчисленная армия других женщин с восторгом восприняли бы возможность войти в священные врата науки, увы, запретные для них.
        Она улыбнулась Чарлзу. Элисия ничего не могла поделать с симпатией, которую испытывала к этому простодушному юноше с его мальчишеской улыбкой и открытым лицом.
        С ним ей не надо было все время быть начеку. Чем-то он напоминал ей Айана. Только тот был старше. Однако оба выглядели по-мальчишески Милый Айан, если бы только он был здесь! Элисия загрустила, устремив взгляд в морской простор, плавно смыкающийся вдали с небом.
        Чарлз молчал, не мешая ей думать. Она была так изысканно прекрасна. С мучительной тоской он вдруг испытал взрыв первобытной ревности к лорду Тривейну. Она была самой прекрасной женщиной из тех, кого он когда-либо видел. Рядом с ней он немел, хотя она была моложе его. Пылкий взгляд Лэктона задержался на изогнутой линии ее губ, на бахроме длинных темных ресниц, затеняющих изумрудную зелень глаз. Господи, он, кажется, в самом деле ощутил потребность написать стихи, посвященные ее красоте! Он, который всегда посмеивался над хвалебными поэтическими потугами влюбленных юнцов. Продолжая отрешенно смотреть на нее, он стал сочинять в уме свое стихотворение. Строчки сами, словно по волшебству, возникали ниоткуда. Да-да! Это было необыкновенно! Он с гордостью решил, что Байрон может ему позавидовать. Это было вовсе не трудно. Непонятно, почему столько шумят по этому поводу .. Любой может придумать что-нибудь этакое. Только бы не забыть строчки по дороге к своей комнате, где он сможет их записать. Ему понадобятся бумага, перо и чернила… И тогда…
        — Чарлз, Чарлз… — тихонько позвала Элисия и помахала рукой перед его невидящими глазами.  — Что-нибудь неладно?
        — О, прошу прощения,  — растерянно забормотал Чарлз, не вдруг приходя в себя.
        — Продолжим нашу прогулку?  — спросила Элисия, пряча улыбку, и повернула Ариэля к дороге. Оглянувшись, она увидела, что Чарлз торопится догнать ее на своей лошадке, и с удовольствием рассмеялась. Так прекрасно было чувствовать себя бодрой и беззаботной! На какое-то мгновение она могла думать только о том, как весело, когда над головой синее небо, а рядом скачет влюбленный в нее красивый молодой человек. Не будет она забивать себе голову мыслями о своем безнадежном замужестве или о том, что теперь с ним делать.
        Элисия заставила Ариэля перемахнуть через низкую каменную стену и поскакала дальше в заросли, слыша за спиной топот лошади Чарлза. Вскоре она достигла деревьев и продолжала нестись по узкой тенистой тропинке, ловко нагибаясь и уклоняясь от нависавших над ней веток.
        Внезапно прогремел выстрел. Звук его разорвал тишину леса, и почти одновременно она почувствовала жгучую боль в боку и ахнула, увидев расплывающееся по бархату амазонки кровь. Протянувшаяся через всю тропинку ветка сбила Элисию с жеребца. У нее все сдавило внутри, и она свалилась на землю. Опавшие листья смягчили ее падение.
        Элисия лежала не шевелясь, и навалившаяся темнота грозила поглотить ее. С трудом попыталась она вздохнуть, но это плохо получалось. Земля задрожала под копытами приближающейся лошади. Нахлынувшая боль, казалось, разрывала Элисию на части.
        В мгновение ока Чарлз спрыгнул с лошади и подбежал к распростертой на земле молодой женщине. В лице у него не было ни кровинки. Опустившись на колени около леди Тривейн, он увидел сочившуюся сквозь платье кровь.  — О Боже мой, вы ранены!  — выдохнул он, не осмеливаясь прикоснуться к ней. Ему показалось, что Элисия мертва, и он с ужасом подумал о своей беспомощности. Однако в этот момент веки ее затрепетали и медленно открылись, растерянные глаза уставились на него.
        — Чарлз?  — еле слышно прошептала она.
        — Да-да, я здесь.  — Он поднял ее безжизненную руку — она была ледяной. Молодой человек стал растирать ее большими теплыми ладонями. «Элисия не может умереть! Не должна!» — отчаянно подумал он, чувствуя, как к горлу подступает ком.
        Элисия посмотрела в его испуганные голубые глаза, вмиг ставшие серьезными. Теперь ей дышалось немного легче. Она должна послать Чарлза за Алексом, он будет знать, что делать. Алекс, да, Алекс будет знать…
        — Слушайте, Чарлз, вы должны отправиться за Алексом и привезти его сюда,  — объявила она ровным голосом, не допускающим возражений.
        — Но я же не могу оставить вас здесь одну!  — в ужасе воскликнул Чарлз.
        — Вы должны. Другого выбора у нас нет: я никак не смогу поехать верхом.
        Чарлз нерешительно смотрел на лежавшую неподвижно Элисию. Наконец, неохотно подчиняясь ее велению, он поднялся.
        — Хорошо, я поеду, но мне это вовсе не по душе. Оставить вас здесь одну — что может быть хуже! Что подумает обо мне лорд Тривейн, когда я расскажу ему, как оставил вас раненую в лесу? Это не по-джентльменски.  — Он расстроенно покачал головой.  — Я помчусь как ветер, леди Элисия. Постараюсь не задержаться. Обещаю вам это.  — Взглядом, полным муки, он оглядел ее беспомощную фигуру.  — Могу я хотя бы устроить вас поудобнее?
        — Нет, со мной все будет в порядке,  — с трудом прошептала Элисия. Ее начало трясти. На сырой и холодной земле в лесу под деревьями было прохладнее, чем на пустоши.
        Чарлз сорвал с себя сюртук и закутал дрожащую девушку. Опрометью бросившись к лошади, он вскочил на нее и стрелой помчался в Уэстерли, едва уклоняясь от нависавших веток.
        Элисия выжала из себя мрачную улыбку, надеясь, что не придется спасать самого спасителя. Она закрыла глаза. Проглядывающее сквозь кроны деревьев солнце нашло просвет и ослепило ее, согревая желанным теплом. Она попыталась осторожно передвинуть ноги, но тут же прикусила губу: ее пронзила острая боль в лодыжке. По-видимому, она запуталась в стремени, падая с Ариэля. Ариэль! Где он?
        Озабоченно повернув голову, Элисия увидела, что он беспокойно переминается в нескольких ярдах от нее. Она перевела дух, а белый жеребец тихо заржал, не понимая, почему хозяйка неподвижно лежит на земле.
        — Спокойно, мальчик, все в порядке,  — нежно проворковала Элисия, стремясь успокоить своего громадного зверя. Он опустил голову и стал щипать траву.
        Элисия не ощущала бега времени, лишь солнечное тепло на щеках, но вдруг яркость, бьющая в сомкнутые веки, исчезла: на лицо ее упала тень. Медленно открыв глаза, она увидела склонившееся над ней лицо… родное лицо, окруженное светлым нимбом стоящего за ним солнца.
        Так вот как это происходит на самом деле! Ей всегда казалось, что, умирая, она погрузится во тьму и вся боль исчезнет. Она просто уплывет в мир иной… Но она продолжала ощущать боль и жесткую, неровную землю под лопатками. Но если она жива, то почему видит это? Элисия застонала от мучительной безысходности, бессвязно шепча:
        — Я не чувствую себя мертвой… Но ведь я точно умерла, если снова вижу тебя.  — Она не смогла продолжать, рыдание вырвалось из самой глубины ее измученного сердца.  — Ох, Айан, мой милый Айан, в смерти мы встретились вновь!
        — Милая моя, любимая,  — успокаивающе бормотал знакомый до боли голос.  — Ты не умерла, и я не умер. Коснись меня, почувствуй. Видишь, я теплый и живой.  — Он взял ее холодные трясущиеся пальцы в ладони и приложил к своей загорелой шее, чтобы она смогла ощутить сильное биение тока крови.
        Слезы наполнили глаза Элисии и заструились по бледным щекам.
        — Айан, это ты?  — робко прошептала молодая женщина, боясь спугнуть видение громкой речью.
        — Да, я здесь, Элисия, милая моя сестричка. Но что здесь делаешь ты? А еще важнее, насколько серьезна твоя рана?
        Айан окинул ее внимательным взглядом, и синие глаза его потемнели при виде кровавого пятна на боку. Едва он коснулся бережными пальцами раны, как Элисия жалобно застонала. Айан стиснул зубы or нахлынувшей ярости.
        — Не думаю, что пуля осталась в теле. Похоже, выстрел прошел насквозь через мышцы. К счастью, внутренние органы не задело, но ты потеряла много крови. Вдобавок ты упала с Ариэля Это тоже пользы не принесло. Попробую остановить кровь. Придется немного потерпеть. А потом я отвезу тебя к врачу. Но здесь я тебя не оставлю,  — он произнес это приказным тоном, и Элисия мысленно отметила новые властные нотки в голосе брата. Она сморщилась, когда он крепко прижал к ране платок. Ее брат превратился в мужчину. Элисия с гордостью смотрела сквозь застилавший глаза туман боли на его возмужавшее лицо, широкие плечи. Годы странствии не прошли для него бесследно.
        — Айан, кое-кто уже отправился за помощью,  — проговорила Элисия, когда брат закончил перевязку.
        — Но как он мог бросить тебя здесь одну? Раненую?  — сердито воскликнул брат, повторяя слова Чарлза.
        — У нас не было другого выхода. Чарлз не смог бы доставить меня домой в одиночку. Скоро сюда пришлют экипаж.
        — Очень хорошо, Элисия, но ты должна объяснить мне, что случилось. Как ты очутилась в Корнуолле? Мама и папа тоже здесь?  — спросил он, и от радостного предвкушения встречи с ними глаза его заблестели.
        Элисия глубоко вздохнула и посмотрела ему в лицо, набираясь храбрости произнести слова, более мучительные, чем ее рана.
        — Айан…
        — Что?  — Он нахмурился, замерев.
        — Айан, у нас нет папы и мамы.  — Элисия взяла его большую ладонь в свои маленькие ручки и крепко сжала. Затем она сдавленно продолжила: — С ними случилось несчастье. Папин новый фаэтон перевернулся… Нет, Айан, пожалуйста, погоди,  — заторопилась она, увидев судорогу боли и ужаса, исказившую его черты.  — Они умерли мгновенно, не мучаясь, вместе. Айан, лучшей смерти и желать нельзя. И еще, Айан… — добавила Элисия.  — Они не успели узнать, что ты пропал без вести и был в списках погибших. Они считали, что ты отважно воюешь где-то на море. Хотя бы в этом Бог оказался милостив.
        Руки Элисии заныли, так крепко сжал их от горя Айан своими ручищами. Темно-рыжая голова низко склонилась, и она ощутила горячие слезы на своих пальцах.
        — Когда это случилось?  — наконец сдавленно вымолвил он.
        — Более двух лет назад,  — ответила Элисия, глядя, как он превозмогает страдания.
        — Тебе лучше не двигаться и не разговаривать,  — сказал он, когда она попыталась приподняться на локте. Выражение лица его стало суровым, он на глазах отдалялся от нее. Она не должна допустить, чтобы он замкнулся со своим горем в душе, как сделала в свое время сама.
        — Нет, мне легче, когда я разговариваю. Это меня отвлекает.
        Айан пристально посмотрел на сестру:
        — А что ты делаешь в этих краях? По-моему, никто из наших знакомых не живет в Корнуолле. Ты здесь в гостях?
        Элисия задумалась. Как объяснить ему свое пребывание в Уэстерли да и все, что произошло с ней за последние два года?
        — Как ты жила все это время?  — продолжал он, не замечая ее молчания. Затем вдруг резко спросил: — А кто твоя компаньонка? Кто живет с тобой в Роуз-Арборе? Если память мне не изменяет, у нас совсем нет родственников. У тебя ведь есть компаньонка, Элисия?  — В его душу закралось подозрение. Брату были хорошо известны ее мятежный дух и всегдашняя склонность к независимости.
        — Роуз-Арбор пришлось продать,  — без обиняков объявила она, страдая, что снова причиняет ему боль.  — Все, что было нам дорого, ушло. У нас ничего нет.
        — Ушло?  — недоверчиво воскликнул Айан.  — Но как это случилось? Почему?
        — Мы были в долгах. Все пришлось продать, чтобы расплатиться с кредиторами.
        — А ты, Элисия? Что было с тобой? Надеюсь, тебе не пришлось искать место?  — Вся его гордость возмутилась при мысли о том, что его обожаемая сестра осталась нищей и бездомной. Но тут он впервые обратил внимание на ее модный и элегантный наряд. С недоверием и отчаянием он мрачно уставился на нее: — Неужели кто-то… какой-то мужчина стал твоим покровителем?
        С минуту Элисия непонимающе смотрела на брата. Затем, поняв его намек, она вспыхнула до корней волос от смущения и укоризненно произнесла:
        — Айан, как тебе могло прийти в голову, что я опущусь до подобного?  — Она смотрела на него взглядом раненого зверька, которому Нанесли жестокий удар.
        Айан нагнулся к ней и, нежно поцеловав пылающую щеку, грустно объяснил:
        — С тех пор как я покинул дом, мне пришлось повидать слишком много душераздирающих сцен. Так что теперь я ничему не удивляюсь. Всякое может случиться. Люди превратили этот мир в сущий ад. Война, смерть, разрушения. Мне и в голову не приходило, что на свете может быть такая жестокость, какую довелось увидеть.  — И глаза его затуманились болью воспоминаний.
        — Айан, тебе покажется безумным мой вопрос, но как ты остался жив? Мы получили письмо из военного министерства, в котором сообщалось о твоей гибели. Это было через день после того, как погибли родители.
        — О, моя бедняжка! Сколько горя свалилось на твою бедную головку! И ни одной души рядом, чтобы тебя утешить! Видишь ли, они и в самом деле считали, что я убит. Завязался бой с двумя большими военными судами Наполеона. Мой корабль не мог с ними соперничать ни по маневренности, ни по вооружению, ни по численности экипажа. Силы были слишком неравными, тем не менее мы отважно дрались, пока нас не накрыло залпом из огромных орудий, иметь дело с которыми мне бы не хотелось впредь. Мы пошли на дно, как свинцовое грузило… С полыхающей пламенем кормой. Часть команды была поднята на борт французами: пленных отправили потом в тюрьму, остальные, раненые, не смогли выплыть. Мне повезло: я ухватился за кусок обшивки борта и дрейфовал, прикрываясь им. Я не собирался кончать дни во французской тюрьме… Оттуда мало кто выходит живым. Сколько я дрейфовал в открытом море, не знаю. Счет дням потерял. Однажды я заметил вдали какую-то точку и не поверил своим глазам: или это был мираж, или я лишился рассудка. На самом деле я увидел остров, затерянный в Средиземном море. Мне понадобилось два года, чтобы добраться через
всю Европу до Англии. Болезнь лишь затягивала мои скитания. А затем Бони[8 - Презрительная английская кличка Наполеона (сокращение от Бонапарт).] как следует постарался перекрыть англичанам все пути. Мне пришлось путешествовать по ночам, чтобы не угодить в лапы к его солдатам. Хорошую службу сослужил мне мой отличный французский… С какой благодарностью я вспоминал нашего учителя старину Жака и его постоянную муштру с неправильными глаголами.  — Он рассмеялся.
        — К тому времени как я добрался до Лондона, я успел неплохо ознакомиться с продвижениями наполеоновских войск и их расположением на континенте. В министерстве крайне удивились… И обрадовались. Им было о чем со мной поговорить. Я вернулся всего три месяца назад и благодаря некоторым особо важным для страны сведениям, которые мне удалось раздобыть, оказался причастен к некоей операции, то есть понадобилось мое участие. Я решил покончить со всеми делами, прежде чем отправиться на север повидать тебя, папу и маму. Мне не хотелось тревожить вас письмом после всех сообщений о моей гибели. Вот я и решил подождать, а потом приехать самому. Оказывается, мои волнения были напрасны. Счастливые вести получили бы незнакомые люди,  — с горечью добавил он.
        — Ох, Айан,  — мягко проговорила Элисия, всем сердцем жалея брата.
        — Где, черт возьми, твои спасители?  — проворчал Айан, оглядываясь на безлюдную дорогу.  — Куда он пропал, этот, как его там?..
        — Чарлз.
        — Так куда этот Чарлз подевался?  — Айан едва не выругался.  — Ему давно уже пора вернуться из деревни.
        — Он поехал не в деревню… — Элисия набрала в грудь побольше воздуха.  — Он отправился в Уэстерли.
        — В Уэстерли? Какого черта? Это же несколько миль в сторону. Ты там остановилась?
        — В некотором роде — да.
        — В каком роде? Ты там гувернантка или что-то еще? Впрочем, этого не может быть. У маркиза нет детей… По правде говоря, он даже не женат. Ты не должна там оставаться, Элисия. У него скандальная репутация. В его доме тебе не место, сестренка. Нам надо подыскать для тебя что-то другое.  — Он оборвал себя на полуслове и озадаченно уставился на Элисию.  — Как ты вообще оказалась в Уэстерли? Надеюсь, ты там не единственная женщина?
        — Айан, боюсь, тебе придется оставить все как есть. Видишь ли… Я замужем за маркизом.  — Элисия проговорила это, пристально глядя в серьезные глаза брата.
        Потрясенный Айан молчал. На несколько мгновений он лишился дара речи.
        — Замужем за ним?  — переспросил он наконец, не веря своим ушам.  — Господи Боже! Элисия, как это могло случиться? У меня голова идет кругом. Оказывается, я столького не знаю… Я…
        Айан склонил голову набок, прислушиваясь, а затем, схватив Элисию за руку, быстро проговорил:
        — Слышишь? Всадники приближаются, и еще я слышу в отдалении стук колес экипажа… Скоро они окажутся здесь. Это за тобой. Видит Бог, мне не хочется тебя покидать, но я должен… Нет, ничего не говори, я спешу. Ты никому обо мне не должна рассказывать, ни единой душе, для меня это крайне важно. Я здесь с особой миссией, и если меня обнаружат, это повлечет за собой самые тяжкие последствия. Поэтому забудь о нашей встрече. Но я должен знать, как у тебя идут дела. Есть какая-нибудь возможность хоть как-то связаться с тобой?
        — Джимс ведает здесь конюшнями. Он отвечает за лошадей и командует конюхами в усадьбе маркиза!  — внезапно осенило Элисию.
        — Джимс? Он здесь?  — разволновался Айан.  — Это же здорово. Я с ним свяжусь. А теперь мне пора идти… Время не терпит. Если б ты знала, как мне больно покидать тебя!  — Он с любовью всматривался в ее бледное, без кровинки лицо.  — Нет, мне лучше остаться,  — проговорил он колеблясь.
        — Тебе надо идти! Если приедет Алекс, со мной все будет хорошо. Пожалуйста, ты должен мне верить, Айан,  — умоляла его Элисия.
        — Ладно, дорогая, но я чувствую себя свиньей. Обещаю тебе, милая, что виновник твоих страданий от меня не уйдет. Наверное, какой-нибудь браконьер или бродяга, который сшивается в этих краях.  — Он поцеловал ее в щеку и гибким движением поднялся, как распрямившаяся пружина, стоя против солнца. Солнечный свет на мгновение ослепил Элисию. Когда она вновь открыла глаза, он уже исчез… Словно его здесь никогда и не было.
        До Элисии донесся яростный топот копыт, всадник гнал коня во весь опор, затем сильные теплые руки подхватили ее, сжали крепко и на удивление бережно. Она ощутила жаркое дыхание на щеке и открыла глаза навстречу встревоженному взгляду Алекса. Он был вне себя от волнения.
        — Миледи, вы, кажется, опять попали в переделку,  — шутливо произнес он, но в глазах читалось, что ему не до шуток.
        — Я снова вас раздосадовала, милорд,  — успела бодро проговорить Элисия и потеряла сознание.


        Следующие несколько дней Элисия провела в постели под недремлющим материнским оком Дэни. В комнате больного домоправительница была тиранкой и несказанно наслаждалась тем, что в ее распоряжении оказались два пациента, на которых она могла изливать свои бесконечные заботы.
        Питер еще не выздоровел, хотя быстро шел на поправку. Молодой и здоровый организм делал свое дело. От скуки и нетерпения он изнывал, обрушиваясь на каждого, кто входил в его комнату… Особенно на молоденьких служанок.
        Элисия получила букеты цветов и корзины с фруктами вместе с записками из Блэкмор-Холла и от гостей, которые были на обеде. Все сочувственно справлялись о ее здоровье, за исключением леди Вудли.
        Элисия начала уставать от своего заключения; время тянулось мучительно медленно, и в ней нарастало раздражение. Рана оказалась поверхностной и быстро заживала, лодыжка почти не болела, но растянутые мускулы и ушибы все еще давали о себе знать. Кроме того, она очень тревожилась за Айана. Увидеть его живым и здоровым было каким-то чудом. Она была не одна на свете, заново обретя брата. И теперь не видеть его, не иметь возможности поговорить с ним казалось сущей мукой. Через Люси, которой это передала горничная, а той — лакей, а тому — конюх, Элисия получила сообщение Джимса, что он видел Айана и с ним все в порядке.
        Алекс делил свое время между двумя больничными палатами с равным вниманием. Подвинув стул поближе к ее кровати, он читал Элисии, беседовал с ней, заставляя смеяться и забывать скуку. Алекс прекрасно играл роль преданного и любящего мужа. Когда хотел, он мог быть необыкновенно обаятельным. Она сухо подумала, что в нем умер великолепный актер. Если бы ей только знать, что он чувствует на самом деле. Надо признать, он, несомненно, выглядел озабоченным, когда нашел ее на пустоши раненую и корчащуюся от боли. Всю обратную дорогу до Уэстерли он держал ее на руках и никому не позволил до нее дотронуться, пока Дэни ее не осмотрела. Свирепея от гнева, он готов был перевернуть все окрестности в поисках негодяя или болвана, который случайно в нее попал. Но никого так и не нашли. Элисия на миг испугалась, что обнаружат Айана и заподозрят в браконьерстве его.
        Теперь она лежала в постели, рассеянно перебирая кружевную оборку пеньюара. Ей стало уже невмоготу видеть смешные рожицы на лакированной китайской ширме, но другой компании не было, и она, не удержавшись, скорчила рожицу им в ответ.
        — Они ответить вам не могут, а я могу,  — раздался шутливый голос с порога.
        Удивленная Элисия повернула голову и увидела молодого человека, который, улыбаясь, стоял в дверях. Лицо его еще носило следы недавней болезни, но тем не менее он зверски сморщился, подтверждая свои слова.
        — Если вы не остановитесь, то перепугаете этих на ширме так, что они с нее сбегут,  — засмеялась Элисия.
        — Я подозреваю, что вам так же надоело валяться в постели, как и мне,  — произнес он, опускаясь в мягкое кресло перед горящим камином.
        — Вы уверены, что уже можете разгуливать по дому?
        — Если б я остался в этой мерзкой кровати еще одну минуту, я бы к ней прирос,  — пылко заявил он.  — Кстати, я ваш деверь, Питер Тривейн.
        — Так я и подумала. Я ведь не привыкла принимать у себя в будуаре незнакомцев.  — Даже если бы Элисия не узнала в нем юношу, которого на ее глазах вынесли из кареты, она и тогда сообразила бы, кто он, потому что он был невероятно похож на Алекса своими черными с синеватым отливом волосами и орлиным профилем. Только глаза у Питера были голубыми и дружелюбными.
        — Понимаю. Надеюсь, что не долго останусь для вас незнакомцем,  — сказал он, проказливо блестя глазами.
        — Пожалуй, да, вы слишком бойки для этого,  — так же лукаво откликнулась Элисия.
        — Слава Богу! Алекс говорил мне, что вы вовсе не жеманная мышка,  — радостно засмеялся он.
        — Безусловно! Должна попросить прощения, что так безнадежно провалилась в роли хозяйки дома. Пусть это и ваш дом, но мне следовало вас принимать и развлекать, всячески заботиться… а не наоборот.
        — Пожалуйста, не надо! Тех забот, что я уже получил в этот раз, мне хватит на две жизни: Дэни вливала мне в горло свое ведьмацкое варево, а служанки щебетали и хихикали вокруг, как стая ласточек… И вдобавок все это время мне приходилось бороться со своим любопытством,  — горестно пожаловался он.
        — Насчет меня? Но вы же видите, во мне ничего интересного нет.
        — Уже одно то, что вы — моя невестка, достаточный повод для удивления. Если бы кто-нибудь сказал мне месяц назад, что Алекс женится в ближайшее время, я счел бы это бреднями. И если бы я не знал так хорошо своего братца, то решил бы, что вам удалось провернуть авантюру столетия… Однако, повидав вас, я понял: вы никогда бы не ускользнули от Алекса — то, что он хочет, он берет. Я предупреждаю вас, хотя вряд ли вы меня послушаете, не пытайтесь скрестить с ним шпаги,  — предостерег ее Питер.  — Впрочем, вижу по вашему лицу, что мои слова напрасны. Мне ли не знать брата, когда я столько раз лез на стенку после столкновений с Алексом.
        — Ваше предупреждение запоздало, я уже обожгла себе пальцы… Однако помыкать собой не позволю,  — с чувством заявила она. В зеленых глазах сверкал боевой задор.
        — Алекс не ошибся. У вас буйный нрав. Ему действительно нелегко с вами придется.  — Он весело захохотал. Мысль о том, что Алексу придется считаться с прекрасным полом, невероятно позабавила его брата.
        Однако Элисия не разделяла его веселья. Алекс не собирался тратить на нее время. Оно было занято прелестной вдовушкой. Угром она наблюдала из окна, как он отправился на верховую прогулку с леди Вудли, так уверенно предсказавшей, что Алекс к ней вернется.
        — Странно, что я никогда не встречал вас в Лондоне,  — начал было Питер, но тут в холле раздались голоса, и дверь гостиной распахнулась, пропуская Жан-Клода Д'Обержера. Граф держал в руках огромный букет чайных роз, который он преподнес Элисии. Низко склонившись, он прильнул к ее руке продолжительным поцелуем.
        — О, кто мог подумать, что вы окажетесь в таком положении. Я убил бы чудовище, которое осмелилось поднять на вас руку, мой бедный ангел!  — воскликнул он взволнованно. Карие глаза его ласкали страстным взглядом белоснежные плечи, соблазнительно вздымающиеся над пеной кружев, обрамляющих вырез ее зеленого шелкового пеньюара.
        — Так любезно с вашей стороны, граф, навестить меня, и благодарю вас за эти чудесные розы.  — Элисия поднесла душистые цветы к лицу и с удовольствием вдохнула божественный аромат.
        — Как ты себя чувствуешь, Питер?  — поинтересовался вошедший с ним Чарлз, отрывая наконец влюбленный взгляд от лежащей на диване Элисии.
        — Я мог бы умереть, а ты б и не заметил сейчас,  — съязвил Питер, глядя на завороженное лицо друга.
        Чарлз вспыхнул и бросил на него свирепый взгляд.
        — Ты просто досадуешь, что граф не принес цветов тебе.
        Озадаченный граф с извиняющимся видом посмотрел на Питера.
        — Я весьма смущен. Не знал, что у вас такой обычай… Пожалуйста, извините меня.
        Питер насупился, бросив раздраженный взгляд на Чарлза, который давился от смеха. С трудом сдерживая улыбку, Элисия объяснила огорченному графу, что это шутка.
        Граф вздернул свой узкий аристократический подбородок и надменно посмотрел на двух английских джентльменов, небрежно раскинувшихся в элегантных, обитых парчовым штофом креслах. Поджав губы, он возмущенно процедил:
        — В моей стране вежливость не позволяет подшучивать над гостем.
        У Питера хватило совести смутиться.
        — Примите мои извинения, граф, мы вовсе не хотели вас задеть.  — Он укоризненно посмотрел на Чарлза, который неловко зашевелился.  — Мой друг не имеет привычки думать перед тем, как что-то сказать.
        — Кажется, это у вас с ним общее качество, Питер,  — заметил Алекс, входя в гостиную. Он еще не успел снять костюм для верховой езды, Окинув внимательным взглядом обратившиеся к нему лица, он усмехнулся углом рта.  — Я покинул свою жену отдыхающей в полном одиночестве на краткий миг, и что застаю по возвращении? Вокруг жены целый рой поклонников… Да, дорогая, вы собрали их немало.
        — Полагаю, все же не так много, как вы, милорд,  — отозвалась Элисия.
        Он несколько растерялся, застав у нее гостей. Она почти готова была решить, что он ревнует… Но тут же отказалась от этой нелепой мысли. Разве не он вернулся только что с прогулки верхом в обществе чрезмерно обворожительной вдовушки? Если он может наслаждаться обществом других женщин, она будет поступать так же!.. Несмотря на его явное неудовольствие.
        Элисия украдкой взглянула на него из-под опущенных ресниц. Как же он был красив в своих облегающих бриджах для верховой езды, в высоких сапогах!.. Он сидел, вежливо внимая графу. Конечно, тот был красив смуглой красотой греческого бога, с великолепным профилем, чувственным ртом, а глаза, когда француз смотрел на нее, пылали страстью, но она предпочитала Алекса, его холодные правильные черты. От Алекса веяло силой и властью. Рядом с ним граф превращался в ничтожество, его белые мягкие руки выглядели женственными, жесты казались театральными.
        — Что ж, кажется, я нынче проиграл. Сегодня должен был состояться поединок… Я ждал победы, имея такую птичку. А, Чарлз?  — уныло заговорил Питер.
        — Самый большой и свирепый петух, какого я когда-либо видел! Поставил бы на него мое месячное содержание.
        — Потратить столько времени!  — расстроенно воскликнул Питер.  — И все зря. Мы устраивали матч в пику этому выскочке Питерсону с его птицей, собираясь раз и навсегда положить конец его несносной похвальбе.
        — Не знала, что петухов для петушиных боев специально тренируют,  — проявила свое невежество Элисия.  — Я думала, их просто находят и выпускают на ринг.
        Питер негодующе посмотрел на нее и возмущенно фыркнул.
        — Хорошо еще, что вы не держите пари, а то живо опустошили бы свои карманы. Это целая наука… как вырастить и подготовить настоящего бойца,  — торжественно растолковывал он ей, как малому ребенку.  — Петух должен быть в самом расцвете лет, то есть примерно двухлетка, когда вы начинаете его тренировать по особой программе, чтобы поднять до определенного уровня. Я своего тренировал около шести недель. Для практики устраивал ему поединки с другими птицами.
        — А вдруг бы он поранился?
        — Нет, ему заматывали пятки, разумеется,  — с досадой отвечал Питер.  — Элисия, неужели вы совсем ничего об этом не знаете? Им надевают шпоры только на бой.
        — Еще одни шпоры?  — рассмеялась Элисия, совсем запутавшись.  — Боюсь, для меня все это китайская грамота.
        — Шпоры, о которых говорит Питер, моя дорогая,  — объяснил забавлявшийся их невразумительной беседой Алекс,  — это специальные накладки. Их делают из серебра, длиной около двух дюймов, и они изогнуты вроде иглы хирурга… Такая вот смертельная штуковина.
        — Какой ужас!  — вознегодовала Элисия.  — Это жестоко и бесчеловечно! А вы, конечно, получаете удовольствие от этого… спорта, хотя вряд ли это подходящее название для такого безобразия.
        — Нет, по правде говоря, я нахожу подобное занятие довольно скверным. Мне такое развлечение не по вкусу,  — заметил скучающим тоном Алекс.
        — А мне это совсем не нравится, и я считаю его мерзким… хотя и не питаю особой любви к петухам.
        — Я никогда не выпущу на ринг птицу, которая не может за себя постоять,  — встал на защиту любимого развлечения Питер.  — Я трачу немало хлопот и усилий, чтобы подготовить настоящего бойца. Сам забочусь о нем… Иногда даже встаю пораньше: помогаю его кормить, а потом распариваю в корзинке с соломой… после, значит, кормежки. Так-то вот! А вечером его полагается вынуть из корзины и вылизать языком ему глаза и голову,  — продолжал он, входя во вкус, и замолчал, лишь когда слушатели брезгливо ахнули.
        — Господи Боже! Неужели ты и вправду вылизывал эту чертову птицу?  — осведомился потрясенный Алекс.
        — Разумеется, нет!  — возмущенно отозвался Питер.  — За кого ты меня принимаешь? Совсем за обормота, за сойку в павлиньих перьях? Я не болван какой-нибудь: у меня этим занимается один из конюхов.
        — Ах, на этот раз вы меня не проведете,  — улыбнулся граф.  — Вы, конечно, шутите.
        — Нет, граф, боюсь, на этот раз Питер абсолютно серьезен. Он не дурачится, а я никогда не перестаю удивляться, до каких крайностей может он дойти в своих увлечениях,  — сокрушенно покачал головой Алекс.
        — Мой Бог!  — пробормотал граф, недоуменно тряхнув кудрявой головой.  — О вы, англичане! Однако спешу, должен откланяться,  — извинился он, бросая полный сожаления взгляд на Элисию.  — Надеюсь вскоре снова насладиться вашим обществом, когда вы совсем поправитесь.  — Не сводя темных глаз с ее рта, он поцеловал ей руку.  — Очарован.
        — Благодарю вас за прелестные розы, граф,  — вежливо поблагодарила Элисия, вытягивая руку из его цепких пальцев при виде сузившихся глаз Алекса, когда он поднялся проводить гостя к двери.
        — Странный тип этот граф,  — заметил Питер после того, как француз и Алекс покинули гостиную.  — Не понимаю я этой французской трескотни. А чувство юмора у него и вовсе отсутствует.  — Неохотно поднявшись, Питер направился к двери.  — Мне лучше последовать его примеру. Я себя еще неважно чувствую.  — Он обернулся к Чарлзу.  — Ты со мной?
        — Немного погодя,  — нерешительно ответил Чарлз, сидя как на иголках.
        Питер помедлил на пороге.
        — Знаете, Элисия, а вы что надо. Не ожидал так быстро поладить с женой Алекса. При одной мысли о том, кто может ею оказаться, у меня кровь застывала в жилах. Думал, что мне вообще никакая невестка не понравится. Ей-богу! Но вы хоть куда… Породистая,  — застенчиво промямлил он, не умея толком выражать свои чувства, и поспешно удалился.
        Чарлз откашлялся и, вскочив, беспокойно переминался с ноги на ногу. Вытащив из кармана клочок бумаги, он уронил его на колени к Элисии и, залившись ярким румянцем, запинаясь, сказал:
        — Никогда не считал поэтов чем-то стоящим… Я с учением не слишком в ладах… В этом меня никто не упрекнет, но… — он замолчал, явно не находя подходящих слов.  — Но мне было просто необходимо написать вам это. Не спрашивайте, откуда взялись слова, потому как я сам этого не знаю. Никогда раньше со мной такого не случалось… — Казалось, он был ошеломлен происшедшим.
        Элисия развернула листок и прочла торопливо нацарапанные строки:
        Зелень очей ее вешней травы зеленее,
        Красное золото локонов ярко, как солнечный свет,
        Нежная кожа ее сливок нежней и белее.
        Сердце дрожит и поет, ей посылая привет.

        Она подняла глаза на молодого человека, с тревогой переминавшегося в ожидании ее приговора.
        — Чарлз… Это самый милый и самый добрый подарок за всю мою жизнь. Я буду хранить его вечно. Благодарю вас, милый Чарлз.  — Она поднялась на цыпочки и порывисто поцеловала юношу в заалевшую щеку как раз в тот момент, когда дверь отворилась и в гостиную вошел Алекс, который замер на пороге при виде такой идиллии.
        Чарлз поклонился и поспешил удалиться из гостиной, с глаз долой от нахмурившегося маркиза.
        Сердце пело у него в груди, когда он спускался по лестнице, широко улыбаясь и совершенно не замечая изумленных взглядов служанок.
        — Ну и ну, я понятия не имел, что вы так легко раздариваете свои поцелуи… Значит, лишь меня вы держите в черном теле?  — иронически поинтересовался Алекс.  — Мне вспоминаются ваши недавние слова о вашей разборчивости. Знать не знал, что неоперившиеся юнцы, едва покинувшие классную комнату, в вашем вкусе.
        В два шага мгновенным гибким движением он оказался перед Элисией.
        — У меня сложилось впечатление, явно ошибочное, что вам нравятся поцелуи и ласки мужчины,  — он резко привлек ее к себе.  — Что именно в ответ на них загорается огонь у вас в крови и перехватывает дыхание, а сердце бьется часто и неровно. Разве не бросает вас в жар, когда он покрывает ваше молочно-белое тело своими поцелуями?  — хрипло бормотал Алекс, медленно лаская губами ее шею, покусывая мочки нежных ушек. Его руки сомкнулись вокруг Элисии, притягивая ее все крепче к мускулистой груди, так что заныл едва заживший бок.
        Элисия затрепетала, когда он раздвинул губами ее губы и стал целовать жадно, страстно, завладев ее ртом с неуемной властностью, словно был не в силах отпустить. Затем он подхватил ее на руки и понес в свою спальню. Там он бережно положил ее на постель, в которой спала она лишь один раз. Закрыв глаза, Элисия ждала. Она хотела этого, пусть даже с его стороны это вызвано желанием, а не любовью. Она все примет от него… И к черту гордость!
        Элисия почувствовала, как скользят по ее телу сильные, нетерпеливые руки, стягивая пеньюар, рубашку, пока оба они не сплелись в одно целое, нагие…
        Алекс шептал ей на ухо ласковые слова, покрывал губы и веки легкими, нежными поцелуями.
        — Неужели тебе нужны поцелуи другого? Разве Чарлз или этот шаркун-французик могут дать тебе такое?  — требовал он ответа, жадно целуя ее в полуоткрытый рот, погружая пальцы в рассыпавшиеся локоны…
        Задыхаясь, она пролепетала:
        — Это была простая благодарность. Он написал мне прелестное стихотворение. Такое милое… Я всего лишь поблагодарила его.
        — Чарлз написал стихотворение? Ты истинная волшебница… Обволакиваешь паутинкой своих чар нас, простых смертных, ничего не подозревающих. Так и быть, за твои чары я дам тебе нечто большее, чем слова на клочке бумаги.
        Элисия самозабвенно отдалась его пылкой страсти. Она отвечала поцелуем на поцелуй, лаской на ласку, пока он не застонал от желания и восторга. Тогда он взял ее быстро и жадно, а после они лежали, тяжело дыша, не отрываясь друг от друга. Ее щека была прижата к его груди, и бешеный стук мужского сердца гулко отдавался у нее в ушах.
        — Обо мне говорят, что я дьявол, прямехонько из преисподней, а вы, миледи, названы в честь рая, элизиума древних греков. Они лишь искали рай, а я его нашел и сейчас держу в объятиях,  — хрипло шептал Алекс, целуя ее лоб и волосы.  — Забери меня снова туда, Элисия,  — потребовал он.
        Молодая женщина грустно улыбнулась. Рай и ад… В каждом из них было и то и другое.



        Глава 12

        Имеет Ужас облик человека,
        У Зависти людской обычный лик,
        И у Жестокости в груди людское сердце,
        Притворство рядится в одежду большинства.
    У. Блейк

        — Леди Тривейн, пожалуйста, проснитесь. Леди Тривейн!
        Элисия протестующе забормотала и зарылась поглубже в подушки, натягивая на голову одеяло. Но настойчивый голос не унимался, продолжая жужжать над ухом.
        — О, пожалуйста, ваша светлость, вам обязательно надо пойти,  — жалобно твердил скрипучий голос, пока наконец Элисия не почувствовала, что ее трясут, вырывая из объятий сна.
        Она перевернулась на спину и стала всматриваться в темноту.
        — В чем дело?  — сонно проговорила она.
        — Это я, ваша светлость,  — тихо прошептал кто-то рядом с кроватью.
        Элисия протянула руку и, отдернув полог, с трудом различила в слабом свете прогоревшего камина щуплую, дрожащую фигурку.
        — Кто это?
        — Я — Энни, горничная верхних комнат. Я… иногда помогаю Люси.
        — Энни?  — Элисия никак не могла проснуться.  — Ну хорошо… — Она снова зевнула и вздохнула.  — Так чего ты хочешь от меня в такой час? Сейчас наверняка за полночь.
        — Около двух, ваша светлость,  — поторопилась уточнить Энни.
        — Около двух!  — Элисия подскочила и села на постели. Последние остатки сна как ветром сдуло.  — В чем дело?
        — У меня для вас записка. Мне велено сказать вам, что это дело жизни и смерти,  — прошептала девушка и сунула ей в руку хрустящую бумажку.
        Элисия осторожно взяла ее, недоверчиво глядя на юную служанку.
        — От кого это?
        — О-ох! Мне нельзя говорить. Это секрет… И я дала слово молчать.
        Элисия отбросила невесомое одеяло и неохотно выбралась из теплой постели, нащупав ногами на ковре домашние туфельки. Подойдя к камину, она развернула записку и пробежала ее глазами в слабом свете.
        — Достань из гардероба мой плащ, Энни. Темный, с меховым капюшоном… Да поскорее. Нам надо спешить!
        Закутавшись в плащ, Элисия опустила пониже капюшон, закрывая волосы и верхнюю часть лица.
        — Есть тут какая-нибудь черная лестница, которая выведет нас к конюшне?  — спросила Элисия девушку.
        — Да, да. Есть боковая лесенка, для слуг.
        — Покажи мне ее, да побыстрее. Но не шуми. Никто не должен знать о нашем уходе,  — предупредила она служанку, торопясь из комнаты. Край ее плаща взметнулся и задел столик, сметая со стола записку с посланием. Листок взлетел и, кружась, опустился посреди ковра.
        Элисия следовала за мерцающим огоньком свечи в трясущихся руках маленькой служанки по, казалось, бесконечным темным коридорам, пока Энни не остановилась около неприметной узкой двери.
        — Вот она, ваша светлость. Будьте осторожны, она очень крутая. Конюшни будут у вас справа.
        — Спасибо, Энни. Я потом стукну в дверь дважды, и ты меня впустишь,  — проговорила Элисия.  — Не знаю, как долго задержусь.
        — Ох, ваша светлость!  — испуганно воскликнула Энни.  — Я боюсь оставаться тут в темноте…
        — Энни, в доме с тобой ничего не случится.
        — Ну, никогда нельзя знать, что случится ночью… Вдруг придет один из этих… французишек… Они могут горло перерезать,  — в страхе забормотала Энни,  — после того как сделают с тобой чего похуже… Вы знаете, о чем я говорю.  — Она стояла и многозначительно кивала головой, съежившись и обхватив себя тщедушными руками.
        — Пока ты будешь сидеть тихо как мышка, ты будешь в полной безопасности. Просто сиди и жди меня,  — уверенно сказала Элисия. Она решительно усадила служанку на стул у двери, и та присела на краешке, дрожащая, как пламя ее свечи.
        Добравшись без каких-либо происшествий до конюшни, Элисия вошла в нее через боковую дверь, которую нельзя было увидеть из дома. В ноздри ей ударил сильный запах лошадей и сена. Она бесшумно двинулась вдоль стойл, сопровождаемая легким приветственным ржанием. В дальнем углу конюшни слабо светился фонарь.
        — Айан?
        — Ш-ш-ш!  — Джимс приложил палец к губам, предупреждая дальнейшие восклицания.  — Нам вовсе ни к чему будить всю конюшню, мисс Элисия.
        — Айан, что с тобой случилось?  — Взволнованная Элисия опустилась около него на солому и нежно взяла в ладони его голову.
        — Думаю, ты не поверишь, если я скажу, что задумался и налетел лбом на дерево?  — слабым голосом пошутил он.
        — Не надейся, не поверю. Судя по запаху, это была скорее драка в пивной,  — возмутилась Элисия, брезгливо морща носик. Смочив водой клочок ваты, она приложила его к заплывшему глазу брата и крепко придержала, несмотря на то что он дернулся.
        — Не знаю, зачем Джимсу понадобилось из-за этого вызывать тебя. Тебе и самой-то еще рано вставать с постели. Я, Джимс, потом с тобой разберусь,  — сердито проворчал Айан сквозь стиснутые зубы.
        — Ну, ну, молодой хозяин,  — принялся увещевать Айана Джимс, совсем не пугаясь грозных обещаний наказания.  — Откуда было мне знать, насколько серьезно вы ранены? Вы были просто залиты кровью… кругом… и вид у вас был полумертвый. Мисс Элисия никогда бы мне не простила, если б я ее не позвал, а вы бы взяли и умерли или еще чего.  — Озабоченно покачав головой, он задумчиво добавил: — Получается, что здешние края для Димерайсов небезопасны.
        — Джимс был прав, что позвал меня, и хватит об этом. Важно другое, Айан, что все-таки с тобой приключилось? Вряд ли дерево сумело поставить тебе такой синяк под левым глазом,  — сухо проговорила она, осторожно стирая с его лица кровь и грязь.
        — Да, молодой хозяин Айан, засветили вам мастерски,  — заметил Джимс.
        — Я это и сам ощущаю,  — буркнул предмет их внимания.
        — По крайней мере ты становишься похож на человека,  — удовлетворенно вздохнула Элисия, присев на корточки и передавая Джимсу использованные обрывки холста.  — У тебя еще где-нибудь болит?
        — Гордости моей нанесен смертельный удар плюс еще пара крепких ударов в живот,  — отвечал он, осторожно ощупывая живот.
        — Бьюсь об заклад, что вы тоже нанесли кому-то небольшой урон, прежде чем вас уложили,  — хмыкнул Джимс, со смаком представляя себе сломанные носы и выбитые зубы.
        — Не такой, как хотелось бы… Но могу тебя заверить, мои кулаки они забудут не скоро,  — мрачно откликнулся Айан.  — Им придется всю ночь заниматься своими синяками.
        — Да, вы всегда умели ударить в самое чувствительное место,  — гордо кивнул Джимс, прополаскивая окровавленные бинты в ведре.
        — Однако сегодня они со мной быстро разделались,  — невесело признался Айан,  — как следует вытерли мною пыль!
        — Их было больше одного?  — Элисия возмутилась, что на брата напала целая шайка головорезов.
        — Там, милая сестричка, была парочка здоровенных парней с огромными кулачищами, которых я не решился бы пригласить на чашку полуденного чая.
        — Ох, Айан, когда станешь серьезным! Тебе чуть мозги не вышибли, лицо превратили в сплошное месиво, а ты отпускаешь шуточки, которые я вовсе не нахожу забавными,  — чуть не плача взорвалась Элисия.
        — Прости, дорогая, я не хотел тебя сильно расстраивать. Иногда шутка, даже не очень удачная, помогает.
        — Нет, это я должна просить прощения за то, что набросилась на тебя,  — с раскаянием возразила Элисия.  — Но если б ты только знал, как я тревожусь, что не могу представить тебя мужу или друзьям. Ты бродишь ночами по всей округе, встречаешься со всяким отребьем… Надеваешь чужую личину. Я знаю, ты в чем-то замешан, но, может, я могу помочь?
        — Слишком многое поставлено на карту с этим маскарадом, чтобы я мог рисковать,  — отвечал Айан, пристально глядя в глаза им обоим.  — Будущее Англии может оказаться в опасности.
        — Ох!  — встревожилась Элисия.
        — Сейчас это самое важное,  — продолжал объяснять Айан.  — Кроме того, я нахожусь здесь не под своим именем. Меня здесь знают как Дэвида Фрайдэя.
        — Дэвид Фрайдэй!  — воскликнула Элисия.  — Быть не может! Это о тебе рассказывала Луиза!
        — Луиза Блэкмор?.. Она говорила обо мне?  — вспыхнул до корней волос Айан.
        — Да, именно она,  — отвечала Элисия, от которой не укрылся румянец на лице брата.  — По правде говоря, она как будто влюблена в тебя.
        — Правда? Луиза питает ко мне… Она ко мне неравнодушна?  — переспросил он, и голубые глаза его засияли.
        — Неравнодушна? Вряд ли, скорее ты произвел на нее сильное впечатление.  — Элисия озадаченно уставилась на брата.  — Однако зачем тебе понадобилось брать чужое имя?
        — Когда не знаешь, кто враг и что у него на уме, поневоле задумаешься, чтобы не провалить свое задание. В министерстве могло упоминаться мое имя, а, как говорится, и у стен есть уши. Возможно, это излишне, но никакая предосторожность не чрезмерна, если способствует успеху дела.
        — Понимаю… Похоже, все это очень опасно,  — задумчиво проговорила Элисия, вглядываясь в разбитое лицо брата.
        — Да, эти ребята с чужаками не церемонятся. Мне не хотелось бы видеть тебя поблизости от них, Элисия. Поэтому мне так не нравится вмешивать тебя в эту историю… Даже на расстоянии.
        — Как им удалось узнать, кто ты на самом деле?
        — Они этого пока не знают, или я уже кормил бы собой рыб, а не лечил ушибы.
        Элисия содрогнулась при мысли о том ужасе, который мог бы произойти. Она нежно сжала руку брата, словно не собираясь выпускать никогда. Айан улыбнулся и, понимая ее тревогу и страх, ответил ласковым пожатием.
        — Они считают меня простым матросом, которого за какие-то махинации вышвырнули из флота и который слишком привязан к бутылке, чтобы быть надежным.  — Он брезгливо втянул ноздрями воздух, принюхиваясь к своей одежде, от которой разило дешевым виски.  — Я из осторожности, прежде чем приближаться к ним, хорошенько побрызгал на себя этим жутким зельем. На случай, если меня увидят, что и произошло. Они меня заметили,  — заключил он с досадой.
        — Приближаться к кому?  — тревожно поинтересовалась Элисия.
        — К весьма коварной шайке контрабандистов.
        — Здесь, у нас? Но я считала, что большинство этих историй — пустая выдумка… Да и какое значение имеют для тебя, морского офицера, несколько бочонков коньяка и сколько-то ярдов бархата?
        — Здешние контрабандисты поставляют сюда не только запрещенные товары, они переправляют к нам из Франции шпионов, которые крадут и покупают секретные сведения. Это может слишком дорого обойтись нашей стране и нашему народу.
        — Измена?  — прошептала Элисия.  — Но ведь ни один англичанин не посмеет предать свою страну. Ты в этом уверен?
        — Да,  — мрачно отозвался Айан.  — Однако есть люди, готовые опуститься до самых низких преступлений ради своей выгоды. Они душу продадут за несколько золотых соверенов.
        «Кто же способен на такое предательство — измену своей родине?» — задумалась Элисия, морща лоб.
        — Сквайр Блэкмор,  — ответил Айан на ее невысказанный вопрос.
        — Сквайр? О нет! Это невозможно. Почему ты решил?.. Он… он же просто хвастливый павлин!  — недоверчиво воскликнула Элисия.
        — Павлин? Пожалуй, но под блестящим оперением скрывается алчный, жаждущий власти человек. Он затаился, как свернувшаяся змея, и готов ужалить того, кто встанет у него на пути. Разыгрывая радушного хозяина, он в то же время морит голодом своих арендаторов. Он обращает к гостям приветливое, добродушное лицо, одновременно запугивая окрестных жителей жестокими требованиями и угрозами.
        Потрясенная Элисия не верила своим ушам. Сквайр Блэкмор? Контрабандист и предатель? Он выглядел просто шутом, надутым хвастуном, подобострастно лебезящим перед влиятельными знакомыми. Ей и в голову не приходило, что он может быть опасен. Хотя если вспомнить, как грубо он обходился с Луизой… Как внезапно возникал то здесь, то там, как ничто происходящее в зале не ускользало от его внимания, словно ждал опасности и ему приходилось все время быть начеку.
        Ее одурачила, ей затмила глаза кричащая яркость его наряда, и она не разглядела за сверкающими тряпками человека… за всем этим блеском… за этой мишурой.
        — Мы должны поймать этих изменников за руку, прежде чем они осуществят свои планы,  — продолжал суровым голосом Айан.
        Элисия пристально изучала брата, когда он говорил. Он переменился больше, чем она думала. Теперь перед ней был целеустремленный, решительный мужчина, который не даст пощады врагу.
        — Мне не хотелось бы вмешивать в это тебя, Элисия, но ты могла бы раздобыть для меня некоторые сведения. Ты можешь стать моими глазами и ушами. У тебя есть доступ в Блэкмор-Холл, которого я лишен. Ты должна присматриваться ко всем гостям, особенно пристально наблюдать за незнакомцами. Кроме того, я хочу, чтобы ты не выпускала из виду сквайра и тех, с кем он ведет приватную беседу. Правда, я сомневаюсь, что он будет вести себя настолько открыто, однако никогда не надо пренебрегать очевидным, зачастую это лучший способ притворства. Хотя есть один человек, в котором я особенно заинтересован… В нем и во всех его передвижениях. Это граф Д'Обержер.
        — А он какое имеет к этому отношение?  — изумилась Элисия.
        — Он и есть наш французский шпион.
        — О нет!
        — Ты встречала его?  — резко спросил Айан, в глазах его загорелся интерес. Вернее, в одном глазу, так как второй совсем затек от удара.
        — Да, встречала,  — грустно ответила Элисия.  — Поверить не могу, он казался мне таким искренним. Я знаю, он француз, но ведь он ненавидит Наполеона. Его имения были конфискованы, Бонапарт сделал его нищим. Как же он может оказаться его агентом?
        — Он — его агент,  — сурово произнес Айан.  — Сейчас он располагает секретными документами, выкраденными из военного министерства. Граф попытается доставить их во Францию. У нас есть доказательства приверженности Д'Обержера Наполеону. Француз лгал, утверждая, что его имения конфискованы, если только они у него вообще были. Возможно, он даже и не граф. А если он и вправду тот, за кого себя выдает, возможно, он принадлежит к числу тех своих соотечественников, которые служат Наполеону в расчете вернуть свои земли.
        Элисия тяжело вздохнула. Неужели все были не теми, кем казались? Неужели все вокруг непрерывно притворялись, разыгрывая бесконечную шараду? Даже она скрывала свои истинные чувства от других. Как легко стала слетать ложь с ее губ!
        — Наверняка граф тщательно спрятал эти документы, так что если ты увидишь или услышишь что-либо необычное, немедленно сообщи об этом Джимсу, а он даст знать мне. Наши корабли бороздят пролив, охраняя страну, но мы не можем допустить, чтобы они нас заметили и скрылись. У нас есть основания полагать, что шпионы ждут французский военный корабль. На нем они хотят убраться восвояси, прихватив с собой сведения особой важности. Это произойдет в ближайшие несколько дней. В субботу первая безлунная ночь. До сих пор они не могли рисковать: мешала полная луна.
        Айан поднялся, увлекая за собой Элисию. Он ласково обнял сестру.
        — Ты только наблюдай и слушай, ничего больше, никакого вынюхивания и подсматривания. Не дай Бог, попадешь в беду. Джимс будет сообщать мне о твоем здоровье…
        — Но, Айан, я совсем выздоровела,  — прервала его сестра.
        — Ты все еще слаба, и, зная твою горячность, повторяю, что не хочу рисковать твоей жизнью. Предупреждаю, Элисия, это не игра. Люди, которые нам противостоят, опасны. Они не моргнув глазом уберут тебя со своего пути. Вот почему Джимс должен знать обо всем, что ты делаешь, а ты должна обо всем ему докладывать. Решено, дорогая?
        — Да, Айан,  — неохотно пообещала девушка.  — Я буду осторожна.
        Айана, казалось, успокоило ее обещание, но он предупредил:
        — Теперь ты больше, чем когда-либо, понимаешь, почему мое настоящее имя должно оставаться в тайне. Никто не должен знать обо мне или моей миссии, потому что нам неизвестно точно, кто друг, а кто враг. Теперь тебе надо идти, пока ты совсем не продрогла. Меня очень тревожит, что пришлось тебя посвятить в это дело. Один Бог ведает, как бы мне хотелось видеть тебя как можно дальше от побережья и подальше от этой истории.  — Голос Айана зазвенел от волнения.
        — Не беспокойся обо мне, Айан. Со мной все будет в порядке, а у тебя и так довольно забот,  — с преувеличенной бодростью заявила Элисия.  — Кроме того, они не осмелятся причинить вред маркизе. Мне ничего не грозит, а вот о Луизе этого не скажешь,  — мягко добавила она.  — Я привязалась к ней и уверена, что девушка в этом не замешана.
        — Конечно, нет… Она же невинна как дитя!  — в отчаянии воскликнул Айан.  — Я тоже тревожусь о ней, но что я могу сделать?  — Он понурил голову.  — Она пострадает в любом случае, а имя ее будет замарано.  — Он посмотрел на тихо стоявшую рядом Элисию.  — Присмотри за ней, прошу тебя. Ей понадобится друг, к которому она сможет обратиться, найти защиту… — Он замолчал, не в силах продолжать, терзаемый ролью, которую вынужден играть в ее жизни.  — Она не захочет меня видеть.
        — Я присмотрю за ней, Айан, но думаю, ты не прав в отношении Луизы. Когда она узнает правду, она все поймет и не станет питать к тебе ненависть.
        — А теперь иди, дорогая,  — прошептал Айан. Он смирился с избранным путем и слабо верил утешениям сестры.
        Она быстро поцеловала его в щеку и, натянув на голову капюшон, безмолвно покинула конюшню в сопровождении Джимса, который упорно отказывался отпустить ее одну.
        — Джимс,  — умоляюще прошептала Элисия, когда они уже стояли около маленькой боковой двери.  — Последи за ним. Ему понадобится твоя помощь больше моей.
        — Ну-ну, мисс Элисия, вы просите меня присмотреть за ним, а он просит меня присмотреть за вами, притом оба знаете, что не будете меня слушаться. Вы всегда поступаете так, как вам заблагорассудится… Оба упрямые. Что бы я ни сказал, вас это не остановит,  — посетовал верный слуга.
        — Бедный Джимс, мы вечно испытываем твое терпение. Верно?  — В голосе Элисии прозвучало раскаяние.
        — Ну, отрицать этого я не стану: правда есть правда,  — ухмыльнулся Джимс, никогда и не желавший другого.  — Вы же знаете, я не выношу тихоньких и кротких… Мне нравятся бойкие, азартные, с норовом. Вот эти по мне.
        — Все-таки, Джимс, как это ни трудно, постарайся приглядеть за Айаном. Ладно?  — прошептала она напоследок и скрылась за узкой дверью.


        В ответ на стук Энни впустила Элисию, не скрывая радости, что госпожа вернулась целой и невредимой. Натерпевшись страха от своего одинокого ночного бдения в темноте, с огромными глазами на побледневшем личике, она с облегчением поспешила вернуться в постель. Когда они с Элисией возвращались длинными, запутанными коридорами, девушка держалась за ее руку мертвой хваткой.
        Продрогшая Элисия стащила с себя плащ и, бросив его на кровать, подошла к огню. Свет камина струился сквозь тонкую батистовую ночную рубашку, очерчивая стройный силуэт. Протянув перед собой застывшие руки, она стала их растирать, перебирая в памяти разговор с братом.
        Стараясь унять дрожь, Элисия обхватила себя руками, подозревая, что дрожит не столько от холода, сколько от волнения. Она задумчиво всматривалась в пламя, размышляя, может ли чем-то помочь Айану, и не видя такой возможности. Она не знала даже, с чего начать: как вести себя, к чему прислушиваться. Теперь, когда она знала правду, каждый поступок, даже невинный, покажется ей подозрительным. А как быть с Луизой? Что станет с бедняжкой после разоблачений Айана? Неужели брат не напрасно боится презрения девушки? Если б только…
        Внезапно мысли ее были прерваны каким-то звуком. Элисия резко обернулась. В темном углу спальни, не замеченный ею, сидел Алекс. Сколько времени он здесь провел?
        — Где ты была?  — наконец спросил он тихим голосом, который не предвещал ничего хорошего.
        Она не могла вымолвить ни слова. Слова, казалось, застыли у нее в горле. Она не могла оторваться от его золотых глаз, прожигавших ее, будто видевших ее насквозь.
        — Не успела придумать для меня никакой сказки? Полагаю, у меня есть некоторое право знать. В конце концов я — твой муж. Или ты об этом уже забыла? Возможно, ты не считаешь, что я вправе знать, куда исчезает моя жена посреди ночи… Какое важное свидание заставило ее не побояться холодного ветра и забыть о своем нездоровье? Ради кого?
        Он встал и медленно направился к ней, словно леопард, выследивший добычу. Элисия всей кожей ощутила ярость, которой кипело все его существо, когда он остановился перед ней, преградив дорогу к побегу, если б ей вздумалось бежать… Лорд Тривейн посмотрел на Элисию сверху вниз, обдавая ее ледяным холодом.
        — Надеюсь, ты не прогадала?  — глумливо поинтересовался он. Губы его брезгливо скривились, а глаза с холодным презрением оглядывали ее, ошибочно приписывая злость щек и блеск глаз не жару камина и внезапности своего появления, а удовлетворенной страсти.  — Согрел ли тебя любовник в своих объятиях, прогнал ли жаром своего тела твою дрожь?
        Резко отвернувшись, словно не силах глядеть на нее, он заходил по комнате перед пылающим огнем, который словно еще больше распалял его гнев. Немного погодя он остановился и посмотрел на Элисию.
        — Ну? Неужели нет более-менее сносного объяснения, извинения или сладкой лжи, чтобы попытаться меня обмануть? Или вы так и будете стоять, нагло признавая, что встречались со своим любовником? Ну же!
        — Я не стану ни лгать, ни извиняться. Я не скажу ничего. Можете верить во что угодно. Хотя должна вас предостеречь, что не вся правда лежит на поверхности, то, что кажется истиной, не всегда ею является,  — тихо проговорила Элисия, не имея возможности защититься, не нарушая слова, данного Айану. Алексу оставалось или найти в себе силы поверить, или убедить себя в неверности жены.
        — Вы меня предупреждаете?  — недоверчиво переспросил Алекс, потрясенный таким ответом.  — Что ж, мадам, вы сказали правду: именно вы совсем не та, какой считают вас люди! Невинная юная девушка, милая и деликатная и такая добродетельная.  — От его смеха у Элисии мурашки забегали по коже.  — Вы — истинная дочь Евы. Притворство и обман для вас естественны как воздух. Вы подобны остальным женщинам: вашу кровь будоражат краденые поцелуи, чужие мужья. Вы превращаете в насмешку понятие добродетели. Ваша лживость и притворство почти сумели одурачить меня, и я не понял вашей истинной сущности, мадам.  — Он отвернулся от нее, полный презрения к собственной глупости, а затем вдруг кинул ей тонкий листок бумаги.  — Вряд ли мне известен этот Айан. Наверное, он один из ваших прежних любовников. Возможно, на деле вы направлялись в Лондон к нему, и ваш рассказ о бессердечной и жестокой тетке, о поисках работы всего лишь очередная ложь? А может быть, даже вы были наняты сэром Джейсоном и помогали ему расставлять для меня ловушку? Должен вас поздравить, мадам, вам блестяще удалась роль невинной девушки.
        — Вам лучше, чем кому-либо другому, должно быть известно, что вы — первый и единственный мужчина, которому я принадлежала,  — только и вымолвила Элисия.
        Руки Алекса судорожно сжались, на щеках заиграли желваки; он не мог больше сдерживать полыхавшую в нем ярость. Отвернувшись от Элисии, которая смотрела на него своими огромными зелеными глазами, будто обвиняла его в каком-то преступлении, он обвел глазами комнату, и взгляд его уперся в куколку с фарфоровым личиком, которая словно дразнила его своей нарисованной улыбкой, олицетворяя все женское неизбывное предательство. Жилы у него на шее мучительно напряглись, ему захотелось уничтожить, растоптать эту улыбку. Рука его протянулась, схватила куклу, и, не обращая внимания на отчаянный крик за спиной, он швырнул ее на пол, этот символ всего, что он ненавидел. И она осталась там, сломанная, с разбитым вдребезги лицом.
        Элисия проскользнула мимо него и упала на колени, на острые фарфоровые осколки. Склонившись над куклой, она подняла кусочек лица… Белокурый локончик жалко свисал с раздавленной головки. Элисия распростерлась на ковре, защищая всем телом сломанную куклу. Отчаянные, безудержные рыдания, исторгнутые из самой глубины души, сотрясали хрупкое тело.
        Алекс застыл на месте, ошеломленный собственным взрывом, внезапной потерей самообладания. Наконец плач Элисии вернул его на землю. Растерянно глядел он на лежащую у его ног фигурку, сотрясаемую душераздирающими рыданиями. Он взял ее за плечи, собираясь поднять, но она вырвалась, отпрянула, словно обожженная его прикосновением, и затихла в углу, как побитый щенок.
        Алекс тихонько выругался. Решительно подхватив ее под руки, он поднял ее с ковра и крепко удерживал на месте, несмотря на ее усиленные попытки освободиться.
        — Успокойся, Элисия. Бог мой, я не собираюсь тебя бить. Тебе незачем вырываться.
        Тогда Элисия сдалась и обмякла в его руках, а он продолжал крепко прижимать ее к груди. Затем он бережно положил ее на атласное одеяло и ставшими вдруг странно неуклюжими пальцами откинул с нежного лба жены пышные волосы.
        — Элисия, погляди на меня,  — велел он, но ее невидящие глаза уставились в пространство. Лицо ее покрылось мертвенной бледностью, заплаканные глаза покраснели, веки набрякли. Нагнувшись, он высвободил из судорожно стиснутых пальцев осколок разбитой куколки.
        — Я тебя ненавижу,  — прошептала Элисия безучастным голосом, когда Алекс, смочив носовой платок водой из графина, стоявшего на прикроватном столике, протер ей исцарапанные ладони.
        Закончив, Алекс встал и холодно ответил:
        — Взаимно, мадам.
        С этими словами он удалился. Элисия услышала, как дверь между их комнатами захлопнулась… Закрылась не просто дверь между соседними спальнями… Приподнявшись на локте, она откинулась на подушки и полусидя посмотрела на беспорядок на полу. Там лежали разбитые его властной рукой все ее надежды и мечты, все ее иллюзии и убеждения, небрежно и беспощадно уничтоженные в один миг свирепой ярости.
        Стоило ей о них горевать? Если быть честной, ей следовало признаться себе самой, что она уже почувствовала, как эти идеалы постепенно разрушаются, ей просто не хотелось в этом сознаваться. Возможно, потому, что это было единственным ее достоянием, единственной жизненной опорой. Даже ложная вера гибнет с трудом. Все, что она хотела от жизни, это быть любимой и лелеемой, желанной и защищенной. И жить в кругу своей семьи. Если она утратит веру в эти мечты, что ей останется? Нет, скорее она согласится умереть, чем расстаться с ними.
        В чем ее вина? Чем заслужила такой жестокий удар? Элисия сдавленно засмеялась. Она полюбила дьявола… Конечно, теперь она должна терпеливо принимать все сюрпризы судьбы.



        Глава 13

        В траве скрывается змея.
    Вергилий

        Элисия пробежала пальцами по тонкой тисненой коже переплета лежавшей у нее на коленях книги. Впадинки узора были шершавыми на ощупь. Алекс снова отправился куда-то на верховую прогулку с леди Вудли. Это ни для кого не было секретом. Лорд Тривейн прямо сообщал ей, куда именно он отправляется и с кем, он явно наслаждался, говоря это. Судя по всему, его не волновало холодное молчание жены и то, что она не отвечала на его вызов.
        Интересно, сколько было у него уже свиданий с вдовой? Встречались ли они в каком-нибудь укромном местечке? Что ж, леди Вудли оказалась права: она вернула прежнего любовника. Элисия представила торжествующую улыбку, с которой обольстительная вдова заглядывает в золотые глаза Алекса. Что ж, пусть берет его себе… Элисия презирает Алекса за его поступок, испытывает к нему отвращение. Нет, неправда! Себя она обманывать не могла. Она все еще была им покорена. Несмотря на всю свою рассудительность, она любила Алекса больше чем когда бы то ни было. Она сгорала от желания. Невыносимо было видеть в глазах любимого человека отвращение и презрение… Как ужасно было лишиться его уважения! Последняя судомойка значила для лорда Три-вейна больше, чем собственная жена.
        Но могла ли она всерьез винить в этом Алекса? Улики против нее были неопровержимы. И вместе с тем что могла она поделать? Она дала слово чести, и нарушить его было невозможно. Элисия не могла рисковать жизнью любимого брата, но не только для него могли оказаться трагическими последствия нарушения данного ею слова.
        Остается лишь ждать, набравшись терпения. И возможно, однажды Алекс узнает правду об этой ночи. А пока руки Элисии были связаны, и от этого еще более нестерпимыми казались бесконечные тоскливые дни, полные мук ожидания. Не в силах рассеять недоразумение, Элисия лишь беспомощно наблюдала, как пропасть между ней и Алексом расширяется.
        Если бы произошло хоть что-нибудь! Однако все ее настороженное внимание не давало никаких сведений, заслуживающих передачи Джимсу для Айана. Сквайр не искал личных встреч с графом, по крайней мере на глазах у Элисии. Они поддерживали обычные добрососедские отношения, находясь в обществе других гостей.
        Элисии трудно было привыкнуть к мысли, что сквайр — контрабандист и предатель. Она наблюдала, как забавляет он гостей веселыми рассказами, улыбаясь благодушной улыбкой ангела-хранителя. А граф… Как легко поддалась она на его лесть и жалостливые рассказы! Он продолжал искать ее общества, навязывая свое внимание с еще большей пылкостью. Тем более что Алекс проявлял недвусмысленное внимание к леди Вудли, вызывая самые разные толки среди гостей, и был глух и слеп к ухаживаниям француза за маркизой.
        Все они жили словно на краю пропасти. Это ощущение усилилось как-то вечером, когда в огромной гостиной Блэкмор-Холла гремел смех после одной из многочисленных историй, которыми сквайр потчевал своих гостей. Его смех заглушал все другие голоса.
        Элисия подумала не без некоторого цинизма, что обстановка напоминает последние дни Помпеи: ничего не подозревающие люди веселятся в преддверии гибели, и только она знает о грядущем.
        Каков же будет конец, последний акт этой шарады перед тем, как опустится занавес? Сквайра и графа ждет суд за измену, Луизу и миссис Блэкмор — позор… Как встретят они этот удар судьбы? Смогут ли избежать печальной славы?
        Миссис Блэкмор. Сможет ли она выдержать это испытание? Несомненно, что она во всем опиралась на сквайра, внимала каждому его слову и жесту. Она сидела в уголке своей роскошной гостиной, словно маленькая мышка в комнате, полной гладких сытых кошек. Кутаясь в неизменную шаль, она робко поглядывала на окружающих. Несмотря на все усилия, Элисии ни разу не удалось вовлечь ее в разговор или даже в простой обмен любезностями. Впрочем, это, кажется, не удавалось никому, и немного погодя гости просто переставали обращать на нее внимание, забывая о существовании миссис Блэкмор.
        В этот день, глядя на мрачные тучи, надвигающиеся с запада, Элисия узрела в них нечто пророческое. Последние два дня небо было ясным, а море спокойным. Затишье перед бурей повисло в воздухе, как готовый опуститься топор палача.
        — Мекая буря собирается,  — коротко заметил Питер, подходя вслед за Элисией к окну. Отдаленный раскат грома прогремел грозным предупреждением, и они постояли молча, наблюдая, как тяжелые грозовые облака с рваными черными краями все ниже нависали над морем.
        — Вот поэтому зимой я предпочитаю Лондон,  — сказал Питер, подскочив, когда на горизонте ослепительно сверкнула молния.  — Впрочем, до нас она докатится не скоро.  — И добавил, поглядев на Элисию: — Разумеется, эта буря ни в какое сравнение не идет с той, которая нагнетается здесь, в доме. Тут воздух скоро можно будет резать ножом, так он загустел от напряжения. Что, черт побери, вы сотворили с Алексом, что у него вся шерсть дыбом? Никогда не видел его таким грубым и недоступным.
        — Так, одно недоразумение. Разница во мнениях,  — равнодушно ответила Элисия.
        — Ничего себе разница! Страшно подумать, что же будет, когда вы поссоритесь no-настоящему, если это всего лишь несходство мнений,  — недоверчиво покачал головой Питер.  — Когда вы входите в комнату, где находится он, ощущение такое, будто машут красной тряпкой перед уже разъяренным быком. Алекс ходит повсюду мрачнее тучи. Я боюсь при нем глазом моргнуть, кажется, он тут же оторвет мне голову. А вы… Вы держитесь отрешенно и холодно, словно монахиня, удалившаяся от мирской суеты. Конечно, это не мое дело,  — продолжал он, несмотря на непроницаемое выражение лица Элисии,  — и я не собираюсь трогать осиное гнездо, задавая вопросы Алексу, но все-таки, что заставило вас вцепиться друг другу в горло?
        — Недоразумение,  — рассеянно повторила Элисия почти самой себе,  — которое я не имею права разъяснить, а пока я этого не сделаю, примирение невозможно.  — Голос ее прозвучал сдавленно и грустно.
        Питер обнял ее за плечи и сочувственно улыбнулся. Он действительно выступал в новой роли мудрого и многоопытного советчика. Господи, он вдруг и в самом деле почувствовал себя стариком рядом с Элисией, хотя был всего двумя годами старше. Растерянно осознав это, он ободряюще заметил:
        — Алекс — гордый, как дьявол… Чересчур гордый, как Люцифер. Все всегда считались с его желаниями. А тут вдруг встречает непреодолимую преграду, да еще в лице прекрасной женщины!  — Питер рассмеялся.  — Вы с ним слово за слово. Он настолько упрям и так закоснел в своих привычках, что принять вашу независимость ему не под силу. Да я едва могу поверить своим глазам при виде того, что вам сходит с рук!
        — Я тоже привыкла поступать по-своему и не могу относиться спокойно или подчиняться его надменному, самозваному… господству!
        — Что ж, вам удалось добиться большей воли, чем когда-либо удавалось мне! А я выдержал не одну схватку со старшим братцем. Может, в этом все и дело: он привык играть роль старшего, быть мне матерью и отцом, так что теперь считает своим естественным правом отдавать приказы всем и вся. В нем есть черты диктатора, поэтому меня так поразило, что вам столько дозволено. Меня бы он отшлепал за меньшее!
        — Все это потому, что теперь ему безразличны мои поступки, возможно, так было с самого начала. А еще он так равнодушен потому, что мое своеволие задевает только его «я», а моя безопасность или мое благополучие его не заботят вовсе.  — Элисия постаралась произнести это спокойно, но не смогла удержать слез, медленно катившихся по ее щекам.
        — Не заботят?  — недоверчиво воскликнул Питер.  — Вздор! Он из-за вас с ума сходит. У него пылкая натура, и вам удалось непостижимым образом то, что не удавалось ни одной женщине: зажечь в нем огонь. И поверьте, эта искра разгорелась в пламя. Под ледяной маской, Элисия, продолжает кипеть лава. Он не зря заслужил репутацию… — Питер покраснел до корней волос,  — хладнокровного черта, но и дьявольского любовника.
        — Если он и бурлит огнем внутри, то из-за леди Вуд-ли, а никак не из-за меня.
        — Черта с два!
        — Простите, что вы сказали?  — не поняла Элисия.
        — Я сказал «черта с два!» и имел в виду именно это,  — упрямо повторил Питер,  — и вас мои слова вовсе не оскорбили… Я прекрасно знаю, что вы не станете падать в обморок от неджентльменских выражений, разумеется, в допустимых пределах,  — поспешил по-детски добавить он.
        — Почему вы считаете, что Алекс не страдает по вдовушке? Все последние дни он от нее почти не отходит.
        — Наверняка это хитрость. Попытка заставить вас ревновать. Он делает это из уязвленной гордости. Алекс терпеть не может Блэкморов или этот их Холл. Он ездит туда, лишь бы не оставаться с вами наедине. Наверное, слишком зол на вас и не может держать себя в руках. А Марианну он просто использует. Если бы он хотел на ней жениться, то сделал бы это гораздо раньше, в Лондоне. У него для этого там была масса возможностей — он же, наоборот, был рад с ней покончить. Ему, знаете ли, не нравится, когда женщины начинают вести себя по-хозяйски.
        — Возможно, он с тех пор изменил свое мнение, осознал, что, поторопившись с браком, совершил ошибку,  — размышляла вслух Элисия.
        — Вы не правы. Алекс таких ошибок не делает. Всегда отлично знает, чего хочет,  — убежденно возразил Питер.  — В любом случае кто, глянув на вас, упрекнет его в ошибке? Надо быть совсем тупицей, чтобы в это поверить. Все лучшие браки Тривейнов были бурными. Говорят, это в нас бушуют отголоски арабской крови,  — лукаво добавил Питер, зная, что это ее заинтересует.
        — Арабской крови? Вы шутите, Питер? Надо же, англичане с арабской кровью!..  — недоверчиво повторила Элисия.  — И так прямо в том признаются? Я бы назвала это страшной семейной тайной, что называется, «скелетом в шкафу», о котором шепчутся тайком. У большинства семейств есть нечто в этом роде. Конечно, я понимаю, как прекрасно знать свою родословную в течение сотен лет, но вряд ли приятно прослеживал, их до арабов… Пусть они древняя и цивилизованная раса, но в Лондоне в порядочном обществе их считают язычниками. Кажется, сейчас любые иностранцы не в чести.
        — Не забывайте, как обожает общество тайны и любовные истории. Мы, по крайней мере Алекс, и так уже стали предметом пересудов и считаемся беспутными повесами. Представьте себе, как пощекочет их воображение слух о том, что нашей прародительницей была арабская принцесса.
        — Так это всего лишь слух?  — осведомилась Элисия, заинтригованная словами Питера.
        — Нет, так уж случилось, что это и в самом деле правда. И несомненно, дорогая невестка, до основания потрясла бы свет, узнай он об этом. Всем это безумно понравилось бы, так как придало еще больше блеска легендам о Тривейнах. Они бы все онемели от ужаса, что само по себе не так уж плохо, если бы узнали всю историю нашего авантюрного семейства.
        — Ну, теперь, когда вам удалось пробудить мой интерес, вам остается рассказать эту загадочную историю. В конце концов, мне можно ее доверить, ведь я тоже отношусь к Тривейнам, не так ли?
        — Хм, полагаю, да, но вы должны дать честное слово, что не пророните ни словечка о нашей подпорченной крови,  — прошептал он.
        — Обещаю,  — торжественно заявила Элисия, и проказливые чертики запрыгали в ее глазах, сменяя слезы.
        Питер одобрительно улыбнулся и, усадив ее в кресло, сам расположился на коврике перед огнем, вытянув ноги к теплу. Напустив на себя уморительно серьезный вид, он начал рассказ:
        — Прошлое у нас, знаете ли, весьма неприглядное.
        — Да, я уже наслышана о предке-флибустьере.
        — Что верно, то верно,  — гордо отозвался Питер.  — Я бы с удовольствием отправился в то время!.. Приключения на каждом шагу, бои на шпагах, рискованные спасения прекрасных дам,  — вслух размечтался молодой человек, воображая себя в треуголке с абордажной саблей в руках.  — Так вот, один из наших предков был настоящим искателем приключений. Во время своих путешествий он, наверное, несколько раз обогнул земной шар и этим дал пример последующим поколениям.
        — В том числе флибустьеру, который украсил большой зал своей добычей?  — поддразнила деверя Элисия.
        — Что ж, это также послужило примером потомкам. Разве нет?
        — Хорош пример! Интересно, чему же он вас научил?
        — Можно сказать, он открыл нам новые горизонты, поощрил расширять свои знания о других народах, путешествуя в далекие земли и страны.  — Театрально вздохнув, Питер продолжил рассказ, наслаждаясь ролью повествователя: — Итак, вернемся к первому Александру. Мой брат, естественно, назван в его честь.  — Он радостно улыбнулся.
        — Разумеется. Ничего другого я и не ждала,  — кивнула Элисия.
        — Путешественник находился в свободном плавании, когда повстречался с кораблем арабских работорговцев и вступил с ним в бой. Корабль арабов низко сидел в воде, потому что был нагружен разным добром, купленным на деньги от продажи этих бедолаг, а еще на борту был один особый пассажир, за которого собирались получить огромный выкуп. Это был драгоценный груз — дочь шейха одного из сказочно богатых королевств пустыни. Я слышал, они в своих шатрах жили поистине как короли. Золотом и драгоценностями, которыми там было все увешано, они пристыдили бы и принца Уэльского. Работорговцы похитили дочь одного из этих владык пустыни и намеревались получить за нее выкуп, а затем наверняка продать ее на невольничьем рынке за громадные деньги. Боюсь, судьба ее была уже предопределена, но тут появился мой лихой предок и заявил на нее свои права. А затем он так пленился ее темными локонами и золотыми, как пески пустыни, очами, что привез домой в качестве жены. Вот откуда взялись золотые глаза, которые проявляются почти в каждом поколении,  — почти торжественно закончил Питер, ощущая себя придворным сказителем в
древнем Багдаде.
        — Это прекрасная легенда, Питер, но я сомневаюсь в ее правдивости. Вряд ли все было так романтично, как вы описываете. Ваш предок был пиратом, который присвоил то, что хотел, не думая о чувствах бедной девушки, которая, вероятно, испугалась до смерти. Сначала ее похитили работорговцы, а затем — английский пират из страны, о которой она и слыхом не слыхивала. Она была обречена никогда больше не увидеть свою семью.
        — Возможно, он прослыл беспутным малым. Однако у названной дамы родилось восемь сыновей и трое, если не больше, дочерей, и она дожила здесь, в Уэстерли, до весьма преклонных лет, окруженная многочисленными внуками и правнуками. А муж стал ее верным рабом, навсегда покончив со странствиями.
        — Беспутство, наверное, у вашего семейства в крови,  — не без ехидства пробормотала Элисия.
        — Вы только сейчас обнаружили, каким беспутным может быть мой братец?  — поинтересовался Питер, расслышав ее бормотание.
        — Я знала это с нашей первой встречи,  — раздосадованно фыркнула Элисия.
        — О! Тогда, наверное, вам следовало бежать от него как от чумы!  — воскликнул Питер, задумавшись над правдивостью слов Джокера. Ну и бурная, должно быть, разыгралась сцена! Он повеселел, представив двух вспыльчивых задир, вцепившихся друг другу в глотки.
        Он не знал всех карт в игре Алекса, но если брат не побережется, то потеряет Элисию и собственными руками разрушит свое счастье. Какого дьявола он разыгрывает страстного возлюбленного Марианны? В Лондоне он мечтал от нее избавиться… Но Питер никогда не поверит, что это были пустые слова. Алекс просто старается вызвать, у Элисии ревность, а это означало, что он ее по-настоящему любит. Иначе он не прилагал бы столько усилий, изменяя своим привычкам. Однако вулкан и не думал гаснуть, и если Алекс снова поведет себя неосторожно, извержение станет неминуемым. Питер не доверял этой коварной кошечке Марианне.
        «Черт бы его побрал»,  — думал он, наблюдая, как залегла морщинка между тонкими дугами бровей Элисии, как мрачно уставилась она в огонь. Наверняка ее преследуют мысли, полные ревности, об Алексе с Марианной.
        Элисия резко поднялась и подобрала книжку, которую безуспешно пыталась читать.
        — Я больше так не могу! Отправляюсь на прогулку верхом,  — с вызовом бросила она и опрометью кинулась из комнаты, так что розовые юбки взметнулись вихрем.
        Питер открыл рот, чтоб возразить, но тут же смолк, пожав плечами, так как дверь успела захлопнуться прежде, чем он успел вымолвить слово. Медленно поднявшись, он подошел к окну, мысленно осуждая брата. Молодой человек рассеянно смотрел, как начинает клубиться, поднимаясь над скалами, белый туман, плотной пеленой заслоняя море и берег. Туман!.. Господи, что за тоскливый день! Он надеялся, что Элисия переменит свое решение и у нее хватит здравого смысла вернуться. Но с другой стороны, она была так бесшабашна, в таком отчаянном настроении, что могла выкинуть что угодно. Не лучше ли ему пойти удостовериться, что она не отправилась прямо в туман? С нее станется! Она привыкла своевольничать, брала Ариэля, этого сказочного коня, и отправлялась каждый день на прогулку, несмотря на непогоду. Неудивительно, что между ней и Алексом искры летели при каждой встрече. Покачав головой, Питер налил себе щедрую порцию коньяка перед тем, как отправиться навстречу холодному ветру и гневу Элисии.


        Элисия запихнула толстый том снова на полку, отметив про себя место. Потом она его перечитает. Ее ум был настолько занят другими мыслями, что она не запомнила и половины прочитанного за утро.
        — Дорогой, наконец мы одни. Неужели нас вечно должны преследовать глаза и уши?  — пожаловался капризный голосок.
        Элисия замерла, затаив дыхание. Дверь в библиотеку закрылась, и она услышала шелест юбок.
        — О, Алекс. Почему сюда? Ты же знаешь, я терпеть не могу книжки. А у тебя их здесь видимо-невидимо. Как ни у кого из моих знакомых.
        — Разве ты не хотела оказаться без посторонних глаз, Марианна?  — отозвался низкий голос Алекса.
        — Разумеется, хотела, и вот почему.
        В комнате наступила тишина. Элисия не смела шевельнуться. С галерейки, на которой она находилась, можно было увидеть всю библиотеку, но она забилась в угол, прижавшись спиной к холодному оконному стеклу. До нее донеслись глубокий вздох и немного погодя грудной обольстительный смех. Элисия прикусила костяшки пальцев, подавляя рвущийся из сердца мучительный стон.
        — Я скучала по тебе, любовь моя,  — ворковала Марианна, и слабый шепот ее отчетливо раздавался в тишине библиотеки.  — Я заставлю тебя дорого заплатить за то, что ты покинул Лондон и женился на этой… особе.
        — А я охотно заплачу любую цену, которую ты потребуешь,  — лениво откликнулся Алекс, и при звуке его голоса волна отчаяния нахлынула на Элисию и затопила душу и тело тоской.
        — Угу, я придумаю что-нибудь такое, зверски страшное, потому что иначе мои оскорбленные чувства не успокоятся. Ты помнишь, как ужасно грубо ты со мной поступил? По правде говоря, Алекс, мне следовало бы отвернуться от тебя.
        — Тебе решать,  — скучающим голосом произнес Алекс.  — Если ты этого хочешь, за чем же дело стало?
        — Знаешь, я не в силах быть вдали от тебя… Поцелуй меня,  — приказала она волнующим, приглушенным голосом.
        Наступившая тишина стала подтверждением, что приказание красотки было исполнено.
        — Что мы будем делать с ней?  — наконец прервала молчание Марианна, и в голосе ее прозвучала неприкрытая ненависть.
        — Ничего.
        — Ничего? Но как же мы?  — Марианна потребовала ответ. Злость сделала ее голос визгливым. Он удивительно не вязался с глубокой тишиной библиотеки.
        — Мы будем продолжать, как раньше… В Лондоне ничего не изменится, а она,  — он замолчал, словно сама мысль об Элисии вызывала в нем раздражение,  — она останется здесь. Все очень просто, милая.
        — Ты хочешь сказать, что она не поедет с тобой на следующей неделе в Лондон?  — с надеждой допытывалась Марианна, к которой явно возвращалось хорошее настроение.
        — Именно так.
        — Что ж, неплохо Но если она решит последовать за тобой? Она может помешать, вызвать неловкость,  — продолжала леди Вудли, видимо, испытывая сомнения и поэтому стремясь удостовериться, что ее соперница убрана с дороги.
        — Она не приедет. Я прикажу ей оставаться здесь, в Сент-Флере. Вряд ли она станет спорить, зная, что ее присутствие нежелательно. В любом случае, думаю, она найдет, чем поразвлечься здесь. Нам нет нужды тревожиться о ней,  — холодно проговорил маркиз, и у Элисии мороз по коже прошел от его голоса.
        — Помнится, я предупреждала тебя не делать что-то назло только из-за того, что у нас вышло маленькое недоразумение. Если бы ты последовал моему совету, мы бы сейчас были женаты, и фамильные изумруды принадлежали бы мне, а не твоей рыжей девке. Я знаю прекрасного ювелира, который мог бы оправить их совершенно иначе, гораздо современнее,  — вздохнула Марианна.  — Неужели ты никак не можешь от нее избавиться?
        — Не думаю, дорогая моя, что готов на убийство.  — Неприятный смех Алекса как ножом резанул Элисию по сердцу. В висках стучала тупая боль.  — А как же твое намерение стать герцогиней? Ты ведь наверняка не забыла свое самое заветное желание?  — И с неожиданной язвительностью добавил: — Или ты слишком долго водила наживку, и благородная рыбка сорвалась с крючка?
        — О, как ты ужасно выражаешься, Алекс… Ты такой жестокий,  — упрекнула его Марианна.  — Объявление о нашей помолвке появится в газетах со дня на день. Лин пылает ко мне таким чувством, уверяю тебя. Он уже зовет меня своей герцогиней.
        — Весьма любезно с его стороны. Доказывает, что он все-таки мужчина. А я уже начал сомневаться, течет ли у него в жилах горячая кровь,  — сухо заметил Алекс, видимо, нисколько не расстроенный неуклюжей попыткой вдовушки вызвать его ревность.  — Может быть, пойдем отсюда? Кажется, сейчас хлынет дождь, да и туман готов затопить все кругом.
        — Это самый неприветливый край в мире… И как тебя угораздило оказаться в Корнуолле? Будто не мог ты иметь какой-нибудь милый замок в Сомерсете или Суссексе?  — посетовала Марианна. Голос ее становился слабее и тише по мере приближения к дверям.
        — Полагаю, как у Линвилла… Но тебе совсем не надо… — Остаток разговора был отрезан закрывшейся за ними дверью.
        Элисия застыла в нерешительности, не в силах двинуться с места. Дальше обманывать себя она не могла. Питер был не прав, чудовищно не прав. Не было никакой игры ей назло, никакой ревности. Алекс собирался ее оставить. Элисия подавила горький смешок. Как радовалась бы она этому раньше, когда считала, что ненавидит его! Теперь же… Теперь она испытывала бесконечную грусть, словно в ней что-то умерло. Она была как бутон, начавший распускаться, как согретый лучами солнца, напоенный каплями дождя цветок, полуоткрывшийся им навстречу и теперь обреченный увянуть от небрежения.
        Заливаясь слезами, Элисия бросилась прочь из дома. Она успела переодеться в амазонку и устремилась в конюшню. Никто не посмел ей перечить, когда она приказала оседлать Ариэля,  — такое застывшее было у нее лицо. Джимса нигде не было видно, так что, несмотря на озабоченные взгляды, которые бросал на небо грум, Элисия, презирая надвигавшиеся тучи, выехала на пустоши.
        Она пустила вскачь любимого жеребца, бросая вызов силам природы. Пусть разверзнутся над ней небеса! Она никому и ничему не позволит ей помешать, даже божественному провидению. Грум на своей лошади постепенно отставал, а когда Ариэль помчался галопом, скоро превратился в отдаленную точку. Элисия продолжала удаляться, но тут заметила другого коня, мчащегося ей навстречу через пустоши, со стороны Блэкмор-Холла, с явным намерением перехватить ее. Когда всадник приблизился, Элисия по ливрее узнала в нем грума Блэкморов. Он подъехал и, натянув поводья, остановился перед ней.
        — Вы — леди Тривейн?  — спросил он, доставая из кармана запечатанную записку.
        — Да.
        — Это вам из Холла.  — Он передал ей письмо, не дожидаясь ответа, повернул коня и устремился обратно, несмотря на просьбы Элисии подождать.
        Она сломала печать, предполагая, что записка от Луизы, и прочитала аккуратно начертанные строки. Руки ее задрожали, слова заплясали в каком-то диком танце, который не могли остановить ее потрясенные глаза. Побледнев как мел, она оглянулась на грума из Уэстерли, все еще чернеющего слабой точкой вдали… Дожидаться его у нее не было времени.
        Алекса ранили, с ним случилось несчастье. В записке ее просили приехать немедленно. Забыв о прошлом, Элисия погнала Ариэля так, как не гнала никогда, через пустоши к Блэкмор-Холлу, без дороги, не помня ни о ямах, ни об оврагах в этой бешеной скачке. Забыт был его разговор с Марианной, не предназначенный для ее ушей.
        Только бы поскорее добраться до Алекса! Вся горечь, весь гнев улетучились при мысли о том, что он лежит, покалеченный, и страдает от боли. То, что он может не принять ее сострадание, не могло остановить Элисию. Она была его женой, все еще женой, пусть только по названию. Что бы ни было, она займет свое место рядом, и никто не сможет ей помешать.
        Поравнявшись с обсаженной деревьями аллеей, которая вела к Блэкмор-Холлу, Элисия повернула Ариэля к летнему домику-пагоде, построенному в сосновой рощице в некотором отдалении от главного здания. Его обычно использовали для пикников и приемов на открытом воздухе в теплые весенние и летние месяцы. Теперь, однако, он выглядел заброшенным и неуютным, как сумрачное небо над ним.
        Что Алекс здесь делал? Она гнала прочь мысли о том, что Алекс и Марианна могли не удержаться и уединиться, прежде чем присоединиться к остальным гостям. Их любовь была так велика, что они должны были стремиться использовать каждый миг. Краденые мгновения счастья!
        Выбросив эти горькие мысли из головы, Элисия спешилась и устремилась к домику. Толкнув красную дверь, с которой ей угрожающе ухмылялись резные драконьи головы, она оказалась в восьмиугольной комнате. Окинув быстрым взглядом красные бархатные диваны и большие атласные подушки с повисшими кистями, она не обнаружила следов присутствия кого бы то ни было.
        «Наверное, они его перенесли в главный дом»,  — мелькнуло в голове у молодой женщины. Она собралась выйти, но тут дверь отворилась, и кто-то бесшумно возник на пороге.
        — Миссис Блэкмор!  — с облегчением воскликнула Элисия, бросаясь к ней. Та, не слушая, прикрыла за собой дверь.  — Слава Богу! Я так рада вас видеть. Где Алекс? В записке было сказано, что он здесь… Я спешила, как могла. Он сильно пострадал?
        — Ему хорошо, насколько это возможно,  — спокойно отозвалась миссис Блэкмор.  — Мы перенесли его.
        — Да, понимаю, но куда? В Холл?  — допытывалась Элисия, направляясь мимо миссис Блэкмор к выходу. Но в этот миг та неожиданно ухватила Эли-сию за руку. «Ну и хватка! Не слишком ли сильно для такой миниатюрной женщины»,  — машинально пронеслось в голове у Элисии.
        Ничего не понимая, молодая женщина попыталась высвободиться:
        — Пожалуйста, миссис Блэкмор. Позвольте мне пройти.
        — Нет. Мы перенесли лорда Тривейна не в Холл…
        Она выпустила из сильных пальцев запястье Элисии и подошла к настенной панели, обитой шелком. Нажав на резную розочку, она повернула ее. Панель бесшумно отъехала, обнаружив за собой массивную на вид железную дверь. Элисия изумленно смотрела, как миссис Блэкмор извлекала из своей вязаной сумочки большой ключ и вставляла его в ржавый замок, который открылся на удивление легко. Миссис Блэкмор распахнула эту дверь, за ней виднелись уходящие вниз крутые ступени.
        — Но ведь он никак не может находиться там, внизу!  — ахнула Элисия, заглядывая в зияющую темноту.  — Почему его понесли туда, вниз?  — Она растерянно подняла глаза на миссис Блэкмор.  — Я ничего не понимаю. Если он ранен, то… — Голос ее прервался, она снова оглянулась на темную дыру.
        — Дорогая моя, стоит ли вам туда спускаться?  — нерешительно проговорила миссис Блэкмор, с дрожью заглядывая во мрак. Покачав с сожалением завитой каштановой головкой, она предупредила Элисию, сочувственно похлопывая ее по руке: — Это весьма неприятное зрелище.
        — Но я должна быть рядом с ним… Как вы не понимаете?  — со слезами вскричала Элисия, проскальзывая мимо маленькой странной женщины, которая, казалось, ни на что не могла решиться.
        Элисия остановилась на пороге, всматриваясь в кромешную тьму внизу.
        — Неужели там нет никакого света, миссис Блэк… — начала было она, но внезапный удар по затылку оборвал ее на полуслове. Почувствовав, что падает, она с криком полетела в бездну.



        Глава 14

        Опасностью грозит нам промедленье…
    В. Шекспир

        Луиза брела по выложенной камешками дорожке, останавливаясь то прикоснуться к лепесткам цветка, то опасливо взглянуть на небо, где собирались грозовые облака, то мечтательно устремляла взоры вдаль, забывая обо всем в тревожных раздумьях.
        Дэвид Фрайдэй избегал ее. Он больше не пытался ее увидеть. Раньше он, казалось, всегда был неподалеку. Каждый раз, когда она прогуливалась, он оказывался рядом, и только слепая не заметила бы его восхищенные взгляды. Но теперь он исчез, разве что иногда, на расстоянии, она мельком видела его удаляющуюся спину. А когда она пробиралась к тому месту, где он только что находился, его уже там как не бывало.
        Девушка не могла этого понять. Дэвид изменился: тихий, внимательный молодой моряк, в которого она влюбилась, превратился в чопорного, занятого своими мыслями незнакомца, который вел себя так, будто она ему наскучила. Что вызвало такую перемену? Она же не изменилась, осталась такой, как была. Луиза пребывала в полном смятении. Она считала, что наконец нашла человека, который полюбил ее, казалось, готова была ответить ему взаимностью, а теперь вдруг все рассыпалось на глазах.
        Луиза обреченно вздохнула. Если бы даже Дэвид предложил ей руку и сердце, это бы ни к чему не привело. Она легко могла себе представить изумление своих родителей: безработный матрос без гроша в кармане смеет просить руки их дочери… Дочери, которой они прочат блестящий брак.
        Это, кстати, также ее смущало. Родители вели себя так, словно собирались выдать ее за маркиза, хотя он недавно женился на такой красивой и милой Элисии. Только сумасшедший мог предположить, что маркиз пожелает другую женщину, и, уж конечно, не такую серую мышку, как она!
        Но жизнь в Блэкморе день ото дня становилась все более странной: папа ворчал, сердился и много пил, а мама, взвинченная и беспокойная, часами не выходила из своей комнаты.
        Иногда у девушки возникало ощущение, что она здесь всем чужая. По правде говоря, ее никогда не оставляло одиночество. Родители никогда не проявляли к ней привязанности, видя в ней лишь средство достижения своих целей. Дочь была для них всего лишь пешкой, брак которой будет принесен в жертву продвижению наверх, к аристократической верхушке общества.
        Луиза вздохнула. Она боялась разочаровать родителей. Впрочем, в этом не было ничего нового. Она всегда была для них разочарованием: обыкновенная, простодушная, не слишком красивая, без каких бы то ни было тщеславных устремлений. Она не любила покидать Корнуолл. Единственное, о чем она мечтала, это полюбить достойного человека и обзавестись семьей, но родители вечно строили планы один грандиознее другого с непременным ее участием. Иногда они просто пугали ее своей беспощадной целеустремленностью, неустанной погоней за богатством и высоким положением в обществе. Луизе было ясно, что она и ее родители никогда не достигнут взаимопонимания. Между убеждениями и желаниями обеих сторон зияла пропасть. Если б только…
        Луиза отвлеклась от горестных размышлений, увидев в отдалении всадника, быстро приближающегося к летнему домику. Она поморщилась: ей никогда не нравилась эта пагода в китайском стиле, казавшаяся такой нелепой и неуместной на фоне английского сельского пейзажа.
        Когда всадник приблизился, Луиза узнала леди Три-вейн, которая явно очень спешила. Луиза тоже заторопилась, заинтересованная тем, что, собственно, могло приключиться в их пагоде. К тому времени как задыхающаяся от бега девушка достигла летнего домика, Элисия скрылась за углом постройки, направляясь к входу. Луиза чуть помедлила, прислонясь к красной, кружевного литья решетке, украшавшей открытые окна, и стояла, едва переводя дыхание. Вдруг она услышала доносившиеся из домика голоса. Прижавшись лицом к сложному переплетению виноградных лоз, составлявших узор решетки, она стала с любопытством вглядываться в сумрак комнаты.
        Два человека как раз выходили из нее сквозь сдвинутую панель стены, то есть через дверь, которая должна была вести только наружу, а на самом деле выходила на лестницу, ведущую куда-то вниз… в подземелье!
        — Нам придется избавиться от ее светлости… Сбросим ее тело в море.
        Жуткие слова, произнесенные одним из мужчин, просочились через решетку, как ядовитое облако. Дверь за ними закрылась, панель скользнула на место, и в пустой комнате воцарилась гнетущая тишина.
        Неужели они имели в виду леди Тривейн? Куда исчезла Элисия? Луиза видела, как она вошла в пагоду всего четверть часа назад. Сдавленно вскрикнув, она бросилась назад той же дорогой, что пришла, и остановилась при виде коня Элисии. Белый жеребец все еще находился здесь, привязанный к ветке дерева.
        Элисия не уехала. Она должна была находиться внизу, в этом жутком месте, куда вели ступени… Но куда они вели?
        О Господи Боже! Что делать? Она должна позвать на помощь, но у нее не было лошади, а до конюшни век добираться. Кроме того, папа за ленчем сказал, что его не будет до позднего вечера. О, что же ей делать?
        Ариэль тихонько заржал, беспокойно озираясь на маленькую фигурку, решительно устремившуюся к нему.
        Ей оставалось только одно: каким-то образом она должна ухитриться оседлать это чудовище.
        — Ариэль, мальчик, ты должен отвезти меня,  — с мольбой обратилась к жеребцу Луиза, протягивая робкую руку к поводьям.  — Твоя хозяйка в опасности. Ты должен мне помочь.
        Ариэль отпрянул, прихватывая ее руку своими большими зубами.
        — Будь ты проклят!  — выругалась впервые в жизни Луиза и разрыдалась от огорчения и досады. Слезы безудержно струились у нее по щекам. Ну почему она такая слабая и беспомощная, что не в состоянии спасти единственную в жизни подругу! Худенькие плечи сотрясались от горьких рыданий, как вдруг Луиза почувствовала легкий толчок. Она обернулась: Ариэль тыкался носом ей в шею.
        Луиза потрясенно и недоверчиво уставилась на него, боясь шевельнуться, и вдруг он фыркнул совсем не угрожающе, а скорее с любопытством.
        — Ох, Ариэль! Ты умница,  — прошептала девушка, снова протягивая руку к поводьям, и на этот раз огромный конь оказался покладистым и кротким. Дрожа от облегчения и страха одновременно, Луиза подвела его к упавшему дереву и, затаив дыхание, вскарабкалась в седло. Тронув коня, она едва успела перевести дух, как Ариэль вихрем рванулся вскачь. Девушка судорожно вцепилась в поводья, изо всех сил стараясь удержаться в седле. Соломенная шляпка с красными вишенками угрожающе подпрыгивала на темных кудрях. Луиза не обращала внимания, что ее голубое платье задралось выше колен, высоко открыв ноги в чулках и изящные красные туфельки. Она сомневалась, разумно ли поступает. Она уже почти решилась войти на лестницу и встретиться лицом к лицу с убийцами, но Ариэль сменил гнев на милость и позволил себя оседлать. Теперь она с риском для жизни скакала на белом жеребце и не ведала, куда кривая вывезет.
        Никогда не мчалась она с такой быстротой — окрестности проносились мимо, сливаясь в неясное, расплывчатое пятно. Сможет ли она остановить норовистое животное? Ариэль несся как стрела в Уэстерли, в свою конюшню. Уже вдалеке виднелся силуэт усадьбы, когда Луиза заметила направлявшихся ей навстречу трех всадников.
        — Помогите!  — отчаянно закричала она, но ее крик ветром отнесло в сторону. Она совсем обессилела.
        Всадник на самой крупной лошади заставил Ариэля свернуть с дороги, а затем, двигаясь рядом, чуть опережая, вынудил жеребца замедлить ход. Перегнувшись к Луизе, человек выхватил поводья из ее безжизненных пальцев. Беспрекословно подчинившись его воле, кони перешли на шаг, двигаясь бок о бок, а затем остановились совсем.
        Трясущейся рукой Луиза водворила съехавшую на глаза шляпку на прежнее место и только тогда разглядела своего спасителя.
        — Лорд Тривейн!  — благодарно воскликнула девушка. Никогда в жизни не была она так счастлива при виде смуглого надменного маркиза.  — О, слава Богу, это вы!
        — Луиза, как, черт возьми, вы оказались на этом коне?  — потребовал объяснений Алекс, поглаживая большой ладонью Ариэля, который нетерпеливо тянул удила.
        — Где Элисия?  — спросил подъехавший Питер. За ним следовал Джимс, с недоверием глядевший на хрупкую Луизу Блэкмор, оседлавшую любимого жеребца Элисии.
        — Они собираются ее убить, а я не знала, что делать. Я так испугалась,  — невнятно бормотала девушка, захлебываясь слезами.
        — Убить ее?!  — переспросил маркиз, изумленно глядя на Луизу.  — Какого черта вы тут лепечете?
        Сначала на него напустились Питер и Джимс, искавшие Элисию. Питер нес всякий вздор, в чем Алекс убедился, уловив в его дыхании запах коньяка. Джимс бормотал что-то насчет неприятностей и измены, а теперь явилась собственной персоной Луиза Блэкмор верхом на Ариэле. Да на этом дьяволе даже он сам не мог усидеть. Сквозь рыдания девушки ему удалось разобрать, что Элисию хотят убить. Может быть, он сходит с ума?
        Схватив Луизу за дрожащие плечи, чтобы как-то успокоить, он раздельно повторил:
        — Отвечайте. О каком убийстве вы говорите?
        Но Луизу продолжало неудержимо трясти. Потеряв терпение, Алекс внезапным движением ударил ее по щеке, заставив всех раскрыть от изумления рты.
        — Господи, Алекс! Что за черт… — начал было Питер.
        — Сейчас не время для истерик. Боже мой, а что, если она говорит правду?  — Алекс посмотрел на исказившееся страхом лицо брата, понимая, что видит зеркальное отражение собственных чувств.  — А теперь,  — он снова обратился к ошеломленной, но переставшей рыдать Луизе,  — расскажите мне обо всем вразумительно.
        — Элисия… — Шмыгнув носом, девушка окинула всадников полными слез глазами.  — Я видела, как она входила в пагоду… — Луиза замолчала, потому что Джимс громко ахнул и от неожиданности проглотил свою табачную жвачку. Лицо его побагровело.
        От пронзительного взгляда лорда Тривейна не укрылось выражение ужаса в глазах конюха.
        — И что дальше?  — поторопил Алекс девушку.
        — Она бежала, чем-то сильно встревоженная, я бросилась ей вдогонку, но слишком велико было расстояние между нами. Не сразу я добралась туда, а потом… — При воспоминании о происшедшем слезы снова полились у нее из глаз.
        — Ну-ну, Луиза, говорите, возьмите себя в руки,  — поторапливал ее Алекс мягко, но настойчиво.
        — А потом,  — продолжала Луиза, ободренная спокойным тоном маркиза,  — я услышала, что эти разбойничьего вида люди собираются ее убить… — Девушка побледнела при виде сузившихся глаз маркиза. Его губы сжались в тонкую линию.
        — Она попала в настоящую беду, ваша светлость,  — дрожащим голосом произнес Джимс.
        — Скорее едем,  — заторопил всех Питер, трогая своего коня.
        Алекс пристально посмотрел на Джимса, видя его загадочную осведомленность, но времени на выяснение не оставалось.
        — Луиза, ждите нас здесь. Довольно с вас путешествий на этом звере. Чудо, что вам вообще удалось его оседлать,  — добавил Алекс, помогая ей спешиться.
        — Но их там больше нет. Они спустились в потайной ход.
        Алекс с досадой нахмурился:
        — Что еще за потайной ход? Где он? Говорите скорее! Время не ждет.
        — В стене пагоды, за панелью.
        — Тогда вам лучше отправиться с нами и показать эту панель.  — Не долго думая, он посадил ее перед собой и крепко обхватил руками, пуская своего коня во весь опор.
        — Надеюсь, мы не опоздаем!  — испуганно, восклицала Луиза, стараясь не видеть проносящуюся под копытами землю.  — Я ведь не знаю, как ее открыть.
        — Открыть сумеем… Я лишь молю Бога, чтобы мы успели вовремя… Вы представить себе не можете,  — послышался сам не свой от волнения голос маркиза. Она скосила глаза и увидела окаменевшее лицо, вдруг постаревшее за эти минуты от страшного предчувствия.


        — Лейтенант Харгрэйв, сэр.  — Юный офицер четко отсалютовал, приветствуя старшего по званию.
        — Рад видеть вас и ваших людей, лейтенант.  — Айан ответил ему также салютом. Он наблюдал, как прибывшие споро и умело причалили шлюпку, сняли весла и затащили ее повыше, в глубь скалистого берега.
        — Адмирал поздравляет вас, сэр. Мы заметили французский военный корабль в полдень. Он держится в отдалении, явно выжидая, чтобы проскочить под покровом тумана,  — доложил лейтенант, едва сдерживая волнение при мысли о предстоящем бое.
        — Они еще не повернули к берегу, лейтенант?
        — Нам просигналят с «Отважного», сэр, как только они начнут маневр… Мы будем их ждать.  — В голосе юноши слышалось нетерпеливое ожидание схватки.
        — Позаботьтесь, чтобы шлюпка была хорошенько спрятана,  — предостерег его Айан, придирчиво наблюдая за действиями матросов.  — Да, мы, разумеется, подождем, но сейчас надо действовать.  — Айан был напряжен как пружина и по-деловому сух.  — Уведите своих людей в укрытие. Пусть рыбка как следует запутается в сетях, и тогда она не сумеет уплыть обратно в море.  — Он замолчал, прикидывая величину узкого оврага.  — Главное, чтобы они не забились, как кролик, в нору, почуяв опасность. И еще. Лейтенант, не стреляйте в местных жителей, если только они не начнут стрелять в вас. Не стоит калечить их понапрасну.
        Когда груженую лодку контрабандистов волной вынесло на берег, он выглядел совершенно пустынным. Ракушки и галька громко заскрипели под тяжестью вытаскиваемого суденышка, заглушая слабый плеск воды.
        Спрятавшись за скалами, Айан и его команда напряглись при крике совы, прозвучавшем сверху, и, затаив дыхание, смотрели, как цепочка лошадок медленно выбиралась из глубокого оврага, где они явно поджидали сигнала о прибытии лодки и отсутствии опасности.
        — Передайте вашим людям,  — прошептал Айан юному лейтенанту, укрывшемуся рядом,  — по моему сигналу — вперед.
        Лейтенант Харгрэйв отдал приказ готовым к схватке матросам, расставленным по всему берегу, а в это время караван лошадок, увязая в песке, двигался мимо, направляясь к лодке. Там и встретились обе шайки контрабандистов.
        Айан выждал еще минуту и оглушительно свистнул. Пронзительный звук мгновенно привел в действие засаду.
        Моряки окружили контрабандистов и стали наступать, постепенно сужая кольцо вокруг растерявшихся французских матросов и испуганных местных жителей. Однако когда французы попытались столкнуть шлюпку на воду, начался хаос. Суденышко было еще не разгружено и не поддавалось их тщетным усилиям. Местные, бросив соучастников на произвол судьбы, кинулись спасаться, но мокрые сапоги тяжело шлепали по песку, смешанному с водой, не давая удирать от преследования военных моряков.
        Из-за прикрытия так и не спущенной на воду лодки раздались выстрелы: французы поняли всю тщетность попыток уйти.
        Айан одним стремительным прыжком оказался на мягком песке с взведенным пистолетом в руке, но французов уже одолевали, кольцо сомкнулось и сжало их в смертельном объятии. Открытые для стрельбы и слева, и справа, они сдались, оставив на месте несколько убитых и раненых.
        Айан передал командование лейтенанту, глаза которого сверкали боевым задором на перепачканном лице, а недавно безупречная форма была измазана и порвана, сам же отправился к пленным. Его не интересовали согнанные к лодке французские матросы или угрюмые жители деревни. Он пока не обнаружил ни шпиона, ни его донесения. Внимательно разглядывая людей, сопровождавших караван лошадок и мулов, он отыскивал глазами графа или сквайра, но не находил ни того, ни другого. Присутствовали только обыкновенные местные жители, которые всегда разгружали контрабанду и развозили груз по многочисленным тайникам.
        Это не сулило ничего хорошего: либо граф, либо сквайр обязаны были здесь находиться, не имея иного выхода, особенно граф с его сведениями. Однако жадность всей шайки привела к тому, что она решила захватить лишнюю партию товаров для сквайра, надеясь, по-видимому, выручить побольше денег. В таком случае без сквайра бы здесь не обошлось, равно как и без графа, для которого и предназначалась эта лодка.
        Выругавшись, Айан недоуменно огляделся вокруг и внезапно заметил мимолетное движение на крутом склоне горы.
        — Эй, парни, за мной!  — крикнул он вооруженным морякам, без дела стоявшим после схватки. Рванувшись к утесу, Айан не сводил глаз с фигуры, заметавшейся на самом верху.
        — Ищите потайной ход!
        Со всех ног они бросились обыскивать кусты и камни в поисках тропинки, по которой ускользнул беглец, растворившись в тумане, укрывшем всю окрестность плотной белой пеленой. «Я не могу дать им уйти… Только не теперь, когда мы подошли к ним вплотную»,  — подумал Айан, закипая яростью.
        — Здесь! Я его нашел, сэр!  — раздался торжествующий крик из тумана.
        Тайная тропинка была искусно скрыта между двумя валунами, громоздившимися под нависшим скальным козырьком. Она вилась через узкую расщелину в камне, выходя наружу с другой стороны утеса, укрытая сверху и снизу от любопытных глаз.
        Айан в сопровождении моряков медленно продвигался по узкой тропе. Туман скрывал и ее неровности, и обрыв, по краю которого она шла. Но если моряки двигались с трудом, то и преследуемые ими контрабандисты вряд ли могли легко скрыться. Время от времени в просветах клубящегося тумана они видели их спотыкающиеся фигуры. Заметив беглецов в очередной раз, Айан сделал поверх голов предупредительный выстрел. Одна из фигур помедлила нерешительно, однако затем все же продолжила подъем.
        — Теперь стрелять только на поражение,  — приказал Айан своим людям, которые уже держали пистолеты наготове.
        Туман клубился и завивался тающими вихрями, маня и сбивая их с толку обманчивыми силуэтами преследуемых противников.
        — Стойте, или будем стрелять!  — крикнул Айан, когда беглецы показались на мгновение снова… но те упорно продолжали подъем.
        — Огонь!  — скомандовал Айан, однако туман опять сомкнулся, и выстрелы раздались вслепую.
        — Проклятие!  — пробормотал Айан, когда им пришлось вновь пуститься в погоню за ускользающим врагом. Внезапно дорогу им преградил темный камень, лежавший как раз посреди тропинки.
        Айан нагнулся и потрясенно ахнул, увидев сквайра. Черный плащ накрывал его как палатка. Айан осторожно перевернул Блэкмора. Сквайр был мертв… Пуля угодила ему в голову.
        — Пошли, у нас еще много дел впереди,  — мрачно проговорил Айан, переступая через труп сквайра Блэкмора, невидящие глаза которого были устремлены в небо.



        Глава 15

        Троны королей превыше их самих.
    У. Питт, граф Чатам

        Сознание вернулось к Элисии на волнах тошноты и сверлящей виски боли. Она почти была готова вновь погрузиться в безмолвную пучину бесчувствия. Жалобно застонав, она попыталась сесть, но не сумела, потому что острая боль где-то внутри головы, за глазами, пронзила ее, и она рухнула на холодный каменный пол пещеры.
        Медленно открыв глаза, молодая женщина растерянно обвела глазами стены, но они кружились в безостановочном хороводе, а свет факелов, воткнутых в расщелины, неясно мигал и расплывался, не давая ничего рассмотреть. Откуда-то издали доносился мерный гул моря, бьющегося о скалы.
        С трудом поднявшись, Элисия села, прислонясь к какой-то бочке, и ощутила ее жесткую и такую обыкновенную опору. Постепенно зрение ее начало проясняться, равновесие вернулось, и пол пещеры выровнялся и перестал качаться. Она поднесла трясущуюся руку к затылку и ощутила на волосах липкую, запекшуюся кровь. Прикосновение к огромной шишке заставило ее сморщиться от нестерпимой боли. Она закрыла глаза и несколько раз глубоко вздохнула, желая избавиться от подступившей тошноты. Все тело ныло и казалось чужим. Осторожно опустив глаза, Элисия увидела свою порванную, перепачканную кровью амазонку. При мысли о том, сколько труда стоило Дэни отчистить ее и привести в порядок после недавнего несчастного случая, она чуть не рассмеялась и одновременно чуть не разрыдалась. Похоже, платье уже отслужило свое.
        Подавив невольную дрожь, Элисия посмотрела на ведущие вверх узкие крутые ступеньки, высеченные в боковой стене пещеры. Они поднимались на головокружительную высоту к большой железной двери в пагоду.
        Что произошло? Она упала и скатилась по этой предательской лестнице… И все еще дышала. Она вспомнила жестокий удар по затылку, разверзшуюся перед ней бездну, падение, а затем тьма поглотила ее, и она, к счастью, не почувствовала удара о дно пещеры.
        А что случилось с миссис Блэкмор? Ей вспомнилось, что жена сквайра находилась рядом, когда произошло падение. Элисия огляделась, но бедной женщины, беспомощной и тоже разбившейся, рядом не было. Вряд ли в намерение неизвестного преступника входило убийство жены сквайра. Нет, этого быть не могло: сквайр не допустит убийства своей жены. Но зачем ее, Элисию, заманили в подземелье, где хранился контрабандный товар? Интересно, знает ли об этой пещере Айан? Чего добиваются от нее преступники?
        Она с огромным трудом поднялась на ноги и от слабости прислонилась к стене: ноги подкашивались, голова не переставала кружиться.
        Ей надо поскорее отсюда выбираться… Они, должно быть, решили, что она разбилась насмерть, вскоре явятся сюда за телом и, вероятнее всего, сбросят в море.
        Элисия понятия не имела, долго ли пробыла без сознания. Она совсем продрогла от лежания на сыром камне. Медленно и мучительно она стала пробираться к ступенькам, однако тут же замерла, так как дверь распахнулась и вниз заструился поток света от факела, который кто-то держал перед собой.
        — Все еще жива?  — раздался недоверчивый голос.  — Я удивлена. Вас поистине так же трудно убить, как кошку. Наверное, у вас, как у нее, девять жизней,  — произнесла недовольным голосом миссис Блэкмор, осторожно ступая по скользким от пещерной сырости ступенькам. Элисия обомлела при виде ее. Эта кроткая и робкая, хрупкая женщина держала в руке пистолет, направленный маркизе прямо в сердце. В светлых глазах светилась лютая ненависть. Она, казалось, источала зло. Ничего подобного Элисия никогда в ней не замечала!
        Губы миссис Блэкмор раздвинулись в брюзгливом оскале, она угрожающе повела дулом пистолета, не отклоняя его, впрочем, от цели.
        — Ми… миссис Блэкмор. Что означает ваше возмутительное поведение?  — потребовала ответа Элисия, храбро делая шаг вперед. Она подавила снедавший ее страх, хотя не могла сдержать внутренней дрожи.
        — Прошу прощения, ваша светлость, за то, что не объяснила все попонятнее. Вы уж меня извините, ваша светлость. Великолепная маркиза!..  — Она засмеялась неприятным смехом, окинув взглядом растерзанную Элисию.  — Что-то, ваша светлость, вы мне теперь не кажетесь такой уж великолепной. Не так ли, парни?  — злорадно осведомилась она у шедших за ней двоих мужчин, не замеченных сразу Элисией, которая в оцепенении не могла оторвать глаз от жены сквайра.
        Теперь она обратила на них внимание. Набычившись и не проронив ни слова, они возвышались за спиной миссис Блэкмор, мощные, широкоплечие и длиннорукие, с угрюмым видом наблюдая за Элисией. На их лицах не отражалось и проблеска каких-то чувств. Элисия вспомнила о тех, кто избил Айана. «Они свое дело знают»,  — кажется, сказал Айан. Теперь она могла убедиться воочию, на что они способны. Если это были они.
        — Она все еще неплохо смотрится, на наш взгляд, право слово,  — гнусно ухмыльнулся более коренастый и более грязный из двух, многозначительно толкнув локтем своего приятеля.
        — Удивлены?  — усмехнулась миссис Блэкмор.
        — Удивлена, мадам. Вы зарываете в землю свой талант, не играя на сцене. В вас умерла великая актриса,  — дерзко ответила Элисия, стараясь прийти в себя от зловещего превращения.
        — Мне, видимо, стоит расценить ваши слова как похвалу,  — усмехнулась миссис Блэкмор.  — Да, я, наверное, была бы хороша: все-таки больше пятнадцати лет топтала подмостки перед тем, как выйти замуж за сквайра… Мне неожиданно повезло. Я тогда была вполне хорошенькой… Я и сейчас красива, но всячески притушевываю свою внешность для этой роли. Это всего лишь роль, которая, впрочем, не доставляла мне особого удовольствия, но теперь она свое отслужила.
        — То есть?
        — Вы все, болваны, привыкли меня недооценивать. Кто заподозрит в кроткой маленькой миссис Блэкмор главу одной из самых крупных организаций контрабандистов в Англии? На меня никто и не подумает… Все смеются, танцуют, едят и пьют в моем доме и взглядом меня не удостоят. Они слишком заняты нескончаемой болтовней сквайра… Наивные глупцы! Они не задают вопросов, когда их брюхо набито и есть во что поиграть для развлечения… Мозгов у них не больше, чем у стада овец.
        — Значит, вы и есть голова, которой подвластна вся эта шайка контрабандистов? А как же сквайр? Неужели он на вторых ролях?  — поинтересовалась Элисия.
        — О нет, он вполне законный соучастник. У него есть небольшое поместье на севере, но оно совершенно непригодно для широкой контрабанды, а нам понадобилось много денег. Нет, этому имению не было места в моих планах, а сквайр без меня и шагу не ступит. Знает, что мозги у меня. Те мозги, которые обеспечивают его коньяком и сигарами, позволяя держать толпу льстецов,  — похвалялась миссис Блэкмор.  — А какие, собственно, у вас планы? Полагаю, вам многое известно… — она намеренно умолкла, нагнетая напряженность,  — раз уж вы играете в них такую важную роль.
        — Я играю?  — изумленно воскликнула Элисия.
        — О да. Вы — средоточие всего плана… Другими словами, вы — препятствие, которое подлежит немедленному уничтожению. К несчастью, моя первая попытка не удалась. Вы ведь не считаете в самом деле, что в вас стрелял какой-то случайный, ни в чем не повинный браконьер?  — Она вспоминала об этом с явным удовольствием. Потребность похвалиться своей ловкостью была у нее настолько велика, что она не могла отказать себе в этом удовольствии, а долго скрываемая жестокость лишь усиливала желание насладиться страданиями жертвы.
        — Это вы велели в меня стрелять? Наняли кого-то меня убить?  — недоверчиво переспросила Элисия, чувствуя, как цепенеет от ужаса.
        — Да. Эго было прекрасно придумано… Да только остолоп, взявшийся за это, всего лишь ранил вас, а не убил. Теперь я избавлюсь от вас не так изящно. Уж не взыщите. Меня поджимает время… Гости… И новая партия товара, которая поступит сегодня. Просто удача, что днем упал туман. Даже спешить не придется. Это одна из самых важных операций. Никогда раньше не имела такой куш за одну доставку. Поэтому не грех и лично за всем проследить. Сквайр уже там, на берегу, но я не рискну положиться на него. Все должно пройти без сучка без задоринки.
        Вы хоть представляете, сколько хлопот мне доставили?  — тоном светской беседы осведомилась миссис Блэкмор.  — Право, вам следует просить прощения… Пришлось думать, как от вас избавиться, а у меня и без того хлопот полон рот. Здесь за всем приходится приглядывать. Как подумаю, сколько драгоценного времени я на вас потратила!..
        Элисия ошеломленно смотрела на жену сквайра. Эта женщина, невозмутимо глядевшая на нее, собиралась отправить леди Тривейн на тот свет да еще ожидала восхищения своей находчивостью. У нее, видимо, совсем отсутствовала совесть!.. Судя по всему, миссис Блэкмор не испытывала никакого раскаяния, а лишь легкое раздражение от доставленного ей неудобства.
        — Как невежливо с моей стороны, мадам. Прошу прощения,  — едко произнесла Элисия, оттягивая время. Сжав кулаки, она крепилась изо всех сил. Нет, она не доставит удовольствия этим негодяям! Им не увидеть ее страха.  — Не будете ли вы так любезны несколько просветить мое любопытство. Почему вы хотите моей смерти? Я никогда не причиняла вам вреда.
        — Не причиняла мне вреда?  — с насмешкой протянула миссис Блэкмор.  — Захватив то, что принадлежало мне по праву?
        — Какой вздор! Меня никогда не интересовало ваше имущество.
        — Вы — леди Тривейн, маркиза Сент-Флер. Так или нет?  — воинственно спросила злодейка, подходя поближе и размахивая заряженным пистолетом.
        Элисия кивнула.
        — Да,  — негромко сказала она, потихоньку пятясь от решительно наступавшей миссис Блэкмор.
        — Вы украли этот титул у меня!
        Элисия непонимающе уставилась на жену сквайра. О чем говорит эта женщина? Она, должно быть, не в своем уме!
        — Маркизой следовало сейчас быть Луизе, а не вам! У меня тогда было бы все: поместья, деньги, положение в обществе… Светская жизнь, а не роль тихони-жены какого-то сквайра из захолустья. Но вы за это заплатите. Вы, с вашими благовоспитанными манерами… Голубая там считается у вас кровь или не голубая, а придет пора умирать — из жил потечет красная, как у всех. Вы будете умолять меня, Клару Блэкмор, актрис-ку, перед которой важные леди носы задирали, в то время как их мужья старались закинуть удочку, будете на коленях молить у меня пощады для вашей прелестной беленькой шейки.
        — Никогда!  — заявила Элисия, надменно вздернув подбородок.  — Вы можете лишить меня жизни, однако достоинство у меня никто не отнимет, я не стану торговаться с подобной тварью,  — негромко проговорила она, с презрением глядя на миссис Блэкмор.
        Рука миссис Блэкмор дрогнула, но затем она пожала плечами, притворяясь равнодушной.
        — Храбро сказано, леди Тривейн, очень храбро. Интересно, однако, сколько продержится ваше достоинство, когда смерть начнет неотступно следовать за вами и вы почувствуете ее дыхание на своем лице?
        — Достоинство — это то, чего вы никогда не имели. Это выше вашего понимания,  — отважно провозгласила Элисия, полыхнув зелеными глазами.  — И не воображайте, что вам все удастся. Напрасно стараетесь, миссис Блэкмор. Хотите, я предскажу вам, что будет?
        — Довольно! Мне не интересна шарада, которую вы передо мной разыгрываете… Я не так глупа. Предсказания… Какая чушь!  — презрительно рассмеялась миссис Блэкмор.
        — Напрасно, мадам, вам стоит поинтересоваться ею. Меня ведь несколько раз обвиняли в том, что я ведьма,  — захохотала Элисия, заставив жену сквайра отшатнуться.  — О-о, я вижу, что вы мне поверили… Пусть чуть-чуть. Что ж, позвольте предсказать вам будущее. Вы будете уничтожены, вас выследят и изобличат в измене, потому что вы предали свою страну! Это произойдет скоро, дорогая моя миссис Блэкмор, очень скоро. Все ваши деньги, вся власть, которой вы так алкали, не принесут вам радости, потому что моя смерть не останется безнаказанной,  — пообещала Элисия вкрадчивым и одновременно властным голосом, словно накладывая заклятие на голову стоящей перед ней женщины.
        Двое здоровенных детин за спиной миссис Блэкмор стали переминаться с ноги на ногу, не сводя испуганных глаз с отблесков пламени факела, сверкавших и переливавшихся в ее огненных волосах, которые от этого казались живыми.
        — Убейте ее!  — взвизгнула миссис Блэкмор, испуганно пятясь от Элисии и странного зеленого сияния, которым лучились ее кошачьи глаза, неотрывно уставившиеся в лицо злодейки. Никакого страха смерти не отразилось на этом прекрасном лице. Лишь загадочная улыбка изогнула ее губы при виде испуга и сомнения, исказивших черты миссис Блэкмор.
        — Ты сейчас умрешь!  — злобно прошипела жена сквайра, пробираясь к выходу из пещеры.  — Приканчивайте ее скорее… У нас сегодня еще много работы. Прощайте, леди Тривейн,  — с издевкой добавила она, выбираясь наружу.
        Элисия безмолвно стояла перед двумя мужчинами, которые пристально разглядывали ее с головы до ног. Прикидывали, не станет ли она драться. Что ж, преступники скоро убедятся в ее бесстрашии. Если ей суждено умереть, она умрет сражаясь.
        Но у них были совсем другие виды на нее. Прежде чем умереть, ей предстояло утратить всякое достоинство. Элисия почувствовала, как упало и мучительно забилось сердце, когда увидела подтверждение своей страшной догадки. Вот уже приоткрылись, облизываясь, жирные рты с гнилыми зубами.
        — Ты же не доставишь Джеку хлопот, а?  — проговорил один из них, заметив ее сжатые кулаки.  — Мы с тобой, красоточка, побалуемся немного… И ничего ты с этим не поделаешь… Можем же мы получить чуточку удовольствия, прежде чем тебя прикончить.
        — Да, Джек, старина, я надеялся, что ты тоже так считаешь,  — откликнулся его друг, подкрадываясь к ней, словно охотник, выслеживающий добычу.
        — Не так быстро, парень. Сперва она будет моей,  — предупредил Джек своего низкорослого приятеля.
        — Кто это сказал?
        — Я сказал… С тебя хватит, если ты, конечно, не враг себе,  — прорычал в ответ второй.
        Элисия попятилась. Не стоило особо надеяться на то, что они поубивают друг друга из-за права первого обладания ею. Если бы она могла от них убежать! Казалось, судьба отвернулась от Элисии. Неподкупность мерзавцев не вызывала у нее сомнений: чем можно соблазнить человека, которому грозит виселица? Отпустив ее, негодяи изобличат в себе не только контрабандистов, но и изменников, и убийц. Какую бы громадную сумму она им ни пообещала, они не станут рисковать.
        Внезапно тот, которого звали Джеком, рванулся и схватил ее за талию, облапив. Лицо ее уткнулось ему в плечо, в грязную, заскорузлую от пота рубашку. Элисию затошнило от мерзкой вони. Он стал стаскивать с нее платье, уже лопнувшее по шву при падении, обнажая ей плечи и грудь.
        Элисия почувствовала, что сейчас потеряет сознание: в висках застучали тысячи молоточков — руки негодяя больно сжимали ее еще не заживший как следует бок. Она молилась, чтобы сознание оставило ее и избавило от мук хуже смерти.
        — Ох нет, красоточка, не обмирай. Давай дерись со мной,  — хрипло произнес он, обдав ее гнилым запахом изо рта, и тут же впился в ее губы. Она пыталась бороться, но его руки сжимали ее как клещи. Она не могла шевельнуться, тем более что он приподнял ее над землей, и мягкие сапожки для верховой езды не могли причинить вреда его обутым в грубые сапоги ногам.
        Резким движением он швырнул ее наземь и сразу последовал за ней, больно вжимая в камень своим грузным телом. Она ощутила, как его пальцы двинулись вверх по ее ноге, и слезы потекли у нее из-под плотно зажмуренных век.
        Сквозь затуманенное сознание до Элисии внезапно донесся сухой щелчок двойного пистолетного выстрела. Эхо от него, многократно отраженное от каменных стен, прокатилось по пещере, заглушая шум прибоя. Мужчина, лежавший на ней, удивленно икнул и скатился в сторону с ошеломленным видом.
        Элисия непонимающе уставилась в черные как уголь глаза человека, стоявшего над безжизненным телом ее насильника. Над дулом пистолета в опущенной руке еще курился дымок.
        — Мой Бог!  — воскликнул он, не веря своим глазам.  — Что вы здесь делаете? Я тысячу раз убил бы этого мерзавца за подобное.  — И он плюнул на труп, лежавший около его блестящих сапог.
        Став на колени, граф помог Элисии подняться и, сняв сюртук, накинул на дрожащие плечи молодой женщины. Его сильные руки поддерживали ее, совсем обессилевшую, с подкашивающимися ногами.
        — Вот, выпейте это,  — предложил он, вытаскивая из кармана плоскую серебряную фляжку и поднося ее к бледным губам Элисии.
        Она закашлялась, вдохнув крепкие пары коньяка, но сделала большой глоток и сразу почувствовала, как прокатившаяся по горлу жгучая волна теплом разошлась по всему телу, охватывая ее легким пламенем. Головокружение отступило, и ноги перестали дрожать, как желе. Глубоко вздохнув, она поглядела на графа, который стоял и смотрел на нее с нескрываемой тревогой и сочувствием.
        — Не знаю, как и благодарить вас, граф. Я обязана вам жизнью,  — еле слышно пролепетала Элисия.
        — То, что я смог оказать вам услугу, уже честь для меня, но вряд ли они собирались вас убить. Разумеется, как женщина, обладающая высоким достоинством, вы бы потом этого могли пожелать сами.
        — Вы ошибаетесь… У них был приказ покончить со мной.
        — Приказ? Как можно? Кому понадобилось отнять жизнь у такой прелестной женщины?  — недоверчиво воскликнул граф, все еще ушам своим не веря. Он оглянулся на каменные своды пещеры, на товары вдоль стен, наваленные до потолка.  — Что вы здесь делаете?
        — Меня сюда заманили… Заманила миссис Блэкмор. Она сошла с ума, обезумела от жажды власти и ни перед чем не остановится, чтобы добиться своих низменных целей.  — Лицо графа все еще хранило недоверчивое выражение. По всей видимости, он работал со сквайром и понятия не имел о злодейских планах его жены касательно Элисии. «Он доказал это,  — мелькнуло в голове у Элисии,  — тем, как разделался с наемными убийцами миссис Блэкмор».
        — Почему она хотела убить вас, леди Элисия?
        — Я стою у нее на дороге. Она имела виды на маркиза, надеясь на брак между ним и Луизой, но Алекс, к несчастью, выбрал меня.
        — Ах, понимаю. Да, этой женщины надо бояться. Если бы все было иначе… Но… — Он пожал плечами.  — Мне не хотелось бы иметь дело с ней. Всегда спокойнее, когда знаешь своего противника, тогда ты начеку. А если не знаешь своего врага в лицо, как же тогда защититься от внезапного удара? Она — воплощение зла, эта особа, и очень опасна.  — Граф не на шутку встревожился.  — Даже я не знал, насколько она опасна.
        «Значит, достаточно осведомлены о миссис Блэкмор, граф»,  — подумала Элисия, понемногу приходя в себя и принимаясь снова размышлять, несмотря на нестерпимую боль в затылке. По всей видимости, граф не подозревает о своем разоблачении.
        — Да, это так,  — нерешительно улыбнулся он, бросая выжидательный взгляд через плечо.  — Полагаю, вас удивляет мое появление здесь. Это верно, что миссис Блэкмор связана с контрабандистами, вы правильно поняли ее истинную сущность. Все дело в переправе… Видите ли, я временами переправляюсь во Францию,  — искренне объяснил граф.  — Верьте мне, я отнюдь не бонапартист. О нет! Я — роялист. Я — участник заговора, который противостоит этому тирану. Но мне также приходится присматривать за своими поместьями. Вы мне верите?  — настаивал он, словно ее доверие имело для него какое-то значение.  — По правде говоря, у меня есть разрешение вашего премьер-министра на эту деятельность,  — солгал он, стараясь быть убедительным.
        Если бы она не знала правду о нем, то поверила бы каждому его слову, настолько красноречиво и пылко он говорил. В конце концов он был опытным шпионом, и обманывать людей, втираться к ним в доверие стало его вторым «я».
        — Пожалуйста, верьте мне,  — умолял он ее.  — Вы ведь мне верите… Вы ничего не скажете о том, что здесь видели? По крайней мере обо мне?  — Он казался таким искренним, так отчаянно стремился уверить ее в своей правдивости, что Элисия заколебалась, но тут случайно заметила, как пальцы его нервно теребят заткнутый за пояс пистолет. Он явно не хотел ее убивать, если только она не объявит, что не верит ему, и не отправится сообщать о нем властям. Это было причиной его настойчивых просьб о доверии. По крайней мере он давал ей зацепку. Миссис Блэкмор и в этом ей отказала. «Так и быть, граф, вы получите мои заверения в полном доверии,  — решила Элисия.  — Эту шараду мы доиграем до конца».
        — Да, я верю вам, граф,  — ответила наконец Элисия и увидела несказанное облегчение на лице француза.
        — Назовите меня хоть разок Жаном.  — Он поднес к губам ее руку и нежно поцеловал царапины, а потом снова воровато оглянулся через плечо на выход из пещеры. Затем он вытащил часы.  — Я должен уехать с минуты на минуту,  — сообщил он, старательно отводя глаза.
        «Что мне делать?» — в смятении подумала Элисия. Он спас ей жизнь, но от этого не перестал быть изменником. Он собирался покинуть Англию с секретными документами, и она могла остановить его… Или не могла? Несмотря ни на что, она не сомневалась: он так же верен Франции, как она — Англии. Если она попытается его задержать, он убьет ее не колеблясь.
        — Какая жалость, что наши пути пересеклись и теперь разойдутся навсегда. Уж так устроен мир. Судьба часто подшучивает над нами. Если бы вы были француженкой… Ах! Но, увы, это невозможно. Пойдемте, я провожу вас, потому что скоро за мной придет лодка.  — Он заглянул в страдальческие глаза Элисии и добавил: — Вам лучше поскорее удалиться, а я в свое время разберусь с женой сквайра.  — Подхватив Элисию под локоток, он стал подталкивать ее к крутым ступенькам.
        — Граф… я должна вас остановить,  — начала было Элисия и хотела схватить его пистолет, но не успела, так как у входа в пещеру поднялась суматоха.
        Граф замер и повернулся на шум. Ожидание на его лице сменилось гневом и настороженностью, когда он увидел, кто им помешал.
        Миссис Блэкмор изумленно застыла на полдороге. Вид графа под руку с Элисией и двух убитых ее подручных привел ее в такую ярость, что и без того бледное лицо стало мертвенно-белым и заострилось.
        — Вы!  — взвизгнула она, брызгая слюной и глядя обезумевшими глазами на Элисию.  — Вы уже должны были умереть! Вам полагается смерть за то, что вы причинили мне своими проклятиями.
        Лицо ее исказила злобная гримаса, и она, рыча, как бешеная собака, бросилась к Элисии, но граф заступил ей дорогу, загораживая собой маркизу.
        — Стойте!  — предостерегающе крикнул он, когда миссис Блэкмор протянула к ней скрюченные пальцы с острыми ногтями, выглядевшими так же смертельно, как клыки какого-нибудь хищника.  — Вы сошли с ума. Вы ставите под удар мою миссию! Я отказываюсь в будущем иметь с вами какие бы то ни было дела.
        — Глупый французишка! Вам не выбраться отсюда живым!  — Она разразилась дьявольским хохотом.  — Солдаты идут по моим пятам. Вас предали!  — Истерически взвизгнув, она выхватила из-под плаща пистолет и, прежде чем граф успел шевельнуться, выстрелила в упор. С тем же выражением недоверчивого удивления на лице он упал вперед, кровь брызнула у него из груди.
        Окаменевшая Элисия уставилась в горящие безумием глаза миссис Блэкмор. Она была потрясена хладнокровностью, с какой та пристрелила графа.
        — Ну а теперь наконец-то закроешь глаза и ты, раз и навсегда,  — процедила миссис Блэкмор, направляя дуло пистолета прямо в голову Элисии.
        Элисия глубоко вздохнула. Казалось, на этот раз смертный час ее не минует. Теперь уж некому будет спасать ее в последнюю минуту, если только она сама не попытается что-то предпринять… Но что? Силы вдруг разом оставили Элисию, она едва могла стоять.
        Тем не менее она напряглась, готовясь к прыжку вперед. Вдруг ей посчастливится выбить пистолет из рук миссис Блэкмор! В полном отчаянии, из последних сил она решила сделать последнюю попытку спастись, как вдруг услышала звук торопливых шагов и голоса. Они приближались, казалось, со всех сторон. Отовсюду появились какие-то люди и кинулись к ним. Миссис Блэкмор дико озиралась. Голоса, крики, беспорядочно отражаясь от стен, наполнили пространство невообразимой какофонией, в которой уже ничего нельзя было разобрать.
        Элисия увидела Айана, устремившегося к ней. Торжествующим взглядом он обвел пещеру, полную контрабандных сокровищ. Однако лицо его мгновенно изменилось, когда он заметил оборванную, окровавленную Элисию.
        — Бог мой! Элисия!  — изумленно ахнул он, на миг растерявшись.
        Элисия вскрикнула, но миссис Блэкмор уже обернулась и выстрелила в Айана. В отчаянии Элисия увидела, как лицо брата исказилось от боли и он, зашатавшись, медленно сполз по стене пещеры.
        В этот момент пещера заполнилась людьми, но все замерли, недоуменно глядя на двух застывших перед ними женщин. В руке одной из них зловеще дымился только что выстреливший пистолет.
        Скрип открывшейся наверху потайной двери нарушил немую сцену; взгляды моряков обратились вверх к двум прекрасно одетым джентльменам, торопливо спускавшимся вниз в сопровождении маленького седого человека, грозно размахивавшего мушкетом.
        Миссис Блэкмор пронзительно завыла, как зверь, загнанный в угол. Она разразилась площадной бранью хуже уличной торговки, расталкивая ошеломленных моряков и пробираясь к входу в пещеру. Придя в себя, Элисия бросилась к брату, который не мог подняться с колен. Опускаясь на пол около него, Элисия не обращала внимания на торопливые шаги позади, она видела только Айана, все ее мысли были только о нем.
        Миссис Блэкмор приостановилась у выхода; она так рассвирепела, что попыталась еще раз выстрелить в Элисию, видя перед собой ничем не защищенную спину маркизы. Прежде чем оцепеневшие матросы успели двинуться, Алекс выхватил из руки убитого графа пистолет и не целясь выстрелил.
        Миссис Блэкмор взвизгнула: пуля попала ей в руку, заставив выронить пистолет. Она схватилась за плечо и в ужасе бросилась к выходу, но зашаталась, теряя равновесие, и сверзилась вниз, отчаянно размахивая руками.
        От леденящего душу крика у всех мурашки забегали по коже. В наступившем молчании ему ответило эхо, прокатившееся по всём закоулкам пещеры. Она упала с крутой высоты на острые камни внизу.
        Брезгливо отбросив пистолет, Алекс направился к Элисии, стоявшей на коленях возле раненого. Он растерянно уставился на растерзанную, окровавленную жену. Протянув руку, он хотел поднять ее на ноги, обнять, но тут услышал слова, от которых побледнел как смерть.
        — Айан, милый Айан. С тобой все в порядке?.. О пожалуйста, не умирай! Ты не можешь… Только не теперь, когда я обрела тебя снова…
        Элисия нежно гладила Айана по лицу любящими руками, не видя ничего вокруг, не видя, как упала протянувшаяся рука мужа, как выпрямился Алекс и, незамеченный, пошел прочь.



        Глава 16

        До чего же прекрасно что-то знать!
    Ж. Б. Мольер

        — Ох, леди Элисия,  — ласково журила молодую хозяйку Дэни.  — Просто ума не приложу, что с вами делать! Она помогала Элисии одеваться, после того как выкупала ее и перевязала ей раны. Сердобольная старушка не могла удержаться от возмущенных, досадливых восклицаний при виде плачевного состояния своей подопечной. Она бережно вытерла полотенцем длинные волосы Элисии, к которым вернулся прежний блеск после того, как с них тщательно смыли грязь и кровь.
        Затем Дэни усадила Элисию перед камином, распространявшим уютное тепло по всей комнате. Элисия с благодарностью прихлебывала предписанный старушкой душистый горячий чай, держа чашку в ладонях, чтобы лучше согреться. Тепло проникало в пальцы сквозь тончайший фарфор. «Как просто и легко было бы раздавить эту скорлупку,  — подумалось Элисии,  — так же легко, как умереть». Она заглянула в лицо смерти и навсегда запомнила ту шаткую, еле уловимую границу, которая отделяла ее от жизни. Жизнь — самый драгоценный дар, данный человеку свыше, но до чего же она хрупкая! Вот и ее, Элисии, жизнь несколько раз была готова угаснуть, как пламя свечи.
        Что оставила бы она в мире после себя, если бы смерть настигла ее? Ее наследием были бы только дни злости и недовольства. В воспоминаниях тех, кто жил рядом с ней, осталась бы только горечь. Жизнь слишком коротка, чтобы отказываться даже от крупиц предлагаемого ею счастья.
        Если до него еще можно дотянуться, она жадно схватится за него обеими руками. Она возьмет все, что предлагает ей Алекс, даже если это означает, что придется делить его с леди Вудли, даже если Элисия сможет видеться с ним лишь иногда по приезде его из Лондона. В конце концов, она все еще остается его женой, а он захочет наследника. Он и женился на ней, намереваясь обзавестись сыновьями-наследниками. Его дети, малая его частица, которая останется с ней навсегда. Как она будет любить и лелеять их! Даже если он ее не любит, ему придется с этим считаться.
        По возвращении из Блэкмора Алекс проявил немало сострадания и заботы о ее здоровье, но между ними оставалась стена, стена холода и равнодушия. Он словно говорил ей, что всегда позаботится о страждущих, раненых и больных, но это всего-навсего христианское милосердие, не более того.
        В дверь нерешительно постучали, и на пороге появилась Луиза. На бледном личике под глазами темнели круги, усиливая грусть, светившуюся в серых глазах, от которой они казались огромными озерами боли. В руках она нервно теребила мокрый от слез платок.
        — Луиза,  — мягко произнесла Элисия, полная сочувствия к исстрадавшейся душе,  — я рада вашему приходу.
        — Я не была уверена, что вы захотите меня видеть п-после… — девушка замолчала, и по лицу ее пробежала мучительная судорога,  — после того, что с вами сделали.
        — Но вы в этом не виноваты!  — возмутилась Элисия.  — Неужели я стану винить вас в происшедшем и питать к вам какую-то неприязнь? О, Луиза, вы — моя единственная подруга!  — Элисия раскрыла объятия навстречу растерянной девушке, которая выглядела совсем надломленной.
        Притянув к себе хрупкую, дрожащую фигурку, Элисия бормотала слова утешения, которые вряд ли могли умерить глубокую печаль, переполнявшую Луизу. Но какое-то успокоительное действие они оказали, потому что рыдания Луизы постепенно стали стихать, и она тихонько прислонилась к подруге, судорожно вздыхая.
        — Помните, как при нашей первой встрече я сказала вам, что мы понадобимся друг другу, чтобы излить душу? Помните?  — спрашивала Элисия Луизу, пытавшуюся вытереть глаза до нелепости крохотным кружевным платочком.
        — Да, я помню,  — сдавленно отвечала та,  — но я представить себе не могла, что это произойдет при таких обстоятельствах. Мне до сих пор не верится,  — она недоуменно посмотрела на расползавшийся по щеке Эли-сии огромный синяк,  — что мама пыталась вас убить… что она т-такая… что оба они мертвы… — прошептала девушка, с трудом понимая все значение случившегося.  — Я никогда их не знала по-настоящему. Все в их жизни было лживым.  — Она горестно вздохнула.  — Я никогда не была с ними близка. Мама и папа не любили выказывать привязанность… По правде говоря, я иногда задумывалась, нужна ли я им вообще. Ребенком я вечно им мешала. С няньками я проводила больше времени, чем с родителями. Только когда я достигла совершеннолетия, я приобрела в их глазах какую-то ценность.
        — Луиза, пожалуйста, успокойтесь,  — умоляюще промолвила Элисия, страдая при виде бледного, глубоко потрясенного лица подруги.
        — Но нужно смотреть правде в глаза. Так будет лучше. Я горюю не столько из-за их смерти, сколько из-за их предательства.
        Возможно, было разумнее дать Луизе выговориться. В ней нарастала внутренняя сила, она взрослела на глазах, осознавая, что произошло и почему. «После этого она станет сильнее,  — подумала Элисия, замечая решительность, появившуюся в нежных серых глазах.  — Она никогда не станет жестокой, потому что доброта и мягкость ей свойственны от природы».
        — Они слишком многого хотели, Элисия,  — грустно заключила Луиза.  — Жадность погубила все достойное, что было в них изначально. Но кем бы они потом ни стали, они — мои родители, и я никогда их не забуду, несмотря ни на что.  — Луиза нехотя поднялась.  — А теперь у меня много дел, которыми следует заняться, хотя я не знаю даже, с чего начать.  — И она сокрушенно покачала головой.
        — Вы не сможете справиться с ними в одиночку. Пожалуйста, позвольте нашим стряпчим помочь вам в делах. Я не знаю, кто они, но уверена, что Алекс свяжется с ними по вашему желанию. В конце концов это их работа. А если у вас возникнут трудности в дальнейшем, мой брат Айан будет счастлив вам помочь.
        — Айан? Я и не знала, что у вас есть брат,  — недоуменно спросила Луиза.  — Я думала, что вы были единственным ребенком в семье. С удовольствием с ним познакомлюсь.
        — Ох, да вы ведь с ним встречались,  — сообщила Элисия с невинным видом.
        — Встречалась? Я? Нет, уверена, вы ошибаетесь, я наверняка запомнила бы вашего брата.
        — Возможно, вы знаете его под другим именем… Дэвид Фрайдэй. По-моему, в этих краях он себя так именует.
        Луиза уставилась на нее как на сумасшедшую.
        — Дэвид Фрайдэй — ваш брат? Но я не понимаю… Значит, он вовсе не матрос… Тогда кто он?
        — Эго длинная и невероятная история, подробности которой не полностью известны мне самой. Я знаю, что Айан Димерайс, мои старший брат и офицер флота его величества,  — вполне достойный джентльмен. Но почему бы вам не дать ему возможность самому ответить на все вопросы?
        — О Боже… Ваш брат! О, я не могу… И кроме того, если это правда, то, значит, он всего лишь выполнял свой долг,  — продолжала она запинаясь.  — Я всегда подозревала, что он выше по положению. Он всегда вел себя как джентльмен. Там, внизу, все смешалось, но не думаю, что я его там видела. Я так растеряна. Вы говорите, он офицер?  — Элисия кивнула, и личико Луизы нахмурилось.  — Значит, все это была игра, и его интерес ко мне был частью его работы, которая теперь закончилась…
        — Между нами ничего никогда не закончится, Луиза.
        Ахнув, Луиза обернулась и увидела входящего в комнату Айана. Высокие сапоги его были заляпаны грязью, мундир на плече, куда попала пуля, разорван. Рука висела на перевязи. Вид у него был усталый, но настроение — явно приподнятое. Его миссия завершилась полным успехом: он выполнил поручение блестяще.
        — Айан, как твоя рука? Тебе, наверное, надо лежать в постели, а ты расхаживаешь как ни в чем не бывало,  — забеспокоилась Элисия.
        Он подошел и ласково поцеловал сестру в щеку.
        — Ну-ну, не беспокойся… Довольно я натерпелся от этой маленькой дамы внизу. Миссис Дюни… или Дайни, не помню, но делает перевязки она мастерски. Она наверняка пригодилась бы нам в Средиземном море, разве что все разбежались бы от этой кошмарной дряни, которую она зовет своим целебным бальзамом.  — Он скорчил рожу, будто все еще ощущал его запах.  — И все из-за какой-то царапины.
        — Это особый эликсир Дэни, он тебя вмиг поставит на ноги,  — рассмеялась Элисия. Она была счастлива, что Айан легко отделался и рана оказалась неопасной.
        — Я от него чуть не стал на голову!  — Он подошел к тихонько стоявшей в сторонке Луизе. Она усиленно разглядывала довольно обычную каминную полку, так что свои следующие слова он адресовал изящному изгибу шейки и упрямому затылку: — По-моему, мы не были как следует представлены друг другу. Я — Айан Димерайс.  — Улыбаясь глазами, он склонился в низком поклоне над ее вдруг ослабевшей рукой.
        — Мистер Димерайс,  — вежливо отозвалась Луиза,  — боюсь, я не знаю вашего звания…
        — Лейтенант.  — Айан пристально всматривался в грустные серые глаза. На веке у него дернулась жилка.  — Мне очень жаль, Луиза, что так случилось. Я не хотел бы ни за что на свете причинить вам горе, но наши желания не властны над требованиями долга. Поверьте мне на слово, я не хотел такого исхода.
        — Благодарю вас. Я знаю, вы всего лишь выполняли свой долг и должны были так поступать. Полагаю, другого выхода, более счастливого, при таком положении вещей не было. Кто-то обязан был пострадать.
        — Мне очень жаль, что это выпало на вашу долю, Луиза,  — мягко произнес Айан.
        — Да… Но теперь все уже кончено.
        — Да, кончено,  — эхом отозвался он и, бросив любящий взгляд на Элисию, добавил: — А ты, дорогая моя сестрица, просто привела меня в ужас. Твое появление в этой пещере отняло у меня, наверное, сто лет жизни. Впрочем, ты вечно ввязывалась в какие-то неприятности,  — ласково укорил он ее.  — Как ты себя чувствуешь? Положа руку на сердце не могу сказать, что на тебе это не отразилось.
        — Я чувствую себя лучше, чем выгляжу,  — заявила Элисия, бросая мимолетный взгляд в зеркало.  — Никогда больше не стану хвалиться своей внешностью.  — Неловко помолчав, она поинтересовалась с преувеличенной небрежностью: — А где все остальные?
        — Если под остальными ты подразумеваешь своего мужа и деверя, то они внизу в гостиной беседуют с властями. Многое еще придется привести в порядок и выяснить. По-моему, не стоит слишком сурово наказывать рыбаков и жителей деревни. Их насильно заставили присоединиться к шайке.
        — Я тоже не хочу, чтобы это случилось, и если каким-то образом могу искупить вину своих родителей перед этими людьми, то буду искренне благодарна судьбе. Это самое меньшее, что я могу сделать.  — Луиза робко взглянула на Айана и стиснула руки.  — Я не стану претендовать на вашу дружбу теперь, когда все кончено. Понимаю, вы всего лишь следовали приказам. Я хорошо это понимаю. Прошу прощения.  — Она сделала шаг к двери, но Айан схватил ее за руку и остановил.
        — Луиза, вы не правы — это я не должен претендовать на вашу дружбу после того, как вам стала известна моя роль в этой трагедии. Если вы найдете в своем сердце силы не проклинать меня… простить, я большего и не прошу.
        — Но я вовсе не проклинаю вас, Айан. Я никогда не смогу сделать этого!  — воскликнула Луиза, ужаснувшись подобной мысли.  — Мне нечего вам прощать, потому что вы всего лишь выполняли свой долг, я меньшего от вас и не ждала.
        Айан посмотрел в ее дымчато-серые глаза с такой проникновенностью и любовью, что она смутилась.
        Властно взяв ее трепещущую ручку в свои большие загрубевшие ладони, он обернулся к Элисии:
        — Мне необходимо сделать доклад моему шефу, но через неделю я вернусь, Элисия.  — И, обдавая теплом голубых глаз лицо Луизы, строго добавил: — Однако сначала нам с Луизой надо обсудить одно небольшое дело. Так что извини нас, мы попытаемся сейчас достичь соглашения.
        — Ради Бога,  — улыбнулась Элисия.  — И верь ему, Луиза, потому что за честность и искренность брата я могу поручиться. А еще учти, что он упрям как мул на пути к своему желанию.
        Луиза ответила ей робкой улыбкой и, очаровательно зардевшись, покинула комнату. Рука Айана легко касалась ее плеча.


        — Боюсь, я совсем был не в курсе того, что происходило в Сент-Флер. Я допустил, чтобы мои права были перехвачены сквайром, который жестко и преступно ими злоупотреблял. Но обещаю вам, джентльмены, отныне я стану лично интересоваться будущим этого округа и его жителей,  — с несколько надменным видом пообещал маркиз адмиралу и офицеру по особым делам из Лондона, сидевшим напротив него в гостиной.
        — Разумеется, дело будет разбираться в суде, но я уверен, что жителей деревни накажут не слишком строго, поскольку теперь стали известны все обстоятельства. А с вашим покровительством, я уверен, больше неприятностей в этом краю не предвидится,  — согласился офицер, все еще обескураженный столь длительной погоней за женщиной, которая вынудила их пробыть несколько недель на корабле в боевой готовности. По его достоинству был нанесен удар тем, что слабой женщине удавалось столь долгое время водить всех за нос, хотя в то же время душу ему грел найденный секретный документ, а также смерть шпиона, который на удивление легко проникал в его департамент.
        — Благодарю вас за доверие, джентльмены. Стаканчик коньяку на дорогу?  — вежливо предложил маркиз и тут же ловко откланялся, предоставив Питеру позаботиться о гостях. В холле он увидел Айана и Луизу, направлявшихся в библиотеку. Устремившись за ними, он остановил их на пороге и высокомерно объявил Айану:
        — Одну минуту. Я хочу с вами поговорить.
        Тот обернулся, удивленный повелительным тоном и холодом, звучавшим в голосе маркиза. Ястребиное лицо, обращенное к нему, не предвещало ничего хорошего, но раздосадованный неожиданной помехой Айан не мог отказать в разговоре зятю и хозяину дома.
        — Разумеется, ваша светлость, я к вашим услугам.  — Он нежно пожал руку Луизы.  — Я скоро вернусь, так что не исчезайте,  — предупредил он и, заметив на маленьком мозаичном столике томик стихов, поднял его и улыбнулся, прочтя название. Протягивая его Луизе, он проговорил: — Это развлечет вас пока, любовь моя.
        Девушка покраснела, увидев у себя в руках любовные сонеты Шекспира.
        Айан последовал за надменно шествующим маркизом в кабинет и недоуменно посмотрел на него, когда тот, закрыв с почти не скрываемым гневом дверь, обернулся к нему, враждебно сверкая глазами. Почему лорд Тривейн сверлит его свирепыми золотыми глазами? Обескураженный Айан неловко поежился, с трудом вынося беспричинную неприязнь. Такое ощущение беспощадной неотвратимости приговора возникало у него ранее только под дулами пушек!
        Айан кашлянул, чтобы нарушить затянувшееся молчание:
        — Вы хотели сказать мне несколько слов?
        — Более чем несколько слов, сэр,  — язвительно возразил лорд Тривейн.  — Особенно после идиллической сцены, свидетелем которой я имел несчастье сейчас быть.
        — Прошу прощения… Но что это значит?  — потребовал разъяснения Айан, недовольный тоном маркиза.
        — Я имею в виду отвратительное проявление внимания с вашей стороны к женщине, когда Элисия, в ранах и синяках, лежит наверху, прямо над вашей головой. Я должен был бы удавить вас собственными руками,  — угрожающе произнес он.
        Айан побледнел. Господи! Какая муха укусила этого дьявола?
        — Право, с Элисией все будет в порядке… Ну немножко синяков, но она — отважная девица, и я видел ее в переделках и похуже,  — улыбнулся Айан, по его мнению, успокаивающе. Совершенно очевидно, что его светлость был встревожен состоянием Элисии.  — Согласен, что ей пришлось пройти через черт знает что, и я был потрясен, увидев ее в пещере. Но вы можете не волноваться, лорд Тривейн, ваша домоправительница миссис… Как ее… а, да, миссис Дэни уверяет, что с ней все будет хорошо, когда она немного отдохнет.
        — А сейчас она отдыхает?  — тихо поинтересовался Алекс.  — Полагаю, вы уже навещали мою жену?
        — Разумеется!  — Айан непонимающе уставился на маркиза.  — Это же мое право. За кого вы меня, собственно, принимаете?
        — Я скажу, за кого я тебя принимаю, проклятый ублюдок,  — прорычал Алекс, теряя последние крохи самообладания. Он набросился на ошеломленного молодого человека, швырнул к стене и, не обращая внимания на раненое плечо, притиснул к ней, беспомощного и совершенно растерянного.  — Я мог бы убить тебя! Никто никогда не осмеливался на такое. То, что мое, я не отдаю. Запомни: Элисия моя и всегда ею останется. Никакому щенку, вообразившему о себе невесть что, у меня ее не отнять! Можешь убираться отсюда… И не появляйся на этом берегу до конца своих дней!  — Алекс замолк, прерывисто дыша.  — Или твоей жизни суждено будет стать значительно короче.
        Встряхнув Айана, как собаку, он внезапно отпустил его и отбросил в сторону, так что тот споткнулся и налетел на большое кожаное кресло. Едва удержавшись на ногах, Айан выпрямился. Кровь бросилась ему в лицо, он крепко сжал кулаки.
        — Признаюсь, был потрясен, когда узнал, что Элисия вышла за вас замуж,  — с презрением произнес он,  — и, буду откровенен, крайне огорчился, зная вашу репутацию, ваша светлость.  — Он расправил плечи и с достоинством добавил: — Теперь же вы подтвердили самые худшие мои страхи относительно этого брака. У меня нет другого выбора, как забрать Элисию из-под вашего крова. Конечно, развод не одобрят, но выхода нет, и я позабочусь, чтобы ее жизнь и благополучие больше от вас не зависели.
        — Ах ты наглый молокосос! Ты смеешь становиться у меня на пути!  — взревел Алекс, ощущая такое бешенство, какого еще не испытывал за всю свою жизнь. Лорд Три-вейн света белого невзвидел.  — Ты, конечно, спишь и видишь этот развод! Как же, нет выхода, лживый прохвост!  — глумливо повторил он.
        Глаза Айана сверкнули при этом новом оскорблении. Он больше не мог терпеть этого полубезумного маркиза и вытащил перчатку, чтобы бросить ему вызов за оскорбительные нападки. Однако его светлость продолжал, не удовлетворившись уже произнесенным. Создавалось впечатление, что он намеренно нарывается на вызов.
        — Я никогда не разведусь с ней. Она моя. Она — Три-вейн и всегда ею останется… до самой смерти. Тебе никогда на ней не жениться, ты, жалкий щенок! Айан зажал перчатку в руке, не успев бросить.
        — Не женюсь? Какого черта?  — Он с изумлением уставился на лорда Тривейна.  — Жениться на Элисии?  — Он повторил эти слова вслух, словно не веря, что правильно их расслышал.
        — Да, не женишься!  — по слогам процедил Алекс сквозь стиснутые зубы.  — Или ты рассчитывал на краткую интрижку? Это тебя больше устраивает?
        — Жениться на Элисии… Но, ради всего святого, зачем мне жениться на собственной сестре?  — Рука Айана с зажатой перчаткой окончательно упала вниз. Он в изумлении уставился на маркиза, который теперь сам смотрел на него во все глаза, словно не веря своим ушам.
        — Элисия — ваша сестра?  — еле слышно прошептал он.
        — Ну конечно,  — пожал плечами Айан. Затем на него снизошло озарение, и он захохотал: — Вы хотите сказать, что не знали этого?
        — Нет, клянусь Богом, не знал! Кажется, я очень немного знаю о своей жене, своем доме или о чем бы то ни было во всей этой истории. «Хозяин своего замка и всего, что окрест…» Как же!  — Глаза Алекса грозно сверкнули.  — Да я вообще ничему и никому здесь не хозяин!
        Веселье Айана пропало перед негодованием маркиза. С этим человеком шутить не стоило, особенно в нынешнем его настроении.
        — Ну конечно!  — внезапно воскликнул Айан, вспомнив о взятом с Элисии обещании.  — Сестра не могла вам ничего рассказать, поклявшись хранить мою тайну. Поймите, моя жизнь зависела от того, что никто не будет знать, кто я на самом деле. Если бы это открылось, все было бы потеряно. Это не ее вина. Я решительно настаивал на секретности, поэтому она поклялась мне, а свое слово она никогда не нарушит. Ваша светлость, я — Айан Димерайс, брат Элисии.
        Айан стоял перед маркизом, выжидая, пока тот освоится с новым поворотом в их отношениях. Он видел суровое как гранит, непреклонное лицо гордого и надменного аристократа, не привыкшего ошибаться.
        Наконец, Алекс протянул ему руку.
        — Если после того, что я вам наговорил, после всех моих непростительных оскорблений вы примете мои глубочайшие извинения и смиренно предлагаемую дружбу, я сочту это высокой честью, лейтенант Димерайс,  — произнес маркиз просто, но искренне.
        Айан благодарно пожал протянутую ему руку. Он всегда терпеть не мог вражды с окружающими людьми и тем более не собирался обострять отношения со своим зятем. Подозревая, чего стоила высокомерному маркизу такая униженная просьба, Айан также понимал, что должен принять ее ради сестры. Он прекрасно знал о скандальной репутации лорда Тривейна. Когда Элисия поведала брату о своем замужестве, он был шокирован. Маркиза называли демоном, повесой, дьяволом, и это были еще не все прозвища. Но он повременит с окончательным суждением. В конце концов маркиз многого не знал. Сейчас он примет без колебаний предложенную маркизом дружбу, не стоит иметь такого врага. Да и как лучше ему проследить за благополучием сестры? Он станет членом ее новой семьи, желанным гостем в доме ее мужа и все увидит своими глазами.
        — Все забыто, лорд Тривейн,  — отвечал Айан дружеским тоном.  — Вами руководила неосведомленность.
        Алекс улыбнулся углом рта, впервые за долгое время.
        — Я должен был догадаться, что вы брат Элисии: у вас в характере много общего.
        — Вот как?  — Айан посмотрел на него с сомнением, неуверенный, принимать ли высказывание зятя за комплимент.  — Нас обоих частенько упрекали в упрямстве и своеволии.
        — Могу подтвердить и то и другое. Но я слишком долго удерживаю вас вдали от Луизы. Боюсь, она станет проявлять нетерпение.  — С улыбкой в глазах он наблюдал, как вспыхнуло лицо Айана.  — Разумеется, прошу вас обоих считать себя моими гостями. Мой дом — ваш дом.  — Это прозвучало скорее как команда, чем приглашение. Айан иронически отметил это про себя, с радостью принимая приглашение от своего имени и от имени девушки.
        — Благодарю вас, лорд Тривейн, я…
        — Алекс,  — произнес маркиз, неожиданно улыбаясь. И улыбка изменила его суровые черты, растопив ледяное равнодушие, как солнце свежевыпавший снег.  — Какие могут быть церемонии между назваными братьями!
        — Хорошо, Алекс,  — улыбнулся в ответ Айан.  — Мне необходимо вернуться с рапортом на корабль, но я был бы спокоен, зная, что о Луизе позаботятся в мое отсутствие.
        — Она будет желанной гостьей в этом доме столько, сколько ей захочется. И не заставляйте ее дольше ждать,  — посоветовал Алекс, уловив нетерпеливый взгляд, брошенный Айаном на дверь.
        Оставшись один, Алекс налил себе большую рюмку коньяку, отхлебнул как следует и долил снова. Он уставился на закрытую дверь невидящими глазами, позволяя мыслям свободно бродить как Бог на душу положит. Затем он уселся в одно из глубоких кресел алой кожи с тонкой сигарой в одной руке и рюмкой коньяку — в другой. Откинувшись на мягкую спинку и прищурив глаза, так что тяжелые веки почти скрыли их сверкающее золото, он размышлял, и странная улыбка время от времени изгибала его четко очерченные губы.



        Глава 17

        Как очи радует лесной чудесный край!
        Здесь даже боги обретали рай.
    А. Поп

        Блэкморов похоронили по-христиански, причем викарию пришлось немало потрудиться, чтобы сочинить похоронную речь, которая бы всех устраивала. Хвалить их он не мог, прославлять их добродетели было бы кощунством и обрушило бы на его голову кучу упреков со стороны деревенских жителей, а вместе с тем не мог же он стоять перед ликом Господа и проклинать покойных, клеймить как грешников, хотя они, конечно, были ими, но ведь Господь великодушен не в пример жителям деревни.
        В конце концов викарий произнес потрясающую проповедь о грехе алчности, о пороке и его обязательном посрамлении, примером чего были покойные, провожаемые ныне в последний путь, а также те, кто ступит на сию греховную стезю. Он просил у Бога прощения за этих заблудших душ, а верующих своего прихода — запомнить и воспринять урок на примере тех, кого порочная слабость увела в сторону от добродетели.
        Элисия, лорд Тривейн и Питер проводили Луизу на похороны. Элисия не раз возвращалась к мысли, что в это утро надгробное слово могли произносить и над ней.
        Двумя днями ранее Айан отправился в Лондон и должен был вернуться к концу недели. Элисия не сомневалась, что он привезет с собой обручальные кольца, и подозревала, что по окончании войны с Наполеоном он подаст в отставку, если только эта война когда-нибудь закончится! В Блэкмор-Холле предстояло многое переделать. Если честно хозяйствовать, его вполне возможно превратить в доходное поместье, что принесет благоденствие арендаторам, вернув им отнятые земли, и рудокопам, если будут вновь открыты шахты. Да, Айану придется немало потрудиться.
        Гости покойного сквайра поспешно возвратились в Лондон, не оставшись на отпевание. Их извинения и ссылки на неотложные дела были неуклюжи, но вполне оправданны. Леди Вудли также уехала… Эта новость, услышанная Элисией из уст Луизы, показалась ей крайне интересной, так как Алекс оставался в Уэстерли и вроде бы не собирался его покидать.
        День похорон Блэкморов был ясным. В голубом небе медленно плыли легкие облака, отбрасывая на землю лениво скользящие тени. А когда спустившаяся ночь все окутала мраком, в небе, затмевая мерцание мириадов звезд, засияла огромная золотистая луна.
        Мечтательно глядя на звезды, Элисия подумала, что небесные светила похожи своим блеском на драгоценные камни, только недосягаемые для смертных. Она долго стояла у окна, вдыхая ночной аромат цветов, и ее отвлекли лишь чьи-то шаги.
        В комнате появились два лакея и поставили перед камином небольшой столик. Элисия с удовольствием наблюдала, как они сервировали его сверкающим хрусталем и фамильным серебром. В центре кружевной скатерти появилась узкая, изящная вазочка на один цветок. Ее полированные грани уловили отсветы горящего в камине огня и заиграли радужным алмазным блеском, а одна-единственная алая роза раскрыла от тепла свои лепестки, наполняя комнату тонким ароматом.
        Сердце Элисии бешено заколотилось, когда она увидела, что столик накрыт на двоих, а на пол около него поставлено серебряное ведерко с шампанским во льду. С тревогой наблюдала она, как зажигали высокие тонкие свечи.
        Быть не может! Алекс решил пообедать с ней наедине в такой утонченной, романтической обстановке. Она упала в кресло, так как ноги отказывались ее держать. Вцепившись в подлокотники, она слегка наклонилась вперед, чувствуя, что силы вот-вот ее покинут. Она не сможет долее противиться ему! У нее не осталось для этого ни сил, ни желания. Больше нельзя себя обманывать. Сейчас, когда пришла пора открытого противостояния, она ощущала себя преступно малодушной. Быть всего-навсего хозяйкой в его доме, только лишь вынашивать его сыновей — все это было мечтой, которой грезила она в длинные одинокие ночи.
        В холодном ясном свете дня она понимала, что ничего не выйдет, она не сможет довольствоваться крохами, ибо любит его беспредельно. Она не сможет сидеть напротив него в мерцании свечей, зная, что он в это время думает о другой женщине… Спокойно сидеть, не смея коснуться его, не смея выказать свою любовь? Нет! Такого ада ей не перенести.
        — Добрый вечер, миледи!
        В гостиную вошел Алекс, улыбаясь своей чуть асимметричной улыбкой, от которой у нее всегда начинало щемить сердце. Небрежно стряхнув воображаемую пылинку с черного бархата рукава, он опустил руку, и белоснежная кружевная манжета рубашки коснулась длинных пальцев, резко подчеркивая их смуглое изящество. Ему не хватало только черной повязки на одном глазу, чтобы выглядеть истинным пиратом. Белые зубы ярко сверкнули на загорелом лице, когда он с привычной невозмутимостью произнес:
        — Я решил, что этим вечером вы предпочтете пообедать наверху. День был довольно утомительным.  — Придирчиво оглядев жену, он добавил: — Вам следует отдохнуть, дорогая. Вы несколько бледны.
        — Сомневаюсь, милорд, что лиловые синяки нынче в моде,  — иронически отозвалась уязвленная Элисия.
        — Вот как!  — протянул он.  — Я счастлив слышать, что падение не лишило вас великолепного остроумия. Последнее время мне очень этого не хватало. Я даже начал сомневаться, миледи, не утратили ли вы его совсем?  — шутливо продолжал он, не сводя пристального взгляда с ее лица.
        — Нет-нет, милорд, я все еще сохраняю все мои прелестные качества. Уверена, вы поймете и простите меня, если скажу, что мысли мои были заняты иными, более важными вещами, чем заботой о том, чтобы развлечь вас своими остротами.
        — Браво! Вы быстро приходите в себя, дорогая,  — рассмеялся Алекс, словно этот обмен любезностями доставлял ему истинное удовольствие. Глаза его по-хозяйски скользили по ее фигуре в зеленом роскошном халате из бархата с весьма откровенным вырезом.
        Ошибочно истолковав его взгляд, Элисия принялась оправдываться:
        — Я только что выкупалась, а когда одевалась, не рассчитывала, что придется принимать гостей.
        — Вам не надо надевать что-то ради меня, миледи. В конце концов, я — ваш муж и видел вас еще менее одетой,  — дерзко возразил он, с удовольствием наблюдая, как заалели ее щеки при этих словах.  — Приступим к нашей трапезе? Я сегодня не на шутку проголодался.
        Элисия подозрительно поглядывала на него все время, пока он почтительно провожал ее к столу, усаживал на стул и отпускал лакеев, после того как они принесли и поставили блюда, закрытые серебряными крышками.
        — Позвольте мне служить вам, миледи,  — любезно произнес Алекс, открывая перед ней блюдо с томленым тюрбо под сметанным соусом.  — Могу я соблазнить вас этим сочным кусочком?  — Он ловко положил его ей на тарелку, добавил ломтик ветчины, выдержанной в мадере, за ними последовали салат, устрицы, винное желе, картофель в голландском соусе и раковые шейки. А на боковом столике еще оставался легион серебряных судков.
        Элисия равнодушно уставилась на свою переполненную тарелку. Как она примется за еду, когда он сидит рядом? Раньше их всегда разделяла огромная длина банкетного стола. Сейчас он сидел слишком близко, чтобы она могла не обращать на него внимания.
        Алекса, однако, это не смущало. Элисия наблюдала, как умело вскрывал он свои устрицы и вилочкой с удовольствием отправлял в рот их нежную мякоть. Оторвав взгляд от мерцающего желе, он удивленно посмотрел на нее.
        — Вы совсем не голодны? Полноте! Съешьте кусочек раковой шейки.  — Он подцепил его на вилку и поднес к ее рту, соблазняя аппетитным запахом.  — Ну же, будь хорошей девочкой, проглоти кусочек.
        Элисия не могла противиться такому нежному увещеванию и сдалась. Проглотив раковую шейку, она вдруг удивила сама себя, с аппетитом принявшись под одобрительным взглядом мужа за еду, что лежала на тарелке.
        Алекс заботливо подливал в бокалы выдержанного красного вина, так что они не оставались пустыми. Оно согревало ее изнутри, в то время как жаркий огонь камина заставлял пламенеть ее нежную кожу.
        Элисия, ощущая необычайную легкость в голове, блаженно раскинулась на диване. Комната полнилась розоватым сиянием, в камине лениво потрескивали поленья. Алекс подал Элисии бокал пенящегося шампанского и, несмотря на ее уверения, что с нее хватит, настоял, чтобы она выпила. Она уступила, как и ранее, и отхлебнула щекочущего ноздри напитка.
        — А теперь поговорим,  — внезапно произнес Алекс, суровым голосом прерывая их безмятежное молчание.
        Элисия невольно выпрямилась и насторожилась, стараясь собраться с мыслями. Если бы только Алекс не заставил ее выпить столько вина! Она едва могла соображать.
        — Бесполезно, дорогая моя.
        Элисия посмотрела на него затуманенными глазами.
        — Сегодня мне хотелось видеть вас беззаботной и слегка опьяневшей,  — напрямик объявил он, не сводя глаз с ее раскрасневшегося лица.
        Дрожащими руками Элисия осторожно поставила на столик у дивана полупустой бокал золотого шампанского.
        — Зачем?  — невнятно проговорила она.
        — Затем, дорогая моя жена, что в таком состоянии вы не скроете свою душу за семью печатями, как обычно. Вы не сможете с легкостью отражать мои вопросы и не обвините меня во всех смертных грехах, как было уже не раз.
        С угрюмой решительностью он уселся поудобнее, как бы готовясь к продолжительному разговору.
        Она хотела подняться и гордо покинуть гостиную, оставив Алекса наедине с собой, но сомневалась, что сможет добраться до двери… Или вообще подняться на ноги.
        — Я должен принести вам извинения,  — отрывисто проговорил он.  — Я должен был понимать, что вы, из всех на свете именно вы никогда бы не ввязались ни в какую интрижку или флирт. Однако не думаю, что винить в этой ошибке следует только меня одного. Вы не захотели просветить меня… Не могли. Но все это в прошлом, и с ним покончено. Могу лишь повторить, что сожалею о своих ошибках.  — Он помолчал и с трудом начал снова: — И я глубоко сожалею о том, что сделал с вашей куклой. Я говорил с Дэни и только тогда понял всю жестокость своего поступка. К несчастью, я ничем не смогу возместить эту горькую для вас утрату. Но я могу изменить наши отношения. Мы можем начать заново. Впервые в жизни я готов создать что-то достойное, и я хочу, Элисия, делать это с вами… С вами рядом… С вами… Моей женой… Моей любовью.
        Опьянение быстро покидало затуманенную голову Элисии. Она недоверчиво взглянула на Алекса широко открытыми глазами и дрожащим голосом, полным боли и возмущения, воскликнула:
        — В какую еще из ваших мучительных игр мы должны поиграть? Если это снова игра, то вы не джентльмен. Верно, когда-то вы заявили мне, что так и есть, но я не вняла вашему предупреждению и горько о том пожалела. Вы не играете по своим же правилам, Алекс? Вам все равно, какую низость совершить, лишь бы причинить боль кому-то.  — С трудом поднимаясь на ноги, Элисия безутешно разрыдалась.
        Алекс побледнел и, стиснув зубы, с болью в сердце слушал отказ Элисии простить его.
        — Вы стоите здесь, накормив и напоив меня с якобы трогательной заботой, и лжете мне в лицо, клянясь в верности, а тем временем в Лондоне вас ждет пылкая любовница. Сколько ночей этой новой жизни мы проведем вместе, пока вы не покинете меня и не устремитесь к ней? «Она не явится туда, где, как ей известно, ее не ждут»! Вот ваши слова! Или вы забыли, как заявляли об этом своей возлюбленной… в библиотеке?  — негодующе воскликнула Элисия, с новой силой мучительно переживая испытанное тогда унижение.
        — О Господи!  — резко рассмеялся Алекс, и смех его как скребком прошелся по нервам Элисии.  — Эти слова бумерангом вернулись и ударили меня. А ведь недурное было представление. Как вы считаете, моя дорогая?  — продолжал он, болезненно скривив рот от презрения к себе.
        — Что вы хотите сказать? Какое еще представление?  — Элисия не сводила с него глаз, недоумевая.
        — Мне жаль вас разочаровывать, но я не такой полный негодяй, каким вы меня считаете. Возможно, полный дурак, это несомненно, но не такой презренный. Я немало совершал в жизни поступков, которыми не могу гордиться, но до сих пор никому не лгал. Неужели трудно понять, что я всегда знал, как любите вы прятаться на галерее, чтобы вам не мешали или не досаждали.
        Элисия растерялась. Он знал о ее убежище? Каким образом?
        — Я знаю о многом, что делается вокруг меня. Правда, не обо всем, как считал раньше, однако у меня есть глаза и уши. Когда вы отправляетесь в библиотеку с книжкой и исчезаете, когда в пустой комнате я слышу шелест страниц… — Он поморщился.  — Можете мне не верить, но в тот день я знал, что вы сидите наверху и слушаете. Да, все было именно так, как вы сказали. Но почему? Я знал о вашем присутствии за стеллажами. Я хотел причинить вам боль, такую же, как вы причинили мне… Будь проклят мой дьявольский характер, но я тогда обезумел от ревности… Считая Айана вашим любовником, я решил, что вы похожи на других известных мне женщин, недостойных любви и доверия. Мои представления о вашей чистоте были повергнуты в прах.
        — В-вы знали, что я сижу на галерее и что я услышу, как вы ухаживаете за леди Вудли?  — слабым голосом переспросила Элисия, не веря ушам своим.
        — Да, знал. Это был поступок жестокого и себялюбивого мужчины, ослепленного гневом, который бьет наотмашь, не заботясь о причиняемой боли.
        — Значит, на самом деле вы не собираетесь встречаться в Лондоне с леди Вудли? Вы не любите ее?..  — нерешительно спросила Элисия, еще не до конца поверив в такой поворот событий, боясь, что она ослышалась, опасаясь, что услужливое воображение сыграло с ней злую шутку.
        — Нет, я не люблю ее,  — с горькой улыбкой произнес Алекс.  — Как могу я любить другую после того, как полюбил тебя, держал тебя в своих объятиях, ощущал на губах твои сладостные поцелуи?  — Голос его звучал хрипло и страстно.  — Но меня преследовала мысль о твоей ненависти. Я чуть не убил твоего брата Айана, и каково же было его изумление, когда я потребовал объяснений о намерениях жениться на тебе. Я думал, что потерял тебя, и поэтому снова поступил как безумец.  — Новый свет засиял в его глазах, делая их похожими на два язычка пламени.  — Я понять не мог, что ты делала в этой пещере с миссис Блэкмор,  — мягко произнес он, пристально следя за выражением ее лица.  — Кажется, Питер стал теперь поверенным твоих тайн… Но тебе следует знать, прежде чем ты снова решишь с ним пооткровенничать, что Питер секретов хранить не умеет. Для него это просто невозможно: если он с кем-нибудь не поделится, он взорвется.
        Алекс придвинулся ближе к Элисии. Руки его с мольбой потянулись к ней, и он тихо продолжал:
        — Ты не раздумывая бросилась меня спасать, рискуя жизнью, несмотря на недавнюю унизительную сцену в библиотеке. Я задаю себе вопрос: почему? Что, если не любовь, толкнуло тебя на этот поступок? Ты любишь меня, невзирая на все преграды, ты меня любишь! Видно, не все еще потеряно.
        Слезы снова навернулись на глаза Элисии. Это не могло быть правдой. Она потрясла головой, стараясь осознать его слова, но все еще плохо соображала сквозь туман опьянения, который не совсем рассеялся. Алекс, внимательно следивший за малейшим ее движением, принял этот жест за отказ и со стоном опустился в атласное кресло. Темная голова горестно упала на грудь, глаза мрачно уставились на ковер под ногами.
        — Я люблю тебя, Элисия. Имеет ли это для тебя какое-нибудь значение? Я вел себя как болван и негодяй. С первой же минуты нашей встречи я словно обезумел. Считая себя всегда правым, я ловко использовал тебя для своих целей. А ты была такой беззащитной, такой податливой. Не буду лгать, я влюбился в тебя с первого взгляда. Я никогда не задумывался над значением этого слова. Но я тебя желал, как желает красивую женщину любой пылкий мужчина. Поэтому при первой нашей встрече я ничего не осознал, но с этих пор я стал испытывать беспокойство, хотя всю глубину дальнейших перемен я понял гораздо позже. А тогда я безжалостно воспользовался щекотливым положением, в котором мы оказались, оправдывая себя тем, что ты достойна лучшей участи, чем скитания в Лондоне, и, разумеется, должна быть мне благодарна за изменения в твоей жизни.
        Но затем все повернулось самым неожиданным образом. Ты оказалась совсем непохожей на других женщин, с которыми я ранее был связан, ты меня ненавидела. Это само по себе было мне в новинку. И более того, вдруг обнаружилось, что я думаю о тебе, мечтаю о тебе, пока ты не стала моим наваждением. Я повторял себе, что испытываю к тебе только плотское влечение, но даже после того как овладел тобой, продолжал хотеть тебя более чем когда-либо… и не только твое тело. Я ревновал каждую твою мысль, если она была не обо мне. Когда я увидел тебя раненой, там, в рощице под деревьями, я умер тысячу раз, решив, что все кончено. Тогда-то я понял, что люблю тебя безрассудно… беспредельно.
        Он поднялся и, подойдя к камину, уставился на огонь.
        — Я всегда жил полной жизнью и ни в чем не знал отказа. Теперь я хочу тебя. Я могу тебя заставить, навязать тебе свою волю… принудить жить со мной. Ты находишься в моем доме, где я — полный хозяин. Ты носишь мое имя… И, вполне возможно, уже носишь моего ребенка. Эти узы трудно разорвать. Но я не стану вынуждать тебя ни приходить ко мне, ни оставаться со мной, если ты хочешь жить где-то еще. Я мог бы запереть тебя в этом доме, чтобы одному владеть твоим телом и душой. Я человек жестокий и властный, а еще я ревнивый и эгоистичный муж, не желающий ни с кем тебя делить теперь. Теперь, когда я нашел единственную на свете женщину, которую люблю… А я считал это невозможным.
        Но, осознав, что люблю тебя, я кое-что утратил. Я не могу причинить тебе вред или боль, чтобы исполнить свои желания.  — Он стоял перед огнем, как бы желая согреться его теплом. Единственным признаком волнения были крепко сжатые кулаки — побелевшие костяшки стиснутых пальцев резко выделялись на фоне загара, Элисия задумчиво улыбнулась. Что верно, то верно: человек он властный и надменный, пожалуй, не жестокий, просто привыкший все подчинять собственным желаниям. Гордый, царственный аристократ. Но она его любила. Ее улыбка сделалась ослепительной, зеленые глаза засияли, заискрились: она поверила в его любовь.
        Полено упало в камине, искры взлетели и рассыпались, когда оно улеглось на новом месте. Элисия шевельнулась, ее оцепенение развеялось треском пламени. Чары, державшие ее в плену, сотканные его волшебными словами, растаяли, и она шагнула к нему… К мужчине, которого любила.
        Алекс почувствовал, как нежные руки обвились вокруг его талии: Элисия прильнула к его широкой спине, прижимая к себе, словно боялась потерять. Она торопилась ответить на его слова любви. Он ощутил волну жара, прокатившегося по его телу, вызванную совсем не близостью пылающего камина. Она потерлась щекой о его плечо, но он оставался неподвижен, давая ей возможность сделать первый шаг.
        — Алекс.  — Голос ее мягко прозвучал у него под ухом, как довольное мурлыканье. Она ластилась к нему как кошечка.  — Мне здесь нравится, милорд. По правде говоря, я с удовольствием возьму на себя роль хозяйки поместья. А как же мне сохранить остроту ума, если я не буду оттачивать его на таком упрямом, надменном, невыносимом… и горячо любимом муже?  — проворковала она.
        Элисия почувствовала, как плечи Алекса дрогнули, услышала его раскатистый смех, от которого содрогнулось все его тело. Он схватил ее руки и разомкнул их. Мгновенно обернувшись, он крепко прижал любимую к своей груди.
        — Ах, миледи! Где найдется другая такая, как ты?  — Он не смог удержать счастливого смеха.  — Ты слышала предание об удаче Тривейнов? Говорят, у меня заключен союз с дьяволом. Теперь этот слух только подтвердится. Кто усомнится в нем, увидев мою зеленоглазую ведьму-жену, которая всех нас опутала своими чарами? Но,  — предостерегающе добавил он,  — только я буду ее хозяином, только мне будут принадлежать ее медвяные поцелуи. Несомненно, у наших детей будут рога и хвосты, но мы принадлежим друг другу, как ни одна женщина, ни один мужчина нигде и никогда.
        Алекс еще крепче стиснул жену в объятиях.
        — Дайте мне, миледи, еще раз услышать, что вы меня любите,  — пророкотал он, покусывая мочку нежного ушка.  — Меня никогда не насытят эти слова.
        — Разве не предпочтете вы, милорд, чтобы я показала, как сильно вас люблю?  — осведомилась Элисия, поднимая на него невинные зеленые глаза.  — А может, вам больше нравится слушать об этом? Тогда я стану рассказывать о моей любви к вам.
        Алекс улыбнулся уголком рта, золотые глаза его сияли счастьем.
        — Вы играете моими чувствами, миледи? Тогда принимайте последствия этой игры, потому что я испытываю страшный голод, утолить который будет не так-то легко.
        Он ласкал нежное лицо Элисии, пока его жадный рот не нашел ее полуоткрытые губы и не приник к ним пылко и страстно. Элисия обвила шею Алекса руками и прильнула к нему, упиваясь его сладостным натиском, с наслаждением чувствуя руки любимого на своем теле.
        Он оторвался от нее на миг и посмотрел в потемневшие от пробужденной им страсти зеленые глаза с отяжелевшими веками. Они не уступали ему по силе желания.
        — Так как, миледи? Не слишком высока цена?  — осведомился он, и глаза его сверкнули дьявольским блеском.
        — Цена не может быть слишком высокой, если дело того стоит, милорд,  — прошептала Элисия, маня его взглядом, полным ответного огня.

        notes


        Примечания

        1

        Розовый куст (англ.).



        2

        Разновидность пунша; виски, разбавленное горячей водой



        3

        Задето! (фр.) — фехтовальный термин.



        4

        Удлиненная часть подола бального или нарядного платья, образующая сзади небольшой треугольник, стелющийся по полу. Имитируя шлейф, придает царственность туалету.



        5

        Великолепно (фр.).



        6

        Прозвище Наполеона, не столько презрительное, сколько фамильярное.



        7

        Фамильярное прозвище принца-регента в Англии в начале XIX века.



        8

        Презрительная английская кличка Наполеона (сокращение от Бонапарт).

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к